Дождь хлестал по асфальту, как плеть по спине грешника. Город плакал грязными слезами, а я просто смотрел через запотевшее лобовое стекло, крепче сжимая руль своего старого седана. Нью-Йорк не изменился. Он все так же давил на плечи небоскребами, все так же дышал в затылок отработанными газами и безразличием.

Три часа ночи. Самое время для кошмаров. Моих — и чужих.

Радио шептало что-то о погоде, экономическом кризисе и очередном скандале в верхах. Все как всегда. Ничто не ново под луной, особенно в этом прогнившем насквозь городе.

Я не брал работу уже много лет. После той ночи на крыше Астор Плейс с Моной. После того, как пули разорвали воздух и очередную надежду на что-то человеческое в моей жизни. Мона ушла, как уходят все, кто имел несчастье быть рядом со мной. Словно я проклят — проклят видеть, как умирают близкие.

Мишель, Роза, Мона... Список длиннее похоронной процессии.

Телефонный звонок среди ночи редко предвещает что-то хорошее. Особенно когда на другом конце — охрипший голос твоего бывшего начальника, который говорит: "Нам нужен ты, Макс. Только ты".

И вот я здесь. Снова.

* * *

Заброшенный музей восточных искусств на окраине встретил меня тишиной и темнотой. Полицейские ленты трепетали на ветру, как желтые змеи. Пара патрульных машин с мигалками разбрасывали синие и красные блики по стенам и лужам. Словно маленький ад устроил вечеринку.

— Макс Пейн, — представился я молодому копу, перегородившему вход. — Меня вызвали.

Парень смотрел на меня, как на музейный экспонат. Возможно, я и был им — детектив старой закалки, реликт из прошлого. Памятник самому себе.

— Проходите, сэр. Они вас ждут внутри. Только... — он замялся, — там не очень приятно.

"Когда в моей жизни что-то было приятным?" — подумал я, но вслух не сказал.

Внутри пахло пылью, плесенью и еще чем-то... древним. Запах времени и тлена. Запах, который не спутаешь ни с чем. Запах смерти.

Они ждали меня в зале египетской коллекции. Три детектива, криминалист и что-то, лежащее на полу, накрытое брезентом. Стены были увешаны полустертыми иероглифами и выцветшими папирусами под стеклом.

— Пейн, — кивнул мне Джонсон, мой бывший босс. Постарел, но все тот же несгибаемый ублюдок с глазами, видевшими слишком много дерьма. — Спасибо, что пришел.

— Что тут у вас? — я не любил расшаркиваться.

Джонсон кивнул, и криминалист откинул брезент.

На полу лежал труп. Но не обычный труп. Кожа — серо-желтая, как пергамент, высохшая и натянутая на кости. Глазницы пусты, рот раскрыт в немом крике. Мумия. Настоящая чертова мумия, завернутая в почерневшие от времени бинты.

— Что за...

— Вот это самое интересное, — Джонсон указал на четыре алебастровые урны, стоящие вокруг тела. — Канопы. Древние египтяне хранили в них внутренности покойников. Печень, легкие, кишки и желудок.

— И чьи внутренности в этих?

— В том-то и дело, Макс. Они свежие. Не старше трех дней.

Я присел рядом с телом, разглядывая его. Что-то здесь было не так. Не просто не так — совсем неправильно.

— Кто-то играет в древнеегипетского бога смерти?

— Не только, — Джонсон указал на стену позади меня.

На ней, кровью — слишком ярко-красной, чтобы быть древней — было выведено: "КУЛЬТ АНУБИСА ВОССТАНЕТ".

— Поэтому мы тебя вызвали, Макс. Ты имел дело с культами раньше. Валькирия, помнишь?

Я помнил. Слишком хорошо помнил.

Внезапно свет замигал. Раз, другой. А потом погас совсем.

— Дерьмо, — выругался кто-то из детективов. — Генератор?

Но я уже не слушал. Потому что услышал другой звук. Сухой треск. Шорох. Как будто кто-то перебирал высохшие листья.

Или бинты.

