Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Оглавление
Введение
Было бы необычно, если бы история, начавшаяся не с того места, пришла к правильным выводам. Так произошло и с историей создания того, что мы привычно считаем современным миром.
В традиционной литературе первенство принадлежит Эпохе открытий в Европе XV века и долгожданной морской связи, которую она установила между Западом и Востоком. Параллельно с этим историческим подвигом происходит знаменательная, пусть и случайная находка того, что стало известно как Новый Свет.
Другие объяснения возникновения модерна связаны с этикой и темпераментом, которые некоторые ассоциируют с иудео-христианскими верованиями, с развитием и распространением научного метода или, что еще более шовинистично, с часто исповедуемой европейцами верой в свою уникальную изобретательность и находчивость. Подобные идеи в народном воображении ассоциируются с протестантской Реформацией и сильной трудовой этикой, индивидуализмом и предпринимательским драйвом, которые якобы проистекали из нее в таких странах, как Англия и Голландия.
Невозможно переоценить значение путешествий таких иберийцев, как Васко да Гама, который в 1498 году достиг Каликута через Индийский океан, Фердинанд Магеллан, который отправился на запад в Азию, обогнув южную оконечность Южной Америки, и других знаменитых мореплавателей своей эпохи . Это тем более относится к Христофору Колумбу, хотя он принял острова Карибского моря за Японию и Индию, за что и уцепился до самой смерти. Как изящно сказал один писатель о Колумбе, когда он отплыл на запад, он был средневековым человеком из средневекового мира, окруженным средневековыми представлениями о циклопах, пигмеях, амазонках, туземцах с собачьими мордами, антиподах, которые ходят на голове и думают ногами - о темнокожих, гигантских расах, которые населяют земли, где растет золото и драгоценные камни. Однако, ступив на американскую землю, он не просто попал в новый мир: он вступил в новую эпоху".
Но как бы ни было распространено в народном воображении начало современной истории с этих самых знаменитых подвигов первооткрывателей, представленных как бы на трапеции в центре цирка с тремя кольцами, заслоняет истинное начало истории о том, как земной шар оказался навсегда сшитым воедино и стал "современным". Кроме того, в книге так резко искажена роль Африки, что это становится глубоким заблуждением.
Первым толчком к началу Эпохи открытий стало не стремление Европы к связям с Азией, как многих из нас учили в начальной школе, а многовековое желание наладить торговые связи с легендарно богатыми обществами чернокожих, спрятанными где-то в самом сердце "темной" Западной Африки. Самые знаменитые мореплаватели Иберии пробовали свои силы не в поисках путей в Азию, а бороздя побережье Западной Африки. Именно здесь они совершенствовали технику составления карт и навигации, именно здесь Испания и Португалия экспериментировали с улучшенными конструкциями кораблей, и именно здесь Колумб понял работу ветров и течений Атлантического океана настолько хорошо, что впоследствии смог достичь западных границ моря с уверенностью, которой до него не было ни у одного европейца, в том, что он сможет вернуться домой.
Задолго до того, как Колумб начал свои экспедиции от имени Испании, он, итальянец из Генуи, отплыл в Эльмину, современную Гану, чтобы создать первый крупный укрепленный заморский форпост Европы в тропиках. Экспедиции Европы в Западную Африку в середине XV века были связаны с поиском источников огромного золотого богатства этого региона . Действительно, именно огромная торговля этим драгоценным металлом, открытым португальцами в 1471 году и обеспеченным строительством форта в Эльмине в 1482 году, помогла финансировать последующую миссию да Гамы по открытию Азии. Это позволило Лиссабону, до того момента являвшемуся резиденцией маленькой и бесприбыльной европейской короны, обойти своих соседей и радикально изменить ход мировой истории.
Бартоломеу Диаш, еще один житель Эльмины, в 1488 году обогнул африканский мыс Доброй Надежды, доказав существование морского пути к тому, что впоследствии станет известно как Индийский океан. Но дальнейшее плавание в Азию не было предпринято еще почти десять лет, когда да Гама наконец отплыл в Каликут. В исторической литературе об этой эпохе эпохальных открытий умолчали не только об этом десятилетии, но и о почти трех десятилетиях с момента прибытия португальцев в Эльмину до их высадки в Индии. Именно этот момент, когда Европа и то, что сегодня называется Африкой к югу от Сахары, вступили в постоянный глубокий контакт, заложил основы современной эпохи.
Несмотря на то, что эта ошибка имеет фундаментальное значение для понимания того, как был построен современный мир, она является лишь одним из многочисленных примеров многовекового процесса умаления, тривиализации и стирания африканцев и людей африканского происхождения из истории современного мира. Главная цель книги "Рожденный в черноте" - вернуть ключевым главам, подобным этим, их надлежащее место в нашем общем повествовании о современности. Несмотря на то, что часто бывает неясно, большая часть того, что здесь написано, не является новооткрытой информацией. В действительности история редко работает таким образом. Скорее, факты, о которых я рассказываю, замалчивались или неоднократно задвигались в темные углы. На следующих страницах речь пойдет о глубоко переплетенной и трагической истории Африки и Европы, которая началась с геополитических столкновений в пятнадцатом веке. События и действия, вытекавшие из афро-европейских столкновений, направили наиболее атлантически ориентированных европейцев на путь, который в конечном итоге привел к тому, что их континент обошел великие цивилизационные центры Азии и исламского мира как по богатству, так и по могуществу. Это восхождение не было основано на каких-либо врожденных или постоянных европейских характеристиках, обеспечивающих превосходство. В той степени, которая до сих пор не признана, оно было построено на фундаменте экономических и политических отношений Европы с Африкой. Суть дела, конечно же, заключалась в масштабной, длившейся столетиями трансатлантической торговле рабами, которые миллионами трудились, выращивая сахар, табак, хлопок и другие товарные культуры на плантациях Нового Света.
Длинная нить, ведущая нас к современности, началась именно в те ускользающие десятилетия, о которых говорилось выше, когда между Португалией и Африкой расцвели коммерческие связи, омывшие окраинную европейскую страну новым процветанием, которое стало материнским молоком современности. Оно привело к беспрецедентной урбанизации и породило новые, современные идентичности, которые постепенно освобождались от ранее нерушимых феодальных связей с землей. Действительно, одной из этих новых идентичностей была нация, как мы понимаем ее в современном смысле слова, и зарождение такого сознания было связано с поисками богатства в далеких странах, а вскоре после этого - с эмиграцией и колонизацией в тропиках.
Когда в начале XV века Португалия вышла в мир - а в течение почти целого столетия это означало почти исключительно мир Африки, - ее жители одними из первых совершили еще один концептуальный скачок. Они стали воспринимать открытие не просто как простой акт натыкания на различные новинки или прибытия с широко раскрытыми глазами в никогда ранее не посещаемые места, а как нечто новое и более абстрактное. Открытие стало образом мышления, и это стало еще одним краеугольным камнем модернизма; это означало понимание того, что мир бесконечен в своей социальной сложности, а это требовало расширения сознания, даже несмотря на колоссальное насилие и ужас, которые сопровождали этот процесс, и все более систематического избавления от провинциализма.
Современность, безусловно, остается глубоко спорным термином, допускающим множество, зачастую противоречивых интерпретаций. Поэтому в книге, где будут сделаны серьезные заявления о незаметной роли Африки в ее возникновении, возможно, уместно прямо здесь дать некое функциональное определение. Канадский философ Чарльз Тейлор, рассуждая о современности, сформулировал два совершенно разных представления о том, что люди понимают под этим термином: одно - культурное, другое - акультурное. В конечном итоге мы будем использовать оба этих значения, но в данном случае нас больше всего волнует именно культурное видение современности. "С этой точки зрения, - пишет он, - мы можем рассматривать разницу между современным западным обществом и, скажем, средневековой Европой как аналогичную разнице между средневековой Европой и средневековым Китаем или Индией. Другими словами, мы можем думать о разнице как о разнице между цивилизациями, каждая из которых имеет свою собственную культуру". Опираясь на это понятие Тейлора, книга "Рожденный в черноте" покажет, что судьбоносное взаимодействие между Европой и Африкой к югу от Сахары, начавшееся в начале XV века, а затем стремительно ускорившееся и углубившееся к концу столетия и далее, привело к цивилизационным трансформациям в обоих этих регионах, а также в мире в целом; трансформациям, которые, оглядываясь назад сегодня, как мало что другое, дают четкое разделение между "до" и "после".
В те времена европейцы и сами помнили об этой реальности. Уже в 1530-х годах, то есть намного позже начала более известной торговли пряностями Португалии с Азией, Лиссабон по-прежнему признавал Африку главной движущей силой всего нового. Например, Жуан де Баррош, советник короны этой страны , писал: " Я не знаю в этом королевстве ига земли, пошлины, десятины, акциза или любого другого королевского налога более надежного... чем прибыль от торговли в Гвинее".
Но каким бы замечательным ни было признание Барросом жизнеспособности Африки, его упущение рабства как основы отношений, возможно, стало первым случаем, когда центральная роль негритянского рабства в эпохальных социальных и экономических изменениях была отрицана или просто пропущена в обоснованном описании опыта современности на Западе. И не в последний. Когда Баррош писал эту книгу, Португалия доминировала в европейской торговле африканцами, а рабство начинало соперничать с золотом в качестве самого прибыльного источника африканских щедрот для Португалии. К тому времени оно уже было на пути к тому, чтобы стать основой новой экономической системы, основанной на плантационном сельском хозяйстве, которая со временем принесет Европе гораздо больше богатства, чем африканское золото или, тем более, знаменитые азиатские шелка и специи.
Малахия Постлетуэйт, ведущий британский эксперт XVIII века по вопросам торговли, говорил как обновленный Баррос, называя ренту и доходы от рабского труда на плантациях "фундаментальной опорой и поддержкой" процветания и социального подъема своей страны. Британскую империю, находившуюся тогда в полном расцвете сил, он описывал как "великолепную надстройку американской торговли и военно-морской мощи, [построенную] на африканском фундаменте". Примерно в то же время не менее выдающийся французский мыслитель Гийом-Томас-Франсуа де Рейналь назвал европейские плантации, на которых работали африканские рабы, "главной причиной стремительного движения, которое сейчас будоражит вселенную". Даниэль Дефо, английский автор "Робинзона Крузо", но также торговец, памфлетист и шпион, превзошел их обоих, когда написал: " Нет африканской торговли, нет негров; нет негров, нет сахара , имбиря, индиго и т.д.; нет сахара и т.д. нет островов нет континента, нет континента, нет торговли."
Постлетуэйт, Рейналь и Дефо, безусловно, были правы, даже если они далеко не понимали всех причин этого. Как станет ясно из этой книги, Африка, как никакая другая часть света, была стержнем машины современности. Без африканских народов, вывозимых с ее берегов, Северная и Южная Америка мало что значили бы в становлении Запада. Африканский труд в виде рабов стал тем провиденциальным фактором, который сделал возможным само становление или развитие Америки. Без него колониальные проекты Европы в Новом Свете, какими мы их знаем, просто немыслимы.
Благодаря развитию плантационного хозяйства и череде изменивших историю коммерческих культур - табака, кофе, какао, индиго, риса и, прежде всего, сахара - глубокие и зачастую жестокие связи Европы с Африкой привели к зарождению по-настоящему глобальной капиталистической экономики. Выращенный рабами сахар ускорил слияние процессов, которые мы называем индустриализацией. Он радикально изменил рацион питания, сделав возможной гораздо более высокую производительность труда. И при этом сахар полностью изменил европейское общество. Как узнают читатели , он сыграл важнейшую, но во многом незаслуженную роль в становлении демократии на этом континенте.
Вслед за сахаром хлопок, выращиваемый рабами на американском Юге, положил начало официальной индустриализации, а также огромной второй волне потребительства. После изобилия калорий обильная и разнообразная одежда для масс впервые в истории человечества стала реальностью. Как показано здесь, масштабы и размах американского хлопкового бума времен антибеллума, который сделал это возможным, были просто поразительными. Таким образом, стоимость , полученная только от торговли и владения рабами в Америке, в отличие от хлопка и других продуктов, которые они производили, превышала стоимость всех фабрик, железных дорог и каналов страны вместе взятых.
Книга "Рожденный в черноте" - это, в частности, рассказ о забытых европейских спорах за контроль над африканскими богатствами, на которых строился современный мир. Испания и Португалия вели ожесточенные морские сражения в Западной Африке за доступ к золоту. Голландия и Португалия, в то время объединенная с Испанией, вели в XVII веке нечто, напоминающее мировую войну, в ходе которой контроль над торговлей самыми богатыми источниками рабов в Африке, современными Конго и Анголой, переходил от одной страны к другой. На другом берегу Атлантики Бразилия, крупнейший производитель сахара, выращенного рабами в начале семнадцатого века, была вовлечена в ту же борьбу и неоднократно переходила из рук в руки. Позже в том же веке Англия боролась с Испанией за контроль над Карибским бассейном. Почему далекие державы так ожесточенно спорили из-за таких вещей? Ответ на этот вопрос дает крошечный Барбадос. К середине 1660-х годов, всего через три десятилетия после того, как Англия внедрила на своих плантациях модель использования африканских рабов - модель, которая была впервые применена в португальской колонии Сан-Томе чуть более чем за столетие до этого, - сахар с Барбадоса стоил больше, чем экспорт металла из всей Испанской Америки.
Как бы ни была эта книга историей классической военной борьбы за контроль над самыми богатыми плантациями и самыми плодовитыми источниками рабов, а также экономических чудес, которые они порождали на разных этапах этой истории, она также является рассказом о конфликте другого рода, нетрадиционном и непрекращающемся: войне с самими черными . Эта война, говоря консервативным языком, продолжалась, по крайней мере, до конца эпохи Джима Кроу в Америке, на которой и заканчивается эта книга. Она включала в себя последовательную реализацию стратегий по подчинению африканцев, порабощению друг друга, вербовке негров в качестве доверенных лиц и помощников, будь то для захвата территорий у коренного населения Нового Света или для борьбы с европейскими соперниками в Америке. Сказанное не означает, что африканцы лишены самостоятельности - вопрос, который будет подробно рассмотрен на этих страницах. Однако влияние этих войн на последующее развитие Африки - еще одна плата за современность - было неизмеримо. В настоящее время общая оценка числа африканцев, привезенных в Америку, составляет около 12 миллионов человек. В этом жестоком, но слишком аккуратном подсчете теряется вероятность того, что еще 6 миллионов африканцев были убиты на родине или рядом с ней во время охоты на рабов, прежде чем их успели заковать в цепи. Оценки разнятся, но от 5 до 40 процентов погибли во время жестоких переходов по суше к побережью или во время многомесячного содержания в барраконах, или загонах, в ожидании посадки на невольничьи корабли. И еще 10 % тех, кто был взят на борт, погибли в море во время атлантического перехода, который стал экстремальным психическим и физическим испытанием для всех, кто ему подвергся. Если учесть, что общее население Африки в середине XIX века составляло, вероятно, около 100 миллионов человек, то становится понятным масштаб демографической атаки, которую представляла собой работорговля.
На западных берегах Атлантики эта война с чернокожими бушевала так же яростно, как и сопротивление, и с ними мы тоже должны считаться. В большинстве плантаторских обществ Нового Света средняя продолжительность жизни негров, ставших объектом торговли, составляла семь лет или меньше. В 1751 году английский плантатор на Антигуа так подытожил господствующие настроения рабовладельцев: "Дешевле вкалывать на рабов по максимуму, малое питание и тяжелое использование, чтобы измотать их до того, как они станут бесполезными и неспособными к службе; а затем покупать новых, чтобы заполнить их места".
Книга "Рожденный в черноте" доводит нас до предпоследних этапов этой войны, рассказывая о том, как в конце XVIII века в Америке вспыхнул "Большой хлопок", создав уникальный сплав бухгалтерии и жестокости. В 1808 году обычный сборщик в Южной Каролине, тогда еще самом сердце американского хлопководства, собирал в среднем 28 фунтов в день. К 1846 году средний сборщик хлопка в Миссисипи сдавал своим хозяевам 341 фунт, что полностью соответствовало росту производительности труда на фабриках Манчестера.
Создавая этот рассказ, мне было важно иметь возможность обнаружить как можно больше физических следов истории, о которой здесь рассказывается, подышать воздухом и походить по земле, где происходили многие из описанных событий и процессов. В этом мне помогла удивительная степень совпадения мест, о которых здесь написано, с моей собственной жизнью - как с биографическими подробностями, связанными с семейной историей, так и с моей четырехдесятилетней карьерой журналиста и писателя. Почти каждый, кто читает эту книгу, так или иначе является продуктом исследуемых здесь историй. Но я, как ребенок двух афроамериканских родителей смешанного и разнообразного происхождения, осознаю это особенно остро.
Мне повезло, что я довольно много знаю о своей семье, особенно по линии моей покойной матери, которая имеет давние и четко прослеживаемые корни в рабстве в Вирджинии, включая тот вид недобровольного расового смешения, который наиболее известен Томасу Джефферсону, а в случае моих предков - другу третьего президента Америки, который проектировал его дом. В завершение этого рассказа я поразмышляю о том, что это значило для меня и как это повлияло на создание данного повествования.
Мне повезло, что я познакомился с Африкой еще во время учебы в университете, сначала как восторженный посетитель во время каникул, а затем прожил там шесть лет после окончания учебы. Я стал журналистом, пишущим об Африке и много путешествующим, и женился на женщине, которая выросла в Кот-д'Ивуаре, но чья семья родом из соседней части Ганы. В то время я совершенно не знал об этом, но именно в нескольких милях от деревни ее предков европейцы впервые наткнулись на богатые западноафриканские источники золота, которые они лихорадочно искали в течение нескольких десятилетий в XV веке. Это было открытие, изменившее мир.
В 1986 году я покинул Западную Африку и поступил на работу в "Нью-Йорк Таймс". Примерно три года спустя моим первым заданием в качестве иностранного корреспондента газеты стало освещение Карибского бассейна. Здесь были собраны одни из самых важных перевалочных пунктов для последующих глобальных преобразований первого порядка. Мало кто из специалистов представляет себе, что такие острова, как Барбадос и Ямайка, в свое время имели гораздо большее значение, чем английские колонии, которые впоследствии стали Соединенными Штатами. А государство, известное сегодня как Гаити, - тем более. В восемнадцатом веке она стала самой богатой колонией в истории, а в девятнадцатом, благодаря успешной революции своего рабского населения, Гаити сравнялась с Соединенными Штатами по своему влиянию на мир, в частности, в содействии реализации самой главной ценности эпохи Просвещения - прекращению рабства. Время от времени во время моего пребывания на Карибах я видел проблески необычной мета-нарративной истории этого региона. Они появлялись, когда я стоял по колено в сильно заиленной морской воде, наблюдая за археологическими раскопками в Доминиканской Республике, которые пытались идентифицировать затонувшее судно времен первого плавания Колумба, или когда я поднимался на зеленеющую вершину на севере Гаити. Там Анри Кристоф, первый лидер чернокожих, построил грозную Цитадель Лаферьер, самую большую крепость в Западном полушарии, вооружив ее 365 пушками, чтобы защитить с таким трудом завоеванную независимость страны от Франции. Другие намеки появились, когда я забрел в горы и тропические леса Ямайки и Суринама, соответственно, и был в восторге от того, что мог изъясняться на тви - лингва-франка Ганы, изученном во время ухаживания за моей женой, когда я разговаривал с потомками гордых общин беглых рабов, известных как мароны. Но тогда я еще не представлял себе общей картины; как и большинство корреспондентов, я был слишком занят новостями, чтобы далеко заходить за обширными историческими связями.
Позже "Таймс" снова отправила меня в Западную Африку. В течение нескольких лет, проведенных там в конце 1990-х годов, я много времени провел в Сахеле, месте строительства средневековой африканской империи, о которой рассказывается здесь , и в прибрежных районах, которые больше всего подпитывали работорговлю.
Я взялся за этот проект, прекрасно понимая, что замалчивание и вынужденное невежество окружают центральный вклад Африки и африканцев в создание современного мира, в котором мы все сегодня живем. Но я не был готов к тому, как трудно в каждом конкретном месте получить доступ к некоторым физическим следам этой истории или найти местные формы памяти и поминовения, которые поднимают эту роль Африки в должное измерение.
Я видел это в огромном количестве мест, которые оставили глубокий след в нашей общей истории, в таких странах, как Нигерия и Демократическая Республика Конго, где мало публичных мест памяти об Атлантике. Я видел это на Сан-Томе, острове, где была усовершенствована модель рабовладельческого плантационного комплекса, которая стала доминирующей в истории Западного полушария и определяла создание богатства в Северной Атлантике на протяжении четырех столетий, и о которой нет ни одной мемориальной доски или памятного знака.
В Сальвадоре, столице штата Баия, самого черного и отмеченного рабством района за всю историю богатой португальской колонии, я наняла чернокожего бразильского гида, которого мне очень рекомендовали. Но когда мы встретились лицом к лицу и я уточнил, что хочу осмотреть руины плантаций и посетить сельские общины, происходящие от беглых рабов, она, тем не менее, была поражена. "Я никогда не думала, что люди могут интересоваться сахарными плантациями", - сказала она, пояснив, что за годы работы ей ни разу не поступало такого запроса.
Но самым большим сюрпризом для меня стал Барбадос, где сахар, производимый рабами, пожалуй, больше, чем в любом другом месте на земле, помог Англии возвыситься в XVII веке. Я высадился на острове в марте 2019 года, полный решимости найти как можно больше следов этого наследия, но обнаружил, как тщательно они были скрыты или стерты. Среди моих первоочередных задач было посещение одного из крупнейших в полушарии кладбищ рабов, где покоятся останки почти шестисот человек. Однако мне потребовалось несколько попыток в течение трех дней, чтобы найти кладбище, которое не имело никаких указателей со стороны общественных дорог. Беседы с жителями района, которых я неоднократно просил, показали, что очень немногие знают о его историческом значении или даже о его существовании.
Все, что я обнаружил, проехав по ухабистой грунтовой дороге, пока инстинкт не подсказал мне выехать и пройтись, - это скромную полянку рядом с действующей плантацией, тростник на которой вырос до моего роста в шесть футов четыре дюйма. На ржавом железном столбе висела выцветшая табличка. Она сообщала, что это место является частью так называемого "Невольничьего пути", но не давала никакой дополнительной информации. Когда солнце устремилось вниз по западному небосклону, я недолго походил по нему, сделал несколько снимков, а затем, когда ветер засвистел в тростнике, собрался с силами. Я изо всех сил пытался представить себе ужасы, происходившие неподалеку, а также изобилие богатств и удовольствий, которые пот мертвых доставлял другим. В тот момент я мало что мог сделать, чтобы отдать должное бесчисленным жизням, которые были безжалостно перемолоты в производстве сладостей и дешевых калорий для далеких рынков. Эта книга представляет собой мою попытку довести эти размышления до конца.
Я не хотел бы уточнять, что самые вопиющие формы исторического стирания не связаны с набором преимущественно небольших бывших работорговых или плантаторских обществ, разбросанных по всему Атлантическому океану. Самым важным местом забвения, безусловно, являются умы людей в богатом мире. Пока я пишу эти строки, Соединенные Штаты и некоторые другие североатлантические общества, от Ричмонда, штат Вирджиния, до Бристоля, Англия, недавно пережили необычные моменты иконоборчества. То тут, то там сносятся статуи людей, которые долгое время считались героями имперских и экономических порядков, построенных на насильственной эксплуатации людей, вывезенных из Африки. Но чтобы эти жесты имели более глубокое и долговременное значение, перед нами стоит еще более масштабная и сложная задача. Она требует от нас изменить наше представление об истории последних шести веков и, в частности, о центральной, но практически незаметной роли Африки в создании почти всего, что сегодня нам знакомо. Для этого придется переписать школьные уроки истории в той же степени, что и пересмотреть университетские учебные программы. Это потребует от журналистов переосмысления способов описания и объяснения мира, в котором мы все живем. Она потребует от всех нас переосмыслить то, что мы знаем или думаем, что знаем о том, как был построен современный мир, и начать включать это новое понимание в наши повседневные дискуссии. Одна книга не может рассчитывать на достижение всего этого, но данный том следует читать с учетом этого вызова и с учетом этого духа и цели.
Иберия и Западная Африка, с океанскими ветрами и течениями
ЧАСТЬ
I
.
"ОТКРЫТИЕ" АФРИКИ
Большая мечеть Дженне. (© Hamdie Traoré)
Золото было не только двигателем экономики, но и всей социальной деятельности, самой цивилизации.
ФЕРНАН БРЕЙДЕЛЬ,
"Monnaies et Civilisations"
1
.
ТРЕЩАЩАЯ ПОВЕРХНОСТЬ
К 1995 году посещение Дидженне, маленького и, казалось бы, забытого временем города на юго-западе Мали, стало для меня почти паломничеством. Впервые я отправился туда пятнадцатью годами ранее, будучи студентом колледжа, с младшим братом на руках, чтобы увидеть огромную мечеть со шпилем, известную тем, что это самое большое саманное здание в мире.
Когда я вернулся в этот раз в качестве корреспондента "Нью-Йорк таймс", меня привлекли раскопки, которые велись в то время на территории, которая до сих пор считается древнейшим известным городом в Африке за пределами Египта. * Он также был и остается самым недавно обнаруженным примером крупной древней городской цивилизации в мире. Мои воспоминания о посещении города до сих пор связаны со звуками. Каждый вечер с наступлением сумерек шум, наполнявший воздух над пыльной поймой, был более настойчивым, чем громкий хор сверчков. Мародеры, в большинстве своем крестьяне, вооруженные мотыгами и кирками, виднелись в тени, разгребая сухую землю в надежде извлечь из нее какой-нибудь артефакт. К тому времени неповрежденные погребальные урны или нетронутые скульптуры, что было довольно редко, стоили многие тысячи долларов на бурлящем европейском черном рынке, который поставлял африканское искусство недобросовестным коллекционерам и даже музеям.
Дневные звуки были еще страшнее, чем ночные. Пройтись по территории Телля - длинному, рваному, покатому кургану, в котором виднелись очертания обнесенного стеной города, таинственно исчезнувшего шестьсот с лишним лет назад, - значило нанести свой собственный ущерб разросшейся территории. Каждый шаг напоминал об этом резким хрустом, когда раздробленные горшки, которыми была усеяна коричневая земля, разбивались на все более мелкие кусочки.
Дженне-Джено, или "древний Дженне", возник примерно за 250 лет до рождения Христа, на пойме у берегов реки Бани, недалеко от того места, где она соединяется с одной из величайших рек континента - Нигером - на его длинной, стремительной дуге через Западную Африку. На ранних стадиях своего развития город насчитывал более пятнадцати тысяч жителей, многие из которых жили внутри высокой стены длиной 1,3 мили, толщина которой у основания достигала двенадцати футов. Еще тридцать тысяч или около того человек жили в близлежащих городских кластерах. В начале христианской эры такая численность населения могла бы поставить древний Дженне в один ряд с городами мирового класса. Конечно, в Китае и некоторых других местах были более крупные городские центры, но их было не так уж много.
Общественность долгое время считала, что у Африки мало досовременной истории, или, по крайней мере, мало того, что имеет значение для общей картины нашего мира. Как утверждали западные мыслители и политики, начиная с Гегеля и заканчивая нынешним президентом Франции Эммануэлем Макроном, с начала времен и до самого недавнего прошлого африканские общества жили как бы вообще вне истории. Соответственно, долгое время считалось, что к урбанизации население Африки к югу от Сахары подтолкнул лишь контакт с арабами, начавшийся где-то в конце первого тысячелетия. В продолжение этой идеи долгое время преобладало мнение, что только контакт с Европой, который произойдет много веков спустя, вытащил то, что называют "Черной Африкой", из предполагаемой изоляции и подключил ее к большим течениям перемен, которые начали охватывать весь остальной мир в конце Средних веков. †
Дженне - самый выдающийся из многих древних городов Африки, которые опровергают это мнение. Он стал городом за сотни лет до того, как в седьмом веке арабы впервые проникли в Северную Африку, не говоря уже о прибытии через столетие или два после этого арабоязычных путешественников в западные районы широкой полосы полузасушливых земель, простирающихся к югу от Сахары от Эфиопии до Атлантики - региона, известного как Судан. Дженне процветал за счет торговли рыбой, зерном, медью и другими металлами с местами, удаленными на сотни миль, такими как сохранившиеся города Тимбукту и Гао. (См. карту, стр. 14.) Интригующе, но при раскопках были обнаружены артефакты, относящиеся к самому началу существования города, включая стеклянные бусы, привезенные из Ханьского Китая, когда самой династии (202 г. до н. э. - 220 г. н. э.) не было и века, а также другие торговые товары из восточного Средиземноморья. Подобные предметы свидетельствуют о том, что Западная Африка никогда не была настолько отрезана от остального мира или потеряна во времени, как это принято считать.
В 1995 году я приехал в пойму Нигера, чтобы вместе с археологами пройтись по местности, и написать о монументальных задачах, которые ставит перед нами сохранение памятников в таких бедных условиях, как эта. Но с тех пор я понял, что этот регион не был пассивным или инертным участником событий Средневековья. Действительно, как показывает следующий рассказ, инициатива африканцев в этом регионе была не менее важна, чем инициатива Европы, в создании того мира, в котором мы живем сегодня.
В первые полтысячелетия своего существования Дженне-Джено стал важным южным пунктом прибыльной транссахарской торговли золотом. Слухи об этой торговле впервые появились в античных письменах Средиземноморья. Однако первые реальные свидетельства о том, что золото из Африки к югу от Сахары поступало в эту часть света, относятся к первым векам христианской эры. Обильная торговля началась примерно в шестом веке, когда часть территории, которая позже станет империей Гана, стала обменивать золото у берберов с севера на соль, ткани и другие товары. Всему этому способствовало недавнее появление в регионе выносливого к пустыне верблюда , который произвел революцию в транспорте.
Торговля верблюдами не только вызвала новые всплески процветания, но и привела к резким экономическим и религиозным изменениям в Суданской Африке, в результате чего образовались обширные империи. Первая из них, Гана, представляла собой рыхлую и разросшуюся конфедерацию. Она сочетала в себе как оседлое сельское хозяйство, так и перегон скота. Но реальная власть правителей Ганы основывалась на контроле над стратегическими перевалочными пунктами, через которые золото шло с юга на север, а другие необходимые товары - например, соль, которой не хватало в тропических лесах на юге, - перевозились в обратном направлении. К одиннадцатому веку богатство и престиж Ганы позволили ей иметь внушительные по численности армии.
Значительные изменения в климате региона, начавшиеся в III веке н. э., положили конец длительному засушливому периоду в Сахаре и Сахеле и постепенно позволили североафриканцам торговать с народами, живущими все дальше и дальше к югу от Сахары, как золотом, так и рабами.
Благодаря постоянным контактам с этими северянами лидеры Ганы начали исламизироваться, но лишь частично. Древняя Гана имела две столицы , разделенные расстоянием в шесть миль. Одна из них была строго мусульманской, в то время как в другой, резиденции короля, Аль-Габа (Роща), почитались более древние религии предков, которые все еще исповедовались населением. Пока это продолжалось, такой уникальный подход способствовал как прибыльной торговле, так и мирным отношениям с берберами, а также позволял лидерам Ганы сохранять преданность крестьян и городских простолюдинов. ‡
Поразительный рассказ арабского географа X века и летописца Ибн Хаукаля дает представление о развитии удивительных кредитных и доверительных сетей, которые обеспечили расцвет торговли через Сахару:
Я видел в Аудагусте ордер , в котором говорилось о долге одному из них [купцов Сиджилмаса] со стороны одного из купцов Аудагуста, который сам был одним из жителей Сиджилмаса, в размере 42 000 динаров. Я никогда не видел и не слышал на Востоке ничего, сравнимого с этой историей. Я рассказывал ее людям в Ираке, в Фарсе и в Хурасане [оба в Иране], и она была признана замечательной.
На основе этой торговли Гана стала известна во всей Северной Африке, Средиземноморской Европе и даже в Йемене как "страна золота", и не зря. Со временем она стала производить две трети запасов этого металла , известного жителям средневековой Западной Евразии.
Золото, которое текло из Судана, сыграло решающую роль в золотом веке арабского мира - периоде бурного роста и политической экспансии, начавшемся около 750 года н. э. и продолжавшемся до монгольских нашествий XIII века. В результате торговли драгоценным металлом твердая валюта арабского мира, золотой динар, стала цениться везде, где она обращалась. В том числе и в средневековом христианстве, где арабские монеты часто копировали. А существование квазиуниверсальной валюты значительно способствовало росту арабской торговли от Леванта до Андалусии - так называлась мусульманская империя, процветавшая на территории современных Испании и Португалии.
Перед нами встает вопрос: почему, начиная с первой половины XV века, европейцы, в основном португальцы, начали решительно добиваться торговых возможностей и политических отношений с теми регионами Африки, которые до этого считались труднодоступными и отдаленными? Что заставило их преодолеть давние страхи и суеверия? Малоизвестный Дженне, как бы ни был он непонятен современному читателю, представляет собой важную часть этой истории. Ранние центры урбанизации, подобные этому городу-государству, оказались вовлечены в процесс формирования империи в той части Африки, которая вскоре станет такой же внешней, как Португалия или Испания, только задолго до океанских исследований иберийцев. На самом деле, самой известной из этих суданских империй, Мали, которая сменила Гану в тринадцатом веке и дала название современной стране, на рубеже четырнадцатого века правил император по имени Абу Бакр II, чьей личной навязчивой идеей было достижение западных границ Атлантического океана на лодке. Это было более чем за полтора века до того, как Колумб отправился в Новый Свет из Андалусии.
Хотя дошедшие до нас документальные свидетельства об Абу Бакре II удручающе скудны, не может быть никаких сомнений в его существовании, равно как и причин не доверять его увлечению морскими открытиями. Это объясняется тем, что его гораздо более известный преемник, Манса Муса, во время паломничества в Мекку в 1324-1325 годах передал правителю Каира подробный рассказ о жизни Абу Бакра и его попытках открыть океан, который был записан в то же время.
Правитель, предшествовавший мне , не верил, что невозможно достичь оконечности океана, опоясывающего землю, и хотел достичь этого (конца) и упрямо упорствовал в своем замысле. Поэтому он снарядил двести лодок, полных людей, столько же других, полных золота, воды и провизии, которых хватило бы на несколько лет. Он приказал главному (адмиралу) не возвращаться, пока они не достигнут края океана, или если они исчерпают запасы провизии и воды. Они отправились в путь. Их отсутствие затянулось надолго, и, наконец, вернулась только одна лодка. На расспросы капитан сказал: "Принц, мы плыли очень долго, пока не увидели посреди океана как будто большую реку, которая бурно течет. Моя лодка была последней, другие шли впереди меня. Как только кто-то из них достиг этого места, он утонул в водовороте и больше не вынырнул. Я поплыл назад, чтобы спастись от этого течения". Но султан не поверил ему. Он приказал снарядить две тысячи лодок для него и его людей и еще тысячу - для воды и провизии. Затем он передал мне полномочия регента на время своего отсутствия и вместе со своими людьми отправился в океанское путешествие, чтобы никогда не возвращаться и не подавать признаков жизни.
Почему сегодня так мало людей знают о подобном? можно вполне резонно спросить. Конечно, важная часть объяснения заключается в почти полном отсутствии дальнейших документальных или археологических свидетельств, помимо представленных здесь. Но это еще не все. Не менее важен и тот факт, что наше представление о мире до сих пор во многих случаях доходит до нас в виде жизнеописания. Это сочетается с зачастую преднамеренным и повсеместным игнорированием и стиранием роли Африки и африканцев в создании современного атлантического мира. Эта культурная предвзятость, если не искоренение, притупила наши чувства к вопросам как доказанных фактов, так и манящих возможностей, способствуя тому, что предполагаемые океанские авантюры Абу Бакра вообще редко упоминаются, не говоря уже о преподавании.
Правда, некоторые важные детали не совпадают. Например, если бы они существовали, то эти "корабли", скорее всего, были бы чем-то сродни очень большим землянкам и почти наверняка не были бы парусными судами с высокими мачтами, поскольку ремесло кораблестроения, похоже, никогда не было развито в Западной Африке. Количество лодок - это уже другой вопрос. Однако следует понимать, насколько распространенным в древности во многих культурах было использование круглого числа, такого как тысяча, в метафорическом смысле, то есть просто как обозначение "очень много", а не буквально. § Возможно, самый интригующий вопрос, который, вероятно, навсегда останется нерешенным, заключается в следующем: Что лежало в основе теории мира Абу Бакра? Имела ли Земля лишь скромный диаметр, означающий, что для достижения дальнего берега океана может потребоваться лишь однодневное путешествие, каким бы смелым или беспрецедентным оно ни было, или же она была невообразимо огромной, что делало смелым путешествие на простых дорогих каноэ?
Несмотря на эти оговорки, в рассказе Абу Бакра все же есть логические элементы, которые убедительно говорят в пользу его серьезного восприятия. Во-первых, благодаря времени, проведенному на Канарских островах у берегов Западной Африки, мы знаем, что Колумб открыл существование на определенной широте мощных ветров и океанских течений, которые циркулируют против часовой стрелки и стремительно уносят корабли на запад. В водах у прибрежной зоны Западной Африки, контролируемой Мали Абу Бакра II, преобладают именно эти эффекты, что помогает понять возможный рассказ выжившего о большой реке, бурно текущей посреди океана. Действительно, чуть севернее этой крупной системы, которую в наше время стали называть Канарским течением, находится не менее крупное и мощное течение по часовой стрелке, которое увлекает все на своем пути в восточном направлении. По сути, эта система помогает объяснить, почему европейцы веками считали, что плавание на запад через океан не только нецелесообразно, но и самоубийственно.
Другие причины не спешить отвергать этот рассказ связаны с тем, что мы знаем о средневековой науке в исламском мире, а также со сложной геополитикой тех времен. Правители Мали совершали паломничества в Мекку с середины XIII века, и на протяжении всего этого периода они также отправляли посольства в Каир и другие города арабского мира. На Ближнем Востоке, в отличие от Европы той эпохи, круглость Земли считалась несомненной, по крайней мере, со времен работ аль-Масуди, арабского географа и историка X века. Поэтому идея океанских открытий для африканцев или, по крайней мере, вынашивание таких амбиций кажется не таким уж слепым прыжком в неизвестность, как это было бы даже столетие спустя для португальцев и испанцев.
Упорство такого рода, какое приписывают Абу Бакру II, по-прежнему требует мощных мотивов. Здесь легко представить, что во времена Абу Бакра правитель, владеющий такими огромными запасами золота, стремился бы преодолеть зависимость своего королевства от берберов, которые правили Северной Африкой и через руки которых проходил почти весь драгоценный металл, но, предположительно, только после значительной наценки.
Стремление устранить так называемого посредника, чтобы максимизировать прибыль Мали, было бы нормальной целью, но помимо этого существовали и другие возможные стимулы. Мали возникло как государство в начале XIII века на основе политического пакта между кланами языковой группы манде. ¶ На начальном этапе существования империи оно имело общие черты со своей долгоживущей предшественницей Ганой: это было этническое государство, в котором существовало кастовое деление, а его элита наряду с исламом исповедовала религию африканских предков. Однако уже ко второму поколению своего существования ее правители начали завоевывать и поглощать другие народы, не относящиеся к малинке, расширяя радиус своего влияния, быстро превращая экспансионистское Мали в богатое разнородное царство. С такой же готовностью он также начал более широкое и более активное обращение в ислам. Этот последний выбор, вероятно, был не только вопросом духовности, но и прагматической адаптации к меняющейся политике региональной торговли и безопасности.
Обращаясь в ислам - восходящее религиозное движение, имевшее ярко выраженные универсалистские устремления, - правители Мали, по сути, преследовали две цели. С одной стороны, они стремились повысить свою легитимность среди завоеванных и поглощенных ими народов. Как и большинство империй, особенно на стадии становления, это означало создание различных форм космологического бахвальства. Клан, стоявший в центре малийской власти, Кейтас , зашел так далеко, что заявил о своем прямом происхождении от Билала, черного спутника пророка Мухаммеда и первого муэдзина ислама, чьей обязанностью было призывать к молитве первое поколение мусульманских верующих.
В то же время более глубокая приверженность исламу, чем ранее демонстрировала Гана, помогла Мали занять выгодное положение в широком мире. В середине XIV века знаменитый североафриканский историк и путешественник по миру Ибн Баттута с одобрением описывал культ, который он наблюдал у малийцев, следующим образом: " Люди выходят, одетые в свои белые одежды, к месту молитвы, которое находится рядом с дворцом султана. Султан пришел верхом, с проповедником и юристами перед ним, возгласил "Нет бога, кроме Аллаха, и Аллах велик"".
Благодаря развитию сетей бизнеса и обучения принятие ислама торговцами Малинке укрепило доверительные отношения с теми, кто контролировал североафриканские торговые сети. Гибкая форма, которую приняла религия в регионе, в то же время способствовала ее распространению среди простых людей. Неверующих не считали нечестивцами, а, скорее, просто невеждами. Считалось, что Бог даст им время, чтобы они постепенно изменили свои взгляды.
При всем этом лидеры Мали, тем не менее, прекрасно понимали, что сама по себе приверженность исламу, каким бы энтузиазмом они ни руководствовались, далеко не всегда была достаточной гарантией их безопасности. Менее чем за два столетия до возникновения Мали Гана заплатила окончательную цену за свою изоляцию и зависимость от верблюжьих торговцев с севера. Ее могущество рухнуло после 1076 года, когда берберы Альморавиды, ревностные мусульманские аскеты из Северной Африки, захватили у Ганы контроль над Аудагхустом, важнейшим южным пунктом транссахарской торговли золотом. Придерживаясь сурового вероучения, которое историк Дэвид Леверинг Льюис назвал "непоколебимым кораническим буквализмом, направленным на распространение "праведности"", Альморавиды вскоре после этой победы захватили южную Иберию. Именно вмешательство этих африканцев обеспечило доселе уязвимое присутствие ислама в Европе еще на четыреста лет. Очевидным двойным уроком гибели Ганы стало то, что правители империй в Западном Судане больше никогда не смогут выбирать между амбивалентным отношением к исламу и геополитической отстраненностью. Хотели они того или нет, но их регион был навсегда втянут в сгущающуюся паутину связей с центрами власти к северу от Сахары и за ее пределами, со всеми вытекающими отсюда выгодами и опасностями.
Единственный сохранившийся письменный отчет о попытке Абу Бакра исследовать океан, предоставленный в Каире его преемником Мансой Мусой, содержит важную деталь: в состав его экспедиционного флота входили многочисленные лодки, доверху набитые золотом. Среди множества возможных мотивов для перевозки такого ценного груза выделяются два: один - оценить новые рынки сбыта драгоценного металла в неизвестных землях, ожидающих открытия где-то за океаном, а другой - поразить правителей этих далеких стран огромным богатством Мали и тем самым завоевать их уважение. Все это, действительно, очень близко к известным мотивам Манса Мусы во время его каирской миссии. В то же время нет необходимости и даже бесполезно представлять, что обреченные на гибель исследователи Мали искали что-то хотя бы отдаленно похожее на Америку или тем более на истинную цель Колумба - Индию. Достаточно знать, что правители Мали к тому времени уже прекрасно понимали, что на дальних берегах Средиземного моря лежит другая земля - Европа. Их попытка открыть запад могла быть просто направлена на поиск чего-то аналогичного: новых территорий для торговли и диверсификации отношений, которые были бы в пределах досягаемости где-то у западноафриканского побережья. И эта гораздо более ограниченная цель интригующе предвосхищает и предвосхищает то, что сами иберы попытаются создать своими морскими экспедициями в Африку на протяжении большей части XV века. Их целью был обход подконтрольных мусульманам земель в Магрибе в поисках новых источников богатства, а также, возможно, в поисках союзников среди чернокожих в том регионе, который они иногда считали Эфиопией.
* С тех пор археологи установили, что Тимбукту старше Дженне.
† Проблематичное представление о чем-то, называемом Черной Африкой , настолько глубоко укоренилось в нашей культуре, что его трудно избежать, не говоря уже о том, чтобы преодолеть. В том виде, в котором оно чаще всего используется, оно примерно совпадает с представлением о том, что большая часть континента состоит из бессмысленно враждующих племен, не знающих ни грамоты, ни истории, - взглядами, с которыми эта книга сталкивается лицом к лицу. Как термин, "Черная Африка" также сильно преувеличивает расовые различия между обществами, расположенными по обе стороны пустыни Сахара, упуская из виду их неоднородность.
‡ В целом, ислам не стал массовой религией в Сахеле до тех пор, пока в XIX веке регион не охватила серия реформаторских движений.
§ Это условное обозначение, до сих пор широко используемое в Китае, где цифра 10 000 является метафорой чего-то почти бесчисленного или бесконечного.
¶ Эта группа иногда называется по-разному, в том числе Малинке, Манден, Мандинг и Мандинго.
2
.
ЧЕРНЫЙ КОРОЛЬ, ЗОЛОТОЙ СКИПЕТР
Стоит отметить, что некоторые историки и антропологи относятся к легенде об Абу Бакре II с большим скептицизмом, а некоторые даже утверждают, что история об обреченном открытии океана была не более чем прикрытием для резкой смены в линии малийской императорской преемственности, которая, возможно, включала насильственную борьбу за власть или государственный переворот. Однако не стоит больше строить догадки о тайнах Абу Бакра II, поскольку Манса Муса действовал, руководствуясь теми же побуждениями, которые мы предположили для обреченных на гибель сахельских путешествий, когда он предпринял 3500-мильное сухопутное паломничество в Каир. Именно там он оставил в анналах истории историю об исследовательской попытке своего предшественника. Муса пришел к власти в 1312 году - время, которое историки считают золотой эпохой Мали. В период своего расцвета империя контролировала узел трех важнейших речных долин Западной Африки: Сенегала, Гамбии и, что самое важное, Нигера. Совокупное население подданных и вассалов Мали могло достигать пятидесяти миллионов человек - впечатляющая цифра для мира той эпохи. Добыча золота процветала. Если Гана в основном полагалась на золотые прииски в местечке Бамбук, с которым связывали западные караванные пути, ведущие в Марокко, то Мали диверсифицировала свои источники золота и смогла значительно увеличить добычу. Помимо Бамбука, уже ставшего к тому времени древним источником металла, Мали получала руду в еще более обильных количествах из места под названием Буре, расположенного в лесных угодьях к юго-западу от Дженне, которые контролировались немусульманами, платившими империи дань золотом. Мали также начала расширять свои сети торговли золотом еще дальше на юго-восток, осваивая добычу в районах, контролируемых этническими группами акан на территории современной Ганы - название, принятое бывшей британской колонией Золотой Берег после обретения независимости, а не в связи с империей Гана, о которой говорилось выше.
Помимо золота, каждая из трех крупных суданских империй, сменивших друг друга и контролировавших важнейшие речные долины и саванну к югу от Сахары - Гана, Мали и Сонгай (эта империя рассматривается ниже), - агрессивно вела торговлю рабами. Часть рабов приобреталась для внутренних нужд (т. е. использовалась в армиях, в администрации и для работы), а часть продавалась туарегам и берберам, которые отправляли их в рабство в Северную Африку и за ее пределы. " Император мог обеспечить свою долю в торговле золотом и рабами легче, чем извлечение прибавочного продукта из "своего" народа. Он мог использовать прибыль от торговли для покупки рабов, которые могли сражаться от его имени, а также производить продукцию. Его богатство и военная сила могли привлечь поддержку молодых людей, которые оторвались от своей родственной группы или искали альтернативу ей", - пишет историк континента Фредерик Купер в книге "Африка в мире: Капитализм, империя и национальное государство". Купер говорил о Гане, но его наблюдение в равной степени относится к любой из этих суданских империй, и эта глубоко переплетенная экономическая подоплека золота и рабства, как мы увидим, будет иметь глубокие последствия для нашей истории - то есть для зарождения трансатлантической работорговли, начавшейся в начале XVI века.
Вместо того чтобы продолжать осуществление дорогостоящих мечтаний Абу Бакра II, вновь попытавшись совершить, казалось бы, невозможное на море, Муса в 1324 году отправился в Египет и Мекку, после двенадцати лет пребывания у власти. Хотя ему было еще только за тридцать, он был одержим идеей собственного геополитического гамбита : диверсифицировать внешние связи Мали. При этом он заменял смелую дипломатию лунным подходом, приписываемым его предшественнику в качестве решения, по сути, одной и той же проблемы. Муса должен был сохранить тесные отношения с империей Маринидов, конечных преемников Альморавидов, которые контролировали весь Магриб и тем самым сдерживали малийскую торговлю. В то же время он надеялся ослабить полную зависимость Мали от Северной Африки, наладив прочные связи с Египтом, которым в то время правили мамлюки, тюркский султанат, находившийся на пике своего престижа в исламском мире.
Манса Муса прибыл в Каир верхом на лошади 18 июля 1324 года, " под очень большими знаменами или флагами с желтыми символами на красном фоне". Как следует из дальнейшего изложения, эта дата, о которой не помнит практически никто, кроме историков средневековой Африки, заслуживает рассмотрения как один из важнейших моментов в становлении атлантического мира. Причины этого не столько связаны с тем, что сам Муса мог вообразить, а тем более предвидеть, сколько с тем, как непредвиденные последствия его дипломатии проявились на величайшей из мировых сцен.
Сам по себе удивительный приезд Мусы в Каир на трехмесячное пребывание по пути в Мекку был наполнен огромным драматизмом, настолько, что даже два поколения спустя о нем, как говорят, все еще говорили в Египте и далеко за его пределами. Никто никогда не был свидетелем таких сцен помпезности и щедрости, что создало репутацию самого богатого человека в истории, которая преследует этого малийского лидера и по сей день. Даже при беглом просмотре самых основных свидетельств легко понять, почему: Муса сопровождала делегация из шестидесяти тысяч человек, включая двенадцать тысяч рабов, каждый из которых, по преданию, нес палочкообразный веер из золота весом в четыре фунта. О старшей жене Мусы, Ināri Kunāte , говорят, что только для ее нужд было выделено пятьсот служанок и личных рабов. Верблюды и лошади перевозили сотни фунтов золотой пыли. В целом, по некоторым оценкам, количество чистого золота, которое Муса взял с собой в паломничество, достигает восемнадцати тонн. *.
По всему маршруту паломничества богатым и бедным раздавали подарки из этого металла, казалось бы, для того, чтобы произвести фурор и заявить всему миру о величии Мали. Золото в виде слитков и мешков с чистой металлической пылью жертвовали в мечети и раздавали в качестве покровительства высокопоставленным и низкопоставленным чиновникам. В результате, как говорят, цена на золото во всем регионе упала на 12-25 процентов на ближайшее десятилетие или даже больше.
Как следует из сложных организационных требований, связанных с организацией такой огромной свиты, у правителей Мали к этому времени было очень развито чувство театра власти. Например, прежде чем просители могли подойти к Мусе, они должны были многократно прижаться лбом к земле и перекинуть землю через плечи, на голову и спину, ожидая разрешения говорить. Со своей стороны, малийский правитель обращался к другим только косвенно; все общение происходило через официального представителя и переводчика. Никому не разрешалось видеть, как монарх ест, а за чихание в его присутствии полагалась смерть. Марокканский летописец Ибн Баттута дошел до того, что утверждал: Муса добивался большей преданностиот своих подданных , чем любой правитель в мире.
Самым пышным жестом Мусы в Египте был подарок, который он лично преподнес правителю мамлюков аль-Малику аль-Насиру, от которого Муса, очевидно, жаждал признания как равного. По имеющимся сведениям, этот подарок составил необычайную сумму в пятьдесят тысяч динаров, или более четырехсот фунтов чистого золота.
Сохранившиеся рассказы об аудиенции Мусы с аль-Насиром, состоявшейся после трехдневного пребывания у пирамид на окраине города, различаются некоторыми деталями, но во всех из них малиец предстает как гордый и проницательный человек, хотя в конечном итоге его попытка стать равным мамлюкскому султану потерпела неудачу. Например, один из приближенных султана по имени аль-Умари писал:
Когда я вышел к нему ... Я пытался уговорить его подняться в Цитадель, чтобы встретиться с султаном, но он упорно отказывался. . . . Он начал использовать [религиозный] аргумент, но я понял, что аудиенция ему противна, потому что он должен будет целовать землю и руку султана. . . .
Когда мы вошли к султану, мы сказали ему: "Поцелуй землю!", но он отказался, сказав: "Как это может быть?" Тогда один умный человек, который был с ним, шепнул ему что-то, чего мы не могли понять, и он сказал: "Я поклоняюсь Богу, который создал меня!", затем он преклонил колена и вышел вперед к султану. Султан наполовину поднялся, чтобы поприветствовать его, и усадил его рядом с собой. Они долго беседовали, а затем султан Муса вышел.
В других рассказах о встрече с египетским хозяином отрицается, что Муса вообще преклонял колени, и говорится, что его заставили сидеть на значительном расстоянии или даже стоять, пока мамлюкский лидер, который никогда не вставал, чтобы поприветствовать его, говорил. Для человека с такими грандиозными жестами, прибывшего издалека с такими грандиозными амбициями, даже подобный протокол на расстоянии вытянутой руки должен был считаться большим унижением. В конце концов, раздача золота в таких неслыханных масштабах не обеспечила желаемого результата - уважительного паритета, которого Муса так страстно желал для своей земли. Впрочем, удар, возможно, был немного смягчен тем, что султан предоставил дворец для проживания Мусы во время его пребывания в Каире. " Насколько это мамлюкскому правителюбыло известно , эти два человека фактически не были равными", - пишет историк Майкл А. Гомес в книге African Dominion: A New History of Empire in Early and Medieval West Africa, добавляя, что "все свидетельства говорят о том, что встреча с ан-Насиром стала для Мусы большим разочарованием".
Вполне вероятно, что многочисленные акты распутства короля и его огромной свиты подпортили имидж Мали. И именно здесь начинается наша история о порочных результатах . Один из комментаторов той эпохи писал, что когда гости из Судана прибыли в Египет, они и представить себе не могли, что их деньги могут закончиться, и, тем не менее, когда пришло время возвращаться в Мали, Муса был вынужден занимать средства под ростовщические проценты, чтобы финансировать путешествие на родину. Египетский историк Ибн а-Давари писал: " Эти люди были поражены обширностью страны и тем, как израсходовались их деньги. Тогда они стали нуждаться и перепродали то, что купили, за половину стоимости, и люди извлекли из них хорошую прибыль. А Бог знает лучше".
Еще одно пагубное последствие поездки, которое не стоит недооценивать, - это то, что экстравагантное использование Мусой рабов, которое привлекало не меньше внимания, чем его щегольство золотом, могло укрепить репутацию Африки к югу от Сахары на Ближнем Востоке как неисчерпаемого источника черных кабальеро и женщин. И такое наследие будет преследовать регион на протяжении следующих пяти с половиной веков. В период с 1500 по 1800 год около 3 миллионов чернокожих рабов были переправлены через пустыню Сахара или по отдельным маршрутам из восточной Африки в районы Красного моря и Индийского океана. Еще около миллионаотправлены в Америку были из районов Сенегамбии и побережья Верхней Гвинеи, которые составляли основные зоны влияния великих сахельских государств средневековой эпохи. Однако большинство этих депортаций в рабство происходило уже после Мали, быстро ускорившись после распада ее империи-преемницы. Эта империя, Сонгай, базировавшаяся в Гао, древнем городском центре, расположенном прямо под большой, направленной на юг излучиной реки Нигер, в 260 милях вниз по течению от Тимбукту, в 1591 году, как и Гана до возникновения Мали, уступила транссахарскому нашествию из Марокко. Этот призрак, вероятно, был главным мотивом ближневосточной дипломатии Манса Мусы. Разгром Сонгай стал важнейшим историческим переломным моментом для Западной Африки. Если представить себе влияние битвы при Гастингсе на историю Европы, то масштаб воздействия будет не таким уж далеким. Гибель Сонгай, амебообразного географического гиганта, властвовавшего на территории современных Мали, Нигера, Сенегала, Гамбии, Гвинеи, Либерии, Берега Слоновой Кости и Нигерии, положила начало процессу быстрой политической фрагментации Западной Африки и эпохе почти непрерывных войн между постоянно меняющимся калейдоскопом мелких государств и вождеств. А это состояние почти постоянного хаоса и раздоров, в свою очередь, впоследствии помогло прокормить зарождающуюся трансатлантическую работорговлю.
В краткосрочной перспективе паломничество Мусы, похоже, оставило более позитивное наследие. Малийский лидер обеспечил подготовку священнослужителей по исламскому богословию и праву и привез домой обширную библиотеку исламских текстов. Раздав в Мекке несметное количество золота, малийский государь попросил выделить двух или трех потомков Пророка, чтобы они вернулись в его королевство вместе с ним. Получив вежливый отказ, Муса предложил тысячу миткалей золота (4,5 кг) за любого шарифа, который будет его сопровождать, и четыре шарифа из племени курайш Пророка вместе со своими семьями вернулись с ним в Мали. Во время этого путешествия Муса также нанял лучших архитекторов того времени, в том числе андалузца Абу Ишака ас-Сахили, чтобы они помогли спроектировать и построить великие мечети в Тимбукту и других важных городах его владений. Его караван верблюдов также доставлял домой роскошные шелка, ковры, керамику и всевозможные другие изделия, купленные на богатых рынках Египта. Говорят, что он также привез с собой множество турецких рабов, как мужчин, так и женщин, которые должны были служить в его гареме.
Муса обнаружил, что одни деньги не могут поставить его в один ряд с мамлюкским султаном, но подобные жесты, возможно, все же помогли ему добиться признания Мали как неотъемлемой части исламского мира и значимой "трансрегиональной" державы в своем собственном праве. Как бы то ни было, но, как всегда, именно исторические причуды, нависшие над Мали, вызывают наиболее интригующие резонансы. По времени Манса Муса всего на несколько десятилетий опоздал с широким распространением огнестрельного оружия в Египте и на Ближнем Востоке. Если бы оно было в ходу во время его пребывания в Каире, можно было бы представить себе всевозможные альтернативные пути дальнейшей истории Африки. Имея в своем распоряжении неограниченное количество денег, наиболее интригующим среди них является возможность того, что Мали мог импортировать оружие на основе пороха в больших масштабах, а не только архитекторов, священнослужителей и экзотических турчанок для императорского гарема. В Мали уже существовали давние традиции передовой обработки железа и других металлов, и Манса Муса вполне мог даже приобрести ноу-хау для производства современного огнестрельного оружия. Это могло способствовать дальнейшему укреплению или даже расширению власти Мали (или Сонгай) в Суданской Африке и, что достаточно правдоподобно, даже позволить ему противостоять периодически возникающей угрозе агрессии с севера.
В течение следующих двух столетий Мали переживала резкие колебания, то вверх, то вниз, включая менее впечатляющие попытки других правителей после Мусы добиться мирового признания с помощью еще большей дипломатии паломничества. В конечном итоге правителей и все государство погубила слабость, которая была фатальной для многих империй, включая великую империю инков , а также иберийских завоевателей, которые в то время только собирались заявить о себе в Африке: хронические междоусобные споры и гражданские войны из-за правил наследования. С гибелью Мали, однако, тихо завершилась короткая и малоизвестная эпоха, когда крупные имперские образования в Западной Африке вели амбициозную стратегическую дипломатию на крупнейших мировых сценах. †
Спустя примерно столетие после него преемники Мусы с запозданием узнали, что после его пребывания в Каире слава о Мали распространилась с поразительной быстротой и достигла столиц Европы, чьи короли и государи выражали благоговение перед огромными запасами золота этого африканского королевства. В результате они были полны решимости найти его источник. Хотя такие чернокожие африканские государства Сахеля, как Гана, Мали и Сонгай, вскоре перестанут быть сосудами для самых смелых имперских проектов, эпоха, когда Африка стала оказывать глубокое влияние на развитие человечества, на самом деле только началась.
* Для сравнения: за всю историю человечества было добыто всего 161 000 тонн золота , причем более половины из них - за последние пятьдесят лет.
† Это не означает, что королевства и государства в Африке к югу от Сахары не предпринимали дальнейших серьезных дипломатических инициатив. Например, Кано, город-государство хауса на территории современной Нигерии, позже искал, но не смог заключить союз с турками-османами. В XVI веке королевство Конго поддерживало широкое дипломатическое присутствие в латинском христианстве, а также сыграло ключевую роль в качестве союзника Голландии в межконтинентальном атлантическом конфликте, который она вела против Португалии, известном как Тридцатилетняя война.
3
.
ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ ГЕОЛОГОРАЗВЕДКИ
За неполные двести лет, с начала четырнадцатого века до конца пятнадцатого, ход мировой истории изменился в более значительной степени, чем за любой сравнимый период предыдущего опыта человечества. С тех пор, пожалуй, только промышленная революция изменила человеческую жизнь сильнее.
Именно в этот период все основные населенные пункты мира на каждом из континентов впервые оказались в постоянном и устойчивом контакте друг с другом, что привело к самым глубоким последствиям. В результате общества, нации и целые регионы пришли в движение, и их траектории, как шарики для пинг-понга в лотерейном автомате, столкнулись, причем одни, ранее не демонстрировавшие особых перспектив, внезапно быстро поднялись, а другие остались позади или пришли в резкий упадок или насильственную гибель. Возникли новые огромные империи, а вместе с ними - колоссальные перемещения людей и товаров, растений, животных, продуктов питания, а также болезней из одной части света в другую. Как никакой другой факт, мобильность в масштабах, невиданных ранее во всей истории, стала новым названием игры. И в основе этого движения лежало ужасное явление - массовая торговля людьми, которых перевозили в цепях с континента, где они родились, - Африки, в новые и совершенно незнакомые места, сначала в Европу, а затем в то, что быстро стало известно как Новый Свет. Ее подручным, конечно же, была идея расы как принципа, определяющего порабощаемость человека.
Когда мы слышим термин "Новый Свет", он сразу же вызывает в памяти знакомую географию, заставляя вспомнить огромные территории в Северной и Южной Америке, населенные коренными народами, но до сих пор неизвестные европейцам, африканцам или азиатам. Но Новый Свет был не просто совокупностью мест. Его также следует рассматривать как проект: нечто, созданное благодаря проекции силы и вложению энергии европейцами, а также благодаря долгосрочным жертвам и разрушениям человеческих жизней и присвоению огромного количества человеческого труда. Разумеется, это означало опустошение неслыханных масштабов для многих туземных обществ в результате крестовых походов, завоеваний и болезней. "Холокост" - не самая удачная метафора, но именно наряду с этим массовым вымиранием жизнь и труд чернокожих, вывезенных в цепях из Африки, миллионы из которых погибли по дороге, сделали возможными новые европейские схемы плантационного сельского хозяйства. А они, в свою очередь, произведут грандиозную революцию в мировой экономике, став не только жизнеспособными, но и чрезвычайно прибыльными. Никто в начале той эпохи не мог в полной мере представить себе последствия этого грандиозного проекта, но именно на основе этих жестоких договоренностей была изобретена глобальная экономика и родился наш "современный" мир.
Чтобы полностью осмыслить глубокие изменения, произошедшие в эту эпоху, необходимо сначала разобраться с тем, как эти преобразования начались. На протяжении столетий до этого времени Западная Европа занимала лишь скромное положение на мировой арене. Она была относительным побочным зрелищем на непрерывном пространстве суши, простирающемся на восток до Китая. Самые значительные события в человеческой цивилизации происходили в основном в других местах, будь то религия и философия, наука и технология, мореплавание и военные действия. Благодаря современной истории Европы многие представляют себе этот континент как всегда лидирующий в области мысли, инициативы и творчества. Но до момента своего прорыва Европа была крупным реципиентом идей , которые стекались к ней, в основном, с востока, так же как она была последним убежищем для людей, мигрировавших с востока на ее атлантическое побережье.
На уроках в школе и во многих традиционных историях объединение атлантического мира изображается как результат квазичудесных подвигов в эпоху, которую принято называть веком открытий. Однако к тому времени многие другие части света уже пережили свои собственные эпохи глубоких открытий. Самой известной из них, пожалуй, является эпоха династии Мин, когда адмирал по имени Чжэн Хэ возглавил семь исследовательских морских экспедиций в такие отдаленные от Китая места, как Восточная Африка и Красное море. С самого начала это были грандиозные предприятия. Первая из них, состоявшаяся в 1405 году, насчитывала почти двадцать восемь тысяч человек на борту более чем 250 кораблей. Самые большие корабли Чжэн Хэ были огромными девятимачтовыми судами длиной до четырехсот футов, что несопоставимо с флагманским кораблем Колумба - "Санта-Мария" длиной менее двадцати ярдов и вместимостью всего пятьдесят два человека.
Китайцы - самые яркие исследователи до западных европейцев, но они были далеко не единственными. Народы Южной Азии и Аравии уже были хорошо знакомы с муссонными циклами Индийского океана. Малайцы давно освоили все Южно-Китайское море и Индийский океан и даже заселили африканский остров Мадагаскар. Коренные мореплаватели в южной части Тихого океана совершали чрезвычайно дальние плавания, заселяя острова по всему океану и даже посещая Южную Америку. Анализ ДНК недавно показал , что восемьсот лет назад в полинезийское население были внесены гены коренных американцев, предположительно привезенные на эти острова ранними американцами во время обратных путешествий тех исследователей южной части Тихого океана. Генетические исследования также показали, что коренное население в Амазонии имеет тесные связи с коренными жителями Австралии, Новой Гвинеи и Андаманских островов, что возможно только в случае трансокеанских путешествий в доисторические времена. Индейцы карибы, между тем, также вели дальнюю торговлю и навигацию в западной части Атлантического океана между современными Колумбией, Флоридой и Мексикой. А инки, возможно, тоже освоили дальние морские путешествия. Наконец, не будем забывать о морской тайне малийцев. Как бы ни были скудны материальные свидетельства их дальних океанских путешествий, похоже, что к XIV веку даже империи, расположенные в глубине африканского континента, уже мечтали о возможностях далеких открытий.
Элементы, которые обычно занимают почетное место в объяснениях того, как наш мир объединился в порыве освоения под руководством иберийцев, содержат зерна истины, но все они не отражают главную истину, стоящую за мотивами европейцев.
Наиболее интригующей является непоколебимая вера в то, что именно жажда морского пути в Азию, и прежде всего эта одержимость, стала движущей силой европейского прорыва, создав то, что стало известно как Эпоха открытий. Это объяснение, давно вошедшее в американские школьные программы, гласит, что именно желанные азиатские рынки пряностей и шелка заставили европейских королей и королев позднего Средневековья вкладывать деньги в мореходные суда и наделять таких деятелей, как Колумб, способностью отважиться на неизведанное и найти морской путь на Восток.
С этой идеей связан историографический прием, который встречается так часто, что наводит на мысль о неком запрограммированном объяснении, написании истории как бы по функциональной клавише. Его простота и появление в тексте за текстом придают ему труднопреодолимое ощущение весомости, и все же это даже не сцинтилла, а всего лишь факсимиле правды, а не сама правда. По сути, она приписывает самые ранние, мало обсуждаемые фазы Эпохи открытий - то есть первые несколько десятилетий XV века, когда португальцы возглавили попытки проложить свой путь на юг вдоль побережья Западной Африки, за земли мавров и в мир негров, - как не что иное, как попытку европейцев обойти Африку по морю. Континент превращается в простое препятствие, а торговля с ним если и упоминается, то лишь как побочное явление. Как правило, в таком представлении, после того как в 1488 году Бартоломеу Диаш достиг мыса Доброй Надежды, Африка резко исчезает из повествования или исчезает вовсе. Лишь немногие из таких рассказов пытаются объяснить, почему, хотя, если Португалия действительно была охвачена лихорадочной одержимостью открытием пути в Азию , после подвига Диаша прошло почти десять лет, прежде чем Васко да Гама получил задание последовать за ним, что в конечном итоге позволило португальцам достичь Каликута.
Фактически, на ранних этапах не было предпринято никаких попыток проследить за тем, что современные историки уже давно считают одним из самых необычных путешествий в эпоху пиренейских открытий. В исторических архивах также нет никаких признаков интереса к достижениям Диаша со стороны тогдашнего португальского короля Жуана II . Сильный ключ к разгадке кроется в прозвище, которым пользовался этот монарх. В свое время его стали называть Жуаном Африканским, поскольку его люди получили доступ к огромным богатствам Западной Африки, что не было простой случайностью. Португалия с самого начала искала там богатства.
Эта идея - найти путь вокруг Африки, а не признать, что там есть что-то интересное, - сохраняется в книге за книгой на тему эпохи открытий, закладывая важную основу для феномена, который сохраняется и по сей день. Это одна из основных черт того, как Запад объясняет свой путь к современности, вычеркивая Африку из общей картины. Возьмем, к примеру, книгу "Серебряный путь: Китай, Испанская Америка и рождение глобализации" Питера Гордона и Хуана Хосе Моралеса, которая вышла в 2017 году. В ней соперничество между двумя пиренейскими странами за открытие пути в Азию сравнивается с американо-советской космической гонкой середины XX века, а огибание Диашем южной оконечности Африки названо "моментом Спутника" Испании. "Португалия, - пишут авторы, - к тому времени уже несколько десятилетий продвигалась вдоль побережья Африки , что не имело особого значения, если Африка, как подозревали некоторые, вечно уходила на юг". Подразумевается, конечно, что взаимодействие Португалии с Африкой, как предыдущее, так и последующее, не имело особого значения.
Среди бесчисленных других примеров можно, наконец, привести достойную восхищения книгу "Миры Христофора Колумба", написанную Уильямом Д. Филлипсом-младшим и Карлой Ран Филлипс. На первых страницах книги эти авторы пишут: " Всего за тридцать лет мореплаватели с Пиренейского полуострова связали мир воедино беспрецедентными способами. Десятки плаваний были совершены в этом стремлении к исследованиям, но самыми известными были огибание Бартоломеу Диашем южного мыса Африки в 1488 году, первое плавание Колумба в Карибском море в 1492 году, прибытие Васко да Гамы в Индию в 1498 году и первое кругосветное путешествие в 1519 году Фернана Магальяэша", более известного в английском языке как Магеллан. Несколькими десятками страниц позже они заявляют, что " европейцы пятнадцатого века будут рассматривать кругосветное плавание по Африке как свою лучшую надежду достичь Азии и бросить вызов мусульманам с тыла". Такой вывод выдает нежелание или неспособность думать об Африке как о чем-то самоценном и интересном.
Другое часто встречающееся объяснение Пиренейского прорыва связано с крестовым походом и сосредоточено на истории завоевания Португалией в 1415 году марокканской Сеуты, крошечного участка африканской земли, контролируемого в то время династией Маринидов, прямо напротив Гибралтара, недалеко от устья Средиземного моря. Эта теория представляет собой версию империи, приобретенной в " приступе отсутствия ума " - знаменитой фразе английского историка Джона Роберта Сили, которую он использовал для объяснения того, как Британия захватила большую часть мира, как бы по счастливой случайности, в отличие от стратегического преследования или собственных интересов. В применении к Португалии это понятие означает, что жажда победы над неверными в Марокко, а также грабеж и добыча, которые сопутствовали этому, привели португальцев более или менее бессознательным образом к экспансии как в Атлантическом океане, так и в Африке. Они начались с проникновения португальцев на Канарские острова в XIV веке и продолжились захватом Мадейры и Азорских островов, а затем постепенно распространились на побережье Африки. В этом повествовании континенту обычно уделяется столь же беглое внимание, как и в предыдущем. Он также едва останавливается на остановках в Африке, прежде чем переключиться на прорыв Диаса к Индийскому океану и корысти Азии.
Другая традиционная линия повествования долгое время приписывала возвышение Европы до мировой империи новому прогрессу в науке и технике. Согласно этой школе, именно достижения в кораблестроении и, в частности, освоение пиренейцами каравеллы и ее латинского паруса позволили европейцам, наконец, легко брать галсы против ветра и избегать прибрежных линий в дальних морских путешествиях. Это помогло им отбросить опасения, что, достигнув Канарского течения, они не смогут вернуться домой под парусами. В свою очередь, это позволило европейским мореплавателям продолжить свой путь вниз вдоль побережья Западной Африки, затем пересечь Атлантику и попасть в Карибский бассейн, и, наконец, под руководством капитана Педру Алвареша Кабрала случайно "открыть" - или, возможно, лучше сказать, определить местонахождение - Бразилию в 1500 году. Технологически обусловленные рассказы о том, как Европа открыла новые богатые территории на западе и проложила новые прибыльные морские пути на восток, подчеркивают, что этот прорыв на море в основном опирался на навигационные достижения, такие как использование более совершенных компасов, астролябий и секстантов, а также на гораздо более сложное составление карт с появлением портоланов. Это были карты, на которых отображались все более точные навигационные ориентиры и подчеркивалось расположение портов, куда корабли могли безопасно заходить. Подобные достижения, безусловно, сыграли важную роль, но в наши дни им уделяется гораздо меньше внимания, чем когда-то. По крайней мере отчасти это объясняется тем, что большинство упомянутых достижений, включая галсовый способ плавания, были инновациями неевропейцев, в частности арабов. Такой фон отвлекает от исторического детерминизма западного превосходства , основанного на науке и разуме, который лежит в основе многих традиционных рассказов о той эпохе.
Несмотря на эти возражения, в каждом из этих объяснений, как мы увидим, есть зерна истины разной величины. Но ни по отдельности, ни даже в сочетании друг с другом они не представляют собой по-настоящему удовлетворительной основы для понимания так называемого европейского прорыва, поскольку не имеют достаточно мощного центрального мотива. То, что люди так долго цеплялись за эти объяснения, удивительно, учитывая, что гораздо более убедительная главная мотивация все это время была на виду. Она вращается вокруг необычной фигуры нашего недавнего знакомого, Манса Муса, и его потустороннего богатства в золоте.
Множество современных исследований показывают, что больше, чем любая другая причина или объяснение, именно сенсация, вызванная новостями о пребывании Манса Мусы в Каире и паломничестве в Мекку в 1324 году, а не какая-либо из более традиционных теорий, привела в движение создание атлантического мира. Одним из важных показателей влияния дипломатии Мусы является скорость распространения информации о ней. Например, мы знаем, что к концу 1320-х годов исторические источники сообщали о том, что в Европе уже были в ходу карты, на которых говорилось о существовании богатой золотом империи под названием Мали , или "Мелли", расположенной где-то глубоко в западноафриканских недрах, к югу от Сахары.
Всего через четырнадцать лет после того, как Манса Муса совершил свое знаменитое паломничество, сохранившаяся карта 1339 года , приписываемая Анджелино Дульсерту, с некоторой долей точности описала Африку, которая до этого была либо чистым листом для картографов, либо экраном для диких фантазий. Ее называют основополагающим документом так называемой майоркинской школы картографии, которая сыграла важную роль в начале того, что стало эпохой открытий. На этой карте изображен " путь в страну негров " и показан светлокожий "сарацинский король", расположившийся за Атласскими горами, который, как утверждается, правит "песчаной страной" и обладает "необычайным изобилием золотых рудников". (В эту эпоху слово "сарацин" часто использовалось в Европе как общий термин для обозначения темнокожих мусульман).
В 1346 году карты подогрели мечты о безграничных золотых богатствах, которые только ожидают своего открытия в Африке, и побудили уроженца Генуи, майоркского авантюриста по имени Хауме Феррер, под шумные аплодисменты отправиться в путешествие на юг вдоль побережья Западной Африки на борту "уксера" - неуклюжего судна с гибридным двигателем, сочетавшего в себе черты гребной галеры и парусного судна с квадратной оковкой. Это первая известная попытка европейцев выйти за пределы мыса Бохадор, который долгое время считался навигационной точкой невозврата, расположенной на побережье современной Мавритании.
Явной целью Феррера было путешествие к месту, которое стало широко изображаться на картах мира XIV века и в котором Африка внезапно заняла почетное место: Рио-ду-Уро (Река золота ), постулированная в Libro del conosçimiento (Книга знаний), книге середины XIV века, имевшей широкое распространение при европейских дворах. В этом тексте, написанном анонимным испанским францисканцем и представленном в виде путевого дневника, свободно перемешано то, что сегодня легко определить как чистую фантазию, с самородками, казалось бы, хорошо информированных подробностей об Африке.
Несколько лет спустя интерес латинской Европы к поискам золота в Африке еще больше возрос после того, как в 1355 году в Гранаде появилась информация о серии лекций знаменитого берберского ученого Ибн Баттуты о его путешествиях по региону, известному как Судан.
Географическим объектом, ставшим предметом лихорадочных спекуляций на этих самых ранних картах, почти наверняка была река Сенегал, которую европейцы того времени представляли себе как западный рукав Нила. Сенегал, водная артерия длиной 1015 миль, течет на юго-восток от побережья современного государства Сенегал до верховьев в самом сердце золотодобывающей страны, которая в то время была империей Мали. О Феррере, о котором, к сожалению, мало что известно, больше ничего не было слышно после того, как он отправился в Западную Африку, и прошло еще почти столетие, прежде чем европейцы успешно отплыли за запретную точку - мыс Бохадор, место, где находится мощное, движущееся на запад Канарское течение, которого так боялись мореплаватели.
Хотя до наших дней дошли лишь немногие карты подобного масштаба, все они могут рассматриваться как предшественники той, которая, по мнению многих историков этой формы, входит в число самых важных и прекрасных карт, когда-либо созданных, - так называемого Каталонского атласа 1375 года , роскошно нарисованной и раскрашенной вручную шестипанельной карты-мапамунди, или карты известного мира. Несмотря на то, что это знаменитое произведение майоркинской школы содержит элементы астрологии, мифов и суеверий, это самая старая из сохранившихся карт европейского Средневековья, которая в основном отказывается от давно господствовавших церковных догм в попытке создать научную географию истинного мира. На ней Азия предстает как целый континентвпервые в европейском картографическом искусстве , хотя очертания этого континента были еще нечеткими и, на наш взгляд, явно умозрительными.† Но самым интересным объектом этого необычного документа является Африка: здесь не только в большом количестве указаны прибрежные районы, как Северной, так и Западной Африки, как и подобает портолану, но также имеется огромное количество подробностей о внутренних районах континента, что было крайне редко до создания этой карты.
Новые карты, подобные этим , были не просто практическим отображением мира; в эту эпоху они стали, прежде всего, сборниками новых открытий, которые охотно раскупались в европейских столицах и широко распространялись. И в этом отношении наиболее интересной особенностью Каталонского атласа является его идентификация Мали и его знаменитого короля, которого называют Муссе Мелли. Правитель изображен однозначно чернокожим и с восторгом описывается в следующих выражениях: " государь земли негров Гиневы [Ганы]. Этот король - самый богатый и благородный из всех этих земель благодаря обилию золота, которое добывается на его землях".
К моменту создания Каталонского атласа европейские картографы уже провели средние десятилетия XIV века, усердно приукрашивая имперскую легенду Манса Мусы. Ирония заключается в том, что при жизни, как мы уже видели, старому королю Мали так и не удалось осуществить свою мечту о паритете с самыми могущественными императорами и монархами всего мира. Однако посмертно, через Каталонский атлас, его надежды на признание и внимание более чем оправдались. В самом деле, сидящий на троне, как видно на обложке этой книги, его коронованный и безмятежный образ изображен в той же манере, что и европейский монарх. В одной руке он держит золотой скипетр, символизирующий его власть, а в другой - золотую сферу, которая представляет его огромное богатство. Главная новинка - его однозначная чернота. Вокруг него, во всех направлениях, расположены великие города его царства - Тимбукту, Гао и само Мали, а также многочисленные мечети. На этом фоне он изображен дающим аудиенцию туарегу в тюрбане, одетому в нефритово-зеленый халат, который прибыл в Мали с запада на верблюде, чтобы принять участие в оживленной и прибыльной караванной торговле африканским золотом.
Каталонский атлас не просто предупредил европейских королевских особ о предполагаемом местонахождении величайшего в мире источника драгоценного металла. Он вызвал взрыв нового вида картографии, в центре внимания которой были тайны африканской географии. Именно это, а не мечты об Индии или технологические достижения сами по себе, послужило стимулом для еще более смелых исследований. Однако в каком-то смысле атлас должен был стать и ключом к загадке. Так, например, на панелях карты можно найти указания для тех, кто хотел пересечь пустыню, чтобы торговать золотом, - там указаны маршруты через пугающую пустыню Сахара, которыми пользовались торговцы: " Через это место проходят купцы , которые путешествуют в страну негров Гвинеи, которую они называют долиной Драа" ‡. Еще большее значение имеет деталь, которая якобы показывает самую отдаленную точку на западном побережье Африки, которой достиг майорка Хауме Феррер в поисках Золотой реки, хотя история не оставила никаких записей, подтверждающих его возвращение. Судя по атласу, конечная точка путешествия Феррера находится у мыса Джуби, на крайнем юге современного Марокко, недалеко от границы с Западной Сахарой.
Ко времени Феррера, конечно, интерес к Индии среди европейцев уже давно и прочно укоренился, но слово "Индия", как и слова "мавр" или "сарацин", в разных контекстах означало совершенно разные вещи и долгое время использовалось как топоним и для северо-восточной Африки, и для других стран. Что касается Китая, то, по крайней мере, со времен знаменитого (и в некоторых своих деталях фантастического) рассказа о путешествиях Марко Поло, опубликованного в XIII веке, он уже не мог считаться настоящей загадкой. В ту же эпоху, во времена правления монголов, сухопутное сообщение между Европой и Азией было фактически открыто, что способствовало оживленной торговле по Шелковому пути. В истории морских исследований в течение ста лет после публикации Каталонского атласа преобладали не мысли об Азии, а настойчивое желание найти источник золотых богатств Западной Африки.
* В 1291 году пара братьев-генуэзцев, Вандино и Уголин Вивальди, отплыла на двух галерах в поисках Индии и бесследно исчезла. Нет никаких доказательств того, что они добрались дальше мыса Нун, расположенного на побережье Марокко.
† Карты с изображением континентов Азии, Европы и Африки, а также океанов и внутренних континентальных морей начали появляться в исламском мире к X веку. Ярким примером является карта Али аль-Масуди , который путешествовал из Испании в Туркестан; на ней упоминаются восточноафриканские государства, а также Китай.
‡ Гвинея, или Гине, начала появляться на европейских картах и документах в начале XIV века, например, на карте 1320 года генуэзского картографа Джованни да Кариньяно, как общее название для всей территории к югу от Сахары, населенной чернокожими народами Африки.
4
.
ВХОД В АВИЗ
Точное происхождение Каталонского атласа до сих пор оспаривается. Чаще всего авторство документа приписывают некоему Абрахаму Крескесу , еврею, проживавшему на Майорке, который, как считается, был родом из Каталонии или Северной Африки. Другие теоретики полагают, что документ является работой широко известной математической и научной "еврейской школы" составления карт на Майорке, в которую входил сын Авраама, Иегуда. Какими бы отрывочными они ни были, даже такие неполные детали, тем не менее, открывают нам целый мир глубоко значимой информации. И действительно, как бы ни было обидно для нас сегодня и для нашей истории, для Африки этой эпохи нет ничего особенного в отсутствии сохранившихся письменных источников из первых рук о документах, подобных этим, или даже о событиях всемирно-исторического значения. Например, от знаменитого "мореплавателя" принца Генриха сохранилось лишь одно личное письмо. Все, что известно о его действиях или предположениях относительно его образа мыслей, в подавляющем большинстве случаев опирается на единственный источник - рассказы португальского королевского летописца и агиографа Гомеша Эанеша де Зурара, который, похоже, взял диктовку о событиях у принца Генриха спустя долгое время после их совершения.
В XIV веке остров Майорка, в то время принадлежавший Арагонской короне, был богатым мультикультурным торговым центром, где миры европейского и африканского Средиземноморья сходились почти как один. Во времена растущей враждебности к евреям Арагон относился к людям этой веры с редким относительным гостеприимством. " С 1247 года Хайме I поощрял [евреев] въезжать в его владения "ради того, чтобы жить и селиться в наших землях", - пишет историк Фелипе Фернандес-Арместо. "Они оставались желанными гостями в полуостровных владениях Арагона на протяжении почти полутора веков. Они находили там убежище от страданий в отдаленных частях арагонского мира, когда их изгоняли из Руссильона или Монпелье, например, в 1307 году". Именно эта открытость постепенно позволила еврейской общине Майорки сыграть важнейшую и малоизвестную роль посредника между двумя соседними континентами, Африкой и Европой. Отчасти это было связано с давними торговыми традициями евреев, а отчасти с тем, что представители их религии, в отличие от христиан, могли свободно путешествовать и даже жить в исламской Северной Африке , часто не будучи обязанными носить специальную одежду, идентифицирующую их по вере.
Евреи в небольшом количестве вели подобную торговлю в Северной Африке с середины XIII века; в то же время Генуя, которая в то время была одной из наиболее ориентированных на внешний мир европейских держав, начала создавать торговые форпосты как там, так и на юге Пиренейского полуострова. По всей вероятности, уже к концу XIV века евреи , возможно, в сопровождении генуэзцев , неоднократно пересекали Сахару, достигая торговых городов западного Сахеля. По словам одного современного историка, " Антонио Мальфанте, генуэзец , путешествовавший в оазис Туат [на территории современного Алжира] в 1447 году, упоминает о "многих евреях, которые ведут здесь хорошую жизнь, поскольку они находятся под защитой нескольких правителей, каждый из которых защищает своих клиентов"". Евреи, проживавшие в таких местах, использовали аккредитивы при торговле на юг за золото с мусульманскими участниками транссахарской караванной торговли, часто обменивая одежду , сотканную их единоверцами из Магриба, на золото, поставляемое западноафриканскими империями, такими как Гана, а позже Мали. бумажной экономикой верыТакие механизмы были частью того, что историк Сахары Гислен Лайдон назвал " ", которую сначала еврейские, а затем мусульманские купцы создали в торговых сетях, охватывавших великую пустыню за несколько столетий до этого.
Уже в двенадцатом веке видение африканского золота заставило генуэзцев с согласия мусульман основать торговые анклавы, которые тогда назывались "факториями", на Сеуте. Этот небольшой марокканский полуостров, выступающий в Средиземное море, был обращен к Иберии, находившейся под властью ислама, на севере и к мусульманской Северной Африке на юге, и являлся важным северным пунктом прибыльной караванной торговли африканским золотом. Именно на фоне растущих знаний об источниках африканских богатств (будь то благодаря расширяющимся мусульманским и еврейским торговым сетям или благодаря растущему мастерству европейцев в составлении карт и навигации) будет разворачиваться ранняя история Португалии и ее ранний поиск заморской империи. Отправной точкой этой экспансии можно с большой долей вероятности считать битву при Алжубарроте в 1385 году, когда войска незаконнорожденного принца Жуана I разгромили войска Кастилии в ходе спора о престолонаследии и утвердили на троне новую императорскую династию Авизов.
Разделенные всего десятью годами, выпуск Каталонского атласа (1375 г.) с его подробностями о богатом, мирском царстве Манса Муса (хотя к тому времени уже умершего, около 1335 г.) и установление ависского правления в Португалии пришлись на критический переходный момент в европейской истории. Вторая половина XIV века будет отмечена двумя грандиозными явлениями, одно из которых получило широкое признание, а другое - гораздо меньшее. Первым из них была Черная смерть, пик которой пришелся на середину века и которая унесла от трети до трех пятых населения Западной Европы. Эта средневековая пандемия привела к острой нехватке рабочей силы, что почти наверняка подогрело интерес Италии и Иберии к приобретению африканских рабов. Затем, незадолго до конца века, наступил драматический кризис платежного баланса, поскольку одновременно сократилась добыча на серебряных рудниках Европы, возможно, из-за нехватки рабочей силы, и поставки сахельского золота. Перебои в поставках золота были связаны с политической нестабильностью в Западном Судане и кризисом преемственности в Мали.
Периодические кризисы платежного баланса, связанные с торговлей через Левант с Востоком, были дестабилизирующим фактором в Европе с древности. Это было связано с тем, что Европа, будучи экономически маргинальной частью медленно формирующейся мировой экономики, имела мало промышленных товаров, чтобы предложить более богатым торговым центрам в Китае, Индийском субконтиненте и Юго-Восточной Азии в обмен на такие высоко ценимые предметы роскоши, как шелк, тонкий хлопок и специи. В четырнадцатом и пятнадцатом веках хроническая нехватка денежных знаков была настолько серьезной, что даже сделала запретным религиозное паломничество, само по себе являющееся огромным расходом запасов драгоценных металлов.
Как писал великий французский историк Фернан Бродель, с момента возникновения Сахельской империи Гана в раннем Высоком Средневековье золото, добываемое в Африке, стало для Европы провидческим решением этих досадных проблем: " С XIII века Магриб , очевидно, играл роль золотой жилы, без которой торговля в Средиземноморье и в богатом и могущественном Леванте остановилась бы или, по крайней мере, оказалась бы под угрозой".
В период с 1340-х по 1370-е годы, во время расцвета империи Мали, в европейскую казнуогромное количество африканского золота вливалось ; только в Генуе ежегодно регистрировалось от четырехсот до восьмисот килограммов суданского золота, в основном в виде пыли. Однако по мере упадка Мали в последние годы XIV века и в первом десятилетии XV монетные дворы по всей Европе испытывали острую нехватку золота, и некоторые из них, например Фландрия, прекратившая производство в 1402-1410 годах, были вынуждены приостановить свою деятельность или вовсе закрыться. В Англии в эту эпоху произошло резкое сокращение чеканки золотых монет: с 56 064 фунтов стерлингов в год в 1360-е годы до 4 715 фунтов стерлингов в десятилетие с 1401 по 1410 год. Это привело к резкому сокращению ликвидности и возвращению к более примитивной экономической системе, основанной на бартере. К середине века Папа Пий II подвел итог общим настроениям того времени в связи с нехваткой денег в Европе, сказав: " Проблема денег доминирует , и без нее, как принято говорить, ничего нельзя сделать правильно". Для европейцев, конечно, "менялы" часто означали евреев, и этот золотой кризис стал важным фактором в волне свирепых беспорядков и погромов против приверженцев иудаизма, охвативших многие части Европы в эту эпоху.
Чтобы правильно понять становление династии Авизов и раннее стремление Португалии к созданию заморской империи в Африке, необходимо рассматривать их в этом свете. Мир с Кастилией, более крупным и богатым соседом Португалии, был подписан только в 1411 году. За прошедшие годы конфликтов между странами Португалия, изначально бедная и мало урбанизированная страна, была основательно истощена экономически и остро нуждалась в новых источниках дохода.
Население страны, насчитывавшее едва ли миллион человек, жило в условиях всеобщего прозябания и социальной неподвижности, большинство подданных Жуана едва сводили концы с концами и никогда не отлучались далеко от своих сельских домов. Кроме соли из Сетубала, вина и сушеной рыбы, в Португалии было мало товаров, достойных торговли. И новая корона отчаянно нуждалась в том, чтобы найти средства для обеспечения своего дальнейшего выживания, особенно против настойчивых жадных замыслов Кастилии.
После долгих лет потрясений и конфликтов на Пиренейском полуострове другие могли бы решить, что в данный момент больше всего нужен мирный период, чтобы создать более прочную опору для новых правителей Португалии, но у клана Авиз были другие представления. Получив власть в результате, по сути, переворота, подкрепленного вооруженным восстанием, Жуан увидел свою задачу в том, чтобы в спешном порядке создать новую элиту практически с нуля. Для этого он с энтузиазмом воспринял насильственную этику эпохи крестовых походов и рыцарства. Придерживаясь этого подхода, Жуан в значительной степени опирался на своих собственных шестерых сыновей, включая самого знаменитого из них, Генриха, родившегося в 1394 году. Португалия была слишком мала и бедна, чтобы удовлетворить обычные стремления королевского клана к богатству, основанному на собственных землях и ресурсах, и по этой причине Генрих, третий по счету, не имея реальной надежды когда-либо унаследовать корону, устремил свои взоры за пределы ближайшего королевства, что посмертно принесло ему титул Мореплавателя.
В начале пятнадцатого века, по почти постоянному наущению принца Генриха, Авиз возьмет на вооружение знаменитое изречение папы Урбана II, произнесенное на Клермонском соборе за четыреста лет до этого, и с жадностью применит его к землям, лежащим за пределами Европы и традиционных крестоносных территорий Ближнего Востока. Урбан призвал южных европейцев выйти за пределы своих земель, которые были окружены горами и " закрыты морем ." Боязнь бросить вызов Кастилии на иберийской земле и утрата Европой инициативы в крестовых походах в Леванте склоняли португальцев к завоеванию заморских территорий. И, как мы уже видели, под завоеванием первоначально подразумевалась Сеута. Этот малоизвестный до сих пор португальцам участок земли в устье Средиземного моря стал привлекательной целью благодаря сильному стечению интересов и обстоятельств. Как и положено цели, она имела то достоинство, что была скромных размеров и находилась совсем рядом, всего в 160 милях от португальского побережья. Поскольку Кастилия продвигалась к Канарским островам, Португалия, по-видимому, опасалась оказаться позади своего крупнейшего иберийского соперника на начальном этапе борьбы за заморскую империю, а Сеута открывала перспективу собственного завоевания.
У португальцев были и другие цели, например, добиться расположения всемогущей католической церкви, ведя войну против неверных. Но во времена острой, общеевропейской жажды золота, вероятно, именно перспектива получить доступ к африканским источникам этого металла, захватив конечный пункт богатой транссахарской торговли, стояла на первом месте среди португальских приоритетов.
Весть о захвате португальцами Сеуты, одержанном всего за тринадцать часов большим штурмовым флотом 21 августа 1415 года, прогремела по всей христианской Европе, возвестив о том, что Лиссабон стал новой важной державой, с которой следует считаться. Принц Генрих, которому тогда исполнился двадцать один год , не руководил штурмом, но, тем не менее, сыграл ведущую роль, выйдя на авансцену перед войсками захватчиков в самом начале атаки, рискуя собой, и тем самым предоставив яркий материал, который послужит основой для разрастающейся личной рыцарской легенды.
Однако вскоре португальцы с ужасом обнаружили, что один лишь контроль над Сеутой мало что дает для овладения торговлей африканским золотом. Североафриканский конечный пункт транссахарской торговли золотом оставался в руках мусульман, сместившись на пятьдесят километров к западу; Танжер, новый конечный пункт, представлял собой гораздо более сложную военную цель, чем Сеута, как позже с большими затратами узнает Лиссабон. Между тем, чтобы просто удержать Сеуту, нужно было разместить там гарнизоны и построить дорогостоящие укрепления.
Однако совершенно неожиданно для Португалии необходимость сохранения контроля над Сеутой превратила эту небольшую территорию в важную площадку для ранних экспериментов в области колонизации и создания империи. Португальские войска были непопулярны, и даже Орден Христа, ответвление рыцарей-тамплиеров, которое возглавлял Генрих, противился призывам помочь защитить Сеуту от маринидов Марокко. Поскольку других вариантов было немного, Лиссабон переправил туда из Португалии заключенных и других социально неблагополучных людей. Благодаря этому Сеута получила сомнительную репутацию первопроходца в тактике заселения и охраны заморских форпостов. Эта практика будет повторяться в новых португальских колониях на протяжении всей эпохи рассвета.
5
.
ОСТРОВА НА ПОДХОДЕ
Генрих мог наслаждаться славой, которую принесло ему завоевание Сеуты, но не зря его личное внимание вскоре переключилось - правда, надолго - на другую цель. Канарские острова, хотя и более отдаленные и уже частично контролируемые Кастилией, стали гораздо более ценными в глазах Генриха и заменили Сеуту в качестве главного объекта имперских экспериментов вплоть до 1470-х годов. В ближайшей точке эта группа островов, ныне входящая в состав Испании, находится всего в шестидесяти двух милях от самого южного побережья Марокко в Атлантике. Канары редко упоминаются в учебниках по мировой истории и еще реже - при обсуждении текущих событий, но это была самая первая европейская колония в Атлантике, и именно здесь португальцы, испанцы и прочие укрепили свой вкус к заморской империи, а также многие из самых мрачных методов ее достижения. К ним относятся рабство, геноцид, насильственная религиозная индоктринация и колониализм поселенцев, и все они дебютировали в Атлантике именно на этих островах.
К тому времени, когда Португалия захватила Сеуту, коренное население Канарских островов уже пережило десятилетия жестокого обращения со стороны европейцев. На протяжении XIV века острова подвергались безжалостным набегам, а их жители, представители культуры каменного века, выходцы из которой, как считается в настоящее время, состояли в дальнем родстве с народами близлежащей Сахары, сами некогда были правителями мусульманской Испании. Канарцев безжалостно похищали и отправляли в Европу, где они питали высокодоходный рынок рабов; позже их продавали в качестве рабсилы на близлежащие острова в Атлантике для работы на ранних сахарных плантациях.
Несмотря на это, попытки испанцев заселить некоторые Канарские острова встретили ожесточенное сопротивление со стороны коренного населения. Фактически, попытки европейцев полностью покорить жителей Канарских островов увенчались успехом лишь в 1496 году. Однако к тому времени португальцы уже широко распахнули двери Западной Африки, что привело к мировым переменам. К тому времени Диаш также совершил плавание в Индийский океан, а Колумб "открыл" Америку.
Поначалу иберийским завоевателям казалось, что канарцы станут легкой добычей. Европейцы сразу же сочли их примитивными, поскольку у них отсутствовали какие-либо традиции мореплавания, а также потому, что они носили мало одежды и владели орудиями труда, сделанными только из дерева или рогов животных. Нетрудно представить себе, как подобные культурные особенности льстили европейцам, убежденным в собственном превосходстве. В 1393 году хорошо вооруженная кастильская экспедиция захватила местных короля и королеву на острове Лансароте вместе со 160 пленниками, многие из которых были отправлены в Испанию в качестве рабов. Предводитель рейда Гонсало Перес Мартель сказал кастильскому королю, что Канары " легко завоевать... ... и с небольшими затратами .". Сто лет спустя Колумб, прибыв в страну, которую местные жители называли Айити (Гаити), выразил такую же чрезмерную уверенность. По словам испанского миссионера и историка Бартоломе де лас Касаса, Колумб записал в своем дневнике: " Мы увидели голых людей . Это был народ, бедный во всем". Вскоре после этого он написал следующее об острове, который, как считается, в то время населяли три миллиона человек: " с 50 мужчинами всех их можно держать в подчинении и заставлять делать все, что заблагорассудится". Это было леденящим душу предвидением, учитывая то, что постигнет коренных жителей Гаити - таино, чье население сократится всего до пятисот человек в течение пятидесяти лет, что будет ускорено воздействием новых инфекционных заболеваний. Для наших целей, однако, Лансароте и Гаити лучше всего рассматривать как промежуточные точки, между которыми проходит крутая кривая европейского обучения в Африке. Чистое высокомерие и поверхностные впечатления, основанные на незнании языков, религий и правительств коренных народов, привели бы к конфликтам и разрушениям во всем атлантическом мире. Менее известные, поскольку история "победителей" редко говорит об этом, они также часто и драматично унижали европейских новичков.
Канарцы, например, часто отбивали масштабные атаки и с поразительной эффективностью защищались от иберийских войск, используя заостренные шесты, сделанные из отточенных веток деревьев, и особенно бросая камни, " с достаточной силой, чтобы сбить бронированного рыцаря с лошади". Альвиде да Ка' да Мосто, венецианский работорговец XV века и летописец морских исследований, нанятый принцем Генрихом и ставший широко известным под именем Кадамосто, в своих жалобах на канарцев звучал как британский офицер XVIII века, жалующийся на удручающе "нерегулярную" и в то же время эффективную тактику бойцов Джорджа Вашингтона: " Они прыгают со скалы на скалу , босые, как козы, и совершают прыжки невероятной ширины. Они метко и мощно бросают камни, так что могут попасть во все, что пожелают. У них такие сильные руки, что несколькими ударами они могут разбить в щепки щит. ... . . Я прихожу к выводу, что это самая ловкая и проворная раса в мире".
В 1424 году местное ополчение разгромило первую крупномасштабную попытку, и всего лишь первую из многих, предпринятую людьми, посланными принцем Генрихом, чтобы подтвердить свои права на острова, которые оспаривались у Испании. Позже, в 1468 году, жители другого острова, ныне известного как Гран-Канария, даже одержали победу, что было крайне редким явлением в ранних летописях европейского империализма в Атлантике: совместное наступление португальцев и испанцев, сражавшихся вместе как союзники. На этот раз островитяне одержали победу, используя деревянные мечи и щиты, копируя вооружение захватчиков.
Совершенно незаметные сегодня, они стали первыми из той почти бесконечной череды колониальных войн, которые европейцы вели с коренными народами по всему миру в течение следующих полутысячелетий. Многие из них, о которых мы слышим , закончились унизительным поражением колонизаторов, и ни одна из них не была столь значительной, как победа бывших рабов над европейскими армиями на Гаити чуть более трех столетий спустя.
Я прилетел в Лас-Пальмас из Мадрида мартовским вечером в свой первый визит на Канары, желая увидеть, какие следы этой истории остались, если они вообще остались. Блестящий вечерний воздух сразу же подтвердил, что я не в Европе, и все же каждый последующий опыт говорил, что я здесь - политически, юридически и, прежде всего, культурно, что бы там ни говорила география. Проскочив заполненный туристами аэропорт, я на такси отправился в город, следуя вдоль береговой линии, освещенной нефтяными вышками, расположенными в море и мерцающими вдали, как казино. Наконец мы въехали в старый город в самом его центре - мир булыжных мостовых и террасных холмов, впервые заложенных более полутысячи лет назад. Он был типично испанским, вплоть до узких улочек с балконами с железными перилами, а также ресторанов с типичными блюдами, такими как паэлья с чоризо и тортилья-эспаньола. Я знал, что канарцев я не увижу, но оказалось, что и вспоминать о них особо нечего. Даже таблички на видном месте нет. В течение следующих нескольких дней я совершал долгие прогулки по общественным площадям, на которых возвышались старые соборы, где мне попадались африканцы, выглядевшие как голодранцы, которые добрались сюда на опасной лодке из Сенегала и Мавритании, отчаянно надеясь попасть на европейский материк. Мне было интересно, понимают ли испанцы, в чью среду они попали, иронию того, что их предки, многие из которых были без гроша в кармане и презираемы на родине, давным-давно совершили такое же путешествие. Когда я бродил по другим достопримечательностям, например, по дому горчичного цвета с вратными входами и высокими деревянными потолками, который Колумб посетил в 1492 году, когда он был резиденцией губернатора, мне показалось, что намеков на это было мало. Здесь он останавливался, когда ремонтировал штурвал "Ла Пинты" и заменял паруса, готовясь к своему новаторскому путешествию. А чтобы нажиться на полчищах туристов с евро, в его честь здесь был создан музей.
Когда европейцы полностью завоевали острова, канарское население и культура были уничтожены с редкой тщательностью, мрачное событие, которое остается малоизученным, по крайней мере, как я обнаружил, в популярном музее Колумба. Можно по-разному относиться к началу современной эпохи. И пока я уклонялся от туристов, позирующих для фотографий, мне пришло в голову, что этот геноцид, постигший канарцев за несколько десятилетий до истребления коренного населения Испаньолы, как никакая другая веха может соперничать с плаваниями генуэзского адмирала как событие, означающее начало новой эры.
Лишь немногие представления остаются столь устойчивыми и не подвергаются пересмотру, как вера в то, что последующее глобальное возвышение Европы было обусловлено превосходством в той или иной форме. Это касается и технологии, и системы верований, и понятия, которое сегодня широко, но не повсеместно отрицается: врожденные расовые качества. Сегодня идея о том, что средневековые европейцы имели какое-либо преимущество в науке и технике перед мусульманами, южноазиатами или восточноазиатами, не выдерживает даже мимолетного рассмотрения; как мы уже видели на примере навигации, во многих областях европейцы действительно значительно отставали. Столь же сомнительна и некогда распространенная уверенность в том, что христианство было чем-то уникальным, что склоняло европейцев к таким выгодным культурным добродетелям, как разум, предприимчивость и бережливость. Конфуцианство, если привести лишь один из многих возможных контрпримеров, явно не страдает по сравнению с христианством ни в одном из этих аспектов. Но описанные выше трудности с преодолением канарцев также помогают проиллюстрировать, почему любые преимущества, которыми иберийцы пользовались перед западноафриканцами в начале XV века, были гораздо менее значительными, чем многие люди сегодня могли бы ожидать - то есть когда эти преимущества вообще существовали.
При этом мало кто задумывается о том, почему принц Генрих или его испанские соперники так отчаянно желали контролировать Канарские острова. Читая историю Западной империи в ретроспективе, уже зная ее, возникает тонкий соблазн представить, что человек, которого стали называть Мореплавателем, уже осуществлял смелое предвидение всеобъемлющей морской экспансии и что Канары рассматривались им как ступенька к Индии или даже к Северной и Южной Америке. (Последнее существовало тогда лишь на уровне фантастических домыслов. Бразилия, например, - это название, которым с XIV века называли призрачный остров, по слухам, существовавший где-то в Атлантике.) Мотивы Генриха, однако, были более практичными и приземленными, и значение Канарских островов для него, как и Сеуты, было полностью связано с Африкой, а точнее, с неугасающей мечтой принца установить контроль над торговлей золотом этого континента.
Считалось, что Канарские острова расположены примерно на той же широте, что и запретный мыс Бохадор, который европейцы принимали за навигационную границу, за которую никто не мог безопасно отправиться. Предполагалось, что контроль над островами, расположенными так близко к континенту, даст португальцам (или испанцам) плацдарм, с которого они смогут заняться древней караванной торговлей золотом и, возможно, попытать счастья в дальнем мире. Широта Канарских островов примерно совпадает с южной границей пустыни Сахара и началом географического региона, о котором мы уже часто говорили, - Сахеля. (Слово "Сахель", кстати, происходит от арабского слова sāhil, что означает "берег"). Этот широкий и засушливый пояс кустарников, где располагались великие суданские королевства африканского средневековья, был, по сути, берегом, омываемым дюнами самой большой пустыни в мире. Потерпев неудачу с захватом Сеуты, принц Генрих решил найти способ перехватить золото Судана еще до того, как оно попадет в пустыню, то есть на метафорическом берегу Сахеля.
Существование на Канарских островах "языческой" расы жителей было дополнительным стимулом для исследования Африки, если бы оно было необходимо. В типично экономной оценке этого вопроса официальный летописец принца Генриха, Кадамосто, снисходительно писал о канарцах, свидетелем которых он был: " У них нет веры , и они не верят в Бога: одни поклоняются солнцу, другие - луне и планетам, и у них странные, идолопоклоннические фантазии". Это давало Генриху надежду на то, что где-то дальше на юге, вдоль африканского побережья, могут существовать другие народы, которые, в отличие от мавров, не приняли ислам; народы, которых можно обратить в христианство и , возможно, привлечь к борьбе Лиссабона против могущественных неверных Северной Африки и Ближнего Востока. В своей "Хронике Гине" 1450 года Гомеш Эанеш де Зурара, преданный биограф принца Генриха, перечислил пять мотивов, побудивших Генриха отправиться к побережью Африки, одним из которых было желание " найти христианских принцев, в которых добрый характертак проявлялись и любовь к Христу, которые захотели бы помочь против врагов католической веры".
Подобное мышление, сохранявшееся вплоть до XVI века, процветало наряду с глубокими географическими заблуждениями, которые все еще царили на Пиренейском полуострове и во всей Европе в 1450-х годах. Как и многие другие люди его времени, Генри верил, что за мысом Бохадор, где-то на африканском побережье, протекает огромная река с востока на запад, некая Sinus Aethiopicus, которая прорезает сердце континента и обеспечивает короткий путь к Красному морю и Абиссинии. Именно эти земли считались родиной христианского африканского государя по имени Престер Джон. Этот легендарный человек якобы возглавлял огромное и могущественное королевство, армии которого португальцы мечтали привлечь к совместному крестовому походу, чтобы сокрушить турок-мамлюков, чья власть располагалась на старых ближневосточных маршрутах Шелкового пути. Поиски преподобного Иоанна стоят в одном ряду с другими мотивами, которые традиционно подчеркивались (и, я бы сказал, чрезмерно подчеркивались) при объяснении взаимодействия Европы с Африкой в XV веке под руководством иберийцев.
Согласно тщательному исследованию португальской навигации времен принца Генриха, обычные упоминания об Индиях и индейцах во времена Генриха были не чем иным, как ссылками на саму Африку:
"Индия", о которой идет речь в анриканских документах , на самом деле является северо-восточной Африкой. С тех пор как предполагаемое местоположение легендарной христианской империи преподобного Иоанна было перенесено южноевропейскими изданиями из Азии в Африку в начале XIV века, область африканского континента, лежащая к востоку от Нила и к югу от Египта, стала известна космографам как "Индия Терция". Таким образом, когда в анриканских документах говорится об "индейцах", речь идет о чернокожих христианских жителях империи Престера на северо-востоке Африки. Жители этой империи регулярно назывались европейцами в XV веке индейцами.
Кампании по покорению Марокко и захвату Канарских островов будут занимать принца Генриха до конца его жизни. Но военные и дипломатические усилия по обеспечению притязаний на Канары, закончившиеся полным провалом, лучше всего понимать так, что речь шла скорее о золоте континентальной Африки, чем о самих островах. Их истинная цель заключалась в том, чтобы помочь вырвать победу в ожесточенной, непрекращающейся борьбе с мусульманами на севере Африки. Португальцы искали не путь вокруг Африки, как это часто предполагается, а путь в нее, который обошел бы враждебный регион Магриб.
Неудачные попытки Португалии вырвать у Испании контроль над Канарскими островами, по иронии судьбы, стали самым успешным исследователем Атлантического океана в XV веке, причем первый из многочисленных сопутствующих прорывов произошел в начале 1420-х годов. Сначала в 1424 году была открыта Мадейра, а вскоре после этого - Азорские острова. Хотя эти острова были совсем крошечными, они обеспечили Генриху значительные новые источники политического покровительства и доходов. Что особенно важно, работая в тандеме с генуэзскими операторами, принц получил в собственность, вероятно, первую в атлантическом мире сахарную фабрику на недавно завоеванном острове Мадейра; она оказалась одновременно и выгодным вложением, и глубоким предвестником будущего. К середине века Мадейра производила почти 70 тонн сахара в год, а в 1456 году британский корабль, прибывший оттуда, обеспечил салоны Бристоля одной из первых поставок этого нового предмета роскоши. В то время она все еще ценилась в основном как экзотическое лекарственное средство.
Португальцы решили, что единственным практичным способом производства сахара в больших объемах является использование огромного количества рабского труда. Свободные люди, как белые, так и другие, включая даже самые неблагополучные элементы общества, просто не стали бы мириться с бесконечной жестокостью работы с тростником. По свидетельству одного историка, " плантационное производство сахара было одним из самых смертоносных нововведений, известных человечеству". Поначалу рабов на Мадейру завозили с Канарских островов, но по мере роста производства сахара (к 1472 году оно достигло 200 тонн в год, а затем быстро удвоилось и еще раз удвоилось к началу века) эти быстро обезлюдевшие острова оказались недостаточным источником. Сама Португалия была слишком малонаселенной, чтобы обеспечить большое количество рабочих рук. Между тем необычайно густой лес Мадейры обеспечивал дешевую и обильную древесину, которая могла использоваться как для топки мельниц, так и для строительства на острове кораблей, которые использовались для набегов рабов на имраугенов, племя рыбаков , обитавших на северо-западном побережье Африки.
В 1433 году Генрих лично приказал мореплавателю по имени Хиль Эанес плыть вдоль западноафриканского побережья с указанием попытаться преодолеть психологический барьер мыса Бохадор. Свободно признавшись в собственном ужасе, Эанес проигнорировал приказ и вернулся домой сразу после того, как достиг Канарских островов. Приблизившись к месту назначения после отправки в следующем году, он был удивлен, когда его люди не взбунтовались. Приблизившись к континенту, они увидели, что моря вокруг того, что они считали Бохадором (на самом деле они достигли мыса Джуби, расположенного в 175 милях к северу от их цели), не черные и не бушуют вихрями, как гласила легенда, а "такие же легкие для плавания, как и воды дома". Эанес, несмотря на все свои хлопоты, не смог привезти ничего более значимого, чем веточка розмарина, найденная на берегу. Другая экспедиция, отправившаяся в тот же регион в 1435 году, сообщила о следах людей и верблюдов в прибрежных песках. Еще одна экспедиция, в 1436 году , утверждала, что достигла Риу-ду-Уру, которая оказалась вовсе не рекой, а скорее заливом. К сожалению, там не было обнаружено никаких следов золота.
Несмотря на все это и, несомненно, под влиянием Каталонского атласа, принц Генрих сохранял уверенность в том, что, если проявить настойчивость, миссия к Золотой реке или за ее пределы позволит ему получить доступ к рудникам Мали и их несметным богатствам. Другие члены португальского двора были настроены более скептически, и на фоне конкурирующих приоритетов, таких как соперничество с Кастилией за Канарские острова и продолжающаяся война в Марокко, они выступали против продвижения на юг вдоль африканского побережья как непомерного отвлекающего фактора. Даже Зурара, обычно самый покладистый из агиографов, намекнул на это в своем рассказе 1434 года:
ибо в первые годы, видя, что большие флоты принц собирает с такими затратами, они пренебрегали заботой о собственном имуществе и занимались тем, что делились тем, что знали. Чем дольше дело шло к результату, тем больше росло число обвинений. И хуже всего было то, что не только вульгарные, но даже важные [люди] говорили об этом почти с презрением, считая, что это пустая трата средств и труда, от которой не может быть никакой пользы.
Это сомнение в правильности руководства Генриха, а также в его заинтересованности в дорогостоящих и пока исключительно спекулятивных экономических предприятиях в Африке усилилось после крупного поражения португальцев при нападении на Танжер в 1437 году, целью которого был захват контроля над северным пунктом торговли золотом в Африке. Это поражение изменило политический климат в Лиссабоне, заставив надолго замедлить продвижение экспедиций на юг к африканскому побережью. И этот перерыв дает возможность провести увлекательное историческое сравнение и контрфактический сценарий, включающий примерно одновременные события и странно параллельные обстоятельства между Китаем династии Мин и Португалией эпохи Авиза.
В период с 1405 по 1433 год Чжэн Хэ, евнух-мусульманин, служивший у императора династии Мин Юнлэ, совершил семь великих путешествий, во время которых он продемонстрировал цвет Китая и его непревзойденную морскую мощь, вернувшись домой с африканскими жирафами и огромными запасами других сокровищ и экзотики из широкой полосы Индийского океана, простиравшейся до восточного побережья Африки. Флоты Чжэн Хэ обычно состояли из двухсот или около того судов, что на семьдесят кораблей больше, чем у знаменитой испанской Армады 1588 года (кроме того, его корабли были в среднем намного больше, чем у испанской Армады, и несли на борту двадцать тысяч солдат). Однако по причинам, которые, вероятно, никогда не будут до конца поняты, эти огромные миссии в поисках торговли и дани были признаны не стоящими свеч, и их внезапно отменили.
Некоторые утверждают, что строгие и обращенные внутрь себя конфуцианцы при дворе династии Мин одержали верх в спорных дебатах с соперничающими группировками о стоимости и выгодах исследований и проецирования военно-морской мощи в открытом море. Это привело к тому, что Китай резко ушел из мира морских исследований и даже уничтожил флот Чжэн Хэ, что было поразительно, учитывая его огромные размеры. Немногим более десяти лет спустя, после короткого периода, в течение которого они сдерживали его, консервативные скептики принца Генриха, напротив, потерпели громкое поражение в очень похожих дебатах. Критики Генриха, настроенные на жесткую экономию, хотели вернуть власть Лиссабона в западное Средиземноморье и близлежащие районы Атлантики, сосредоточив ограниченные ресурсы своего маленького королевства на крестовых походах и грабежах в Марокко. * Но после 1448 года другие обратили внимание на быстро растущее число черных рабов, вывозимых с африканского побережья, а когда некогда надежные источники рабов в Восточной Европе и на Ближнем Востоке иссякли или прекратились после взятия мусульманами Константинополя в 1453 году, настроения вновь изменились в пользу Мореплавателя. Этот критический поворот в истории Атлантики задокументирован в "Хронике Гвинеи" Зурара, официально утвержденном отчете об открытии побережья Западной Африки под эгидой принца Генриха в период с 1434 по 1448 год. Отметив легкость, с которой португальцы брали пленных, которых они идентифицировали как "мавров", Зурара пишет, что те, кто противился приказу Генриха продвигаться на юг вдоль африканского побережья, признались в своей глупости. Превозмогая себя, чтобы польстить своему покровителю, некоторые доходили до того, что предсказывали, что из-за захвата рабов Генрих войдет в историю как еще один Александр Македонский. †.
* Подробный рассказ о плаваниях Чжэн Хэ и их последствиях, включая исследование контрфактического варианта возможной встречи с португальцами, содержится в книге "Все под небесами".
†Фердинанда и Изабеллы, испанских монархов Через поколение советники , так же коротко сетовали на то, что "Индийское предприятие" было пустой тратой времени и денег.
6
.
ГЛАВНАЯ АФРИКАНСКАЯ
К 1450-м годам, по словам летописца Генриха Кадамосто, работорговая станция, построенная по приказу Генриха в Аргуиме, на острове у современной Мавритании, поставляла от восьмисот до тысячи рабов в год на растущий португальский рынок африканцев. Как бы нелепо ни звучало сейчас сравнение с Александром, с точки зрения человеческого капитала это было огромной щедростью по тем временам, и корабли начали отправляться из Португалии в Африку большими колоннами, чтобы принять участие в торговле. Ажиотаж вокруг рабства был таким, что даже епископ Алгарве снарядил каравеллу для приобретения рабов на побережье континента, положив начало долгой истории наживы католической церкви на африканском рабстве.
Ранние лузо-африканские столкновения вокруг рабства в 1440-х годах были построены исключительно на прибрежных набегах. Династия Авизов была построена на фундаменте хищного военного класса, и в основе ее молодого экспансионистского проекта лежала одна существенная идея: война всегда должна окупать себя. Дорогостоящие поиски Генрихом золота на африканском побережье до сих пор приносили мало металла, не говоря уже о контроле над его поставками, которого он так жаждал. По мере того как расходы на поиски золота накапливались, необходимо было найти другие источники дохода, чтобы оправдать продолжение исследований. Проще говоря, золото привело португальцев к рабам, а рабы послужили толчком к развитию новой прибыльной отрасли, сахарной промышленности, которая изменит мир так, как мало какой товар в истории, и при этом приведет к одной из самых больших человеческих жертв в истории.
Хотя это десятилетие было отмечено относительным затишьем в экспедициях, не следует думать, что в золотоискательской деятельности Португалии не происходило ничего важного, равно как и в формировании зарождающегося политического проекта иберийского империализма или идей о расе, которые будут формировать атлантический мир на протяжении столетий. Совсем наоборот. Вдоль побережья современной Мавритании оруженосцы и другие мелкие дворяне, доминировавшие в геологоразведочном бизнесе, а это был именно бизнес, отправляли на берег небольшие команды людей, часто с лошадью или двумя и одетых в полные доспехи, чтобы захватить местных жителей для продажи в рабство. К недоумению и ужасу своих жертв, налетчики часто устремлялись к своей добыче с криками "Сантьяго" - имя святого покровителя Испании, но также почитаемого португальцами, чьи предполагаемые чудесные явления в такие моменты завоевания, как считалось, даруют благословение любому крестоносному предприятию. Именно таким образом в 1441 году руководитель одной экспедиции, человек по имени Антао Гонсалвес, вступил в стычку с человеком, идентифицированным как мавр, который шел с верблюдом, а затем вернулся на то же место в сумерках, где захватил женщину, которую он описал как "черную мурессу". Некоторые считают, что эта женщина с неизвестным именем была показательным случаем, или первой жертвой, в формировании трансатлантической работорговли, центром которой были темнокожие африканцы. Это объясняется не тем, что она была отправлена в Америку, которая, конечно, тогда еще не была открыта, а тем значением, которое, очевидно, придавалось ее расе, которая с этого момента становилась все более важным критерием пригодности для порабощения среди европейцев.
Гонсалвеш вернулся в Португалию с десятью рабами, что могло бы показаться несерьезным "уловом". Но даже этого оказалось достаточно, чтобы его назначили губернатором португальского города Томар и пожаловали рыцарское звание в могущественный Орден Христа Генриха. Для португальцев это было далеко не разочарование, а обнадеживающее начало, и, как никто из читателей не сомневается, вскоре предстояли гораздо более выгодные захваты африканцев.
Три года спустя, получив разрешение от Генриха, который к тому времени имел права на всю африканскую торговлю Португалии, партия из шести каравелл отправилась в Африку в надежде захватить еще больше рабов. 235 человек были захвачены после неоднократных засад в полном вооружении, во время которых они тоже выкрикивали фразы вроде "Сантьяго" и "Сан-Жоржи". Когда возвращавшиеся корабли причалили к портовому городу Лагуш на юге Португалии, их прибытие на родину вызвало сенсацию. Слухи о присутствии чернокожих невольников быстро распространились, и огромные толпы людей собрались, чтобы увидеть первую крупную продажу африканцев из стран южнее Сахары в Европе. Более того, даже принц Генрих, который к тому времени поселился в соседнем городе Сагреш, лично наблюдал за новым зрелищем африканского невольничьего рынка с " на мощном коне , в сопровождении своих людей, присматривая за своей долей".
Единственный сохранившийся рассказ об этом событии был предоставлен Зурарой, чьи слова отражают удивительную степень моральной амбивалентности, особенно для автора, чьей обычной манерой поведения по отношению к Генриху, своему повелителю, было откровенное подхалимство: " Я молю тебя, чтобы мои слезы не повредили моей совести, не потому, что ты имеешь над ними закон, но [потому, что] твоя гуманность заставляет меня плакать над их страданиями. И если эти грубые животные, с их дикими чувствами, в силу естественного восприятия могут рассказать об обиде, причиненной им подобным, то чего же вы ожидаете от этой моей человеческой природы, видя перед глазами, как я вижу, этих несчастных людей, напоминающих мне, что они из рода сынов Адама."
Далее Зурара еще более явно ссылался на эмоциональные трудности, которые он испытывал, наблюдая за страданиями собратьев, ставших жертвами похищения из далеких стран, долгого плавания по морю и продажи в рабство. Судя по его словам, его особенно задевали ужасы разлуки мужей с женами и матерей с детьми - то, что быстро станет основой трансатлантического рабского опыта. " Кто может закончить это распределение без великой борьбы ," - спрашивает он, описывая женщин , которые бросались на землю в причитаниях, только чтобы быть избитыми или выпоротыми.
Однако почти в то же время он говорил так, что подводил жирную черту под различием, которое стало проводиться с захватом "черной мурессы" Антао Гонсалвесом тремя годами ранее. "Это было удивительное зрелище", - сказал он о только что высаженных пленниках. " Ибо среди них были одни разумной степени белизны, красивые и хорошо сложенные; другие - поменьше, напоминавшие своим цветом леопардов; третьи - черные, как эфиопы, и столь плохо сложенные, как лицом, так и телом, что зрителям казалось, будто они видят формы нижнего полушария." *.
Таким образом, в 1440-х годах впервые было мобилизовано представление о том, что чернокожие народы, населявшие эту часть Африки, впервые осваиваемую европейцами, были уникально жалкими и лишенными искупительных атрибутов цивилизации в силу своего цвета кожи. К этой идее добавилась другая, не менее губительная: это были язычники, совершенно отличные в религиозном отношении от мавров, которых португальцы признавали мусульманами, а значит, пусть и смертельные враги, но все же люди, которые, как и они сами, были "из Книги". С этого раннего времени португальцы начали активно использовать обе эти идеи для оправдания захвата негров в качестве рабов. Но, столкнувшись в ближайшее десятилетие с африканскими обществами с сильными государствами, новоприбывшие европейцы должны были умерить эти взгляды, признав реальную ограниченность своей власти в далеких землях и подчинившись местным законам о рабстве, по крайней мере временно.
Пока же стоит обратить внимание на то, как Зурара воспользовался возможностью вернуться к своей обычной роли неутомимого агиографа, чтобы отметить обоснование - или алиби, на самом деле - рождения торговли черными рабами под покровительством Генриха. спасение тех душОн писал, что " , которые раньше были потеряны", то есть обречены на жизнь без веры в христианского Бога и, следовательно, вне Его милости, было законным "удовольствием".
ИДЕЯ чернокожих как безгосударственных и безбожных животных, лишенных не только цивилизации, но и каких-либо эффективных средств коллективной защиты, возможно, и послужила важным юридическим европейским обоснованием рабства чернокожих в конце Средневековья, но реальный опыт Португалии в отношении Африки и африканцев в последующие годы не мог быть более иным. Образ, который преобладает в общественном понимании этой истории, хорошо отражен во фразе " savage to slave ", использованной историком Германом Л. Беннеттом. Слова Беннетта описывают радикальную элизию или компрессию, обычно используемую для объяснения того, как мир прошел путь от эпохи первых морских контактов между европейцами и "Гвинеей", то есть землей негров, в 1440-х годах до становления настоящего трансатлантического рабства примерно столетие спустя.
Последующие десятилетия афро-европейских контактов стали основополагающими для рождения современного мира, развития Запада и последующего состояния Африки вплоть до наших дней, и все же они почти не упоминаются в большинстве описаний западной истории. Западная культура долго и упорно работала над тем, чтобы увековечить представления о доколониальной Африке как о пространстве безудержного примитивизма и отсутствия человеческой способности к развитию. Поэтому этот скачок от дикарей к рабам, означающий якобы плавный переход от "открытия" Африки к югу от Сахары под руководством иберийцев к зарождению торговли рабами в Новом Свете, многим кажется переходом, который вряд ли стоит объяснять. Европейцы явно превосходили всех во всем, что имело значение, а с захватом Западного полушария и массовой гибелью коренного населения этой части света (тоже якобы примитивного) потребовалась новая многочисленная рабочая сила, чтобы дополнить усилия белых поселенцев. Только европейцы были аватарами разума, предприимчивости и прогресса. В сложившихся обстоятельствах негры Гвинеи - нецивилизованные и более или менее беззащитные - как бы естественным образом стали доступными жертвами и очевидным решением надвигающейся острой нехватки рабочей силы. Согласно этому парадигматическому тропу, Африка этой эпохи лишена значимой истории или последствий; это всего лишь шифр.
В 1448 году, когда принц Генрих официально приказал прекратить набеги и крестовые походы, в результате которых африканцы становились объектом работорговли; вместо этого он начал применять подход, который можно охарактеризовать только как обычную дипломатию. И хотя об этом редко приходится слышать, именно этот способ, предполагающий не просто болтовню, а взаимное признание суверенитета и полный и сложный спектр государственных действий, будет доминировать в отношениях Европы с Африкой к югу от Сахары вплоть до XVII века и включать отправку послов, создание альянсов, формализованные торговые соглашения и даже договоры.
Смена стратегии произошла отчасти из-за осознания португальцами того, что расширяющаяся африканская граница была самым важным заморским морским театром и потенциально самым большим "призом" для Европы в любом месте. Это произошло не потому, что до сих пор не был совершен исследовательский прорыв в Азию, как это может показаться некоторым. Скорее, дело в том, что во второй половине XV века Африка стала вносить решающий вклад в европейское богатство и процветание, в том числе способствуя крупным экономическим изменениям, таким как капитализация иберийской экономики и выпуск новой золотой монеты, крузадо, в 1457 году. Все это в значительной степени способствовало ускорению урбанизации и социальной мобильности на континенте. Отчасти в связи с этим в начале XVI века Мануэл I стал вторым после Афонсу V португальским королем, получившим прозвище "Африканский" †. Западная Африка имела такое значение, что ее называли "Новым Светом" за десятилетия до открытия Америки, а освоение богатств этого региона было настолько важно для Лиссабона, что он считал Черную Африку главной португальской территорией, примерно так же, как испанцы стали считать материковую часть Америки. И чтобы никто не подумал, что это малоизвестная деталь, Португалия, как мы вскоре увидим, провела первые в истории морские сражения между европейскими державами за пределами собственных вод континента у берегов Западной Африки, чтобы сохранить превосходство над своими соперниками там.
Приказ принца Генриха отказаться от рейдерского подхода к захвату рабов отчасти можно объяснить и тем, что значительное число португальцев погибало в бою, несмотря на доспехи, а может быть, и благодаря им. Тяжелые металлические пластины, надеваемые для защиты, неизбежно замедляли их движение и делали невыносимо жаркими в тропиках. Кроме того, судя по всему, по прибрежным африканским общинам быстро распространилась молва о странных и жестоких чужаках, приплывших на кораблях. Настолько быстро, что португальцы были вынуждены отправляться все дальше и дальше на юг, а затем на восток вдоль побережья континента, чтобы обеспечить себе достаточное количество пленников. Это объясняется тем, что, как только они совершали набег на какое-либо место на побережье, узнав об этом, жители многих деревень с опаской относились к дальнейшим визитам белых. Более того, те негры, которые не просто избегали контактов с европейцами, защищались довольно хорошо - гораздо лучше, чем даже отважные канарцы. Дело было не только в якобы беспринципной тактике или почти сверхчеловеческих физических способностях, ‡ как иногда утверждали португальцы, но и в том, что в их распоряжении было множество технологий. Они варьировались от быстрых земляных каноэ длиной до восьмидесяти футов, которые могли перевозить до 120 человек и иногда использовались в составе флота, до сложных навыков обработки железа, стрельбы из лука и использования стрел и дротиков, заряженных сильнодействующими травяными ядами. По словам Зурары, который часто ссылался на силу и мастерство западноафриканских бойцов, " их опасный способ сражения наведет ужас на любого разумного человека". Действительно, во время одного из первых набегов этой эпохи в 1445 году африканцы, вооруженные ядовитыми стрелами, убили двадцать из двадцати двух португальцев, сошедших на берег, включая руководителя экспедиции Нуну Тристау.
Подобные поражения заставили европейцев быстро смириться с тем, что реальное положение дел в регионе, который они называли Гвинеей, в корне расходилось с их первоначальными предрассудками. Чернокожие африканцы, как правило, не жили в неорганизованных обществах без четкой и устоявшейся иерархии и сложных систем верований собственного изобретения, как поначалу представляли себе новоприбывшие. На самом деле на побережье современного Сенегала они узнали, что многие чернокожие жили под властью королей, а если не королей, то, как правило, формальных вождеств. Многие из этих африканских обществ имели не просто обычаи, сохранившиеся в письменном виде или нет, а то, что мы сегодня называем законами. У них также были средства для их соблюдения, и в большинстве случаев португальцы, относительно немногочисленные и не обладавшие большими технологическими преимуществами, просто вынуждены были их соблюдать.
Джолоф, живущие на территории современного Сенегала, были первыми из черных обществ, которые установили устойчивые и сложные отношения с новоприбывшими. Португальские искатели удачи , по сути, были заранее знакомы с джолоф через транссахарские торговые сети, еще до того, как они отправились на юг за мыс Бохадор. В середине XV века джолоф только недавно освободились от вассальной зависимости от Мали и поэтому были хорошо знакомы с великими империями близлежащего Судана. Это частично исламизированное общество также должно было иметь четкое представление о династиях, которые долгое время контролировали Магриб, а также значительную часть Иберии. В их среде жило немалое число арабоязычных торговцев, и хотя бы только по этой причине джолоф почти наверняка имели некоторое предварительное представление или знание о европейцах.
В 1488 году принц из Джолофа по имени Буми Джелеен отправился в Португалию, чтобы заручиться поддержкой Лиссабона в условиях бушующей борьбы за престолонаследие, с которой иберийцы были хорошо знакомы. Буми Джелеен пытался противостоять попыткам сына бывшего короля сместить его. За четыре года до этого, в 1484 году, португальский король Жуан II столкнулся с заговором своего собственного шурина, о чем будет рассказано ниже, поэтому он мог испытывать особое сочувствие к своему африканскому коллеге. Исходя из этого, Лиссабон пошел навстречу, приняв королевского Жолофа в Лиссабоне с полными почестями, посвятив его в рыцари и обратив в христианство, под именем Дом Жуан. Затем Буми Джелеен продемонстрировал свое почтение португальскому королю в традиционной манере Мали, расположенной в Сахеле: он встал на колени и несколько раз бросил пыль через плечо. Когда его попросили встать, он произнес длинную речь, ошеломив публику, которая не ожидала от него ни артикуляции, ни изящества. Придворная хроника описывает его как " все красноречие греческого принца из [древних] Афин". Через некоторое время после этого король Жуан отправил флот из двадцати восьми каравелл, укомплектованных солдатами и священниками, чтобы поддержать притязания принца на корону Жолофа. Однако совсем недалеко от места назначения Буми Желеен был заколот капитаном флота Перо Ваз де Кунья, который, как подозревают историки, руководствовался страхом перед опасной дислокацией. Хотя этот первый эксперимент по созданию альянса и вмешательству в местные споры о престолонаследии закончился неудачно, это была стратегия , которую Португалия будет использовать снова и снова как средство усиления своего влияния и последующего разжигания конфликтов между африканскими государствами по всему побережью континента с XIV по XVII век.
Португальцы также обнаружили, что многие королевства Гвинеи, в том числе и Джолоф, готовы торговать рабами, которые уже были хорошо распространены как среди обществ Черной Африки, так и в торговле через Сахару. Джолоф стали Разумеется, это было гораздо проще и выгоднее, не говоря уже о том, что гораздо безопаснее, чем попытки захвата других людей с мечом наголову, икрупнейшими поставщиками людей в рабство для Португалии на этом раннем этапе торговли.
Ирония истории заключается в том, что крупные успехи Португалии в Африке были достигнуты только после смерти принца Генриха в ноябре 1460 года. К тому времени португальские корабли продвинулись вплоть до современного Сьерра-Леоне, недалеко от того места, где береговая линия континента начинает поворачивать почти на восток, но это было достигнуто лишь ценой огромных затрат. На практике это означало, что Генрих лично финансировал многие экспедиции, дополняя собственные средства деньгами, которые он получал от возглавляемого им Ордена Христа. На золото по-прежнему возлагались большие надежды, но доходы от продажи этого металла значительно превзошли ожидания, хотя расходы Португалии все больше компенсировались растущей торговлей рабами. В дополнение к этой торговле людьми португальские корабли стали привозить изделия из латуни в виде толстых браслетов, которые они называли манильи, а также нептуны - большие латунные ванны и тазы, используемые для приготовления пищи и уборки, а иногда и необработанные латунные слитки для продажи африканцам, которые жаждали их получить. Другим товаром, который, как обнаружили европейские новоприбывшие, пользовался большим спросом на западноафриканском побережье, были ткани различных видов - товар, который позже сыграет огромную роль в нашей истории.
Согласно рассказам португальцев и многочисленным археологическим данным, многие западноафриканские общества уже обладали сложными техниками обработки металлов, а также умением ткать ткани впечатляющего качества. Однако проблема, с которой сталкивалось местное африканское население во многих местах, где останавливались португальцы, заключалась в отсутствии богатых руд, а иногда и натуральных растительных волокон, из которых можно было бы изготовить эти изделия. Посетители XVII века из нескольких европейских государств часто писали о высоком качестве африканских тканей и, особенно, о технике окрашивания с использованием индиго в регионах Сенегала и Верхней Гвинеи, а также в нижней части долины реки Нигер, на территории современной Нигерии. Умелые голландские торговцы даже копировали эти технологии и продавали небольшие партии тканей на рынках Нового Света.
Металлические изделия и текстиль для дальнейшего экспорта в Африку стали играть важную, но малоизвестную роль в самой Европе, когда португальские купцы начали продавать северным европейцам товары, приобретенные в Африке. Среди них были и ценные "райские зерна", или перец малагета, - сорт чили, который португальцы в больших количествах закупали в районе Сьерра-Леоне и современной Либерии - регион, который они называли Перечным берегом. В обмен северные европейцы продавали португальцам текстиль и металлические изделия, которые пользовались большим спросом в новообретенных африканских обществах. Хотя об этом мало кто помнит, это заслуживает признания как первая из так называемых треугольных торговых операций, задолго до того, как была создана знаменитая трансатлантическая схема, получившая это название. Благодаря торговле с Африкой юг Европы стал более экономически связан с севером Европы, чем когда-либо прежде, особенно с германскими землями и Низкими странами.
Вторая треугольная торговля, также более ранняя, чем трансатлантическая, и почти столь же игнорируемая историками, возникла почти сразу после того, как португальцы "открыли" Индию в конце пятнадцатого века. Хотя индийский текстиль зачастую был не лучше лучших местных африканских тканей, в ту эпоху он был гораздо совершеннее европейского, а хлопчатобумажные ткани (все еще редкость в Европе) из Индии особенно ценились в тропической Африке, что заставило португальцев создать еще одну цепь, связавшую Африку с Южной Азией. Европейская торговля с Африкой индийскими хлопчатобумажными тканями, известными как ситцы (от слова "чинт" на хинди, означающего "пятнистая ткань"), достигла пика к концу XVII века, но в некоторых регионах, таких как западная часть Центральной Африки, богатейший источник связанной черной рабочей силы, европейцы едва ли могли торговать рабами без большого количества индийских тканей, которые оставались местным предпочтением на протяжении всего последующего века.
В 1469 году король Афонсу предложил новый способ поддержать участие Португалии в торговле и исследованиях Африки, который не должен был нанести ущерб королевской казне: он передал права на исследования известному португальскому купцу и мелкому фидальго по имени Фернан Гомеш на пять лет за 200 000 рейсов в год. Но по условиям договора корабли Гомеша должны были ежегодно продвигаться не менее чем на сто лиг вдоль африканского побережья за Сьерра-Леоне, отмечая по пути новые территории. Значение, которое Лиссабон придавал расширению африканской торговли при Афонсу до открытия золота, было еще относительно невелико. Об этом свидетельствуют условия лицензирования Афонсу . По подсчетам одного историка, стоимость этого контракта составляла всего 0,4 процента от доходов короны в то время. Однако все было не так просто, как может показаться на первый взгляд. Согласно этим условиям, корона сохраняла эксклюзивные права на прибыльную торговлю рабами на острове Аргуим, а также королевскую монополию на самые выгодные предметы роскоши в регионе, такие как органы циветты, используемые для изготовления духов, и ценный перец малагета, чья торговая стоимость в то время была почти такой же, как у пряностей, которые попадали в Европу по суше с Востока.
Можно предположить, что скромная цена контракта Гомеша отражала слабые ожидания Лиссабона относительно скорого прорыва в поисках африканского золота. Однако эти ожидания изменились с ошеломляющей быстротой. Гомеш начал свою первую экспедицию в 1470 году, как только его контракт вступил в силу, а в следующем году он отправил второй караван кораблей вокруг африканского выступа, пройдя через лагуны нынешнего Берега Слоновой Кости и далее в воды современной Ганы. По пути они миновали " несколько высоких красных скал вдоль побережья, которые тянулись на четыре или пять лиг". (Это те же самые красные скалы, которые образуют мысы, возвышающиеся над Боньером, деревней предков моей жены в далекой западной Гане, откуда открывается широкая панорама моря, которой я любовался во время своего первого визита туда в начале 1980-х годов). достигли деревни под названием ШамаОт этой точки корабли Гомеса проследовали на восток еще несколько миль, пока не , где и встали на якорь. Когда они сошли на берег, признаки золота были настолько многочисленны, что не было необходимости искать его; более того, его носили в качестве украшений, похоже, даже простолюдины, населявшие деревни вдоль побережья. Предположив, что поблизости находится крупный рудник, португальцы дали название Эль-Мина этому месту, где так долго ждали удачи.
Получив достаточное количество образцов, корабли Гомеша быстро вернулись в Португалию с новостями, которые изменили мир так, как ничто другое в эту переходную эпоху между поздним Средневековьем и современностью. Почти шестьдесят лет португальцы пытались получить доступ к африканскому золоту и наконец-то добились успеха. Этот прорыв стал воплощением еще более давней мечты европейцев найти морские пути, которые могли бы открыть богатства континента, - мечты, которой больше всего грезили генуэзцы и которая восходила по крайней мере к XIII веку. Контракт Гомеша, который раньше казался скупым, внезапно стал казаться смехотворной сделкой, и, даже наладив регулярную торговлю с обществами аканов в Гане, флоты новоиспеченного фидальго отправились за другими африканскими открытиями дальше на восток, вплоть до бухты Бенин и острова Сан-Томе.
По условиям контракта Гомеш должен был отдать короне лишь пятую часть своего вознаграждения в золоте, но даже этого было достаточно, чтобы вдохнуть жизнь в анемичную валюту Португалии. Осознав важность этой прибыли, король Афонсу, до этого момента своей жизни державшийся в стороне от Африки, поручил своему сыну, наследному принцу Жуану, непосредственный контроль над процветающей новой торговлей и, что самое важное, над ее богатыми доходами в слитках. Прибыль португальцев, должно быть, была очень велика. Моряки-торговцы, впервые появившиеся на берегах того, что быстро стало известно как Золотой берег , участок западноафриканского побережья, расположенный между городом Ассини на западе и устьем реки Вольта на востоке, обнаружили, что местные народы обладают богатой материальной культурой, основанной на сложных и высококачественных крашеных тканях и тонкой обработке металлов. Однако в обеих этих областях местные жители, как и португальцы в других частях побережья, столкнулись с проблемой нехватки хлопка, железа или латуни, из которых можно было изготовить достаточное количество оружия или сельскохозяйственных орудий. Часть текстиля с Золотого берега поступала через прибрежную торговлю с Дагомеей и другими обществами на востоке, а также из Северной Африки. Быстро сориентировавшись в рыночных возможностях, португальцы стали поставщиками как тканей, так и латунных тазов и слитков, которые с жадностью раскупались местными жителями в обмен на их золотые самородки и пыль. Почти ничего в португальских товарах не было новым для жителей Золотого Берега, кроме их большого количества, и на этой основе была налажена регулярная, масштабная и изменившая историю торговля.
Если бы не одна проблема, торговля с Золотым Берегом могла бы показаться португальской короне совершенством. Однако проблема была серьезной: невозможно было сохранить в тайне такое хорошее дело, особенно в богатом интригами и кровосмесительством мире южной Европы той эпохи. Там, как лучше всего показывает пример Колумба, люди с амбициями и чистые авантюристы работали на ту корону, которая им платила, независимо от места рождения, и шпионы были в изобилии в каждом крупном порту и столице. Поэтому слухи об огромных доходах Лиссабона быстро распространились, и другим не потребовалось много времени, чтобы привести в действие свои собственные планы , чтобы захватить часть добычи. Вскоре на этих берегах стали появляться испанцы, французы, генуэзцы и другие люди, которые пытались ухватиться за судьбоносную находку Гомеша. Считается, что в 1475 году фламандский корабль под командованием испанского лоцмана достиг побережья нынешней Ганы. Сосредоточив свою торговлю в окрестностях места, которое они называли Деревней двух частей (Aldea de Duas Partes), или того, что вскоре стало известно как Эльмина, § , команда захватила от пяти до шести тысяч добров золота, после чего отплыла домой. время кораблекрушения в сотнях миль к западу .Однако корабль был потерян во
Чтобы защитить свое открытие, в августе 1474 года Португалия объявила торговлю с Миной запрещенной для "иностранцев", пообещав смертную казнь всем, кто будет пойман за этим занятием. Примерно в это же время, на сайте , король Афонсу постановил, что то, что португальцы называли торговлей с Миной, станет королевской монополией в конце того же года. Гомеш, который к тому времени, должно быть, накопил крупное состояние, был удостоен за свою роль в обеспечении столь важного нового источника богатства для короны титула и феодального герба, на котором были изображены головы трех африканцев, а чуть ниже было начертано слово "Мина". Отныне он стал известен как Фернан Гомеш да Мина, и ему было даровано членство в престижном Королевском тайном совете.
Заманчиво представить, что мотивом Афонсу, отнявшего торговлю в Мине у ее первооткрывателя и превратившего ее в монополию короны, был исключительно экономический интерес: Афонсу и португальская корона больше не ограничивались бы королевской пятой частью доходов от этого почти невероятно богатого источника африканского золота; все это принадлежало бы королю. Но у Афонсу также были основания опасаться, что если корона не будет жестко контролировать африканское золото, его отберет соперник - Кастилия, которая уже начала проявлять к нему повышенный интерес.
На самом деле в течение следующих пяти лет за Эль-Мину развернется ожесточенная борьба, которая сыграет решающую, хотя и малозаметную роль не только в экономической судьбе Португалии и Испании, но и в судьбах католических монархов. 11 декабря 1474 года умер король Кастилии Энрике IV, положив начало еще одному жестокому спору за иберийское наследство. Изабелла, пухленькая и девичья младшая сводная сестра Энрике, известная своими печальными глазами, сразу же объявила себя его наследницей. Проблема заключалась в том, что и Афонсу Португальский незамедлительно женился на своей племяннице Хуане, дочери Энрике, чтобы укрепить свои притязания на кастильскую корону. Опираясь на золото Эльмины и собирая большую армию, Афонсу вторгся в Кастилию в марте 1475 года, надеясь одержать победу силой, но его войска были отбиты в битве при Торо, что превратило попытку Афонсу в крупный политический фиаско для его собственного королевства. Теперь, когда его власть оказалась под угрозой, Афонсу отправился во Францию, чтобы заручиться поддержкой своего соседа. Изабелла, которая не была воспитана с расчетом на правление, получив лишь узкое, "домашнее" образование, тем не менее почувствовала в слабости Португалии грандиозную возможность и стала нацеливаться на новые владения Лиссабона в Западной Африке, и в частности на Эльмину. Это отражало ее глубокое понимание того, что именно золото Ганы обеспечило Лиссабону средства для борьбы за кастильскую корону. Как писал испанский хронист Алонсо де Паленсия, "португальская корона смогла собрать армию вторжения для похода в Кастилию в 1475 году и заплатить за солдат 600 000 крузадо, каждый из которых равнялся венецианскому флорину", что подтверждает убежденность всей Иберии, а возможно, и далеко за ее пределами, в том, что Африка - ключ к могуществу Португалии.
До этого момента Испания не предпринимала серьезных усилий по исследованию Западной Африки - разумеется, ничего сравнимого с Португалией. Но теперь, неожиданно, католические монархи, как называли Изабеллу и ее супруга Фердинанда II Арагонского после их бракосочетания в 1469 году, громко заявили о своих намерениях возродить смутные, но все же существовавшие десятилетиями испанские претензии на этот регион и подкрепить их военно-морской мощью. Поскольку у Кастилии не было централизованных морских сил, способных справиться с этой задачей, Изабелла поручила каперам отправиться в воды у западноафриканского побережья как для торговли с богатыми золотом общинами близ Эльмины, так и для нападения на португальские суда. От тех, кто откликался на ее призыв, строго требовалось отдать короне пятую часть от любой торговли или добычи, которую они могли получить, но многие, очевидно, рассчитывали, что это все равно гарантирует достаточно богатый приз, чтобы сделать долгое и опасное плавание стоящим. Подражая недавнему шагу Португалии, Изабелла постановила, что всем остальным, не имеющим специального официального разрешения, отныне запрещено торговать с Гвинеей " под страхом смерти и потери всех ваших товаров ."
Некоторые из ранних кастильских конвоев возвращались с богатым урожаем золота и перца, а также с сотнями рабов. Однако Лиссабон, имея более четкое центральное управление и гораздо больший опыт работы в отдаленных районах западноафриканского побережья, был гораздо лучше подготовлен к разворачивающемуся противостоянию, которое включало в себя множество морских столкновений в водах этого региона. Самым решающим стало то, что в 1478 году, вероятно, заранее получив информацию о передвижениях своих соперников, португальские корабли с большими морскими пушками устроили засаду на кастильский конвой из тридцати пяти судов, возвращавшийся из Эльмины, и потопили или захватили многие из них. что только золото, полученное Считается, в результате этого сражения , равнялось всем затратам, которые понесла Португалия во время неудачного вторжения в Кастилию тремя годами ранее. Именно после этого сражения у Эльмины, первой в истории внутриевропейской колониальной войны на море, соперничающие иберийские державы согласились сесть за стол мирных переговоров при посредничестве католической церкви. Их конфликт привел к грубому тупику: Испания одержала явную победу вблизи дома, то есть на суше, в то время как Португалия одержала победу в далеких, но неожиданно стратегически важных морях у берегов Западной Африки. Это положило начало санкционированному папой разделу известного мира с огромными последствиями для ранней современной эпохи и далеко за ее пределами. По Алькасовасскому договору 1479 года Португалия отказывается от своих претензий на кастильскую корону. Но, что еще важнее, отныне она также получала права на " все острова, которые уже открыты и будут открыты, и любые другие острова, которые могут быть найдены и завоеваны от Канарских островов дальше в сторону Гвинеи. . за исключением [самих Канарских островов ] и всех других Канарских островов, завоеванных и подлежащих завоеванию, которые остаются за королевством Кастилия".
После малоизвестной морской войны за контроль над золотом современной Ганы Португалия, иными словами, получила санкционированный церковью контроль над всей Африкой к югу от Сахары, а Испания наконец-то получила контроль над долго оспариваемыми Канарскими островами. В течение десятилетия Португалия получала 8000 унцийиз Эльмины золота в год, и эта сумма почти утроилась к 1494 году и продолжала расти в дальнейшем. Новая монополия Лиссабона на огромные запасы золота в Западной Африке не оставила испанцам иного выбора, кроме как выйти далеко за Геркулесовы столбы и начать новые исследования в западных районах Атлантического океана. Другими словами, вновь обретенное богатство Португалии еще больше подстегнуло одержимость Испании поиском собственных источников драгоценного металла. Это был вопрос времени. Мы знаем об этом, в частности, благодаря многочисленным упоминаниям о поисках золота в дневниках Колумба . На самом деле в разговоре с королевой Изабеллой он оправдывал свой проект пересечения Атлантики тем, что богатые запасы золота в Эльмине означают, что оно будет найдено на той же широте в "азиатских" землях, ожидающих его открытия; похоже, он искренне верил в эту идею. Как написал К. Л. Р. Джеймс в первых строках своей эпохальной работы 1963 года "Черные якобинцы: Туссен Л'Овертюр и революция в Сан-Доминго: " Христофор Колумб первым высадился в Новом Свете на острове Сан-Сальвадор и, воздав хвалу Богу, срочно запросил золото". Однако Колумб руководствовался не только верой. Он получил четкий мандат от испанских монархов, поручивших ему это дело, а их жажда, несомненно, была вызвана завистью к португальскому прорыву в Эльмине. Канарские острова, между тем, вскоре станут важнейшим плацдармом для плаваний Колумба и для последующего санкционированного церковью контроля Испании почти над всем новым Новым Светом. ¶ Географическое положение этих островов, расположенных на берегу Канарского течения, практически гарантировало Испании успех в этом несравненно более знаменитом прорыве. Корабли, отплывавшие от Азорских островов , португальской отправной точки в Атлантику, напротив, всегда упрямо возвращались в Европу.
В самом привычном изложении история этой эпохи сильно перекошена в пользу Испании и ее впечатляющих завоеваний в Северной и Южной Америке, благодаря которым она получила в свое распоряжение практически неограниченные новые территории и, вскоре, необозримые запасы серебра и золота. Приобретение Португалией прав на Африку, напротив, традиционно сводится к простой сноске. Очевидно, что сами португальцы не так воспринимали прорывы этого периода. И не так мы должны воспринимать их сегодня. Именно после победы на море у Эльмины Жуан II начал прославлять Западную Африку как "португальский материк" и с гордостью добавлять титул лорда Гине к своим другим титулам. В большинстве стандартных описаний Лиссабон возвращается в повествования о неодолимом возвышении Европы над остальным миром только с запоздалым рывком в Азию под командованием таких мореплавателей, как Васко да Гама и Афонсу де Албукерки, в конце века. Театр и смысл повествований, созданных вокруг конкистадоров, делают это понятным, но не делают правильным. , "отменить" некоторые из традиционных бухгалтерскихИ в следующем разделе, когда мы будем рассматривать рождение Черной Атлантики, нам придется, по выражению исследователя современности Лизы Лоу этой эпохи, чтобы лучше ее понять. Это значит показать, что Португалия вовсе не проиграла Испании в великих сделках, достигнутых в ходе серии договоров о разделе мира, заключенных Ватиканом в конце XV века, начиная с Алькасова. На самом деле из двух иберийских держав Португалия стала гораздо более мощным двигателем современности. И, доказывая это, мы ясно увидим, что именно гораздо более глубокие связи Португалии с Африкой к югу от Сахары, сначала через золото, а затем через рабов, больше, чем какие-либо другие факторы этой эпохи, завещали нам наш привычный мир.
* В западном христианстве той эпохи было распространено мнение, что в регионе к югу от экватора почти невыносимо жарко и что народы, населявшие эти края, были сожжены и обезображены солнцем.
† Мануэл называл себя полным королем Португалии и Алгарве на этой стороне и за морем в Африке, владыкой Гине и повелителем завоеваний, мореплавания и торговли, Эфиопии, Аравии, Персии и Индии.
‡ Африканцы, как говорят, могли уклоняться от захвата, плавая так же хорошо, как, например, бакланы.
§ Обнаружив большое количество золота на побережье современной Ганы, португальцы назвали этот регион Ла-Коста-да-Мина (Побережье рудника). В большинстве ссылок в этой книге я использую современное название города, где португальцы впервые развернули торговые операции в этом регионе и построили крупный форт: Эльмина. Однако во многих свидетельствах современников это название сокращалось до Мина, и эта форма также встречается в данном издании.
¶ До "открытия" Америки Западную Африку часто называли Новым Светом.
Западная и Центральная Африка с крупными королевствами и торговыми зонами с европейскими названиями
ЧАСТЬ
II
.
ВАЖНЫЙ СТЕРЖЕНЬ
Замок Эльмина, Гана. (Фотография Говарда В. Френча)
Люди, которые встречаются время от времени, остаются более дружелюбными, чем соседи, что объясняется природой человеческого сердца.
КВАМЕНА АНСА (КАРАМАНСА),
1471
7
.
ШАХТА
С вершины крутого холма, с которого открывается вид на Эльмину, Эльмина сегодня представляет собой образ сонного африканского городка. Лачуги, в которых проживают многие из тридцати тысяч жителей, теснятся в нижней части склона и тянутся до самого моря. На грубой цементной дорожке, ведущей к вершине, где прохладный ночной воздух сменяется быстро нарастающей утренней жарой, матери моют детей в хлипких пластиковых тазах - дешевых современных азиатских заменителях латунных нептунов, которыми люди здесь когда-то торговали с португальцами. На вершине над крепостным валом, которому уже более трех с половиной веков, в небе кружат черные дрозды. Каким-то образом, несмотря на заброшенность, он остался безупречно побеленным.
Построенный голландцами форт Сент-Джаго, конечно, гораздо менее известен, чем более древний португальский форт, возвышающийся вдали, у самой кромки воды. Сегодня почти никто не приезжает в Эльмину с целью подняться на вершину холма. Здесь даже нет указателей, указывающих путь. Но лучшего места для понимания того, как приморское поселение внизу превратилось из крошечной рыбацкой деревушки, не отличимой от сотен других, расположенных вдоль побережья, в одну из самых важных вех современной эпохи, хотя и почти никогда не отмечаемую таким образом.
После 1479 года испанские планы на золото Западной Африки не исчезли, они просто стали тайными. Католические монархи, Изабелла и Фердинанд, продолжали поощрять частные экспедиции в Эльмину, надеясь таким образом сохранить контроль хотя бы над частью сказочных богатств, вытекающих из этого региона. Не останавливаясь на достигнутом, Изабелла поддержала заговор герцога Браганса, в то время самого богатого и могущественного дворянина Португалии, с целью совершить переворот против своего родственника короля Жуана II, надеясь в конечном итоге поглотить своего соседа. В обмен на помощь Изабелла должна была получить полный доступ к так называемой гвинейской торговле, то есть к золоту Мины, если узурпировавшему власть герцогу удастся захватить власть. заговор был раскрытОднако , и после осуждения по двадцати двум пунктам обвинения в государственной измене герцог был публично обезглавлен 20 июня 1483 года. К этому времени даже жадные англичане, по слухам, уже строили планы по торговле с Миной.
В 1481 году, не желая оставлять контроль над Эльминой на волю случая, король Жуан отмахнулся от опасений своих придворных по поводу расходов и приказал построить форт вдоль ганского побережья, чтобы защитить растущие запасы золота Португалии от европейских конкурентов и пиратов. Лиссабон уже пытался контролировать эти воды с помощью своего рода дистанционной морской береговой охраны, однажды отправив туда конвой кораблей во главе с самим Фернаном Гомешем. Такой подход оказался не только дорогостоящим и логистически сложным, учитывая упорные попытки Испании захватить часть торговли золотом в этом регионе в предыдущее десятилетие, но и не совсем эффективным. Сторонники этой идеи утверждали, что количество золота, которое португальские корабли могли купить и переправить обратно в Лиссабон, всегда было ограничено случайностью - например, тем, сколько этого металла было у местных торговцев на руках в момент прибытия португальского судна. Но с постройкой форта золото можно было постоянно покупать у местных жителей и накапливать его там, за высокими и хорошо защищенными стенами, для сохранности. Таким образом, корабли могли прибывать туда регулярно и быть уверенными, что получат достаточно золота, чтобы заполнить свои трюмы, оправдывая расходы на каждое плавание.