Я обернулся, рука инстинктивно легла на пистолет. В тусклом свете аварийного освещения я увидел, как мумия — та самая, которая лежала безжизненно на полу — медленно, неестественно выгибаясь, поднимается на ноги.

— Какого хрена?! — крикнул Джонсон, и в этот момент существо бросилось вперед.

Время замедлилось, как это всегда бывает в момент опасности. Я видел каждое движение высохших конечностей, каждый отрыв бинтов от древней кожи. Моя Беретта словно сама прыгнула в руку, и я выпустил три пули в движущуюся фигуру.

Мумия дернулась, но не упала. Вместо этого она издала звук, похожий на скрежет песка о металл, и продолжила наступать.

Я перекатился в сторону, избегая костлявых пальцев, и выстрелил еще раз — в голову. Древний череп разлетелся, осыпаясь песком и пылью. Тело рухнуло на пол, рассыпаясь, как старая кукла.

В повисшей тишине было слышно только наше тяжелое дыхание.

— Что это, черт возьми, было? — голос Джонсона дрожал, и это пугало больше всего. Я никогда не видел его испуганным.

Я подошел к останкам, пнул то, что еще недавно было ходячим кошмаром. Среди распавшихся бинтов блеснуло что-то металлическое. Медальон с изображением головы шакала.

— Анубис, — сказал я, поднимая его. — Египетский бог мертвых.

Я посмотрел на кровавую надпись на стене, потом на урны с внутренностями, затем на останки того, что еще минуту назад пыталось нас убить.

— Кажется, ночь будет долгой, — произнес я, засовывая пистолет обратно в кобуру и чувствуя, как адреналин бежит по венам.

Прошло много лет, но ничего не изменилось. Я все так же привлекаю неприятности, как труп мух. И все так же не могу спасти тех, кого люблю.

Но может быть, сегодня я спасу кого-то другого. Если только смогу понять, что за чертовщина здесь творится.

Неужели Анубис пришёл за мной и привёл армию мертвецов? Вопрос вертелся в голове, пока я перезаряжал беретту. В этом городе слишком много тайн, и не все они должны оставаться похороненными.

Оставшиеся культисты Валькирии могли что-то знать. Информация в этом городе — как пуля: редко промахивается и обычно смертельна. Мне нужно было нырнуть в самое дно трущоб, туда, где даже полиция появляется только группами по пять человек. И то — только чтобы забрать тела.

Дождь превратил улицы в зеркала, отражающие неоновые вывески и мои собственные сомнения. Мокрая рубашка прилипла к телу, пистолет — к ладони. Так было проще — будто он стал продолжением руки.

***

Квартал встретил меня так же радушно, как тюрьма встречает бывших копов. Я не прошёл и пятидесяти ярдов, когда первая пуля просвистела над ухом.

— Пейн! Какого чёрта ты здесь забыл?! — прорычал кто-то из тени.

Мой ответ был на универсальном языке свинца. Три выстрела, два крика, один труп. Математика выживания проста и безжалостна.

Они наступали со всех сторон — культисты низшего ранга, те, кто когда-то поклонялся Валькирии, а теперь промышлял всем, что приносило достаточно денег для следующей дозы.

Перестрелка в узком переулке была похожа на танец — я двигался инстинктивно, уходя от пуль, выпуская свои в ответ. Время замедлялось, когда адреналин бил в кровь. Но даже адреналин не мог остановить пулю, разорвавшую мне плечо.

Боль прошила тело, заставив привалиться к холодной кирпичной стене. Кровь окрасила рубашку в тёмно-красный, присоединяясь к коллекции шрамов, которые я носил как напоминание о прошлых ошибках.

И тогда я увидел его. В тени, между мусорными баками и разбитой бутылкой виски. Анубис. Древнеегипетский бог с головой шакала. Он стоял неподвижно, наблюдая за мной, и его чёрный силуэт, казалось, поглощал свет. А затем... он засмеялся. Беззвучный смех, который я скорее почувствовал, чем услышал. Холодок пробежал по спине, когда он сделал шаг в мою сторону.

Страх. Чистый, первобытный страх сдавил горло. Я, видавший ад на земле, знакомый со смертью лучше, чем с самим собой, почувствовал настоящий ужас.

Когда видение исчезло, я обнаружил себя сидящим в луже собственной крови, с пистолетом, направленным в пустоту. Галлюцинации? Последствия кровопотери? Или нечто хуже?

***

Рингсби — главный информатор культа — обитал в подвале заброшенной прачечной. Когда-то он был их казначеем, теперь — последним хранителем тайн.

Я нашёл его сидящим в окружении свечей, с дрожащими руками и безумным взглядом.

— Пейн! — его голос сорвался на фальцет. — Я знал, что ты придёшь. Они сказали, что ты придёшь.

— Кто "они", Рингсби?

— Те, с кем никто не связывается. Никогда. — Его зрачки расширились до предела. — Даже Валькирия боялась их. Даже она!

Я схватил его за воротник.

— Анубис. Расскажи мне про культ Анубиса.

Рингсби побледнел ещё сильнее, хотя секунду назад это казалось невозможным.

— Они не культ, Пейн. Они... древнее. Намного древнее. — Он сунул мне в руки сложенный лист бумаги. — Склеп. Ищи в старом склепе на восточном кладбище. Там начало.

Внезапно его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. А потом... его кожа начала тлеть. Без дыма, без пламени — он просто начал гореть изнутри, как будто какая-то невидимая сила выжигала его плоть.

Через несколько секунд от Рингсби осталась лишь горстка пепла и запах обугленной плоти. Я стоял, парализованный увиденным. Рингсби, человек, который смеялся в лицо смерти и играл с демонами, умер в состоянии абсолютного, неподдельного ужаса.

***

По дороге в участок мысли путались в голове. Я знал Рингсби — этот человек с улыбкой встречал вооружённые отряды спецназа. Что могло так напугать его?

Дождь усилился, превратившись в стену воды. Фары встречных машин размывались в золотистые пятна. Я не заметил грузовик, пока не стало слишком поздно.

Удар отбросил мою машину к обочине, мир перевернулся несколько раз. Когда всё остановилось, я висел вниз головой, пристёгнутый ремнём безопасности, с новой коллекцией порезов и, вероятно, парой сломанных рёбер.

Сквозь разбитое лобовое стекло, в пелене дождя, я снова увидел его. Анубис стоял посреди дороги, неподвижный и величественный, не обращая внимания на дождь. Он смотрел прямо на меня, и боль, пронзившая тело, была не от аварии — она шла откуда-то глубже, словно из самой души.

— Скоро всё закончится, Макс Пейн, — прозвучал голос в моей голове. Древний, глубокий, с акцентом вечности. — Больше больно не будет.

Темнота накрыла меня, и последнее, что я увидел — золотистый блеск шакальих глаз, смотрящих с чем-то, похожим на сострадание.

Я очнулся в больнице, но не в той, где живые приходят лечиться. Бледные стены, пустые кровати, тишина, которая звенит в ушах громче выстрелов. Ни врачей, ни медсестёр — только эхо моих собственных шагов по кафельному полу и запах антисептика, смешанный с чем-то древним, как песок Египта.

Первую мумию я увидел в конце коридора. Она стояла неподвижно, завёрнутая в серые бинты, пропитанные тысячелетней пылью. Я моргнул, и она сделала шаг в мою сторону. Потом ещё один.

Беретта легла в руку как родная. Выстрелы в замкнутом пространстве больницы звучали как взрывы. Пули вырывали клочья пыльной ткани из иссохшей плоти, но мумия продолжала идти. За ней появились другие — из палат, из-за углов, словно кошмар, который отказывается заканчиваться.

Я отступал, отстреливаясь. Патроны заканчивались быстрее, чем мумии. Я нашёл пожарный топорик на стене и вогнал его в череп ближайшей твари. Она рассыпалась пылью, но остальные продолжали наступать.

В отражении хромированной поверхности медицинского шкафа я увидел его — Анубиса. Он наблюдал за мной, склонив свою шакалью голову набок, словно заинтересованный зритель в театре абсурда.

Я развернулся, выпустив всю обойму в то место, где он должен был стоять, но пули встретили только стену. А в окне напротив — снова он, наблюдающий, ждущий.