Жуан поручил строительство форта в Эльмине Диогу де Азамбухе, придворному дворянину и надежному военному , который уже успел зарекомендовать себя в различных кампаниях, в том числе против Марокко и Кастилии. Одним из его товарищей по экипажу был Бартоломеу Диаш, дворянин, который семь лет спустя станет первым европейцем, достигшим южной оконечности Африки и вышедшим оттуда в Индийский океан. В течение следующих нескольких лет ряд других гигантов эпохи открытий также будут привлечены к снабжению или управлению первым крупным форпостом Португалии к югу от Сахары, что подтверждает роль Эльмины как стержня в зарождающемся глобальном проекте Лиссабона. Среди них были Афонсу де Альбукерке, который позже проложил тропу имперских завоеваний в Азии, и Диогу Кау, который "открыл" Конго, крупное королевство далеко на юго-востоке. Пока достаточно сказать, что в Лиссабоне миссия Кау в Конго была приоритетнее поисков пути в Индию, и в течение многих лет после этого он был более известной фигурой в Португалии, чем Диаш. Кау был возведен из эсквайра в рыцари королевского двора, ему было пожаловано щедрое жалованье и герб. Диаш, напротив, получилне никаких особых почестей за то, что доказал возможность плавания из Португалии в Индийский океан, и нет никаких сведений о королевской аудиенции для него по возвращении. А вот сам Христофор Колумб, который в то время также находился на службе у Лиссабона. В своей переписке он обнадеживающе свидетельствует о том, что опасения европейцев по поводу негостеприимных условий жизни в этой части Африки, расположенной всего в нескольких градусах к северу от экватора, были сильно преувеличены. " Я был в замке Ла-Мина короля Португалии... и я хороший свидетель, что он не необитаем, как говорят", - писал Колумб о визите, состоявшемся в 1482 году, в первый же год существования достроенного форта.
В декабре 1481 года, когда конвой отплыл к побережью Мины, внимание к деталям, проявленное при планировании персонала и поставок, говорило о важности миссии для Португалии; Эльмина прошла очень долгий путь с тех пор, как между короной и Гомешем был заключен первый королевский контракт на торговлю здесь за сущие гроши. Всего было десять каравелл, на которых находилось пятьсот военных, а также еще сто каменщиков и других специалистов по различным строительным специальностям. Два более тяжелых и медленных транспортных корабля были отправлены за несколько недель до этого с указанием ожидать основной контингент в заранее назначенной точке далеко от африканского побережья. Эти грузовые суда везли не только известь, кирпич, гвозди и древесину, но и основные части фундамента и краеугольные камни для форта, которые были заранее заготовлены и тщательно промаркированы. Ничто не было оставлено без внимания, включая оборону сооружения, для которой на борту также были установлены пушки и многочисленные боеприпасы .
Экспедиция Диогу де Азамбужа достигла вод современной Ганы в середине января. До сих пор большая часть португальской торговли золотом была сосредоточена вокруг Шамы, но эта деревня была признана неподходящим портом для больших кораблей, к тому же в ней не было доступных запасов пресной воды и крупных камней, необходимых для кладки настоящего форта. Поздно вечером 19 января, проплыв еще двадцать пять миль на восток, конвой достиг Деревни Двух Частей - поселения, которое было рассечено надвое узкой рекой с медленным течением. С вершины холма, с которого открывается вид на Эльмину, привлекательность этого места вряд ли может быть более очевидной. При подходе с запада неровная, усыпанная валунами береговая линия переходит в дугу широкой бухты, которая так хорошо укрыта, что на ее извилистый песчаный пляж накатывают лишь самые слабые волны. Здесь, на безопасном расстоянии от берега, португальский конвой мог бы спокойно стоять на якоре, не опасаясь ни нападения местных жителей, ни посадки на мель. Более того, устье реки, которая, как они узнали, называется Беня, было судоходным на небольшом расстоянии от ее устья, что давало возможность сразу же попасть в оживленную рыбацкую деревушку и на красочный рынок, которые и сегодня заполонили берега реки.
Когда в тот день в начале 1482 года Азамбужа привел свой корабль в устье Беньи, он и его люди, вероятно, были удивлены, обнаружив, что парусник, принадлежащий несанкционированному португальскому торговцу , уже стоит на якоре, так сказать, перед флагом. Благодаря длительному пребыванию или неоднократным визитам капитан этого судна, Жуан Фернандо, уже провел достаточно времени в этом районе, чтобы достаточно хорошо общаться на местном языке фанте. Поэтому Азамбужа, , попросил своего соотечественника на рассвете следующего утра отправить местному королю сообщение о том, что с ним желает встретиться руководитель крупной португальской экспедиции.
Азамбуха и его люди немедленно приступили к организации десанта, уделяя особое внимание тому, чтобы создать надлежащий театр трепета для ожидаемой встречи с королем. Ставки были высоки, но в их действиях можно найти завершение того перехода к дипломатии в противовес набегам, о котором мы говорили ранее. Португальцы прибыли не ради быстрой и грязной торговли, а ради неслыханной ранее идеи построить постоянный форпост в этой богатой золотом стране, чего до сих пор не пытался сделать ни один чужак. Команда, высадившаяся на берег на следующее утро, включала в себя отряд людей, вооруженных аркебузами и мечами, тщательно спрятанными под одеждой, чтобы избежать провокаций, но, несмотря на эту предосторожность, явная надежда была на то, что их не придется применять.
Стоит подчеркнуть, что в пересказе этих событий, как и многих других в эту эпоху, мы ограничиваемся рассказами португальских хронистов. Однако в оставленных ими рассказах говорится, что Азамбужа ждал местного короля рядом с местом, которое тот выбрал для строительства своего форта. Это было на косе земли, возвышающейся над западным берегом Беньи, недалеко от того места, где скалистый берег уступает место спокойному заливу. тридцать пушек, которые они привезли сПортугальцы знали, что если они построят на этом месте свой гарнизон, то , включая шесть больших орудий, способных метать 14-килограммовые камни на расстояние не менее шестисот ярдов, смогут легко расправиться с любыми вражескими кораблями, которые попытаются войти в бухту. В то утро иностранцы первым делом отслужили мессу на выбранном ими месте и подняли королевское знамя Жуана II на высокой ветке большого одинокого дерева. После этого Азамбужа, одетый в лучшие европейские одежды того времени, включая " жилет из парчи , с золотым воротником из драгоценных камней", сел в большое кресло на наспех возведенном эшафоте и стал ожидать короля в окружении своих офицеров.
В то время никто не мог в полной мере осознать, что именно тогда начинается совершенно новая эра в отношениях Европы с Африкой, да и со всем миром в целом. Опыт, который африканцы и европейцы получили друг от друга на этой земле, станет грозным столпом современности: он имеет огромное значение, но сегодня практически не признается и даже не вспоминается. Здесь начался новый, во многом импровизированный и весьма неуверенный эксперимент империализма - строительство постоянного укрепленного гарнизона в африканских тропиках, которые пока оставались единственным и неповторимым Новым Светом Европы. Благодаря этому проекту европейцы должны были открыть для себя как возможности, так и пределы своего могущества и принять участие в формировании новых самобытных идентичностей, в том числе и для самих себя. Пока все это происходило, и в то время как африканское золото обеспечивало подъем Лиссабона, начало крупной атлантической торговли рабами, выросшее из опыта Португалии здесь, вскоре сделало возможной грядущую революцию в плантационном сельском хозяйстве, а также совершенно преобразующее новое богатство, которое оно произвело в Северной Атлантике.
Более того, это была эпоха, когда гостям пришлось смириться с тем, что на западном побережье континента одно за другим возникали сложные общества с полностью разработанной политикой и протоколами, а также со средствами надежной самозащиты. Португальцам предстояло открыть то, на что они так надеялись: новое африканское царство, наделенное огромными богатствами, далеко за пределами земель мавров. Но многим африканцам, с которыми они столкнулись, было не в новинку представление о богатом разнообразии мира за пределами их непосредственных горизонтов. Например, золото из этих регионов, контролируемых аканами, уже продавалось в Европу через мусульманские сети в Судане, и в течение столетия или более эти же сети отправляли на юг все большее количество неафриканских товаров в обмен. В результате, когда португальцы начали продвигаться в Эльмине, , жители не были ни удивлены , ни даже потрясены.
Первые признаки этого появились с появлением сквозь чащу деревьев Квамена Анса, местного короля, или оманехена, чье имя португальцы запишут как Караманса. Не чуждый театру власти, он подошел к назначенному месту встречи в сопровождении королевского маршевого оркестра, в котором использовались барабаны kettle , трубы и многие другие инструменты. По словам европейцев, которые наверняка никогда не видели ничего подобного, музыка была " скорее оглушительной, чем приятной для слуха ." Далее шли члены его двора, включая оруженосцев и тому подобное, также одетые в лучшие наряды своей культуры, поддерживаемые людьми с оружием, ничуть не скрываемым. " В общем, все они были вооружены на свой манер: одни с короткими копьями и щитами, другие с луками и ножнами со стрелами", - писал Жуан де Баррос, член партии Азамбухи. Его рассказ продолжается: "Посреди них появился их король Караманса, ноги и руки которого были покрыты золотыми браслетами и кольцами; на шее у него было ожерелье, с которого свисало несколько маленьких колокольчиков, а в косичке бороды - несколько золотых полосок, которые таким образом удерживали его волосы, ставшие от скручивания гладкими". Из описания этой первой "официальной" встречи становится ясно, что для короля золото было не просто средством обмена, но и важным маркером политической и духовной власти.
Когда Анса приблизился к португальцам, стоявшим вокруг своего капитана, Азамбуха поднялся со своего кресла и подошел к нему с почтением, подобающим королю или вождю. Анса ненадолго взял его за руку, отпустил ее, чтобы " коснуться пальцев, а затем щелкнул один с другим, говоря на своем языке: "Бере, бере", что на нашем означает "Мир, мир"". Как может подтвердить любой посетитель Западной Африки, это рукопожатие со щелчком пальцев сохранилось в качестве выразительной формы приветствия и сегодня. После этих первых приветственных формальностей последовал обмен приветствиями и подарками. Затем Азамбуджа перешел к делу, объявив, что царь поручил ему построить в этом районе постоянный торговый центр, или "крепкий дом", для установления регулярных торговых связей. Видя, что Анса не проявляет решимости, португальский капитан неоднократно подчеркивал богатство и новые блага, которые достанутся африканскому вождю и его народу. К ним, по словам визитеров, относилось обращение в христианство и крещение, что, по их словам, сделает его "братом" и союзником короля Португалии.
Анса уже знал о предполагаемых выгодах и, по крайней мере, некоторых неудобствах торговли с европейцами, которые появлялись в этих краях по каплям уже около десяти лет, и все искали свое состояние в западноафриканском золоте, и он не был впечатлен. " Христиане, которые приезжали сюда до сих пор, были очень немногочисленны, грязны и низменны, - сказал он резко. Можно представить, что только безмятежно уверенный в себе африканский лидер мог бы произнести такие слова. Тем не менее, это можно расценить и как комплимент в виде сравнения. Анса, похоже, хотел сказать, что не представлял себе, что европейцы могут быть настолько цивилизованными, насколько причудливо наряженными оказались представители Жуана II. То ли польщенный, то ли просто неустрашимый, Азамбужа продолжал настаивать на своем, и тогда Анса выдал притчу, которая до сих пор так любима среди аканов и многих других народов Западной Африки. " Люди, которые встречаются время от времени , остаются более дружелюбными, чем соседи, в силу природы человеческого сердца", - ответил он. Азамбуха преодолел этот кажущийся срыв обещаниями выгодных торговых возможностей, но когда Анса наконец согласился на предложение капитана, его разрешение сопровождалось предупреждением: португальцы будут строго придерживаться всех своих обязательств, а в случае неприятностей люди короля просто покинут эти места, оставив португальцев не с кем торговать.
Яркая нить, которая начинает разматываться в этой встрече, тянется вплоть до конца эпохи Западной империи. По ставшей уже привычной схеме прибывающие издалека назойливые европейцы пытались выторговать себе возможности для местной торговли, обещая большую прибыль, новые товары и спасение через христианство и защиту. Местная власть обычно старалась приютить чужаков, ограничивая их свободу действий на местах. Но в каждом конкретном случае вскоре наступал хаос.
Неприятности в Эльмине, как водится, возникли почти мгновенно и поначалу казались серьезными, но оказались вполне преодолимыми. Лишь в более отдаленной перспективе, примерно через полтора столетия, прозорливость короля Эльмины полностью оправдается. На следующее утро, еще до того, как люди Азамбуджи доставили обещанные подарки, каменотесы конвоя начали закладку нового форта, чем привели в ярость жителей деревни. Поступали также жалобы на то, что возвышенность , где португальцы начали работу, была священной территорией для африканцев. На фоне разгоревшихся страстей началась ожесточенная стычка, и, получив ранения с обеих сторон, европейцы были вынуждены перебраться на десантные корабли и вернуться на свои суда. Однако на следующий день отряд вернулся и сумел успокоить местных жителей, удвоив предложенное им вознаграждение: ткани, медные тазы, раковины конча, которые ценились здешними жителями, и браслеты манильи. Как только разрешение было восстановлено, люди Азамбухи не теряли времени, возводя свой форт, который жители Ганы давно называют замком. Работая под вооруженной охраной, каменщики построили внутренние стены форта за двадцать дней, а внешняя стена, имеющая гораздо большую окружность, была завершена всего через несколько недель. Таким образом, Сан-Жоржи-да-Мина стал первым из шестидесяти или около того подобных форпостов, построенных в течение последующих трех столетий различными европейскими государствами вдоль побережья современной Ганы. Первая их волна была создана с целью добычи золота. Лишь значительно позже, начиная с 1640-х годов, этот регион стал основным источником рабов, намного позже таких регионов, как Верхняя Гвинея, Конго и Луанда (ныне столица Анголы). В XXI веке замок Эльмина, как сегодня называют форт Сан-Жоржи-да-Мина, выглядит таким же прочным и добротным, каким он кажется с высоты холма, на который я поднялся, чтобы полюбоваться им.
В наши дни потоки посетителей приходят на экскурсии по верхним этажам замка, где размещались губернатор и его высшие офицеры, по подземельям, расположенным во внутреннем дворе, и по самой знаменитой "Двери невозврата", через которую рабов отправляли в Карибский бассейн, Бразилию или, позднее, в североамериканские колонии Великобритании. Металл был тем двигателем истории, который привел сюда португальцев. Это привело в движение все последующее - от открытий Нового Света Испанией до запуска плантационной экономики, которая почти буквально всасывала закованных африканцев для отправки на дальние берега Атлантики. Но сегодня форт в Эльмине почти полностью превратился в мнемонику рабства; место, где почти нет упоминаний о торговле золотом.
8
.
АЗИЯ ОТМЕНЕНА
Бизнес на золоте был настолько актуален для Португалии в конце XV века, что торговля велась с самого момента завершения строительства форта в 1482 году. Лиссабон, как правило, ежемесячно получал по каравелле с этого нового ценного форпоста, причем корабли обычно проводили в пути около месяца. Вскоре эти объемы стали настолько огромными, что изменили экономическую жизнь маленького государства. Действительно, Эльмина была всем тем, о чем мечтали ее правители со времен первых путешествий принца Генри - и даже больше. С момента завершения строительства форта в Эльмине и до середины XVI века португальские каравеллы, курсировавшие туда и обратно к Золотому берегу, в среднем от 46 до 57 килограммов драгоценного металла в месяц для хранения в королевской казне. Сокровищница королевства, ранее известная как Каса-да-Гине, что отражало, как уже считалось, первостепенную важность торговли с Черной Африкой, была переименована в Каса-да-Мина и переехала в само здание королевского дворца в Лиссабоне. Едва ли можно было найти более прямое признание важности золота Эльмины для процветания королевства. Сама по себе торговля с Эльминой привела к тому, что за последние двадцать лет XV века королевские доходы в Португалии выросли почти вдвое. К 1506 году, когда щупальца португальской империи уже охватили Бразилию и проникли глубоко в Азию, золото из региона Эльмина по-прежнему составляло четверть доходов короны. Золотой берег приносил Португалии около 680 килограммов золота в год или, по оценкам, около десятой части всего известного мирового предложения того времени.
Эта золотая река вернула на плаву хронически слабую валюту Португалии, впервые сделав ее общепризнанной, а также способствовала сдвигу в экономике королевства в сторону от соли, сушеной рыбы и вина, к гораздо более сложным торговым товарам. По сути, это было повторением гораздо более ранней истории африканского золота, которое оказывало аналогичное стимулирующее воздействие на другие поднимающиеся империи в далеком прошлом, включая арабскую, карфагенскую и римскую. Однако в Португалии золотые щедроты из Эльмины имели еще более масштабные последствия, которые стали основополагающими для зарождающегося модерна этой эпохи: они привели в движение сложную экономическую интеграцию , основанную на торговле на большие расстояния все более разнообразным ассортиментом дорогостоящих товаров, от латунных и медных изделий, железных слитков, тканей и высококачественного индийского текстиля, о которых мы уже упоминали, до грубого огнестрельного оружия. Подобные товары использовались для приобретения африканского золота, а в последнем случае - для разжигания войн между небольшими королевствами , что облегчало покупку рабов. Тем временем в Лиссабоне жизнь королевского двора стала окутана материальной роскошью такого уровня, который еще недавно был просто немыслим.
Эти новые торговые маршруты не ограничивались Европой. Африканские короли и вожди, свободно торговавшие с португальцами, быстро стали разборчивыми потребителями иностранного импорта. Например, они презирали большинство европейских тканей, которые в то время изготавливались из шерсти или льна и были неподходяще тяжелыми для тропиков. В ответ португальцы начали использовать часть своего африканского золота для покупки индийского хлопка, который ценился в Западной Африке. Это даже привело к росту каботажной торговли в Западной Африке, когда португальцы покупали африканские ткани в одном месте (особенно в Бенине) для продажи в другом за золото.
Когда в 1480-х годах африканское золото наконец-то было найдено в больших количествах, оно дало Лиссабону столь значительный толчок, что хваленый поиск пути в Азию, долгое время служивший стандартным объяснением экспансионистских мотивов Европы в эпоху открытий, был практически приостановлен. Получив папскую санкцию почти на всю Африку, Лиссабон вместо этого спешил защитить полученное золото, о чем свидетельствует строительство торгового форта в Эльмине, а также продуманная логистика снабжения и обороны, которую он разработал для своей торговли там. Однако за пределами Золотого берега главным приоритетом Португалии оставался поиск других источников золота в Африке - континенте, который, как она изначально полагала, изобиловал этим металлом. Решив, что золото - это тот товар, которого никогда не бывает слишком много, португальцы отправили посольства за двести миль вверх по реке в Сенегамбию и в Тимбукту , все еще надеясь захватить рынок золота из Сахеля.
Если открытие пути в Индию было главной заботой Лиссабона в последние годы XV века, то еще более странно видеть, сколько энергии и усилий было потрачено на отправку еще одного крупного посольства в королевство Конго в Центральной Африке в 1491 году. Это был проект, изобилующий священниками и ремесленниками, отправленный с целью установления экономических связей в масштабах, превосходящих даже Эльмину. Конго было гораздо более крупным и впечатляющим государством, чем скромное королевство, с которым португальцы вступили в торговые отношения в Эльмине, и Лиссабон полагал, что оно может принести большую и немедленную коммерческую выгоду в условиях королевской монополии. Индия или даже более отдаленные районы южной Африки, напротив, казались более спекулятивными.
Как мы уже видели, Португалия не собиралась продолжать прорыв Диаша в Индийский океан в 1488 году в течение почти девяти лет. Она была слишком занята в Африке, где доходы оставались чрезвычайно высокими. Более того, когда Лиссабон наконец продолжил исследования Диаша, капитаном новой экспедиции стал не орденоносный ветеран нового морского века, чей статус отражал бы самые высокие королевские мотивы, а незначительная придворная фигура по имени Васко да Гама .
Однако есть и другой, совершенно иной способ оценить историческое влияние золота Западной Африки. Оно позволило финансировать новые флоты и, следовательно, самые знаменитые исследовательские миссии Португалии - сначала вдоль побережья Африки, , а затем, после 1497 года, в Индию. Гигантская прибыль, которую принесло короне золото Мины, не только подогрела желание найти еще больше золота в Африке. Оно позволило Лиссабону идти в ногу с Испанией в их стремительных океанских плаваниях, открытиях, завоеваниях, крестовых походах и межконтинентальной торговле. Интригующая маргинальная заметка в книге из личной библиотеки Христофора Колумба , "Imago mundi" д'Айли, позволяет предположить, что сам Колумб находился в Лиссабоне во время возвращения Диаша с южной оконечности Африки и принял это событие к сведению, хотя оно и прошло без особых торжеств:
И он рассказал светлейшему королю Португалии , как он проплыл 600 лиг сверх того, что было проплыто прежде, то есть 450 к югу и 250 к северу, вплоть до мыса, который он назвал мысом Доброй Надежды. . . . Само плавание [Диас] нарисовал и записал на парусной карте, чтобы представить его перед глазами светлейшего короля. При всем этом я присутствовал.
Всего четыре года спустя Португалия получила известие о возвращении Колумба из его первого плавания в Америку самым непосредственным образом. Знаменитый корабль исследователя, "Нинья", бросил якорь у Лиссабона перед возвращением в Испанию, и по почти невероятному совпадению в гавани португальской столицы его встретил вооруженный корабль, капитаном которого был не кто иной, как Диаш, который затем сопроводил Колумба в порт. Вскоре после этого Жуан II, которому, естественно, не терпелось узнать об открытиях генуэзского моряка от имени соперничающей Кастилии, принял Колумба при дворе. Бартоломе де лас Касас записал их встречу, хотя можно предположить, что он передал ее театрально и не совсем дословно, в своей "Истории Индий" (Historias de las Indias):
Тогда царь, ясно понимая величие открытых земель и богатства, которые уже представлялись в них, не в силах скрыть сильную боль, которую он испытывал ... за потерю столь неоценимых вещей, которые по его собственной вине ускользнули из его рук, громким голосом и в порыве гнева на себя, ударил кулаком в грудь, говоря: "О, человек плохого понимания, почему ты допустил, чтобы столь важное предприятие вышло из твоих рук?"
При всей ощутимой досаде, приписываемой Жуану в этот драматический момент, при всестороннем рассмотрении истории нет никаких объективных причин считать, что в геополитической схватке этой эпохи Португалия была полностью обойдена своим более крупным, более знаменитым и почти постоянным иберийским соперником. То, что нам так легко в это поверить, больше всего отражает нашу современную девальвацию Африки. В Тордесильясском договоре 1494 года Португалия и Испания разделили вновь открытые земли за пределами Европы в соответствии с меридианом, расположенным в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса, которые к тому времени уже принадлежали Лиссабону. Португалия получала права на все, что находилось к востоку от этой линии, номинально включая Африку к югу от Сахары. Испания, разумеется, получила большую часть Северной и Южной Америки, за исключением португальской Бразилии, а Лиссабон, по крайней мере на время, обеспечил себе контроль над большей частью Азии, которая, как принято считать, всегда была главной заботой Европы, а также, возможно, самым большим призом в эпоху открытий. в два раза больше реальной прибыли, И все же тщательные расчеты затрат, понесенных на гораздо более дальних торговых путях в Азию в начале XVI века, показывают, что Африка приносила Лиссабонучем даже давно желанная торговля пряностями и ранним текстилем с Востоком.
Историк Фелипе Фернандес-Арместо также высказал подобную мысль, но еще более ярко, отчасти благодаря использованию доступной современной аналогии, что делает его одним из редких выдающихся современных историков испаноязычного мира, сделавших это. Большинство историков рассматривают торговые и человеческие контакты Европы с Африкой в эту эпоху как " отступление в формировании Запада ." Фернандес-Арместо, напротив, уподобил Португалию конца XV века экономически слабым странам так называемого развивающегося мира, которые сегодня бурят в глубоких водах на шельфе в отчаянной надежде на прорывное открытие нефти или газа, способное облегчить их бедность и вывести их на более перспективный путь в будущее. Разумеется, это удается очень немногим странам, и ни одна из них не приходит на ум так, как Лиссабон почти шестьсот лет назад.
Каким бы сильным ни было открытие португальцами африканского золота, оно стало лишь первым призом в череде драматичных вознаграждений. На смену ему пришла новая прибыльная торговля африканскими рабами, а затем и бум португальского производства сахара на островах, расположенных неподалеку от африканского континента. Вскоре после этого сахарный бум перейдет в еще более значительную фазу, имеющую поистине всемирно-историческое значение, и он будет полностью основан на рабском труде африканцев, начиная с крошечного острова Сан-Томе. Люди Фернана Гомеша открыли этот остров в 1471 году после встречи с Кваменой Ансой, а в 1485 году он стал португальской колонией, создав чрезвычайно прибыльную модель плантационного сельского хозяйства в Бразилии. Конечно, по любым разумным подсчетам, все это принесло бы Испании не меньшую выгоду, чем завоевание Америки, но об этом чуть позже. Пока же главным стержнем, вокруг которого вращалась вся эта европейская удача, был форт Сан-Жоржи-да-Мина и щедрое золото, которое он приносил. Понимание возникновения современности в эту эпоху требует не только глубокого и терпеливого изучения ранних афро-европейских контактов, но и вопросов: Как получилось, что эта история так долго оставалась малоизученной и малорассказанной?
9
.
БОГАТСТВО В ЛЮДЯХ ПРОТИВ БОГАТСТВА В ВЕЩАХ
Открытие Португалией побережья Мина требовало труда, и, учитывая все современные реалии, увеличение добычи золота означало приобретение рабского труда. Спрашивается, какой смысл было бы строить торговый форт в Эльмине, если бы поставки золота, какими бы многообещающими они ни были, оставались нерегулярными? В то же время, с точки зрения африканцев, какой смысл было терпеть назойливое присутствие новых белых чужаков издалека на побережье Мины, если лучшее, что они могли сделать, - это произвести струйку знакомых металлических изделий вместе с текстилем из Северной Африки - товаром, который западноафриканцы уже имели в наличии?
Бело-арабское и бело-белое рабство (в основном с участием славян, название которых имеет очевидный общий корень со словом "раб") сохранялось в Италии, Южной Франции и Иберии до XVI века. И хотя к концу XV - началу XVI века рабство в этих регионах резко пошло на убыль, оно, как отмечает историк Филипп Кертин, "оставалось по крайней мере незначительным аспектом экономической жизни во всем средиземноморском мире вплоть до XVIII века". * Именно чернота африканцев давала удобное обоснование категорического отличия от белых, что стало главным оправданием для нового и вскоре драматического расширения рабства. Здесь же, в этой самой эссенциализации, или категориальном мышлении, лежат истоки современного расизма.
Рабство в этой части Африки (как и в других регионах континента к югу от Сахары) было вековой практикой, хотя и не имело почти никакого сходства с моделью рабства, которая в то время только зарождалась на сахарных плантациях вместе с расцветом западного империализма. У акан, представляющих собой обширную группу этнических групп, языки которых отличаются высокой степенью взаимопонимания, рабы традиционно приобретались в ходе междоусобной борьбы, а также во время экспансии против неродственных групп. Пленных в этих конфликтах иногда использовали в сельском хозяйстве, на строительстве дорог и даже в качестве солдат, но, как и у османов, общий акцент делался на том, чтобы как можно быстрее ассимилировать их в обществе. Рабы вступали в брак с семьями аканов, особенно женщины, и интегрировались в общество другими способами, часто в качестве наложниц и прислуги, при этом их не клеймили позором.
Аканы, контролировавшие богатейшие источники золота, расположенные в глубине страны от Эльмины, недавно установили выгодные торговые связи с империями западного Сахеля, такими как Мали и Сонгай, используя их в качестве места сбыта своих драгоценных металлов. Они продавали их в обмен на товары из Северной Африки и даже Европы. Ценность предложения о контакте и затраты или хлопоты для каждой из сторон, португальцев и аканов, предполагали как больший, так и более регулярный объем. Но пока в Индии не появились вожделенные ткани, португальские товары не казались аканам настолько желанными, чтобы оправдать масштабное отвлечение их собственной коренной рабочей силы на добычу золота. Как презрительно заметил один французский работорговец, португальцы " имеют для своей торговли только мелочь [bagatelles] ." К моменту контакта с европейцами акан уже начали применять удивительную техническую изобретательность для решения задач по добыче золота, прокладывая шахтные стволы на глубину почти 230 футов, что является одним из самых глубоких мест в мире. Но добыча еще большего количества металла для торговли с европейцами потребовала значительно больше труда, как для шахтных работ, так и для перевозки грузов. Использование тягловых животных вроде лошадей, давно ставших неотъемлемой частью жизни в Европе и Азии, было невозможным, поскольку Западная Африка к югу от Сахеля была заражена мухой цеце, переносчиком паразита трипаносомы. К тому же в этом регионе не было ни одного вида местных тягловых животных, которых можно было бы задействовать в значительных количествах.
Нехватка тягловой силы в сочетании с другими факторами привела к тому, что аканы крайне неохотно продавали европейцам в рабство своих этнических собратьев или даже военных пленников из соседних народов - по крайней мере, в этот период. Одним из основных показателей богатства и власти в африканских королевствах этой эпохи было количество подданных, причем особое внимание часто уделялось количеству мужчин. Не будем ничего выдавать, если скажем, что это нежелание отпало бы, как только европейские торговцы стали гораздо чаще появляться на побережье. Повышенный спрос на рабов привел, в свою очередь, к поставке гораздо большего количества и разнообразия торговых товаров, в том числе к продаже оружия, особенно голландцами и англичанами в XVII веке. Как мы увидим, это привело к широкомасштабному политическому насилию и нестабильности в регионе, что оказалось более эффективным, чем что-либо еще, для создания нового рынка рабов.
Почти за полвека до начала активной торговли рабами для снабжения плантаций Нового Света основной проблемой, с которой столкнулись португальцы в Западной Африке, был вопрос о том, как увеличить поток золота из Эльмины. Эта проблема нашла свое решение, когда около 1480 года было обнаружено, что жители Золотого Берега готовы и даже жаждут продавать свой желтый металл в обмен на африканских пленников, привезенных к ним издалека. Здесь следует подчеркнуть, что до этого времени у жителей континента практически не было представления о коллективной идентичности себя как "африканцев" в том смысле, в котором этот термин понимается сегодня. Иначе говоря, среди жителей континента в XV веке "африканец" был ярлыком для обозначения морального или политического сообщества, которое еще только предстояло изобрести. Можно с уверенностью сказать, что аканцы, как на побережье в Эльмине, так и во внутренних районах страны, откуда поступала большая часть золота, совсем по-другому отнеслись бы к торговле другими африканцами с европейцами, если бы имели хоть малейшее представление о том, что в будущем их ждет то же самое.
Если для португальцев и других европейцев, последовавших за ними в этот регион, "черный африканец" уже становился категорической формой идентичности, то можно легко представить, что вид вождей из Эльмины, охотно покупающих черных рабов у белых, людей, которых вожди и местные торговцы в Бенине так же охотно продавали европейцам, проделал долгий путь к "нормализации" этой новой формы торговли в европейском воображении.
Фламандский моряк по имени Юсташ де ла Фосс зафиксировал первый пример этого нового вида внутриафриканской торговли рабами. В 1479 или 1480 году он купил женщину и ее сына на побережье нынешней Сьерра-Леоне в обмен на латунную цирюльню и три или четыре больших манильи. Еще дальше на восток, в Шаме, два пленника были проданы за четырнадцать золотых весов. В хронике, которую он написал на сайте о своем путешествии, де ла Фосс рассказывает, как позже, находясь в плену у португальцев в Деревне двух частей, будущей Эльмине, он стал свидетелем того, как двести рабов прибыли туда на лодках с еще более далекого востока для продажи за местные запасы золота.
История фламандского моряка согласуется с другими свидетельствами, в которых говорится о существовании обществ, расположенных дальше к востоку от побережья, которые, по крайней мере на первых порах, без особых колебаний продавали африканцев в рабство европейцам в обмен на уже привычную для нас смесь товаров, включая ткани и изделия из металла. В 1486 году португальские корабли, исследовавшие восточную часть дельты реки Нигер, которой их соотечественники впервые достигли в 1471 году, обнаружили пять извилистых каналов, вложенных в обширный водный мир, покрытый мангровыми лесами. Они назвали их Невольничьими реками, давая понять, что именно они искали.
В Гватоне, процветающем порту на реке Осе, новоприбывших встретили радушно, и они использовали его в качестве своей базы. Гватон, как они вскоре обнаружили, был торговым сателлитом королевства Бини (в дальнейшем Бенин, как его стали называть в большинстве европейских языков), чье происхождение датируется XI веком. †
Бенин, с которым столкнулись европейцы, был совсем не похож на государство, которым управлял Квамена Анса, чья небольшая территория была окружена значительно более крупными, но все еще разрозненными государствами аканов. Бенин был главной державой того времени в обширной полосе прибрежной Западной Африки. Когда португальцы появились в 1485 году, они были впечатлены большим валом, окружавшим главный город. Археологические исследования , проведенные в 1990-х годах, показали, что это сооружение было частью сложной сети стен, некоторые из которых возвышались на целых десять тысяч миль. Королевство также обладало высокоцентрализованным правительством , регулируемой торговлей, полицейской системой и армией, насчитывавшей более 100 000 солдат. Бенинская монархия , возглавляемая королями, носившими титул oba, поддерживала жесткий контроль над экономическими делами с помощью королевских гильдий, которые контролировали производство как предметов искусства, так и дорогостоящих коммерческих товаров, таких как тонкий текстиль, которым торговали по всему региону.
Португальцы сразу же распознали богатый потенциал для торговли местным перцем, который продавался в Гватоне и быстро стал цениться на рынках Фландрии, но ничто не могло сравниться с главной приманкой - рабами. И португальцы с радостью обнаружили существующий запас рабов, корни которого лежат в войнах Бенина с соседними народами. Поначалу Бенин тоже был сильно заинтригован коммерческими возможностями, которые открывали контакты с европейскими новичками, и в 1486 году бенинский гоба отправил посольство во главе с вождем Гватона в Лиссабон, где его тепло приняли. Фактически это произошло за два года до миссии в Лиссабон короля Джолофа, о которой говорилось ранее. Хроники двора Жуана II описывают бенинского посла как " человека с хорошей речью и природной мудростью", по словам историка Дэвида Нортапа. " устраивались большие пирыВ его честь , и ему показывали многие блага этих королевств" и дарили "богатые одежды для него и его жены", чтобы он мог взять их с собой в обратный путь. Более того, на кораблях, вернувших эмиссара в Бенин, находились священнослужители, в обязанности которых входило попытаться обратить в свою веру правителя этого богатого королевства, а также торговцы, чтобы начать закупку пряностей и рабов.
Однако португальцы были не единственными, кто благодаря таким придворным приемам и дипломатии формировал новые идеи самосознания в отношении воспринимаемого "другого" - еще один важный элемент того, что мы обычно считаем современностью. Жители Бенина делали примерно то же самое. Мы знаем это благодаря их отличительным художественным традициям, которые начали процветать уже в двенадцатом веке и были как эстетически, так и технически очень изысканными. К моменту контакта с португальцами художники Бенина умели отливать бляшки из латуни, используя сложную так называемую технику потерянного воска толщиной всего в одну восьмую дюйма, превосходя даже мастерство обработки металла европейских ремесленников эпохи Возрождения. Для этого нужно было изваять модель из глины, которую затем покрывали тонко проработанным слоем воска. Затем этот восковой слой тщательно покрывался еще одним слоем глины. Когда модель полностью сформирована, в форму заливается расплавленный металл, заменяющий воск, который стекает.
Потребность в церемониальном искусстве, которое, помимо прочего, сохраняло запись событий при дворе и историю, была одной из главных причин, по которой бенинцы стремились торговать с иностранцами медью и бронзовыми манильхами, которые они переплавляли для использования в создании фризов и бюстов. (Сегодня они собраны в музеях богатых стран мира и, хотя сделаны преимущественно из латуни, известны под общим названием "Бенинские бронзы"). Раб, проданный португальцам в Гватоне в 1500 году, стоил от двенадцати до пятнадцати манильи, но по мере развития торговли цена на человеческий труд стремительно росла. Португальцы часто появляются в возвышенном искусстве Бенина этого периода, почти как диковинки или новинки, с их длинными волосами, бородами и преувеличенно острыми носами - точно так же, как африканцы и, вскоре после этого, коренные американцы и другие "экзоты" начали появляться в европейском фигуративном искусстве и литературе. Все это было частью того, что ученые называют " трансформацией субъективности ", которая начала происходить в эту эпоху, когда афро-европейские контакты стали менять представление о мире и понимание собственной человечности у людей повсюду - не только у европейцев - все более релятивистскими способами.
Однако после столь многообещающего начала торговля с Бенином вскоре разочаровала. Первые несколько лет Лиссабон выделил одно судно, чтобы обеспечить постоянное сообщение между Эльминой и Бенином. Круговые рейсы обычно занимали от двух до трех месяцев, причем основное время в море уходило на обратный путь на запад, к португальскому форту на Золотом берегу, в борьбе с неблагоприятными восточными океанскими течениями ; это ограничивало первоначальный объем поставок мизерными 300 рабами в год или около того. К началу XVI века люди, управлявшие Эльминой, стали требовать больше рабов, чтобы конкурировать со старыми конкурентами Акана, добывавшими золото по суше через Сахель. После того как им удалось убедить Лиссабон выделить еще три корабля для перевозки рабов, эта простая, но невероятно важная экономическая цепь получила гораздо более мощный импульс, поскольку рабов, привезенных в Эльмину из восточных районов, можно было продавать аканам. На пике своего развития, который наступил еще через несколько лет, прибыль португальцев только от продажи рабов равнялась 15 процентам их прибыли от торговли золотом. Таким образом, вторая группа кораблей была направлена на регулярные рейсы из Эльмины в Лиссабон, перевозя в одну сторону африканское золото, а в другую - европейских чиновников и торговые товары.
Португальцы преследовали и другие цели, помимо сугубо меркантильных; они были особенно заинтересованы в том, чтобы связать религиозное обращение со своими торговыми договоренностями, и, в отличие от Квамены Ансы в Эльмине, гоба в Бенине проявил хотя бы мимолетный первоначальный интерес к незнакомым духовным практикам европейцев. В исторических записях нет ничего, что позволило бы предположить, что если бы африканцы широко приняли христианство, это существенно изменило бы траекторию трансатлантической работорговли. В Бенине, а затем в Конго португальцы предприняли первые, серьезные усилия по обращению в христианство. Общее впечатление, однако, таково, что миссионерская деятельность конца XIV и XV веков была в основном направлена на обеспечение религиозного и идеологического прикрытия ужасов недавнего нововведения, которое мы теперь знаем как рабство, не говоря уже о внутриевропейской конкуренции за легитимность и престиж, в которой католическая церковь и глобальное соперничество с исламом играли огромную роль.
Надо сказать, что в своих ранних встречах с европейцами, преследующими религиозные цели, африканцы также не испытывали недостатка в скрытых мотивах. Бенинский оба, похоже, решил, что потакание белым в обсуждении их веры и даже разрешение некоторых скромных и тщательно контролируемых экспериментов по обращению в другую веру - это небольшая цена, если это позволит ему получить доступ к португальскому оружию и другим формам помощи в ведении войны с соседним народом, ида. Руководствуясь этими соображениями, гоба уединил некоторых португальских миссионеров в своем военном лагере неподалеку от места сражения, чтобы обсудить вопросы христианства. Вернувшись в свою столицу, он объявил, что позволит одному из своих сыновей и нескольким другим вельможам принять христианство. Бенин без особого труда выиграл войну в Идахе, но казавшийся непредвзятым гоба вскоре умер. Ряд преемников проявляли гораздо меньше интереса к португальцам, будь то их торговые товары или их религия. Затем, около 1514 года, Бенин начал ограничивать торговлю рабами, сначала запретив продажу военных пленников-мужчин, которые, вероятно, считались более ценными для Бенина как ассимилируемые подданные. Для африканских правителей добавление людей таким образом было единственным реальным решением для увеличения своей власти в ближайшей и среднесрочной перспективе.
Лишившись поставок рабской рабочей силы , португальцы, чьи агенты в Бенинской бухте умирали на глазах от эндемических тропических болезней, таких как малярия и желтая лихорадка, в конце концов были вынуждены закрыть свою феторию, или "фабрику". Наиболее примечательным в этом эпизоде афро-португальских отношений начала XVI века является то, что Бенин всегда твердо контролировал условия взаимодействия с европейцами, обязывая чужаков в целом подчиняться своим обычаям и протоколам, и в конечном итоге прекращал поставки рабов, когда переставал считать, что торговля отвечает его интересам . Фактически, поскольку португальцы играли в двусторонние отношения по большей части на условиях Бенина, сменявшие друг друга оба, возможно, представляли себе иностранцев как своих вассалов, даже если европейцы не разделяли эту точку зрения.
Португалия, тем не менее, вернется в район дельты реки и поможет превратить его в один из самых плодовитых источников африканских невольников, продаваемых на плантации товарных культур в Новом Свете в период с последней четверти XVII века по первую четверть XVIII, когда почти полмиллиона человек были отправлены в рабство из прибрежной зоны, известной как Бенинская бухта. Пока же внимание Лиссабона было переключено с огромными последствиями на экваториальный остров Сан-Томе, расположенный у побережья Центральной Африки.
* Как писал Орландо Паттерсон: " нет ничего особенногоВ институте рабства . Он существовал с самого рассвета человеческой истории и до двадцатого века, в самых примитивных человеческих обществах и в самых цивилизованных".
† Не путать с современной страной, носящей название Бенин, королевство Бини находилось на территории современной Нигерии.
10
.
СТАРЫЕ И НОВЫЕ СХЕМЫ
СДЕЛАЙТЕ СОВРЕМЕННУЮ КОММЕРЧЕСКУЮ ДОБРОДЕТЕЛЬ СВОЕЙ ПРОШЛОЙ ИМПЕРИИ: португальская национальная авиакомпания TAP назвала многие свои дальнемагистральные самолеты именами самых знаменитых мореплавателей страны. Во время работы над этой книгой я пережил долгую и неудобную стоянку в аэропорту Лиссабона, наблюдая за тем, как эти самолеты причаливают к своим воротам и в конце концов отправляются на взлетную полосу. На их толстых брюхах красовались имена самых знаменитых первооткрывателей страны - Бартоломеу Диаша, Васко да Гамы, Фернана де Магальяэша (Фердинанда Магеллана) и Педро Алвареса Кабрала. Было достаточно волнительно лететь на Сан-Томе, одну из немногих африканских стран, в которых я никогда не бывал, но тут возникло дополнительное удовольствие. Самолет делал короткую посадку в Аккре, столице Ганы, а это означало, что сегодня TAP выполняет рейс, который воссоздает маршрут почти пятивековой давности, повторяющий одну из самых важных экономических цепей в истории мира. Она соединила Португалию, Гану и Сан-Томе, как это делали корабли, перевозившие рабов и золото в XVI веке. Увы, авиакомпания делала это при полном отсутствии фанфар и, насколько я смог обнаружить, даже осведомленности. Таково состояние признания важности чернокожести для истории Атлантики.
По целому ряду сходящихся причин ко второму десятилетию XVI века португальцы переключили свои приоритеты с поддержания фабрики, работавшей в Бенине с 1486 года, на полную колонизацию тогда еще необитаемого острова Сан-Томе. Сан-Томе, расположенный практически на экваторе в 200 милях к западу от современного Габона, был открыт в 1471 году благодаря черным вулканическим почвам и обильным тропическим осадкам. Португальцы извлекли определенные уроки из числа погибших на материке в таких местах, как Бенин, и из политических проблем, связанных с взаимодействием с сильными, а иногда и непостоянными африканскими государствами. Они также извлекли уроки из своего опыта (и опыта испанцев) на других островах у африканского побережья, таких как Мадейра, Канарские острова и острова Зеленого Мыса, где способность производить прибыльные товарные культуры, особенно сахар, делала ранний африканский империализм таким финансово выгодным. Для Португалии заселение Сан-Томе имело еще одно преимущество, связанное с малочисленностью населения королевства. Португалия могла направить на новые иностранные авантюры не так уж много людей, а в условиях островов она могла получить большую выгоду от размещения даже скромного числа поселенцев. Используя такой плацдарм, как Кабо-Верде, Лиссабон, кроме того, узнал, что может вести прибыльную торговлю рабами в близлежащих прибрежных районах континента, не опасаясь, что подвергнется нападению или будет захвачен. Когда в 1485 году Сан-Томе был официально объявлен колонией, некоторые историки утверждают, что остров задумывался как перевалочный пункт для дальних плаваний в Азию, о которых тогда только мечтали. По навигационным причинам этого так и не произошло, даже после прорыва Диаша в Индийский океан в 1488 году. Однако подобные рассуждения отвлекают от гораздо более насущных приоритетов португальцев в отношении острова (и расположенного поблизости меньшего острова Принсипи). С самых первых королевских указов, закрепивших юридическую основу острова как функциональной колонии, Лиссабон преследовал три практические цели: снабжение Эльмины продуктами питания и другими предметами, которые могли бы прокормить небольшое население, проживавшее в форте Сан-Жорже-да-Мина; поставки рабов из близлежащей континентальной Африки, чтобы дополнить и в конечном итоге заменить Бенин в качестве источника черной рабочей силы; и производство сахара для европейских рынков, чтобы дополнить производство Португалии на Мадейре, которое было очень прибыльным, но уже достигло пика и вскоре должно было сократиться.
Четвертая важная цель, которой должен был служить Сан-Томе, была скорее случайностью, а не продуманной стратегией. В 1492 году Испания изгнала примерно 100 000 евреев , в основном из Кастилии и Гранады, которые устремились в Португалию; в течение некоторого времени после этого евреи могли составлять до десятой части португальского населения. Правители страны неоднозначно восприняли этот резкий скачок численности еврейского населения, одновременно желая извлечь выгоду из впитывания новых богатств, навыков и знаний, которые они приносили, но осознавая глубокие токи антисемитских настроений, существовавших по всей Иберии. Таким образом, евреи были поставлены перед страшным выбором: принять христианство или покинуть страну. Многие выбрали последнее, некоторые отправились в Кабо-Верде или Верхнюю Гвинею на африканском материке, где некоторые из них в дальнейшем смешались с местными общинами. Другие в конце концов отправились в Новый Свет, который как раз в то время открывался, и некоторые из них стали играть важную роль в истории бурно развивающегося производства сахара.
Поскольку Сан-Томе находился так далеко от Европы, а смертность отправленных туда европейцев от тропических болезней была очень высокой, хотя и не такой высокой, как в Бенине, самой большой первоначальной задачей при создании новой колонии было заселение острова, чтобы сделать его экономически жизнеспособным. Для этого Лиссабон частично использовал депортацию на остров дегредадос (заключенных), проституток и других "неугодных", а также отправил туда до двух тысяч еврейских молодых людей, которые должны были принять новые имена и жить там как так называемые новые христиане, то есть новообращенные и недобровольно обращенные в эту религию. Сохранившиеся документальные свидетельства этого периода весьма скудны, но, судя по ним, до шестисот из еврейских новоприбывших погибли вскоре после своего прибытия на остров. Оставшиеся, однако, составили важную часть совершенно нового и важного социального гибрида, возникшего как побочный продукт португало-африканских контактов в начале торговли золотом и рабами : Креольская культура. * Это еврейское население, по-видимому, сыграло важную роль в инновациях Сан-Томе в производстве сахара и в последующей коммерциализации сахара в Европе. С самого начала Лиссабон позаботился о поставке африканских женщин для удовольствия и удобства поселенцев, а также с целью размножения новых колонистов. Кроме того, креольские народы, смешанные по расовому признаку и говорившие на новых языках и диалектах, возникших в результате смешения их разнообразных корней, сыграли важнейшую роль в создании новой, охватывающей океан цивилизации атлантического мира. Тем самым они стали еще одним важным кирпичиком в нашем возвышающемся здании современности, но первым местом, где мы рассмотрим этот феномен, будет Эльмина, к которой мы вскоре вернемся, а не Сан-Томе.
Сан-Томе начал отправлять свои первые партии рабов в Эльмину еще до конца XV века. Раннее движение людей по этой трассе, по-видимому, было обусловлено в основном торговлей рабами с Бенином. Но в первые два десятилетия XVI века Конго стал ведущим источником связанной рабочей силы для Эльмины, а к 1530-м годам из Конго через Сан-Томе отправляли рабов в Новый Свет, а также на процветающие рынки чернокожей рабочей силы в Лиссабоне и Севилье. С точки зрения португальцев, преимущество Конго заключалось в большей близости к новому форпосту в Сан-Томе, чем Бенина. Лидеры Конго, который стал первым и единственным крупным африканским государством в XV-XVI веках, искренне принявшим христианство, также сотрудничали с португальцами в политическом плане, по крайней мере, на первых порах. Торговля рабами на континенте, начавшаяся почти сразу после заселения Сан-Томе, была настолько прибыльной, что европейские деграданты, отправленные туда на условиях кабального рабства, быстро начали пытаться бежать с острова, чтобы на африканский материк и заняться нелегальным бизнесом за свой счет.
В 1504 году 900 рабов были отправлены из Сан-Томе для продажи в Эльмине, а к началу 1520-х годов остров ежегодно ввозил с африканского материка около 2000 порабощенных людей и из года в год отправлял примерно четверть этих невольников для торговли с аканами Золотого берега во время рейсов невольничьих судов, которые Португалия по закону должна была совершать каждые пятьдесят дней. Остальные, примерно 1500 африканцев, приобретенных в Конго и его окрестностях, были проданы в Новый Свет или в Европу. Хотя этот предписанный ритм соблюдался только на практике, он привел в движение некоторые из самых печально известных инноваций в современном рабстве. К ним относятся безжалостная упаковка связанных рабов на кораблях, скудное питание рабов в море и резкий перекос цен в пользу невольников в возрасте от подросткового до двадцатилетнего. Молодые рабы ценились за производительность труда и, в случае с женщинами, за плодовитость. Учитывая ужасные условия перевозки, последним критерием была способность выжить в барраконах, или острогах, где рабы содержались в ожидании отправки на далекие рынки. В последующие столетия, по мере того как европейская зависимость от рабского труда распространялась из Бразилии и Испанской Америки в Карибский бассейн и Северную Америку, такие загоны появлялись почти на всех крупных рынках работорговли вдоль побережья Западной и Центральной Африки.
Мы утверждали, что Эльмина заслуживает гораздо более значимого места в истории благодаря тому, что торговавшие там спекулятивные деньги способствовали укреплению Португалии, ускорению экономической интеграции Европы и революции цен на всем континенте, означавшей эпоху стабильного роста и умеренной инфляции после долгого периода почти стагнации. Как покупатель рабов из других стран Африки, Эльмина сыграла не менее важную роль в развитии атлантической работорговли. Однако Сан-Томе заслуживает не меньшей, а то и большей славы или позора, который до сих пор в значительной степени ускользал от него. Этот остров площадью 330 квадратных миль стал последней остановкой в Восточном полушарии для выращивания сахара. Эта практика появилась после долгого и прекращения миграции на запад, которая началась в доисторические времена в Новой Гвинее и переместилась в Индию, а затем на Ближний Восток. Наконец, после крестовых походов она закрепилась на окраинах Южной Европы. С развитием иберийского мореплавания выращивание сахара распространилось в атлантическом мире, в частности на Канарах и Мадейре. Эти острова, расположенные вдали от африканского континента, были местом скромных инноваций. На них располагались гораздо более крупные плантации , чем те, что были характерны для Европы того времени, где выращивался специализированный продукт для далеких рынков, и делалось это под властью далеких имперских держав. От европейских аналогов эти плантации нового типа отличались еще и большим числом работников - смесь наемных слуг и рабов, общее число которых в любой момент времени достигало нескольких сотен, а функциональный минимум составлял один раб на каждые два акра земли. Столь же необычным для своего времени был жестко регламентированный характер выполняемого на них труда. В подходе к выращиванию сахара, практиковавшемся на этих атлантических островах и предполагавшем множество специализированных ролей для работников, можно также найти ранние зачатки интенсивного разделения труда, которое чаще всего отождествляется с капитализмом и началом индустриализации.
Но только на Сан-Томе современная плантационная модель, основанная на производстве сахара, сложилась в более или менее окончательном виде. Хозяева этого острова сделали почти все то же самое, что и тростниковые плантаторы на Мадейре или Канарах, но добавили к этому ряд последних новшеств. Плантации Сан-Томе были крупнее и более индустриальными, чем на других островах. Однако их самое важное нововведение выделяется как по своему влиянию на жизнь людей, которых силой привозили сюда работать, так и по тому, как оно определило глобальную экономику, общество и геополитику последующих пятисот лет. Здесь мы впервые видим полностью расифицированное рабство для производства переработанной сельскохозяйственной продукции, экспортируемой на внешние рынки. Иными словами, плантации Сан-Томе были созданы и управлялись исключительно на основе насильственного доминирования рабского труда чернокожих африканцев. Это окажется незаменимым убийственным аппаратом современности . И именно из гаваней Сан-Томе эта модель вскоре распространилась на Новый Свет, со всей присущей ей гротескной бесчеловечностью.
Благодаря свободному доступу к обильным поставкам рабов из близлежащей континентальной Африки, продукция плантаций на португальском Сан-Томе помогла начать самый резкий подъем, какой только наблюдался для любой продовольственной культурыв истории человечества . Когда в начале XV века на островах у берегов Африки начали производить сахар, этот кристаллический подсластитель был не столько товаром, сколько лекарством, тонизирующим средством, которое было доступно только членам королевской семьи и другим представителям элиты. Сан-Томе положил начало превращению сахара в продукт массового потребления, который мы сегодня воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Португалия только недавно поднялась на ноги благодаря торговле эльминским золотом. К середине трети XVI века она придумала, как объединить производство сахара, связанную черную рабочую силу и преимущественно частное предпринимательство, чтобы доминировать в Южной Атлантике и в торговых отношениях Европы с Африкой. Это позволило Лиссабону использовать огромные богатства и опыт, накопленные в этих начинаниях, для начала своей последующей экспансии в Новый Свет и за его пределы.
Как будто все это недостаточно примечательно, история Сан-Томе выделяется еще более важными, но широко замалчиваемыми особенностями. Он стал первым в длинном ряду обществ чернокожих рабов, созданных для европейцев и выгодно управляемых ими, - мест, где рабов было значительно больше, чем их хозяев (вспомните Барбадос, Ямайку, некоторые районы Бразилии и хлопководческие районы американского Юга). Такая картина станет нормой в большинстве мест, где европейцы и их потомки строили плантационную экономику в течение первых двух веков рабовладельческой эпохи в Америке. четыре раза больше африканцев В целом до 1820 года через Атлантику в Новый Свет было перевезено в , чем европейцев. Кроме того, Сан-Томе был первым местом, которое с самого начала задумывалось как место для превращения чернокожих мужчин и женщин в рабов. Не зря это слово имеет общий корень со словом "скот" и означает бесчеловечное тягловое животное. Именно с Сан-Томе начались первые португальские поставки товарных рабов из Африки в Новый Свет. Здесь же произошли самые ранние восстания чернокожих рабов, в том числе - малоизвестное событие, которое, тем не менее, было одним из немногих в истории, которое можно считать успешным. Как мы увидим, эти неуслышанные молнии предсказали сотрясающий гром, который грянет с задержкой более чем на два с половиной столетия в виде уникального преобразующего события в мировой истории - Гаитянской революции. Любопытно, что, несмотря на все это, можно целыми днями колесить по Сан-Томе, как я сам обнаружил во время работы над этой книгой, тщетно разыскивая выдающиеся достопримечательности или публичные памятники этой истории.
* В разные времена и в разных условиях термин "креол" приобретал разные значения. В Старом Свете, включая современную Африку, он обычно относится к обществам со смешанной расой и их языковым ответвлениям. В историографии раннего Нового Света, и особенно в Соединенных Штатах, креолы часто означают либо потомков европейцев, либо африканских рабов, родившихся в Новом Свете.
11
.
ДО КОНЦА СВЕТА
Очевидные реликвии физического наследия рабства и эпохи, в которую оно было создано, удивительно скудны на Сан-Томе. "Великие дома" плантаторского общества немногочисленны, даже в виде руин, а те, что сохранились, спрятаны в горах, в густо заросших лесом тупиках. На Народной площади, в самом центре пыльной и унылой столицы острова, носящей то же название, что и сам остров, стоит Богоматерь Милостивая, мрачный, с двумя шпилями потомок собора, основанного колонией и построенного в 1534 году. Учитывая, какую важную роль католическая церковьсыграла в развязывании работорговли в Лиссабоне, санкционируя эту деятельность и даже сама торгуя человеческими невольниками, проходя мимо него, чувствуешь, что здесь должна быть какая-то статуя или памятник рабам. * Вместо этого, пройдя пять минут дальше по сильно выбоинистым улицам, находишь крошечный национальный музей, размещенный в оригинальной крепости 1566 года у самой воды, с оригинальными старыми пушками, расставленными вдоль ее основания, которые португальцы построили для защиты своего приза. (В 1599 году Сан-Томе подвергся набегу голландцев, поскольку империя Португалии оказалась под давлением европейских соперников, стремившихся положить конец ее господству в торговле с Африкой).
Вообще-то "музей" - это немного неправильное название. В этом безвоздушном и плохо освещенном месте вы найдете скудную информацию о рабстве - главном факте об острове, чья история является центральной для современного рабства. Скромные экспонаты внутри рассказывают, в основном, о двадцатом веке. Но самое удивительное, что прямо за дверями музея, на песчаном участке пляжа, куда днем стекается молодежь, чтобы поплавать, возвышаются гигантские статуи трех португальских исследователей, которые помогли основать эту колонию и торговлю, которая с ней связана. Одна из них - Жуана де Сантарема, который плыл на одном из португальских кораблей, нашедших золото в Гане в 1471 году, другая - Перо Эскобара, который вместе с Диого Као был на борту кораблей, установивших первый контакт с Конго в 1482 году. Третья статуя - Жуана де Пайва, которому португальская корона даровала владение островом в 1485 году. глагол Именно в их эпоху descobrir, "открывать", начинает входить в обиход португальского языка в связи с далеко зашедшими обществами в Африке. Само это понятие сигнализировало о появлении нового способа осмысления идентичности, которая становилась многообразной и в высшей степени релятивистской. За удивительно короткий период времени идея о том, что за каждым горизонтом лежит бесконечная череда других миров, каждый из которых обладает собственным преобразующим потенциалом, стала общим местом. Все началось с золота Западной Африки, за которым последовала торговля рабами. Позже Эскобар участвовал в первой экспедиции да Гамы в Индию в 1497 году и в случайном открытии Бразилии Педру Алваресом Кабралом три года спустя.
Путешествуя по миру в процессе написания этой книги, я получил глубокое новое понимание того, как подобные памятники, уравновешенные отсутствием мемориалов, посвященных африканскому опыту рабства и миллионам людей, погибших при производстве богатств для Европы и Нового Света, стали своего рода глобальной нормой. Как ни парадоксально, но это оказалось верным даже в номинально независимых странах, где правили чернокожие. Я видел это по всему Карибскому бассейну, в таких местах, как Бриджтаун, Барбадос, например, где главной статуей в центре города является бронзовое изображение Горацио Нельсона, как , если вы случайно прогуливались по Трафальгарской площади в Лондоне. Известно, что лорд Нельсон сражался с французами и испанцами в конце XVIII века, чтобы сохранить британское господство в открытом море и в Карибском бассейне, в частности, в самый разгар американской работорговли. Вице-адмирал был яростным защитником трансатлантической торговли африканцами и в личной жизни.
Через полтора года после моего визита на остров Барбадос наконец снял статую с постамента напротив парламента, спустя всего 207 лет после ее установки. Две недели спустя, в результате другого шага, одновременно символического и в то же время многозначительного, остров отменил признание британских королей в качестве главы государства. В одном из своих главных хитов, "Песне искупления", прозорливый ямайский художник Боб Марли прославился призывом к африканцам и членам черной диаспоры "освободить себя от ментального рабства". Урок Барбадоса показывает, насколько сложным и затяжным может быть этот процесс, особенно для страны, экономически зависящей от туризма.
Самое яркое проявление рабства на Сан-Томе - не в переоборудованном форте-музее XVI века, а в неподвластных времени маленьких городках и деревушках, прижавшихся к резко петляющим горным дорогам, огибающим север острова, где прямые потомки порабощенных сахарных рабочих живут сейчас в беспросветной нищете. Почти никто из тех, кого я спрашивал в этих крошечных поселениях, казалось, не узнавал названия самых печально известных исторических плантаций эпохи раннего рабовладения. Однако, проявив немного настойчивости и проехав по затопленным грунтовым дорогам, я обнаружил некоторые из этих мест в необозначенных местах, таких как Плайя-дас-Кончас, где длинные зеленые равнины, склоняющиеся вниз почти до самой кромки моря, предоставляли достаточно обширные земли для создания прибыльных сахарных плантаций. Сегодня эти поля лежат под паром, заросшие высокими, развевающимися на ветру травами.
Что касается сахара, то Сан-Томе горел невероятно ярко, но, как это обычно бывает, недолго. Он стал могущественной силой в зарождающейся атлантической экономике, а затем, когда его почвы истощились, уступил место Бразилии, новому и несравненно более крупному центру притяжения сахарного плантационного комплекса. † После этого остров вступил в фазу необратимого упадка. Все это произошло в течение всего лишь семидесяти лет. Сахар на Мадейре начали производить с большой выгодой примерно в 1425 году. Производство сахара на Мадейре достигло 300 000 арроба , (арроба, принятая в Португалии мера веса, равна 32 фунтам). К 1496 году, когда началось заселение Сан-Томе, производство Мадейры сократилось примерно до 120 000 арроба. К 1530 году Сан-Томе перехватил эстафету и стал ведущим поставщиком сахара в Лиссабон. В 1555 году на острове насчитывалось от шестидесяти до восьмидесяти мельниц , которые производили 150 000 арробасов, и с каждым годом производство резко возрастало. Двенадцать тысяч африканцев обрабатывали землю и поддерживали работу мельниц в любой момент времени, выполняя настолько тяжелый труд, что продолжительность жизни рабочих, вероятно, не превышала нескольких лет. Это требовало постоянного пополнения запасов африканцев с материка. Эти рабы должны были не только обеспечивать ненасытные мельницы тростником, но и в свой единственный выходной в неделю как-то добывать достаточно еды, чтобы прокормить себя. В отличие от них, небольшая община белых на Сан-Томе снабжалась как основными продуктами питания, так и предметами роскоши, доставляемыми двадцатью или более кораблями в год, заходившими из Португалии.
Нововведения в области рабовладельческих плантаций, которые в почти окончательном виде появились на Сан-Томе, при всей их бесчеловечности, в долгосрочной перспективе имели гораздо большие экономические последствия, чем даже гораздо более известные экспансионистские устремления Испании той же эпохи. Это потому, что насильственный труд чернокожих привел к гораздо более длительной продуктивной экономической деятельности - с гораздо большими возможностями для того, что экономисты называют добродетельной обратной связью, чем добыча полезных ископаемых, которая способствовала приобретению Испанией богатств Нового Света. Серебряный и золотой бумы Испании и Бразилии, какими бы сказочными они ни были, в конце концов сошли на нет, их пик продлился менее века; ‡ , с другой стороны, плантационное сельское хозяйство, основанное на использовании чернокожих рабов, продолжалось в португалоязычном мире вплоть до XIX века, и его примеру последовали многие другие. То тут, то там по всему атлантическому миру, в том числе на Сан-Томе и Кубе, плантации, работавшие в условиях, близких к рабским, полностью исчезнут лишь в двадцатом веке. Прямо или косвенно сущность возникшей здесь модели рабовладельческих плантаций стала причиной двух самых значительных массовых сельскохозяйственных революций в современной истории, которые мы подробно рассмотрим: Большая сахарная и Большая хлопковая, причем прямая линия, соединяющая их, проходит прямо через выращивание индиго и табака, а также риса, кофе и какао в Южной Каролине, поскольку опыт рабовладельческих плантаций распространялся везде, где его можно было заставить работать в Новом Свете.
Невозможно уехать с Сан-Томе, не затронув последнюю черту глубокой и неизведанной истории этого острова. Сегодня мало кто задается вопросом, почему европейцы не направили свои усилия на строительство плантаций на самом африканском материке, особенно учитывая близость Африки к их родному континенту по сравнению с Новым Светом, который они вскоре должны были открыть. Этот вопрос приобретает дополнительную актуальность из-за обилия в Африке подходящих земель, на которых можно было выращивать сахар, а позже хлопок и все последующие плантационные культуры. Африка, в конце концов, была источником рабочей силы, столь необходимой для этого предприятия, рабочей силы, которая долгое время считалась европейцами неисчерпаемой. Подобные взгляды утвердились даже спустя столетие после основания рабовладельческой колонии Сан-Томе и еще долго сохранялись среди европейских рабовладельческих держав. В 1591 году, когда только из Анголы вывозилось до двадцати тысяч рабов в год, португальский чиновник писал в письме короне, что эта колония может рассчитывать на поставку рабов в Бразилию "до конца света" §. Как выяснилось, выделение плантационных земель для производства сахара или других товаров на африканской земле редко пытались осуществить до XIX века, да и то лишь с перерывами, и только тогда, когда рабовладельческий режим в Новом Свете был окончательно свернут. Болезни дают часть ответа, но только часть. Пройдет немало времени, прежде чем европейцы поймут, почему именно, но на американской земле у них было огромное эпидемиологическое преимущество: коренное население, жившее там, тысячелетиями процветало в изоляции от болезней Старого Света и начало умирать в необычайных количествах почти сразу после контакта с белыми из-за отсутствия биологической устойчивости к болезням, которые они и привезенные ими из Европы животные, особенно свиньи, привнесли. Для туземцев даже то, что мы сегодня называем обычной простудой, было смертельно опасно. Одно из недавних демографических исследований показало, что общая численность коренных американцев на момент первого контакта с европейцами (1492 год) составляла примерно 60 миллионов человек, или 10 процентов всего человечества, и что к 1600 году, в результате контакта с белыми людьми, 56 миллионов из них умерли.
Однако в тропической Африке эпидемиологический баланс качнулся в противоположную сторону. Именно европейцы не имели иммунитета к таким смертельным болезням, как малярия и желтая лихорадка, а также к множеству других, менее притязательных болезней. В начале современной эпохи не менее 25, а иногда и 75 процентов европейцев, прибывших в Западную Африку, умирали в течение первого года. Даже после того, как смертность среди белых резко снизилась, когда укоренились представления о гигиене, смертность на уровне 10 процентов в год в Африке оставалась обычным явлением. И это, естественно, сильно сдерживало любое желание контролировать территорию, которое могло возникнуть у европейцев в Гвинейском заливе или Центральной Африке в эпоху империи.
Однако смертельные болезни были лишь частью истории. Еще при жизни принца Генриха Мореплавателя португальцы перешли от стратегии террора и грабежей на западноафриканском побережье к стратегии дипломатии и равноправной торговли, потому что это было единственное, что имело для них смысл делать, единственное, что было действительно осуществимо. После смерти Генриха, когда они плыли все дальше и дальше по побережью, помимо цвета кожи, самые важные общества, с которыми они сталкивались, то есть те, которые доминировали в их субрегионах, такие как Акан, Бенин и Конго, не могли считаться столь уж сильно отличающимися от их собственных ни по политической организации, ни по военной мощи. длинными линиямиИ какие бы небольшие преимущества португальцы ни имели в мечах или грубом огнестрельном оружии, они сводились на нет из дома и ограниченным количеством людей, которых они могли направить в любую африканскую местность.
Учитывая устойчивую глубину невежества и примитивных стереотипов о настоящем и прошлом Африки, читатели могут быть еще более удивлены, узнав, что в эпоху позднего средневековья и раннего нового времени даже грамотность, особенно в Сахеле и на его окраинах, не сильно отличалась от средневековой Европы. ¶ На континенте было множество государств, которые могли похвастаться собственными официальными институтами и процессами обучения и учености. Не заблуждайтесь. Между Европой и Африкой произойдет реальное расхождение, но по большей части оно все еще будет в будущем, и произойдет оно на фоне насильственного разрушения плантационного сельского хозяйства и рабства.
Для Португалии привлекательность и логика Сан-Томе основывались не только на этих реалиях - грубом социальном и нелегко нарушаемом равновесии с крупными государствами на африканском материке, - но и на обилии дождей и необычайно плодородной вулканической почве острова. Производство рабов, как считалось с основанием, лучше всего обеспечивать за счет изоляции негров на островах, которые почти по определению были местами, откуда нельзя было легко сбежать, и где акты восстания могли принести только беспощадные репрессии, а значит, и реальное облегчение.
То, что плантационный комплекс совершил гигантский скачок с Сан-Томе в Америку, а не в близлежащую Африку, несмотря на огромные запасы земли и населения, было выражением относительной слабости Европы в ту эпоху. Вывоз рабов в далекую Америку был, по словам историка Дэвида Элтиса, " второй лучшей альтернативой ". И это был путь, выбранный не только по причине враждебного окружения, вызванного болезнями, но и по причине самостоятельности африканцев.
Как писал Эрик Уильямс, покойный премьер-министр Тринидада и Тобаго:
На плантациях бегство было легким для белого слуги; менее легким для негра, который, если его освобождали, стремился в целях самозащиты оставаться в своей местности, где его хорошо знали и меньше шансов задержать как бродягу или сбежавшего раба. Слуга рассчитывал на землю по окончании контракта; негр, оказавшийся в чужой среде, заметный по цвету кожи и чертам лица, не знающий языка и уклада белого человека, мог быть навсегда оторван от земли.
Карибский бассейн Уильямса, начавший свое призвание в плантационном хозяйстве с белого наемного труда, станет самым прямым наследником этой новой модели, но даже Бразилию, огромную территорию с, казалось бы, неограниченными внутренними районами, следует понимать как еще одну реализацию этой базовой схемы. В Новом Свете португальцы, а затем и другие белые узнали, что они могут рассчитывать на то, что кожа негров - сама ее чернота - автоматически предаст этих рабочих в рабство (в отличие от коренных американцев, которые иногда могли просто растаять), тем самым закрывая потенциальные пути отхода. Другими словами, в новой среде, открытой для рабства, чернокожесть сама по себе стала своего рода островом.
Другим приемом, который предпочитали европейцы, было намеренное смешение африканских невольников из самых разных этнических и языковых групп, чтобы избежать концентрации слишком большого количества людей из какого-либо одного источника. Это делалось с очевидной целью ограничить способность рабов легко общаться между собой и, как надеялись, организовываться и сговариваться. По-видимому, это также делалось с целью ускорить забвение их социальной идентичности, того, кем они были как народ, внушить им безнадежность в отношении сопротивления и предотвратить появление среди невольников того, что мы могли бы назвать политическим мышлением. Однако именно в Сан-Томе, где впервые проросли эти идеи, пленники выступили с первым красноречивым и исторически важным опровержением этой стратегии. Своими действиями пленные и проданные негры Сан-Томе дали понять европейцам, которые будут их контролировать, что можно вывезти африканцев из Африки, но нельзя так просто забрать у африканцев Африку и все, что она означает, начиная с воспоминаний о свободе.
* В одном из первых актов прямого участия церкви в 1446 году епископ Алгарве вложил деньги в каравеллу для участия в африканской работорговле, наряду с другими кораблями, получившими разрешение принца Генриха.
† Говоря о комплексе сахарных плантаций, я использую термин "плантационный комплекс", заимствованный из трудов историка Филипа Куртина. Куртин использовал этот термин для описания беспрецедентно крупных ферм, которыми европейцы начали управлять в начале XVI века, используя большое количество закованных рабов для выращивания тропических товаров. Я добавила к термину Кертина слово "сахар", потому что сахар был сельскохозяйственной культурой в таких местах, как Сан-Томе и Бразилия, чьи производственные потребности и послужили толчком к созданию этих организаций. Позже в этой работе я говорю о "комплексе рабовладельческих плантаций", чтобы учесть тот факт, что модель крупных плантаций, зависящих от рабского труда, была широко распространена для производства других культур, от кофе и какао до риса и хлопка.
‡ Потоси, боливийский рудник , который был самым богатым источником серебра в Новом Свете в этот период, практически иссяк к 1700 году, в то время как золотой бум в Бразилии, начавшийся несколько позже, практически сошел на нет к концу девятнадцатого века.
§ С XVI по конец XIX века Центральная Африка, включающая современные Конго, Анголу и Габон, была крупнейшим источником рабов для американской работорговли. Только в XVIII веке 2,5 миллиона африканцев были переправлены через Атлантику из этого региона, и это число, возможно, помогает объяснить жестокое и ужасное заблуждение европейцев, что предложение черных тел практически безгранично.
¶ Даже в XIX веке уровень грамотности порабощенных африканцев-мусульман часто был выше, чем у их рабовладельцев в Америке.
12
.
ПУТИ СОПРОТИВЛЕНИЯ
ПОЕЗДКА НА СЕВЕР острова была не единственным путешествием в историю, которое я совершил на автомобиле за время своего пребывания на Сан-Томе. Тихим воскресным днем я отправился в экваториальном оцепенении в противоположном направлении, чтобы поискать напоминания о первом из двух зафиксированных событий, связанных с рабами или потенциальными рабами на этом острове. Затерянные в книгах по истории, эти события с самого начала опровергли представление о том, что африканцев можно так легко отторгнуть не только от самих себя, но и от всех идей свободы.
Город Сан-Томе - это такая же потрепанная и непритязательная столица, какую можно найти в любой точке Западной Африки, и в этот день, накануне Нового года, все было закрыто, кроме большого, низко расположенного рынка морепродуктов. Он казался центром притяжения города: дымящиеся такси и толпы пешеходов, снующие вокруг его грязно-розовых колонн, покупатели и продавцы, торгующиеся за самое необычное разнообразие свежевыловленной рыбы, которое я когда-либо видел. По мере продвижения на юг, вслед за морем, город как бы сходит на нет среди нагромождения старых кварталов, запруженных оживленными узкими дорогами. Нищета в этой оборванной части города была более острой, чем в других местах столицы. За неимением места в крошечных ветхих одноэтажных домах и, возможно, кондиционеров, жизнь здесь в основном протекала на улице.
После этого поездка, во время которой на протяжении длительного времени мой автомобиль был единственным на дороге, превратилась в бесконечную череду идиллических, но пустых пляжей и крутых гор, поднимающихся через леса, настолько мрачные, что можно было наблюдать, как пар поднимается от земли, превращаясь в подушечные облака. Через девяносто минут или около того после того, как я отправился в путь, я наконец добрался до деревни, зеленый дорожный указатель которой сообщал, что она называется Сан-Жуан-дус-Анголарес. Я резко свернул с двухполосного шоссе на крутую боковую дорогу, которая поднималась на возвышенное плато, на вершине которого стоял большой ярко-красный дом. Сначала мне показалось, что я совсем один, но вдруг из лесного массива на обочине дороги появился широкоплечий мужчина лет двадцати пяти и нетерпеливо поманил меня за собой, чтобы я проехал до самого холма. Через мгновение или два, прежде чем я успел решить свой вопрос о том, разумно ли это делать, появилась группа детей, которые уже поднимались на холм. Я сразу же почувствовал, как они возбужденно глазеют на редкого иностранца. Я объяснил мужчине на своем португальском языке, что ищу Сете Педраш - группу скал на берегу, где в 1554 году произошло кораблекрушение; молодой человек, теперь уже мой восторженный и неразлучный гид, попросил меня припарковаться и следовать за ним на вершину холма. Там, когда мы остались вдвоем в окружении детей в яркой изорванной одежде, он, улыбаясь во всю щеку, указал мне вдаль, на побережье, где я мог отчетливо различить скопление семи черных валунов, ритмично омываемых набегающими волнами.
Как гласит давняя история, прямо здесь, на Сете-Педрас, корабль с невольниками с африканского материка катастрофически сел на мель, но каким-то образом достаточное количество только что порабощенных людей доплыли до берега и сумели вернуть себе свободу. В близлежащем Матосе, густо заросшем лесом юге острова, вдали от каких-либо европейских поселений, они сформировали зародыш жизнеспособной общины. Неизвестно, была ли это простая морская катастрофа или результат восстания. 190 рабовДвадцатью двумя годами ранее, в 1532 году, на борту хорошо известного судна "Мизерикордия", направлявшегося из Сан-Томе в Эльмину, восстали, убили всех членов экипажа, кроме двух (которым каким-то образом удалось бежать), и больше о них не слышали. В деталях истории Сете Педраса до сих пор сохраняются неясности. Но следы ангольского языка, на котором говорили беглецы, мбунду, до сих пор сохранились в португальском креольском, на котором говорили молодые люди, окружавшие меня в тот день на вершине холма и в других местах на юге острова, что усиливает мысль об исторической связи. Я сразу же услышал его, и это укрепляет доводы в пользу связи с африканским материком.
Черты этой истории о крушении корабля "Сете Педрас" напоминают фотографический негатив приключенческих историй, которые писало и романизировало поколение за поколением белых: рассказы о катастрофических прибытиях в странные и далекие края в эпоху расцвета империализма. На ум приходят такие прототипы жанра, как Даниэль Дефо и "Робинзон Крузо", его роман 1719 года, "Путешествия Гулливера", опубликованные Джонатаном Свифтом всего семь лет спустя, а также "Швейцарская семья Робинзон", которая появилась почти через столетие после классического произведения Дефо. На самом деле Крузо потерпел кораблекрушение во время экспедиции рабов из Африки. В одном из моментов повествования Крузо взбирается на холм в надежде увидеть спасателей, но погружается в отчаяние. "Я не мог удержаться, чтобы не взобраться на вершину небольшой горы и не посмотреть на море в надежде увидеть корабль; затем я воображал, что на огромном расстоянии вижу парус, услаждал себя надеждой на него, а потом, посмотрев пристально, пока почти не ослеп, потерял его совсем, сел и заплакал, как ребенок, и таким образом увеличил свое несчастье своей глупостью". Похоже, ни этим авторам, ни другим представителям жанра никогда не приходило в голову исследовать сюжетный потенциал, заложенный в реальной катастрофе, подобной инциденту в Сете-Педрас. Возможности черной свободы, как драматические, так и моральные, полностью ускользнули от них, как и этот эпизод, похоже, в значительной степени ускользнул от внимания всех историков, за исключением немногих.