***

Холод пробирал до костей. Даже в разгар перестрелки, даже когда я бежал, уворачиваясь от мёртвых рук, пытающихся схватить меня, — холод не отступал. Боль в рёбрах, в плече, во всём теле становилась невыносимой. Каждый вдох был пыткой, каждый шаг — испытанием.

В аптечном шкафу я нашёл спасение — ряды пузырьков с таблетками. Морфин, оксикодон, викодин — друзья раненых и проклятие зависимых. Я проглотил сразу несколько, запив водой из-под крана. Боль отступила, сменившись туманом, в котором очертания реальности начали плавиться.

И тогда появилась красная линия.

Тонкая, кроваво-красная черта, протянувшаяся по полу больницы. Та самая, что когда-то вела меня через мой собственный дом, в ночь, когда я потерял всё.

Я знал, что должен следовать за ней. Знал и боялся.

***

Больничные коридоры исчезли, сменившись знакомыми стенами моей квартиры, но искажёнными, как в кривом зеркале. Фотографии на стенах двигались, оживали, глядя на меня с немым укором.

А потом я увидел её. Мона Сакс. Она шла впереди, её силуэт плыл в воздухе, словно дым от пистолетного дула. Я последовал за ней, как следовал когда-то, предав всё, что должен был защищать.

— Мона!

Она обернулась, и её лицо сменялось — то прекрасное, как в наши лучшие моменты, то окровавленное, как в последние секунды её жизни.

— Ты предал их ради меня, Макс, — её голос звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. — Свою жену. Свою дочь. Их память.

— Нет! — мой крик эхом разносился по пустым комнатам. — Я любил их! Я пытался их спасти!

— После их смерти, — сказала Мона, растворяясь в воздухе, — ты нашёл утешение в моих руках. Ты позволил себе забыть. Разве это не предательство?

Она исчезла, оставив меня одного с правдой, которую я так долго пытался утопить в виски и адреналине перестрелок. Душевная боль пронзила меня сильнее любой пули. Я был мерзок сам себе, человек, продавший свою верность за мгновения забвения.

Красная линия вела дальше, через лабиринт воспоминаний и сожалений. Я шёл, сгибаясь под тяжестью вины, которую больше не мог игнорировать.

***

В конце пути стоял он. Анубис. Величественный и ужасающий, с глазами, полными древнего знания. Он сделал шаг в мою сторону, затем ещё один.

Я попятился. Развернулся. Побежал.

Но куда бы я ни бежал, меня встречали они — моя жена Мишель, улыбающаяся той улыбкой, которую я запомнил навсегда. Моя дочь Роуз, протягивающая ко мне свои маленькие ручки. И каждый раз, когда я приближался, их лица искажались, трансформировались в шакалью морду Анубиса, и они шли ко мне — неумолимые, как сама смерть.

Я оказался в тупике. Анубис приближался, его шаги медленные и неизбежные, как тиканье часов в комнате умирающего.

— Почему ты преследуешь меня?! — закричал я, поднимая пистолет, зная, что пули бессильны против бога смерти.

— Я не преследую, — голос, древний как сама вечность, звучал в моей голове. — Я освобождаю.

Его рука, иссохшая и сильная, сомкнулась на моём горле. Он поднял меня над полом, и красная линия под ногами исчезла. Я барахтался в воздухе, пытаясь вырваться, но сила, державшая меня, была нечеловеческой.

А потом он отпустил. И я полетел вниз, в бездонную тьму, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Только падение. Вечное падение.

***

Время потеряло смысл. Я падал, окружённый свистом пуль, некоторые пронзали меня насквозь, но боль казалась далёкой, нереальной. Пули, которые я выпустил за все эти годы, возвращались ко мне, проходя сквозь плоть, вырывая куски души.

Но это уже не имело значения. Ничто не имело значения.

В конце падения была вода — тёмная, холодная, объятия которой приняли меня как старого друга. Я не сопротивлялся. Не пытался всплыть. Просто позволил себе погрузиться глубже.