Считается, что в течение почти двадцати лет белые жители португальского povoação, или города Сан-Томе, ничего не знали о существовании свободных негров. Эти две группы жили параллельно: одна община состояла из случайных поселенцев-колонистов из близлежащей континентальной Африки, а другая - из целеустремленных европейцев. Первые стали известны на сайте как анголы. Они были одними из первых автономных поселений, образованных бежавшими из рабства африканцами, или маронами, как их стали называть в Европе после атлантической работорговли. В Бразилии, где их стало больше, эти общины стали называть киломбос. * Незнание португальцев о присутствии свободных чернокожих поселенцев закончилось, однако, разрушительной внезапной атакой анголов на город Сан-Томе, который африканцы практически разрушили в 1574 году, а затем вернулись к своей базе в южных районах Матоса. В этих районах острова изрезанная горами география, отсутствие естественных портов и плоских сельскохозяйственных угодий, необходимых для плантационного хозяйства, делали поселение непривлекательным для португальцев.
Многое остается неизвестным об этом нападении на главный форпост и рабовладельческий центр Лиссабона в Центральной Африке. Тем не менее, оно выделяется как первый крупный организованный акт насильственного сопротивления африканцев набирающему силу имперскому проекту Европы. Историки, такие как Роберт Гарфилд, предполагают, что анголары, с самого начала немногочисленные, находились под растущим демографическим давлением и отчаянно нуждались в пополнении своего населения, и особенно в увеличении числа женщин среди них, чтобы обеспечить свое выживание. Согласно этой теории, в течение двух десятилетий изоляции анголы, вероятно, уже принимали в свои ряды беглых рабов и могли многое узнать от них о португальцах и их жестокой плантаторской экономике. Более чем правдоподобно предположить, что их враждебное отношение к белым берет начало в устных преданиях анголаров о Сете Педраш или Мизерикордии. Я стал своего рода живым свидетелем этих традиций, когда меня захлестнули деревенские дети почти с того момента, как я остановил машину на дороге в тот день, когда искал место кораблекрушения. Сан-Томе - остров, на котором мало туристов, но в этой сцене все присутствующие догадывались, что привело меня сюда. И даже самые маленькие дети могли пересказать элементы истории о катастрофе на море и выживании. Но даже если бы воспоминания о побеге из рабства после кораблекрушения Сете Педраш не послужили толчком к внезапному нападению на португальцев на острове, Анголы наверняка слышали от беглых рабов рассказы о смертельном режиме, которому подвергались негры при выращивании и переработке сахара, этого было бы достаточно. Таким образом, при всей их сомнительности, подобные детали делают эту историю кандидатом на один из первых актов в долгой истории не просто восстания, а стремления к зарождающемуся, хотя и неуверенному панафриканскому идеалу, - традиции, которую обычно считают вполне современной.
В течение многих лет после того, как первый штурм португальской власти внезапно закончился, об анголах почти ничего не было слышно, и для европейского сообщества на острове жизнь быстро вернулась в более или менее нормальное русло. Это означало возвращение к процветающему бизнесу по извлечению баснословных прибылей из плоти и крови рабов, производивших здесь сахар, а также из быстро растущего в Новом Свете оборота рабов как такового. Разумно ожидать, что белые удвоили бдительность против будущего нападения. История последующих восстаний по всему атлантическому миру позволяет предположить, что и они сами стали бы относиться к своим рабам с более суровым надзором и режимом труда. Но этот скорый возврат к процветанию был всего лишь отсрочкой, поскольку в 1595 году произошло гораздо более разрушительное восстание, продолжавшееся двадцать дней, и это было восстание не таинственных анголов, а самих рабочих плантаций Сан-Томе. В июле того года под предводительством человека по имени Амадор, принявшего на себя титулы короля и генерал-капитана, взбунтовавшиеся рабы сожгли более половины мельниц острова, а также множество больших домов на богатом тростником севере, убив своих хозяев и захватив их оружие. Амадор разделил свою армию на четыре отдельные роты, которые окружили и осадили город, и 28 июля вошел в сердце Сан-Томе, где произошло ожесточенное сражение. Попытка революции потерпела поражение, но, судя по всему, благодаря предательству планов Амадора одним из его ключевых соратников. Будущий черный король сбежал с места битвы, но был схвачен в одиночку несколько позже в сельской местности, повешен и четвертован в качестве предупреждения всем остальным представителям своей расы об опасности восстания. Несмотря на поражение Амадора, сопротивление беглых рабов продолжалось на Сан-Томе в спорадической и менее организованной форме в течение многих лет, что помогло Сан-Томе стать основным производителем зеленого золота, которым был сахарный тростник.
К тому времени Сан-Томе уже был узурпирован Бразилией, которая собиралась производить гораздо больше товара, чем мог бы производить такой маленький остров. Но точно так же, как Бразилия унаследовала сахарный бизнес, она унаследовала восстания и бунты чернокожих, только в гораздо больших масштабах. По оценкам специалистов, активные восстания происходили на десятой части из тридцати шести тысяч судов, перевозивших рабов через Атлантику в течение последующих столетий. Другие восстания на кораблях были более известны, как, например, восстание на корабле "Амистад" † в 1839 году, или, возможно, наделали больше шума в свое время, как, например, "Литтл Джордж", шлюп, отплывший от побережья Гвинеи с грузом из девяноста шести африканцев в 1730 году. Сбежав из кандалов в четыре тридцать утра, когда корабль уже шесть дней как вышел из порта по пути в Род-Айленд, невольники проломили переборку, схватили трех белых членов команды и выбросили их за борт. Между африканцами и оставшимися в живых членами экипажа завязался бой. Белые импровизировали взрывное устройство, но вместо того, чтобы убить многих мятежных пленников, оно разрушило корабль. реку Сьерра-ЛеонеПосле долгой борьбы мужчины и женщины, предназначенные для рабства, наконец одержали победу, сумев направить хромающее судно в , где оно село на мель, что, безусловно, сделало "Маленького Джорджа" одним из немногих кораблей, перевозивших людей, проданных в рабство, чтобы вернуть их в Африку.
Начиная с Мизерикордии, в истории Сан-Томе, места, имевшего огромное значение для атлантического мира, несмотря на его крошечные размеры и еще меньшую известность, был глубоко записан урок для европейцев. Во-первых, восстания рабов были неотделимы от производства сахара на плантациях. В последующие столетия до 70 процентов рабов, отправленных в цепях в Америку, были заняты в этом исключительно жестоком ремесле. Если смотреть на историю миграции сахара в одном свете, то она, вызванная разрушительной вырубкой лесов и истощением почв, а также неустанным поиском все больших и больших масштабов производства, представляет собой замечательную, хотя и ужасную экономическую историю. Однако если посмотреть на нее с другой стороны, то это была, по сути, история жестокого восстания. таких местах, как ПалмаресВ , Бразилия, квиломбос разрастались до 11 000 человек и более. Там и на Ямайке, когда их выживание оказалось под угрозой, мароны вели жестокие и затяжные войны против колониальных армий.
В 1640-х годах Барбадос стал местом революции в рабовладельческом сельском хозяйстве, которая превратила весь Карибский регион в сахаропроизводящий архипелаг и котельную североатлантической экономики. Попутно Вест-Индия стала домом для целой группы колоний, каждая из которых в свою очередь стала самой богатой в истории человечества. Тем не менее, хотя на Барбадосе не было гор или лесов для побега, даже этот остров пережил восстания с первых дней появления большого сахара.
Когда в 1751 году молодой Джордж Вашингтон отправился на Барбадос в поисках спасения от туберкулеза своего сводного брата на теплом морском воздухе, он вел дневник, в котором аккуратно записывал свои впечатления от этого места, в большинстве своем благоприятные. В одной из записей он описал себя как "совершенно очарованного" красотой острова. В то время, хотя рабы составляли три четверти населения Барбадоса, Вашингтон нигде даже не упоминал их присутствие, разве что сказал, что некоторые белые переняли то, что он пренебрежительно назвал "негритянским стилем". Будучи сам рабовладельцем, первым по наследству с одиннадцати лет, наиболее вопиющим в этом упущении было то, что будущий первый президент Америки не отметил одну из самых распространенных барбадосских достопримечательностей той эпохи: гниющие головы восставших рабов , водруженные на заостренные пики на оживленных перекрестках, кровавые эмблемы режима плантаторского террора и смертельное предупреждение потенциальным бунтовщикам. Нас часто призывают не судить об отцах-основателях по стандартам сегодняшнего дня. Но здесь мне вспоминается фраза Джеймса Болдуина: " Именно невинность является преступлением". Самое меньшее, что можно сказать, - это то, что неспособность Вашингтона увидеть нечто столь гротескное как достойное внимания, представляет собой лист луковой кожи в толстой и объемной книге молчания о месте черного опыта в создании нашего мира.
САМОЕ раннее сохранившееся упоминание об использовании слова "марун" в английском языке относится к Барбадосу в 1666 году, когда англичанин Джон Дэвис, переводивший молодую историю острова, написал, что рабы "убегают и попадают в горы и леса, где живут как звери; тогда их называют маронами, то есть дикарями". Подобное употребление, которое проникло и во французский язык (marrons), произошло от испанского термина, который использовался по крайней мере еще в 1535 году (почти с самого начала американской работорговли). Это испанское слово, cimarrón, было, по описанию ученого Джозефа Келли, " придумано для обозначения одомашненного скота , привезенного на Испаньолу и сбежавшего в дикие районы острова", и оно прямо говорит о крайнем обезличивании, которое является корнем и сутью понятия "скот". Первые порабощенные негры были привезены на Испаньолу в 1501 году , и уже в следующем году некоторые из них сбежали из рабства.
Первые чернокожие, бежавшие с материковой части Северной Америки, использовали самую старую и самую распространенную форму сопротивления рабов: в 1526 году они бежали или таяли от неудачного испанского поселения на побережье Южной Каролины и поселились среди коренных американцев. Благодаря этому именно они, а не более известные впоследствии порабощенные жители Джеймстауна, прибывшие девяносто три года спустя, в 1619 году, стали первыми, кто заселил часть территории, которая впоследствии станет Соединенными Штатами. Во время своего исследования я побывал в Джеймстауне, остановившись в тишине под свинцовым небом перед местом продолжающихся раскопок дома богатого плантатора по имени Уильям Пирс. Пирс был владельцем одной из первых тридцати или около того людей, попавших в рабство в Виргинии, - женщины по имени Анджела, которая была продана англичанам в 1619 году. Дом давно разрушен, но исследователи до сих пор просеивают землю в поисках артефактов, в том числе из кухни, где Анжелу заставляли работать. Эти африканцы, прибывшие из современной Анголы в раннее поселение в Вирджинии, только недавно - и очень нехотя - заняли центральное место в ранней колониальной истории Соединенных Штатов благодаря усилиям команды, возглавляемой Николь Ханной-Джонс из "Нью-Йорк Таймс". Однако мароны 1526 года остаются практически неизвестными широкой публике.
Начиная с первых известных актов восстания в Сан-Томе и вплоть до освобождения Гаити в 1804 году, люди, прямо или косвенно управлявшие работорговлей или получавшие от нее прибыль, придумывали всевозможные обоснования расового рабства, призванные умилить их совесть или оправдать жестокость системы, которая лежала в основе их жизни и процветания. Одна из теорий, популяризированная псевдонаучными мыслителями конца XVIII века, такими как белый ямаец Эдвард Лонг, гласила, что африканцы на самом деле вовсе не люди, а скорее продукт процесса полигенеза. Согласно этой теории, род Homo заслуживал разделения на три вида: европейцев и похожих на них людей, негров и "орангутангов". Другие, от португальцев времен принца Генриха до пуритан Новой Англии, искали моральное убежище в утверждении, что порабощенные африканцы христианизируются и тем самым спасаются от дикости и проклятия, к которому она неизбежно приводит. Другие по-прежнему торжественно утверждали, что рабы "счастливы" - это слово нередко употреблялось - и благодарны за то, что попали под опеку белых, со всеми предполагаемыми преимуществами, такими как свобода от необходимости заботиться о себе. В конце XVIII века один из делегатов Французской колониальной ассамблеи заявил:
Пусть умный и образованный человек сравнит плачевное состояние этих людей в Африке с приятной и легкой жизнью, которой они наслаждаются в колониях. . . . Укрытые от всех жизненных невзгод, окруженные легкостью, неизвестной в большей части стран Европы, защищенные в пользовании своей собственностью, потому что у них есть собственность, и она священна, о них заботятся в их болезнях с такими расходами и вниманием, которых вы напрасно искали бы в больницах, которыми так хвастаются в Англии, защищенные, уважаемые в немощах возраста, в мире со своими детьми и со своей семьей... освобожденные, когда они оказали важные услуги.
Лишенное самых ярких черт, это было не что иное, как "счастливое" повествование о рабах, которое (как покажет история) не имело под собой никакой основы. Фредерик Дуглас, среди прочих, неоднократно и подробно осуждал эту идею, как, например, в этом диалоге, опубликованном в афроамериканской газете The North Star.
Однажды я проходил мимо цветной женщины , работавшей на плантации, которая, судя по всему, оживленно пела, а по ее манерам можно было бы сказать, что она самая счастливая из всей бригады. Я сказал ей: "Ваша работа кажется вам приятной". Она ответила: "Нет, маса".
Предположив, что она назвала что-то особенно неприятное в своем непосредственном занятии, я спросил ее: "Тогда скажите мне, какая часть вашей работы наиболее приятна?"
Она ответила с большим акцентом: "Никакой приятной части. Мы вынуждены это делать".
События в Сан-Томе, первом европейском плантационном обществе, доказали тремя столетиями ранее, если бы только нашлась публика, готовая прислушаться к ним, что воля к свободе и готовность умереть во имя этой цели - неотъемлемая черта рабства, а попытки сдержать эту энергию не только обречены в долгосрочной перспективе, но и приведут, с точки зрения белых, желающих помешать освобождению, к глубоко порочным результатам на каждом шагу. ‡
* На Сан-Томе эти коммуны стали называться мокамбос. Они начали распадаться только в начале XIX века, после переговоров с колониальными властями.
† Судно "Амистад" перевозило пятьдесят три раба-менде из Гаваны в небольшой кубинский порт Гуанаха, когда они подняли восстание.
‡ Миф о "счастливом" рабе просуществовал до двадцатого века, о чем свидетельствует этот отрывок из "Истории Соединенных Штатов", учебника для средней школы, изданного бывшим библиотекарем Конгресса Дэниелом Дж. Борстином в 1989 году: " Хотя большинство рабов подвергались поркев какой-то момент жизни , некоторые из них никогда не чувствовали удара плетью. Не все рабы работали в поле. Многие из них, возможно, даже не были ужасно недовольны своей участью, поскольку не знали другой".
13
.
СТАТЬ КРЕОЛОМ
В начале XVI века, в ту самую эпоху, когда Сан-Томе начинал складывать свое призвание в качестве ведущей плантации по выращиванию сахара и важнейшего центра ранней американской работорговли, Эльмина закладывала еще один фундамент в строительство новой трансатлантической цивилизации. Там, в предместьях португальского форта Сан-Жоржи, возникла большая деревня, которая впоследствии превратилась в шумный город, а затем, по меркам середины XVII века, в необычайно космополитичный глобальный город. Чтобы понять, что это значит, пятнадцать-двадцать тысяч жителей Эльмины сделали ее значительно больше, чем Новый Амстердам (вскоре ставший Нью-Йорком) того времени или даже Новый Орлеан столетия спустя.
Но самым новым и важным в Эльмине в ту эпоху был не столько ее размер, сколько необычный характер общества, которое возникло и процветало здесь на протяжении десятилетий; еще более важным был его уникальный состав, состоявший не просто из черных и белых, но из новой социальной категории, которая только начала зарождаться в подобных местах, где " at African sufferance " европейцы и коренное население поддерживали глубокие и продолжительные контакты в стремлении к взаимовыгодному торговому обмену. Здесь мы говорим о населении, которое получило название "креолы" - многозначный термин, который может привести к некоторой путанице. В Америке, как мы уже видели , креолы часто означали просто родившихся в Новом Свете. В других случаях креол становился лингвистическим термином, обозначающим гибридные языки, которые возникали в местах торговли европейцев и африканцев, особенно среди порабощенных. Здесь же мы подразумеваем под этим термином совершенно новый класс культурно и часто расово смешанных людей, которые стали буквальным потомством подобных межконтинентальных контактов. Эльмина была далеко не единственным и даже не первым местом, где появились представители этого нового класса людей. В XV веке португальские католики и новые христиане использовали остров Кабо-Верде в качестве базы для торговли по всей западной части Африки, от Сенегамбии до Верхней Гвинеи. По мере того как некоторые белые торговцы преуспевали, создавая прочные сети в районах, расположенных в глубине африканского побережья, они стали заводить детей с местными женщинами, иногда в рамках официальных союзов с вождями. Эти лузо-африканцы, возможно, самый ранний пример формирования афроевропейских креольских культур. Опыт французских торговцев-землепроходцев на реке Сенегал также породил свой собственный класс креолов, как и на Сан-Томе немного позже.
Прибрежная Западная Африка, конечно, была не единственным местом, где черные и белые вступали в длительный контакт. Нюрнбергский врач Иероним Мюнцер, посетивший Лиссабон в 1494 году, с удивлением обнаружил, что выходцы с юга Сахары обучаются там в специальных школах, созданных для преподавания им латыни и теологии. (Маловероятно, чтобы он знал, что это делалось в основном по приказу государей королевства Конго, которые отправляли туда детей своих дворян).
К тому времени, когда в 1761 году Португалия запретила ввоз рабов на свою территорию, в королевство было привезено в рабство четыреста тысяч африканцев, но даже такое большое количество, как ни парадоксально, не привело к такому расовому и культурному смешению и взаимообогащению, которое наблюдалось в новых креольских обществах в таких местах, как Эльмина. Африканцы в Лиссабоне, Севилье и других местах Европы, несомненно, взаимодействовали с европейцами в качестве домашней прислуги, сельскохозяйственных рабочих, кузнецов и каменщиков, но на этом континенте африканское присутствие оставалось относительно незначительным, и со временем люди смешанных рас имели относительно небольшой вес в балансе.
Эльмина, напротив, к середине XVIII века произвела на свет много поколений культурно поливалентных операторов - многие, но не все, люди смешанной расы, которые в дальнейшем помогли основать практически все экономически важные порты захода в Атлантику. Что сделало Эльмину и ее окрестности подходящей платформой для возникновения подобной самобытной культуры, так это постоянные контакты между европейцами и чернокожими в условиях, которые европейцы никогда не могли полностью контролировать. Креольская субкультура укоренилась во время длительного периода португальской торговли, начавшегося в Эльмине в конце XV века, за которым последовал еще один стабильный период голландской торговли после захвата этой страной форта Сан-Жоржи-да-Мина в 1637 году.
Осознание важности ранних креольских общин в таких местах, как Эльмина, стало широко ассоциироваться с исследованиями Айры Берлина, покойного американского историка Африки и рабства. Берлин подчеркивал лиминальность, или роль посредников, представителей этой группы, населявших многие прибрежные города в Африке. В портовых условиях, подобных Эльмине, креолы доказали свою высочайшую приспособляемость, поливалентность, которая послужит как европейской торговле с Африкой, так и раннему заселению Нового Света.
В некотором смысле ураганы служат меткой метафорой трансатлантического рабства. Подобно тому, как эти системы формируются на западных окраинах Африки, прежде чем обрушить свою энергию на далекие берега Америки, массовая торговля африканцами насильственно связывала миллионы жертв, собранных на западных берегах, прежде чем разбросать их в далеком полушарии к западу иногда случайными, на первый взгляд, способами. На ранних этапах европейского империализма в Новом Свете эти креолы действовали несколько иначе. Они заполнили промежутки между мирами черных и белых, перемещаясь туда-сюда на большие расстояния и зачастую поддерживая собственные сети трансконтинентального общения, или братства (cofradias по-португальски). Этому способствовало, прежде всего, их активное присутствие среди рабочих на кораблях, в портах и их окрестностях. В самом начале современной эпохи выходцы из этих креольских общин сопровождали Колумба в Новый Свет; другие шли с Бальбоа, Кортесом, де Сото и Писарро во время их исторических завоеваний. Таким образом, креолы стали тем жиром, который обеспечивал функционирование торгового и социального механизма. Они были теми самыми посредниками.
В колониях, образовавших Америку до обретения независимости, это было так же верно, как и везде. Берлин назвал креолов, обосновавшихся там, " уставным поколением ", имея в виду афроамериканцев, которые сыграли незаменимую роль до повсеместного установления плантационного рабства и без которых европейский имперский проект столкнулся бы с гораздо более серьезными трудностями. Креолы были одними из первых поселенцев Чесапикского региона , который впоследствии станет Соединенными Штатами, а также Нового Амстердама, где негры - рабские, свободные или занимающие промежуточные категории - присутствовали по крайней мере с 1625 года и составляли около 30 процентов населения в 1640 году .
Другие креольские общины быстро сформировались в таких разных местах, как Кап-Франсуа (в Сен-Доминго), Картахена, Гавана, Мехико и Сан-Сальвадор. Близко знакомые с культурами по обе стороны Атлантики, они могли говорить на пиджинах и креольских языках, которые были (и во многих местах остаются) сильно замешаны на португальском, даже в непортугальских колониях. Это позволяло им осуществлять уникальную и незаменимую форму культурного посредничества.
Хотя Берлин сделал эту идею известной среди исследователей африканской диаспоры, в исследованиях других ученых, в том числе африканского происхождения, можно найти важные, более ранние описания важности этих поразительно космополитичных креольских общин в Африке, и особенно в Эльмине. Например, в 1970 году ганский ученый Кваме Йебоа Дааку писал о расовой, социальной и культурной трансформации общества Эльмины: " Были люди, которые приезжали в города, чтобы продать свои товары, а затем возвращались в свои государства, и были другие, у которых не было ничего, кроме своих услуг и навыков, чтобы продать их". Обретение общего языка торговли породило новый класс предприимчивых посредников, местных людей , таких как Джон Кабеса и Джон Конни, так называемых князей-купцов, которые стали богатыми и могущественными, снабжая укрепленные форпосты иностранцев продовольствием, выращенным на их плантациях, и переправляя его на свои невольничьи корабли с помощью флотилий каноэ, которыми они управляли. Более того, чтобы сохранить свою автономию, они часто переходили от одной группы европейцев к другой и даже строили собственные крепости. "Бок о бок с новым классом возникла новая группа людей - мулаты, которые были прямыми потомками европейских торговцев и африканских женщин".
Последние исследования подчеркивают важность западной части Центральной Африки в формировании креольской идентичности - действительно, в гораздо большей степени, чем предполагал Берлин. Этот регион обеспечил более половины всех поставок рабов в Новый Свет, причем огромное количество прибывало не только из Конго и соседнего королевства Ндонго, но и из традиционно более малоизвестных регионов, таких как Бенгуэла и побережье Лоанго. Только в Бенгуэлу, порт, расположенный на юге современной Анголы, было отправлено семьсот тысяч человек в цепях. Последние исследования усложнили картину креолизации, подчеркнув, что многие пленники из западной части Центральной Африки имели давние отношения с христианством или были знакомы с ним еще до своего порабощения, а также продемонстрировав, насколько устойчивыми во многих частях Америки были даже более древние африканские традиции в сельском хозяйстве, религии, языке и культуре в целом.
Я не хочу умалять значение прозрений Берлина, Дааку и других ученых по этой теме, предлагая следующий пересмотр - или, возможно, лучше, расширение - креольского тезиса, на самом деле значительное расширение. В своей влиятельной статье 1996 года "От креольского к африканскому" Берлин писал: " Жизнь чернокожих в континентальной части Северной Америки зародилась не в Африке или Америке, а в пустоте между континентами. На периферии Атлантики - сначала в Африке, затем в Европе и, наконец, в Америке - афро-американское общество было продуктом судьбоносной встречи африканцев и европейцев и их не менее судьбоносной встречи с народами Америки".
На это хочется ответить, что все, что Берлин утверждал здесь о новом типе выходцев из Африки - некоторые черные, многие смешанные расы, - почти в равной степени относится и к белым, которые придут заселять Новый Свет. Они были так же преобразованы общением с новыми "другими", как и чернокожие, и в результате стали не более "европейцами", чем люди с преобладающим африканским происхождением в Новом Свете, которые продолжали оставаться "африканцами". Более чем что-либо другое, именно эти контакты и вызванное ими брассаж, или смешение, культурное, расовое, социальное, экономическое, через бесчисленные дислокации, союзы и травмы, сделали Америку новым и совершенно самобытным царством, подлинно Новым Светом, и в конечном итоге самым мощным двигателем современности, который когда-либо существовал. Подобные процессы стояли у истоков всего уникального и самобытного в Америке, вплоть до джаза и блюза.
Это не значит, что у этой реальности не было токсичной стороны. Как бы широко она ни была распространена, брасс в американском котле всегда был частичным или неполным. Чернокожие были катализатором, который сделал американское общество возможным, но катализатором, который по большей части выборочно не был поглощен в процессе смешивания. Их присутствие и постоянное оттеснение на ограниченные и второстепенные роли служило связующим звеном для остальных, включая самых высокопоставленных новичков. И таким образом они создавали и возвышали белизну, создавая наследие, от которого мы сильно пострадали и из которого мы все еще пытаемся выйти сегодня. Как однажды выразилась Тони Моррисон:
Чернокожие были постоянными . Все могли смотреть на них свысока. Иммигранты-итальянцы. Иммигранты-поляки. Всегда находилось дно, к которому можно было относиться враждебно. И именно это объединяло страну как плавильный котел. . . Что было основой котла? Ну, черные люди были котлом. Все остальное было, знаете ли, переплавлено вместе и стало американским. Вот как можно стать американцем.
Бразилия, где находится зона производства сахара, и страны Карибского бассейна
ЧАСТЬ
III
.
БОРЬБА ЗА АФРИКАНЦЕВ
Пелуриньо, Салвадор, Бразилия. (Фотография Говарда В. Френча)
Ничто так не способствует росту вежливости и образованности, как несколько соседних и независимых государств, связанных между собой торговлей и политикой. Подражание, которое естественным образом возникает среди этих соседних государств, является очевидным источником совершенствования.
ДЭВИД ХЬЮМ,
О подъеме и прогрессе искусств и наук, выдержка 14
14
.
ЗА НЕСКОЛЬКО АКРОВ СНЕГА
Современная история Африки как геополитически оспариваемой территории, нарезанной на куски жаждущими чужаками, официально началась в Германии в 1884 году, на знаменитом мероприятии, известном как Берлинская конференция. В то время европейцы контролировали лишь 10 процентов территории континента, в основном на его северной и южной оконечности. К 1914 году в результате решений, принятых в Берлине, монархи и другие правители Старого континента владели 90 процентами территории Африки. Границы, о которых договорились между собой эти европейские лидеры, остаются действующими на большей части континента и сегодня.
Захватив контроль над континентом, европейцы практически не принимали во внимание историю Африки, наследие империй коренных народов и существовавшие ранее африканские государства. Они игнорировали мозаику местных языков, которые преобладали при разделе и последующем выделении регионов. Они не принимали во внимание давние модели местной идентичности, местной торговли или даже этнического соперничества и вражды. С самими африканцами не советовались.
Понятие "схватка за Африку", как называют имперские притязания европейцев конца XIX века практически на все части континента, является одним из самых сильных образов, сохранившихся в памяти общественности, и на то есть веские причины. Она оставила континенту неизгладимо пагубное наследие: множество ничтожных и малофункциональных государств, с конфликтами между этническими группами и между ними, с некоторыми некогда целостными группами, бессмысленно разделенными границами, и другими, имеющими гораздо меньше общего, столь же нелогично объединенными в искусственное целое.
Каким бы пагубным ни было его наследие, этому периоду предшествовала еще более значительная, не говоря уже о смертоносной, схватка, последствия которой остаются малоизвестными общественности и плохо изученными экспертами. Мы будем называть эту более раннюю и продолжительную схватку "Схваткой за африканцев". И именно эта многовековая схватка, последовавшая за строительством Португалией форта в Эльмине - беспорядочная, затянувшаяся и по большей части незапланированная, - подарила нам современный мир.
Борьба Европы за Африку, географическую пустоту, которую она якобы стремилась обойти, принимала разные формы. Начало им положили крупные морские сражения, которые Испания и Португалия вели на Золотом Берегу, чтобы завладеть богатыми запасами золота в регионе к концу пятнадцатого века. К XVII веку внутриевропейская конкуренция за Африку и новые богатства, которые приносил труд на плантациях в Новом Свете, привела к длительному и многогранному соперничеству за Южную Атлантику, фактически к квази-мировой войне, о которой редко пишут или обсуждают. Эта борьба велась одновременно на противоположных берегах Атлантики и втягивала в сложные, изменчивые союзы как европейские и африканские государства, так и их бразильских союзников и прокси. Забытая, но крайне важная часть Тридцатилетней войны, она предъявляла огромные требования к национальным ресурсам воюющих сторон и включала драматические гамбиты с высокими ставками на суше и на море.
Вскоре за борьбой за Южную Атлантику последовала, должно быть, казавшаяся бесконечной война за то, что впоследствии стало самым желанным морем Атлантики - Карибский бассейн. Все началось всерьез, когда Оливер Кромвель, пришедший к власти в качестве лорда-протектора Содружества Англии, Шотландии и Ирландии в 1653 году, задумал то, что он назвал "Западным планом". Его заявленной целью было вытеснение испанцев из Северной и Южной Америки, начиная с Вест-Индии. Англия Кромвеля добилась первого большого успеха в этом предприятии, когда ей удалось захватить Ямайку у испанцев в 1655 году, но это произошло только после неудачной попытки захватить Санто-Доминго. Обе экспедиции возглавлял адмирал Уильям Пенн (отец квакера, который четверть века спустя основал Пенсильванию). Таким образом, Ямайка стала утешительным призом Англии, хотя и в восемнадцать раз большим, чем Барбадос - ее самый важный плацдарм в Карибском бассейне до этого момента. Англичане не стали тратить время на применение уроков своего опыта на этом маленьком острове, и вскоре Ямайка сменила его на место крупнейшего в мире производителя сахара.
Англия внимательно изучала ранние имперские успехи Голландии, надеясь в конечном итоге вытеснить ее. Королевская африканская компания была торговой компанией, созданной семьей Стюартов и торговцами лондонского Сити в 1660 году, чтобы отвоевать у европейских конкурентов долю в растущей торговле с Западной Африкой. * Как таковая, она была грубой копией голландской Вест-Индской компании, а Западный замысел черпал вдохновение в голландском плане завоевания за счет Португалии, его так называемом groot desseyn, или Великом замысле, о котором мы узнаем гораздо больше позже. Помогнув Голландии обрести независимость от габсбургской Испании, Англия затем воевала с голландцами в трех войнах во второй половине XVII века. Их собратья-протестанты и соперники по ту сторону Ла-Манша были недавно ослаблены поражениями в Бразилии и Анголе от португальцев. В результате к 1660 году Англия стала крупнейшим поставщиком рабов через Атлантику, а к 1700 году на ее долю приходилась почти половина всего атлантического трафика рабов. † Дополнительной наградой для Англии стал рост стоимости ее экспорта в Африку, который в течение восемнадцатого века увеличился в десять раз. Поскольку голландцы и испанцы все больше отстранялись от огромных богатств, которые приносили сахар и рабство, оставалось Франции и Англии снова и снова бороться за господство над регионом, который сегодня воспринимается в основном как набор мест для отдыха на солнце и песке. По окончании одного из этих конфликтов, Семилетней войны, в 1763 году Вольтер присоединился к тем во Франции, кто успешно выступал за удержания крошечной Гваделупы в обмен на несравненно более крупную Новую Францию, как тогда назывались ее владения в Канаде. В своем шедевре "Кандид" он назвал их "несколькими акрами снега".
Для современного уха комментарий Вольтера может показаться не более чем легкомысленной шуткой, но подобные рассуждения о столь значимом для Франции компромиссе в Новом Свете были тщательно продуманы и многое говорят о масштабах и характере первоначальной схватки, которая на самом деле была схваткой за африканцев. Легко представить себе, что конкуренция между европейскими государствами в эпоху империи заключалась в контроле над гигантскими участками территории, причем чем больше кусок недвижимости, тем важнее. Однако "Схватка за африканцев" подчинялась совсем другой логике. В центре внимания были не столько квадратные мили, сколько контроль над предложением чернокожей рабочей силы и стратегическими участками тростниковой почвы, на которых африканцев можно было заставить работать в качестве рабов, чтобы производить невиданные ранее богатства на плантациях Нового Света. До эпохи "большого хлопка", которая наступит еще примерно через полтора века, эта стратегия приносила самые большие урожаи, контролируя небольшие прибрежные форпосты, такие как Эльмина, узкие анклавы, такие как португальская колония Ангола, и острова Вест-Индии, большинство из которых были совсем небольшими, как, например, Гваделупа площадью 629 квадратных миль, которую так ценил Вольтер.
Даже война между Британией и Францией за долину реки Огайо на территории, ставшей частью Соединенных Штатов, может быть полностью понята только в более широком контексте соперничества этих двух держав в Карибском бассейне - реальность, которая почти не затрагивается в повествованиях, посвященных сражениям на территории, известной сегодня как Верхний Средний Запад и Канада. Большая часть традиционной историографии подчеркивает интерпретацию этого конфликта как сосредоточенного на политике баланса сил в Европе, где действительно произошло большинство смертей Семилетней войны. Особое американское направление анализа того, что в США обычно называют Франко-Индийской войной, сосредоточило внимание на англо-французской борьбе за контроль над Северной Америкой, где разразилась война, исключая многое другое. В этих рассказах, по понятным причинам, наибольшее внимание уделяется подвигам и ошибкам молодого Джорджа Вашингтона, в то время подполковника виргинского ополчения.
судоходство и торговля , Однако есть много оснований полагать, что которые в то время рассматривались европейскими правителями и общественностью как ключи к национальной удаче, были одними из важнейших мотивов для обеих основных сторон в войне. За столетие до 1750 года Карибы уже имели большее экономическое и стратегическое значение в этом отношении, чем северные колонии континентальной Америки. Когда началась война, баланс между этими двумя колониальными регионами только начинал становиться менее провальным, но, с точки зрения некоторых влиятельных лиц во Франции, наиболее убедительной причиной для борьбы с англичанами на материке была оборонительная: удержание английских соперников на привязи предотвратит их попытки захватить колонии Франции в Вест-Индии, контроль над которыми по-прежнему считался первостепенным. Несмотря на то, что первоначальное количество рабов было значительно меньше, чем в Англии, плантационный сектор во французских Карибских островах в XVIII веке развивался гораздо быстрее, чем его британский аналог, в основном за счет производительности Сен-Доминга (позднее Гаити).
Как пишет историк Дэниел А. Бо, ссылаясь на совет Роланда-Мишеля Баррена, графа де ла Галиссоньера, губернатора Новой Франции Версальскому двору, " если бы англичанам в Северной Америке больше не угрожали канадцы и индейцы, они могли бы "создать грозные армии" на этом континенте, и оттуда им "потребовалось бы так мало времени, чтобы переправить большие силы либо на Св. Доминга, или на остров Куба, или на наши Наветренные острова", что оборона будет очень трудной и дорогой".
Прогноз Баррина на деле оказался удивительно точным. Когда в 1757 году к власти пришел британский министр Уильям Питт, он задумал амбициозный план нападения на источники французского богатства , под которыми он понимал как западноафриканский трубопровод для поставки рабов , так и сахароносные острова Карибского бассейна, которые они снабжали рабочей силой. В следующем году флот Питта захватил главные центры рабства Франции на территории современных Сенегала и Гамбии, включая остров Горе недалеко от Дакара. Победив на первом этапе этой атаки на французское процветание, он направил флот из семидесяти трех кораблей с девятью тысячами человек в Вест-Индию. Через месяц после прибытия на Барбадос четыре тысячи британских солдат погибли или были непригодны к службе, в большинстве случаев от желтой лихорадки, еще до того, как они вступили в бой с французами. британцев, достаточно здоровых для боя, Еще через месяц числосократилось еще почти на треть.
Первоначальной целью Питта был захват Мартиники . Несмотря на то что ее площадь составляла менее одной четвертой части Лонг-Айленда, производство сахара позволило импортировать больше рабов, чем общий объем африканцев, перевезенных в Соединенные Штаты за всю их историю, включая колониальную эпоху. Но, напуганные мощным арсеналом оборонительных орудий этого острова, англичане вместо этого напали на соседнюю Гваделупу. То, что они вообще попытались это сделать, говорит нам о многом. Судя по их неоднократным действиям, ведущие европейские державы той эпохи явно считали, что контроль над работорговлей и плантаторским хозяйством, которое она обеспечивала, достоин огромных жертв. И ответ на вопрос, почему так произошло, не так уж неуловим, как кажется некоторым историкам. Захватив Гваделупу, англичане сразу же принялись за возвращение острова к его изначальному призванию - производству сахара из рабов. Поскольку Британия резко увеличила количество рабов, ввозимых на остров, и за два года ввезла больше, чем Франция за весь XVIII век, число сахарных плантаций на Гваделупе резко возросло со 185 до 447. Результаты не заставили себя ждать и оказались впечатляющими. Гваделупа не только быстро превзошла Мартинику по объему производства на плантациях, но и " в 1761 году возглавила Британскую империю по экспорту сахара, хлопка, рома и кофе, а также по закупкам британских и американских товаров".
Как и предсказывал Баррин, эта борьба за контроль над огромной производительной силой порабощенных африканцев в конечном итоге привела к Сен-Домингу, где плантационное производство достигло своего апофеоза в конце XVIII века. Остров Испаньола велик по карибским меркам (в сорок шесть раз больше Гваделупы), но он все же меньше Южной Каролины. По одной из оценок, на долю карибских колоний Франции, во главе с Сен-Домингом, приходилось примерно 15 процентов общего экономического роста Франции в годы экономического бума между 1716 и 1787 годами, что послужило мощным толчком для перехода страны к капитализму и индустриализации. Для обеих великих европейских держав той эпохи, Великобритании и Франции, перспектива контроля над столь прибыльными центрами прибыли была просто неотразимой, и они готовы были потратить огромные человеческие и материальные ресурсы, чтобы бороться за нее. К несчастью для обеих стран, воля к свободе многочисленного рабского населения Сен-Доминга и тактический и политический гений поколения революционных лидеров, которые привели чернокожих к свободе, оказались еще сильнее.
В своем традиционном изложении истории современного мира ученые западных стран редко уделяли серьезное внимание роли Африки или африканцев, пока один молодой докторант из Тринидада не набрался смелости утверждать, что без Африки и возникшего на ее основе рабовладельческого плантационного хозяйства в Карибском бассейне никогда не было бы ни такого взрыва богатства, которым Запад наслаждался в XIX веке, ни такой ранней и быстрой индустриализации.
Эти утверждения были выдвинуты Эриком Уильямсом в 1938 году в его докторской диссертации по истории в Оксфорде, по совпадению в тот же год, когда К. Л. Р. Джеймс, другой новаторский карибский мыслитель и бывший учитель Уильямса, опубликовал свою эпохальную книгу о гаитянской революции "Черные якобинцы". Позднее Уильямс переработал и расширил свой тезис в книге 1944 года "Капитализм и рабство", которая также стала интеллектуальной вехой. В книге "Капитализм и рабство" Уильямс смело перевернул сложившиеся представления об экономической революции, превратившей Запад в глобальную силу, которой он стал, и тем самым, по словам исследователя XXI века Селвина Каррингтона, " поместил Карибы в центр атлантической экономической системы". Обсуждая историю рабства с британскими интеллектуалами, я часто сталкивался с внезапным или настойчивым желанием переключить внимание на ведущую роль, которую их страна сыграла в отмене работорговли. Такие усилия, по их словам, предпринимались из приверженности зарождающейся доктрине либерализма. В связи с этим я могу с легкостью представить, какие трудности пришлось преодолеть Уильямсу, чтобы получить одобрение своей диссертации в гораздо более консервативном академическом климате, который, должно быть, преобладал в Соединенном Королевстве девять десятилетий назад. В 2020 году популярная англо-ямайская писательница Зейди Смит написала: " Не будет преувеличением сказать, что единственное, что я узнала о рабстве во время моего британского образования, было то, что "мы" покончили с ним". До появления работ Уильямса господствующей исторической традицией была так называемая Британская имперская школа, которая утверждала, что " развитие карибских колоний произошло благодаря богатствам Европы", а не наоборот. ‡ То же самое, кстати, можно сказать и об Африке, возникшей в результате европейской колонизации.
Упорство Уильямса перед лицом такого интеллектуального ветра принесло плоды спустя несколько поколений, но только после того, как империя, так сказать, нанесла ответный удар. Вскоре последовал огромный поток академических исследований по вопросам, лежащим в основе тезисов Уильямса, но не столько для того, чтобы проверить предположения тринидадца, сколько для того, чтобы опровергнуть их. Историк Скотт Рейнольдс Нельсон пишет: " Десятки британских историков политики и экономики от Дэвида Ландеса до Ральфа Дэвиса отвечали на эти вопросы с 1950-х по 1980-е годы, утверждая, что колонии никогда не были важны для экономического роста Великобритании. Вместо этого "двигателями" экономического роста в материнской стране были машиностроение, международные морские перевозки и либеральные банковские законы". Столь же решительный отпор возник и на дальних берегах Атлантики - то есть в Соединенных Штатах.
Тезис Уильямса тем более примечателен, что западная научная традиция практически не уделяла серьезного внимания вполне очевидной возможности того, что плантаторские колонии, рабский труд, торговля рабами или комплекс сахарных плантаций, будь то по отдельности или вместе, когда-либо вносили серьезный вклад в индустриализацию Британии или в подъем современного Запада в целом. Вместо этого в широком теоретическом плане, начиная с шотландского экономиста и философа XVIII века Адама Смита, академия склонна была представлять рабство как исторический тупик, из которого не могло появиться ничего экономически перспективного или стоящего. Другими словами, идея о том, что наше сегодняшнее процветание каким-либо образом обусловлено синаптической искрой африканских мышц, потом африканских бровей, слезами африканцев, попавших в рабство, их изобретательностью или стремлением к выживанию, практически не рассматривалась.
Это не значит, что аргументы Уильямса были лишены недостатков, причем серьезных. Даже сочувствующие критики отмечали, что ему не хватало формальной подготовки экономиста, что его методологическая база была несколько архаичной и что его аргументы не были подкреплены таким глубоким владением данными и статистикой, которого заслуживала подобная тема с такими смелыми экономическими претензиями. Сама широта его аргументации также пропорционально увеличивала размер мишени для его критиков. То, что комплекс вест-индских сахарных плантаций и рабы, которые на них работали, способствовали развитию промышленной революции, - это только для начала. " Возвышение Ливерпуля , богатство Британской империи, триумф английского флота, успех британских банковских семей и английских хлопчатобумажных фабрик - все это зависело от работорговли и товаров, произведенных рабами", - так гласит одно из резюме Уильямса. Но на каждое опровержение подобных утверждений в последние десятилетия современные историки, которые в целом поддерживают взгляды Уильямса, выдвигают сильные аргументы в защиту как самого человека, так и его аргументов.
Наиболее эффективно критики молодого тринидадского ученого, ставшего впоследствии первым премьер-министром своей страны, опровергли наиболее оскорбительное для имперской школы предложение: идею о том, что Британия решилась на отмену рабства только после того, как поняла, что плантаторский комплекс больше не является очень выгодным, особенно в сравнении с появляющимися альтернативами "свободной торговли" для поставок товаров. " Весь мир теперь стал британской колонией , и Вест-Индия была обречена", - писал Уильямс. На самом деле, как отмечают многие критики Уильямса, отмена рабства произошла в 1807 году, на самом пике процветания трансатлантического рабовладельческого бизнеса Британии, а ее плантаторский сектор также продолжал процветать. § Как движение, отмена рабства возникла сразу после Американской революции, и у нее было много авторов. Среди них были квакеры, такие неутомимые активисты, как Томас Кларксон и Грэнвилл Шарп, а также член парламента Уильям Уилберфорс. Большое значение имел также Олауда Экиано, вольноотпущенник, который сообщил Шарпу о 132 африканцах, выброшенных за борт с ливерпульского невольничьего судна "Зонг", следовавшего из Кейп-Коста, близ Эльмины, и Сан-Томе на Ямайку в 1783 году. Это злодеяние произошло после того, как из-за навигационной ошибки судно отклонилось от курса в Карибском море, и команда опасалась нехватки воды. Позже они потребовали возмещения страхового ущерба за убитых ими африканцев. Шарп помог предать огласке этот шокирующий случай.
Однако запрет 1807 года был принят не столько из-за глубокой озабоченности судьбой чернокожих, сколько в результате кризиса имперской легитимности. А он был вызван, в значительной степени, успешной борьбой Америки за независимость. реформистские исламские движения, охватившие тогда Западную АфрикуСвою роль сыграли и , которые начали борьбу с работорговлей, сделав притворство относительной христианской благожелательности по отношению к африканцам (аргумент, старый как ранняя португальская работорговля) более трудным для защиты. Другим, более непосредственным практическим толчком стала потеря Францией Гаити, что в значительной степени устранило мотив конкуренции Британии с Францией за производство рабов в Карибском бассейне.
Эрик Уильямс неверно оценил участие британского корыстного интереса в рабовладельческом бизнесе, приняв его за нечто почти исключительно материальное. Как оказалось, на первый план вышел другой вид корысти - корысть, подразумевающая свободу от морального разложения и вины. Протестантская Британия так упорно побеждала в борьбе с католической Францией в XVIII веке, что, по словам британского историка Майкла Тейлора, она рассматривала свои успехи как " часть всеобщей битвы между парламентской демократией и абсолютистской тиранией". По его собственному мнению, на карту была поставлена сама свобода. Неожиданная победа американцев, возглавляемых протестантами и призывающих к свободе, в их революции, однако, создала глубокую моральную проблему для Британии и для самой идеи империи. Как пишет историк Кристофер Браун, " поддержка рабства могла стать позором, если бы и когда добродетель имперского правления стала общественным вопросом".
Если отбросить осечку Уильямса, то перед фалангами критиков, усердно пытающихся опровергнуть его тезис, встает настолько очевидная и непреодолимая проблема, что, наверное, неудивительно, что они стараются ее избегать. Некоторые настаивают на том, что работорговля на самом деле была лишь незначительно прибыльной и поэтому не могла стать решающим или даже очень важным фактором резкого подъема Англии или Европы. Однако они не объясняют, почему, если рабство было столь незначительным фактором процветания Европы и ее ответвлений в Новом Свете, державы Старого континента так много, так долго и с такими огромными затратами собственной крови и сокровищ вкладывали в овладение и контроль как над основными источниками рабов в Африке, так и над местами, куда их перевозили для работы на плантациях в Америке. Наиболее правдоподобный ответ, конечно, заключается в том, что они все время были убеждены в центральной роли рабства и производимых им товаров в их собственном процветании и рационально понимали затраты империи, необходимые для поддержания этой системы.
Эта история, по сути, заставляет нас пересмотреть одну из наиболее привычных линий рассуждений, объясняющих экономический подъем части Европы, и особенно Великобритании, в XVIII и XIX веках, и их ускоряющееся отставание от Китая, Индии и Османской империи, а также Африки в плане богатства и могущества. Обычный аргумент, приводимый для объяснения этих успехов, сосредоточенных в Северной Европе, заключается в том, что государства этого региона стали более способными, чем их потенциальные сверстники и соперники в других странах, включая множество государств, которые Европа подчинила и в конечном итоге колонизировала. В этом есть доля правды, хотя принятие такого утверждения близко к откровенной тавтологии. Заимствуя знаменитое высказывание американского социолога и политолога Чарльза Тилли о том, что "война создает государства", я бы предложил расширить эту мысль, сделав больший акцент на конкуренции между европейцами за пределами самого континента. Рост потенциала государства в эту эпоху был именно функцией жестокой межгосударственной конкуренции в Европе за империю, и прежде всего в атлантическом мире, которая началась, как мы видели, в таких местах, как моря у Эльмины в конце пятнадцатого века. Создание более дееспособного государства было непременным условием расширения и обеспечения новых прибыльных завоеваний, и, как пишет Тилли, это означало, что " как побочный продукт подготовки к войне , правители волей-неволей начинали деятельность и организации, которые в конечном итоге обретали собственную жизнь: суды, казначейства, системы налогообложения, региональные администрации, общественные собрания и многое другое". Благодаря им добывающая сила государства, а значит, и его способность мобилизовывать и проецировать силу чрезвычайно возросли, " как и требования граждан к своему государству", которое должно было расширять общественный договор и, в свою очередь, предоставлять своим гражданам еще больше услуг. Говоря о государстве, которое в конечном итоге заняло господствующее положение в атлантическом мире благодаря массовому судостроению, начавшемуся в XVII веке, историк Фредерик Купер писал примерно в том же духе: " Империя делала британское государство , а не наоборот".
Знаковая формула Тилли о войне хороша постольку-поскольку, но рискует быть истолкованной слишком узко. Войну между европейскими государствами в эту эпоху нельзя понимать только классически, в бесконечном перечислении союзов, контрсоюзов, тактик и исходов , которыми заполнены книги по истории. Ее также следует рассматривать более откровенно, с точки зрения того, чем она так часто была, - чем-то одновременно новым и глубоко преобразующим. Под этим мы понимаем контроль над большими заморскими империями. Но даже этот термин сбивает с толку. На протяжении четырех столетий эта борьба в значительной степени состояла из длинной серии нетрадиционных и в основном необъявленных конфликтов, которые велись за контроль над Африкой и африканцами и особенно за господство и эксплуатацию черного тела. Рента, извлекаемая из африканцев, стала гораздо более ценной, чем желтый металл, добытый на континенте в XVI веке как природный ресурс. Людей, переправляемых в цепях через Атлантику, можно назвать черным золотом. Однако "Схватка за африканцев" не ограничилась этим. Это было глобальное соревнование не только за поставки рабов, но и за гваделупы мира - то есть тропические места, где пленные народы могли бы быть использованы наиболее продуктивно. И именно войны за эти вещи, прежде всего войны, которые считались достойными бесконечных сражений, вооружений и смертей, сформировали самые успешные современные европейские государства.
* Королевская африканская компания недолго существовала под названием "Компания королевских искателей приключений в Африке" и в первые годы своего существования претерпела множество изменений в названиях и реорганизаций, а также породила дочерние компании, такие как "Искатели приключений в Гамбии", которая была создана для торговли рабами в 1668 году.
† Согласно данным базы данных по трансатлантической работорговле, Англия (и впоследствии Великобритания) экспортировала 2,9 миллиона африканцев через Атлантику в период с 1640 по 1807 год.
‡ Помимо либерализма как теории международной торговли, британское движение против рабства , на которое с гордостью ссылаются и сегодня, сыграло важную роль в возвышении и облагораживании наемного труда внутри страны, в то время как бедняки справлялись с масштабным насильственным переселением с сельских земель и были переброшены на низкооплачиваемую и зачастую опасную работу в растущей промышленной экономике того времени.
§ Пик трансатлантической работорговли продолжался с 1680 по 1830 год.
15
.
БОРЬБА ЗА АФРИКАНЦЕВ
САНТИАГО ХИЛЛ, СОЛИТАРНАЯ гора, возвышающаяся над городом Эльмина, - идеальная точка обзора для понимания многовековой борьбы Европы за контроль над телами чернокожих. Когда португальцы впервые поднялись на эту высоту, они возвели на вершине часовню. Позже они построили небольшой оборонительный вал. В современную эпоху на вершине холма размещался санаторий для прокаженных, а затем школа для национальной индустрии туризма - к сожалению, уже давно закрытая. Однако самое большое значение холма Сантьяго (которое, несомненно, упускают почти все, кто посещает Эльмину) заключается в том, что именно здесь Голландия одержала победу над Португалией в 1637 году, что позволило ей, наконец, захватить контроль над Золотым Берегом после десятилетий попыток и положить конец 155-летней гегемонии Лиссабона над торговлей золотом в прибрежной Западной Африке.
Голландцы уже предпринимали лобовые атаки на форт, а также нападали с моря, обстреливая Сан-Жоржи-да-Мина из корабельных орудий и блокируя полумесячную гавань, не давая португальцам ни вывозить золото, ни пополнять запасы. Но даже когда их губернаторы умирали один за другим, а их общая численность сократилась до нескольких десятков человек, в основном из-за истощения, вызванного малярией и другими тропическими лихорадками, португальцы держались. Их стойкость можно объяснить отчасти прочностью форта, а также успешной вербовкой португальцами союзников из числа коренного населения. Эти местные вспомогательные силы из племени акан поставляли не только продовольствие, но и своевременную разведывательную информацию о передвижениях голландских кораблей и войск в ближайших окрестностях.
В августе 1637 года голландский флот, состоящий из девяти военных кораблей и восьмисот солдат, прибыл в воды у Золотого берега, чтобы начать очередную попытку захватить Эльмину. Благодаря своим местным союзникам португальцы узнали о планах голландцев захватить холм Сантьяго и обстреливать форт с высоты. Чтобы предотвратить это, африканские вспомогательные войска охраняли подступы к горе и разгромили голландцев при первой же попытке подняться на нее. Но африканские бойцы, большинство из которых были жителями Эльмины, затем покинули место событий, начав преждевременно праздновать свою победу в городе. Это дало врагу возможность перегруппироваться и перебросить свои орудия на вершину. Оттуда они наносили по Сан-Жоржи беспощадные удары, но из-за прочности сооружения они были малоэффективны. Причиной того, что португальцы сдались после нескольких дней обстрела, стал голод, а не пушечный обстрел. Победившие голландцы позволили оставшимся португальцам покинуть форт, но условием их сдачи было то, что они не могли взять с собой никаких вещей. Позже их переправили на принадлежащий Португалии Сан-Томе, но и этот остров, гораздо менее хорошо защищенный, чем Эльмина, вскоре тоже перешел к голландцам; так же, как и молодая португальская колония Луанда - по крайней мере, на время, как мы увидим.
В период, предшествовавший захвату Эльмины, нидерландцы приобретали до пяти тонн золота в год , просто переманивая португальских французов с Золотого берега. Все это время португальцы не сомневались, что именно эти богатства, добытые в Африке, позволили начинающим Нидерландам начать тотальную войну против их империи. Захватив Эльмину, голландцы знали, что португальцы - а если не они, то другие европейские страны - попытаются сместить их в свою очередь или иным образом вмешаться в ход событий. Не желая рисковать, голландцы, несомненно, привлекая африканскую рабочую силу, построили беленый редут, который до сих пор возвышается над этой вершиной , в качестве горной базы. Он не позволил бы другим войти в гавань или когда-либо осмелиться на такой штурм, который им удалось совершить на форт внизу.
Для голландских государств стратегическая цель всего этого не могла быть более ясной. В 1580 году Португалия объединилась с Испанией, которая в то время находилась в состоянии войны с Нидерландами, чтобы удержать свои позиции в Низких странах против протестантских восстаний. К тому времени огромная империя испанского короля Филиппа II включала в себя большую часть Нового Света - от современной Калифорнии до южной оконечности Южной Америки и даже простиралась через Тихий океан до Филиппинских островов, которые были названы в его честь. Его герб гласил: " The World Is Not Enough ", а о его амбициях говорит тот факт, что он даже подумывал о вторжении в Китай с восемью тысячами человек. Чтобы наказать непокорных нидерландцев, Филипп запретил голландское судоходство в иберийских портах. Это заставило голландцев, ярых мореплавателей, чье богатство было построено на морской торговле, искать коммерческие возможности в других местах, что привело их в воды Карибского моря, где они обнаружили богатые запасы соли в Пунта-де-Арайя , у побережья современной Венесуэлы. Как говорилось в памфлете голландской Вест-Индской компании в 1630 году,
Западная Индия может стать для Нидерландов большим источником выгоды.
Уменьшение силы врага, когда он добывает серебряные пластины.
Вскоре после этого голландцы расширили сферу своей деятельности, следуя тем же путем к побережью Западной Африки, что и португальцы, начиная с принца Генриха, почти двумя столетиями ранее; их явной целью было получить долю прибыли от бурно развивающейся торговли золотом в этом регионе.
В ретроспективе кажется совершенно очевидным, что португальская империя сильно пострадала от своего вынужденного брака с Испанией, так как непокорные голландцы обладали рядом серьезных преимуществ. Одним из них был тот факт, что Нидерланды с их процветающими космополитическими торговыми рынками в таких местах, как Антверпен и позднее Амстердам, были ведущим источником многих товаров, которые африканцы требовали в обмен на свое золото. В их число входили популярные манильи, слитки железа, различные металлические изделия, а также текстиль, как европейский, так и индийский. Португальцы, напротив, не производили почти ничего, что высоко ценилось бы на африканском побережье.
Чтобы поддержать свои торговые амбиции, Голландия также создала огромный судоходный потенциал, включая мощный военный флот. Однако самое важное преимущество голландцев было парадоксальным. Из-за того, что имперская экспансия Португалии произошла так быстро, она оказалась сильно перенапряженной. Пионер империализма Португалия разбогатела, но ее модель, основанная на скудных людских ресурсах, учитывая численность населения страны, зависела от наемников и по своей сути была самоограничивающейся. В то время как другие державы стремились к собственному богатству за границей, Лиссабон не смог импровизировать достаточно быстро и вскоре оказался не в состоянии идти в ногу со временем. Европейские соперники (в частности, французы и англичане) уже начали перехватывать владения Португалии в XVI веке. Но на исходе того столетия именно у голландцев появилась самая сильная политическая мотивация для совместных действий с пиренейцами, и они разработали соответствующую стратегию: лицензирование купцов для организации колониального правления и нанесение ударов по Португалии там, где ее зарубежное присутствие было самым тонким или где она была наиболее уязвима экономически, заставляя ее делать трудный выбор в отношении того, какие активы она могла бы реально удержать. Поскольку имперская борьба за контроль над черными телами и богатствами, получаемыми от них, продолжала привлекать другие державы, полтора века спустя англичане применили практически ту же стратегию против французов.
Когда в 1624 году голландские корабли начали наступление на португальскую Бразилию, Хенок Эстартениус, кальвинистский священник, плывший с флотом, емко подытожил стратегию Голландии в Тридцатилетней войне. Наступление на бразильский Пернамбуку, по его словам, было не чем иным, как "средством и путем, с помощью которого отвлечь оружие короля Испании от нашего горла и перерезать нервы, с помощью которых он поддерживает войны в Европе". Эта кампания получила необычайный импульс три года спустя, когда голландский адмирал Пит Хейн захватил большой испанский серебряный флот в битве при Матансасе у побережья Кубы, захватив груз золота на сумму не менее 11,5 миллиона гульденов. Прибыль была настолько огромной, что позволила Вест-Индской компании, зафрахтованной в 1621 году и все еще испытывавшей трудности, финансировать большой новый флот, а также выплатить акционерам 50-процентные дивиденды. Как обычно рассказывают, в последующих главах этой истории всегда подчеркивалось использование этого расширенного флота для захвата крупнейших сахароносных районов Бразилии, чего голландцы действительно добились. Однако в большинстве рассказов мало внимания уделяется тому, как новая торговая мощь Голландии была использована для расширения влияния страны на африканском побережье за счет Португалии. По мнению голландцев, Африка и ее рабы были наиболее важны для победы над Португалией, а затем и для того, чтобы сделать Бразилию выгодной для Голландии. И все это началось с успешного штурма Эльмины, которая все еще рассматривалась в Европе как ключ к стратегическим золотым рынкам Западной Африки.
Наступление на Эльмину стало первым залпом в новом, квазиглобальном и пока еще мало освещаемом конфликте, начавшемся в эпоху, когда сентенция о том, что война - это политика другими средствами, могла бы быть улучшена с помощью крошечной поправки: Европейская торговля в начале семнадцатого века была войной другими средствами. На практике это означало, что одновременные голландские наступления в Африке и в Новом Свете поставили Португалию перед беспрецедентным выбором, показав, насколько ее торговые и административные возможности превышали ее возможности. Как пишет Тилли, " ее внутренние запасы людей , древесины и других ресурсов для имперских авантюр оставались опасно тонкими, настолько, что на "португальских" кораблях шестнадцатого века часто не было ни одного португальца, кроме их командиров".
В первые десятилетия XVII века, чтобы справиться с этим кризисом, некоторые в Лиссабоне призывали корону отправить отряды из флота, обслуживающего торговлю азиатскими пряностями, для борьбы с голландцами в Африке. Другие утверждали, что Ост-Индия просто слишком ценна, чтобы подвергать ее такому риску. По крайней мере, на первых порах азиатские интересы победили. Именно это привело к тому, что Эльмина долгие годы оставалась без достаточного пополнения запасов и с сокращающимся числом людей для ее защиты. Но взятие Эльмины в 1637 году, за которым быстро последовал захват Сан-Томе и Луанды, подняло чувство тревоги в Лиссабоне на совершенно новый уровень, заставив радикально пересмотреть имперские интересы короны и вернуться к Атлантике. Луанда поставляла португальцам двадцать тысяч рабов в год до того, как ее захватили голландцы. Это, конечно, далеко не тот объем, которого работорговля достигнет в последующие века, но для того времени и эпохи это уже необычайно много.
Распространенная поговорка той эпохи гласила: " Без Анголы нет рабов , без рабов нет сахара, без сахара нет Бразилии", и трудно представить себе формулу, которая содержала бы больше исторической правды об атлантическом мире того времени. Благодаря рабскому труду, поставляемому из Анголы, Бразилия за поразительно короткий срок превратилась в сахарную державу и ведущий центр прибыли Португалии. В течение первых трех десятилетий после высадки Педру Алвареша Кабрала в Южной Америке в 1500 году Бразилия занимала скромное место в экономической схеме молодой португальской империи. Она не была богата ни золотом, как Африка, ни пряностями, как Азия. Практически единственным предметом торговли, представлявшим интерес, был экзотический тропический продукт - бразильское дерево, которое использовалось для изготовления блестящих красных красителей. Из-за этого многие считали Бразилию просто пунктом остановки на пути на Восток для кораблей, которые следовали тем же зигзагообразным путем, что и Кабрал, - галсами далеко на запад, а затем пересекали Атлантику на восток, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды и выйти в Индийский океан. Как сетовал исследователь Америго Веспуччи, " можно сказать, что мы не нашли ничего полезноготам кроме бесконечного количества красильных деревьев, канафистул... и других природных чудес, которые было бы утомительно описывать". Другой летописец того времени, Юлий Цезарь Скалигер, был еще более язвителен в своей оценке специй, найденных в Бразилии, назвав их " скудными, неблагородными и плохими ." С исторической точки зрения в этом, конечно, есть высшая ирония: сахар, в производстве которого Бразилия вскоре станет доминировать, вскоре должен был стать величайшей специей из всех , причем несравненно более ценной. Действительно, к 1660 году стоимость сахара на мировых рынках превышала стоимость всех остальных тропических товаров вместе взятых.
Так получилось, что первые шаги Лиссабона по фактическому управлению Бразилией были сделаны лишь в 1530-х годах. Именно тогда корона приступила к созданию ряда феодальных концессий, называемых донаториями, или капитанствами, более или менее копируя схему, по которой несколькими десятилетиями ранее был организован Сан-Томе. португальский абсолютизм зависел В отличие от Кастилии, которая могла получать большие доходы за счет местного налогообложения, от имперской торговли и предпринимательства, которые он вверял не прямому государственному управлению, а финансовым амбициям своей знати. В такой системе колонии должны были сами себя окупать, а Бразилия, по любым меркам, была отстающей и приносила мизерный доход. Эта проблема постепенно решалась путем стимулирования сельскохозяйственного производства, начиная с табака, который впервые был одомашнен в Амазонии, и затем сахара, а также путем взимания налогов с других видов торговли. Не менее важно было отбиться от европейских интервентов, не позволив им оспорить притязания Лиссабона в Южной Америке. Здесь наибольшую угрозу представляли французские торговцы, чей отказ платить роялти стал причиной отправки португальского флота в 1530 году для защиты владений Лиссабона. Однако французы упорствовали, и в 1550-х годах французские кальвинисты даже основали первую из нескольких попыток создания французских колоний, которая получила странное название, учитывая ее расположение в тропиках, на Колиньи, небольшом острове у Рио-де-Жанейро, Французской Антарктиде. О ней сегодня мало кто помнит, но она получила прямую поддержку короля Франции. Но это послужило поводом для отправки из Португалии нового генерал-губернатора для всей колонии; прибыв в колонию, Мем де Са стал основателем Рио-де-Жанейро, пионером в выращивании сахара и одной из самых важных фигур в ранней бразильской истории.
Командуя флотом из двадцати шести военных кораблей, укомплектованных двумя тысячами солдат, де Са одним из первых заданий было полное уничтожение маленькой французской колонии. Его управление этой территорией непосредственно от имени португальской короны ознаменовало начало более внимательного управления Бразилией со стороны Лиссабона и примерно совпало с началом согласованных усилий по развитию там сахарного производства. объем производства этого товара в БразилииВ то время, когда в Европе сахар все еще считался экзотическим лекарством или роскошной приправой , составлял около 2500 тонн, или примерно половину того, что производил Сан-Томе.
К 1580 году, почти через десятилетие после начала того, что иногда называют сахарным веком Бразилии, производство сравнялось с пиком Сан-Томе, а к концу XVI века, когда остров у Центральной Африки переживал глубокий упадок, оно достигло 16 000 тонн в год и продолжало стремительно расти. Подобно тому, как стремительный взлет Сан-Томе привел к гибели сахарного производства на Мадейре, подъем Бразилии, более широкий и резкий, помог уничтожить большой сахар на Сан-Томе. К 1625 году колония стала основным источником сахара практически для всей Европы. Чуть больше века спустя сахар вообще перестал считаться предметом роскоши. За потрясающе короткий срок он превратился в продукт всеобщей необходимости во всем североатлантическом мире. Но к тому времени, как и Сан-Томе, Бразилия, которая сделала так много для того, чтобы сахар стал одним из самых продаваемых товаров в мире, также опустится на второй план. Новым трендом стал архипелаг зарождающихся рабовладельческих колоний, выращивающих тростник, в Карибском бассейне. К середине XVIII века сахар и различные продукты из него, от патоки до рома, заложили основы массового потребления и полностью изменили привычки питания в Европе; ни в одном месте это не было так заметно, как в Англии. Действительно, ни один другой продукт не повлиял так сильно на формирование и определение современного состояния. Став доступным для всех товаром, сахар оказал глубокое экономическое и социальное воздействие, изменив торговлю, труд, производительность труда, досуг и, конечно же, здоровье. Что еще более мрачно, сахар также стал прокси в материальной форме для рабского труда. Большинство историй, объясняющих, как и почему сахар оказал преобразующее воздействие на мировую экономику, геополитику и человеческое общество, вы найдете на следующих страницах. Но прежде всего необходимо взглянуть на само сахарное рабство в Бразилии, потому что, как гласит пословица об ангольских рабах, именно Африка и рабочая сила, вывезенная с этого континента, сделали все это возможным.
16
.
БЕСКОНЕЧНАЯ СМЕРТЬ В ЗЕМЛЯХ, КОТОРЫМ НЕТ КОНЦА
В РАННЕМ ШЕСТНАДЦАТОМ ВЕКЕ, в первые десятилетия португальского присутствия в Бразилии, порабощенные коренные американцы обеспечивали почти весь тяжелый труд, когда в Баие и Пернамбуку начали разрастаться первые сахарные плантации, в основном скромных размеров. Эта эпоха ознаменовала собой важный переходный момент в экономическом развитии Запада, когда первые намеки на грядущий капитализм замерцали на фоне феодальных способов производства, несмотря на их теоретическое противостояние друг другу. Как пишет Филипп Кертин в книге "Взлет и падение плантаторского комплекса:
Плантаторам принадлежала земля , им принадлежали орудия труда - сахарные заводы - и рабочая сила [рабы]. Но сахарная плантация - это еще и общество, состоящее из 100-300 человек - в более поздние века даже больше. Плантации были разбросаны по всей сельской местности в новой стране, где система государственного управления еще не могла справиться с отдельными людьми. Этим маленьким обществам требовалась какая-то форма правления. Вполне естественно, что сеньор де Энженио, или хозяин сахарного завода, начал улаживать ссоры, наказывать нарушителей общих интересов и брать на себя полномочия, которые в других случаях принадлежали полиции и мировым судам. . . . Владение несло в себе право наказывать рабов. Поместья были самостоятельными и почти самодостаточными в плане продовольствия, а королевское правительство находилось слишком далеко, чтобы осуществлять эффективный контроль.
С каждой последующей миграцией сахарной промышленности, сначала из Средиземноморья, затем в Атлантику, вдоль побережья Западной Африки и, наконец, в Бразилию, в бизнесе по производству сахара происходили другие значительные изменения, подобные этим; некоторые из них представляли собой важные усовершенствования, другие - полные трансформации. На Мадейре и Канарских островах португальцы использовали смешанную рабочую силу, сочетавшую в себе кабалу для белых и рабство как для коренных канарцев, так и для чернокожих африканцев. Самым важным нововведением Сан-Томе стало изобретение в конце 1400-х годов сахарной плантации по модели, которая опиралась исключительно на принудительный африканский труд. Никто еще не знал об этом, но этот новый фактор должен был стать самой важной движущей силой этой эпохи, а в последующий период - двигать мир вперед к промышленной революции. На таком маленьком и удаленном острове, учитывая уровень развития технологий в то время, единственным практическим способом увеличить производство было увеличение числа черных рабов и извлечение из них максимального количества рабочей силы при абсолютно минимальных затратах. Присущая этому логика паразитизма и сбора ренты быстро превратила Сан-Томе в первое креольское плантационное общество: место с резко пирамидальной социальной структурой, шаблон которой останется знакомым столетия спустя, будь то в Карибском бассейне или в дельте Миссисипи. В самом простом виде это означало ограниченное число белых, промежуточный класс людей смешанной расы и большую часть чернокожих рабочих, жестокая эксплуатация которых приводила к резкому росту смертности и неутолимому спросу на новых импортируемых рабов для их замены. Исключительная ориентация Сан-Томе на производство сахара на экспорт означала, что почти все, что потребляли белые, приходилось импортировать издалека. Принцип монокультурной плантационной экономики заключался в том, что единственными самодостаточными людьми были рабы. На островной колонии они сами строили себе хижины для жилья на краю обрабатываемых полей. А питались они в основном бананами , которые выращивали сами, и свиньями, которых им разрешалось держать, и которые питались в основном отходами тростниковых полей. Чтобы добиться максимального производства сахара, время, отведенное им на заботу о собственных нуждах, ограничивалось воскресеньями. Здесь были заложены зачатки системы кабалы, которая вскоре пересечет Атлантику.
Самым важным новшеством Бразилии, напротив, стал масштаб. Прибрежные регионы Баия и Пернамбуку, где португальцы основали сахарную промышленность, были наделены огромными пространствами плоских, плодородных и обильно орошаемых земель. Возможно, сахар был родом из далекой Новой Гвинеи, как сегодня предполагают ученые, но почва встречающаяся в некоторых районах бразильского северо-востокаМасапе, , казалось, подходила для этой культуры лучше, чем где-либо, где ее когда-либо выращивали раньше. Кроме капитала, единственным необходимым условием было наличие многочисленной рабочей силы. Сахар был культурой, производство которой требовало почти круглогодичного труда, в большинстве случаев изнурительного и опасного. Где бы его ни выращивали в промышленных масштабах, его производство требовало принуждения в той или иной форме. *.
Как и везде в Новом Свете, прибытие искателей удачи, солдат, торговцев и поселенцев из Иберии вызвало период массовой гибели коренных жителей Бразилии. Португальцам коренное население поначалу казалось почти неисчерпаемым, как и их впечатления от потенциального предложения рабов в Анголе в первые годы трансатлантической торговли людьми. Но болезни, передаваемые новоприбывшими европейцами, привели к поразительно высокой текучести кадров на сахарных плантациях и других португальских предприятиях из-за резкого роста смертности среди рабов и наемных рабочих из числа коренного населения. Первая документально подтвержденная эпидемия, вероятно, оспы, была зарегистрирована на бразильском побережье в 1559 году; она быстро распространилась на север и достигла своего пика три года спустя, когда тридцать тысяч туземцев, живших под португальским контролем , погибли, в основном в алдеях, миссионерских деревнях, управляемых иезуитами. Бесчисленное множество других людей, живших на периферии этих районов принудительного переселения или находившихся в прямом или косвенном контакте с ними, также, несомненно, погибли в результате этого. Год спустя за этой эпидемией последовала столь же опустошительная вспышка кори. Португальский летописец отмечал в то время: " Население, которое было в этих краях двадцать лет назад, растрачено в этой Баии, и это кажется невероятным, ибо никто не верил, что такое количество людей когда-нибудь будет использовано, тем более за такой короткий срок. Даже те туземцы, которые не умирали быстро, часто становились вялыми, если их не выводили из строя инфекции, для которых это население было подобно девственному полю", лишенному естественной иммунной устойчивости.
Удивление и растерянность португальцев по поводу такого поворота событий лишь усугублялись недавней историей раннего европейского империализма. Как свидетельствуют многочисленные хроники, к тому времени европейцы сами необъяснимым образом вымирали в тропической Африке в поразительных количествах, что многие объясняли таинственными миазмами, ассоциировавшимися у них с болотами и тропическими лесами. Однако в Северной и Южной Америке аборигены массово вымирали вскоре после контакта с новоприбывшими. Современная наука, конечно, знает, что виной тому были патогены, привезенные из Старого Света, - длинный список, включающий оспу, корь, коклюш, ветрянку, бубонную чуму, тиф, тиф, дифтерию, холеру, скарлатину и грипп, причем ни с одним из них коренное население никогда раньше не сталкивалось. Даже обычная простуда , недавно завезенная в Южную Америку на борту европейских судов, оказалась смертельно опасной.
Иезуиты, однако, отреагировали на повсеместное вымирание индейцев, которых они стремились евангелизировать, своего рода суеверием, которое мы слишком быстро обеззаразили, назвав его догмой. Вместо того чтобы считать это медицинской проблемой, они интерпретировали высокий уровень смертности как форму божественного гнева за наготу, а также за различные сексуальные и другие социальные нравы, которые они осуждали в туземном населении. Это заставило их удвоить свои усилия по служению душам, а не телам населения , которое они согнали и заставили работать. " Более строгое и тщательное католическое обучение предотвратит девиантное поведение", - говорилось в одном из отчетов иезуитов. "А это, в свою очередь, поможет избежать многих телесных недугов". Отношение к этому поведению иезуитов как к иррациональному или магическому мышлению тем более важно, что европейцы в ту эпоху и западные люди с давних пор презирали суеверия коренных народов во многих колонизированных ими регионах мира, и в частности в Африке.
Резкое сокращение численности коренного населения сказалось не только на производстве сахара, которое, начавшись всерьез, быстро превратилось в главную и основную отрасль бразильской экономики. Поскольку португальцы зависели от труда коренного населения, это также сильно ударило по производству продуктов питания. Это привело к голоду среди тех коренных жителей, которые были включены в состав португальского королевства, а также к растущему дефициту среди белых. Генерал-губернатор де Са отреагировал на эту ситуацию, организуя экспедиции военного типа все дальше и дальше во внутренние районы страны, чтобы захватить коренное население и принудить его к работе на плантациях. Часто это делалось в союзе с местными индейскими группами, которых португальцы вооружали, позволяя им сводить счеты с традиционными соперниками.
Здесь можно обнаружить поразительное сходство со стратегиями, которые европейцы как раз в то время начинали применять во многих местах на западноафриканском побережье, поскольку в последние десятилетия пятнадцатого века португальцы перешли от эры взаимоуважительной торговли и дипломатии. Начиная с семнадцатого века они стали целенаправленно сеять насилие и хаос среди африканцев, чтобы стимулировать торговлю рабами. Голландцы предоставляли огнестрельное оружие соперничающим государствам на Золотом Берегу при условии, что их африканские клиенты будут продавать пленных голландцам в качестве рабов, так как работорговля быстро вытеснила более старую европейскую торговлю африканским золотом. Поговорка XVII века, распространенная среди голландцев того времени, гласила, что из-за войн " золота мало, а негров много ." В Африке такой подход обычно основывался на торговле оружием, алкоголем и некоторыми престижными товарами, особенно азиатскими тканями. В Бразилии , где, в отличие от Западной Африки, у коренных народов было мало традиций изготовления металлических инструментов, португальцы иногда торговали оружием, но обычно отдавали предпочтение топорам и пилам, поскольку эти инструменты могли оказать почти революционное воздействие на жизнь коренного населения в условиях густых лесов.
На валку одного четырехфутового дерева с помощью каменного топора у местных жителей ушло бы 115 часов - почти три недели восьмичасовых рабочих дней. С помощью стального топора рабочие могут повалить то же дерево менее чем за три часа. Каменные топоры расчистили бы полтора акра - типичный участок для подсечно-огневого земледелия - за эквивалент 153 восьмичасовых дней. Стальные топоры справились бы с этой задачей за восемь рабочих дней - почти в двадцать раз быстрее.
Несмотря на технологическое отставание в области металлических инструментов и оружия, многие коренные народы Бразилии ответили на вторжение португальцев на их земли и агрессивные попытки похитить и выкупить их людей собственными контрнабегами. Часто они были направлены на уничтожение сахарных заводов, что отражает четкое понимание туземцами важности урожая тростника и готового продукта - сахара - для португальского имперского проекта. Несмотря на то, что в традиционных исторических рассказах об этом почти не говорится, подобное сопротивление коренного американского населения - часто затяжное - наблюдалось практически везде, где европейские иммигранты "оседали" в Новом Свете, от островов Карибского бассейна до самых первых континентальных поселений Британской Америки, а затем и равнинных территорий Соединенных Штатов.
Из сопротивления туземцев португальскому захвату их земель и попыткам обратить индейцев в плантационное рабство выросла волна восстаний под предводительством мессианского культа, который колонисты назвали Сантидаде. Лидеры этого движения объединили элементы ритуалов тупинамба, основной этнической группы, и римско-католической символики, обещая будущее искупление и воцарение мира на земле после изгнания белых. Численность некоторых из этих повстанческих общин достигала двадцати тысяч человек к концу 1600-х 1580-х годов, когда африканцы только начали становиться основным источником рабочей силы. И, как это случилось во многих других частях Америки, некоторые из них включали в себя и беглых негров .