И где-то на границе сознания я понял, что иду ко дну. К настоящему дну — не только этой чёрной воды, но и собственной души. Туда, где ждали ответы, которых я так боялся.

Анубис ждал. И на этот раз я не собирался бежать.

Телефон разорвал тишину квартиры, как выстрел в пустой церкви. Я открыл глаза, всё ещё чувствуя холод воды, в которой тонул во сне. Часы показывали 3:17 утра — время, когда звонят только с плохими новостями.

— Пейн, — хрипло ответил я, нащупывая сигареты на прикроватной тумбочке.

— Макс, это Бейкер, — голос старого детектива звучал напряжённо. — У нас тут ситуация на Риверсайд-авеню, 42. Какой-то новый культ... Анубиса.

Я сел на кровати, сжимая телефон так, что пластик затрещал.

— Что ты сказал?

— Культ Анубиса. Египетский бог мёртвых или что-то в этом роде. Макс, такого я ещё не видел. Тебе нужно приехать. Сейчас.

Связь оборвалась, а я остался сидеть, глядя в темноту квартиры, где тени казались живыми. Анубис. Тот самый, что преследовал меня во сне, теперь вышел в реальный мир.

Я потёр лицо, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Сон был предвестником, тенью будущего, падающей на настоящее. Я почти слышал тиканье часов судьбы, отмеряющих время до финала.

***

Пока я собирался, натягивая чёрную рубашку и кобуру, мысли возвращались к Моне. К той части сна, что ударила больнее любой пули.

Действительно ли я предал память о семье, позволив себе чувствовать что-то к Моне? Разве любовь — это измена? Или я тоже был достоин на крошечный кусочек счастья в этом проклятом городе, забравшем у меня всё?

Мишель не вернуть. Роуз не вернуть. Они ушли туда, куда не дотягиваются даже мои кошмары. А Мона... она была живой, тёплой, настоящей. Она понимала мою боль, потому что несла такую же.

Но теперь и её нет. Как и всех, кто имел несчастье подойти слишком близко к эпицентру катастрофы по имени Макс Пейн.

***

В ванной я включил холодную воду, подставив лицо под ледяную струю. Она смыла остатки сна, но не чувство неизбежности, прилипшее к коже, как пороховой дым.

Я посмотрел на своё отражение в зеркале — осунувшееся лицо с тенями под глазами, щетина, которая скоро превратится в бороду, если я не возьмусь за бритву. Волосы давно не стриженные, спутанные после беспокойного сна.

Может, побриться наголо и уехать в Бразилию? Начать новую жизнь где-нибудь на пляже Копакабана, где самая большая опасность — обгореть на солнце? Где нет мертвецов, встающих из могил, и древних богов, преследующих в кошмарах?

Я хорошенько умыл лицо ещё раз, вода стекала по подбородку, капая в раковину, как слёзы, которых у меня давно не осталось.

— Нет, — сказал я своему отражению. — Такое даже в страшном сне не приснится. Я слишком люблю свой мрачный город и освежающий дождь.

Этот дождь напоминал мне о слезах, которые я проливал на могилах родных. Когда он барабанил по плечам, я чувствовал с ними единение, словно стоял на границе между мирами.

— Возможно, это дело будет тем самым, — продолжил я разговор с зеркалом, — когда я почувствую последнюю боль.

Я развернулся, чтобы уйти, но краем глаза заметил что-то в отражении. Тёмный силуэт с головой шакала, стоящий за моей спиной. Анубис, наблюдающий, ожидающий.

Резко обернувшись, я нашёл за собой только пустоту ванной комнаты. Никаких древних божеств, только капающий кран и запотевшее зеркало.

— Нет, показалось, — пробормотал я, хватаясь за дверной косяк. — Слишком много обезболивающих.

Но, закрывая дверь ванной, я не мог отделаться от ощущения, что кто-то смотрит мне вслед из глубины зеркала. Кто-то, чьи глаза видели рождение и смерть цивилизаций, кто-то, для кого моя жизнь — лишь мгновение в бесконечном потоке времени.

И что самое странное — я больше не боялся этого взгляда. Скорее, ждал его, как старого знакомого, с которым давно пора завершить незаконченный разговор.