В отличие от порабощенных негров, которых заставляли работать на небольших островах, так называемые бразильские индейцы жили и работали на своих родных землях, и португальцы, к своему огромному разочарованию, оказались практически не в состоянии предотвратить их побег. Сопротивление индейцев принимало и другие формы: от только что упомянутых вооруженных набегов и недоуменного (для португальцев) отказа покупаться на европейские материальные ценности, включая денежные поощрения, до упорно низкой производительности труда - классической формы сопротивления, которую колонизаторы часто принимали за лень, крепкое " оружие слабого ", по выражению политолога и антрополога Джеймса К. Скотта.
Практические ограничения на использование таких коренных рабочих заставили португальцев задуматься о замене африканцев на индейцев. И без прибытия миллионов порабощенных африканцев трудно представить себе целую цепочку знакомых исторических событий, которые последовали за этим. Новый Свет не стал бы жизнеспособным в той степени, в которой он стал. Без своих процветающих колоний крупные имперские государства Европы, да и вся Европа в целом, стали бы гораздо менее богатыми и могущественными. А без этого богатства и власти, в сочетании с растущими европейскими диаспорами в Америке, что бы осталось от расплывчатого, но уже неизбежного термина "Запад"? Тяжесть настоящего такова, что все это трудно представить. Но без этого взаимосвязанного комплекса событий Европа вполне могла бы остаться своего рода географическим и цивилизационным тупиком. Если бы она не держалась за Новый Свет , ставший жизнеспособным и прибыльным благодаря порабощению африканцев, нет особых оснований полагать, что место, которое сегодня называют Старым Континентом, не продолжало бы отставать от ведущих центров глобальной цивилизации в Азии и исламском мире.
Именно в таком мрачном свете, наконец, следует рассматривать эпидемиологическое преимущество, которым пользовались европейцы, прибывшие в Бразилию (и многие другие части Северной и Южной Америки в XVI и XVII веках). Без этого им никогда бы не удалось захватить и заселить огромные территории Нового Света в таких масштабах и с такой скоростью, как они это сделали в конечном итоге.
Историки, демографы, экологи и эксперты в других многочисленных дисциплинах все еще пытаются дать исчерпывающий и окончательный отчет о трагическом демографическом коллапсе, постигшем коренные народы Америки. Тщательный обзор самых последних данных выходит за рамки данной работы, но подобное повествование невозможно без хотя бы общего представления о катаклизме коренного населения. Волны эпидемий и истечений, последовавшие за прибытием белых, стали частью того, что было описано как Великое вымирание в масштабах всего полушария. В одном из недавних исследований было высказано предположение, что в результате этого события погибло до 56 миллионов человек, или около 90 процентов всего населения коренных американцев полушария в период между первым контактом с европейцами и началом семнадцатого века. Такая цифра сделала бы смертоносную передачу подобных заболеваний крупнейшим событием области смертности вв пропорции к численности населения планеты в истории человечества, а в абсолютном выражении по количеству убитых людей уступила бы только Второй мировой войне. Другие, тем временем, критикуют чрезмерное, по их мнению, внимание только к патогенам, настаивая на последствиях военных действий и постоянных вынужденных перемещений, которые привели к " материальным лишениям и голоду , условиям, благоприятствующим болезням". Чтобы дать более четкое представление о том, что могут означать цифры такого масштаба в практическом плане в том или ином регионе Америки, отметим, что, когда Эрнан Кортес прибыл на берега Мексики, там, по оценкам ученых, проживало 25,2 миллиона жителей, занимавших площадь около 200 000 квадратных миль. К 1620-1625 годам численность коренного населения сократилась до 730 000 человек , что составляет примерно 3 процента от прежней численности.
* В Бразилии также была внедрена важная техническая новинка: мельница с тремя горизонтальными валками, позволяющая максимально эффективно извлекать сахарный сок из сырого тростника.
17
.
ВЕЧНАЯ ПЕЧЬ
Мои ожидания от Валонго Уорф странным образом усилились благодаря хорошо известным удовольствиям Рио-де-Жанейро. Я приехал в город в середине северной зимы и остановился в квартире друга в квартале от одного из самых известных пляжей мира, Копакабаны. Это была исследовательская поездка, но океан неодолимо тянул к себе, особенно в жаркие поздние вечера. Однако самым сложным в исследовании рабского прошлого этого города был не песок и не самба. Хотя я оказался в самом эпицентре атлантической работорговли, Рио, который я обнаружил, был городом, решительно не сфокусированным на каком-либо аспекте этой истории - истории, которая построила не только Бразилию, но и сам современный мир. Я проводил дни, осматривая фавелы и старые исторические районы, заполненные посеревшими зданиями с колоннами, оставшимися от колониальной эпохи, и участвуя в беседах, в которых говорилось о нынешней невидимости чернокожих в высших слоях общества, но эти занятия мало что дали, кроме шаблонных рассуждений о глубоком прошлом. Я искал, как и во многих других местах во время этой работы, памятники и археологические остатки, говорящие о движении африканцев, которое изменило общество; здесь, в Рио, однако, это было в основном тщетно.
Так было до тех пор, пока мы не приехали в Валонго, место, о котором я читал перед отъездом из Нью-Йорка, но о котором многие из встреченных мною кариока ничего не знали. Почему-то я все же ожидал увидеть нечто грандиозное по размерам, достойный памятник или хотя бы памятное место с заметной вывеской. Вместо этого, почти случайно наткнувшись на него, я обнаружил большую яму в земле. Это место, состоящее из длинной стены и затопленной площади, вымощенной грубо обтесанными камнями разного размера, покрывающими то, что когда-то было пляжем, было раскопано только в 2011 году, после того как оно было скрыто в течение 168 лет. Здесь, как свидетельствует скромный знак Всемирного наследия ЮНЕСКО, девятьсот тысяч африканцев впервые высадились в Новом Свете - больше, чем в любом другом месте высадки.
В первые десятилетия выращивания сахара в Бразилии объемы производства были слишком малы, а доступный инвестиционный капитал из Европы недостаточен для финансирования масштабной торговли африканскими рабами. Поэтому португальцы в Бразилии полагались почти исключительно на принудительный труд коренных жителей примерно до 1560 года, когда они начали постепенный, но роковой переход на труд чернокожих, который занял сорок лет. Но как только африканское рабство стало набирать силу, пути назад уже не было. В конечном итоге на Бразилию пришлось больше рабов для плантаций, чем на любую другую страну - около 40 % от общего числа африканцев, высаженных в Америке. Удивительно, но африканцы изначально ввозились не в качестве полевых рабов , а в качестве прислуги и квалифицированных рабочих , используемых в таких сферах, как сахарный мастер, чистильщик (в его обязанности входило удаление примесей из тростника в процессе рафинирования) и кузнец. Но поскольку принудительный африканский труд в Бразилии стал преобладать, большая часть работы, выполняемой неграми, неизбежно состояла из изнурительного труда на плантациях.
Благодаря их продукции сахарная промышленность стала важным, хотя и до сих пор не оцененным строительным блоком того, что стало индустриальным Западом. Во-первых, она дала Европе мощный финансовый стимул. Помимо наиболее очевидных выгод от сахарного бизнеса - доходов и прибылей, которые он приносил напрямую, - необходимо также обратить внимание на то, что экономисты называют мультипликативным эффектом, который проистекал из множества побочных и вспомогательных предприятий, связанных с сахаром, а также из быстро расширяющегося мира плантационной экономики. Если говорить о масштабах, то, пожалуй, самым крупным из них был взрывной рост работорговли, которую сахар стимулировал как ничто другое, ни до, ни после. И наконец, - технически сложный характер производства сахара. Сбор урожая, прессование тростника, варка и другие этапы обработки были очень чувствительны ко времени и должны были быть тщательно синхронизированы, чтобы обеспечить эффективность и качество. Сахарные плантации и мельницы, которые питались тростником, стали одними из самых крупных предприятий в мире. О Карибском бассейне в нашем рассказе речь еще впереди, но, как только сахар стал производиться там, две тысячи и более рабов на одну интегрированную плантацию не были редкостью, что делало их намного крупнее, чем почти любое предприятие, известное в Европе. Как пишет историк Кейтлин Розенталь, " только в середине XIX века крупнейшие фабрики начали приближаться к масштабам плантаций конца XVIII века. На знаменитой гончарной фабрике Джозайи Веджвуда, которую некоторые историки называют крупнейшим промышленным предприятием своего времени, на момент его смерти в 1795 году работало всего 450 человек. В Великобритании на большинстве текстильных фабрик в Ланкашире работало менее 500 человек".
К моменту начала распространения сахара в Бразилии во второй половине XVI века Лиссабон уже поддерживал развитые торговые и дипломатические отношения с королевством Конго. Кроме того, Португалия совсем недавно основала новую колонию в Луанде, расположенной по соседству на юге. Это была лишь одна часть идеального стечения факторов, благодаря которым западная часть Центральной Африки стала основным источником рабов в Бразилии в этот критический период, так называемый "сахарный век" колонии. Центральная Африка находилась, относительно говоря, близко к Бразилии, но это было не единственное ее преимущество для Лиссабона. Как мы уже видели, ветры и океанские течения часто играли решающую, но недооцененную роль в истории Атлантики, а на этой широте они обеспечивали очень быстрый переход через океан с востока на запад. Это привело к снижению смертности рабов , увеличению объемов и снижению цен. Огромные пространства равнинных, чрезвычайно плодородных и хорошо орошаемых земель Бразилии делали труд важнейшей формой капитала в плантационном хозяйстве, составляя, возможно, 20 процентов затрат на производство сахара в эту эпоху, и если рассматривать это только как узкую экономическую проблему, отбросив мораль и этику, то Центральная Африка, несомненно, была лучшим решением.
Почти успешное восстание анголов на Сан-Томе в 1595 году, за которым последовали нападения на остров со стороны жадных европейских конкурентов Португалии, завершившиеся набегом голландского флота на Сан-Томе в 1599 году, стало еще одним элементом идеального шторма, который перенес эпицентр выращивания сахара на плантациях рабов на запад через Атлантику. Постоянные беспорядки на Сан-Томе способствовали оттоку с острова как плантаторов, так и специалистов, обладавших опытом производства сахара. Те, кто решил продолжать процветать в этом прибыльном бизнесе , в большинстве своем направились в Бразилию, тогда еще только зарождающуюся колонию, но быстро завоевавшую репутацию нового Эльдорадо португальского мира.
За удивительно короткое время соединение этих элементов (бескрайние плодородные земли северо-восточной Бразилии и дешевые и, казалось, неисчерпаемые поставки рабов из Центральной Африки) привело к одному из самых впечатляющих событий в экономической истории раннего современного западного мира. Начиная с мизерного объема производства в 1570 году, вскоре после того, как в Бразилию начали массово завозить негров, производство сахара росло фантастическими темпами. К 1580 году рабский труд в португальской колонии уже давал 180 000 арробасов этого товара, что в три раза превышало объемы производства Мадейры и Сан-Томе вместе взятых. К 1614 году урожай превысил 700 000 арробасов , что на порядки больше, чем когда-либо производили эти маленькие острова. Вскоре урожай достигнет 1 миллиона арробасов, или примерно 14,5 длинных тонн. Для современного уха это, возможно, не кажется таким уж впечатляющим количеством, но для своего времени и эпохи это был неслыханный наплыв товара, который только начинал оказывать преобразующее воздействие на рацион питания, экономику и общество в Европе.
Как только сахарная промышленность Бразилии начала набирать обороты, те, кто извлекал из нее наибольшую прибыль, почувствовали, что им подарили экономическое чудо, и это действительно было недалеко от истины. Их восторг отразился даже в терминологии этого бизнеса. Они стали называть растущие на северо-востоке Бразилии мельницы в центре крупных поместий, где капитал, тростник и рабочая сила были объединены в промышленно, если не морально благородной синергии, - "энхос", превратив прилагательное "гениальный" в новое существительное. Первое десятилетие семнадцатого века породило множество поразительных рассказов о буме в Бразилии, подобных этому: " Самые превосходные фрукты и сахар растут по всей этой провинции в таком изобилии, что могут снабжать не только королевство [Португалию], но и все провинции Европы, и, как известно, они приносят в казну Его Величества около 500 000 крузадос и частным лицам примерно столько же". доходы португальцев от БразилииИсходя из этого, один историк подсчитал, что примерно на 50 % превышали расходы на содержание колонии, оплачиваемые короной.
В Бразилии, как я обнаружил, до сих пор сохранился практически нетронутым обширный архипелаг некогда богатых городов, возникших благодаря сахару, таких как Кашоэйра, второй по возрасту город в штате Баия. В огромном плантаторском доме на вершине небольшой горы жил главный сахарный барон округа. С этой точки обзора, под прохладным бризом, он мог любоваться видами всего речного города. Сегодня, несмотря на то, что это почти город-призрак, центр Кашоэйры по-прежнему излучает ушедшее богатство. Его сердце, ограненное, как драгоценный камень, состоит из роскошно украшенного собора, зеленых, но пустых приречных парков и множества улиц, затененных от сильной жары своей узостью, булыжники которых были выложены, казалось бы, неограниченными деньгами на сахар более двух столетий назад.
К 1630-м годам на бразильских плантациях трудилось до 60 000 африканских рабов, и их число быстро росло. Африканцы и афробразильцы уже составляли практически всю рабочую силу на сахарных плантациях. Португалия, которая оставалась полуфеодальной и полностью доминировала в американском рабовладельческом бизнесе, отправляла африканцев через Атлантику со скоростью, возможно, 15 000 в год, некоторых для продажи в новые испанские колонии, будь то Карибский бассейн, Мексика или Боливия, где многие играли важную роль в горнодобывающей промышленности или связанных с ней профессиях. Португальский священник, посетивший принадлежавшие иезуитам плантации в Баии в в этом десятилетии, остался под впечатлением от человеческих страданий, которые выпали на долю этих рабов:
Кто видит эти огромные печи , вечно пылающие во мраке ночи; высокое пламя, вырывающееся каждой из них из двух отверстий, через которые вдыхают огонь; эфиопов или циклопов, обливающихся потом, столь же черных, сколь и энергичных, которые поставляют толстый и прочный материал для огня, и вилы, которыми они окружают и разжигают его. ...люди, весь цвет ночи, напряженно работающие и все время стонущие, не имеющие ни минуты ни покоя, ни отдыха; кто увидит, наконец, все путаные и громогласные машины и аппараты этого Вавилона, тот не усомнится, даже если бы у него были Этна и Везувий, что это - подобие ада.
Традиционные истории как Латинской Америки, так и Запада в эпоху раннего модерна склонны подчеркивать важность горнодобывающих бумов в Новом Свете. Самые известные из них - это истории XVI века об испанском серебре, добываемом в Потоси и колониальной Мексике. Ежегодно на борту испанских галеонов, самых больших кораблей того времени, в династию Мин отправлялось серебра на сумму от трех до пяти миллионов песо. Там оно обменивалось на шелк, фарфор, чай и другие товары. * Жесткий европейский спрос на эти товары превратил Китай в "пылесос" для металла. Мин обратились к серебру после инфляционного обесценивания бумажных денег в императорском Китае, где они были широко распространены, по крайней мере, с XI века. Ненасытный спрос на серебро на рынках династии Мин поднял цену на этот металл в два раза выше, чем на Западе, что открыло выгодные возможности для арбитража в огромных масштабах.
Одержимость Испании добычей полезных ископаемых во многом определила ее подход к Новому Свету, что привело к тому, что было названо " высшей стадией феодализма ." Если португальцы отдавали предпочтение торговому и морскому предпринимательству и сравнительно спокойно относились к управлению колониальной экономикой, то Испания стремилась к микроменеджменту своих обширных колоний и жестко контролировала все экономические операции. Если упор делался не на прямую добычу золота и серебра, а на взимание дани с вновь завоеванных народов, которую было " легче отслеживать , чем прибыль от порабощения". Историк Робин Блэкберн убедительно проанализировал эти разные подходы к колониальному управлению:
В отличие от голландцев, англичан и венецианцев , португальские правители не выдавали купцам лицензий на организацию колониального правления. В отличие от испанцев, они не допускали создания больших автономных доменов на своих заморских территориях. Но они не могли запретить колониальным администраторам, священникам и солдатам торговать за свой счет или принимать откупные за незаконное использование своих официальных полномочий. Таким образом, колониальные доходы делали Лиссабон и его короля относительно независимыми от властителей в других частях Португалии, но зависимыми от часто коррумпированных чиновников. Такая монархия могла процветать только при свободном поступлении золота и товаров из колоний.
Справедливости ради следует отметить, что различие с Испанией здесь может быть скорее отражением демографических реалий, чем идеологии. В гораздо меньшей Португалии просто не хватало населения для содержания крупных поселенческих бюрократий. В отличие от нее, ее пиренейский сосед не только мог посылать многочисленных поселенцев, но и регулярно направлял дворян на высшие государственные посты в таких местах, как Новая Испания и Перу, тщательно проверяя их по окончании срока службы. Начиная с 1503 года Испания обязала, чтобы все торговые обмены с Новым Светом осуществлялись через грозное ведомство короны, управлявшее разросшейся испанской империей, - Каса-де-Контратасьон в Севилье. А с 1519 года большой имперский бюрократический аппарат, Совет Индий , еженедельно собирался для обсуждения и регулирования колониальных дел, причем король часто лично присутствовал на заседаниях.
Нет сомнений в том, что огромные доходы, полученные Испанией от торговли серебром в Новом Свете, оказали глубокое влияние на мировую экономическую историю и, как известно, связали Восток и Запад как никогда тесно. Менее широко упоминаемый в отчетах об экономических изменениях в эту эпоху, но также выдающийся с точки зрения нового богатства, которое он породил, был продолжительный бум восемнадцатого века в производстве золота в Бразилии, сосредоточенный в регионе Минас-Жерайс. И это, даже в большей степени, чем серебро Боливии, стало возможным во многом благодаря рабскому труду африканцев. Говоря, что " почти все наше золото " поступает из Португалии, Адам Смит, например, приписывал огромные вливания в европейскую экономику, вызванные бразильским золотым бумом, в качестве топлива для промышленной революции. Однако в большинстве исторических повествований о развитии Запада почти не упоминается тот факт, что урожай сахара в Бразилии, который сам по себе составлял 40 % всех доходов Португалии к концу 1620-х годов, приносил больше дохода, чем любой из этих металлических бумов, серебряный или золотой. Более того, мир плантационного производства сахара, основанного на рабстве, имел гораздо более обширные и глубокие связи с другими производственными секторами экономики как Нового Света, так и Европы, чем чисто добывающая промышленность. Как писал Стюарт Б. Шварц, ведущий историк Латинской Америки:
Следует подчеркнуть ... что, несмотря на то, что в бразильской историографии принято говорить о сахарном цикле, за которым следует золотой цикл, даже в период расцвета золотодобычи доходы от сахара всегда были больше, чем от золота или любого другого товара. В 1760 году, когда общий объем бразильского экспорта оценивался в 4,8 миллиона милрейсов, сахар составлял пятьдесят процентов от этой суммы, а золото - сорок шесть процентов. Хотя после 1680 года слово "сахар" уже не означало "Бразилия", ни разу в колониальную эпоху сахар не переставал быть главным предметом экспорта Бразилии или Баии.
Именно по этим причинам Португалия посчитала, что Бразилия, в которой работают рабы, стоит для нее значительно больше, чем ее владения на Востоке. Под давлением со всех сторон, особенно со стороны голландцев, это заставило сделать болезненный, но необходимый выбор. Португалия потеряла Эльмину в 1637 году и вскоре начала отказываться от контроля над различными азиатскими плацдармами. Менее чем за три десятилетия в их число вошли Малакка (современная Малайзия), Коломбо (Шри-Ланка), Кочи и Каннур (Индия) - все ключевые порты в торговле пряностями . Конечно, все эти порты в то время считались серьезными поражениями, но только благодаря отказу от части своей разросшейся империи Лиссабон смог уточнить свои стратегические цели и удержать то, что, по сути, считалось самым важным. Это означало , что после необыкновенной серии войн, которые велись одновременно против голландцев и против пары очень способных и жизнестойких королевств на западе Центральной Африки, как мы увидим, Португалии удалось восстановить контроль над жемчужинами своей империи: Бразилией и Анголой, причем первая практически ничего не стоила без второй. Если бы она попыталась удержаться на Востоке, кажется почти уверенным, что Лиссабон потерял бы все.
* Следует также напомнить, что это, по сути, повторяло долгосрочную историческую модель дефицита европейского бюджета в торговле предметами роскоши с Востока. Во времена империй Мали и Ганы, как мы уже видели, именно африканское золото позволяло Европе финансировать эту торговлю.
18
.
КОКПИТ ЕВРОПЫ
В 1640-х годах эпицентр нарастающей атлантической сахарной революции начал смещаться с просторов Бразилии на небольшие и гораздо более легко контролируемые острова, которые, по сути, не так уж сильно отличались от острова у берегов Африки, где она началась. Первый шаг в этом переходе произошел на крошечном Барбадосе в восточной части Карибского бассейна. Этот остров имеет всего двадцать одну милю в длину и девятнадцать миль в ширину, что чуть меньше половины площади его прародителя Сан-Томе. Но, несмотря на скромные размеры, среди всех переселений в истории миграции тростника это была, пожалуй, самая значимая остановка для самой важной культуры эпохи, если судить по экономике империи. А для англичан именно здесь впервые соединились сахар, крупные земельные владения и обильный труд чернокожих рабов.
Когда в 1627 году сюда прибыли первые постоянные поселенцы из Англии, Барбадос был совершенно необитаем: его покинули карибы, а до них - араваки, возможно, из-за набегов работорговцев, которых испанцы поставляли на рудники на Испаньоле. В начале XVII века, когда англичане и французы начали захватывать Малые Антильские острова, Испания уже установила контроль над основными островами Карибского бассейна. К тому времени такие острова, как Барбадос или Сен-Мартен, были лишь утешительным призом. Задолго до того, как у Британии или Франции появились мысли о создании богатых империй на основе плантационного хозяйства, они рассматривали Малые Антильские острова в основном с точки зрения их стратегической ценности. Ведь Карибское море находилось далеко за "чертой", то есть в зоне к югу от тропика Рака и к западу от срединной Атлантики, где дипломатические договоры, конвенции и прочие тонкости, регулирующие отношения между соперничающими европейскими империями на их родном континенте, теряли всякую юридическую силу. В эпоху разгула вольного грабежа это делало Малые Антильские острова идеальной базой для игры в прятки и браконьерства на испанских судах, доставлявших сокровища из Америки. Именно такие места помогли сделать Карибское море " кабиной Европы ", по памятному выражению Эрика Уильямса, то есть зоной непрекращающихся морских стычек и войн вплоть до XIX века.
Когда они высадились в местечке Хоултаун, расположенном на западной стороне Барбадоса, первой задачей новых английских поселенцев стала расчистка необычайно густого леса, покрывавшего остров. По их данным, в зоне высадки на берег деревья росли практически у самой кромки воды и достигали в высоту двухсот футов. По некоторым данным, вскоре после этого на остров был завезен сахарный тростник из голландской колонии на реке Эссекибо, на территории современной Гайаны. Однако бесперспективная коммерческая жизнь Барбадоса на первых порах была основана на выращивании табака, индиго и хлопка. В те ранние времена эти культуры выращивались в основном английскими наемными слугами, которых дополняло небольшое количество африканских рабов. К середине 1630-х годов Вирджиния стала колонией, где выращивали табак, а относительно низкое качество барбадосского урожая свело на нет первые мечты о табачном богатстве на острове. Однако давление Виргинии на табачные доходы Барбадоса совпало с сильным повышением цен на сахар, чему отчасти способствовала нестабильность в Бразилии, где продолжалось соперничество между Голландией и Португалией за контроль над Южной Атлантикой. Сочетание этих двух факторов создало условия для исторического взлета сахара на Барбадосе. Плантаторы стали покупать все больше рабов на деньги, полученные от желающих кредиторов в Англии под будущие поставки сахара, и вскоре начали закладывать юридическую основу для порабощения африканцев, которая будет широко копироваться по всему англоязычному Новому Свету.
К 1636 году гражданские власти острова установили правило, которое стало обычным для систем кабалы во всем полушарии: рабы оставались в рабстве пожизненно. В 1661 году, когда на острове разразился настоящий сахарный бум, власти сформулировали более полный свод законов, регулирующих жизнь рабов, - Черный кодекс, который один историк назвал " одним из самых влиятельных законодательных актов, принятых колониальным законодательным органом". Антигуа, Ямайка, Южная Каролина и, "косвенно", Джорджия приняли его в полном объеме, а законы многих других английских колоний были разработаны по его образцу. Закон описывал африканцев как "языческий, жестокий и неуверенный, опасный род людей" и предоставлял их белым владельцам практически полный контроль над их жизнью. Право на суд присяжных, гарантированное белым, было исключено для рабов, которых хозяева могли наказывать по своему усмотрению, не опасаясь никаких последствий даже за убийство, если только они могли назвать причину. Другие правила запрещали чернокожим рабам заниматься квалифицированным трудом, тем самым способствуя утверждению расы как непроницаемой мембраны, разделяющей белых и черных в Новом Свете. Благодаря подобным шагам крошечный Барбадос стал чрезвычайно мощной движущей силой истории не только благодаря огромному богатству, которое он генерировал, - богатству, до сих пор " неизвестному в других частях колониальной Америки ", - но и благодаря своему правовому и социальному примеру. Островная колония стала пионером в развитии рабства и создании плантаторской машины, родоначальником подобных кодексов, а позже - важнейшим источником ранней миграции черных и белых в Каролину, Виргинию и позднее на Ямайку. Здесь находился семенной кристалл английской плантационной системы в Новом Свете, или, по словам одного историка, ее "культурный очаг".
В 1642 году имперский конфликт между европейцами принял новый ожесточенный оборот: против голландского правления восстали морадоры - португалоязычные поселенцы в Бразилии, сохранившие верность Лиссабону. Голландия захватила Бразилию, чтобы лишить Португалию и Испанию Бурбонов (с которой Португалия оставалась в союзе) доходов, получаемых от рабов, обрабатывающих сахар. Не удовлетворившись своей первоначально ограниченной цели - ослабить Испанию, напав на Португалию в Бразилии, которая была источником ее огромного новообретенного богатства - сахара, голландцы начали недолговечную, но гораздо более амбициозную попытку стать самостоятельной мировой державой. Этот голландский план не имел ничего общего с ситуативным качеством ранних испанских и португальских завоеваний, а основывался, скорее, на высококонцептуальных планах создания интегрированной империи , которая бы объединила разрозненные, но взаимодополняющие владения вокруг Атлантического кольца. В соответствии с этим планом, упомянутым ранее, голландцы надеялись использовать недавно основанную Вест-Индскую компанию для создания монопольной торговой системы в Западном полушарии, во многом схожей с той, что уже была создана в Азии. Там Голландская Ост-Индская компания стала самым важным источником богатства Голландии за границей.
Традиционные голландские истории уделяли так много внимания азиатской основе нового голландского богатства в этот период, что сбрасывали со счетов или вовсе упускали из виду то, чего Нидерланды пытались достичь на Западе, используя африканский рабский труд, судоходную мощь и плантации. Как пишет Ян де Врис, ведущий историк золотого века Голландии, " "Атлантическая реальность" так и не смогла оправдать большие надежды первых пропагандистов, но это произошло не из-за отсутствия попыток". Концептуально "Великий замысел" основывался на синергии, уже присущей более старым имперским планам Португалии, но он стремился продвинуть их гораздо дальше. Пока он длился, Голландия контролировала многие из ведущих источников рабов в Центральной и Западной Африке, то есть и в Эльмине, и в Луанде. В течение всего двадцати лет после 1630 года это позволило ей отправить 31 533 африканца для производства сахара в Бразилии. В то же время они контролировали самую большую и экологически перспективную зону для производства сахара, известную в мире, - а именно земли, завоеванные ими в Бразилии. Тем временем голландцы также контролировали поселения на североамериканском материке от современного Массачусетса до Делавэра, которые тогда назывались Новыми Нидерландами, и Нью-Йорк, который тогда назывался Новым Амстердамом. Эти территории быстро вышли за рамки ранней торговли мехами и стали поставщиками продуктов питания для развивающейся плантационной экономики Голландии далеко на юге. И Новые Нидерланды, и Бразилия должны были быть заселены голландскими поселенцами и коренными народами, обращенными в кальвинизм.
Голландцам так и не удалось полностью реализовать свой грандиозный план, но это не значит, что их замыслы остались неосуществленными. Их реализация была возложена на англичан, чье быстро растущее могущество, начиная с середины XVII века, было основано на достижении тех же синергетических эффектов, только гораздо более глубоких. Это означало еще более глубокую интеграцию экономик, охватывающих четыре угла Атлантики - Европу, Африку, плодородные тропики Нового Света и Северную Америку, - чем когда-либо предполагали голландцы. Североамериканский материк, с которого англичане вытеснили голландцев, стал играть свою роль гораздо более полно, чем это было при прежних хозяевах, как мы увидим. На ранних этапах становления новой интегрированной системы американские колонии Британии служили кладовой мяса, рыбы и зерна, а также лошадей, волов, леса и других природных ресурсов для гораздо более богатых колоний, таких как Барбадос, чья сахарная промышленность давала самый высокий экспорт на душу населения в Америке, а высокие прибыли от выращивания тростника быстро сделали нерентабельным другое использование скудных земель. Как писал один из колонистов острова в середине XVII века, " [люди] так нацелены на посадку сахара, что они предпочитают покупать продукты питания по очень низким ценам, чем производить их своим трудом, настолько безгранична прибыль от сахарных работ после их завершения".
В конце концов, ни одна часть континентальной Америки не оказалась в более выгодном положении, чем Новая Англия, чьи фермеры и рыбаки сосредоточились на снабжении Барбадоса и других стран Карибского бассейна, где выращивали сахар. На самом деле, как и любые другие идеалы Просвещения, именно вест-индские корни растущего процветания Новой Англии, освободившие купцов и фермеров таких мест, как Бостон, Салем и Провиденс, от экономической зависимости от английской родины, послужили толчком к зарождению мысли о независимости в этой части британской Америки. Как отмечает историк Венди Уоррен, " [В]1680-е годы более половины кораблей, стоявших на якоре в гавани Бостона в любой день, занимались вест-индской торговлей, и почти половина судов, торговавших в Вест-Индии, отплывала из портов Новой Англии".
Но что в первую очередь связывало все волны европейского имперского строительства в Новом Свете - от португальцев до голландцев, затем от голландцев до англичан, - так это общий фундамент, в основе которого лежало представление о судьбоносной ценности порабощенных африканцев, приносящей богатство. Без этого ни одна из имперских амбиций европейцев не имела смысла. Эта реальность отражена в мыслях выдающегося французского мыслителя конца XVIII века, выступавшего против рабства, аббата Рейналя. По этому поводу Рейналь, курировавший публикацию многотомной истории европейского колониализма, писал: " Труды колонистов , поселившихся на этих давно забытых островах, являются единственной основой африканской торговли, расширяют рыболовство и земледелие Северной Америки, обеспечивают выгодные рынки для производства Азии, удваивают, возможно, утраивают активность всей Европы. Их можно считать главной причиной стремительного движения, которое будоражит вселенную". Под последней фразой он, конечно же, имел в виду быстрый и ускоряющийся экономический прогресс Европы.
Прозрения Рейналя совпадали с мнением Уильяма Берка, двоюродного брата Эдмунда Берка и колониального чиновника в Гваделупе в 1760 году, тогда еще только захваченной Англией у Франции. " Именно благодаря западноиндийской торговле большая часть Северной Америки вообще имеет возможность торговать с нами", - писал он. "В действительности торговля этих североамериканских провинций... . как и африканская, должна рассматриваться как зависимый член и подчиненный отдел западноиндийской торговли; она должна подниматься и падать точно так же, как процветают или приходят в упадок западноиндийские страны". Чтобы понять истинный смысл этих слов, мы должны прорваться сквозь эвфемизм и косвенность. В формулировке Берка торговля Африкой в подавляющем большинстве случаев состояла из насильственной торговли мужчинами и женщинами, которых в цепях переправляли через океан с этого континента. Труд колонистов Карибского бассейна, о которых говорит Рейнал, был трудом чернокожих людей, которых обрабатывали до смерти ради больших прибылей, в основном на сахарных плантациях.
Возвращаясь к планам Голландии, следует отметить, что они были разрушены в два этапа. Во-первых, португальцы начали копировать ту самую схему , которую голландцы использовали против них, например, когда мятежные португальские лоялисты в Бразилии разграбили управляемые голландцами сахарные плантации в Баие, лишив Голландию доходов от рабского труда, необходимых ей для того, чтобы ее новая атлантическая империя могла себя окупить. Когда Голландия значительно ослабла, англичане принялись за дело, захватив в 1664 году Новый Амстердам и переименовав его в Нью-Йорк, а также набирая силу в Карибском бассейне.
Однако именно разорение плантаторских миров Бразилии во время противостояния Португалии и Голландии предоставило барбадосскому сахару и Англии в Вест-Индии решающие исторические возможности. Одним из самых первых и, несомненно, самым важным из первых барбадосских плантаторов тростника был жесткий и амбициозный англичанин голландского происхождения по имени Джеймс Дракс. Он прибыл на остров в 1627 году в возрасте восемнадцати лет, один из пятидесяти пассажиров на борту корабля "Уильям и Джон", первого корабля поселенцев, прибывшего на остров из его страны. Другим пассажиром корабля был Генри Уинтроп , чей отец, Джон, возглавил поселенческую деятельность в Массачусетсе.
Дракс прибыл на Барбадос с 300 фунтами стерлингов и мечтой : не уезжать в Англию, пока не построит поместье, которое будет приносить ежегодный доход в 10 000 фунтов стерлингов. Подобная мотивация была правилом, а не исключением, среди первых английских поселенцев на Карибах. А в годы бума Дрэкс неизмеримо превзойдет даже этот доход. В этой удаче он был не одинок: в качестве замечательной иллюстрации силы идеального времени двое из других поселенцев, прибывших на корабле "Уильям и Джон", присоединятся к нему в качестве королей сахарной промышленности всего несколько лет спустя.
Где-то в западной части Атлантического океана, еще не добравшись до Барбадоса, Уильям и Джон столкнулись с португальским судном, перевозившим рабов из Западной Африки по пути в Бразилию. Английский корабль напал на другое судно и сумел захватить десять его африканских пленников, сделав их самыми первыми порабощенными людьми на острове. Я нахожу ужас, присущий этому инциденту, совершенно захватывающим и часто думаю о том, насколько хорошо он отражает состояние бесчисленных других африканцев, которые были проданы в рабство в рамках американской работорговли . Никто никогда не узнает ни их имен, ни того, откуда они прибыли, но вполне вероятно, что к тому моменту эти африканцы уже как минимум трижды переходили из рук в руки разных владельцев. В первый раз - между африканскими государствами или обществами, возможно, в результате конфликта на африканском побережье. Затем их продавали белым торговцам и либо держали в барраконах, либо грузили прямо на португальский корабль, стоявший на якоре в открытом море. У пленников не было опыта плавания по океану, и они не могли понять, куда их везут, что означало бы ужас. И наконец, им пришлось бы пережить травму морской стычки между различными племенами белых, причины которой они не могли разгадать, и с самими собой, по причинам, которые они еще не могли знать, в качестве приза. Несомненно лишь то, что впереди их и сотни тысяч тех, кто последует за ними, ожидало множество ужасов.
словам Ричарда ЛигонаСохранившиеся свидетельства позволяют предположить, что своим ранним успехом, начавшимся в начале 1640-х годов, Дракс во многом был обязан рабочей силе из "португальских негров", по , автора XVII века, написавшего важную раннюю хронику появления сахара на острове - "Правдивую и точную историю острова Барбадос", опубликованную в Лондоне в 1657 году. Наиболее вероятный смысл слова "Португалия" здесь заключается в том, что Дракс получил преимущество в строительстве самого передового сахарного завода на острове, что в конечном итоге позволило ему доминировать в ранней торговле этим товаром. Это произошло потому, что ему хватило дальновидности приобрести рабов, которые уже были экспертами в выращивании и переработке тростника в богатейшем сахарном регионе Бразилии, Пернамбуку. *.
Когда я отправился на поиски остатков поместья Драксов на Барбадосе, мне удалось немногим больше, чем при обнаружении кладбища рабов, упомянутого во вступлении к этой книге. На его поиски у меня ушла лишь большая часть дня. Для этого нужно было проехать в сердце острова от пляжей побережья, пересечь приходы, чьи поля с богатой черной почвой, некогда заросшие лесами, в тот сезон были засажены высоким сахаром, который колыхался от ветра. Оттуда по узким дорогам, мимо домов в пастельных тонах с викторианской отделкой, построенных на склонах холмов, я зигзагами устремился на зеленеющие возвышенности. Там, под легким ветерком, земля приобрела красноватый оттенок из-за повышенного содержания глины, что делает ее особенно подходящей для выращивания тростника. GPS на моем телефоне был малопригоден в этих местах, и я сделал несколько ложных поворотов. К моему удивлению, барбадцы, у которых я неоднократно останавливался, чтобы спросить дорогу, имели лишь смутные представления о том, как найти это место, причем многие из них были противоречивы. Оказалось, что оно расположено на наклонной, посыпанной гравием безымянной тропинке, проходящей через грязное поле недалеко от главной дороги. Я знал, что Джеймс Дракс сам был комиссаром по дорогам в первые дни существования колонии, так что существовала большая вероятность того, что все это время я ехал по проложенным им маршрутам. Когда я подъехал к нему, передо мной предстал самый старый якобинский особняк во всей Америке: баронский дом, который Дракс построил где-то в начале 1650-х годов. Даже при беглом взгляде на него можно было сразу понять, что этот крепкий, похожий на крепость трехэтажный дом из темного камня с фронтонами с каждой стороны и ярко-красной крышей был построен на века; однако вскоре после его завершения, по неизвестным причинам, на пике своего успеха Дракс уехал в Англию, чтобы никогда больше не вернуться.
По одну сторону от особняка, на расстоянии не более ста ярдов, возвышалась высокая печь - мощный котел старой сахарной мельницы, которая когда-то приносила владельцу такие огромные доходы. В другом направлении лежали осыпавшиеся каменные руины кварталов, в которых жили рабы, выращивавшие сахар и кормившие мельницу. Одним из величайших прозрений Дракса было довести развитие интегрированной сахарной плантации до логического завершения. Хотя он покупал часть урожая у мелких плантаторов, выращивавших сахарный тростник поблизости (как и большинство первых владельцев мельниц в Бразилии), важным нововведением стало то, что основная часть его бизнеса, по его замыслу, заключалась в вертикальном преобразовании его продукции, начиная от посаженных им самим черенков тростника и заканчивая белыми гранулированными буханками сахара, которые он отправлял в Англию. Так, по его мнению, наиболее эффективно управлять плантацией, если только удастся приобрести достаточно земли и рабов. Интеграция - это путь к максимальной добавленной стоимости. В этом заключался секрет огромного состояния Дракса и других великих плантаторов, которые последуют его примеру. Более того, в ней заключалось будущее промышленности в Карибском бассейне, превратившем этот регион в один из величайших двигателей богатства, когда-либо известных миру.
ИНТЕГРАЦИЯ сахарного производства на Барбадосе быстро приобрела другие формы, помимо простого размещения мельниц на действующих плантациях. В 1660 году, как уже упоминалось, элиты Лондона сформировали Компанию королевских искателей приключений в Африке, которую историк Кристофер Браун язвительно охарактеризовал как " объединенную банду разбойников ." Однако основной задачей Компании искателей приключений было придумать, как можно прибрать к рукам торговлю золотом на западноафриканском побережье. Ответом на этот вопрос стали санкционированные государством набеги, или пиратство, совершаемые по большей части против кораблей соперничающих европейских государств. В первые годы существования Компании это оказалось настолько прибыльным делом, что Королевский монетный двор создал новую денежную единицу - гинею, на одной стороне которой был изображен африканский слон (эта монета достоинством в один фунт и один шиллинг оставалась в обращении до 1967 года). Но даже несмотря на столь ранний успех с золотом, всего через три года после основания Компании тысячелетний устав этой королевской монополии был изменен таким образом, чтобы работорговля заняла центральное место в ее деятельности. В то время Компанию возглавлял герцог Йоркский, брат и наследник короля, а среди других именитых инвесторов было несколько членов королевской семьи, начиная с новой королевы , Екатерины Брагансской. Еще одним известным вкладчиком был молодой профессор Оксфорда по имени Джон Локк.
От участия в торговле золотом до захвата как можно большей части торговли африканцами, будь то португальцы или голландцы, которые с конца 1630-х годов обосновались в Эльмине и других местах на побережье этого континента, было всего несколько шагов. С этой целью почти сразу после изменения устава Компании конвой из сорока английских кораблей был отправлен в Африку, где, как пишет историк Хью Томас, они " завоевали Острова Зеленого Мыса , захватили Кейп-Кост [одиннадцать миль от Эльмины] вместе с несколькими другими голландскими владениями на Золотом побережье, а затем пересекли Атлантику, чтобы захватить Новый Амстердам в Новой Голландии, в Северной Америке, город, вскоре переименованный в честь главного акционера Королевских искателей приключений, герцога Йоркского". приобрела характерОднако, как отмечает Кристофер Браун, по мере того как эффективность монополии Компании снижалась, работорговля в Западной Африке " открытого, неконтролируемого базара", и многие английские искатели удачи отправлялись на побережье в поисках чернокожих невольников.
Первоначальной целью компании было " поставлять рабов на Барбадос по цене 17 фунтов стерлингов за голову, и в период с 1663 по 1666 год она высадила на острове более 5000 рабов по средней цене 18 фунтов стерлингов", едва достигнув этой отметки. По оценкам, 32 496 африканцевв 1660-х годах на остров было доставлено . К тому времени цена на рабов, поставляемых на Барбадос, упала на 35 процентов по сравнению с максимумом 1640-х годов , когда было продано примерно на 10 000 африканцев меньше. Однако гораздо большее значение, чем краткосрочное падение цен, имело разрушение голландского удушающего контроля над торговлей людьми. Это поставило Британию на путь полного доминирования в работорговле, что она и делала в течение следующих полутора столетий, способствуя имперской экспансии в Карибском бассейне и расширению империи в целом. К концу этого периода Компания королевских искателей приключений и ее преемница, Английская королевская африканская компания, основанная в 1672 году, переправили больше мужчин, женщин и детей из Африки в Новый Свет, чем любая другая организация или учреждение. Британия с легкостью превзошла Голландию, но сделала это путем подражания, действиями, которые в точности повторяли контуры Великого замысла, только с еще большими амбициями.
Среди наиболее важных инноваций, которые начали формироваться на Барбадосе, были новые модели финансирования. Строительство крупных плантаций с встроенными мельницами, пионером которого стал Джеймс Дракс, требовало доступа к огромному количеству капитала, а это, в свою очередь, способствовало развитию того, что в Англии называют " империей кредитов ". Соблазненные перспективой больших доходов, энтузиасты-кредиторы на родине начали выдавать займы под будущие урожаи. Со своей стороны, владельцы плантаций брали любую полученную прибыль и вкладывали ее в приобретение новых рабов в погоне за все более высокой производительностью и объемом производства. Коммерческие кредиты из Лондона обеспечивали смазку, которая заставляла колеса вращаться и способствовала расширению производства, необходимому для удовлетворения свирепого спроса на сахар и его побочные продукты на родине.
* Аналогичным образом, ноу-хау рабов, привезенных с Мадейры и Сан-Томе, помогло основать первые сахарные плантации и построить первые мельницы в Бразилии в 1530-х годах, если не раньше.
19.
Для полного понимания революции, которая сейчас начала набирать обороты, необходимо думать о сахаре как о чем-то гораздо большем и более важном для меняющейся экономической судьбы Запада, чем просто продукт питания или товар. Как писал Сидни В. Минц в своей фундаментальной книге "Сладость и власть: место сахара в современной истории", " [S]некоторые люди, стоящие у власти в Британии , убедились, что такие товары, как сахар, настолько важны для их благосостояния, что они стали яростно отстаивать права капитала, вложенного в развитие плантаций и всего, что с ними связано". К последним десятилетиям семнадцатого века сахар, по сути, стал центральной движущей силой экономической активности в Англии. А в начале двадцатого века было замечено, что " [о]одна тысяча фунтов, потраченная плантатором в [Карибском бассейне], в конечном итоге принесла Англии лучшие результаты и большие выгоды, чем вдвое большая сумма, потраченная той же семьей в Лондоне".
Новые коммерческие предприятия , подобные "Компании", также стали важнейшими новаторами в том смысле, что были созданы на основе объединения капиталов разрозненных инвесторов, что совсем не похоже на современную корпорацию. Это лишь один из многих способов, с помощью которых работорговля этой эпохи, быстро набирая обороты, будет стимулировать модернизацию бизнеса, политики и общества в Материнской Англии, одновременно неуклонно затрагивая широкий спектр сопутствующих отраслей, включая банковское дело, судоходство, и страхование. В большей степени, чем признается, рабство даже способствовало возникновению системы соперничающих политических партий , вигов и тори, росту лондонского Сити как финансового центра, а также расцвету британской власти и процветанию в целом. По словам покойного историка атлантического рабства Джозефа К. Миллера, плантации, монопольные компании и новые сахарные колонии, такие как Барбадос, представляли собой " контролируемые лаборатории для ранних инвестиций и управления ," которые были ответственны за "создание золотой современности из монархического свинца".
Если вкратце вернуться к истории семьи Дракс, то накопление рабов и земель при Джеймсе Драксе, а затем и его преемнике на Барбадосе Генри, происходило в тесном тандеме. Джеймс Дракс был первым крупным рабовладельцем на острове: в 1642 году у него было двадцать два африканца - огромное число для того времени; в 1644 году он добавил еще тридцать четыре. на мельнице Дракса, представляют собой "довольно красивое зрелище".К началу 1650-х годов, когда двести негров обрабатывали его поля, отец Антуан Бьер, французский посетитель, заметил, что негры, работающие В отличие от этого, большинству других плантаторов на острове потребовалось еще десятилетие, чтобы полностью перейти на использование черных рабов, поскольку к тому времени африканская рабочая сила " была не только дешевле , но и гораздо проще", чем белая. К началу 1640-х годов Дрэкс закрепил за собой 400 акров земли, а через десять лет ему принадлежало уже 700.
О том, какой плантацией управлял Джеймс Дракс, можно узнать из письма его внука Генри, который оставил своему надсмотрщику подробную записку - двадцатичетырехстраничный учебник, который более века копировали и изучали другие сахарные бароны острова. В ней Драксы представлены как "книжные фермеры", или пионеры капитализма, чьи строгие методы учета и сосредоточенность на организации труда позволяли использовать тщательный бухгалтерский учет и использование данных для неуклонного повышения производительности.
Учитывая небольшие размеры острова, после того как первые волны захвата земель и лихорадочного инвестирования в сахар прошли, новоприбывшим почти нечего было приобретать, и в первую очередь это касалось белых без гроша в кармане, которые были основным источником рабочей силы на острове в первые годы существования колонии. худшей страной бедняковДля бывших слуг это делало Барбадос "" в Британской Америке, местом, из которого почти каждый белый, не достигший быстрого процветания, отчаянно хотел сбежать, что обычно означало дальнейшую миграцию в другие английские колонии в Карибском бассейне или на материковой части Северной Америки. Для поддержания поставок белых в кабалу на остров к 1655 году было отправлено до пятидесяти тысяч политических заключенных , а также шотландские и ирландские солдаты, захваченные во время кампаний Кромвеля, и многие другие жертвы, которых заманивали в такие города, как Лондон и Бристоль, и невольно отправляли на Карибы. Сленг, на котором это обозначалось, в значительной степени утрачен для английского языка, но в те времена люди говорили о том, что они "барбадос", - термин, который использовался примерно так же, как слово "шанхай" в конце XIX века. Эти и другие факторы, начиная со значительно более низкой стоимости африканской рабочей силы, а также грубые расовые представления, согласно которым негры были лучше приспособлены физически и по темпераменту к изнурительному труду в тропиках, помогли плантаторам отдать предпочтение африканской рабочей силе, и менее чем за поколение это превратило Барбадос в архетипическое рабовладельческое общество.
В период с 1630 по 1680-е годы Барбадос превратился из острова с крошечным негритянским населением в остров, где люди, привезенные в цепях из Африки, составляли 75 % населения, а - 95 % рабочей силы . На Западе новые рабовладельческие общества, подобные этому, были в основном ограничены Карибским бассейном, где Барбадос стал одновременно и образцом, и моделью. Несмотря на то что Бразилия получила самое большое количество рабов среди всех стран, в ней никогда не было демографического большинства, состоящего из рабов или даже из рабов и смешанных креолов вместе взятых. В то же время в Америке расовый состав, в котором так сильно преобладали негры, наблюдался только в Каролинской низменной стране, где выращивали рис. Там, кстати, самым ранним зафиксированным случаем привлечения африканских рабов к работе на плантациях был случай третьего губернатора колонии, сэра Джона Йеманса, основателя Чарльстона , который привез рабов с Барбадоса, чтобы расчистить землю и начать посевы. В значительной степени население Каролины, Вирджинии, Мэриленда и даже Род-Айленда и Массачусетса также было заселено белыми людьми с Барбадоса.
Сахарные плантаторы на Барбадосе, а затем и в гораздо более крупных центрах производства, таких как Ямайка и Сен-Доминго, были неутомимыми "лудильщиками" , постоянно ищущими инновации для повышения урожайности и прибыли, причем не только за счет техники земледелия, как таковой, но и за счет строгого и требовательного управления трудом, что сделало их одними из самых " опытных капиталистов своего времени ." Нам трудно примирить это с тем фактом, что их богатство, как и само процветание эпохи, было построено на жестоком фундаменте рабства, но в этом кроются корни нашей общей современности.
Новые представления об этической основе труда и социальных ценностях, которые сегодня мы могли бы назвать гуманистическими, только зарождались в Англии, но чернокожие рабы от этого мало выиграли, если вообще выиграли. Европейцам было позволено эксплуатировать африканский труд максималистскими способами, "как лошадь или корову", что было бы социально неприемлемо в случае с белыми. Эта экстремальная расовая эксплуатация началась с неустанных полевых работ, когда рабочий день начинался до восхода солнца и продолжался до сумерек, а зачастую и дольше. Изначально Королевская африканская компания стремилась к соотношению двух мужчин на каждую женщину при перевозке рабов, но так и не смогла достичь этой цели, возможно, отчасти из-за сопротивления африканцев и того, что некоторые африканские общества сами придавали большое значение мужчинам. Чтобы компенсировать нехватку мужчин, плантационный режим, возникший на Барбадосе и других островах, стал поручать женщинам некоторые из самых тяжелых работ , например, самые тяжелые работы в поле. В эпоху раннего модерна подобная практика уже была немыслима среди белых, даже для подневольных рабочих, суровое обращение с которыми иногда сравнивали с обращением с африканскими рабами. А поскольку они сажали, пропалывали и собирали урожай , чернокожие женщины, даже будучи беременными, почти в равной степени подвергались ударам плетью.
Более чем тактика, направленная просто на повышение производительности, подчинение негров таким жестоким и унизительным режимам очень рано стало ключевым психосоциальным фактором возвышения белой идентичности в новых смешанных обществах Америки; они стали для белых доказательством, в тавтологическом смысле, что люди европейского происхождения были принципиально другим типом человека, людьми, по своей природе превосходящими негров. Как пишет историк Питер Томпсон, " характер труда на сахарной плантации не имел аналогов в европейском опыте, и даже писатели, ценившие конечный продукт, характеризовали саму работу, а значит, и рабочих, которые ее выполняли, в звериных терминах". Будучи освобожденными от самых вопиющих унижений, которым подвергались порабощенные негры, даже самые низкие из белых постепенно начали отождествлять себя с " сильным чувством чести , которое порождал опыт господства", по выражению социолога Орландо Паттерсона.
Одной из самых унизительных задач была сезонная уборка навоза - неизбежное условие успешного выращивания сахара. Интенсивная уборка навоза была еще одним нововведением Дракса. " Невозможно вырастить хороший тростник без навоза на каждой грядке", - писал он. Ежегодно на его земли вносилось около тонны на акр. Это включало в себя доставку на поля больших восьмидесятифунтовых чанов с фекалиями, как животных, так и людей, на головах рабов, которые неизбежно омывали лица носителей и обливали их, после чего фекалии выливались в отдельные лунки, в которые высаживались саженцы тростника. Как и следовало ожидать, это привело к резкому росту заболеваний у носильщиков навоза. На Барбадосе XVII-XVIII веков среди тех, кто выполнял эту работу, да и вообще полевой труд, как правило, преобладали женщины-рабыни из Африки.
Во время изнурительного сезона сбора урожая многие рабы были вынуждены работать почти всю ночь, подавая тростник в котлы и поддерживая огонь в них. " Единственный перерыв в рабочей неделе был с вечера субботы до утра понедельника. В остальное время двадцать пять мужчин и женщин на фабрике работали непрерывно, сменами, длившимися весь день и часть ночи, или всю вторую или третью ночь". Рабы иногда подкреплялись тростниковым соком, благодаря высокому содержанию сахара, а иногда и тростниковым спиртом. А эффект мертвой хватки, который это вызывало, приводил к многочисленным смертям рабов от обширных ожогов или от раздавливания после того, как их затягивали пальцами в вальцы . Последний случай происходил так часто, что было принято держать в пределах досягаемости топор на цепи, чтобы несчастному рабу можно было отрубить руку до того, как механизм поглотит все его тело. Эти трудовые методы на сахарных заводах помогли настолько глубоко вбить образ в английский язык, что он сохранился в нашей популярной культуре и по сей день в качестве основного элемента поп-музыки, например хита Майкла Джексона "Thriller", а также Голливуда и телевидения, вспомните "Ходячих мертвецов", где речь идет о зомби.
Хотя надсмотрщиков иногда предостерегали от чрезмерно сурового обращения с рабами, мир сахарных плантаций безропотно принимал высокую смертность чернокожих, которых загоняли в поля или заставляли работать у котла; это считалось обычной частью бизнеса, обычным фактом жизни. Например, если чернокожая рабочая сила Генри Дракса насчитывала 327 рабов, то, согласно его записям , смертность составляла от 3 до 5 процентов в год. Другие барбадосские плантаторы той эпохи говорили о 6 процентах как об обычном явлении. , средняя продолжительность жизни По общепринятым оценкамрабов, занятых в сахарном производстве, составляла семь лет или меньше.
Уровень смертности на бразильских сахарных плантациях, несомненно, также был высок, но подход Дракса и других представителей поколения основателей крупных плантаторов на Барбадосе резко отличался от практики Пернамбуко и Баии, что отражало важную, но незаметную роль этой отрасли на ранних этапах перехода от феодализма к капитализму. Как отмечает историк Ричард Данн, " в Бразилии senhor de engenho , или повелитель мельницы, был, как следует из его имени, грандиозным помещиком. Он владел огромным участком земли, содержал большой штат наемных ремесленников, фермеров-арендаторов и рабов, жил в своем большом доме и руководил самодостаточной, патерналистской общиной с церковью, судом, полицией и органами социального обеспечения". В противоположность этому сеньориальному укладу, среди барбадосских фермеров, добившихся успеха в самом начале, были люди, которые, как и Дракс, следовали более узкому и жесткому стремлению к прибыли и специализации, что, в сущности, очень близко к этике современного бизнеса. Важно отметить, что многие из них имели коммерческие корни в Англии и происходили из семей, имевших опыт инвестирования в атлантическую торговлю и каперство. Данн продолжает: " Английский плантатор совмещал роли владельца мельницы и выращивателя тростника. Он не пытался производить продукты питания, одежду и оборудование для своей рабочей силы в собственном поместье, а зависел от внешних поставщиков. Он предлагал минимум социальных услуг".
По мере того как Британия стала рассматривать обильное и регулярное снабжение рабов в своих сахарных колониях как необходимое условие для своей атлантической империи и активизировала свое участие в торговле африканцами в Вест-Индию, неумолимо последовало дальнейшее ослабление акцента на продолжительности жизни рабов или даже на их воспроизводстве. Начиная не позднее 1660-х годов, короткая продолжительность жизни и низкий уровень воспроизводства стали универсальной чертой плантационных режимов экономики по мере распространения сахара по всему Карибскому бассейну. В регионе, где барбадосская модель стала ведущим образцом, в том числе и для французов, было распространено мнение, что " дешевле работать на рабов до предела , тяжелым трудом и тяжелой работой изнурять их, пока они не стали бесполезными и неспособными к службе; а затем покупать новых, чтобы заполнить их места", как выразился один антигуанский фермер в 1751 году. Роберт Робинсон, священнослужитель-плантатор колонии Невис ( ), считал, что в свете низкой выживаемости младенцев, потери работы из-за беременности женщин и расходов на кормление и одежду детей, прежде чем они смогут внести значительный вклад в плантацию, выгода от воспроизводства "не может быть большой", поэтому нет смысла поощрять его.
Как следует из подобных анекдотов, становление Карибского бассейна как сердца экономического подъема Британии (а сразу за ней и Франции) было основано на системе эксплуатации, основанной на человеческом оттоке. Как производители телефона, который вы носите с собой, ожидают, что он устареет, так и рабовладельцы на островах ожидали, что тяготы труда, плохое питание и болезни приведут к ранней смерти членов их чернокожей рабочей силы. Именно это имел в виду Малахия Постлетуэйт, влиятельный британский мыслитель XVIII века по вопросам рабства, торговли и империи, когда назвал обильное и постоянное поступление новых рабов из Африки " основной опорой и поддержкой " процветания своей страны.
С момента начала рабства на Барбадосе в 1630-х годах и до последнего десятилетия того века на полях и мельницах одного только крошечного острова было загублено 95 572 жизни африканцев . К 1810 году число жертв на Барбадосе достигло четверти миллиона. Чтобы расширить наше представление о масштабах зверства, можно сказать, что в общей сложности около 2,7 миллиона африканцев были угнаны в рабство в Британской Вест-Индии за полтора века до того, как Лондон отменил эту трансатлантическую торговлю людьми в 1807 году. При этом наибольший объем приходится на конец этого периода. Тем не менее, как сообщает историк Рэнди Браун, к этому году " общая численность рабов в Британских Карибских островах составляла едва ли треть от этого числа - около 775 000 человек". * Даже после прекращения торговли рабы продолжали умирать гораздо быстрее, чем размножаться. Согласно Брауну, к 1834 году " в живых оставалось всего 665 000 рабов ."
Это несколько отличалось от того, что происходило в Бразилии, и радикально отличалось от того, как рабство будет развиваться в Соединенных Штатах, которые были в значительной степени отрезаны от поставок из Африки после британской отмены торговли в 1807 году, за которой последовал аналогичный американский запрет, вступивший в силу уже в следующем году. Эти события совпали с расцветом "Большого хлопка", о котором мы расскажем позже. Пока же достаточно сказать, что каким бы жестоким ни было рабство на материке, американские владельцы плантаций, которым было выгодно выращивать более легкие культуры и более благоприятные условия для болезней, в целом проявляли большой интерес к воспроизводству своей человеческой собственности.
На Барбадосе появилось еще одно ключевое нововведение - бандитский труд, при котором вооруженные "погонщики" заставляли людей поддерживать нужный темп. Хотя эта система не получила всеобщего распространения на острове вплоть до последних десятилетий XVII века, когда африканские рабы полностью заменили белых наемных слуг, она также получила свое первоначальное воплощение в ранних экспериментах Ричарда Дракса. Первоначальная идея этих небольших рабочих отрядов, или банд, как писал Генри Дракс, заключалась в том, чтобы " предотвратить безделье и заставить негров выполнять свою работу должным образом". Это привело не только к постоянному наблюдению за рабами и беспощадной дисциплине, но и к созданию все более отточенной системы подбора рабов для выполнения тех задач, для которых они лучше всего подходили - по полу, возрасту, физической силе, ловкости или выносливости, - а также к измерению их производительности. Дракс ввел в практику предоставлять ему эти отчеты каждые две недели, что позволяло ему по своему усмотрению поощрять или, что случалось гораздо чаще, наказывать как рабов, так и надсмотрщиков. Рабы, выполнявшие специализированные функции, обычно превосходили тех, кто перебивался с одной задачи на другую, не приобретая достаточного опыта. Однако недостаточно было собрать рабов в формальную рабочую команду. Одержимость ведением записей, впервые проявившаяся на плантации Дракса, позволила владельцам организовать рабочие бригады по пронумерованной иерархии.
Первая бригада обычно состояла из самых сильных и умелых рабов, как мужчин, так и, в большом, а иногда и преобладающем количестве, женщин. Они занимались тяжелой работой по выкапыванию ям для тростника (наиболее физически тяжелой из всех работ), посадкой каждого нового урожая и его сбором, используя грубые мотыги и косовидные инструменты, называемые билльхуками. Британский историк рабства Саймон Ньюман определил, что " [раб из первой бригады] должен был копать от шестидесяти до ста ям каждый день, а раб, который копал в среднем восемьдесят ям в день, перемещал в общей сложности от 640 до 1500 кубических футов почвы ежедневно". Тех, кто отставал, ждал удар плетью. Вторая бригада состояла из работников, которые были менее приспособлены, но все же считались способными к тяжелому труду. Они занимались посадкой, прополкой и сбором урожая, обычно вместе с уборкой навоза. Третья бригада состояла из пожилых людей, переживших этот режим, и многочисленных детей; все вместе они выполняли ряд менее сложных работ.
Система Дракса предвосхищала разделение труда в промышленном стиле, а также регламентацию и ведение учета - элементы, которые в полной мере не появятся в Англии еще столетие или более. Современный наблюдатель за плантацией на Барбадосе в начале XIX века заметил: " Мне часто приходило в голову , что банда негров , занятых копанием тростника, когда их сильно гонят, кажется такой же грозной, как фаланга пехоты, благодаря быстрому движению их мотыг... и я был поражен, как такая привычка может позволить людям упорно работать столько часов в таком неистовом напряжении". Эти методы управления, подчеркивающие специализацию и координацию задач с учетом времени, предвосхитили современный конвейер и применялись на сахарном заводе так же охотно, как и в поле.
Рабы подавали тростник в трехвалковые вертикальные мельницы, где один раб подавал тростник через верхнюю щель, а другой раб с другой стороны подавал его обратно через нижнюю щель, а коричневый тростниковый сок стекал с валков в желоб, а затем по трубам в резервуар в котельной. Тростниковый сок нужно было выварить в течение нескольких часов, пока он не забродил и не стал бесполезным.
Подобные особенности бросают вызов нашим традиционным представлениям о том, как вообще возникла индустриализация. Стандартные истории обычно помещают ее истоки в английский регион Ланкашир, где инвесторы-предприниматели начали платить людям, работавшим на ткацких станках в собственных домах, за производство текстиля для своих компаний. Эта так называемая "работа на износ" приносила большие прибыли, а вместе с ними - инвестиции в новые, более масштабные производства с использованием все более совершенных технологий, в том числе водяной, а затем и паровой.
Историки редко ищут другие истоки этих процессов за пределами Англии. Аргумент в пользу Карибского бассейна как важного предшественника не должен отрицать основные контуры традиционного повествования, чтобы крупные интегрированные сахарные заводы этой эпохи были признаны местом, где мир фермы и фабрики впервые соединился, создав одни из самых крупных предприятий своей эпохи. Однако ранний вклад интегрированных сахарных заводов в переход к индустриализации начинается с разделения труда, специализации и тщательной синхронизации, которые являются общепризнанными отличительными чертами индустриализма. К другим особенностям можно отнести уже упомянутое активное привлечение коммерческого кредита, а также огромные масштабы их деятельности. Чтобы представить эти события в самом рельефном виде, их следует оценивать в контрасте с параллельным наследием иберийской добывающей промышленности, особенно добычи серебра и золота в Новом Свете, других источников огромных экономических прибылей для Европы этого века. Говоря об Испании в этом отношении, Мари Арана в своей истории "Серебро, меч и камень" пишет: " Никаких промышленных достижений не произошло от [ее] серебряного ветра; ни мостов, ни дорог, ни фабрик; ни настоящего улучшения жизни для простого испанца".
Не стоит ограничиваться в этих вопросах оценками историков и экономистов. Эти слова, сказанные в 1676 году анонимным барбадосским рабом, наиболее красноречиво говорят о производственной сущности трудовой жизни любого раба: " Дьявол в англичанине , что он заставляет работать все; он заставляет работать негра, он заставляет работать лошадь, работать осла, работать дерево, работать воду и работать ветер". Иными словами, каждый вид того, что современный экономист назвал бы входом, - а с сахаром было много других, помимо беглого списка этого поработителя, - эксплуатировался в тщательной и сложной синхронизации с каждым другим видом в интересах рационализации производства и максимизации выпуска. Неустанная эксплуатация труда чернокожих, как в системе банд (или ателье по-французски), была, конечно, главным штрихом в этой дьявольской симфонии, ее сутью и стержнем. И результатом стал источник богатства и производительности, который скрепил новую и формирующуюся атлантическую экономику и помог самой Европе встать на новые рельсы. Как пишет историк Дэвид Элтис, " [I]невозможно представить, чтобы какое-либо общество в истории - по крайней мере, до 1800 года - могло сравниться с Барбадосом XVII века по объему производства на одного раба".
* В 1790 году, по оценкам, во французском Карибском бассейне насчитывалось 675 000 рабов, которые имели схожие показатели продолжительности жизни и смертности.
20
.
БОЛЬШОЙ ТОЛЧОК КАПИТАЛИЗМА
Для Европы вест-индский взлет сахарных плантаций, первоначально сосредоточившийся на Барбадосе в середине XVII века, стал вопросом очень удачного выбора времени. Испанский бум на серебро в Новом Свете уже начал сходить на нет примерно к 1620 году. Одновременно с этим начался спад в балтийской торговле зерном, шерстью, которая была основой торговли в Северной Европе, и во французской торговле вином. В результате, по словам британского историка рабства Робина Блэкберна, по мере того как рабовладельческие плантации набирали обороты, они " не только плыли против течения кризиса XVII века; они стали динамичным полюсом атлантической экономики в период 1700-1815 годов".
Впоследствии сахар быстро стал тем редким товаром, предложение которого редко соответствовало спросу, но цены на который, тем не менее, со временем резко снизились. Это произошло в основном благодаря все более обширным площадям посевов тростника по мере того, как плантационный комплекс захватывал все большие и большие острова. Англия захватила Ямайку в 1655 году и в итоге повторила опыт Барбадоса на этом гораздо более крупном острове, импортировав около 1,2 миллиона похищенных африканцевтуда со временем , больше, чем куда-либо еще в Карибском бассейне. Но после первоначального отставания Франция, решив не оставаться в стороне от этого бума, начала догонять британское производство на контролируемых ею островах. В период с 1651 по 1725 год число рабов, отправлявшихся из Африки на французские Карибы, увеличилось с 5500 до 77 000 в год. А в последующие четверть века, когда Сен-Домингю быстро стал крупнейшим производителем сахара, объем французских поставок рабов снова удвоился .
Мы еще вернемся к истории сахара и распространения рабства по всему Карибскому бассейну, кульминацией которого стало освобождение Гаити благодаря решительному восстанию рабов этого общества. Но сначала следует задуматься о глубоком характере глобальных изменений, которые сахарное рабство начало производить уже во время своей первой большой карибской волны. За сорок лет после того, как Джеймс Дракс основал свою плантацию, потребление сахара в Англии выросло в четыре раза, причем в основном за счет барбадосского производства. К 1620-м годам совокупный объем бразильской торговли сахаром и рабами затмил по общей стоимости азиатскую торговлю Португалии и сравнялся со стоимостью американского серебра, вывезенного Испанией. В 1600 году Бразилия поставляла почти весь сахар, потребляемый в Западной Европе. к 1700 году только БарбадосНо поразительным показателем того, как развивалась сахарная революция в Вест-Индии, является то, что производил больше сахара, чем бразильский регион Баия, обеспечивая почти половину европейского потребления, несмотря на более позднее начало и значительно меньшие размеры. По оценкам , к 1660 году производство сахара на крошечном Барбадосе превышало совокупный экспорт всех испанских колоний в Новом Свете . И это только для начала. С 1650 по 1800 год, по мере появления новых крупных сахарных островов в Карибском бассейне, потребление сахара в Британии выросло на 2500 процентов , и за это время рыночная стоимость сахара постоянно превышала стоимость всех остальных товаров вместе взятых.
Вполне логично, что столь масштабный и продолжительный бум должен был оказать огромное стимулирующее воздействие, как прямое, так и косвенное. число сахарных заводов выросло В Лондонес пяти в 1615 году до тридцати в 1670 году и, возможно, до семидесяти пяти к 1700 году; множество других сахарных заводов открылось в небольших портовых городах и провинциальных центрах. И это были далеко не единственные коммерческие и стимулирующие рост эффекты сахарно-рабовладельческого комплекса. На самом деле сахарный бум породил длинную череду мощных, системных экономических волн, которые ощущались во всем атлантическом мире. Мы уже говорили о том, как ранняя португальская торговля с Западной Африкой укрепляла торговые цепочки в Европе и за ее пределами: африканское золото использовалось для покупки манильи и других изделий из металла в Северной Европе, обычно через голландские рынки. Когда Голландия временно узурпировала имперские форпосты Португалии в Африке и Бразилии, и даже когда позже она в значительной степени отказалась от территориальной империи в атлантическом мире, чтобы специализироваться на перевозке товаров и рабов, ей удалось обойти своих иберийских соперников не только за счет превосходной огневой мощи, но и за счет более низких затрат. Голландцы производили товары, которые африканцы ценили больше всего, и могли поставлять их дешевле, чем португальцы. В том числе текстиль, который должен был стать важнейшим продуктом индустриальной эпохи. Западноафриканцам нравились высококачественные индийские легкие крашеные ткани, поэтому голландцы занялись изготовлением их проходных подделок, которые продавали в больших количествах вдоль африканского побережья. На заре своей империи Англия усердно следовала голландскому торговому примеру, даже когда она занялась расширением своей мощи на море, чтобы потеснить своего близкого соседа и соперника.
Африканские рынки сыграют важную роль в развитии английского производства в целом, хотя и в основном косвенно. Сюда входило все от пушек до кораблей и от канатов до парусов, среди множества товаров, необходимых для дальней морской торговли. Но по мере того как их зарождающаяся Карибская империя росла на основе экспроприации африканского труда, англичане находили особенно важные новые рынки для следующей большой индустрии будущего - текстильной - в виде одежды для рабов. Значение рабов в развитии английского текстиля не ограничивалось продажей тканей на африканских рабовладельческих форпостах Англии, таких как Кейп-Кост, или на ее собственных сахарных островах. В середине XVII века в рамках борьбы с Голландией Англия оказала поддержку португальцам, пытавшимся сбросить голландское владычество в Бразилии. За это пришлось заплатить открытием бразильских рынков для английских мануфактур. К середине восемнадцатого века такой поворот дел привел маркиза Помбала, главного министра португальского короля, к тому, что " [g]old and silver are fictitious riches ; the negroes that work in the mines of Brazil must be dressed by England, by which the value of their products become relative to the price of cloth."
Барбадос и другие сахарные колонии Карибского бассейна, которые последовали за ним, не только дали прямой толчок развитию европейской экономики в XVII веке, но и, что, возможно, еще важнее, бросили спасательный круг для испытывающих трудности колоний Британской Америки, которые были лишены возможности продавать многие виды продукции на защищенном английском рынке. К счастью американцев, на Барбадосе они находили жадных покупателей на продукцию как в грубом, так и в готовом виде. Как мы уже видели, это были мебель, скот (как ради мяса, так и ради навоза, который высоко ценился как удобрение) и пиломатериалы. Барбадос импортировал эти и многие другие вещи, потому что после того, как монокультура сахара захватила этот процветающий остров, плодородные земли стали считаться слишком ценными, чтобы выращивать их для еды или использовать в других целях, поэтому, как и в современном нефтяном государстве, практически все, что требовалось для местного потребления, импортировалось. Со временем сюда стали завозить даже ром из Новой Англии. Как писал Эрик Уильямс в книге "Капитализм и рабство" о времени, наступившем всего несколько десятилетий спустя:
В 1770 году континентальные колонии отправили в Вест-Индию почти треть своего экспорта сушеной рыбы и почти всю маринованную рыбу, семь восьмых овса, семь десятых кукурузы, почти весь горох и фасоль, половину муки, все масло и сыр, более четверти риса, почти весь лук; пять шестых сосновых, дубовых и кедровых досок, более половины шестов, почти все обручи; все лошади, овцы, свиньи и домашняя птица; почти все мыло и свечи. Как сказал [один из ранних историков], "именно богатства, накопленные в результате вест-индской торговли, более чем что-либо другое лежали в основе процветания и цивилизации Новой Англии и средних колоний".
Чтобы лучше понять зависимость Северной Америки от торговли с сахарными островами, нужно представить себе, какое неравенство в уровне благосостояния существовало в Британской империи. На примере Ямайки один историк подсчитал , что годовой доход на душу населения среди белых на этом острове в то десятилетие, о котором писал Уильямс, был более чем в тридцать пять раз выше, чем в материковых колониях Великобритании: 2201 фунт стерлингов против 60,2 фунта стерлингов.
Для того чтобы преодолеть чудовищную недооценку вклада Африки и африканцев в создание современного мира и вернуть им должное место, необходимо использовать несколько подходов, или линий аргументации, привлекая доказательства со многих сторон. До сих пор мы подчеркивали непосредственное влияние труда рабов, вывезенных из Африки (а также их потомства). В XVI веке, когда американская работорговля получила широкое развитие, 370 000 африканцев были перевезены в цепях через Атлантику. В следующем столетии это число увеличится в пять раз, когда на Карибы начнут поставлять сахар. А в восемнадцатом веке работорговля увеличилась еще в три раза, в результате чего еще 6,1 миллиона попали в рабство в Новый Свет.
Помимо огромного объема производства - не только сахара, но и многих других товаров, - созданного этим трудом, в предыдущей главе и в других разделах мы говорили о новых крупных рынках или спросе, возникших из-за необходимости одевать, кормить и перевозить рабов. Как мы уже видели, они были ответственны не только за рост бизнеса, но и за интеграцию рынков, сначала между Северной и Южной Европой, а затем и другими странами. Наиболее важным, пожалуй, было влияние на Новую Англию и другие американские колонии Британии, чья экономика стала жизнеспособной во многом благодаря спросу со стороны рабовладельческих обществ Карибского бассейна. Это, в свою очередь, сделало их " ключом Индий ", по выражению историка Венди Уоррен. Чтобы дать представление о степени взаимодополняемости этих двух регионов Британской империи, один ученый подсчитал, что " колониальных морских перевозок на Барбадос в 1686 году, 80 процентов тоннажа было зарегистрировано в Новой Англии, более трети - в Бостоне".
Два десятилетия назад Кеннет Померанц, историк экономики, специализирующийся на Китае, внес мощный вклад в наше понимание трансцендентного подъема Европы в XIX веке, исследовав, как именно Британии удалось превзойти долгое время занимавшую эту позицию самую богатую страну мира - Китай. Знаковое исследование Померанца "Великое расхождение: Europe, China, and the Making of the Modern World Economy" открывает путь к углублению нашего понимания вклада Африки и африканцев в современность, которую мы разделяем. Он приписывает два основных фактора резкому подъему Европы под руководством Великобритании. Первым из них, по его словам, был "экологический дивиденд" - прибыль, которую Европа получила, полностью захватив Америку за поразительно короткий период времени, эффективно интегрировав многие миллионы квадратных миль сельскохозяйственных земель в европейскую экономическую сферу. Вторым фактором Померанц назвал экспроприацию Европой африканского труда в огромных масштабах через рабство, или то, что он довольно деликатно назвал " плоды заморского принуждения ." * Соединение Померанцем этих двух факторов, земли и труда, значительно улучшает наше представление о центральной роли рабства в возникновении новой глобальной капиталистической экономики с центром в Атлантике.
В книге "Великая дивергенция" утверждается, что Британия получила огромный толчок к развитию диетического питания благодаря появлению товарного сахара, который значительно увеличил количество калорий в ежедневном рационе ее населения. Не менее важно и то, что это удалось сделать необычайно дешево, особенно после того, как Барбадос и последующие английские сахарные острова в Карибском бассейне достигли успеха в качестве производителей. По мнению Померанца, калорийность дешевого сахара обеспечивала долгие и напряженные рабочие дни работников первых промышленных фабрик Англии. Без него стране пришлось бы тратить гораздо больше собственных земель и труда на обеспечение этих новых источников калорий. За пятнадцать лет до Померанца, в книге "Сладость и власть", антрополог Сидни Минц подчеркнул огромное влияние тростника и его побочных продуктов на пищевые привычки в Англии. По оценкам Минтца, в 1800 году сахар составлял всего 2 процента от калорийности пищи в Британии. Но к концу того же века, века исторического восхождения Британии, эта цифра выросла до 14 процентов - намного больше, чем у любого из ее европейских конкурентов. Взлет потребления сахара, измеренный другим способом, может показаться еще более впечатляющим:
Потребление сахара на душу населения в Англии выросло с примерно 2 фунтов на человека в 1660-х годах до 4 фунтов на человека в 1690-х и продолжало расти в XVIII веке. К моменту Американской революции каждый мужчина, женщина и ребенок в Англии в среднем потребляли 23 фунта сахара в год. . . . Британские колонисты на североамериканском материке импортировали менее половины сахара - около 14 фунтов на человека в 1770 году, но компенсировали это гораздо большим потреблением побочных продуктов сахара, рома и патоки.
Сегодня диетологи могут нахмуриться, но, как рассуждает Померанц, эти калорийные разработки помогли повысить производительность труда в стране в важнейших направлениях. Появление дешевого сахара в рационе англичан привело не только к наплыву тортов, пирожных и других кондитерских изделий . Он открыл дорогу кофеиносодержащим напиткам, таким как кофе, который выращивали рабы в Америке (как и какао, еще один стимулятор), и чай, который вслед за кофе стал национальным напитком столетие спустя. Поскольку вода часто была негигиеничной, многие англичане до сих пор предпочитали эль, употребляя его даже в дневное рабочее время, что неизбежно приводило к вялости, если не к беспорядочному поведению. Таким образом, эпоха большого сахара открыла новый век бодрости, основанный на напитках, которые имели дополнительное преимущество - гигиеничность, поскольку для их приготовления требовалось кипятить воду. И примерно в тот же момент вместе с этими новыми стимуляторами появился еще один - табак, дополнительным достоинством которого для рабочего места, если не для долгосрочного здоровья, было подавление аппетита. Как сказал мне историк Карибского бассейна Рэнди Браун, подытоживая сдвиг, который лег в основу промышленной революции, "они перешли с понижающих на повышающие".
Однако есть еще один важный и удивительный аспект влияния сахара , который Померанц оставляет неизученным. Говоря о современности, мы должны учитывать не только экономику, но и то, что сахар и его спутники-стимуляторы сыграли огромную роль в развитии совершенно другой сферы - природы самого общества. Эпоха взлета Барбадоса и сахарной революции, которую он произвел, стала эпохой фундаментальных изменений в развитии в Британии того, что мы сегодня называем гражданским обществом. Доступность горячих, подслащенных, стимулирующих напитков привела к появлению первой кофейни , которая открылась в Оксфорде в 1650 году. Оттуда кофейни быстро распространились в Лондон, где их стало очень много, что, в свою очередь, способствовало быстрому становлению средства массовой информации, только недавно изобретенного в Германии: газеты. Такие места сбора, как кофейни, и доступность регулярно печатаемых политических новостей в таком формате - вот что породило современную публичную сферу, если воспользоваться терминологией немецкого философа и социолога Юргена Хабермаса. Это причудливый способ обозначить возникновение богатого общего понимания общественных дел и участия граждан, которое появилось в эпоху Просвещения. По мнению Хабермаса, беседы за чашечкой кофе и газетами в таких местах, как кофейня, ознаменовали " первый раз в истории [что люди] собрались вместе как равные, чтобы критически рассуждать об общественных делах".
Описывая Лондон середины и конца XVII века, историк ранней современной Европы Брайан Уильям Коуэн писал: " Многочисленные кофейни мегаполиса были больше, чем сумма их частей; они образовывали интерактивную систему, в которой информация социализировалась и осмысливалась различными слоями населения города". Иными словами, кофейня стала "основным социальным пространством, в котором "новости" как производились, так и потреблялись", и "ни одна стоящая кофейня не могла отказаться предоставить своим клиентам подборку газет". Эта трансформация социальной жизни Англии была остроумно отражена в двустишии из сатиры под названием "Студент", опубликованной в 1751 году.
Поужинав, я отправляюсь к Тому или к Клэпхэму.
Новости города, которые так не терпится узнать.
Благодаря подобным крупным историческим социальным преобразованиям мы, наконец, приходим к пониманию того, что само Просвещение имело жизненно важные корни в труде и поте африканских невольников, которых продавали и заставляли работать в бандах на интегрированных плантациях, которые к середине-концу XVII века стали доминирующей моделью производства сахара на Карибах. Предвидя возражения, что Британия могла бы в конечном итоге получать калории из альтернативных источников, Померанц тщательно демонстрирует, каким необычайным благом в метаболическом и, что не менее важно, экологическом плане стал для Британии сахар Нового Света:
[Один акр тропических сахарных земель дает столько же калорий, сколько 4 акра картофеля (который большинство европейцев XVIII века презирали) или 9-12 акров пшеницы. Для получения калорий из сахара, потребляемого в Великобритании около 1800 года (по данным Минца), потребовалось бы не менее 1 300 000 акров среднеурожайных английских ферм и, возможно, более 1 900 000; в 1831 году потребовалось бы от 1 900 000 до 2 600 000 акров. А поскольку земли, которые оставались необработанными в Европе (и особенно в Британии) к этому времени, вряд ли были лучшими на континенте, мы вполне можем сделать эти цифры еще больше.
Померанц использует ту же логику, связанную с альтернативными издержками, чтобы показать, что без миллионов квадратных миль плодородных земель, недавно захваченных в Северной Америке, и рабского труда, который сделал ее хлопок доминирующим мировым товаром в XIX веке, Британии было бы трудно поддерживать такой текстильный бум, который лежал в основе промышленной революции:
К 1815 году Великобритания импортировала 100 000 000 фунтов хлопка из Нового Света; к 1830 году - 263 000 000 фунтов. Если заменить это волокно эквивалентным весом конопли или льна, то дополнительные площади потребуются сравнительно скромные: 200 000 акров в 1815 году, 500 000 в 1830 году. Но конопля и лен - особенно конопля - считались волокнами низшего качества для большинства целей и были гораздо сложнее в обработке, а способы их механического прядения появились позже, чем у хлопка. Что еще более важно, и конопля, и лен были чрезвычайно трудоемкими и навозоемкими культурами: настолько, что большинство людей выращивали их только в качестве огородных культур. Даже три столетия правительственных программ и субсидий не смогли способствовать развитию крупномасштабного производства ни в Англии, ни в Северной Америке.
Остается шерсть, которая долгое время была основным материалом для производства одежды в Европе. Но для разведения достаточного количества овец, чтобы заменить пряжу, произведенную из импортируемого Британией хлопка из Нового Света, потребовалось бы ошеломляющее количество земли: почти 9 000 000 акров в 1815 году, если брать соотношение с образцовыми фермами, и более 23 000 000 акров в 1830 году. Эта цифра превосходит все пахотные и пастбищные земли Великобритании вместе взятые.
Даже если допустить, что такая замена в количественном отношении могла быть как-то организована, что маловероятно, возникают другие проблемы. С тринадцатого или четырнадцатого века основным предметом экспорта Англии был шерстяной текстиль, который она всегда продавала в Европу. Европейские рынки для английской шерсти стали более ограниченными с ростом меркантилизма в семнадцатом веке и конкуренцией со стороны французского производства в конце восемнадцатого века. Тропические рынки, будь то Африка или Новый Свет, не могли заменить европейский спрос, поскольку шерсть не подходила для жаркого климата. Экономический взлет и индустриализация Англии раньше, чем ее соседей, зависели от преодоления ограничений, связанных с зависимостью от шерсти. Этого удалось достичь благодаря новым атлантическим рынкам, которые были доступны только благодаря рабству и сахару. Этот атлантический мир отличался экономическим разнообразием и возможностями для производства богатства, основанными на разделении труда и торговли.
Английские мануфактуры нашли свой путь на рынки материковой части Северной Америки, настолько богатые, что они быстро сравнялись, а затем и превысили стоимость торговли с Европой. Как мы уже видели, американские колонии Англии финансировали свою торговлю с материнской страной, продавая широкий спектр собственных товаров сначала на Барбадос, а затем на другие острова Англии с плантационной экономикой, такие как Ямайка. Несмотря на номинальный меркантилизм той эпохи, возможностей для торговли с другими странами было множество, будь то торговля между английскими рабовладельцами и испанцами в Новом Свете или продажа американскими колониями своих товаров в Карибском бассейне французам и другим странам. Именно этот треугольный бум избавил Англию от необходимости отводить значительную часть своих земель под пастбища для овец, необходимых для производства шерсти, и все это было построено на прочном фундаменте африканского рабства.
Запоздалый, но растущий исторический консенсус о важности торговли товарами, которые были произведены или финансировались за счет труда рабов на плантациях, для подъема Европы также получил важную поддержку не только со стороны историков, но и со стороны исторически мыслящих экономистов и политологов. В важной работе, вышедшей через пять лет после "Великого расхождения" Померанца, три выдающихся ученых Массачусетского технологического института, Дарон Асемоглу, Саймон Джонсон и Джеймс Робинсон, поместили корни этого расхождения, или экономического "чуда" Европы, еще дальше в прошлое, при этом существенно усложнив историю. Их исследование, " Возвышение Европы : Atlantic Trade, Institutional Change and Economic Growth", устанавливает надежную статистическую связь между ускоренной урбанизацией и экономическим ростом в Европе и "плодами заморского принуждения" Померанца в Новом Свете в период с 1500 по 1850 год. На основе данных становится ясно, что разница в темпах роста Западной Европы по сравнению с другими регионами в этот период времени почти полностью объясняется ростом стран, имеющих выход к Атлантическому океану, или тех, кого авторы называют "атлантическими торговцами". Поразительно, что эта разница начинает проявляться практически сразу после прорыва Колумба в Новый Свет (поэтому авторы используют такую раннюю дату, как 1500 год). Данные, использованные Асемоглу, Джонсоном и Робинсоном, отличают экономический рост атлантических портовых городов Западной Европы не только от средиземноморских и не имеющих выхода к морю восточноевропейских городов, но и от азиатских. † Однако именно в начале семнадцатого века начинается наиболее резкое расхождение, которое вряд ли может быть делом случая. Именно в этот момент голландцы, а вслед за ними и англичане начали активную погоню за богатствами Африки. Разумеется, они делали это через торговлю золотом и рабами: голландцы - через бразильское плантационное хозяйство, работорговлю и связанную с ней торговлю в Вест-Индии; англичане - через Барбадос, а затем и через другие развивающиеся сахарные острова в Карибском бассейне, в результате чего Британия стала доминирующей работорговой державой в Атлантике.
Положив начало этому расхождению с Европой в 1500 году, авторы заставляют нас ненадолго вернуться к истории возникновения богатых золотом королевств в африканском регионе Сахель в средневековую эпоху, включая визит в Каир и паломничество в Мекку малийского императора Манса Муса. Благодаря этому путешествию на европейских картах было отмечено существование богатых источников африканского золота , что послужило толчком к длительному путешествию Португалии вдоль побережья Западной Африки в поисках источника этого огромного богатства. Это еще один способ продемонстрировать, как прорыв Португалии в обнаружении золота в Эльмине стал важнейшей вехой в европейской истории, которая была упущена из виду в стандартных повествованиях об этом периоде, которые быстро переходят к открытию морских путей в Азию, рассматривая Африку так, как будто она не представляет собой никакого интереса или выгоды.
Асемоглу, Джонсон и Робинсон не утверждают, что в послесахарный период рассматриваемых ими эпох стоимость новой торговли с Африкой (текстиль и другие товары для рабов), с Карибским бассейном (сахар и другие продукты плантаций) или с североамериканским материком (британские мануфактуры), взятая отдельно или вместе, была достаточно велика, чтобы дать универсальное объяснение дальнейшему ускорению экономического подъема основных атлантических держав Европы начиная с XVII века. Вместо этого они выдвигают другую теорию модернизационных изменений, одновременно более тонкую и сложную. По их мнению, в начале этого периода Мадрид и Лиссабон получили новые важные источники богатства за счет добычи полезных ископаемых (особенно Испания), плантационного сельского хозяйства и работорговли (особенно Португалия). Это способствовало значительному росту внутриевропейской торговли, а также значительному усилению имперской конкуренции между этими иберийскими соседями, а затем и между все более широким кругом европейских держав. Однако наибольшую выгоду от развивающихся связей с Новым Светом получили Голландия, Англия (позднее Британия) и, впоследствии, Франция. Этот аргумент особенно сложен, поскольку в своей оценке выгод и последствий империи он выходит далеко за рамки узких измерений доходов от торговли.
Авторы предполагают, что тот факт, что голландцы и англичане были гораздо менее абсолютистскими в своих политических структурах по сравнению с иберийскими державами, поставил их в более выгодное положение для поиска и развития богатства, а также для получения более глубокой прибыли по мере того, как атлантическая экономика становилась все более интегрированной. В то же время, по их мнению, рост новых частных состояний, особенно связанных с работорговлей и ее ответвлением - плантационным сельским хозяйством, способствовал ограничению власти монархов, что привело к сокращению королевских монополий, укреплению политического плюрализма и появлению более сильных и благоприятных для бизнеса институтов. Нигде это не было так верно, как в Англии. Там работорговля стала центральным вопросом в дебатах XVII века о том, от кого, по словам британского историка Уильяма А. Петтигрю, " должна исходить легитимность английского государства [или от подданных короны]". Противники королевской монополии на африканское рабство стали весьма искусны в лоббировании интересов парламента и изложении своих взглядов в свободной прессе. Настолько, что Петтигрю назвал эту борьбу " не реликтами традиционного , докапиталистического общества, [а] дистиллятом динамичных основополагающих моментов современного общества". Однако это было только начало. В последующее столетие это лобби помогло Британии стать рабовладельческой сверхдержавой, а затем выкристаллизовалось в нечто более официальное, известное как the West India Interest , которое боролось за защиту плантационного хозяйства рабов и после отмены рабства в Британии в 1807 году.
Роль новой бизнес-элиты, чье процветание было связано с рабством, стала важной характеристикой Английской гражданской войны 1642-1649 годов и Славной революции 1688-1689 годов. По иронии судьбы, оба эти события, если рассматривать их с узкой точки зрения самих англичан, в основе своей были борьбой, направленной на расширение "свободы" путем ограничения власти монархии. Асемоглу, Джонсон и Робинсон опираются на эту историю, чтобы сделать более широкий вывод о восхождении Европы: " Эти данные свидетельствуют против наиболее популярных теорий подъема Европы, которые подчеркивают непрерывность роста до 1500 года и после 1500 года и важность некоторых отличительных европейских характеристик, таких как культура, религия, география и особенности европейской государственной системы. Вместо этого она согласуется с теориями, подчеркивающими важность прибылей, полученных в результате атлантической торговли, колониализма и рабства". Далее авторы, однако, добавляют, что
Возвышение Европы отражает не только прямые последствия атлантической торговли и колониализма, но и масштабные социальные преобразования, вызванные этими возможностями. . . . Атлантическая торговля в Британии и Нидерландах (или, правильнее сказать, в Англии и Бургундском герцогстве) изменила баланс политических сил, обогатив и укрепив коммерческие интересы за пределами королевского круга, включая различных заморских купцов, работорговцев и различных колониальных плантаторов. Через этот канал она способствовала возникновению политических институтов, защищающих купцов от королевской власти.
В подобных аргументах мы видим следствие картины того, как европейские общества изменились благодаря массовому потреблению сахара и сопутствующих ему стимуляторов, кофе и чая. В этом примере основное изменение, привнесенное в Европу как побочный продукт африканского пота и производительности, касалось гражданского общества и возникновения современной публичной сферы. Выводы Асемоглу, Джонсона и Робинсона позволяют лучше понять, как связи Европы с Африкой и, через африканскую рабочую силу, с плантаторской экономикой Нового Света также способствовали модернизации политических изменений в Европе на более элитных уровнях, причем важнейшими, но редко признаваемыми способами. Это возвращает нас к теории Тилли о том, что чем больше военно-фискальное государство развивало свои полномочия в эту эпоху, тем больше ему приходилось отвечать на претензии собственных граждан посредством политических реформ и новых понятий подотчетности.
Экономически мыслящим историкам, а также исторически мыслящим экономистам и другим специалистам предстоит еще много работы, чтобы дополнить эту историю и укрепить складывающуюся картину, подчеркивающую ключевую роль Африки и африканцев в начале пути Европы к современности и экономическое расхождение с другими регионами мира, которое только сейчас начало сокращаться. Однако одна из самых примечательных особенностей этой истории заключается в том, как медленно и неохотно академия пришла к рассмотрению важнейшего африканского вклада. В течение десятилетий, последовавших за отменой Британией работорговли в 1807 году, и на протяжении почти полутора последующих веков внимание Запада к Африке было поглощено тем, что Европа провозглашала своей цивилизаторской миссией на континенте, "бременем белого человека". Потребовался неевропеец, да еще и чернокожий из Вест-Индии, Эрик Уильямс, чтобы перевернуть традиционные дебаты с ног на голову, запоздало переключив их с предполагаемого великого блага, которое Европа сделала для Африки, на выдвижение предположения, что на самом деле именно так называемый Темный континент через атлантическое рабство обеспечил тот критический толчок, который сделал возможным взлет Европы. С этим связан и тот любопытный факт, что за полвека, прошедшие после публикации в 1944 году книги Уильямса "Капитализм и рабство", западные ученые потратили гораздо больше энергии на попытки найти недостатки или полностью развенчать его аргументы, чем когда-либо ранее на рассмотрение возможности того, что Африка и африканцы вообще сыграли важную роль в истории Европы. Однако плодотворность идей Уильямса объясняется тем, что в последующие десятилетия ученые в таких разных областях, как теория зависимости, марксистская история, британская культурология и постколониальные исследования, продолжали опираться на его труды. Следует также упомянуть проект "Наследие британского рабовладения", осуществляемый в Университетском колледже Лондона, который, вдохновленный Уильямсом, выявил 47 000 британцев, потребовавших и получивших £20 млн компенсации от своего правительства после прекращения рабовладения на британских Карибах в 1833 году. Эта выплата составила 40 процентов бюджета правительства того времени, что эквивалентно примерно 17 миллиардам фунтов стерлингов сегодня.
В целом отвергнув критиков Уильямса, Померанц обобщил некоторые из их ключевых возражений против его идей:
Некоторые отрицают, что принуждение (т. е. рабство) вообще позволяло получать прибыль выше средней. Другие допускают, по крайней мере, возможность получения сверхнормативных прибылей, но утверждают, что накопление этих прибылей было ничтожным по сравнению с накоплением прибылей от экономической деятельности в самой Европе. Другие указывают на ... относительно небольшие потребности в капитале в начале промышленной революции и утверждают, что это делает сверхнормативные прибыли, которые могли быть, в значительной степени несущественными для индустриализации.
Однако подобные рассуждения упускают самое важное для понимания этой истории. Самым важным вкладом африканского рабства в развитие Запада был не тот толчок, который оно могло дать или не дать индустриализации, что, по мнению даже самых сочувствующих ученых, Уильямс сегодня считает в корне неверным и преувеличенным. ‡ Скорее, это было нечто гораздо большее, но скрытое от посторонних глаз, то, что на самом деле является неоспоримым: Африка и человеческие ресурсы, вывезенные с этого континента в результате величайшей в истории человечества принудительной миграции, стали самым важным вкладом в экономическую жизнеспособность Нового Света. Иными словами, африканцы стали непременным ингредиентом этого грандиозного проекта. Сомневающиеся должны спросить себя: а что бы делали без них европейские переселенцы? Но нам не стоит ждать ответа. В той степени, в которой это никогда не признавалось, именно на фундаменте их силы и воли выстоять и пережить ужасы рабства была основана большая часть богатства и могущества последующих веков господствующего западного капитализма. Атлантический мир стал жизнеспособным не только благодаря их труду. Да, как мы здесь утверждали, именно этот присвоенный труд создал почти все товары и большую часть золота и серебра, которые способствовали восхождению Запада. Но это еще не все. Далеко не все.
Еще важнее то, что именно основание этого атлантического мира, беспрецедентно большой географической сферы, охватывающей четыре континента, создало то, что мы сейчас считаем и понимаем как Запад, и именно это сделало возможным то самое величие, которое мы связываем с этим географическим понятием. Если бы не было Америки и ее давних и глубоких связей с Африкой, что бы весила Европа в историческом балансе последней половины тысячелетия? Ответить на этот вопрос - значит не только бросить вызов нашему пониманию современной истории, но и в корне пересмотреть саму западную идентичность. Современную Европу от других регионов мира отличают не столько присущие ей качества, как утверждают культурные шовинисты и те, кто зацикливается на расе, сколько тот факт, что ее народы пересекли Атлантику в особенно подходящий момент времени, полностью изменив жизнь на каждом берегу благодаря незаменимому вкладу африканцев. И при этом сама Европа также преобразилась, а не просто стала агентом преобразований, как это часто представляют. Позже мы продолжим исследовать важнейшую роль Африки в изобретении и строительстве этого нового творения, которое мы называем Западом, уделяя особое внимание американским колониям, ставшим Соединенными Штатами, и Гаити, бывшей плантаторской колонии, которая после единственного в мировой истории успешного крупного восстания рабов стала второй республикой в Америке. Однако прежде чем мы прибудем туда, на последующих страницах мы должны рассказать о том, как эти взаимодействия повлияли на Африку, не замеченный краеугольный камень нашего атлантического мира.
* Один из историков попытался прикрепить к этому цифры, подсчитав, что к 1800 году Британия приобрела продукцию миллиона рабов, занятых только на производстве сахара, табака и хлопка, тем самым фактически украв,5 миллиарда часов труда у них 2 .
† Закономерности, отмеченные учеными Массачусетского технологического института, подтвердились бы и на американском материке, где наибольший экономический рост и новые богатства наблюдались именно в тех местах, которые были наиболее непосредственно связаны с экономическими центрами атлантического мира, основанными на рабовладении.
‡ Уильямс также был решительно опровергнут за его так называемую теорию упадка, тезис, согласно которому Британия согласилась на прекращение работорговли и рабства только потому, что ее империя в Карибском бассейне перестала быть прибыльной. Такие историки, как Сеймур Дрешер, убедительно показали, что это было не так. Действительно, отмена рабства в Британии последовала за особенно интенсивным периодом работорговли, а также за открытием новых амбициозных сахарных плантаций в Гайане.
21
.
ХОЗЯЕВА РАБОВ, ХОЗЯЕВА МОРЯ
И ЕЩЕ ОДНА ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЩЬ, которую следует сказать в связи с переездом Эрика Уильямса, и это ответ тем, кто утверждает, что рабство и плантации Нового Света никогда не были столь ценны для Европы, как это представляли люди вроде тринидадцев. Возможно, столь же эффективным, как и все аргументы, которые были рассмотрены до этого момента, является допрос. Как писал историк Дэвид Геггус о Карибском бассейне, " ни одна другая часть света не управлялась из Европы так долго и не имела такой большой доли населения, живущего в рабстве". На протяжении всего этого периода европейцы вели между собой необычайную борьбу за контроль над регионом. Длительная эпоха испанского господства, начавшаяся с Колумба, сменилась хаотичной борьбой, которая в свою очередь привлекла голландцев, англичан и французов, а затем последовал период квази-британской гегемонии, который, однако, был отмечен огромными богатствами, добытыми французскими рабами на Сен-Домингу. На протяжении всего периода морские силы, как официальные флоты, так и каперы, были главными инструментами коммерческой экспансии, причем каждая держава стремилась не только обогнать своих соперников, но и подмять или вытеснить их. Некоторые ошибочно предпочитают теории такого поведения, которые зависят от абстрактных мотивов, таких как погоня за славой. В действительности же имперское соперничество за Карибы было обусловлено реалистическим пониманием того, что власть в значительной степени проистекает из богатства , источники которого необходимо контролировать, чтобы соперники не завладели им в ущерб или во вред себе.
Как пишет историк Робин Блэкберн:
Торговые и военно-морские стратегии таких государственных деятелей, как Уолпол и Чэтэм, Чойзель и Помбал, были сосредоточены на Новом Свете в той же степени, что и на Старом. Правители Британии хотели избежать доминирования одной державы в континентальной Европе, но сами были вполне готовы к гегемонии на американском континенте. Какой бы важной ни была Европа для Франции, ее правители никогда не считали, что могут позволить британцам свободно хозяйничать в Новом Свете. Это означало бы отказ не только от сказочных богатств, но и от того, что сулило необычайные перспективы в будущем и отличало современную эпоху от классической.
Блэкберн писал о восемнадцатом и девятнадцатом веках, но он вполне мог бы продлить свою хронологию и дальше в прошлое, потому что жестокой и дорогостоящей борьбе европейцев за работорговлю и плантации в Карибском бассейне в XVII веке обычно уделяется слишком мало внимания в рассказах об этой эпохе. В 1690 году, в эпоху, когда Англия только недавно начала продвигаться в этом регионе, Кристофер Кодрингтон, богатый барбадосский плантатор, рабовладелец и торговец, а позже английский губернатор Подветренных островов, писал: " Все зависит от владения морем . Если оно будет у нас, наши острова будут в безопасности, как бы мало они ни были заселены; если оно будет у французов, мы не сможем, после недавней смертности, собрать достаточно людей на всех островах, чтобы удержать хоть один из них". Но в своей классической книге "Командование океаном" Н. А. М. Роджер пишет о том, что вскоре узнают европейские державы, жаждавшие контроля над Карибским бассейном: " Большие флоты, которые всена так надеялись и от которых так много ожидали, оказалось трудно эффективно использовать в непредвиденных обстоятельствах. [Было] легче вести сражения, чем выигрывать их, и легче выигрывать их, чем добиваться какого-либо прочного преимущества".
Огромные флоты были должным образом собраны и развернуты в Карибском бассейне с огромными затратами казны, и в течение полутора столетий в боях также погибали огромные люди. Но к чему относились эти "непредвиденные обстоятельства"? Главными из них были болезни - в первую очередь желтая лихорадка и малярия. Оба этих недуга зародились среди африканских рабов и опустошили европейские войска, действовавшие в этой среде, иронично подбросив монету судьбы белым, чьи болезни так опустошили коренное американское население. Морские кампании проходили с декабря по май в Вест-Индии, где за ними следовал так называемый сезон болезней, когда смертность среди европейских моряков достигала 85 процентов, что приводило к гибели целых флотов.
В 1741 году, когда британский адмирал Эдвард Вернон отправился во главе эскадры к побережью современной Колумбии, чтобы осадить Картахену, 22 000 человек погибли от болезней, в основном от желтой лихорадки и малярии. Два десятилетия спустя, в 1762 году, Британия мобилизовала более 230 кораблей и 26 000 солдат, моряков и африканских рабов, чтобы захватить Гавану у испанцев. За шесть недель активных боевых действий и одиннадцать месяцев последующей оккупации Британия потеряла больше людей, чем за всю Семилетнюю войну в Северной Америке.
Несмотря на то, что силы этих стран в регионе то ослабевали, то ослабевали, они продолжали вкладывать огромные военно-морские ресурсы, сокровища и человеческие жизни, удваивая свои усилия в попытках укрепить свои позиции в Вест-Индии или ограничить позиции своих соперников. Для Англии и Франции это означало развертывание в Карибском море от шестидесяти до восьмидесяти линейных кораблей, а также множества более мелких судов. Несмотря на постоянные огромные потери каждой из сторон, они продолжались до тех пор, пока не произошла схватка за самый большой приз во всем море: Сен-Домингу. Именно здесь имперская борьба за острова-плантации и производимые ими богатства наконец-то вступила в свою завершающую фазу. Но начало конца было положено не триумфом одной европейской нации над другой, как, возможно, ожидали герои, а победой нации, состоящей в основном из людей, родившихся в Африке и похищенных оттуда или отданных в рабство на по ту сторону Атлантики. Когда Франция в конце концов была вынуждена окончательно отказаться от контроля над Гаити, один из писателей того времени назвал ее поражение от рук чернокожих " самой страшной катастрофой, когда-либо постигшей империю". На самом деле это было нечто даже более значительное. Это было поражение империй всего Нового Света, как мы поймем позже; оно привело бы к поражению самой идеи рабства чернокожих.
В первых строках предисловия к первому изданию своей классической истории Гаитянской революции К. Л. Р. Джеймс выразил это наилучшим образом:
В 1789 году французская вест-индская колония Сан-Доминго обеспечивала две трети заморской торговли Франции и была крупнейшим индивидуальным рынком для европейской работорговли. Она была неотъемлемой частью экономической жизни эпохи, величайшей колонией мира, гордостью Франции и предметом зависти всех других империалистических государств. Вся ее структура покоилась на труде полумиллиона рабов.
В августе 1791 года, после двух лет Французской революции и ее последствий в Сан-Доминго, рабы подняли восстание. Борьба продолжалась 12 лет. Рабы поочередно победили местных белых и солдат французской монархии, испанское вторжение, британскую экспедицию численностью около 60 000 человек и аналогичную по численности французскую экспедицию под командованием шурина Бонапарта. Поражение экспедиции Бонапарта в 1803 году привело к созданию негритянского государства Гаити, которое существует и по сей день.
Эту последнюю экспедицию возглавил генерал Шарль-Виктор-Эммануэль Леклерк, который был направлен на Гаити с целью восстановить господство белых на острове, вернуть его черное население в рабство после того, как они уже завоевали свою свободу, и продолжить завоевания в Карибском бассейне, как только это будет достигнуто. Вместо этого, как мы подробно увидим далее, в итоге это стоило наполеоновской Франции всей территории Луизианы и даже послужило толчком к полному прекращению рабства в Новом Свете, хотя для этого потребовалось бы еще несколько десятилетий. Зачем европейцам снова соглашаться на такие большие расходы и подвергать себя стольким хлопотам, если империи, основанные на рабстве в Новом Свете, не казались им жизненно важными? Почему ведущие европейские нации так долго готовы были сражаться и умирать за эти острова, если этот новый способ создания империи, основанный исключительно на рабской силе, не был бы чрезвычайно выгодным, как утверждают некоторые?
Ответ заключается в том, что в тот момент истории, когда это имело наибольшее значение, Карибский бассейн, казалось, обладал тем, что наиболее важно для империи в атлантическом мире. Как пишет один историк, это означало: " территории, очищенные от коренного населения , плодородные земли, хорошие гавани, благоприятные ветра, высокоурожайные местные культуры, подходящие климатические условия, управляемые проблемы безопасности - единственное, чего не хватало, это рабочей силы". Но, как уже знает каждый читатель, а теперь увидит в деталях, Африка, самый важный фактор из всех, была там для этого.
Конго и другие избранные королевства западной части Центральной Африки
ЧАСТЬ
IV
.
РАСПЛАТА БОГА ПИТОНОВ
Распятие из королевства Конго, латунь (цельнолитая), XVI-XVII века. (Музей Метрополитен)
Наша память - единственная помощь, которая остается им [мертвым]. Они уходят в нее, и если каждый умерший человек подобен тому, кого убили живые, то и он подобен тому, чью жизнь они должны спасти, не зная, увенчаются ли эти усилия успехом.
ТЕОДОР В. АДОРНО,
"Маргиналии о Малере"
22
.
ШАТТЕР-ЗОНЫ
Чтобы войти в Эльминский замок, нужно сначала перейти по узкому мостику через ров, который был вырыт по его периметру для защиты от нападений, как иностранных, так и местных. На одном конце этого моста находится мраморная доска с надписью:
В вечную память о муках наших предков пусть погибшие покоятся с миром. Пусть те, кто вернется, найдут свои корни. Пусть человечество никогда больше не совершит подобной несправедливости по отношению к человечеству. Мы, живущие, клянемся хранить это.
Заплатив за вход, большинство посетителей задерживаются в большом открытом дворе замка, где ощущается глубокое и неизбежное чувство дезориентации. В одном конце двора возвышается величественная двойная балюстрада, ведущая к выложенному колоннами входу на два надземных этажа, где когда-то размещались губернатор и его офицеры. По периметру выбеленного двора расположены двери в подземелья, где отдельно содержались пленные мужчины и женщины. Там они ожидали отправки через море в мир, скованный болью и закрытый неизвестностью: мир порабощения.
Я последовал за группой из примерно дюжины посетителей, большинство из которых были афроамериканцами, заглянувшими в самую печально известную из этих комнат - темное и влажное подземелье, называемое "Дверь невозврата". Когда в 1972 году был раскопан подобный загон в близлежащем рабовладельческом форте Кейп-Кост, археологи соскребли с его пола восемнадцать дюймов спрессованных отходов, в основном фекалий, крови и кожи. Внутри этого низкого, тусклого помещения я ждал возможности высунуть голову из единственного щелевого отверстия и взглянуть на пронзительный солнечный свет. Взору открылась узкая полоска земли, отделяющая замок от берега. Это было место ожидания небольших лодок, которые собирались неподалеку, чтобы переправить пленников, запряженных лягушками в тяжелые цепи, на большие морские корабли, которые пришли, чтобы увезти их в Америку. Какими бы страшными ни были вынужденные и спотыкающиеся шаги пленников к берегу, их отплытие из Африки подарило еще один момент ужаса. Он наступил, когда тех, кого приковали по двое, чтобы они не выпрыгнули за борт, усадили в лодки для переправы. Мускулистые гребцы, которыми были укомплектованы местные экипажи, умели точно определять время набегающих волн, некоторые из которых достигали десяти футов в высоту. Так и должно быть. Чтобы окончательно оторваться от континента для своих людей, им приходилось бежать изо всех сил, выталкивая свои длинные землянки в океан при случайном появлении менее грозного гребня, и надеяться, что их не затопит или не опрокинет. Выбраться из темноты подземелья форта в Эльмине в эти волны было все равно что покинуть утробу матери во время странного и обратного ритуала родов. Поднимаясь на борт корабля, который должен был доставить их в Америку, выжившие завершали " первый этап своего пути от человечества к скоту ."
Позже, с террасы на верхнем этаже замка, мне открылся более четкий вид на то, что я едва смог разглядеть из мрачного портала подземелья. Вдалеке виднелась деревня, сгрудившаяся на берегу реки Беня, в устье которой теснились деревянные рыбацкие лодки, не сильно отличавшиеся от тех, что были здесь во время прихода португальцев в 1471 году. Там же, вдали, за туманной дымкой океанских брызг, лежала бухта с полумесяцем пляжа, где Диогу де Азамбужа искал безопасную стоянку для своих кораблей, прежде чем сойти на берег, чтобы завладеть богатым золотом, изменившим историю.
История, переданная португальскими первооткрывателями, гласила, что жители деревни Эльмина, с которыми они впервые столкнулись, носили столько золотых украшений и других позолоченных предметов, что португальцы сразу же поняли, что находятся рядом с источником сказочных богатств Западной Африки, легенда о которых в Европе восходит к путешествию Манса Муса в Каир. На следующий день после посещения замка я в одиночестве прогулялся поздним вечером от своего скромного отеля, расположенного у ржавого моста, перекинутого через устье реки Бенья, до конца пляжа, огибающего полумесяц залива Эльмины, и обратно. В этот тихий час рыбаки были заняты починкой сетей, уже вернувшись из своего ежедневного плавания по морю. Но когда солнце начало спускаться к горизонту и послеполуденная жара ощутимо спала, то тут, то там можно было заметить другую активность, хотя и почти скрытую: женщины и дети копали ямки во влажном песке, просеивая выкопанное руками через шаткие сита, сделанные из дерева. Они искали золото.
Этот прибрежный уголок Западной Африки, расположенный в современной Гане, вернулся к своему старому призванию. И не потому, что здесь ведется кустарная разведка, которая, по общему признанию местных жителей, является незаконной, а потому, что золото снова стало основой экономики страны, хотя простые люди уже не так богато украшают себя этим металлом. Напротив, национальные шахты являются основным источником занятости в этом регионе, как, например, шахта в Нсуте, расположенная в часе езды по дороге вглубь страны, где мой шурин Нгамах работает инженером на многонационального производителя этого металла.
На самом деле золото в этих краях никогда не переставало быть важной вещью. Оно никогда не выходило из производства, и, как свидетельствует присутствие компании Нгамаха, европейцы не оставляли попыток приобрести его. Но за удивительно короткий промежуток времени, начиная с середины XVII века, его стремительно затмил другой товар, который изменил ход мировой экономики еще сильнее, чем само золото: трансатлантическая торговля чернокожими людьми.
Когда в первой половине XVI века работорговля начала набирать обороты, ее первые объемы в основном приходились на район, который европейцы называли Кабо-Верде - регион, включающий не только одноименный остров , но и простирающийся от усеянных баобабами кустарников современных Сенегала и Гамбии до Гвинеи-Бисау и тропических лесов и болот Сьерра-Леоне. В значительной степени этот выбор отражал удобство, поскольку именно эта часть западноафриканского побережья была ближе всего к Европе и Америке. По этим причинам Верхняя Гвинея, как еще называют этот регион, стала первой частью Африки к югу от Сахары, интегрированной в формирующийся атлантический мир. Некоторые историки пошли еще дальше, назвав этот регион настоящим местом рождения атлантической экономики.
Торговля рабами европейцами, начавшаяся после середины XV века, велась в основном с островов Зеленого Мыса. Эта совершенно новая португальская колония получила свою первую работорговую хартию от португальской короны в 1466 году, за десятилетие до того, как было исследовано остальное побережье Западной Африки, и почти сразу же начала привлекать искателей удачи в торговле с Африкой из своей страны.
Надежды Португалии на золотую наживу в Верхней Гвинее так и не оправдались. Но, став плацдармом для работорговли, Острова Зеленого Мыса и Верхняя Гвинея будут отвечать целому ряду совпадающих интересов Лиссабона. Первым из них была отчаянная потребность в людях в самой Португалии, которая в эту эпоху все еще оправлялась от серьезного приступа Черной смерти за столетие до этого. К началу XVI века население Лиссабона, насчитывавшее около 100 000 человек , на 10 % состояло из чернокожих, в то время как в Португалии в целом насчитывалось 40 000 человек африканского происхождения. Николя Кленар, бельгийский путешественник, побывавший в стране в ту эпоху, писал: " В Эворе словноя попал в адский город: так часто я встречал негров, расу, которую я ненавижу". В 1472 году португальский парламент направил петицию королю Афонсу V, "Африканцу", призывая его запретить вывоз порабощенных негров из королевства в другие страны, и в первую очередь в Испанию, где был столь же алчный рынок для африканцев. * Обоснование этого гласило: " потому что, сэр, [рабы] составляют большую часть населения в ваших королевствах и отвечают за создание новых земель, расчищая леса, открывая болота и принося другую пользу. И эти люди Африки сдались [Португалии], и будет лучше, если они сдадутся вашему королевству, чем иностранцы воспользуются [землями Гвинеи], которые не проливали кровь, чтобы найти их."
Самой насущной и постоянной проблемой для короны в эту эпоху был вопрос о том, как сохранить контроль над бизнесом, приносящим столь прибыльные доходы. Для этого Лиссабон вводил все более ограничительные законы и кодексы, направленные на регулирование бизнеса на африканском материке. Вскоре поездка на континент без разрешения стала считаться смертным преступлением, согласно закону, который гласил: " ни один человек, независимо от рангане или положения, должен под страхом смерти бросаться к неграм".
В начале XVI века португальский исследователь и торговец Дуарте Пашеко Перейра сообщил, что 3500 рабов ежегодно покупались на побережье Верхней Гвинеи. Всего несколькими годами ранее, в 1497 году, после посещения Колумбом Кабо-Верде, он писал католическим монархам Испании Фердинанду и Изабелле: " в последние дни, когда я ездил на Кабо-Верде, где жители ведут большую торговлю рабами и постоянно посылают корабли за ними и получают их в порту, я видел, что даже самые дешевые рабы в самом плохом состоянии продавались за 8000 мараведи".
По причинам, которые португальцы, вероятно, не до конца понимали в то время и уж точно не могли предвидеть, регион Верхней Гвинеи был весьма благоприятной почвой для основания трансконтинентального бизнеса по продаже рабов. Это объясняется тем, что за два предыдущих столетия он уже стал своего рода "зоной разлома"; это произошло, когда Каабу, империя малинке, расширилась на запад и юг от своего центра на территории современного юго-западного Мали и столкнулась с другими королевствами, лежавшими на ее пути, создав " mêlée of peoples ," по выражению историка Уолтера Родни. " Действительно, вся Верхняя Гвинея предоставляла широкие возможности для конфликтов между этническими группами, локальные войны велись специально для добычи рабов на экспорт". Расширение конфликтов часто означало расширение рынков сбыта рабов - торговли, которая долгое время традиционно направлялась в этом регионе на исламские рынки, чьи крупнейшие рынки сбыта находились на далеком севере пустыни Сахара и на Ближнем Востоке. И вполне разумно предположить, что африканцы, уже имевшие долгую историю продажи членов конкурирующих групп в рабство через подобные схемы, просто охотно продавали бы их новоприбывшим из Европы.
По мере того как другие европейские страны втягивались в торговлю африканскими рабами, жесткая конкуренция, а также другие факторы, которые мы еще рассмотрим, заставляли португальцев продвигаться все дальше и дальше по африканскому побережью, пока они не достигли региона Конго и Анголы, где вскоре начали приобретать рабов в гораздо больших количествах, чем когда-либо прежде. Тем временем другие, особенно голландцы и англичане, сосредоточились на Эльмине и участке побережья, простирающемся на восток до современной Нигерии, которая сама переживала огромный бум в работорговле.
* При общей численности населения чуть более 85 000 человек, перепись 1565 года в городе Севилья насчитала 6327 рабов, большинство из которых были выходцами из Африки к югу от Сахары.
23
.
NEGROS
SEGUROS
Благодаря своему рангу и многовековой эксплуатации африканцев плантаторский комплекс стал важнейшей движущей силой богатства Нового Света и, более того, движущей силой восхождения Запада. Как уже убедились читатели, в гораздо большей степени, чем серебро и золото, именно сельскохозяйственные товары, добытые благодаря страданиям и усилиям чернокожих, вывели Северную Атлантику на совершенно новую траекторию, позволив ей занять доминирующее положение в эпоху нового времени.
Но прежде чем мы посетим регионы Африки к югу от Сахары, которые поставляли наибольшее количество принудительного труда, сделавшего возможным такое развитие событий, важно изучить, как сами порабощенные негры стали доминирующим товаром в Новом Свете. Эта история, которая удивит многих читателей, уходит своими корнями в новые имперские завоевания Испании, как и в плантационную экономику Португалии или Англии.
Первый чернокожий, прибывший в Америку, Алонсо Прието , высадился в 1493 году на испанском судне в качестве свободного члена второй экспедиции Колумба. К 1501 году рабство африканцев уже явно было введено в Новом Свете, начиная с поселения, основанного Колумбом, - острова Испаньола. Это было почти за четверть века до первой прямой поставки рабов с континента в Новый Свет через Сан-Томе, которая произошла только в 1525 году.
В XVI веке около 277 000 африканцев были перевезены в цепях через Атлантику, причем почти 90 процентов из них направлялись в недавно завоеванные Испанией американские территории, возглавляемые Картахеной, Новой Испанией и Веракрусом. За время своего существования этот людской трафик привел в испанскую Америку примерно 2,07 миллиона человек , либо путем прямой переправки через Атлантику, либо через оживленную внутриамериканскую торговлю, доставляемую из таких мест, как голландское Кюрасао или английская Ямайка. Таким образом, испанская Америка стала второй по значимости зоной вынужденной постоянной африканской миграции после Бразилии. Как регион, он значительно опережает британские или французские Карибские острова, и в нем происходило гораздо больше работорговли, чем, как это ни парадоксально, в наиболее документированном регионе торговли - английских колониях, которые позже стали Соединенными Штатами. Ни в одной другой части Нового Света торговля африканцами не была так мало изучена, и нигде историческое стирание негров не было таким шокирующе полным. для создания жизнеспособной испаноязычной Латинской АмерикиИ все же имеющиеся данные свидетельствуют о том, что африканцы были столь же необходимы , как и во владениях других крупных европейских колониальных держав полушария. *.
Перед лицом великого вымирания коренных народов испанцы быстро осознали острую необходимость в стабильной рабочей силе для поддержания своих новых колоний. Уже в 1517 году доминиканский монах Бартоломе де лас Касас направил в Испанию письмо с призывом к короне отправить негров на Испаньолу, чтобы разгрузить и пополнить коренное население, которое быстро исчезало. Пропаганда Лас-Касаса и других привела к тому, что в 1542 году торговля индейцами была отменена на всей территории испанской Америки. Хотя этот запрет соблюдался только на словах, он значительно усилил настоятельную потребность короны в африканской рабочей силе для обработки недавно завоеванных земель.
В Новую Испанию стекались порабощенные африканцы, в основном собранные в Верхней Гвинее, и их заставляли работать на самом известном источнике богатства колонии - серебряных рудниках. Однако чернокожих заставляли трудиться и на двух других важных предприятиях, которые, как правило, обходятся вниманием в рассказах о европейском заселении Нового Света. Это базовые отрасли промышленности, созданные для производства обуви, одежды и других товаров для поселенцев и рабов, а также обширные сахарные плантации Мексики. К 1645 году, когда на Барбадосе только начинали выращивать сахар, Общество Иисуса, или иезуиты, ведущий производитель сахара, выращенного рабами, хвастались, что у них две плантации в архиепископстве Пуэбла с производительностью 1,5 миллиона фунтов в год. Тремя годами ранее Эрнан Кортес, испанец, возглавивший в 1519 году экспедицию, в результате которой пала империя ацтеков и большая часть Мексики оказалась под властью Кастилии, нанял 500 африканских рабов для работы на своих личных сахарных плантациях близ Оахаки , которые, как утверждается, стали первой подобной плантацией в Новой Испании. Другой крупномасштабной формой занятости этих африканцев были жестокие потогонные фабрики по производству текстиля и других промышленных товаров. Это производство возникло в результате осознания того, что Испания не в состоянии обеспечить колонию достаточным количеством одежды, обуви, кожаных изделий и многих других предметов повседневной необходимости. Эти ранние obras, или фабрики, были сосредоточены в городских районах, где в XVI веке в Мексике проживало большое количество негров. Например, Васкес де Эспиноса , посетивший Мехико в 1612 году, сообщил, что в городе проживало 50 000 негров и мулатов, а также 80 000 индейцев и 15 000 испанцев. К 1600 году Потоси в Боливии имел население, почти такое же большое , как в Лондоне или Токио. К началу XVIII века в Испанской Америке было полдюжины городов , которые были больше, чем крупнейшие города Британской Америки, во главе с Мехико и Гуанахуато, и многие из них кишели чернокожими.
африканцы стоили До отмены рабства индейцев в десять раз дороже, чем коренные мексиканцы. Такая большая разница в цене отражалась на способах эксплуатации труда представителей этих двух групп. Конечно, ни одной из групп населения не было легко. Но, как пишет Колин А. Палмер о работе на сахарных плантациях в книге "Рабы белого бога": " В то время как у большинства индейцев рабочий день был десятичасовым (с восьми до шести), чернокожие рабы часто работали с трех часов утра до одиннадцати вечера, то есть в общей сложности двадцать часов". В отличие от своих индейцев, чернокожие рабы также были вынуждены работать в регламентированные смены.
Ученые уделяли мало внимания месту Мексики в истории сахара в начале современной эпохи, возможно, из-за того, что добыча полезных ископаемых стала настолько доминирующей, и потому что, как только это произошло, выращивание сахара быстро сошло на нет. Но эти бригады чернокожих, работавшие посменно по адресу , сильно напоминали плантаторские банды - режим, который возникнет на Барбадосе лишь столетие спустя.
По мере ускорения процесса вымирания коренного населения Мексики колониальные власти осознали важность труда чернокожих, который, хотя и был малочисленным по сравнению с индейской рабочей силой, " обеспечивал фундамент , на котором покоилась вся структура рабочей силы". Это заставляло их постоянно требовать увеличения числа чернокожих. Через два десятилетия после отмены индейского рабства кабильдо, или административный совет, Мехико написал короне: " [С тех пор как личные услуги индейцев были внезапно отменены... возникла большая потребность в рабочей силе в имениях, шахтах, сахарных заводах, на ранчо и других предприятиях в этой стране, и средство защиты не может быть иным, кроме как привезти большое количество негров на эту землю". Отмахнувшись от периодически возникающих папских опасений по поводу разрастающейся торговли африканскими рабами, испанский король Карл II заказал доклад о рабочей силе в испанской Америке, в котором аналогичным образом заключил, что, если бы не было работорговли, " земельные владения, главное богатство , которое состоит в основном из негров-рабов, было бы потеряно, и Америке грозило бы абсолютное разорение".
Богатство испанской Америки в эту эпоху вовлекало чернокожих в гораздо большей степени, чем можно было бы предположить по их роли в горнодобывающей промышленности, производстве сахара и раннем текстильном производстве. Около половины золота, которое Испания получит из Нового Света, было добыто в Новом королевстве Гранада , как тогда назывались современные Колумбия, Панама и Венесуэла, и это производство также в значительной степени было обеспечено за счет принудительного труда чернокожих. Создаваемое Испанией новое колониальное королевство также выигрывало от сильной региональной синергии, подобно той, которую мы наблюдали между Англией, ее сахарными владениями в Вест-Индии и зарождающимися колониями на североамериканском материке. Так же, как в Боливии и Потоси, сельское хозяйство на равнине, развиваемое неграми, в Мексике, например, обеспечивало продукты питания и обычные торговые товары, которые делали возможной добывающую промышленность и даже повседневную жизнь в районах добычи серебра, таких как Сакатекас и Гуанахуато.
Некоторые историки сегодня утверждают, что даже такое запоздалое расширение рамок неадекватно отражает фундаментальный характер вклада африканцев в создание жизнеспособного испанского королевства в Новом Свете. Малоизвестный факт о ранней Испанской Америке, которую, по представлениям общественности, населяли конкистадоры и белые поселенцы, заключается в том, что в отличие от английских и даже французских колоний, которые последовали бы за ней, европейцы очень мало использовали добровольных или наемных слуг. В течение первого или более века существования Испанской Америки во многих частях Карибского бассейна негры и люди смешанной расы, или "мулаты", превосходили по численности колониальных испанцев. Это касается как важных форпостов, таких как Картахена, Гавана, Веракрус и Санто-Доминго, так и обширных сельских территорий, где люди африканского происхождения, включая рабов, а также свободные негры, были основой всей экономической деятельности и занимали землю. Там они жили как " суррогатные колонисты ", по выражению историка пиренейской Атлантики раннего нового времени Дэвида Уиза, фактически подтверждая своим присутствием то, что в противном случае было бы гораздо более хрупким или, возможно, даже не имеющим законной силы испанским притязанием на суверенитет.
В 1598 году эта суровая реальность заставила губернатора Картахены написать: "В этой земле ... Испанцы не предоставляют никаких услуг , особенно низших профессий, без которых не может обойтись ни одна семья . Все, кто работает, - негры". Эта реальность, как пишет Пшеничный в своей книге "Атлантическая Африка и испанские Карибы", " осложнила само представление о европейской колонизации Америки".
Как отмечают Уит и другие, чернокожие также часто выступали в качестве передовых людей испанских исследователей и конкистадоров, а вскоре после этого и ополченцев, защищавших испанские территории от набегов англичан и других интервентов. Подобные роли относятся к самому началу продвижения Кастилии в Новый Свет. В 1502 году Николас де Овандо, недавно назначенный губернатором Испаньолы, привез с собой из Испании несколько негров, как в качестве рабочих, так и для помощи в охране порядка среди местного населения. последующими европейскими колонизаторамиВ самом начале завоевания и заселения Испаньолы Испания назначила часть своих рабов negros seguros, или "безопасными неграми", и вооружила их, чтобы помочь организовать оборону от восстания туземцев таино. Подобная практика применялась португальцами в Бразилии, а также в Новом Свете.
Во время завоевания Пуэрто-Рико в 1508 году Понсе де Леон использовал вооруженных африканцев. Получив, по его словам, " много черных рабов ", Диего Веласкес скопировал эту тактику три года спустя во время завоевания Кубы. Африканские рабы были широко представлены в испанской экспедиции 1526 года на Каролины, в Баха Калифорния в 1530-х годах и в неудачной попытке Эрнандо де Сото получить контроль над Флоридой в 1539 году. Чернокожие помогли основать первое европейское поселение на американском материке - в Панаме. С помощью тридцати других рабов Нуфло де Олано , порабощенный чернокожий конкистадор, помог Васко Нуньесу де Бальбоа построить флот из тридцати кораблей на тихоокеанском побережье Панамы. А в 1534 году контингент из двухсот африканцев сопровождал Педро де Альварадо в Перу, которое, как он обнаружил, уже было завоевано Писарро, также использовавшим множество рабов.
Англичанин сэр Фрэнсис Дрейк прославился тем, что в начале 1570-х годов в союзе с чернокожими симарронами (маронами) и французскими пиратами-гугенотами напал на Номбре-де-Дьос на Карибском побережье испанской Панамы, захватив 40 000 фунтов стерлингов в золоте, серебре и жемчуге. Но когда он попытался вторгнуться на Тьерра-Фирме, как тогда назывался перешеек, во второй раз, в 1596 году, один из его офицеров был застрелен верным испанским рабом по имени Педро Ялонга при попытке набрать питьевой воды. На этот раз рабы и свободные негры, вступив в союз с испанцами, сражались против людей Дрейка и помогли им не захватить Панама-Сити. Позже Ялонга, используя свой послужной список , смог успешно подать петицию местному правительству с просьбой о манумиссии.
Имена большинства чернокожих, участвовавших в подобных эпизодах, к сожалению, утеряны для истории. Но еще одна история, для которой у нас, к счастью, есть имя, - это история Хуана Гарридо. Гарридо, родившийся в королевстве Конго примерно в 1470-х годах, в молодости попал в Португалию, правда, в качестве раба или нет, неизвестно. Позже он отправился в Испанию, где был официально обращен в католичество, а в 1502 году в составе испанской экспедиции прибыл в Санто-Доминго. вторжениях на Пуэрто-Рико и КубуОттуда Гарридо, чье имя в переводе означает "красивый", принял участие во , а затем присоединился к войскам Эрнана Кортеса во время захвата Мексики конкистадором.
Гарридо жил как свободный человек среди белых в Мехико, где женился и родил троих детей. Ему приписывают, что именно он завез в Америку пшеницу, культуру Старого Света. В своем прошении 1538 года о признании заслуг после трех десятилетий службы короне он писал:
Я, Хуан Гарридо , чернокожий, житель этого города [Мексика], предстаю перед Вашей милостью и заявляю, что мне необходимо предоставить доказательства для вечного короля, отчет о том, как я служил Вашему Величеству в завоевании и умиротворении этой Новой Испании, начиная с того времени, когда маркиз дель Валье [Кортес] вошел в нее; и не получая ни жалования, ни наделения туземцами, ни чего-либо еще. Поскольку я женат и являюсь жителем этого города, где я всегда жил; а также потому, что я отправился открывать и умиротворять острова Сан-Хуан-де-Бурикен-де-Пуэрто-Рико, а также отправился умиротворять и завоевывать остров Куба вместе с аделантадо Диего Веласкесом; во всех этих отношениях в течение тридцати лет я служил и продолжаю служить Вашему Величеству - по этим причинам, изложенным выше, я обращаюсь к Вашей милости. А также потому, что мне первому пришло в голову посеять здесь, в Новой Испании, пшеницу и посмотреть, взойдет ли она; я сделал это и провел эксперимент за свой счет.
Эта фактическая история позволяет лучше понять, насколько недооценивается важность присутствия чернокожих в Латинской Америке, а также их центральную роль в зарождении атлантического мира.
* В 1976 году афроамериканский ученый Колин А. Палмер опубликовал новаторскую работу на эту тему "Рабы белого бога: Blacks in Mexico, 1570-1650. В своей важной статье 2015 года "Атлантическая история и работорговля в Испанской Америке" исследователи рабства Алекс Боруцки, Дэвид Элтис и Дэвид Уит отмечают: " не ни одной монографииПосле частичного освещения в работе Колина Палмера появилось или даже статьи о работорговле в Мексике. Что касается таких стран, как Перу, Венесуэла, Колумбия и Эквадор, то ученым еще предстоит в полной мере использовать богатые документальные источники о связях с Африкой. И очень мало известно об африканцах, отправленных в Иберию, на Канарские острова и Филиппины во время и после Пиренейского союза".
† В этот период иезуиты были, вероятно, вторым по величине корпоративным владельцем рабов в испанской Америке, после самой католической церкви.
24
.
РАБСКИЙ НАТИСК
Когда мы в последний раз рассказывали о деятельности голландцев в Западной Африке, они только что, после долгих лет попыток, захватили Эльмину у Португалии в 1637 году, и в этом опорном пункте они быстро создали новую штаб-квартиру Голландской Вест-Индской компании, а также наладили процветающую торговлю золотом. В 1642 году голландцы вытеснили португальцев с их последних форпостов на этом побережье, гораздо более мелких крепостей в таких местах, как Аксим. Голландцы начали получать больше золота, чем португальцы, задолго до этого, в основном благодаря своим более совершенным торговым товарам. Благодаря большему и лучшему флоту они также могли доставлять свои товары по более низким ценам местной элите, жаждущей приобрести экзотические престижные вещи издалека. Однако в этой истории упускается из виду более запутанное противостояние, начавшееся задолго до того, как решительный штурм Эльмины голландцами увенчался успехом. Более века Золотой берег был целью искателей удачи из многих других европейских стран, которые стремились получить долю от торговли золотом, права на которую Португалия заявляла с момента заключения Тордесильясского договора в 1494 году. Например, в 1542 году французский корабль смог купить на близлежащем побережье тысячу унций золота на солидную сумму; чуть более десяти лет спустя в водах у Золотого берега стали появляться английские корабли, которые, по сути, были наемными торговыми миссиями, направленными на то, чтобы ускользнуть от португальского перехвата.
Голландцы начали активно торговать в Эльмине в 1593 году, после того как голландец вернулся домой из тюрьмы на Сан-Томе, где он получил важную информацию об источниках западноафриканского золота и быстро организовал собственную торговую экспедицию. В 1600 году в Амстердаме была создана первая голландская компания с четким заданием торговать золотом в Африке, и почти сразу же она обратилась к Генеральному штату с просьбой о покровительстве своим плаваниям. Уже до 1610 года голландцы отправляли в среднем по двадцать кораблей в год для торговли на Золотом Берегу, где они могли получать ежегодный доход около двух тысяч фунтов золота, что стало основным источником стимула во время Золотого Века Голландии. К началу XVII века, по оценкам, золото с Золотого Берега составляло десятую часть мирового предложения . Когда голландцы стали доминировать в этой торговле, их африканские доходы были настолько велики, что составляли почти всю чеканку Соединенных провинций , как тогда называлась Голландия. На побережье голландские торговцы ежегодно предлагали в обмен " 200 000 ярдов льна , 40 000 фунтов медных тазов, чайников и другой утвари, 100 000 фунтов бус, а также одеяла и другие товары". В начале XVI века португальцы, напротив, по-прежнему в основном торговали золотом в этом регионе на медных манильях.
Этот новый голландский подход имел огромное экономическое значение, способствуя укреплению модернизирующихся отраслей промышленности в этой стране, причем текстиль приносил гораздо больше добавленной стоимости, чем португальская торговля более простыми, мало преобразуемыми металлическими изделиями. К 1640-м годам торговля тканями с Золотого берега сыграла важную роль в резком росте голландской текстильной промышленности , которая большую часть XVI века находилась в кризисе, а к 1580 году ее производство практически упало до нуля.
Наплыв голландского сукна на рынки Золотого Берега имел не менее глубокие и долгосрочные последствия для местной африканской экономики и общества. По мере того как количество массового голландского сукна росло, а цены на него, соответственно, падали, местный текстиль был в значительной степени вытеснен с рынка, в результате чего Золотой Берег все больше и больше зависел от экспорта сырьевых природных ресурсов. Изначально это означало золото, всемирно признанное средство обмена. Но начиная с середины XVII века африканские общества все чаще стали использовать рабов, которые уже доказали свою ценность в качестве основы для производства ценных товаров в Новом Свете, в качестве средства финансирования внешней торговли.
В каждом случае в обмен на свои "товары", будь то золото или люди, торговые общества Золотого Берега попадали в ситуацию, когда они принимали предметы с недолговечной или уменьшающейся стоимостью против почти универсального хранилища стоимости, такого как золото, или раба, что означало человека со значительным производственным потенциалом. Европейские торговые товары включали в себя ткани и утилитарные металлические изделия, такие как тазы для приготовления пищи, купания и хранения, а также коровьи орехи. К ним чужаки вскоре начали добавлять другие предметы потребления, такие как ром и табак из Нового Света, а также оружие. * В узком коммерческом смысле африканские вожди часто были очень проницательными торговцами, способными, как мы увидим, использовать рыночную разведку и заключать самые жесткие сделки; однако, как может убедиться любой современный экономист, сама природа этих обменов со временем неуклонно и роковым образом меняла условия торговли в пользу континента.
Захватив Эльмину, Голландия присвоила себе широкие притязания Лиссабона на суверенитет над африканским миром, примыкающим к Атлантике. Это было связано как с получением доступа к богатым источникам богатства - снова золото, за которым быстро последовали рабы, - так и с нападением на Португалию в наиболее уязвимом месте, чтобы отомстить Испании за войну против Низких стран . Но если торговое и дипломатическое господство Португалии в этом регионе сохранялось на протяжении примерно полутора веков, то Голландия почти с самого начала столкнулась с серьезными проблемами, особенно со стороны поднимающейся Англии. По меркам португальцев и даже голландцев, Англия была нерешительным и неэффективным участником золотого рынка Западной Африки, чьи усилия в основном сводились к разрозненному пиратству без последовательной государственной поддержки на протяжении большей части XVI века. Отчасти это было связано с тем, что Англия была охвачена религиозными волнениями после перехода Генриха VIII в протестантизм в 1530-х годах, а также оставалась относительно бедной по сравнению со своими главными соперниками - Испанией и Францией. Первые имперские усилия страны были направлены в основном на установление контроля над Ирландией. Однако в елизаветинский период, начиная с 1558 года, Лондон все больше заботился о том, чтобы не остаться позади в эпоху поиска европейскими державами новых территорий, новых источников богатства и скорой империи. Королева Елизавета и окружавшая ее аристократия стали одержимы идеей бросить вызов доминированию Испании в Европе и Америке, погоней за богатством и противостоянием католицизму. Ее политика опиралась на смесь протестантизма, драчливого национализма и пиратства, причем настолько, что стало трудно определить, где начинается одно и заканчивается другое. Как пишет один из историков того периода, " именно участие [елизаветинского] дворянства превратило мелкие бродяжничества по Ла-Маншу прежних лет в океанские авантюры семидесятых и восьмидесятых годов, слив в одно разностороннее движение амбиции грабителей и торговцев". На своем пике, в течение восемнадцати лет, начиная с 1585 года, англичане пиратствовали примерно на тысяче испанских и португальских кораблей.
В 1583 году главный секретарь королевы Елизаветы сэр Фрэнсис Уолсингем отправил Ричарда Хаклюйта , молодого оксфордского священника, в качестве посла в Париж для изучения возможностей английской короны поддерживать колонии за рубежом. В дальнейшем Хаклюйт стал одним из самых важных сторонников создания ранней английской империи, начиная с Виргинии. Это последовало даже более раннего английского интереса к Западной Африке , где королева начала поддерживать плавания в 1561 году, предоставляя королевские корабли, вкладывая свои личные финансы и непосредственно участвуя в больших прибылях. Большинство этих плаваний проходило под командованием таких авантюристов, как Джон Хокинс, который достиг Западной Африки в 1562 году и, согласно рассказу Хаклюйта, " получил в свое владение , частично с помощью меча, а частично другими способами, не менее трехсот негров". После пересечения Атлантики он собирался продать их на испанской Испаньоле. Там Хокинс "избавился от всего количества своих негров, за что получил... в качестве обмена такое количество товаров, что не только загрузил свои собственные три корабля шкурами, имбирем, сахаром и некоторым количеством жемчуга, но и два других корабля шкурами и другими подобными товарами". Труды Хаклюйта и рассказы о приключениях таких людей, как Хокинс и сэр Уолтер Рэли, также стали зерном для популярной литературы их эпохи, которая помогла продать широкой публике идеи исследования, мореплавания, завоевания, эмиграции и поселенческого колониализма.
Когда в 1631 году в Англии была зарегистрирована Лондонская компания искателей приключений, ее создание было во многом продиктовано желанием конкурировать со все более преуспевающими голландцами, чья собственная корпорация, Голландская Вест-Индская компания, уже действовала на протяжении десяти лет. Но несмотря на то, что "Компания искателей приключений" получила "монополию" на торговлю с Африкой между мысом Бланка и мысом Доброй Надежды сроком на тридцать лет, поначалу она получила мало золота по сравнению со своими голландскими конкурентами, а в конце концов вызвала критику в парламенте за неспособность обнаружить реальные источники металла, которые англичане, очевидно, надеялись захватить под свой контроль.
В 1660-х годах эту первоначальную английскую компанию сменила Компания королевских искателей приключений в Африке, о которой вкратце упоминалось в части 3. Компания искателей приключений оптимистично получила монополию на торговлю Африкой в Англии на тысячу лет, но ее деятельность была серьезно подорвана Второй англо-голландской войной 1664-1665 годов, и в 1672 году ее сменила другая организация с аналогичным уставом, Королевская африканская компания. Так случилось, что середина XVII века стала точным моментом взлета комплекса сахарных плантаций на Барбадосе, который породил в английском Карибском бассейне свирепый аппетит на африканских рабов. В первой половине века 34 725 африканцев были посажены на невольничьи корабли для продажи в английском Карибском бассейне, с 95 процентов из них предназначались для Барбадоса. Во второй половине того же столетия более чем в десять раз больше рабов совершили такое же путешествие, и 55 % из них отправились на Барбадос. В начале века спрос на острове был настолько велик, что в 1698 году тысячелетняя монополия Королевской африканской компании была отменена, и торговля рабами для Нового Света была открыта для всех желающих при условии уплаты 10-процентного налога, призванного покрыть расходы Англии на содержание и оборону крепостей и торговых постов в Западной Африке. Несколько лет спустя, когда спрос и прибыль от работорговли все еще росли, одновременно с процветанием сахарной промышленности на Карибах, даже этот сбор был отменен , и торговля рабами, по сути, стала неограниченной по настоянию Вест-Индского интереса и активного лобби свободной торговли в Англии. Руководствуясь схожими мотивами, Франция поступила аналогичным образом в 1701 году, отменив монополию на торговлю рабами, которой пользовалась ее Гвинейская компания (а затем и ее преемница, Индийская компания), в обмен на уплату сбора за каждого африканца, проданного частными торговцами.
Семнадцатый век стал временем лихорадочной борьбы между европейскими государствами за право построить и эксплуатировать торговые крепости на побережье современной Ганы. В нее включились даже те страны, о которых сегодня мало кто вспоминает, как о тех, кто имел отношение к Западной Африке, - датчане и бранденбуржцы. Самым важным из этих фортов была крепость Кейп-Кост, построенная Швецией в 1653 году. Он был захвачен англичанами в 1664 году и впоследствии значительно расширен и укреплен. То, что он находится всего в семи милях от Эльмины, которую к тому времени голландцы удерживали и эксплуатировали с необычайной выгодой в течение двадцати семи лет, ясно говорит о желании Англии узурпировать доминирующее положение Голландии в торговле этого региона. И в середине семнадцатого века между этими двумя державами в этих краях началась постоянная конфронтация. Настолько, что напряженность, вызванная их борьбой за рабов и золото, способствовала началу Второй англо-голландской войны 1664-1665 годов.
Не столь очевидно, что выбор англичанами Кейп-Коста в качестве места соперничества с Эльминой также был отражением силы африканских игроков на побережье по отношению к европейцам. Политический ландшафт побережья состоял из мелких королевств и вождеств, незначительных как по численности населения, так и по территории, лишь немногие из которых превышали 1500 квадратных километров, или 580 квадратных миль. Часто они насчитывали от трех тысяч до пяти тысяч жителей . Однако, несмотря на свои скромные размеры, эти африканские государства упорно не желали уступать участки морского побережья европейским державам, которые так стремились торговать на побережье, и у них были средства, чтобы отказать им в этом. Это объяснялось тем, что любое преимущество европейцев в технологиях того времени - т.е. в ружьях и пушках - оставалось скорее кажущимся, чем реальным. темп стрельбыВ частности, из их неаккуратных и неточных мушкетов с передним зарядом был слишком медленным, чтобы остановить решительный натиск африканцев, а армии Золотого Берега часто оказывались весьма грозными.
Помимо вопросов вооружения и тактики ведения боя, прибрежные королевства также намеренно ограничивали чужаков в действиях в непосредственной близости друг от друга, понимая, что стычки между европейцами помогают держать их в узде. Историк Дэвид Элтис заметил: " европейцы строили форты только с разрешения африканского правителя, да и то лишь в том случае, если у них были какие-то гарантии преференций от африканских властей в получении доступа к золоту или рабам. Но обещания такого обращения редко означали много на практике". Африканская агентура была еще более усилена активной системой коммерческой разведки, которую практиковали коренные народы побережья, часто передававшие информацию о том, какие именно товары везут прибывающие европейские корабли и какие цены они запрашивают за свои товары. Это позволяло местным жителям натравливать европейцев друг на друга и торговаться с позиции силы.
Для голландцев главным стимулом торговли на Золотом Берегу оставалось золото, которое они использовали для финансирования войны с Испанией. Конечно, рабов также покупали на месте и отправляли из Эльмины, где они работали на плантациях, которые Голландия недавно захватила у Португалии (в то время объединенной в союз с Испанией) на северо-востоке Бразилии в 1630 году и удерживала до 1654 года. Для Англии, однако, это уравнение было примерно обратным во второй половине семнадцатого века. Англичане, конечно, ни в коем случае не отвергали золото и охотно торговали им при любой возможности его купить. Настолько, что в период с 1674 по 1714 год Королевская африканская компания отчеканила 548 327 монет "гинея" , используя золото, почти полностью добытое в этих краях. Несмотря на это, к 1660 году Англия стала явным лидером в работорговле в Северной Атлантике, и это положение она не покидала до тех пор, пока не отменила торговлю в 1807 году. †
Фактически это был момент, когда Золотой Берег из преимущественно золотого прииска превратился в прииск рабов, чей черный труд стал высоко цениться на Ямайке и в других частях английского Карибского бассейна. В период с 1660 по 1713 год, когда торговля пленными африканцами стремительно развивалась, Англия намного опередила своих голландских конкурентов. По оценкам, Англия переправила из Африки в Новый Свет 560 000 невольников, в то время как Голландия - 205 000. Этот взлет был особенно сильным в период, который называют "Невольничьей лихорадкой" , тринадцать лет между 1700 и 1713 годами, когда поставки с Золотого берега выросли в четыре раза по сравнению с предыдущими четырьмя десятилетиями и достигли 119 552 невольников. Стремительное увлечение Англии рабством привело к резкому и необратимому изменению профессии тех структур, которые европейцы строили на этом участке побережья, начиная с Эльмины. Исчезли укрепленные комптуары, или форпосты, предназначенные для торговли золотом. Отныне это были специально построенные подземелья для рабов, ставшие знаменитыми. И это была лишь одна из множества тесно связанных между собой вех.
К 1700 году стоимость продукции английского плантационного комплекса, в котором основное место занимал сахар, а также ром, табак, имбирь, индиго и хлопок, сравнялась с объемом производства всех остальных товаров в Новом Свете, контролируемых европейцами, вместе взятых. Примерно к этому же времени, по подсчетам историков, стоимость торговли африканцами также превысила стоимость торговли золотом.
* Устойчивость моделей экономической жизни и торговли демонстрирует удивительную стойкость на протяжении веков. Современная Гана не только почти полностью зависит от экспорта сырья, главным из которых является золото и какао, но и красочная ткань с восковым рисунком, популярная в Африке благодаря голландцам, остается одним из основных видов импорта для стран Западной Африки, где она по-прежнему имеет престижную ценность.
† Британский объем не превышал общего лидера, Португалии, до четверти века, начиная с 1726 года.
25
.
ВЫГОДНЫЕ И ГРЕШНЫЕ СДЕЛКИ
Если с практической точки зрения легко понять, почему в XVII веке ряд европейских государств с нарастающим энтузиазмом бросились в "схватку за африканцев", то принятие морально-этических решений, связанных с этим, должно навсегда заставить людей с человеческими чувствами испытывать беспокойство. Наряду с этой мучительной проблемой западной цивилизации стоит и другая тревожная загадка: почему африканцы с такой готовностью отдались торговле, которая, по крайней мере, с точки зрения исторической ретроспективы, кажется столь очевидно пагубной для тех регионов, где работорговля была наиболее интенсивной или продолжительной, а также для континента в целом?
Хотя детали торговли людьми существенно различались от региона к региону, некоторые основы этой загадки неизменны. Прежде всего, это предшествующая и зачастую длительная история внутреннего или внутреннего рабства в самих затронутых африканских обществах. Как это было принято в досовременные времена в обществах по всему миру, в Африке рабов захватывали во время войны у побежденных соперников и рассматривали как политический приз. Также широко распространена практика захвата или покупки рабов, чтобы заставить их работать в явно экономических целях. Так было, например, в XVI веке в имперском Сонгае и в Конго , где рабы трудились в крупных сельскохозяйственных поместьях, принадлежавших королевской семье и связанной с ней элите. Так было и на Золотом Берегу, где рабы использовались в качестве носильщиков на дальних торговых маршрутах, доставляя золото и слоновую кость на побережье и импортные товары вглубь страны. Как мы уже видели, распространенность мухи цеце в прибрежных районах Западной Африки и переносимого ею смертельно опасного паразита трипаносомы лишала жителей этого региона носильных животных для перевозки грузов.
По мере того как европейцы устремлялись на Золотой берег в поисках металла, давшего название этой местности, внешний спрос на золото стал превышать предложение, которое достигло своего пика не позднее 1680 года, а затем постепенно сокращалось. Но к тому времени, когда произошло это изменение в тенденциях экспорта, местная элита, абиремпоны, уже давно проявляла хорошо развитый вкус к иностранным изделиям. На них основывалось как их богатство в торговле, так и значительная часть их социального положения .
Стремясь поддерживать поставки иностранных тканей, венецианского бисера и тонкого фарфора, шелка, различных промышленных товаров и оружия во все больших объемах, африканцы, живущие на побережье, постепенно осознали, что больше всего европейцы ценят тела чернокожих. И по большей части, пока эти невольники прибывали из соперничающих соседних государств, лидеры балканизированных обществ на побережье не испытывали особых моральных угрызений по поводу их продажи.
Чтобы понять это, важно учитывать, что в эпоху, когда немногие африканцы еще совершали обратные путешествия в Европу и почти никто из них не имел представления о целях, для которых африканцев использовали в Новом Свете, не существовало синтетического или единого чувства африканской идентичности. Поэтому нет никаких оснований предполагать наличие общего чувства внутриафриканской солидарности , и уж тем более ничего похожего на общую идентичность, которую африканцы и члены африканской диаспоры широко отмечают сегодня. * На Золотом Берегу, как и в Верхней Гвинее, организованная работорговля, существовавшая до появления трансатлантического рынка, имела давние связи с Суданской Африкой и человеческим транспортом через Сахару. Но, как мы вскоре увидим, даже в Центральной Африке, где связибыли гораздо более слабыми с межконтинентальной и дальней торговлей , существовавшая ранее практика рабства и связанные с ним формы торговли означали, что, когда в XVI веке европейский спрос проявил себя в полной мере, местные рынки быстро отреагировали на него.
Для объяснения распространенности рабства в африканских обществах было выдвинуто несколько противоречивых версий, и эти споры еще далеки от разрешения. Согласно одной из точек зрения, низкая плотность населения на континенте в сочетании с огромными земельными пространствами не позволяли правителям создавать крупные государства с сильной центральной властью. Это также заметно затрудняло сбор регулярных и ощутимых налогов. Количество людей в подчинении любого правителя было традиционным ключевым показателем богатства и власти монархов в человеческом ландшафте Африки. Но в таких условиях даже обиженные или недовольные члены расширенной клановой сети частопросто уйти могли и заново обосноваться в другом месте. Поэтому правителям было сложно применять репрессивные меры на обширных пространствах для обеспечения своей власти. Вместо этого они часто искали способы включить чужаков, в том числе рабов, в свое общество. Быстрая ассимиляция , таким образом, стала распространенной политической стратегией в большей части Западной Африки. На практике это часто означало набеги на рабынь из соседних обществ, но затем позволяло полностью войти в их новую культуру через брак, наложничество или эквивалент натурализации детей.
В другой научной литературе уже давно утверждается, что именно отсутствие концепции частной собственности на землю или, по крайней мере, распространенная практика ее использования во многих африканских обществах способствовали развитию торговли людьми. Таким образом, сами люди стали одной из важнейших форм капитала , как живого, так и оборотного. Мы уже видели, как рабы использовались в качестве капитала в торговле с европейцами, и эта модель распространения, возможно, была облегчена существовавшими ранее представлениями о людях как о капитале. Историк Джон Торнтон пишет:
Рабство было широко распространено в Атлантической Африке , поскольку рабы были единственной формой частной собственности, приносящей доход, признанной в африканском праве. В отличие от этого, в европейских правовых системах земля была основной формой частной собственности, приносящей доход, а рабство было относительно незначительным. Более того, в Европе владение землей обычно было необходимым условием для продуктивного использования рабов, по крайней мере в сельском хозяйстве. . . . Таким образом, именно отсутствие частной собственности на землю - точнее, корпоративная собственность на землю - делала рабство столь распространенным аспектом африканского общества.
Конечно, укоренившиеся в Европе представления, согласно которым приоритет отдавался богатству, основанному на земле, не помешали европейским плантаторским обществам в Новом Свете относиться к африканским рабам как к предметам оборота.
Документальные свидетельства о деталях рабовладельческой практики и особенно об объемах работорговли, к сожалению, скудны для эпохи, предшествовавшей прибытию португальцев и других европейцев на большую часть африканского континента. Однако из-за интенсивности интереса европейцев к Золотому Берегу многое известно о коммерческом и политическом взаимодействии между местной элитой и чужаками. Чтобы построить свои укрепленные сооружения вдоль берега моря и наладить достаточный объем торговли, чтобы оправдать свои усилия, европейцы были втянуты во все более острую конкуренцию между собой. Это выражалось в том, что они часто платили пошлины за право основать или эксплуатировать свои торговые форпосты, а также предлагали так называемые "дары" - постоянный поток предполагаемых подарков, направленных на обеспечение неуловимой коммерческой лояльности местных лидеров в условиях крайне раздробленной политической среды. Но на этом проблемы европейцев не закончились. Даже после налаживания торговли европейцы столкнулись с непрекращающейся коммерческой конкуренцией между собой, поскольку африканские элиты, что вполне логично, стремились извлечь из торговли максимальную выгоду для себя.
В эпоху расцвета торговли золотом две трети всех товаров, которые европейские страны продавали в Африке, продавались вдоль 300-километрового морского побережья Золотого Берега. Сюда входило не менее 85 процентов всего текстиля , поставляемого Королевской африканской компанией в Западную Африку. Спрос на иностранные товары был настолько велик, что ни одна европейская держава не могла даже отдаленно удовлетворить его полностью за счет собственного производства. Как отмечает историк Дэвид Элтис, " вплоть до 1680-х годов - а по некоторым позициям и в XIX веке - англичане получали железные слитки, спиртные напитки, широкий ассортимент текстиля и скобяных изделий, которыми они торговали в Африке и Америке, от иностранных поставщиков, а не от своих собственных производителей". На Золотом побережье, если привести лишь один пример, наибольшим спросом пользовались европейские ткани: льняные изделия , известные как sletias, что является местным наречием Силезии, источника их происхождения. Иными словами, процветающие очаги работорговли на этом участке морского побережья стали важными стимулами для цепей обмена внутри Европы. Это означало углубление процесса, который мы впервые наблюдали на примере Португалии и ее торговли в Африке, начиная с XV века, когда связи с континентом способствовали европейской интеграции. В случае с Королевской африканской компанией около половины товаров , которыми она торговала с африканскими обществами в поисках рабов до 1698 года, составляли иностранные товары, в основном европейского производства.
Европейцы, посетившие Золотой берег в начале 1600-х годов, были поражены огромным культурным и языковым разнообразием этой местности. В 1623 году Дирик Рюйтерс , ветеран голландской торговли в Западной Африке, заметил, что через каждые пять-шесть миль можно встретить группу, говорящую на другом языке и имеющую другие обычаи. Задолго до спада торговли золотом европейцы, движимые желанием минимизировать расходы и максимизировать прибыль, начали искать пути создания более прочных и эксклюзивных союзов с государствами на Золотом побережье - союзов, которые, как они наверняка понимали, могут подстегнуть внутриафриканские конфликты. Например, в 1612 году голландцы приняли делегацию с Золотого берега от короля Асебу , чтобы обсудить возможность получения голландской помощи против португальцев, и вскоре за этим последовало строительство форта в Асебу голландскими генеральными штатами.
На самом деле уже в первые десятилетия XVII века некоторые открыто говорили об этой стратегии "разделяй и властвуй" и рассматривали рост активной работорговли как некую мечту. Один португальский торговец, например, откровенно писал: " скоро будет больше войнсреди них , и это заставит их торговать большим количеством золота, чтобы финансировать свои войны". От подобной мысли до представления о том, что разжигание насилия среди местного населения значительно увеличит торговлю рабами, был всего лишь небольшой шаг, и, как показывают многие другие свидетельства той эпохи, этот шаг был вскоре преодолен. Историк Тоби Грин заметил: " Европейские фактории на побережье отмечали, что войны "сделали золото скудным, а негров - многочисленными", и чтобы стимулировать постоянный приток рабов, была активизирована продажа огнестрельного оружия".
Следуя примеру Англии, в восемнадцатом веке в Европе произошел бурный рост оружейного бизнеса в районах работорговли. Оружие помогало продвигать растущие имперские цели чужаков и являлось прибыльным источником дохода. Торговля оружием, отчасти подпитываемая торговлей рабами, имела еще как минимум один заметный эффект. Подобно тому, как Голландия увеличила производство и качество текстиля в ответ на спрос на Золотом Берегу, что произвело чудеса в промышленности этой страны, процветающая торговля оружием помогла заложить основу для английской металлургии , а затем и для самой индустриализации.
По мере того как англичане и другие страны искали способы интенсифицировать работорговлю в Западной и Центральной Африке, оружие стало использоваться (как до этого ткань) в качестве формы денег, или валюты, непосредственно используемой в коммерческих сделках. Они также стали использоваться в качестве средства кредитования , когда европейцы предоставляли огнестрельное оружие участникам африканских конфликтов, понимая, что в конечном итоге оплата будет произведена в виде захваченных рабов. Раньше европейцы неохотно продавали оружие африканцам, естественно, опасаясь, что оно может быть обращено против них. Однако стратегии по снижению такого риска не заставили себя ждать. Англичане и другие стали продавать на африканских рынках некачественное, подержанное или косметически отремонтированное огнестрельное оружие, оружие сомнительной надежности, средний срок службы которого не превышал и одного года. Это не только ограничивало их наступательный потенциал для противостояния чужакам в Африке, но и, как отмечает историк огнестрельного оружия Прия Сатиа, " огромный объем торговли был отчасти обусловлен необходимостью частой замены".
Конечно, то тут, то там африканцы начинали использовать европейское оружие в своей военной тактике. Кроме того, они часто торговали ими, предлагая рабов, захваченных в локальных конфликтах, что можно наблюдать уже в конце XV века в королевстве Конго, история которого описана чуть дальше. В то же время есть много оснований полагать, что многие африканцы понимали, что такое сутяжничество, связанное с массовыми продажами навороченных товаров, и не были шокированы европейскими технологиями огнестрельного оружия до появления более надежного, мощного и особенно автоматического оружия в XIX веке. Иными словами, многие африканские общества продолжали отдавать предпочтение мечам, копьям и копьям, а также луку и стрелам. И делали они это вполне рационально, даже когда оружие было доступно для покупки или использовалось противниками.
* Примерно то же самое происходило с членами обществ коренных американцев во время их первых встреч с европейцами.
26
.
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЗАПАДНОАФРИКАНСКОЙ РАБОТОРГОВЛИ
Чтобы говорить о политическом развитии Африки в эпоху активизации американской работорговли, нужно быть осторожным в обобщениях. В то время как морское побережье Золотого Берега состояло из бесконечно враждующих микрогосударств, которые вели между собой короткие, часто ожесточенные войны за все - от брачных союзов до прав на торговлю с европейцами, во внутренних районах современной Ганы в середине XVII века возникла одна из самых значительных африканских империй - Асанте. Это государство, состоящее из носителей языка акан из центральной Ганы, возникло еще до атлантической работорговли, но было вассалом другой местной империи, Денкьира. Объединив свои кланы и создав другие союзы, асанте объединились под властью короля по имени Осей Туту. Могущественный и способный правитель, он одержал впечатляющую серию военных побед над своими предыдущими владыками, денкиирами, а затем почти над всеми другими группами, с которыми он сражался в этом субрегионе. асанте контролировалиВ результате этих побед к 1750-м годам практически всю торговлю золотом на Золотом Берегу и могли играть доминирующую роль и в работорговле.
Название Асанте означает "из-за войны", и за первую половину восемнадцатого века победы этого королевства сшили воедино территорию, примерно соответствующую современной Гане. В течение девятнадцатого века асанте вели ряд ожесточенных войн и против Британии, поскольку Лондон стремился к империи по всей Африке. Асанте были заядлыми покупателями европейского оружия, но, похоже, они также осознали саморазрушительный экономический парадокс, на котором основывалась большая часть европейско-африканской торговли: обмен золота и людей на ткани и другие товары, чья меновая стоимость должна была снижаться по мере использования. Пытаясь избежать модели уменьшающихся условий обмена, во время глобального перенасыщения, вызванного открытием огромного количества золота в Бразилии в 1690-х годах, асанте начали запасать свой металл и в конечном итоге фактически стали чистыми импортерами золота. В этом они видели средство защиты от внешних вызовов со стороны европейцев. Однако им так и не удалось окончательно покончить с торговлей рабами.
Морской берег к востоку от Золотого берега не сразу привлек внимание европейцев, искавших рабов для рынков Нового Света. В этом есть своя ирония, поскольку к концу XVII века регион, простирающийся от реки Вольта на западе до лагунной системы Лагоса в современной Нигерии, стал известен как Невольничий берег, и, оправдывая это название, он со временем стал одним из самых плодовитых источников рабов из Нового Света . Первоначальный интерес к этому региону был отчасти вызван отсутствием естественных гаваней и громовым прибоем, который опасно разбивался о длинные участки его пляжей. Пока не были придуманы другие средства, это означало, что только небольшие лодки могли безопасно подойти к берегу, что ограничивало возможность вывоза рабов или торговли другими товарами. Другая причина, возможно, не менее важная, заключалась в том, что ранний спрос атлантической торговли на рабов для работы на Сан-Томе, в Иберии, в Бразилии и в испанских Америках, хотя и был еще скромным, мог быть легко удовлетворен из существующих источников.
Однако эта картина изменилась в результате важных событий по обе стороны Атлантики. Во-первых, Бенин, большое и развитое королевство, расположенное далеко к востоку от Золотого Берега , которое когда-то было многообещающим источником рабов, решил прекратить продавать людей в европейскую работорговлю. Затем, что более важно, в 1630 году голландцы оккупировали бразильский штат Пернамбуку. До этого момента голландцы проявляли почти безразличное отношение к работорговле, поставляя рабов лишь в восьми случаях из 136 за период с 1500 по 1636 год. Но теперь, когда возникла острая необходимость обеспечить рабочей силой свои новые плантации в Новом Свете и тем самым сделать свой Великий замысел окупаемым, они с радостью включились в этот оборот. В течение следующих ста лет они перевезли 326 757 рабов , или почти 82 000 каждые четверть века. Голландцы удерживали Пернамбуку только до 1654 года (а Сан-Томе - с 1641 по 1648 год), но со временем они призваниесменили с попытки стать колонизаторами Нового Света первого ранга на выгодное посредничество, охотно поставляя африканских невольников на французские и английские сахарные острова Вест-Индии, а затем, с 1662 года, когда они получили asiento, имперскую лицензию, также и своим бывшим врагам - испанцам.
В условиях жесткой конкуренции между европейцами на Золотом Берегу чужаки активизировали свои поисковые работы непосредственно на востоке, превратив торговлю в регионе в свободное плавание. За несколько десятилетий, начиная с начала XVIII века, Невольничий берег быстро превратился из нового участника в почти доминирующий в этой торговле. Торговля рабами в этом регионе велась не крошечными государствами, а целым рядом могущественных королевств. Первым из них стало Аллада, или Ардра, за ним последовало соседнее прибрежное государство Уайда, а затем к ним присоединилось соперничающее государство, пока их обоих не затмило более крупное и успешное королевство Дагомея, расположенное во внутренних районах страны.
В начале 1990-х годов, когда я жил в Майами и освещал Карибский бассейн в газете The New York Times, мы с семьей прилетели в Западную Африку и проехали 560 миль от Абиджана (Кот-д'Ивуар) до Абомея, древней столицы Дагомеи, в центральном регионе страны, известной сегодня как Бенин. Там мы посетили императорский комплекс с высокими саманными стенами, который был частью некогда одного из крупнейших сооружений во всей Западной Африке. Однако из двенадцати королевских дворцов, каждый из которых был построен сменявшимся династом, сохранились только два: последний автономный правитель Дагомеи, человек по имени Бехазин, приказал разрушить комплекс, чтобы он не попал в руки наступающих французских войск.
Пройдя через арочный глиняный вход, мы осмотрели храмы и тщательно выбеленные здания вместе с гидом, который прочитал нам лекцию о богатой боевой истории королевства. Он рассказал нам, что перед каждой битвой дахомейцы омывали свое оружие в крови врагов; после каждого завоевания сорок пленников ритуально приносились в жертву, их кровь смешивалась с пальмовым маслом и спиртом и выливалась в землю, чтобы питать предков. В письме, отправленном в 1724 году английскому королю в связи с завоеванием небольших прибрежных королевств, монарх Дагомеи, человек по имени Агаджа, сказал о себе: " Я большой поклонник огнестрельного оружия и почти перестал пользоваться луком и стрелами". В том же письме он утверждал, что завоевал не менее 209 "стран".
Еще до возвышения Дагомеи правители Аллады продемонстрировали впечатляющие боевые и управленческие возможности государств, возникших в этом регионе в связи с ростом работорговли в конце XVII века. Это включало в себя ограничение роли европейских держав до гораздо более ограниченных и, можно даже сказать, покорных, чем те, которыми они пользовались на Золотом Берегу, что, очевидно, было вызвано их пониманием ситуации в соседних обществах, расположенных чуть западнее. Как объясняет историк Робин Лоу, " В 1670 году, когда французы попросили разрешения построить свою фабрику в Оффре по европейской моде (предположительно из кирпича или камня, а не из грязи), король Аллады отказал им на том основании, что они могут установить пушки и превратить ее в крепость, что сделает их хозяевами его королевства, как, по его словам, уже сделали голландцы в Эльмине на Золотом берегу". В Уайде европейцев еще больше потеснили, заставив уважать местную религию и главный национальный культ, в частности культ божества питонов по имени Дангбе, или подвергнуться смертной казни. Закон продолжается: " Французский турист по имени Дю Кассе в 1688 году пошел дальше и попытался завязать отношения с властями Вайды, сопровождая короля Агбангла в ежегодной процессии к главному святилищу Дангбе, одетого в шкуру леопарда". Этот поступок, несомненно, вызвал скандал у других европейцев, проживавших в королевстве, но такое жалкое выклянчивание милостей, несомненно, считалось достойным, если оно могло обеспечить лучшие условия на одном из самых плодовитых невольничьих рынков Африки. Четыре десятилетия спустя, в 1727 году, в битве с Уидхахом войска Дагомея захватили около сорока белых разных национальностей, прибывших на побережье в поисках рабов, включая губернатора британской Королевской африканской компании, и отправили их вглубь страны. Там, на аудиенции с ними, король Агаджа сказал белым: " он очень сожалеет о случившемся, так как он отдал приказ своим капитанам... хорошо использовать белых людей; но он надеется, что они извинят то, что с ними случилось, что должно быть отнесено на счет судьбы войны".
Подобные истории помогают проиллюстрировать, насколько велика была власть африканских правителей и элит. Они были суверенами, а не пассивными сосудами. Очень малое количество невольников в Америку было вызвано самими европейскими охотниками за рабами, прямыми европейскими военными кампаниями или даже прямым вооруженным давлением на африканские королевства. Некоторые историки считают, что на пике своего развития, в конце 1720-х годов, профессиональная армия Агаджа могла быть одной из самых грозных в мире. В любом случае, в большинстве районов континента европейцы не имели ничего похожего на подавляющую власть или даже перевес сил, как это быстро произошло в большинстве стран Нового Света вплоть до XIX века, когда работорговля достигла своего пика, а затем была отменена. Современное многократное оружие внесло большой вклад в это запоздалое военное превосходство, но значительную ответственность за это изменение в балансе сил несло нечто гораздо менее очевидное: развитие европейцами в XIX веке лучшего понимания принципов болезней и гигиены , без которых белые страдали от увядающей смертности.
Если для организации торговли людьми в таких масштабах на протяжении столь долгих веков, от скромного начала работорговли в 1400-х годах и до ее бесславного конца четыреста лет спустя, требовалось согласие элиты, а во многих случаях даже энтузиазм, следует быть осторожным и не трактовать мотивы африканских правителей, таких как Агаджа из Дагомея , слишком узко. Торговля иностранными товарами, состоявшая в основном из предметов престижа, которые мало кто из населения этих королевств видел или которыми пользовался, была определяющим фактором готовности продавать африканцев в кабалу за границу, что, как мы знаем, некоторые правители понимали, было экономически и даже политически вредно в долгосрочной перспективе. Но это был не единственный фактор. Поскольку работорговля в XVIII веке значительно усилилась, она привела в движение силы повышенного хаоса и политического разрушения в Западной Африке, избежать которых большинству государств стало практически невозможно. В этих условиях продажа членов конкурирующих групп или побежденных и захваченных в плен врагов в торговлю приобрела элемент рационального, хотя для нас, тем не менее, весьма прискорбного, государственного устройства. Часто этого просто требовало краткосрочное выживание.
В истории Дагомеи можно увидеть очертания именно такой ситуации. Точные мотивы нападения на более мелкие рабовладельческие прибрежные королевства Аллада и Вайда никогда не будут до конца поняты, но некоторые историки предполагают, что она перешла в наступление на своих соседей, потому что их агрессивная погоня за рабами для продажи алчным европейским покупателям стала глубоко дестабилизирующей во внутренних районах страны, где Дагомея находилась в качестве основы своей власти. Когда Дагомея начала одерживать верх над своими более мелкими соперниками, она тоже стала принимать активное участие в работорговле, быстро превратившись в крупного продавца невольников. В самом деле, в период с 1720 по 1725 год с Невольничьего побережьяоколо 400 000 африканцев было отправлено в рабство , больше, чем из любого другого региона континента. Другая известная школа считает, что Дагомея была в значительной степени мотивирована необходимостью защиты от другой внутренней империи, Ойо из современной Нигерии, чья мощная, основанная на кавалерии армия - новая тактическая разработка в регионе - наступала на нее с северо-востока. В этом свете выгодная продажа рабов в американскую торговлю, которая все чаще требовалась для финансирования вооружений, может быть воспринята как в равной степени как государственная политика , так и жадная погоня за предметами роскоши и коммерческими прибылями.
В связи с этим, узнав о росте аболиционистских настроений на севере, тогдашний правитель Дагомеи, король Агонголо, как говорят, ответил европейскому собеседнику: " Вы, англичане... Как мне сообщили , вы окружены океаном и, благодаря такому положению, похоже, намерены поддерживать связь со всем миром, что вы и делаете с помощью своих кораблей; мы же, дахомейцы, разместившись на большом континенте и оказавшись среди множества других людей, одинаковых по цвету кожи, но говорящих на разных языках, вынуждены острием меча защищаться от их набегов и наказывать грабежи, которые они на нас совершают. Такое поведение приводит к непрекращающимся войнам. Поэтому ваши соотечественники, утверждающие, что мы вступаем в войну для того, чтобы поставлять на ваши корабли рабов, грубо ошибаются. . . . От имени моих предков и от себя лично я заявляю, что ни один дахоманец никогда не вступал в войну только ради того, чтобы получить средства для покупки ваших товаров". *.
* Историк Джон Торнтон ставит под сомнение подлинность этой цитаты, которая была сообщена работорговцем и, кажется, защищает торговлю, но он добавляет: " Тем не менее, она вполне соответствует духу дахомейского дискурса и реальной ситуации в королевстве".
27
.
ПЛАТА ЗА СОПРОТИВЛЕНИЕ
В этой экскурсии на восток вдоль побережья западной Африки нам предстоит сделать еще две остановки, следуя по пути португальских открытий во время их исторических навигационных прорывов в XV веке и распространяющихся щупалец атлантической работорговли. Прослеживая этот путь, мы стремимся передать всю сложность и локальное разнообразие моделей и практик торговли людьми между европейцами и африканцами, прежде чем обратить внимание на ее разрушительные последствия.
Как и другие места, о которых мы подробно рассказывали, Биафра также стала крупным источником рабов, но с особенностями, отличающими ее от Невольничьего и Золотого побережий. Некоторые читатели помнят Биафру по названию сепаратистской войны с Нигерией в конце 1960-х годов, одного из самых страшных конфликтов на континенте в ту эпоху. Этот регион, простирающийся на восток от дельты реки Нигер в современной Нигерии до густых лесов Габона, расположенных на юге вдоль длинного туловища континента, станет одним из трех основных источников рабов, отправляемых через Атлантику, и составит примерно 1,6 миллиона человек за триста лет после 1550 года. Число невольников, которых она генерировала, будет особенно велико во второй половине XVIII века.
Бухта Биафра заслуживает пристального изучения отчасти потому, что здесь не было глубокой истории формирования мощных государств и империй, и все же она оказалась способна поставлять большое количество рабов на атлантический рынок. Это было достигнуто в значительной степени в результате войн между конфедерацией, известной как Аро, и множеством более мелких групп в политически раздробленном ландшафте. В 1640-х годах в этом регионе произошел первый всплеск поставок рабов на европейский рынок, вероятно, в результате локальной войны, после чего в последние десятилетия того же века торговля замедлилась. Затем торговля резко активизировалась в 1740-х годах, когда Аро распространились по этническим внутренним районам Игбо на запад и северо-запад. В результате возникли одни из самых оживленных невольничьих рынков на континенте - места с сохранившимися названиями Бонни, Новый Калабар и Старый Калабар , все на юго-востоке Нигерии.
Бухта Биафра была примечательна и по другим причинам, не только по своему политическому составу. В отличие от Невольничьего и Золотого берегов, европейцы не пытались создать в этом регионе крепости или даже постоянные торговые базы. Регион также поставлял большое количество невольников для торговли, несмотря на резко негативное отношение европейских рабовладельцев к его жителям, о чем будет сказано ниже. Это следует рассматривать как отражение растущего спроса в Америке на подневольных африканцев в XVIII веке. И наконец, в бизнесе, где предпочтение отдавалось мужчинам, этот регион также выделялся тем, чтонеобычайно большое количество рабынь-женщин продавал . По мере того как он отправлял все больше и больше женщин в Вест-Индию и Виргинию, он превзошел Золотой Берег по объему и почти приблизился к уровню экспорта Невольничьего Берега.
Негативное отношение к Биафре и ее жителям было обусловлено, во-первых, очень высокой смертностью, связанной с этим регионом, которая распространялась как на европейцев, приезжавших в эти края для покупки рабов, так и на купленных ими людей. * Последние умирали с частотой более 18 процентов, по сравнению с 10,8 процента , умерших после доставки на корабль для Африки в целом. Среди торговцев и владельцев плантаций сложились грубые расистские стереотипы о предполагаемых этнических характеристиках жителей каждого региона, где производилось большое количество рабов. В XVII веке на Барбадосе рабов с залива Биафра презрительно называли " supernumerary Negroes ", что означало "излишки" или "дно бочки". Белые, приезжавшие в этот регион для торговли людьми, объясняли высокую смертность как свою, так и африканцев в Биафре якобы распространенным там плохим воздухом, а также более длительным временем пути до рынков Нового Света, что приводило к более высокой смертности как экипажей кораблей, так и рабов, которыми они торговали. Однако был и другой фактор, а именно необычайно высокий по меркам торговли уровень самоубийств.
Рыночные предрассудки, с которыми рабовладельцы и владельцы плантаций сталкивались в отношении игбо, будь то на невольничьих рынках Биафранского побережья или Нового Света, заключались в том, что они были невысокого роста и, как говорится в одном из рассказов, "маленькие, стройные, слабые и склонны к желтоватому цвету кожи". Это говорило против них в то время, когда чернокожесть рабов традиционно считалась признаком силы и выносливости. Отражая сильно преобладающее мнение, другой рассказ гласил, что игбо были "самоубийственно унылы", особенно мужчины игбо, которые были известны тем, что отказывались от еды на борту работорговых кораблей. В то же время женщины игбо, как говорят, были необычайно склонны к бегству, как поодиночке, так и группами. Один из самых ранних сохранившихся рассказов о предполагаемой склонности к самоубийству принадлежит самому пленному игбо, Олауде Экиано, автору, пожалуй, самого известного из письменных рассказов, оставленных бывшими рабами. Сначала Экиано описывает свой переход по суше после похищения в родной деревне в середине 1750-х годов в возрасте одиннадцати лет, путешествуя по территориям, населенным различными "нациями и людьми" на территории, которая сейчас является юго-восточной Нигерии. Затем, вскоре после посадки на невольничий корабль, направлявшийся на Барбадос, он пишет:
Однажды, когда у нас было гладкое море и умеренный ветер, двое моих измученных соотечественников, прикованных друг к другу (я был рядом с ними в это время), предпочтя смерть такому бедственному существованию, каким-то образом пробрались сквозь сетки и прыгнули в море: тут же их примеру последовал и еще один совершенно удрученный парень, которого по причине его болезни выпустили из кандалов, и я думаю, что многие другие очень скоро сделали бы то же самое, если бы им не помешала команда корабля, которая была мгновенно поднята по тревоге.
Считается, что исчезновение рабов игбо, будь то в результате самоубийства или побега, способствовало распространению в Новом Свете веры в то, что некоторые рабы могут волшебным образом улететь обратно в Африку. В своей классической книге "Обмен знаками нашей страны: The Transformation of African Identities in the Colonial and Antebellum South" историк Майкл А. Гомес интерпретирует это поведение в связи с глубокой религиозной верой игбо в реинкарнацию. Это, в свою очередь, способствовало распространенной на Барбадосе и Гаити до Луизианы ужасной форме государственного терроризма - обезглавливанию непокорных рабов , чтобы отучить общину рабов, из которой они происходили, от мысли о возвращении в целости и сохранности к месту своего происхождения после смерти.
Обсуждение высокого уровня самоубийств среди невольников, продававшихся в Биафре, важно для гораздо более важного момента: понимания более широкого влияния сопротивления африканцев на общий объем американской работорговли. Европейцы покупали биафранцев в огромных количествах, несмотря на глубокое и повсеместное предубеждение против них, и несмотря на высокое соотношение женщин и мужчин. В XVIII веке, когда бум на сахарных плантациях был наиболее интенсивным, это, как пишет историк работорговли и ранней современной Африки Г. Уго Нвокеджи, было демонстрацией " постоянно растущей потребности [которая] не оставляла плантаторам иного выбора, кроме как брать невольников отовсюду, где их можно было найти". Для некоторых может быть заманчиво рассматривать самоубийство как акт капитуляции или простое самоуничтожение. Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что это была жизненно важная форма демонстративного отказа. Репутация больших потерь от самоубийств среди невольников из залива Биафра по-своему обескураживала торговцев, как и столь же распространенная репутация рабов из региона Сенегамбии, склонных к бунтам и мятежам как на суше, так и на море.
О чем бы ни шла речь - о самоубийстве или восстании, - подобные репутации заставляют нас задуматься о контрфакте. Мы должны предположить, что на уровне местных элит, которые наживались на работорговле, сопротивление африканцев порабощению было почти повсеместным, хотя и принимало различные формы и проявлялось с разной интенсивностью в разных местах. Как же развивалась бы американская работорговля, если бы не было самоубийств, восстаний или другого сопротивления? Один из ведущих историков рабства, Дэвид Элтис, например, предложил свой ответ:
В период с 1700 по 1800 год из Африки было вывезено 5,5 миллиона африканцев. В отсутствие сопротивления эта цифра была бы на 9 % больше. Таким образом, только в XVIII веке благодаря сопротивлению полмиллиона африканцев избежали плантаций в Америке (а европейские потребители были вынуждены платить более высокие цены за продукцию плантаций). По сути, африканцы, погибшие при сопротивлении работорговцев, а также те, кто сопротивлялся безуспешно, но выжил, чтобы работать на плантациях Америки, спасли других от среднего пути.
В других своих работах Элтис подчеркивает, что, помимо отдельных актов восстания и бунта, работорговля всегда была сильно опосредована отношениями между европейскими державами и их торговцами, а также африканскими правителями и элитой. Все стороны в каждый момент времени были вынуждены взвешивать сложный набор факторов. К ним относились относительная сила обеих сторон на местах, цены, предлагаемые за рабов, качество и характер европейских товаров, доступных для обмена, а также потребности самих африканских лидеров в плане местной безопасности, людских ресурсов и стратегических соображений по отношению к региональным и внерегиональным державам. Вдобавок ко всему европейские торговцы обычно были вынуждены добиваться расположения местных африканских правителей, чтобы сохранить свой доступ к рынку рабов. Сложность этих взаимодействий ярко проявляется в анекдоте, рассказанном историком Кристофером Брауном.
В 1777 году капитан Бенджамин Хьюз из Ливерпуля продал в рабство двух свободных людей, которых он нанял в Аннамабое (Золотой берег) для помощи в навигации своего корабля в Вест-Индию. Несколькими годами ранее принц Бадагри на Невольничьем побережье ответил на аналогичный трюк капитана Джеймса Джонсона, также из Ливерпуля, захватив в отместку девять британских заложников с более позднего корабля. Чтобы предотвратить подобный конфликт, Компания купцов, торгующих в Африке, пошла на необычные меры, чтобы успокоить пострадавшие стороны в Аннамабоэ. Сначала они организовали проезд на Ямайку для своего родственника, Кофи Абоана, чтобы он мог опознать выжившего пленника, Куамино Амиссаха. Затем комитет привез Абоана и Амиссу обратно в Англию и от имени Амиссы подал иск против капитана Хьюза. Были приложены значительные усилия, чтобы вернуть Амиссу домой в добром здравии. Ущерб, взысканный по иску, был отправлен в Аннамабоэ в надежде на возмещение ущерба. На протяжении всего этого испытания комитет купцов не забывал оповещать "друзей и родственников" Амиссы о том, что "комитет прилагает все усилия, чтобы добиться справедливости по отношению к нему". Причину этих усилий они объясняли следующим образом: "Его благополучное прибытие в Африку имеет большое значение для торговли этой страны".
*Вирджиния и Мэриленд стали важным исключением из этих взглядов. По словам историка Майкла А. Гомеса, игбо составляли " почти четверть от общего числа африканцев, импортированных в Северную Америку, что ставило их фактически на первое место в сравнении с Западной Центральной Африкой". Столь широкое представительство выходцев из этого региона Западной Африки на территории Соединенных Штатов было обусловлено тем, что в табаководческом Чесапикском регионе к рабам из племени игбо проявляли благосклонность. Стоит напомнить, что в Соединенные Штаты попало менее 4 % от общего числа рабов, привезенных в Новый Свет.
28
.
ЗАХВАЧЕННЫЙ ДУХОМ
В 1995 году, будучи корреспондентом The New York Times, я вылетел на небольшом винтовом самолете из страны, известной в то время как Заир, чтобы посетить ее меньшего соседа - Республику Конго. Как говорят репортеры, это была своего рода передышка, хотя и необычная. В предыдущие месяцы международные СМИ без преувеличения называли разрушительные боевые действия в Заире, которые я освещал, первой мировой войной в Африке. Это объяснялось тем, что в гражданскую войну в Заире со всех сторон втянулись соседи, поддерживая ту или иную сторону, а также украинские наемники и другие влиятельные покровители из Европы и Соединенных Штатов.
Я отправился в Конго, чтобы найти одного из величайших писателей Африки, романиста по имени Сони Лабу Танси. В тот момент, в эпоху до появления эффективных методов лечения, говорили, что он умирает от СПИДа. Несмотря на чувство срочности, мои поиски превратились в небольшую гусиную охоту. Я довольно легко нашел дом автора в столице Браззавиля, но мне сказали, что он уехал в отдаленную деревню, чтобы продолжить лечение традиционными методами, после того как врачи во Франции сказали ему, что они бессильны его спасти. Я нашел деревню, проехав несколько часов на машине и переправившись через реку в узком, шатко балансирующем каноэ. Оказавшись в безопасности на другом берегу, я потратил всего несколько минут, чтобы убедиться, что никто из жителей даже не знает, кто такой Танси. Проделав такой долгий путь, я не захотел сдаваться и поехал обратно в столицу, где мне посчастливилось разыскать сына романиста, который после долгих уговоров согласился сопровождать меня в другую деревню, где, как он заверил меня, сейчас живут его отец и мать. К счастью, день начался рано, потому что для этого нужно было проехать еще четыре часа.
Доехав до песчаной дорожки, проложенной через густой тропический лес, мы вылезли из джипа, чтобы отправиться в последний путь. Мы поняли, что уже близко, когда увидели клубы дыма, поднимающиеся над вершиной холма, а затем услышали звуки барабанов. Достигнув поляны, я спросил о Танси у первого встречного, который тут же указал вдаль. Там автор уже шагал в нашу сторону, на его лице мелькала загадочная улыбка. Первыми его словами были "Тайны все еще существуют", и он объяснил, что в то же утро его традиционный целитель сообщил ему, что в этот день к нему прибудет иностранный незнакомец.
Вскоре прибыла и сама целительница-прорицательница. Она была одета сверху донизу в белое и говорила на языках, при этом что-то неразборчиво начертывая на пачке компьютерной бумаги под бурный аккомпанемент барабанщиков. Когда эта сцена наконец затихла, Танси проводил меня в соседнюю бамбуковую хижину, где лежала его жена Пьеретта, сильно истощенная и умирающая. Посидев с ней несколько минут, я вышел, чтобы поговорить с Танси. Они оба умрут через несколько дней, но он все еще был убежден в обратном. Бесстрастно рассказывая, он поведал мне, что его надежды возродились благодаря погружению в родную культуру киконго. По его словам, в ее традициях исцеления кроется секрет его выздоровления, но на этом он не остановился. Ключ к решению проблем самого жестокого и коррумпированного региона Африки, настаивал он, лежит в возвращении к традициям и восстановлении государств, которые были разрушены сотни лет назад европейским империализмом. Танси утверждал, что его целительница - реинкарнация знаменитой пророчицы XVIII века доньи Беатрис, которая происходила из самого важного и известного из этих государств, королевства Конго, которое является конечной остановкой нашего длинного маршрута по западному побережью континента.
Как известно читателям из наших предыдущих поездок по этому маршруту, проложенному по скалистому побережью, от Верхней Гвинеи до залива Биафра через Золотой и Невольничий берега, нет ни одного африканского опыта встречи с Европой, который можно было бы представить как абсолютно типичный, ни одного, который мог бы точно служить суррогатом истории всего региона. Это особенно верно в отношении первых 250 лет работорговли в Америку, и приводимый здесь рассказ, как и другие, не является исчерпывающим.
Однако история королевства Конго заслуживает более подробного рассмотрения, чем другие главы этого повествования, не только из-за огромных масштабов торговли, которая развивалась в регионе, лидировавшем среди всех остальных, но и потому, что особенности необычной истории этого королевства выделяются во многих отношениях. История Конго - это, во-первых, огромная трагедия, но это и нечто большее. Это также окно в сложную и уникальную борьбу, которую вели африканские общества, чтобы проложить свой собственный путь к современности в эту эпоху - которая, как и современность повсюду, включала мощные потоки влияния из других, доселе незнакомых частей мира. Что примечательно в Конго, так это то, как с самого начала контакта со странными, назойливыми чужаками, внезапно появившимися в их среде, они с упорством и настоящей изобретательностью боролись за контроль над своей собственной судьбой.
К моменту первого контакта с европейцами, когда в 1483 году прибыл португальский исследователь Диогу Кау, королевство Конго уже было сложным государством , которое, вероятно, было основано в конце 1300-х годов. Еще в 1960-х годах среди западных ученых преобладало мнение, что часть континента, которую принято называть "Черной Африкой", не способна к сложному государственному устройству или сложной системе управления. Везде, где были обнаружены признаки великих достижений , будь то возвышенные бронзы Бенина, руины Нубии или древнего Зимбабве, они считались делом рук таинственных захватчиков, которые неявно были белыми, или других превосходящих, но неизвестных чужаков. племени чужеземных мастеровПосле разграбления Бенина британцами в 1897 году бронзы этой культуры впервые были выставлены в Лондоне, и в одном из сообщений прессы их приписывали "бродячему ." Даже несмотря на то, что научные исследования последних десятилетий полностью опровергли подобные расистские идеи в академических кругах, подобные взгляды сохранились в популярной культуре Запада. Это объясняется неспособностью включить Африку в программу преподавания всемирной истории и устойчивой склонностью индустрии развлечений к торговле африканским примитивизмом.
Конго позднего Средневековья было централизованным и расширяющимся государством, господствовавшим на обширной территории, которая простирается между современными Анголой и Демократической Республикой Конго (бывшая Заир). В период с середины 1500-х годов до середины следующего столетия, пика своей региональной гегемонии , Конго управляло территорией площадью около шестидесяти тысяч квадратных миль. Это делало его на 20 процентов больше Англии и почти в два раза больше Португалии, которая вскоре должна была стать его то партнером, то противником. Конго имело необычную для королевства политическую систему, выбирая правителей не путем прямого наследования, как это принято, а через более сложный процесс с участием выборщиков, набранных из расширенной королевской семьи и других элитных кланов. Сложной была и духовная жизнь, в которой участвовали как верховное существо, так и менее значительные источники божественной силы, восходящие к предкам.
Первые успехи королевства были основаны на экономической системе, которая опиралась на торговые и патронажные сети, связывавшие регионы с весьма разнообразной географией и столь же разнообразными и специализированными товарами. Король и его двор занимали центральный перекресток, что позволяло контролировать торговлю и налогообложение. Наиболее важными товарами королевства были медь, водные раковины нзимбу, которые использовались в качестве официальной валюты, соль и тканые полотна, которые португальский исследователь Дуарте Пачеко Перейра оценил как " настолько красивые, что работа , подобная их, не делается лучше в Италии".
Бенин был еще одним сильным государством с разнообразной экономикой до прихода европейцев, но он мало интересовался европейскими товарами и европейской религией . Настолько мало, что он прекратил торговлю рабами с новоприбывшими вскоре после ее начала. Христианство же, напротив, по своим собственным причинам оказало мощное, почти мгновенное влияние на правителей Конго. Отчасти эта привлекательность может быть объяснена некоторыми из его собственных, ранее существовавших верований. По роковому стечению обстоятельств, космология Конго считала, что где-то за океаном существует царство высших существ, где обитают белые существа. Хотя это спорно, возможно, жители Конго уже использовали крест в качестве важного религиозного символа; если это так, они были бы потрясены, когда парусные суда португальцев появились у их берегов с привычной формой религиозной иконографии, которую конгольцы считали врожденной для своей собственной культуры.
Когда Олауда Экиано, с которым мы недавно познакомились, был взят в плен и продан в работорговлю, будучи юношей-игбо, на побережье залива Биафра, он рассказывал о своем ужасе при мысли о планах, которые, по его мнению, строили в отношении него его странные белые похитители:
Когда я оглядел корабль и увидел большую печь, в которой кипела медь, и множество чернокожих людей всех мастей, закованных в цепи, лица которых выражали уныние и печаль, я больше не сомневался в своей судьбе; совершенно подавленный ужасом и муками, я неподвижно упал на палубу и потерял сознание. Когда я немного пришел в себя, то обнаружил около себя несколько чернокожих людей, которые, как я полагал, были одними из тех, кто поднял меня на борт и получал свое жалованье: они заговорили со мной, чтобы подбодрить, но все напрасно. Я спросил их, не собираются ли нас съесть эти белые люди с ужасными взглядами, красными лицами и длинными волосами. Они ответили мне, что нет.
Подобные картины, наполненные ужасом, наверняка были чрезвычайно распространены во многих частях континентального побережья. Видя дым, зловеще поднимающийся от странных судов европейцев, некоторые африканцы считали, что их похитители используют человеческие кости для топлива или варят их плоть для получения масла. На носах некоторых европейских кораблей были нарисованы большие глаза , которые некоторые африканцы на побережье континента воспринимали как символ зла, а их возвышающиеся паруса, доселе неизвестные им, могли быть приняты за таинственные белые крылья или сверкающие ножи, а значит, и за причину страха. Как пишет историк Джеймс Свит, другие представляли себе, что " трупы рабов выплывали в Атлантический океан, чтобы служить приманкой для сбора раковин каури", которыми белые владели в огромных количествах в качестве торговой валюты. Даже после установления контакта многие африканцы верили, что обычные продукты, которые они ассоциировали с белыми - такие как красное вино или сыр, - были сделаны из крови или мозга их собратьев-негров, а смертельно опасный продукт, используемый белыми, порох, был изготовлен из их высушенных костей.
В отличие от тех частей Западной Африки, которые мы уже обсуждали, Конго имел относительно мало информации о внешнем мире к моменту контакта с европейцами. Торговые связи с другими континентами, будь то через дальние мусульманские сети по лесистой местности или по морю, были гораздо более слабыми, чем вдоль западной выпуклости континента или, если уж на то пошло, вдоль его длинного восточного побережья. Поэтому, когда в 1483 году корабли Диогу Кау прибыли сюда, поводов для недоумения было предостаточно. * Во время своего первого путешествия в регион Конго Кау, сын выходца из элитной северной португальской семьи, который был соратником Генриха Мореплавателя, высадился на юго-восточном берегу устья реки Конго, сток которой был настолько широким и мощным, что его можно было обнаружить в море с расстояния в тридцать лиг, или сто миль. Там он установил каменные падрао - крестообразные знаки, которые португальские моряки везли с собой из дома с самого начала освоения Африки. Их нужно было развесить вдоль побережья, как драгоценные камни в ожерелье, отмечая места, которые они считали особо значимыми. Из местечка под названием Мпинда, которое, как быстро выяснил Кау, было частью важного королевства, расположенного где-то во внутренних районах страны, он отправил в столицу эмиссаров с подарками, чтобы завязать отношения. Говорят, что в качестве меры предосторожности Као взял в заложники нескольких представителей местной элиты, а затем отплыл в Эльмину. Два года спустя он вернулся из Португалии, опять же, с подарками для лидера Конго, но также и с заложниками. Помимо того, что они служили переводчиками, теперь они могли свидетельствовать о жизни в мире, доселе неизвестном Конго, как раз в то время, когда закрывался занавес Средневековья.
Многое в религиозных традициях Конго до сих пор вызывает споры, но одна из интерпретаций гласит, что альбиносы считались духами воды, способными преодолевать важный духовный барьер между миром повседневного опыта и нематериальным царством тайн, а потому достойными почитания. Чтобы не спешить с выводами о том, что это признак особой африканской отсталости, нечто, уходящее корнями в дологическое мышление, следует предупредить, что португальцы (и другие европейцы) той эпохи были более или менее одинаково склонны к религиозным суевериям. Как отмечает историк Дэвид Нортап, " иберийские христиане полностью принимали существование низших духов, таких как ангелы и дьяволы, духовно сильных заступников, таких как святые, и злую силу колдовства, все из которых имели готовые аналоги в африканских верованиях". Даже спустя целое столетие после начала контактов португальцев с Конго, до начала военной кампании, имперские представители Португалии в Центральной Африке проводили тщательные религиозные обряды , посещая церковь до пяти раз, чтобы духовно вооружиться с помощью католического ритуала.
Для конголезцев в Мпинде странный вид белых людей, носящих крест - символ, широко используемый в искусстве и церемониях их собственной религии, - должен был стать поводом не просто для ужаса, как это, вероятно, было для некоторых, но для притяжения, духовного благоговения и, возможно, даже празднования. Люди Као сказали конголезцам, что белые - подданные короля Португалии, что, как нам сообщают, их хозяева могли перевести как nzambi mpungu, что означает "высшая духовная власть". Однако не стоит полагать, что они приняли это на веру. † В 1492 году португальский летописец по имени Руй де Пина записал первую встречу людей Кау с местным вождем, владыкой Сойо, в 1483 году.
Владыкой этой земли , куда они пришли 29 марта 1491 года, был великий владыка, дядя короля [Конго], и его подданный, которого звали Манисойо, пятидесятилетний человек доброго нрава и мудрости. Он находился в двух лигах от порта, где его уведомили о флоте и попросили послать королю весть о его прибытии. И упомянутый Манисойо, увидев вещи короля Португалии, заметно и со знаками великой радости и почтения [к королю Португалии] прикоснулся обеими руками к земле и положил их на лицо, что является величайшим знаком уважения, который можно выразить своим королям.
Манисойо (Мвене Сойо), или владыка Сойо, провинции Конго, где португальцы высадились на берег, принял посвящение в культ белых, то есть крестился, и, как сообщается, согласился на строительство небольшой церкви. После возвращения Као из Португалии исследователь был сопровожден в столицу , Мбанза Конго, что составило двадцать три дня пути по суше в сопровождении двухсот солдат королевства.
Густонаселенный город Мбанза Конго был расположен на высоком плато с характерным выступающим мысом. Его огромный, обнесенный стеной, похожий на лабиринт квартал, в котором находился жилой комплекс короля, по оценкам, составлял полторы мили в окружности. Некоторые португальские гости были настолько впечатлены увиденным, что сравнили конголезскую столицу с крупным городом своей страны, Эворой. К времени, когда первые португальцы увидели ее, курьеры из Сойо уже давно должны были уведомить короля Конго Нзинга а Нкуву о своем скором прибытии.
В тот день, когда христиане вошли в Суд, они были приняты многочисленным народом и с большим оживлением и вскоре были размещены в новых больших и знатных домах, снабженных всем необходимым для их удовлетворения. . . . [Король послал за капитаном и монахами множество знатных придворных, которые были наряжены в различные фарсы, за ними следовали бесчисленные лучники, а затем ланцеры, а также другие с другими боевыми алебардами, а также бесчисленные женщины, разделенные на большие группы, со многими трубами из слоновой кости и барабанами, которые пели великие похвалы королю Португалии и представляли его величие с большой радостью. И таким образом они прибыли к королю.
Там, среди большой помпы, 3 мая 1491 года, за пятнадцать месяцев до того, как Колумб отплыл из Испании на запад в свое первое путешествие, чтобы найти Ост-Индию, и тем самым, или, по крайней мере, как часто утверждают, положил начало современной эпохе, Нзинга а Нкуву, мани Конго, король самого значительного королевства, с которым португальцы столкнулись в тропической Африке, принял христианство. Он принял царствование под именем Жуана I, заимствованным у одноименного короля, восседавшего на троне в Португалии. с ним крестились шесть вельмож Жуана IОдновременно , причем все они получили имена от лиц из королевской семьи португальского короля. Более того, в течение чуть более чем одного поколения вся элита Конго переняла португальскую систему феодальных титулов, в результате чего в новохристианском королевстве появилось множество герцогов, графов и т. п.
Бешеный темп, который приобрело христианство в эти годы, - одна из самых поразительных историй перехода к современной эпохе, хотя и почти неизвестная за пределами аспирантских курсов по истории Африки. После своего обращения Жуан I отправил молодежь Конго в Европу для обучения грамоте и просвещения в вопросах веры, положив начало принятию королевством португальского языка для официальной переписки, дипломатии и ведения записей, что имело далеко идущие последствия. Самое непосредственное значение имеет тот факт, что создание грамотной элиты позволило Конго стать первым государством к югу от Сахары, чья история была подробно задокументирована и сохранена в собственных словах и с собственной точки зрения. Прошло совсем немного времени, и Жуан I из Конго стал сам обмениваться письмами с Мануэлем I (который сменил Жуана II на посту короля Португалии) как "Брат". Джон Торнтон, историк Конго, считает, что весь архив документов, оставшихся от королевства, насчитывает более десяти тысяч единиц .
Однако при всей своей быстроте было бы неверно полагать, что, судя по рассказу об обращении Жуана I, христианство в одночасье встретило единодушное одобрение в королевстве. В первые годы новой эры некоторые влиятельные представители элиты Конго, возможно, продолжали относиться к новой вере скептически и даже с обидой. Для некоторых это могло быть связано с тем, что они не были выбраны для обращения в новую веру вместе с Жуаном во время его собственного крещения. Для других религия чужаков могла восприниматься как угроза их личным и институциональным интересам, связанным с исконной религией и социальной практикой Конго. Наконец, существовал такой важный вопрос, как брак. Христианство, которому учили португальцы, посланные для индоктринации членов элиты в новую веру, налагало строгие требования моногамии в культурной среде, где царила полигамия. Политика элиты и правила наследования в Конго, кроме того, основывались на сложной организации кланов, или мвиссиконго, чьи структуры были связаны как с полигамией, так и с правилами матрилинейного наследования.
Согласно одной из теорий политики королевства, выбор нового государя в Конго по воле случая вращался вокруг переменчивых союзов между этими кланами, или кандой, а побочным эффектом были частые жестокие конфликты. Если непредсказуемые фракционные соглашения между соперничающими родами препятствовали доминированию одной королевской линии, как это, казалось бы, должно было произойти, то со временем они также оказались основным источником слабости, представляя собой ахиллесову пяту королевства . После смерти Жуана в 1509 году ‡ импортированная, но лишь частично принятая религия стала новой "дикой картой" в и без того сложном механизме престолонаследия.
Желая укоренить христианство в своем королевстве и убедиться, что оно переживет его, Жуан позаботился о крещении Мвемба-а-Нзинга, первого сына от своей главной жены. После смерти Жуана этот сын, получивший христианское имя Афонсу I, стал претендовать на престол. Согласно обычным протоколам престолонаследия, как сообщает историк Сесиль Фромон, " группа квалифицированных выборщиков выбирала нового короля из числа подходящих кандидатов", - система перехода, которая "придавала большое значение способности выбранного кандидата утвердить свое правление и установить свою легитимность в политическом, военном и сверхъестественном плане". Никаких преимуществ не давалось потомкам главной жены короля или через понятие первородства. Более того, правила практически запрещали прямое наследование власти по этой линии. Однако в том виде, как это практиковалось и преподавалось новоприбывшим, португальская традиция и христианство, которое исповедовали чужаки, казалось, давали убедительное обоснование наследованию власти таким альтернативным способом.
В момент смерти отца Афонсу I находился за пределами столицы, в соседней провинции Нсунди, где он занимал пост губернатора. Прежде чем он смог добраться до Мбанза-Конго, сводный брат-язычник , Мпанзу а Нзинга, чьи амбиции наследовать отцу пользовались сильной поддержкой других мвиссиконго, претендовал на трон и, возможно, даже был инвеститурой. Тайно войдя в Мбанза-Конго, возможно, с помощью своей матери, Афонсу I смог собрать небольшое войско численностью около тридцати пяти человек, которое он повел в бой против войск, верных его сводному брату. Среди противников, возможно, было несколько португальцев. Когда две стороны столкнулись на окраине столицы, Афонсу, обнаружив, что его люди сильно уступают в численности, воззвал к Святому Иакову Апостолу (Сантьяго), чье внезапное появление с крестом в сопровождении одного или нескольких всадников, одетых в белое, заставило вражеские войска внезапно сломаться и обратиться в бегство. Язычники были разбиты, а Мпанзу а Нзинга захвачен и казнен. По крайней мере, так гласит официальная легенда об этих событиях, оставленная в истории победоносным Афонсу. §.
Что бы ни происходило в действительности, результат показывает, что Афонсу I удалось успешно использовать новую чужеземную веру для того, чтобы заявить о своих притязаниях на власть. Следующими его задачами были завоевание большого языческого контингента элиты и укрепление своего правления. Для этого новый лидер ускорил принятие королевством христианства, которое стало государственной религией, и значительно углубил реформы, начатые его отцом, за счет глубокого взаимодействия с португальцами. С одной стороны, это повлекло за собой широкое наступление на ранее существовавшие религиозные обычаи, такие как поклонение предкам, которые новый король, возможно, преувеличивал, чтобы произвести впечатление на португальцев. Был отдан приказ уничтожить статуэтки идолов , установленные на элитных могилах по всему Мбанза Конго. С другой стороны, необходимо было быстро создать религиозную инфраструктуру, чтобы институционализировать новый культ христианства. В качестве первого шага на территории королевского кладбища была построена внушительная новая церковь. Она была посвящена Богоматери Победы - наглядное и квазипостоянное напоминание всем о том, как Афонсу завоевал власть благодаря якобы божественному вмешательству.
Не останавливаясь на достигнутом, Афонсу попросил или получил в подарок герб для королевства, заказанный королем Португалии и непосредственно вдохновленный традициями геральдики Португалии. сверхъестественную поддержку АфонсуНа гербе было изображено пять мечей, символизирующих небесное вмешательство бойцов, одержавших победу в битве; раковины гребешков, являющиеся атрибутом святого Иакова; и два разбитых идола, призванные символизировать " обращения королевства" и его победы над язычеством. В одном из писем Афонсу I он с гордостью говорит об этом: " Это показалось нам очень справедливым, помимо многих милостей и похвал, которые мы воздали Господу нашему за дарование нам столь великой милости и милосердия; и [что, учитывая] столь явное и очевидное чудо и великую победу, мы чтим эту память в нашем [гербе], чтобы грядущие короли в королевстве и светлости мани Конго не забывали ни в какое время эту великую милость и благодеяние, которые были столь чудесно совершены для их короля, королевства и народа"." ¶
Другим ключевым аспектом укрепления власти Афонсу была демонстрация полного овладения новой верой. Однако вопрос о том, насколько искренней и однозначной была его вера, или же он руководствовался скорее тактическими и политическими мотивами, до сих пор вызывает споры среди историков.
Аналогичным образом, даже на основании сохранившейся относительно обширной документации невозможно определить идеальную иерархию приоритетов португальцев в установлении столь глубоких отношений с Конго. С самых первых контактов новоприбывшим было известно, что регион изобилует высококачественными медными месторождениями, которые они, несомненно, жаждали заполучить, наряду с различными другими минералами, особенно серебром, безуспешные поиски которого продолжались вплоть до XVIII века. В ранней истории Атлантической империи, где мотивы португальцев и испанцев часто были связаны с острой конкуренцией между ними, некоторые склонны интерпретировать одержимость Лиссабона серебром на западе Центральной Африки как своего рода эхо, последовавшее за грандиозными открытиями этого металла Испанией в Потоси и в Мексике. В обоих этих местах добыча серебра пережила огромный бум во второй половине XVI века.
На мой взгляд, все это выглядит почти в точности наоборот. Как я уже утверждал, именно Испанию подтолкнули к открытиям и завоеваниям в Америке ее собственные жадные чувства к Португалии после успехов Лиссабона в Западной Африке и, в частности, обеспечения чрезвычайно выгодной торговли золотом в Эльмине. Эта торговля развернулась примерно за полвека до начала американской серебряной бонанзы и разожгла в Испании решимость сделать собственные открытия, чтобы сравняться с португальскими. К 1490-м годам Лиссабон отправлялоколо шестисот килограммов золота из Эльмины в год.
Между тем Конго и его ближайшие окрестности быстро оказались связаны с испанской добычей серебра в Северной и Южной Америке, поскольку Португалия в соответствии с Тордесильясским договором, санкционированным Ватиканом, имела исключительные права на торговлю в Африке, включая раннюю атлантическую торговлю рабами. Поэтому Испания в значительной степени зависела от португальских поставщиковпоставляли , которые через асиенто чернокожую рабочую силу, необходимую для развития горнодобывающей промышленности и сельского хозяйства в ее владениях в Новом Свете. Например, не позднее 1629 года рабы из Конго и его окрестностей играли настолько важную роль в поддержке испанской добычи серебра в Боливии, чтокатехизис на кимбунду в Лиме был опубликован , одном из основных языков западной части Центральной Африки, а в течение нескольких десятилетий использовалась грамматика кимбунду-испанского языка для облегчения общения с растущим числом конгольских невольников, которых заставляли работать на фермах и других важных вспомогательных работах в районе Потоси.
Однако невольничий трафик из Конго не заставил себя ждать, когда по другую сторону Атлантики Испания стала добывать серебро. Хотя торговля людьми Португалии с этим королевством началась совсем в небольших масштабах, она началась почти сразу. Похоже также, что по крайней мере с момента установления торговых отношений с королевством Бенин на северо-западе португальцы все больше убеждались в том, что приближаются к разгадке тайны легендарного африканского христианского монарха, которого они называли Престером Джоном, полагая, что река Конго может стать ключом к его поиску. Однако наряду с подобными мотивами следует также упомянуть престиж и влияние, которые Португалия хотела приобрести в Риме и в Европе благодаря заявлениям о том, что ее империализм, основанный на находках, завоевывает новообращенных в католическую веру.
Какими бы ни были его собственные мотивы, несомненно то, что очевидная искренность обращения Афонсу произвела глубокое впечатление на многих европейских гостей его королевства. Как писал об Афонсу один из корреспондентов, Руи де Агиар, королю Португалии Мануэлю в 1516 году:
Его [преданность] христианству такова, что он кажется мне не человеком, а Ангелом, которого Бог послал в это Королевство, чтобы обратить его... потому что я могу сказать Вашему Высочеству, что он сам знает больше о Пророках и Евангелии Господа нашего Иисуса Христа, и обо всех житиях Святых, и обо всех обрядах Святой Матери Церкви, чем мы сами, и учит нас о них... . он говорит так хорошо и правильно, что мне кажется, что через него всегда говорит Святой Дух: потому что, мой господин, он не делает ничего другого, кроме как учится, и много раз засыпает над своими Книгами, и часто забывает есть и пить, потому что [теряется] в разговорах о вещах Господа нашего.
Подобные меры были только началом. Афонсу, который будет править королевством Конго в течение тридцати четырех лет, был не только решительным и тактически проницательным лидером, но и дальновидным. Возможно, лучшим отражением этого является то, что он почти сразу же предпринял значительное расширение усилий, начатых его отцом, по отправке сыновей элиты Конго в Португалию, а затем и в другие страны Европы, для обучения грамоте, вопросам веры и образу жизни европейцев шестнадцатого века. его собственных потомковСреди них было до тридцати пяти и родственников по клану, некоторые из которых быстро отличились там своими способностями к обучению.
Например, Энрике, один из сыновей Афонсу, был рукоположен в Португалии , а в 1518 году получил титул епископа in partibus infidelum, что означало председательство на языческих территориях в Африке. Начиная с 1530-х годов и в течение всего следующего столетия Конго часто отправлял миссии в Ватикан, что отражало глубокое понимание королевством институциональной власти и политической центральности католической церкви в Европе. Хотя один конголезский посол начала XVII века в Ватикане, Антонио Мануэль, получил полное образование в своей стране, его свободное владение португальским и латинским языками и знание Священного Писания произвели на хозяев такое глубокое впечатление, что Папа Павел V совершил над ним последние обряды, а затем похоронил в Ватикане с большой церемонией. портрет Антонио Мануэля По сей день хранится в баптистерии Санта-Мария-Маджоре в Риме. Хотя дипломатия королевства часто терпела неудачи, она упорно искала поддержки Рима как противовеса Португалии.
Несмотря на это, на протяжении примерно столетия отношения между Конго и Португалией, двумя далеко отстоящими друг от друга обществами в самом начале новой эры, лучше всего понимать как взаимопроникновение, а не одностороннее доминирование - каждая сторона делала все возможное для продвижения своих интересов, но при этом понимала и даже уважала незнакомую социальную структуру другой стороны и была в курсе всех событий дня. Одним из многих признаков такого взаимопроникновения является история конголезского дворянина по имени Антонио Верейра, который занимал важную должность фактора, или сборщика налогов, в Португалии и женился на королевской семье этой страны в середине XVI века.
Здесь необходимо сделать паузу, чтобы понять, насколько контуры истории Конго отличаются от того, что происходило примерно в то же время в захваченной испанцами Америке, где крупные государства коренного населения, такие как ацтеки и инки, если взять два самых крупных и известных примера, были уничтожены почти сразу после контакта, последнего силами 170 человек . По всей Испанской Америке христианство насильно насаждалось и использовалось как инструмент завоевания, и португальцы в Бразилии относились к коренным культурам, с которыми они столкнулись, даже более презрительно, чем испанцы. Португалия пренебрежительно отзывалась о коренном населении своей новой колонии как о " не признающем ни Бога, ни закона ", а также использовала свои религиозные ордена для загона и индоктринации новых завоевателей.
После установления двусторонних связей в последние годы XV века Конго, напротив, не платил Португалии дани, да и Лиссабон ее не требовал. Правда, сначала Жуан I, а затем его сын Афонсу I просили и получали от Португалии разного рода помощь, но о таких вещах договаривались и скрупулезно оплачивали. одна из сделок о военной помощиНапример, включала в себя шесть португальских кораблей, укомплектованных 180 моряками, 40 солдат с огнестрельным оружием, две пушки среднего калибра, 1000 артиллерийских снарядов, 300 алебард и другие предметы. С самого начала Афонсу использовал экспорт рабов для " поддержания дипломатических, материальных и культурных связей " с Португалией. В письме, отправленном в Лиссабон в 1514 году, он отметил, что отправил в Португалию 50 рабов и 800 медных манильев, чтобы " купить нам упомянутую помощь , в которой мы нуждаемся". Позже он упоминал о вывозе пятисот рабов, чтобы покрыть расходы на содержание двух своих племянников в Лиссабоне.
Так и случилось, что ни одно африканское государство любого размера не было завоевано европейцами вплоть до XIX века, даже в условиях интенсивных и продолжительных контактов, которые способствовали развитию работорговли. Со своей стороны, Конго в течение более чем полутора веков после открытия королевства Диогу Кау находилось в хороших отношениях с Португалией - отношениях, которые можно понимать только как отношения между функциональными партнерами. Это объяснялось не только прочностью, присущей королевству и его институтам во время контакта между двумя цивилизациями, но и находчивостью и умом государственного устройства Конго и некоторых его лидеров, таких как Афонсу I.
Как следует из только что упомянутого пакета помощи, Афонсу I четко представлял себе, чего он хочет от зарождающихся отношений с Португалией. Похоже, он почти с самого начала уделял особое внимание необходимости защищать свое королевство от политических или церковных посягательств. Проще говоря, он рано понял, что существует тонкая грань между тесными отношениями между государствами и открытостью Конго для господства или дестабилизации из-за рубежа. Отправка студентов в Европу дала его элите глубокое и тонкое понимание путей иностранцев, и на некоторое время это укрепило усилия Конго по защите своего суверенитета. В частности, была создана независимая местная церковь, приходы которой по всему королевству возглавляли не португальцы, а местные светские учителя веры.
Грамотность стала еще одним важным инструментом конголезского государственного управления, который использовался как для поддержания внешних отношений с Португалией и Европой, так и для совершенствования систем налогообложения, отправления правосудия, и даже ведения архивных записей. В связи с этим особое внимание уделялось созданию собственной системы образования королевства. Хотя в ней работали португальские преподаватели по этому языку и латыни, а также в некоторых высших учебных заведениях для избранных студентов, она настаивала на тщательном контроле со стороны самого Конго. Примечательно, что к середине 1520-х годов Афонсу I начал распространять образование на сельское население и учредил школы во всех частях королевства.
Хотя полномасштабный кризис между Конго и Португалией разразится лишь в XVII веке, важные точки напряжения и расхождения начали появляться уже в первые десятилетия отношений. Быстро освоив христианскую веру, Конго начал ходатайствовать о предоставлении ему собственной епископальной кафедры менее чем через два десятилетия после принятия новой государственной религии. Но Португалия, которая считала, что контроль над католической церковью - это средство максимального усиления своего влияния на Конго и окружающий регион, пролоббировала это предложение в Риме и одержала верх. В результате новая колония Лиссабона Сан-Томе, где председательствовали португальские епископы, стала административным центром церкви для всего региона. Конго получил аналогичный отказ в просьбе о предоставлении суверенитета над Сан-Томе, и еще один отказ - в стремлении получить мореходный корабль или корабли, которые Афонсу I хотел купить у Лиссабона. Поскольку Сан-Томе стал главным центром португальской торговли и коммуникаций в регионе, он усердно сопротивлялся всему, что могло бы увеличить автономию Афонсу I, и даже перехватывал большую часть его официальной корреспонденции, чтобы помешать ему общаться с Лиссабоном. Тем временем король Жуан III, сменивший Мануэла II на португальском троне в 1521 году, видел мало пользы от поддержки интересов африканского королевства против интересов своей процветающей сахарной колонии у побережья.
* Удивительные параллели существуют между конголезцами и инками Южной Америки, одной из крупнейших империй в мире на момент первого контакта с европейцами в начале XVI века. У инков также была система выборных правителей, что часто приводило к бурной смене власти. Когда Франсиско Писарро во главе небольшого испанского экспедиционного отряда завоевал правителей, у них как раз шла гражданская война. Историки утверждают, что инков повергло в еще большее смятение и сомнения давнее прорицание о том, что Двенадцатый Инка, их правитель в то время, станет последним в империи. Появлению испанцев предшествовала опустошительная эпидемия, вероятно, желтой лихорадки, которую чужеземцы принесли в мир инков, хотя казалось, что она их опережает, убив правящего императора инков и начав борьбу за его преемника. Все это, возможно, вселяло в людей большие сомнения, и, возможно, некоторые из них несколько смиренно интерпретировали прибытие странных бородатых мужчин, чьи дома двигались по морю, как ветер, и могли " издавать ужасный гром из своих судов", как пророческие предвестники гибели.
† Португальцы интерпретировали nzambi mpungu как "властелин мира".
‡ Или, возможно, 1506 , согласно последним исследованиям.
§ Мы уже неоднократно встречали этот клич в нашем повествовании, и он будет использован еще раз во время завоевания инков, которые разделяли нечто похожее на систему королевской преемственности Конго, исключающую первородство, и уступили испанскому империализму два десятилетия спустя.
¶ Герб шестнадцатого века до сих пор используется городом Мбанза-Конго в Анголе, где находилась древняя столица.
29
.
ТЕМНЫЕ СЕРДЦА
Тем временем в игру вступала гораздо более мощная в историческом плане динамика, которая поставит королевства Конго и Португалии на путь рокового столкновения друг с другом, даже если на то, чтобы кризис между ними полностью назрел и разыгрался, уйдет больше века. Эта динамика была связана с теми судьбоносными связями, которые в то время устанавливались между Старым Светом и Новым. Первоначальный интерес Лиссабона к торговле рабами с Конго был вызван довольно прозаическими потребностями. Прежде всего, это были удручающие демографические показатели самой Португалии. Нехватка рабочей силы на родине, усугубленная Черной смертью, сильно подкосила внутреннюю экономику королевства, а также затруднила конкуренцию с гораздо более густонаселенным соседом, Испанией, в разгорающемся имперском тотализаторе. Как мы уже видели, в первой четверти XVI века более двенадцати тысяч рабов были отправлены из Западной Африки в Европу, то есть в основном в Португалию, а также в Испанию, где их использовали для выполнения самых разных работ.
Затем возник еще больший спрос, вызванный необходимостью вводить свежие тела чернокожих в плантаторские печи Сан-Томе, ставшего в начале XVI века сахарной державой. К 1520 году на острове начался сахарный бум, и к тому времени на плантациях, ставших прототипом рабского производства сахара в Америке, одновременно трудились до трехсот африканцев . На этом фоне следует вспомнить решение Бенина закрыть свои невольничьи рынки. Оно неожиданно повысило престиж Конго в Португалии как удобно расположенного альтернативного источника рабочей силы. Бенин сначала отказался продавать мужчинпортугальцам , а затем и вовсе прекратил торговлю рабами с ними после того, как Лиссабон отказался продавать ему пушки до тех пор, пока это западноафриканское королевство не докажет свою христианскую добросовестность. Напротив, Афонсу I Конго, похоже, поначалу только приветствовал возможность продавать рабов. Вскоре он начал продавать людей в рабство португальцам, достигнув к середине века уровня четыре тысячи в год , согласно конгольскому расследованию.
Хотя в Конго издавна практиковалось домашнее рабство, продажа свободных граждан в торговлю была запрещена. В регионе, где власть традиционно определялась, прежде всего, демографическими показателями, то есть количеством людей, которых контролировал лидер или от которых он получал традиционную лояльность и почтение, институт рабства мог напоминать форму зависимой опеки над самыми слабыми. Как писал один историк, " рабы часто возникали на практике как скромные чужаки, взятые в обстоятельствах, которые спасали их от голодной смерти, от вреда от рук преследователей или от смерти по приговору суда".
Речь не идет о том, чтобы приукрасить африканское рабство или утверждать, что оно обязательно было приятным для тех, кто ему подвергался, - историки по-разному относятся к этому вопросу. Но что несомненно, так это то, что путей выхода из рабства в таких условиях, как западная часть Центральной Африки, было сравнительно много. Они включали в себя браки и вхождение в семейные линии владельцев и, как правило, не были связаны с передачей рабства из поколения в поколение, как это было в случае с кабальной системой. В Конго дети рабов становились лидерами государства, как и в других африканских обществах этой эпохи. Например, после смерти третьего лидера Аскии Великого в 1529 году следующие шесть правителей Сонгайской империи были сыновьями наложниц. В зеркальном отражении правил, действовавших в Бенине, в Конго запрещалось продавать женщин в рабство. Кроме того, в рабство попадали только военные пленники и лица, осужденные за тяжкие преступления.
По крайней мере, на какое-то время Афонсу обнаружил, что без особого труда может удовлетворить растущий спрос Португалии на своих соотечественников-африканцев. Он продавал их в рабство в обмен на услуги, которые оказывали его новые иностранные партнеры, чтобы оплатить их поддержку как союзников, а также для обеспечения поставок новинок и статусных товаров. Конго приобрел много рабов, которых продавал в торговле с другим королевством, Тио, расположенным на востоке. Однако вскоре аппетит Лиссабона к связанному труду стал превышать доступную популяцию невольников, купленных у Тио, к которым добавились хлопотливые родственники Конго, которых было достаточно легко отпустить. Тем временем спрос на экзотический импорт в королевство набирал опасную и неконтролируемую динамику. Сначала Конго пытались дополнить оплату импорта из Европы медью и другими местными товарами, такими как воск, слоновая кость и пальмовая ткань, но к 1560-м годам, по одной из оценок, пленные люди стали единственной "валютой", которую португальцы охотно принимали в обмен на свои вожделенные товары. Это привело к обостряющемуся столкновению ценностей между материализмом, сосредоточенным на силе денег, который в то время активно развивался в Европе, и распространенной африканской моделью, которую мы уже описывали, где власть основывалась скорее на сетях человеческой дани, чем на торговле. Одной из этих систем суждено было победить, а другая, столь же уверенно, должна была постепенно разрушиться.
Когда медь и воск оказались малопригодными для поддержания торговли предметами роскоши с Португалией, Конго начал пограничную войну со своим южным соседом и вассалом, королевством Ндонго, чтобы получить пленников, которых он мог, согласно собственным законам, законно продать в рабство. Хотя поначалу Конго одержал верх над своим соседом, его агрессия помогла разжечь более широкий цикл рабовладельческих войн, которые постепенно охватили весь регион.
Первые предвестники грядущих потрясений содержатся в двух примечательных письмах-жалобах на расширяющуюся работорговлю , которые Афонсу I направил своему португальскому коллеге Жуану III в 1526 году. В первом из них, написанном в июле того года, конголезский государь писал:
И этот вред достался нам такой ценой, что упомянутые купцы каждый день уводят наших соотечественников, сыновей нашей земли и сыновей наших дворян, а также наших вассалов и родителей, потому что воры и люди с плохой совестью захватывают их, желая вещи и товары этого королевства, к которым они жадны, они захватывают и продают их таким образом, господин, что из-за этой коррупции и разврата наша земля практически обезлюдела, что не пойдет на пользу ни вам, ни вашей службе, ваше высочество. И чтобы избежать всего этого в нашем королевстве, нам не нужно ни больше священников [или] больше людей для обучения в наших школах, ни даже больше товаров, за исключением вина и муки для святого причастия, потому что мы просим Ваше Высочество помочь и оказать нам благосклонность в этом деле, велев вашим факториям не привозить сюда купцов или товары, ибо наша воля такова, чтобы в этом королевстве не было ни работорговли, ни [какого-либо] выхода для нее.
А во втором письме, которое последовало в октябре, Афонсу I, казалось, еще больше расстроенный, жаловался на то, что он назвал "большим неудобством , которое мало полезно для Бога". Этим "неудобством" была продажа его родственников, других дворян и простых подданных "белым людям, которые находятся в нашем королевстве".
В этом историческом сообщении можно обнаружить накопление претензий. Афонсу I отчаянно просил помощи в контроле над торговлей рабами, которая начала выходить из-под контроля, но он не требовал ее полного прекращения. Конголезский лидер был также недоволен помощью, которую Лиссабон начал оказывать своему сопернику Ндонго , на который претендовал Конго и с которым Португалия также наладила оживленную, отдельную торговлю. Афонсу I также был недоволен недобросовестным поведением священников из Португалии, которые начали за свой счет торговать рабами в Конго для отправки на Сан-Томе. В некоторых случаях, как он утверждал, священники держали в плену молодых девушек для удовлетворения собственных сексуальных потребностей. Кроме того, его встревожило то, что португальские торговцы из Сан-Томе начали проникать в сельскую местность Ндонго, как это ранее делали португальцы в Верхней Гвинее. Обосновавшись в провинциальных столицах и городах, иностранцы обменивали европейский импорт непосредственно с региональными лидерами, сильно подрывая контроль Афонсу над патримониальными сетями, которые были главной опорой его власти. Жоан III Португальский, однако, отверг просьбу Афонсу помочь обуздать рабовладельческий бизнес, ответив, что Конго не представляет для Португалии ничего интересного, кроме людей для продажи в качестве рабов.
Хотя Афонсу I подал эту знаменитую первую жалобу на работорговлю в 1526 году, спрос на рабов из этого региона только начинал расти. Португалия открыла Бразилию в 1501 году, но только в 1530-х годах Лиссабон взял на себя обязательство управлять и эксплуатировать эту новую территорию как полноценную колонию. После этого Португалия начала переговоры о стратегических изменениях, которые имели самые далеко идущие последствия, возведя Бразилию в первый ранг своих приоритетов, даже выше Индии или Востока. Поскольку создание более надежных и стабильных поставок рабов, чей труд был необходим для развития новой бразильской колонии, стало главным приоритетом, Конго и более обширный западный регион Центральной Африки постепенно стали главным "решением" Португалии. В результате за последнюю четверть XVI века из этого региона (в основном из Анголы) в Бразилию было переправлено около 32 000 рабов. Но это было только для начала. В первые два квартала XVII века объемы перевозок были примерно в пять раз выше: 184 000 и 173 000 рабов, соответственно, были доставлены с сайта в цепях в Америку, половина из них направлялась только в Бразилию. Для достижения таких объемов требовалось наводнить товарами новые рынки в западной части Центральной Африки, где они находили жадных покупателей.
Если пока оставить в стороне долгосрочные политические и экономические последствия, то по мере развития рабовладельческого бизнеса условия торговли для африканских продавцов значительно улучшались, и было гораздо труднее противостоять приливу новых товаров. Особенно важную роль стали играть ткани, закупаемые в Азии и Северной Европе. Как писал покойный историк рабства Джозеф Миллер, " богатые принцы одевали себя и своих приближенных в самые лучшие и стильные ткани, которые только можно было достать, причем алые шелка занимали привилегированное положение, демонстрировали свои лица под широкополыми шляпами и перевозили себя с места на место в паланкинах, обшитых тонким тафтом". Вожди и другие мелкие сановники пеленали себя в обильные ткани, которые были самых разных цветов и узоров, доселе неизвестных. По мере расширения рынков " импортные ткани [даже] покрывали простых людей количеством тканей, которые когда-то носили только самые богатые и могущественные".
В регионе, где производились изысканные ткани собственного производства, хотя и в основном для элитного потребления, импортный текстиль стал мощным основополагающим элементом местной современности, поскольку новизна и кажущееся бесконечное разнообразие новых товаров, прибывающих издалека, приводили в движение циклы моды и стиля, не похожие ни на что ранее виденное. Сила притяжения этих индийских товаров, как их называли, а также текстиля из Европы была такова, что ткань вскоре стала доминирующим средством обмена, когда запад Центральной Африки вошел в Атлантическую систему. В самом начале, когда Афонсу I (а затем и другие короли и правители) еще относительно сильно контролировали обмен с европейцами, болт импортного материала достаточной длины, чтобы одеть члена элиты * - скажем, пять метров в длину - стал самой основной денежной единицей для международной торговли. Он назывался, по сути, "куском" ткани, и на ранних этапах его обменивали один к одному на молодого и здорового раба-мужчину, которого также называли и учитывали как peça da Índias, что означает "кусок Индий", и часто сокращали просто до "куска" †.
Однако по мере роста спроса на рабов инфляция набирала обороты, а когда она набрала обороты, то вскоре для приобретения одного "куска" ткани требовалось два "куска", или невольника, и так далее по нисходящей спирали. Для европейцев это были не более чем убытки бухгалтера, с лихвой компенсируемые тем, что Миллер назвал " возвратом в зависимость ", который импортное сукно должным образом производило по всему региону по мере того, как его ввозили все большее количество. Хотя во времена работорговли сукно не имело аналогов по своей рыночной силе, алкоголь и огнестрельное оружие постепенно также стали важными предметами торговли. Западные спиртные напитки не могли заменить по объему африканский напиток, который существовал всегда. Но они имели огромную привлекательность как статусные предметы, не похожие на модные ткани. Они помогали выделить вождя или сановника, который развлекался с ними, среди других. Для этого крупный политический деятель мог продать четыреста или более рабов в год, чтобы запастись ромом , произведенным в Бразилии рабами, которых там же заставляли работать. По одной из оценок, из почти 1,2 миллиона невольников, отправленных в рабство в Новый Свет из Луанды, почти треть была куплена за счет импорта алкогольных напитков, таких как бразильский тростниковый бренди.
Однако это была не единственная динамика. По мере того как готовый запас легальных кандидатов на продажу в атлантическое рабство быстро иссякал, война становилась основным средством приобретения новых запасов пригодных для торговли людей. В то же время границы работорговли в этом регионе расширялись по множеству других направлений, потому что каждый раз, когда местное предложение невольников оказывалось недостаточным, торговцы смешанной расы или креолы, известные как помбейрос, двигались в новые районы с изобилием товаров и легким кредитом, предлагая купить человеческие существа. В каждом новом районе, по мере того как расширялся радиус торговли, поток иностранных товаров, которые все еще сохраняли максимальную ценность новизны, вызывал череду постоянно возобновляющихся ажиотажей на местных рынках.
К 1540 году Конго, похоже, отказалось от идеи противостоять расширению региональной работорговли, которая в последующие десятилетия только ускорится. В том же году Афонсу I трагически написал своему португальскому коллеге письмо, в котором похвастался уникальной способностью своего королевства прокормить ненасытный рынок. " Положите все страны Гвинеи на одну сторону и только Конго на другую, и вы увидите, что Конго дает больше, чем все остальные вместе взятые... ни один король во всех этих частях не ценит португальские товары так высоко и не обращается с португальцами так хорошо, как мы. Мы благоприятствуем их торговле, поддерживаем ее, открываем рынки, дороги и Мпумбу, где торгуют кусками [рабов]".
С момента смерти Афонсу I в 1542 году прошло еще около 120 лет, прежде чем Конго окончательно распалось. Этот период был отмечен частой внутренней нестабильностью, но также смелой и изобретательной дипломатией, охватывающей три континента, и войнами, которые велись как в союзе с некоторыми из ведущих европейских государств того времени, так и против них. Сначала начались две гражданские войны, которые уже в третий раз подряд привели к открытому конфликту между элитой королевства. В разгар второй из этих битв за престол после Афонсо Конго подвергся опустошительному вторжению таинственной группы с востока, известной как Джагас. Историки по-прежнему расходятся во мнениях относительно их происхождения и мотивов: одни считают джагасов малоизвестными участниками гражданской войны , которая привела к власти короля по имени Альваро I в 1568 году. Другие же представляют джага как жителей территорий, расположенных далеко на востоке , за границами Конго, которые подняли жестокое восстание либо в ответ на грабежи работорговли, охватившие их земли, либо, возможно, из желания самим принять участие в этом деле, в том числе получить доступ к прибыльной торговле иностранными товарами.
Какими бы ни были их мотивы, ягаши смогли вытеснить Алваро и его двор из столицы Конго Мбанза, что впервые привело к массовому порабощению свободнорожденных жителей Конго. Из своего убежища, расположенного на острове в реке Конго, Алваро обратился к Португалии за помощью в организации контрнаступления и восстановлении королевской власти в столице. Португалия ответила положительно, но со своими требованиями: она направит шестьсот солдат для помощи в восстановлении власти Конго, но в обмен дань впервые на ограниченный срок, а также согласие Конго на создание небольшой португальской колонии в прибрежной зоне на юге, давно контролируемой африканским королевством.
В 1571 году король Португалии Себастьян издал указ о создании этой новой колонии, назначив ее главой внука исследователя Бартоломеу Диаша, Паулу Диаша де Новайш , которого он наделил полномочиями пожизненного губернатора и наследственного сеньора. Когда Пауло Диаш прибыл в Луанду четыре года спустя, командуя армадой из девяти кораблей, на которых находилось семьсот человек, вместе с богатой артиллерией, он положил начало созданию первого европейского укрепленного города, построенного в Африке южнее Сахары после Эльмины почти столетием ранее. штаб-квартирой работорговли ПортугалииЭтот город оставался на огромной территории западной части Центральной Африки вплоть до отмены этой торговли. Даже в этот поздний период некоторые представители португальского двора все еще мечтали обнаружить достаточно большое количество серебра или золота, чтобы превратить колонию Луанда в своего рода "Потоси на Кванзе", что означает крупную реку с таким названием. Но, продолжая действовать, Диаш больше всего помнил о своем королевском мандате: " подчинить и завоевать королевство Ангола ," что фактически означало Ндонго. Португальцы больше не собирались завоевывать расположение своих хозяев или полагаться на силу торговли новыми товарами, как они делали это на протяжении столетия с соседним Конго. Вместо этого они намеревались "завоевывать и властвовать" над жителями Ндонго . Мания величия Диаша в частном порядке была убеждена, что новые рынки рабов в пределах досягаемости его колонии принесут достаточно богатства для создания новой цивилизации под руководством белых, достойной сравнения с Римом, и это видение явно подпитывалось коммерческой связью с рынками рабов в Новом Свете. На первых порах новый губернатор Луанды осуществлял эту программу при попустительстве короля Конго Алваро, но союз между Лиссабоном и восстановленной властью в Мбанза-Конго вскоре распался, в частности, из-за вопроса о португальской поддержке некогда вассала Конго и его временного соперника Ндонго, что привело к увеличению набегов рабов на территории Конго с юга.
Согласно собственной истории основания, королевство Ндонго возникло в XVI веке как ответвление от более древнего и значительно более крупного Конго на севере страны. Стремясь не отставать от своего соседа, Ндонго в период с 1518 по 1556 год направило в Португалию несколько посланников, каждый из которых просил Лиссабон наладить отношения, в том числе с миссионерскими делегациями, как это сделала Португалия более чем полувеком ранее с Конго. В 1560 году Лиссабон, наконец, удовлетворил эту просьбу, заключив позже явный союз с Ндонго. Однако этот союз продлился недолго, и к 1579 году между двумя сторонами начался открытый конфликт. Португальцы помогали королю Ндонго, Касенде, в его кампаниях против нелояльных провинциальных лидеров, но по мере того, как люди Диаша все глубже и глубже утверждались в королевстве, Касенда пришел к правильному выводу, что их истинной целью было его свержение. В ответ на это король Ндонго приказал арестовать и казнить сорок португальцев, живших в его столице Кабасе, что побудило Диаша открыто приступить к завоеваниям. К 1582 году Диаш хвастался королю Себастьяну, что завоевал " семьдесят рыцарей ", чья сила позволит ему победить "короля Нголы", чьи армии начали нести потери, исчисляемые десятками тысяч в отдельных кампаниях. Это, в свою очередь, богато подпитывало торговлю рабами, которая была главной целью Португалии на протяжении всего времени. По современным португальским оценкам, в период с 1575 по 1590-е годы Лиссабон переправил до пятидесяти тысяч рабовиз Ндонго в Бразилию .
В этот период, по словам Джона Торнтона, Португалии удалось создать " широкую сеть поселений и торговых общин" по всему региону, охватывающую территории обоих королевств и за их пределами, чтобы продолжать наращивать свою стремительно развивающуюся атлантическую работорговлю. К 1576 году португалец, присутствовавший в Луанде, мог похвастаться о новой колонии: " Здесь ... можно найти всех рабов. ...можно найти всех рабов , каких только можно пожелать, и они практически ничего не стоят. За исключением вождей, все туземцы здесь либо рождены в рабстве, либо могут быть обращены в него без малейшего предлога". К 1591 году португальские чиновники были настолько воодушевлены перспективами своей торговли людьми, что один из них заявил короне, что Луанда может поставлять рабов в Бразилию " до конца света ." Но растущие мерзости Португалии в конце концов заставили Конго и Ндонго заключить тактические союзы друг с другом, которые иногда позволяли этим быстро глобализирующимся центральноафриканским державам наносить португальцам крупные поражения. Тем временем каждая из них начала искать иностранных партнеров, которые помогли бы им победить Лиссабон.
В 1591 году, еще до того, как удалось заручиться иностранной помощью, африканские армии почти изгнали португальцев из их новой колонии, построенной вокруг залива Луанда, которая со временем стала известна как Ангола. Однако стойкие и решительные португальцы вскоре оправились и к 1600 году расширили территорию своей колонии до северной стороны реки Кванза, сильно посягнув на территории, на которые претендовал Конго. Это привело к резкому разрыву между Конго и Португалией и заставило короля Конго Алваро направить дипломатические жалобы на поведение португальцев в Лиссабон, Мадрид и Рим. Португалия тем временем продолжала натягивать свои мускулы на Ндонго. Однако, не сумев разгромить армии Ндонго на основных территориях королевства, в 1615 году португальцы сменили тактику, заключив союз с бродячими наемниками-каннибалами в регионе загадочного происхождения, известными как Имбангала, которые, возможно, сами были жертвами прежних грабежей работорговцев или засухи. После опустошительной двухлетней серии убийств, изнасилований и грабежей Имбангала захватили столицу Ндонго, вынудив ее короля бежать.
Поглощая молодых пленных мужчинна своем пути независимо от этнической принадлежности, эти армии военачальников-мародеров разрастались до огромных размеров. К 1621 году они захватили пятьдесят тысяч рабов, которых продавали португальцам для подпитки растущей атлантической торговли. Ужас от походов Имбангалы был настолько тотальным, что ярмарки работорговцев, которые португальцы издавна устраивали для поощрения торговли, практически вышли из употребления. На смену им пришло массовое порабощение целых общин. Впервые в рабство попало большое количество маленьких детей, или мулеков, что нарушило существовавшую в Атлантической Африке практику отдавать предпочтение молодым взрослым мужчинам, находящимся в репродуктивном расцвете. Внезапное преобладание порабощенных детей было вызвано отчасти желанием самих имбангала призвать в армию мужчин, достигших боевого возраста, а также изменениями в португальской политике. Как через королевский указ, так и через налоговое законодательство, правила работорговли были изменены , чтобы санкционировать детское рабство и повысить его прибыльность. Параллельно с террором Имбангала сменявшие друг друга португальцы придерживались стратегии разжигания почти непрерывных войн, чтобы превратить местных вождей, или соба, в своих вассалов. Европейцы заставляли этих вождей платить ежегодную дань в виде пленников, как правило, детей и женщин, пополняя свою торговлю рабами.
Когда успех в реализации первоначального плана Лиссабона по захвату Ндонго и использованию его в качестве, казалось бы, неисчерпаемого источника рабов был практически достигнут, новый португальский губернатор Жуан Коррейя де Соуза решил направить союз Лиссабона с Имбангалой против Конго в надежде, что, как и Ндонго, его тоже можно будет серьезно дестабилизировать или уничтожить полностью. Португальцы использовали предлог, ставший классическим в геополитике рабства: они утверждали, что Конго предоставляет убежище беглым рабам из других территорий. (Американские читатели, конечно, узнают в этом знакомое оправдание развязывания Югом Гражданской войны). Конго действительно станет несостоявшимся государством перед лицом двуличия и агрессии Португалии (и Бразилии), но эта судьба еще на десятилетия вперед и наступит только после того, как он разыграет одни из самых замечательных карт, когда-либо встречавшихся в истории сопротивления раннему европейскому империализму.
* В большинстве случаев одежда для тела ограничивалась шкурами домашних коз, кожей крупного рогатого скота, приобретенной в результате торговли с регионами на юге, толченой корой деревьев и тканым полотном из рафии.
† Португальцы в конце концов заменили "кусок" в качестве бухгалтерского термина для рабов на cabeça, или голову, возможно, в конце семнадцатого века.
30
.
ВОЙНА ЗА ЧЕРНУЮ АТЛАНТИКУ
Вторжение португальцев в Конго в союзе с имбангалами началось в конце 1622 года, через год после того, как голландские генеральные штаты основали Вест-Индскую компанию. Компания была создана с недвусмысленной целью лишить Испанию жизненно важных источников дохода, получаемого от процветающей торговли рабами и сахаром, в которой до сих пор доминировала Португалия. Конголезцы и голландцы выясняли отношения друг с другом с тех пор, как в конце XVI века голландские морские миссии начали появляться в поисках торговли. Читатели помнят, что Испания и Португалия объединили свои короны в 1580 году, и что для Голландии нападение на основу новых богатых источников португальского богатства, полученных от эксплуатации африканцев, было мощным средством ослабления способности Испании финансировать свои кампании в Тридцатилетней войне.
В ноябре 1622 года совместные португальско-имбангальские силы разгромили конголезскую армию на юге королевства, в результате чего было обнаружено, что каннибалы съели несколько дворян. В результате нападения многие другие похищенные были отправлены на атлантическую работорговлю. Однако армии Конго вскоре сплотились, и в январе следующего года они нанесли серьезное поражение своим португальско-имбангальским врагам в крупном сражении у города Мбанда Каси. За этой победой конголезский король Педру II последовал ряд экстраординарных дипломатических инициатив. В письмах, направленных королю Испании и папе римскому, он осудил португальскую агрессию и зверства имбангала и потребовал возвращения знати Конго и других людей, которые были отправлены в Бразилию в качестве рабов. Два года спустя, в результате его протестов, более тысячи из них были отправлены обратно через Атлантику и вернулись к себе домой.
Это был замечательный поворот, но Педру на этом не остановился. В том же году он и граф Мануэль из Сойо, могущественной и полуавтономной прибрежной провинции Конго, отправили письма в Генеральные штаты Нидерландов с предложением заключить официальный союз, чтобы полностью изгнать португальцев из Анголы. Голландский купец по имени Йорис Пиетерсон доставил эти послания на родину, сообщив генеральному эстафетному советнику о просьбе Конго " предоставить им четыре или пять военных кораблей, а также пять или шесть сотен солдат для помощи как на воде, так и на суше". Конго, в свою очередь, предложил оплатить " корабли и ежемесячное жалованье солдат золотом, серебром или слоновой костью". Не оставляя голландцам шанса упустить стратегическое значение Анголы, Конго предложил предоставить контроль над Луандой своим новым голландским союзникам, уточнив, что " более двадцати четырех тысяч негров [уже отправляются] ежегодно оттуда в Бразилию, Вест-Индию и другие места".
В то время, когда было сделано это предложение о союзе, голландцы уже вовсю искали способы перерезать испанцам яремную вену к богатствам Нового Света и к его процветанию, столь богато подкрепленному африканским рабством. Среди идей, которые обдумывала только что родившаяся Вест-Индская компания, были захват Гаваны и Канарских островов , что дало бы голландцам достойную базу вдали от африканского континента, откуда можно было бы атаковать трансатлантическую работорговлю.
Однако Ангола представляла собой гораздо большую цель , чем любая из этих задач. К 1620-м годам она производила более половины всех рабов, поставляемых в Бразилию и испанский Новый Свет. постоянное строительство БразилииДействительно, " ", как утверждалось, было настолько основано на "постоянном разрушении Анголы", что эти два проекта невозможно было разделить. Таким образом, перекрытие людского трубопровода из западной части Центральной Африки стало для Вест-Индской компании наилучшей перспективой радикально подорвать атлантический комплекс пиренейских держав.
Предложение о союзе, подобное тому, что сделал Конго, могло исходить только от африканского королевства, которое было глубоко информировано о состоянии политики в Европе. Оно должно было быть в курсе не только конфликта между голландцами и испанцами и союза Португалии с Испанией, но и, вероятно, недавнего создания Вест-Индской компании. Такие сведения были получены благодаря давним торговым связям Конго с голландцами, а также его инвестициям в поддержание надежного дипломатического представительства в Европе. Но только обещание поддержки со стороны сильного и решительного африканского союзника, к тому же готового субсидировать голландское наступление, делало достижение столь дерзких целей реальным.
То, что последовало за этим, было крупнейшим межимперским конфликтом в Атлантике XVII века, сложной, то разворачивающейся, то затухающей морской и сухопутной войной, которая велась на противоположных берегах Южного океана и сыграла важную роль в ослаблении Португалии и обложении Испании налогами в течение двух десятилетий, и которая, тем не менее, была широко проигнорирована в истории Тридцатилетней войны. А вот что кажется очевидным, так это то, что без стратегической инициативы Конго ни одна голландская затея этой эпохи в Атлантике не была бы достойна названия "Великий замысел".
В декабре 1623 года голландские генеральные штаты в ответ на письмо Педру II от предыдущего года отправили в Бразилию большой флот, состоящий из двадцати шести военных кораблей и 3300 бойцов. Там они быстро захватили Салвадор, столицу штата Баия и, после Лиссабона, второй по значению город португальского имперского мира. Я уже изрядно поднаторел в путешествиях, посетил около 120 стран, но мало какое место удивило меня больше, чем экстравагантность старого мира Пелуриньо, грандиозного имперского центра Салвадора, который вожделенно раскинулся на холме, откуда открывается захватывающий вид на широкую и защищенную бухту Всех Святых. Именно из сверкающей голубой дали сюда прибывало бесчисленное количество рабов, и именно сюда отправлялся прибыльный сахар из Реконкаво, самого богатого плантационного региона Баии. Пелуриньо украшен необыкновенными позолоченными церквями и другими архитектурными жемчужинами, датируемыми XVI-XVIII веками, - их слишком много, чтобы их можно было сосчитать. Многие из них группируются вокруг большой площади, куда приводили рабов для публичной порки. Здесь Лиссабон строил все по лучшим стандартам эпохи в Европе. Благодаря труду чернокожих он мог себе это позволить, и всеобщая роскошь говорит о том, что португальцы и представить себе не могли, что им когда-нибудь придется отказаться от своего владения этим местом. Это также помогает понять, почему, как только это произошло, Португалия приложила все усилия, чтобы вытеснить голландцев и восстановить свой контроль.
В августе 1624 года из Салвадора отплыла флотилия из двадцати шести боевых кораблей под командованием Пита Хейна, вице-адмирала голландской Вест-Индской компании, с целью захватить Луанду. Педру II запросил от 500 до 600 солдат, но у Хейна было всего 420 человек. Тем не менее он был уверен в своих силах, поскольку имел при себе копию переписки с Педро , а также знал, что в этом районе уже находятся корабли под командованием другого голландского офицера, Филлипса ван Зюйлена.
Однако к тому времени, когда Хейн прибыл в воды западной части Центральной Африки, дела приняли другой крутой оборот. Педру II умер, что открыло путь к очередному спору о престолонаследии в Конго. Кроме того, королевство подверглось нападению как с севера, так и с юга, причем в последнем случае португальцы и их союзники имбангала. К своему ужасу, Хейн узнал, что его соотечественник ван Зюйлен уже совершил короткую атаку на Луанду, после чего отплыл на север. Неустрашимый Хейн предпринял собственную атаку на Луанду, которая началась 30 октября 1624 года, но менее чем через неделю он отказался от нее под натиском сильных бомбардировок португальцев. Вскоре после этого Хейн отплыл в провинцию Конго Сойо, где застал флот ван Зюйлена на якоре. Там Хейн попытался убедить графа Мануэля поддержать его войну с португальцами в Луанде, но ему было отказано на том основании, что его корреспонденция из Конго может быть поддельной, а также потому, что голландские лютеране были еретиками-протестантами, в то время как Конго - стойкими католиками. Это трудно полностью понять, поскольку Мануэль, как и король Педру II, ранее просил голландцев о союзе с Конго, но, возможно, отчасти это объясняется побуждениями или давлением на него со стороны португальцев.
Вскоре в Конго началась изнурительная гражданская война, сделавшая его временно непригодным для каких-либо смелых союзов или дипломатии. Но вскоре события приняли еще один драматический поворот, и в нем оказался замешан Хейн, который в итоге снова отправился на запад через Атлантику, где совершил подвиг, который не удавался ни англичанам, ни французам, несмотря на их более значительные ресурсы и упорные усилия. Как мы уже видели, в 1628 году Хейн захватил в целости и сохранности крупный испанский серебряный флот у Кубы, в заливе Матанзас. Насытившись добычей после этого триумфа, голландцы, изгнанные из Баии, захватили соседнюю бразильскую провинцию Пернамбуку, которая стала краеугольным камнем их империи. Стремление извлечь богатство из процветающих сахарных плантаций этого региона заставило голландцев отказаться от своих прежних религиозных оговорок относительно атлантической работорговли. В итоге это привело их в Конго, где они стали основными участниками этой торговли в середине XVII века. * Привкус рабства , возможно, помогает объяснить, почему Новая Амстердама, а не неизмеримо более важная для страны бразильская колония, является самой известной и изучаемой сегодня голландской колонией XVII века в Голландии.
В 1635 году, после того как голландцы потерпели поражение в морском противостоянии у берегов Анголы, их отступающий флот бросил якорь в Сойо, где новый граф по имени Паоло предложил им восстановить торговые отношения. К этому времени приоритет голландцев в покупке рабов был очевиден, и Паоло разрешил им основать для этой цели "фабрику" в Мпинде. Это был порт Сойо, где полтора века назад Диогу Кау установил первый контакт Европы с Конго . Однако только в 1641 году голландско-конголезские связи укрепятся в прочный союз. Этот следующий этап стратегического маневрирования наступил только после того, как глава другой конгольской провинции, Гарсия из Мбамбы, написал голландскому фактору: " [Если Господь Всемогущий сделает меня королем , как я надеюсь, что он скоро сделает, поскольку я ближайший наследник короны, я буду искать возможность напасть на португальцев, поскольку здесь, в Мбамбе, я терплю от них большие неприятности".
22 февраля, вскоре после написания этой корреспонденции, губернатор Мбамба действительно был провозглашен королем под именем Гарсия II. Менее чем через полгода голландцы отправили в Анголу самую крупную экспедицию в истории Вест-Индской компании. Она состояла из " двадцати двух кораблей , двух тысяч солдат из Нидерландов и других стран Европы, а также коренных американцев из Бразилии". Командир, Корнелис Корнелисон Джол, получил приказ захватить Луанду и " заключить союз с королем Конго, графом [Сойо] и другими соседними королями и князьями... . . [и] заключить с ними оборонительный и наступательный союз, чтобы как можно дальше распространить мощь нашего оружия". В одиночку голландцы добились немедленного успеха в Луанде, а затем установили контакт с Конго, который направил войска для обеспечения доступа к побережью, тем самым существенно дополнив стратегические планы Вест-Индской компании. В марте 1642 года, когда португальцы испытывали растущее давление, Гарсия II подписал всеобъемлющий союз с голландцами, предоставив им право торговать рабами в этом районе, а также строить крепости. Однако Гарсия II, как конголезский монарх, ревностно относившийся к суверенитету своего королевства, ввел два серьезных ограничения: голландцам не будет предоставлена монополия на торговлю, на которую они рассчитывали, и им не будет позволено распространять протестантскую веру.
Несмотря на эти ограничения, новые союзники нанесли португальцам крупное поражение на юге страны в сентябре того же года. Затем Нджинга, могущественная королева Ндонго, вступила в сотрудничество с голландцами в рамках слабого панцентральноафриканского альянса с Конго. Это, наконец, казалось реальной перспективой полного вытеснения Португалии из региона и выселения ее в " Бразилию или Бенгалию ", по выражению Гарсии II. Но, не зная о том, что в то время происходило между участниками боевых действий, европейская политика уже радикально изменила таким образом, что ситуация на западе Центральной Африки вновь претерпела глубокие изменения. В декабре 1640 года Португалия восстала против испанского владычества и восстановила свою независимость. В следующем году она заключила мир с Нидерландами. Ослабление Испании всегда было целью голландцев, так что это устранило последнее веское основание для военных действий против Лиссабона в Африке. Запоздалое известие о мире Нидерландов с Португалией достигло Луанды только 21 сентября 1642 года. Армии короля Гарсии в то время добивались больших успехов в борьбе с португальцами, но перемены в европейской политике выбили у него ковер из-под ног. Безжалостно вычеркнув Гарсию из поля зрения, две европейские державы вскоре заключили соглашение о торговых отношениях в Луанде и ее окрестностях. Оно включало положения, позволявшие иезуитам возобновить прибыльные операции на более чем пятидесяти плантациях, созданных ими вдоль реки Бенго для обеспечения Луанды, а также возобновить интенсивную работорговлю. †.
Впереди еще несколько важных изменений в этой истории, каждое из которых поможет подчеркнуть нечто жизненно важное для нашего понимания последних четырехсот лет - то, чему редко учат: насколько глубоко политика и экономика западной Центральной Африки были связаны с политикой и экономикой более широкого атлантического мира. Конго вступал в войну с Сойо, и каждый из них посылал дипломатов или дворян через Атлантику в Ресифи, столицу Пернамбуку, чтобы попытаться склонить на свою сторону голландское правительство. Голландцы снова будут сражаться вместе с Конго в Центральной Африке, отчасти для того, чтобы предотвратить крах армий королевы Нджинги в Анголе. А Португалия в ответ отправит крупный флотв 1648 году из Бразилии с войсками, включая порабощенных негров и коренных американцев, чтобы окончательно заставить своего европейского соперника капитулировать.
Позже Конго в одиночку сражался с Португалией, не сдаваясь даже после того, как Лиссабон вновь завоевал Анголу. В 1660-х годах Конго снова захлестнули ужасные споры о престолонаследии, и его войска потерпели поражение в крупном сражении при Мбвиле. В результате король Конго Антонио попал в плен и был обезглавлен португальцами, что привело к ожесточенной гражданской войне в королевстве. Даже несмотря на это поражение, Конго продолжал наносить крупные потери лиссабонским войскам. Португалия потерпела, пожалуй, самое тяжелое поражение за всю историю своего участия в делах Анголы в битве на в местечке Китомбо в 1670 году, где все ее войска были уничтожены. Однако это было нечто вроде последнего "ура". Пусть и ценой огромных потерь, Португалия постепенно укрепила свой контроль над Анголой, которую она оккупировала, обескровила, а затем удерживала в качестве колонии до 1975 года. За время существования трансатлантической работорговли Луанда дала 1,3 миллиона невольников , что делает ее самым плодовитым источником рабов для американской торговли.
Гарсия II выделяется как необычайно находчивый лидер в королевстве, породившем целый ряд выдающихся государственных деятелей, и это суждение вполне оправдано, несмотря на то что к концу его правления королевство находилось на пути к превращению в несостоявшееся государство. Гарсиа понимал, что необходимо пойти на авантюру с голландцами, чтобы избавиться от португальцев-вампиров. Он не менее тонко чувствовал сложную политическую матрицу родных королевств своего региона и ловко маневрировал, чтобы привлечь Ндонго, соперничающее государство и давнего врага, к борьбе против их общего антагониста, Лиссабона. Но его следует рассматривать и как глубоко трагическую фигуру. Он слишком поздно понял, чем обернется для Конго бедствие рабства - настолько поздно, что не смог ничего с этим поделать.
вместо золота или серебраВ письме 1643 года ректору-иезуиту в Луанде Гарсия сетовал на то, что " или других вещей, которые служат деньгами в других местах", рабы стали валютой всего его региона, добавляя, что "в своей простоте мы уступили место тому, из чего произрастает все зло нашей страны".
Если мы так долго останавливались на двух королевствах в западной части Центральной Африки, Конго и Ндонго, которые практически неизвестны широкой публике, то это не только из-за подробных деталей их истории, как бы удивительны и непостижимы они ни были. Как мы видели, они оба были важными и амбициозными игроками в судьбоносной борьбе трех континентов за Южную Атлантику, что стало решающим моментом в истории ранней современной эпохи, особенно Конго. Более важная цель - оценить множество глубоких и устойчивых путей, которыми атлантическая работорговля повлияла на Африку. И при этом вернуться к теме, которая лежит в основе этой книги, - возникновению современности. Наша задача - лучше понять путь Африки к ее собственной, глубоко раздробленной версии этой концепции. Вместо этого можно было бы воспользоваться богатой историей асанте в современной Гане или Бенина, империи, возникшей на территории нынешней южной Нигерии. Асанте провели большую часть XIX века, упорно сопротивляясь британцам в трех крупных войнах и многочисленных мелких конфликтах, прежде чем в 1900 году были окончательно побеждены самой могущественной имперской державой мира. Их поражение было гарантировано только с появлением точного, дальнобойного оружия, такого как винтовки Энфилда и Снайдера, а также современной артиллерии, которую британцы внедрили в последней трети восемнадцатого века. Увы, асанте также принимали активное участие в работорговле.
Конго, однако, обладает уникальным преимуществом: он оставил богатую документальную летопись собственного производства, и вместе с Ндонго и рядом более мелких, связанных с ним государств в этом регионе отходит на второй план в потере жизней, рабочей силы и ее производственного потенциала в американском рабстве. Эта политическая история в сочетании с демографической и человеческой катастрофой атлантической работорговли оставляет нам три категории опыта, которые можно с пользой применить при рассмотрении наступления современности, а затем и формирования современных государств и независимости на большей части остальной Африки к югу от Сахары - хотя и в разной степени.
Если атлантическая работорговля и изменившие мир отрасли промышленности, которые она сделала возможными (через сахар, а затем хлопок), сыграли жизненно важную роль в восхождении Европы и, как мы покажем в части V, Соединенных Штатов, то до сих пор нашей главной целью было изучить, как они обусловили недавнее прошлое Африки и ее вступление в настоящее. Трагическая история отношений Конго с Европой и массового порабощения служит драматической иллюстрацией того, что политическая сторона раннего современного взаимодействия между Африкой и Европой остается без внимания. Как и следовало ожидать, политический ландшафт Африки в позднем Средневековье, как и в Европе, был весьма разнообразен. Африка была наполнена микрогосударствами, большинство из которых были эфемерными, как и многие другие общества, которые социологи характеризуют как безгосударственные. Однако в Конго, как и в Ндонго к югу от него, и во многих других местах, от прибрежной Западной Африки (Гана, Сенегамбия и т.д.) до обширных внутренних районов этого региона, а также областей, охватывающих современные Мали и Нигерию, в конце Средних веков и в начале современной эпохи сформировалось множество сложных, значительных и впечатляюще способных государств.
Это заставляет нас задуматься о том, что произошло бы с политической картой Африки с течением времени, если бы европейцы не прибыли туда, чертовски увлеченные торговлей золотом и, позднее, рабами? Можно представить себе множество возможных альтернативных исходов. В частности, небезосновательно полагать, что в значительной части Западной и Центральной Африки происходили бы собственные постепенные процессы политической консолидации. Они могли бы основываться как на сочетании мирных союзов и постепенного слияния, так и на кровавых завоеваниях, как это происходило в других частях света. Если бы Африке было предоставлено больше времени и пространства для ее собственного относительно автономного развития, она, возможно, была бы гораздо лучше подготовлена к последующей интеграции в глобальную экономику и была бы способна договориться об этом важном переходе на значительно более выгодных для себя условиях. При таком сценарии можно представить себе Африку, избежавшую серьезной фрагментации, начавшейся после Берлинской конференции и продолжающей висеть над континентом по сей день. Существование пятидесяти четырех стран, многие из которых являются крошечными, с бессистемными границами, проведенными исключительно по прихоти имперской Европы, представляет собой тяжелое бремя, которое народы континента теперь, похоже, обречены нести бесконечно долго в будущем.
Это особенно верно для шестнадцати африканских стран, или почти одной трети всего континента, которые не имеют выхода к морю, причем четырнадцать из них были созданы европейцами. Страны, не имеющие выхода к морю, в непропорционально большой степени представлены среди наименее развитых государств мира. В среднем они торгуют на 30 процентов меньше, чем прибрежные страны . Затраты на ведение бизнеса в государствах, не имеющих выхода к морю, как правило, значительно выше, чем в их прибрежных коллегах. В Африке это привело к незначительным инвестициям за пределами добывающих отраслей. По оценкам Всемирного банка, сам факт отсутствия выхода к морю снижает ежегодные темпы национального роста в среднем на 1,5 процента. Если учесть, что подобные эффекты усугубляются год от года, то это представляет собой ошеломляющий постоянный штраф. Поскольку страны, не имеющие выхода к морю, со всех сторон окружены соседями, они в гораздо большей степени подвержены трансграничным конфликтам, а также негативному влиянию беспорядков в соседних государствах. В результате на страны, не имеющие выхода к морю, приходится непропорционально большая доля беженцев в регионе. Чтобы свести все это к реальности, достаточно взглянуть на Сахельский регион, который столь богато представлен в истории позднего Средневековья, а значит, и нашего атлантического мира. Не имеющие выхода к морю государства - Мали, Буркина-Фасо, Нигер и Чад - относятся к числу беднейших и наименее стабильных стран континента, и сегодня растущие конфликты в них приводят к интенсивной миграции внутри региона, в Европу и даже за ее пределы.
Однако, чтобы быть полностью справедливым к нашему контрфакту, необходимо выйти за пределы разрушительного наследия границ, навязанных чужаками, и рассмотреть еще большую цену для Африки за то, что ее собственные суверенные политические процессы сошли на нет под двойным давлением атлантической работорговли, длившейся четыре столетия, и последовавшей за ней короткой и дешевой гегемонии колониализма. Западные люди в ту последнюю эпоху льстили себе мыслью, что выполняют так называемое бремя белого человека, наделяя безнадежно отсталый континент современными институтами и нормами. Результатом чаще всего становилось разрушение институтов коренного населения там, где они когда-то были сильны, или навязывание взамен новых эрзац-систем, основанных на плохом понимании сложностей местных обычаев и самобытности, под непрямым управлением, или просто заполнение вакуума. По мнению историка Сары Берри, колониальные государства не могли " навязать ни [европейские] законы и институтыкоренным обществам , ни свою собственную версию "традиционных" африканских законов". Некоторые ученые считают, что это лишь способствовало нестабильности местных структур власти. Другие же утверждают, что колониальное изобретение неотрадиционалистских институтов привело к новым африканским формам авторитаризма, или, по выражению угандийского ученого Махмуда Мамдани, " децентрализованному деспотизму ". Каким бы ни был диагноз, сегодня мало найдется тех, кто считает, что Европа вывела Африку на здоровую или стабильную траекторию.
Переход от эпохи трансатлантической работорговли к появлению полноценных европейских колоний в Африке был постепенным и затяжным, растянувшимся с конца XVIII до конца XIX века. Сегодня о деталях взаимодействия Европы с Африкой в этот период вспоминают мало, но эти детали представляют огромный интерес для тех, кто стремится разобраться в поставленных нами вопросах о нелегком пути Африки к современности.
После того как Соединенные Штаты отвоевали независимость у Великобритании, эта страна впервые всерьез задумалась об империи в Африке. Конечно, этот континент был жизненно важен для Лондона как источник рабов для его богатых колоний в Карибском бассейне. Однако к концу американской войны за независимость Франция, благодаря своей колонии Сен-Домингу, стала крупнейшим европейским бенефициаром комплекса рабовладельческих плантаций в этом регионе. Имперская Британия смотрела на Африку как на место, где она могла бы быстро продвинуться, поскольку теперь она стремилась создать так называемую империю свободной торговли. Здесь преследовались две цели: смягчить психологический удар от проигрыша Соединенным Штатам и закрепить за собой тропическое царство, которое могло бы стать неисчерпаемым источником сельскохозяйственной продукции и сырья, которые потребуются по мере углубления промышленной революции. Это стало, по сути, третьим воплощением Африки в качестве европейского Эльдорадо, после эпохи африканского золота под руководством иберов и долгих веков работорговли. В отличие от других, эта новая эпоха, о которой сейчас почти все забыли, оказалась всего лишь мимолетной.
Представление об Африке как о потенциальном источнике астрономического роста выросло из мифической веры в тропическое изобилие. Британские и другие европейские путешественники в Африку (а также в Бразилию и тропическую Азию ) возвращались с восторженными рассказами о волшебной продуктивности земель, настолько богатых, что для получения фантастических урожаев достаточно было просто рассыпать семена и, возможно, иногда заниматься прополкой. Как среди аболиционистов, так и среди промышленников некоторые стали утверждать, что секрет достижения таких результатов кроется не в рабстве, а в использовании британцами африканской рабочей силы под руководством просвещенных западных специалистов по сельскому хозяйству, земледелию и управлению. Воображаемый потенциал Африки в этом свете на короткое время вызвал небывалый интерес к континенту в современную эпоху, да и вообще с тех пор. Возможно, Британия была готова к изменению отношения к Африке еще до того, как потеряла Соединенные Штаты. Намек на это можно найти в содержании престижной британской энциклопедии "Всеобщая история", которая была опубликована в период с 1736 по 1765 год в шестидесяти пяти томах формата октаво. В знак растущих имперских интересов и акций Британии почти половина содержания энциклопедии была занята историей незападного мира, и, что примечательно, полностью одна восьмая часть всей площади, отведенной для современной истории , была посвящена Африке, или столько же, сколько Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии вместе взятым.
Однако такой энтузиазм по отношению к континенту угас так же быстро, как и возник, по двум причинам, тесно связанным с вопросами времени. Как мы уже видели, в конце XVIII века, когда Британия начала фантазировать об Африке как о следующей великой платформе для империи, европейцы еще слабо понимали роль гигиены в борьбе с болезнями и не разработали современную теорию микробов. В результате те, кто прибывал в Западную Африку, не имея устойчивости ко многим эндемическим тропическим болезням региона, погибали с ошеломляющей скоростью. Смертность среди европейцев составляла от 25 до 75 % в первый год жизни в прибрежной Западной Африке, которая получила зловещее прозвище "могила белого человека". Даже те, кто пережил первый год жизни в этой среде, продолжали умирать со средней скоростью около 10 процентов в год. В пересчете на жизни европейцев это означало, что стоимость ведения бизнеса была гораздо выше, чем, скажем, в Индии или на Карибах.
Британский интерес к Южной Азии , по сути, процветал именно в этот момент, и это способствовало дальнейшему пресечению взаимодействия с Африкой. Британская Ост-Индская компания по сути захватила Индийский субконтинент в 1780-1790-х годах. Монополия компании закончится в 1813 году, но к тому времени торговля Индией стала гораздо более развитым и безопасным источником торговли, чем любая мыслимая африканская альтернатива, особенно учитывая раздробленность континента.
После того как Великобритания отменила работорговлю в 1807 году, другие европейские страны постепенно запрещали ее в течение следующих нескольких десятилетий. Это произошло отчасти благодаря британским усилиям по пресечению торговли; финансовые стимулы для других рабовладельческих стран также поощряли соблюдение требований по искоренению работорговли. Об этом редко вспоминают, но после долгой эпохи работорговли наступил удивительно короткий период колониального правления, когда, как иногда представляется, произошло аккуратное привитие западных законов и институтов к политическому телу Африки. Однако реальность никогда не была столь многообещающей, даже с самого начала. В течение этого времени европейские державы, за редким исключением, выделяли крайне мало ресурсов, как бюджетных, так и человеческих, на развитие или даже управление Африкой. Я уже писал об их необычайно легком колониальном следе почти на всем континенте:
К концу 1930-х годов во Франции насчитывалось всего 385 колониальных администраторов, управлявших судьбами 15 миллионов африканских подданных. В Британской Африке, где проживало 43 миллиона человек, было примерно столько же - 1 200. К концу 1950-х годов, когда на континенте началась эра независимости, из 200 миллионов африканцев, проживающих к югу от Сахары, под европейским управлением оказалось всего 8 000 выпускников средних школ, причем половина из них была из двух колоний - британских Ганы и Нигерии. На территориях Франции лишь около трети детей школьного возраста вообще получали начальное образование.
В Индии, по данным имперской переписи 1861 года, британское население составляло 125 945 человек. Хотя подробные статистические данные по Африке трудно найти, мало кто сомневается, что британское население на континенте было гораздо меньше. Еще один сильный контраст можно провести с Юго-Восточной Азией. грамотностьдостигли 10 процентов вьетнамцевПо одной из оценок, к концу 1930-х годов под французским колониальным владычеством . Это на порядок выше, чем образовательные показатели почти любого колониального режима в Африке в ту же эпоху.
Прямая колониальная опека Европы не началась и не закончилась в Африке одновременно, но можно сказать, что она продолжалась примерно с 1885 года до начала 1960-х годов. инвестиции в инфраструктуру в любом масштабе Однако за пределами Южной Африки были предприняты только после Второй мировой войны. Те немногие железные дороги, которые были построены, были в основном мелкоколейными и предназначались для транспортировки непереработанных минералов из шахты в порт. Тщетно искать железнодорожные линии или автострады, соединяющие колонии друг с другом. Учитывая кратковременность и непрочность европейских колониальных обязательств перед Африкой, неудивительно, что развитие большей части континента после обретения независимости было политически неспокойным и экономически неудовлетворительным.
* Потребности Пернамбуко в рабочей силе также привели к тому, что голландцы сменили приоритеты в Эльмине, перейдя от торговли золотом к торговле людьми.
† Как мы уже видели, иезуиты также управляли крупными плантациями рабов для выращивания сахара в Мексике примерно в это же время.
31
.
ЛЮДИ РАССЕЯНЫ, КОНТИНЕНТ ИСТОЩЕН
Мы еще вернемся к вопросу о слабых экономических и институциональных основах Африки, когда континент вступил в эпоху независимости. Однако сначала мы должны поговорить о другом важном аспекте атлантической работорговли: о ее поразительных последствиях для населения континента.
По наиболее распространенным оценкам, на сайте около 12,5 миллионов африканцев выжили после отправки через Атлантику в рамках работорговли в Новом Свете. Считается, что еще 6 миллионов африканцев покинули континент в результате торговли людьми через Северную Африку, Красное море и Индийский океан. Историк Пол Лавджой не без оснований назвал этот колоссальный поток людей "радикальным переломом" в истории континента. На протяжении многих лет эксперты вели ожесточенные споры о демографических последствиях этого оттока населения Африки. Одна из последних сложных оценок демографической ситуации на континенте показала, что в результате работорговли современной эпохи к 1850 году население Африки сократилось примерно вдвое от того, что было бы, если бы не было массовой торговли людьми. Другие исследования показали , что Африка достигла той плотности населения, которая была в Европе в 1500 году, только в 1975 году.
Какой бы тщательной ни была попытка моделирования, она, тем не менее, серьезно недооценивает демографические последствия работорговли , поскольку не учитывает гибель людей на местах в Африке во время самого акта работорговли. Установить достоверные цифры смертей, которые произошли во время войн, связанных с работорговлей, захвата и особенно путешествия из внутренних районов к побережью из работорговых регионов, - задача, вероятно, невыполнимая. Тем не менее, по оценкам некоторых историков, в результате этих способов погибло столько же африканцев , сколько выжило во время трансатлантического перехода. Учитывая количество африканцев, погибших на борту плавучих гробниц, которые переправляли их через Атлантику, возможно, лишь 42 процента людей, попавших в ловушку торговли, выжили достаточно долго, чтобы подвергнуться продаже в Новом Свете. Историк Джозеф Миллер подсчитал, что в дополнение к этому ужасающему числу жертв, к концу трех-четырехлетнего периода "выдержки" , который рабы проходили после прибытия в Бразилию (и другие плантаторские общества), возможно, только двадцать восемь - тридцать из каждых ста человек, захваченных в плен в Африке, оставались в живых.* Даже несмотря на то, что общее количество человеческих жизней составляло порядка двух третей, португальцы и другие крупные торговцы десятилетие за десятилетием относились к подобным ужасающим потерям как к морально неприметным издержкам "ведения бизнеса".
Если оценка Миллера, согласно которой столько же африканцев умерло в неволе на земле на своем континенте, сколько выжило, чтобы попасть на невольничьи корабли, хотя бы отдаленно соответствует действительности, это радикально повлияет на общие оценки демографического воздействия рабства на Африку. Некоторые эксперты считают, что рост населения на континенте не только был намного ниже, чем если бы не было работорговли, но и что население Африки фактически сократилось в абсолютном выражении за четыре века атлантической торговли. Но вопрос о том, сколько людей было потеряно для Африки, важен для нашей истории не только с точки зрения поиска точных данных. Количество жителей на континенте было одним из важнейших факторов, определяющих его путь в современность. На протяжении большей части своей досовременной истории Африка была сильно недозаселена по сравнению с Европой или Азией. Это объяснялось сильным влиянием исключительно высокого бремени болезней в тропической Африке, которое подавляло рождаемость и усугубляло младенческую смертность, а следовательно, и рост населения.
Лишив столько миллионов людей за сравнительно небольшой период времени, атлантическая работорговля оставила Африку в сильно ослабленном состоянии для конкуренции с другими частями света в тот самый момент, когда человеческое общество впервые стало глобализироваться. Не случайно в ту же самую эпоху население Британии и многих других частей Европы переживало бум. Где бы ни происходил в эту эпоху бурный рост населения, он ускорял урбанизацию, которая, в свою очередь, стимулировала всевозможные процессы модернизации. Рост населения привел к появлению более крупных и мощных государств, способных организовать и выставить большие армии. Это означало, что рынки сбыта были гораздо больше, а торговля могла значительно активизироваться. Но неуклонный рост рабства лишил Африку всего этого и сделал континент более уязвимым перед внешними конкурентами и агрессорами, особенно перед европейцами, которые не только сами быстро росли, но и, как мы видели, становились гораздо богаче за счет присвоения африканского труда, который по замыслу состоял в подавляющем большинстве из людей в расцвете сил.
Помимо самой работорговли, население Африки, равно как и ее политические институты, сильно пострадали в период широкомасштабного европейского завоевания континента в конце XIX века. Фактически, население Африки, вероятно, продолжало сокращаться даже в ранний колониальный период, в первые годы двадцатого века.
Если отток африканцев, начавшийся в конце Средневековья и достигший пика в период с середины XVIII по середину XIX века, представлял собой радикальный разрыв с прошлым континента, то запоздалое, но резкое восстановление роста африканского населения, начавшееся в межвоенные годы XX века, можно рассматривать как еще один радикальный разрыв - на этот раз, правда, не только для Африки, но и для всего человечества. Население Африки, которое за всю свою историю никогда не отличалось быстрым устойчивым ростом, в двадцатом веке 600 процентовувеличилось примерно на , поднявшись за сто лет, возможно, со 130 миллионов человек до 1 миллиарда. Хотя это превышает темпы роста населения, когда-либо ранее наблюдавшиеся на любом континенте в истории человечества, большинство, если не весь этот рост, следует понимать как своего рода восстановление или отскок после разрушительных действий прошлого. Однако демографический бум двадцатого века в Африке произошел слишком поздно, чтобы подготовить ее к конкуренции с Европой, Северной Америкой и другими глобальными центрами богатства и власти. Это объясняется тем, что основы для подъема этих регионов были заложены столетием или более ранее, когда мир стал тесно связан между собой посредством морского транспорта и торговли, что помогло обеспечить североатлантическим странам гораздо более выгодное положение в эпоху высокой глобализации экономики.
Еще более удивительным многим покажется тот факт, что рост Африки в XXI веке будет еще более впечатляющим, чем за рекордные сто лет до этого, и это во многом определит наше общее будущее как людей. Согласно прогнозам авторитетного Отдела народонаселения Организации Объединенных Наций, в середине века в Африке будет проживать около 1,4 миллиарда человек, а к концу XXI века их число может достигнуть 4 миллиардов. В этом есть горькая историческая ирония. Самый быстрый рост населения Африки произошел не под якобы благотворным управлением белых людей, а в эпоху независимости 1950-1960-х годов. Только тогда, а не во времена колониального правления, начались инвестиции в общественное здравоохранениеважные , и особенно в охрану материнства и младенчества.
Сейчас перед всем миром остро стоит вопрос: какую жизнь смогут обеспечить себе сотни миллионов новых африканцев, которые присоединятся к человеческому роду в ближайшие десятилетия, в сильно раздробленных государствах, доставшихся им в наследство? Ответ на этот вопрос повлияет на жизнь во всех других уголках мира, независимо от того, где вы живете и насколько далекой может казаться Африка для ваших сегодняшних забот . Человечество и Европа, в частности, могут столкнуться с огромным счетом за извлечение из Африки того, что они организовали и на чем нажились в прошлом. Если в этом столетии дела в Африке будут обстоять плохо, это выльется в невообразимо большие волны миграции по сравнению с сегодняшним уровнем. Мы станем свидетелями распространения новых заболеваний, хронических войн и терроризма - все это будет связано с политической нестабильностью и экономической отсталостью Африки. И все мы будем страдать от ухудшения состояния окружающей среды в глобальных масштабах, например, от уничтожения огромных уцелевших тропических лесов континента или океанов, с которыми он граничит.
Альтернативой подобным катастрофическим последствиям может стать только более серьезная и согласованная работа по кардинальному улучшению нынешней траектории развития Африки, в частности, за счет ускорения ее экономического развития, включая гораздо большую индустриализацию. Занятость и образование, особенно для девочек, станут ключевыми факторами как для этой цели, так и для того, чтобы решительно переломить демографическую кривую. К сожалению, пока нет никаких признаков того, что Европа, Запад или кто-либо еще - включая Китай, чьи отношения с континентом в последнее время привлекают большое внимание, - действительно готовы принять этот вызов. На самом деле, как отмечает гарвардский экономист Дэни Родрик, подъем новой индустриализации Китая за последние пятьдесят лет сделал последующую индустриализацию в значительных масштабах для всех остальных гораздо более сложной. Это особенно верно для большинства африканских стран, которые после Берлинской конференции остались с небольшими рынками и не имеющими выхода к морю или мало жизнеспособными государствами.
И последнее соображение, касающееся населения, связано с огромным внутренним перемещением населения в Африке в результате работорговли. По мере того как радиус действия или зона охвата бизнеса постепенно расширялась вглубь от прибрежных районов, человеческие цепи новых связанных невольников в группах размером от двадцати до ста человек перегонялись с места на место по пути к побережью. Джозеф Миллер сообщает, что " [кольцо] вокруг правого запястья каждого человека привязывало ее или его к основной цепи и препятствовало использованию правой руки для разрыва оков. Тех, кто сопротивлялся или падал, тащили по земле остальные члены группы". С ростом иностранного спроса на рабочую силу для плантаций Вест-Индии и резким увеличением внутренних перемещений в Африке, сопровождавших это развитие, начиная с XVIII века, на континенте произошло парадоксальное, на первый взгляд, увеличение практики рабства среди самих африканцев.
Это произошло по целому ряду причин. Во-первых, традиционные системы ценностей были радикально изменены новыми формами обмена, прямого или косвенного, с европейцами на импортные товары. С другой стороны, во многих местах нарушился порядок. Наконец, многие африканцы, ставшие предметом торговли, задерживались в промежуточных пунктах перевалки и никогда не достигали побережья. Это серьезно дестабилизировало их нечаянные "принимающие" общества. Более того, по мере того как прибрежные общества, понесшие потери населения на ранних этапах торговли, становились все более крупными игроками в этом человеческом трафике, многие из них стремились поглотить более поздних жертв торговли, прибывших из внутренних районов. Новые жители помогали им восполнить недостающее население, хотя и в виде рабов, и усилить позиции в борьбе с соседями-конкурентами. Когда в первой половине XIX века работорговля была окончательно остановлена, некоторые западноафриканские короли и вожди горько жаловались на то, что не только уничтожены их средства к существованию, но и что они, по сути, остались в мешке, вынужденные кормить и как-то интегрировать в общество большое количество новых людей, привезенных в рабство из внутренних районов при условии, что они будут проданы дальше. Многие из этих людей неизбежно становились рабами в новой (для них) африканской среде.
Эта динамика знакома почти всем культурам прибрежной Западной Африки, и ее по-прежнему неудобно признавать и обсуждать. Независимо от участия их предков в атлантической торговле, широкие слои населения Западной Африки и западной части Центральной Африки были вынуждены принимать пленников из других стран в свои этнические группы и, более того, в свои семьи через обращение в рабство. Это я знаю не только из изучения этого вопроса, но и из травматического опыта моих собственных родственников. Несколько лет назад в разгар семейного спора я узнал, что одна ветвь клана моей жены была рабыней другой ветви. Это было достаточно давно, так что теперь обе стороны воспринимают друг друга как полноправных кузенов. Однако бывшие порабощенные живут в большем достатке, чем многие из бывших поработителей, и во время спора один из них в один прекрасный момент дал знать об этом другой стороне, вновь открыв рану, которую все участники считали давно зажившей.
Другие группы населения бежали дальше вглубь континента, часто в места с неблагоприятной окружающей средой - полупустыни, тропические леса, неплодородные зоны и даже отвесные скалы. Десятилетия назад, будучи старшекурсником колледжа, я совершил первую из тех поездок по континенту, которые станут длинными сухопутными путешествиями, из Абиджана, Кот-д'Ивуар, в среднюю полосу реки Нигер в центральной части Мали. Там живет народ, известный как догоны, который где-то в XV веке в поисках убежища от работорговли, захлестнувшей их регион, поселился на отвесном склоне горы , где некоторые из них живут и по сей день.
Таковы некоторые из видов крайних мер, к которым прибегали многие африканцы на протяжении долгих веков атлантической торговли телами чернокожих. Во всех частях континента, где работорговля была интенсивной, " зоны разгрома " заполнены отчаявшимися и часто разнородными смесями людей, спасающихся от расширяющегося радиуса торговли людьми.
В завершение обсуждения вопроса, лежащего в основе части IV, о том, как переплетение Европы и Африки, начавшееся в конце Средневековья, повлияло на место Африки в мире в долгосрочной перспективе, мы должны вернуться к экономическому развитию и институциональному строительству. На предыдущих страницах мы описали, как сильная балканизация Африки и создание множества государств, не имеющих выхода к морю, препятствовали процветанию континента. Здесь мы обратимся к другим, возможно, более удивительным возможным причинам сохраняющихся экономических и институциональных недостатков Африки. Политолог Натан Нанн и его коллега Леонард Ванчекон показали сильную корреляцию между интенсивностью и продолжительностью работорговли в различных частях Африки и длительной эрозией социального доверия. Такие работы, как , следуют за накопленной за последние десятилетия экономической литературой, подчеркивающей важность социального доверия для процветания и экономического развития.
Нанн и Ванчекон прямо утверждают, что " работорговля изменила культурные нормы этнических групп, подвергшихся ее воздействию, сделав их менее доверчивыми к другим". Более того, продолжают они, "в регионах с низким уровнем доверия развились более слабые институты, а [их] слабые институты, в свою очередь, привели к худшему поведению и еще более низкому уровню доверия. Такие общества остаются в ловушке равновесия, состоящего из нежелания сотрудничать, недоверия и неэффективных институтов". По их мнению, подобные эффекты возникли потому, что под давлением работорговли люди стремились защитить себя от порабощения, обращаясь против других в своих сообществах.
Иногда это означало обманом заманить ничего не подозревающего человека в рабство, заманив его в дом с предложением помощи или крова. В других случаях это означало продажу через официальные юридические процедуры, но такие, которые были основательно испорчены рабовладельческим бизнесом. Одной из распространенных тактик было то, что сегодня называют "медовой ловушкой": намеренное заманивание мужчин (в основном) в попытку прелюбодеяния, которое было строго запрещено во многих африканских обществах, а затем осуждение их либо за фактическое нарушение, либо даже за намерение совершить преступление. Короли, вожди и старосты обычно имели много жен и иногда использовали их в этой попытке завлечь в ловушку; за этим следовал суммарный суд и продажа завлеченных на невольничий рынок. По словам Джозефа Миллера, местные чиновники воспользовались своей властью, чтобы превратить "судебные учреждения из третейских судов в трибуналы, осуждающие обвиняемых воров, ведьм и колдунов из сельских районов на продажу и изгнание".
В результате такого извращения судебных процессов, пишут Нанн и Ванчекон, доверие к институтам и самой власти было сильно подорвано: " поскольку вожди часто были работорговцами или были вынуждены продавать своих людей в рабство, работорговля могла породить недоверие к политическим деятелям, особенно к местным лидерам".
Мы откажемся от пространных и подробных статистических аргументов этих авторов, чтобы сосредоточиться на предполагаемых механизмах распространения этого недоверия и его предполагаемых последствиях. Используя множество последних данных (но неизбежно не имея данных по доколониальной Африке), Нанн и Ванчекон утверждают, что " в районах, сильно подверженных работорговле, нормы недоверия к другим [стали] более выгодными, чем нормы доверия, и поэтому со временем они должны были стать более распространенными".
Эта статистическая работа представляет собой ценный вклад в данную область исследований, и в последние годы самые разные ученые подчеркивали едкие и долговременные последствия массового порабощения для социальной и политической сплоченности в Африке. Например, историк Уолтер Хоторн писал: " Атлантическая торговля была коварной , потому что ее последствия проникали глубоко в социальную ткань... за пределы уровня государства и на уровень деревни и домохозяйства. . . . Поэтому во многих районах работорговля натравливала соседей на соседей". И со временем это стало серьезно подрывать даже самые близкие социальные отношения.
И последнее соображение о механизмах, с помощью которых африканские общества были глубоко и надолго выбиты из колеи работорговлей, включает в себя нечто, безусловно, более умозрительное, но, тем не менее, научно обоснованное. Это теория о том, что стрессы различных типов могут передаваться потомству, а от него - последующим поколениям по так называемым эпигенетическим каналам . Иными словами, на наблюдаемые черты организма (в данном случае мы, конечно, имеем в виду человека) влияет не только его генотип, но и фенотип. Согласно теории, это происходит в результате взаимодействия между экспрессией различных генов и окружающей средой и социальными условиями.
Приведенные выше примеры с осуждением за прелюбодеяние или колдовство - это одно, но чтобы понять, как может работать трансгенерационная эпигенетическая травма, нужно представить себе постоянный фоновый стресс от того, что на членов их общины охотятся работорговцы. В своем исследовании, основанном на опыте жителей западной части Центральной Африки - региона, наиболее пострадавшего от атлантической работорговли, - Джозеф Миллер подсчитал, что в каждый конкретный год от 0,25 до 0,5 процента всего населения региона, насчитывающего до двадцати миллионов человек, могло быть отправлено на запад из внутренних районов к портам работорговли. При таких обстоятельствах, писал он, " [гипотетически средняя фермерская деревушка из ста человек могла бы, таким образом, ожидать исчезновения одного из своих двадцати или около того молодых мужчин раз в течение каждого сельскохозяйственного цикла или двух". Подобное постоянное исчезновение людей в работорговле, часто незаметное и неожиданное, вносило в жизнь людей огромную дозу экологической незащищенности, и это влекло за собой социальные издержки, которые выходили за рамки налогов на африканскую рабочую силу, производство и рождаемость, о которых мы уже говорили. Не кажется неправдоподобной мысль о том, что они могли включать трансгенерационные эпигенетические издержки. Как пишет Миллер, " стало практически неизбежным , что близкий родственник или друг бесследно исчезнет в детстве". Трансгенерационная эпигенетическая теория может помочь нам глубже понять любой дефицит социального доверия в Африке. Речь идет не только о доверии, которого многим жителям африканских обществ не хватает по отношению к институтам власти, к рынку, к людям, не принадлежащим к их этническим группам или даже к их ближайшему окружению. Это может быть и нечто более глубокое и коварное: преследующее эхо раны, которую человек несет в себе из поколения в поколение, постоянно вздрагивая в ожидании нового тяжелого удара.
* Приживаемость была стандартной практикой почти везде, где в Новом Свете развивалось рабство. Уровень смертности варьировался от места к месту (как и продолжительность процесса акклиматизации), но везде он был значительным.
Соединенные Штаты Америки и Карибский бассейн в эпоху антисемитизма
ЧАСТЬ
V
.
ЧЕРНАЯ АТЛАНТИКА И МИР, СОЗДАННЫЙ ЗАНОВО
Мемориал Шарлю Деслонду и другим лидерам восстания на Германском побережье в 1811 году, плантация Уитни, Уоллес, Луизиана. (Фотография Говарда В. Френча)
"Цивилизация разваливается на куски", - яростно выпалил Том. "Я стал ужасным пессимистом во всем. Вы читали "Восхождение цветных империй" этого человека, Годдарда?"
F. СКОТТ ФИТЦДЖЕРАЛЬД,
Великий Гэтсби
32
.
АРОМАТ СВОБОДЫ
Подробности их бесед должны были храниться в тайне, и они так и остались тайной; даже даты были утеряны со временем. Но где-то в декабре 1810 года небольшая группа рабов, обрабатывавших фермерские угодья на последнем отрезке долины нижней части реки Миссисипи, за несколько десятков миль до того, как река выльет свои мутные воды в Мексиканский залив, собралась, чтобы составить план величайшего восстания рабов в истории Соединенных Штатов, и первого, для подавления которого пришлось привлекать вооруженные силы страны.
По всем признакам, заговор возглавлял некто Шарль Деслонде, раб-мулат на плантации Мануэля Андри. Доверие Деслонда, с трудом завоеванное у хозяина, вознесло его на привилегированную должность водителя. Это соответствует общей картине восстаний в Новом Свете, возглавляемых рабами, которые пользовались относительным доверием. Раз за разом они становились кучерами, камердинерами и водителями. Деслондес, которому тогда было около двадцати двух лет, каждое утро звонил в колокола, созывавшие рабов плантации Андри к началу долгих дней работы на сахарных полях. Он вел записи об их производительности, по которым определял, кто будет наказан плетью, а кто, что случалось реже, может получить какую-нибудь небольшую милость. Для Деслонда награда была гораздо значительнее. Ему разрешили покинуть территорию и отправиться по Ривер-Роуд на другую плантацию, , где работала и жила его порабощенная возлюбленная, которая и стала для него окном в историю.
Речная дорога, соединявшая две плантации, пролегала через сказочно богатую часть Орлеанской территории, известную как Немецкое побережье, благодаря волне иммиграции из этого региона в начале XVIII века. С тех пор сахарные плантации, густо расположенные вдоль восточного берега Миссисипи в приходе Сент-Чарльз, превратились в один из самых впечатляюще продуктивных районов по выращиванию товаров в мире. Но это еще не все. Через великую реку, протекавшую по этой территории, проходила огромная доля американского экспорта - настолько большая, что к началу XIX века торговли, которая вытекала с Великого Запада через Мексиканский залив, была такой же большой, как прямая торговля Америки через Атлантику. Во время восстания бум в регионе был настолько бурным, что стоимость недвижимости на плантациях удваивалась год от года.
В 1803 году Томас Джефферсон совершил грандиозный переворот, купив у Франции Луизианскую территорию за исторические гроши в 15 миллионов долларов. Одним ударом он почти удвоил размеры молодых Соединенных Штатов, присоединив к ним полностью или частично пятнадцать новых штатов. В общей сложности эти территории, которые принадлежали коренным американцам и в большинстве своем все еще находились под их контролем, составили четверть нынешнего размера страны. Заключив договор с наполеоновской Францией, Роберт Ливингстон, представитель Джефферсона на переговорах, заявил: " Мы прожили много лет, но этот - самая благородная работа всей нашей жизни. Договор, который мы только что подписали, не был получен с помощью искусства или продиктован силой; одинаково выгодный для обеих договаривающихся сторон, он превратит огромные одиночества в процветающие районы. С этого дня Соединенные Штаты занимают свое место среди держав первого ранга". Покупку Джефферсона часто рассматривают как дальновидную ставку на будущее того, что станет государством размером с континент и в конечном итоге протянется от моря до сияющего моря, но даже для своего времени она была потрясающей сделкой. Это объясняется огромным богатством, которое принес новый регион, почти все из которого, конечно же, зависело от рабства. Записка Конгрессу 1797 года красноречиво говорит о том, как мало стоила бы Луизианская территория при других обстоятельствах. " Ваши мемориалы просят разрешения представить, что большая часть труда в стране выполняется рабами, как и в южных штатах, и без них, в их нынешнем положении, фермы в этом округе имели бы не больше ценности для владельцев, чем равное количество пустующих земель".
Джефферсон не шел на покупку Луизианы, не осознавая рисков, которые несли в себе социальные отношения, основанные на интенсивной эксплуатации рабов. Его знаменитой амбицией было построить то, что он называл "империей свободы". Под этим он подразумевал свободу для белых мужчин, которых будут заманивать с Востока, а затем и из Европы, чтобы заселить новые территории обещанием процветания, основанного на резервуаре черного пота. Но на момент заключения сделки Джефферсона уже преследовал риск восстания рабов на его родном Старом Юге. Одна из главных привлекательных сторон его луизианского проекта, на которую мало обращают внимание в традиционном преподавании американской истории, заключалась в том, чтобы уменьшить этот риск, используя долину реки Миссисипи и хлопковые плантации, которые начали выстраиваться на ее берегах, в качестве запасного выхода для Вирджинии. Он считал, что вторая великая миграция рабов на запад из штата Основателя и из таких мест, как Каролина, Мэриленд и Джорджия, повысит соотношение белых и черных и снизит риск революционного насилия со стороны черных. Именно с этой целью в период с 1820 по 1860 год миллион негров был должным образом "продан за реку" - эвфемизм для обозначения того, что часто было жестоким путешествием. Это было не что иное, как повторение смертоносной принудительной миграции из Африки, которая поставляла Америке рабов, только в два с лишним раза более масштабное. Она была организована в во исполнение идеи Джефферсона и в ответ на растущий спрос на рабочую силу со стороны хлопковых плантаторов. К этому, кстати, привела потеря Францией Гаити, которая была основным поставщиком хлопка для британской текстильной промышленности.
Даже в полной мере используя этот запасной клапан, Джефферсон считал восстание чернокожих лишь вопросом времени. Поток рабов в Новый Орлеан, предсказывал он, неизбежно превратит этот город и его регион в котел, более взрывоопасный, чем тот, которого он опасался в своем собственном регионе , где выращивали табак. " В первой главе этой истории , начатой в Сен-Доминго... будет рассказано о том, как все белые были изгнаны со всех других островов", - прозорливо писал Джефферсон. Это была ссылка на плантаторскую колонию, которая была переименована в Гаити в 1804 году после успешного восстания рабов. "Если что-то не будет сделано, и сделано скоро, мы станем убийцами собственных детей. . . . Революционная буря, которая сейчас проносится по земному шару, настигнет нас, и счастье, если мы вовремя примем меры, чтобы дать ей легко пройти над нашей землей". Остановить стремление к свободе масс порабощенных негров в Новом Свете было сродни попыткам взять под контроль эпидемию, когда респираторный вирус широко распространился по обществу: тщетно пытаешься опередить его. За несколько лет до этого Джордж Вашингтон понял то же самое, что и Джефферсон. В 1791 году, когда началось восстание рабов в Сен-Доминго, он написал французскому послу в своей стране письмо, в котором обещал свою помощь: " Я рад возможности засвидетельствовать, насколько хорошо Соединенные Штаты настроены оказать посильную помощь нашим добрым друзьям и союзникам французам в подавлении тревожного восстания негров на Испаньоле". "Тревожный" не в последнюю очередь потому, что Вашингтон сам был крупным рабовладельцем.
В 1811 году население составляло 25 000 человекНового Орлеана и его пригородов , что делало его средним по размерам городом для своего времени, но быстро растущим. На долю порабощенных негров приходилось примерно 11 000 человек из этого числа, а на долю свободных цветных людей - около 6 000. На близлежащем Немецком побережье, где королем был сахар, а не хлопок, который вскоре станет доминировать в производстве богатства в долине реки Миссисипи, более 75 процентов населения было порабощено . Рабами владели 90 процентов белых семей в этом районе.
Когда в декабре 1810 года Шарль Деслондес начал разрабатывать тайные планы своего восстания, он делал это с таким же острым чувством времени, как и его чувство истории. Его видение, по сути, отражало или даже превосходило по ясности и прозорливости видение Джефферсона. Конец года стал временем упаднических вечеринок на немецком побережье и в Новом Орлеане. Еще одним отвлекающим фактором в подготовке белых был тот факт, что армия Соединенных Штатов вела войну с Испанией на западе Флориды, надеясь вытеснить эту исчезающую европейскую державу с американского материка. Но смелость Деслонда была не только простым пониманием ситуации. Он и небольшие группы рабов-конфедератов, которые вместе планировали восстание на Германском побережье, практически чувствовали запах свободы, дующий от ветра, воздух истории.
, в долину Нижней Миссисипиввезено С 1770 по 1808 год, когда внешняя торговля рабами была запрещена в Соединенных Штатах через Новый Орлеан было 29 000 невольников. Среди них значительное число прибыло из Сен-Доминга, куда плантаторы начали бежать после начала восстания рабов в 1791 году. Какие бы утешительные мифы о правомерности и даже благотворности рабства ни создавали белые, все негры знали, что свобода - это их естественное право и справедливая заслуга. Но не менее важно было и то, что рабы, привезенные с Гаити, понимали: при всем их богатстве и очевидном могуществе белых можно победить с помощью согласованных и решительных действий храбрецов. В той же мере, в какой Джефферсон был встревожен, рабы по всему Новому Свету были воодушевлены новостями о победе черных на Гаити. Этому есть множество ярких примеров. Например, уже в 1808 году свободные негры в Филадельфии начали отмечать 1 января, день независимости Гаити, как " день нашего политического юбилея ", по словам одного афроамериканского священника.
Некоторые из ключевых участников восстания на Германском побережье сами были родом с Гаити, где они должны были непосредственно знать о революционных событиях. Однако даже те, кто этого не сделал, были осведомлены о том, что историк Джулиус С. Скотт в своей основополагающей работе с таким названием назвал "общим ветром". Речь идет о способности рабов, которая иногда казалась белым господам чудесной, быстро оставаться в курсе событий в атлантическом мире, имевших непосредственное значение для их положения. Многие информационные сети, которыми пользовались негры, как без хозяина, так и порабощенные, исходили из портовых городов на побережье океана и особенно в Карибском бассейне. Там негры жили и работали на самых разных должностях, в том числе, как это было в случае с Олаудой Экиано, с которым мы уже встречались, на борту кораблей. Наиболее важными узлами для передачи новостей и информации на большие расстояния были такие города, как Гавана, Кингстон, Кап-Франсуа, Бриджтаун и Чарльстон, а также Новый Орлеан. Такие города были потомками Эльмины в Новом Свете, поскольку они породили новые яркие креольские культуры и сети информации, идей и общения, охватывающие сушу и море.
Однако дело было не только в этом. Рабовладельцы на Ямайке удивлялись тому, что даже рабы, работавшие в рабстве на плантациях в холмистых внутренних районах острова и вдали от портов, каким-то образом умудрялись получать новости так же быстро или быстрее, чем их белые хозяева. Это заставило некоторых белых признать, что чернокожие, несмотря на их общепризнанное отсутствие цивилизации, тем не менее способны досадно поддерживать " неизвестный способ передачи информации ." Джон Адамс, отец-основатель и второй президент США, озадаченно писал в своем дневнике: " У негров есть замечательное искусство передавать информацию между собой. За неделю или две недели они преодолевают несколько сотен миль".
Гаитянская революция была не единственной песней свободы, звучавшей в воздухе Германского побережья накануне восстания и придававшей решимости тем, кто был полон решимости бороться за свою свободу. То тут, то там в Черной Атлантике почти постоянно разгорались небольшие костры. И хотя их регулярно тушили, они помогали поддерживать актуальный ток освобождения, который передавался с места на место. Где бы ни жили рабы, они могли быть уверены, что получат какую-то новость, пусть даже отрывочную, и часто черпали вдохновение или извлекали уроки, готовясь к следующему пожару. Первые американские государственные деятели, такие как Джефферсон и Вашингтон, знали, что на протяжении всего XVIII века среди рабов на плантациях Карибского бассейна и Атлантического побережья нарастало решительное движение за свободу. В их число входит крупное восстание на острове Сент-Джон, бывшем в то время датской колонией, в 1733 году. В том числе восстание Стоно в Южной Каролине в 1739 году, часть обширной и масштабной борьбы за трофеи работорговли и права на континентальную часть Америки, которая простиралась от Джорджии до Картахены. В ходе восстания в Стоно рабы английских колонистов перешли на сторону испанских войск, удерживающих Флориду, поскольку те, как им казалось, обещали свободу.
Кроме того, в течение того же десятилетия на Ямайке происходили бурные и периодические восстания маронов. Малоизвестные сейчас восстания в Нью-Йорке происходили даже в 1712 и 1741 годах. В первом из них, , около тридцати негров , которые, по слухам, были выходцами с Золотого Берега, использовали ружья, дубинки и ножи, чтобы убить девять белых и ранить еще семь, прежде чем местное ополчение подавило их восстание. В 1749 году рабы подняли восстание в Каракасе после того, как свободный негр по имени Хуан де Кадис прибыл из Испании и распространил слухи о том, что король приказал освободить всех порабощенных в Индиях. Нечто похожее произошло и на Мартинике .
Здесь мы пропускаем множество более мелких восстаний. Но нельзя обойти вниманием грандиозное восстание 1760 года на Ямайке, получившее название "Война Таки" - оно потрясло Британскую империю и разослало свои ударные волны по всей Америке. Виргиния, например, которая в то время стремительно развивала свою плантаторскую экономику, пыталась временно запретить ввоз рабов с Ямайки , опасаясь, что они станут переносчиками восстания на материке. Хотя восстание стало восстанием в масштабах всей колонии, целью так называемых коромантов, рабов с Золотого берега, возглавивших восстание Таки, было не столько ведение обычной войны против британских войск, сколько приведение экономики острова в полный упадок. В то время Ямайка на 90 % состояла из чернокожих и, несомненно, была самой прибыльной колонией империи. Это была также, пожалуй, самая влиятельная в политическом отношении колония, и подавление восстания вынудило Британию развернуть свою самую мощную военно-морскую эскадру во всей Америке.
Даже помимо крупных восстаний, подобных этим, среди самих порабощенных негров, работники плантаций, перевезенные в цепях через Атлантику, также знали о бурных идеологических изменениях, происходивших среди белых. Наиболее значительные из них произошли в Америке и Франции. В американских колониях Британии белые, владевшие рабами, сами заявляли, что стали жертвами рабства для Британии из-за отсутствия политического представительства, а когда дело дошло до драки, они начали революционную войну, чтобы обеспечить себе то, что они называли "свободой". В 1779 году сотни негров были привезены с Гаити, чтобы сражаться на стороне Франции и американских революционеров, которых она поддерживала, чтобы снять британскую осаду Саванны в этой войне. Эта попытка провалилась, но, тем не менее, обеспечили жизненно важное прикрытие для американских войск во время их отступления. Но вместо свободы для всех Американская революция оказалась утверждением права белых на владение черными рабами. По словам историка Кристофера Томлинса, основополагающий принцип зарождающейся республики, не озвученный, но тем не менее присутствующий в самой ее ДНК, гласил: " возросшая свобода свободного зависела от ресурсов, генерируемых порабощением раба".
Среди тех, кто сражался против британцев и, следовательно, за независимость Америки в Саванне, были Анри Кристоф (будущий король Гаити, получивший легкое ранение), Андре Риго и Мартиаль Бессе - все имена, которые впоследствии станут важнейшими фигурами в списке "кто есть кто" Гаитянской революции. Еще два крупных революционера из французского Сен-Доминго, лидеры по имени Франсуа Макандаль и Датти Букманн, освободились, сбежав на остров с Ямайки, где они были рабами.
К гаитянской революции мы обратимся в ближайшее время, а пока ограничимся лишь показательным анекдотом о первых попытках Франции подавить ее. Массовое восстание рабов на Гаити началось через два года после начала Французской революции, которая оказала на него сильное влияние. Когда в 1791 году Наполеон отправил маркиза де Ла Салля подавлять восстание гаитянских рабов, он приказал своим войскам заменить лозунг "Живи свободно или умри" - фразу, прямо вдохновленную Французской революцией, - на менее подрывную: "Нация, закон, король". Иначе, объяснял маркиз, " в стране, где вся собственность основана на рабстве негров, которые, если бы сами приняли этот лозунг, были бы вынуждены расправиться со своими хозяевами, и с армией, которая пересекает море, чтобы принести мир и закон в колонию".
Франция также стремилась предотвратить прибытие в Сен-Доминго рабов из Европы, которые могли бы напрямую узнать о революции, и нет особой загадки в том, почему. Благодаря необычайно быстрому увеличению численности рабов в течение нескольких десятилетий Франция превратила контролируемую ею часть острова Испаньола, будущий Гаити, в крупнейшего в мире производителя сахара и кофе. Только за десятилетие до Гаитянской революции французские корабли перевезли через Атлантику в рабство более 224 000 африканцев, большинство из которых направлялись в Сен-Доминго. Примерно половина этих порабощенных африканцев происходила из региона Анголы и Конго . К концу 1780-х годов Сен-Доминго производил больше богатства, чем все остальные колонии Франции вместе взятые. Только на него приходилась треть всей торговли Франции.
Пожалуй, самым постоянным правилом этой революционной эпохи было то, что меры предосторожности, принятые для предотвращения распространения информации о правах человека и свободе среди негров, были тщетны. Общий ветер, циркулировавший среди людей, находившихся в рабстве в рабовладельческих обществах Нового Света, был слишком пронзительным, чтобы любой режим цензуры мог его блокировать. В 1802 году, объявляя афроамериканцев вне закона в качестве разносчиков почты, генеральный почтмейстер Гидеон Грейнджер написал председателю комитета по надзору Сената США, предупреждая, что из-за событий на Испаньоле американские рабы " узнают, что права человека не зависят от его цвета кожи. ... . . После сцен, которые Сент-Доминго явил миру, мы не можем быть слишком осторожны, пытаясь предотвратить подобное зло в четырех южных штатах, где есть, особенно в восточных и старых заселенных частях, настолько большая доля негров, что это может поставить под угрозу спокойствие и счастье свободных граждан". Однако к 1827 году первая чернокожая газета в Соединенных Штатах открыто приглашала своих читателей поделиться знаниями о распространении свободы. " Что произойдет , когда рабы в Вест-Индии и испанских штатах станут свободными гражданами?" - спрашивала газета.
местечке под названием Пуэнт-КупеВозвращаясь к долине Нижней Миссисипи, отметим, что в 1795 году в был раскрыт заговор с целью организовать то, что впоследствии станет важным предвестником восстания на Германском побережье. Заговор раскрылся, когда испанцы, которые в то время правили этой территорией, обнаружили в хижине рабов копию французской Декларации прав человека 1789 года. За несколько лет до этого, в 1791 году, французский плантатор на Мартинике предвидел влияние Декларации, написав, что " нет никого, кто бы не содрогнулся при мысли, что раб или даже свободный homme de couleur [цветной человек] может сказать: "Я тоже человек, поэтому у меня тоже есть права, и эти права равны для всех"".
Когда Шарль ДЕСЛОНДЕС начал тайно встречаться с несколькими доверенными соучастниками, вероятно, под прикрытием своих регулярных свиданий с любовницей, его участники совершали не что иное, как основополагающий акт в том, что сегодня можно назвать панафриканизмом.
Вряд ли он сам или кто-то из его соратников, возглавлявших повстанцев, явно обдумывал свои действия именно таким образом, но это не должно мешать нам. Помимо прочих достоинств, атлантическое рабство было своего рода войной, которую белые вели против африканской расы: " война с животными ," или, по крайней мере, с людьми, определяемыми как таковые в целях их тотальной эксплуатации. На самом африканском континенте широкое осознание исключительно расового характера этой войны - или, более того, осознание существования расы людей, называемых африканцами, - происходило медленно, даже в то время как на Западе происходило формальное конструирование и юридическое кодифицирование черной инаковости. Это, как мы уже видели, в основном объяснялось крайне атомизированным характером политического ландшафта в Африке. Не менее важным был и тот факт, что практически никто из африканцев не ездил в Новый Свет, чтобы стать свидетелем эпохального проекта плантационного рабства и вернуться домой, чтобы объяснить его природу и то, чем это чревато для черных людей в целом.
В жестоких сахарных колониях Карибского бассейна, таких как Ямайка, Мартиника и Барбадос, средняя продолжительность жизни раба составляла от пяти до семи лет. В Сен-Доминго во время революции, в результате которой возникло свободное государство Гаити, большая часть населения была африканского происхождения. Крупные сахарные плантации оставляли мало места для семьи или для поддержания связи между поколениями родственников, и еще меньше - для старожилов. Учитывая низкую продолжительность жизни, почти все чернокожие в значительной степени оставались "африканцами", по крайней мере в культурном плане. Однако в долине Миссисипи (и вообще на американском материке) ситуация была совсем иной. Хотя на немецком побережье доминировало производство сахара, рядом располагались и расширялись плантации, выращивающие хлопок и другие товары. Средняя продолжительность жизни рабов в этом мире была значительно больше, чем на сахарных островах, - настолько, что фактически наблюдался "естественный" прирост населения. Потомство рабов с лихвой восполняло численность их родителей, становясь известными креолами, что в данном контексте означало рожденных на американской земле.
Сам Деслондес относился к этой категории, к тому же он был смешанной расы. Его движение следует считать панафриканским по той степени, в которой оно объединяло людей вокруг расширяющихся идей общей черноты. Оно привлекло людей, которые разделяли две особенности его собственного происхождения. Креолы, или чернокожие, родившиеся и выросшие в Америке, не могли говорить ни на одном африканском языке. И почти наверняка были и другие люди смешанной расы, по крайней мере в небольшом количестве. * Среди рабов были представители самых разных африканских народов. Среди них были и короманты Золотого Берега, в том числе два известных соруководителя. Как пишет историк Уолтер Джонсон:
Среди них были люди по имени Шарль, Купидон, Телемак, Жанвье, Гарри, Джозеф, Куч [или Кук], Куамана [или Куамена, или Квамена] Минго, Диака, Омар, Аль-Хассан. Они были уроженцами Африки и Америки, франко- и англоговорящими, христианами, мусульманами, креолами, аканами и конго, объединенными в компании, которые отражали их различное происхождение. Они представляли собой все многообразие рабства Нового Света, посвященного единственной цели - его свержению.
Говоря о Туссене Лувертюре, Деслонде и его единомышленниках, другой исследователь отмечает, что идеология и тактические планы их креолизирующего движения развивались в " живой и плодородной среде , в которой происходил обмен идеями и практикой между Европой и Карибами, а также между Африкой и Карибами".
В случае с рабами, привезенными из современной Ганы и западной части Центральной Африки, многие из них могли быть недавно втянуты в войны, которые как раз в то время разворачивались в этих двух частях континента и стимулировали торговлю невольниками. Их боевой опыт, возможно, усилил изощренность планирования заговорщиков и определил характер противостояния, которое им предстояло разыграть. Многие другие приехали с Гаити, где своими глазами видели, на что способны черные в вооруженном противостоянии с белыми, а некоторые и вовсе были непосредственными участниками зарождения Гаити. На самом деле, восстание на Германском побережье пришлось на треть пути в период, который называют " самым активнымпериодом и тщательно спланированным заговоров и восстаний рабов в американской истории", - годы между 1800 и 1831.
Примечательно, что Деслондес и его товарищи по организации также заручились поддержкой общин беглых рабов-маронов, которые жили в болотах, простиравшихся вдалеке за плантациями Немецкого побережья. Таким образом, он повторял модель сопротивления, впервые увиденную на Сан-Томе в начале XVI века, когда рабы и мароны сговаривались между собой вопреки попыткам белых отрезать их друг от друга. Координация действий с маронами, возможно, увеличила число негров, участвовавших в восстании, но, похоже, она также должна была обеспечить путь к бегству в болота и дикие байю в случае провала восстания.
Нет причин сомневаться в том, что Деслондес и его союзники верили, что смогут завоевать свободу, взяв штурмом Новый Орлеан после тридцатишестимильного марша от исходной точки. Но они также должны были знать, что шансы складываются против них. По своему замыслу, победа или поражение, их восстание, похоже, отчасти было продиктовано идеей передать ударную волну сквозь века, сохранить в воздухе запах свободы. Они стремились пролить достаточно крови и наделать достаточно шума во имя идеи о том, что чернокожие сделают все возможное, чтобы стать свободными, чтобы история помнила о них.
Шарль Деслондес начал свое восстание в ночь на 8 января 1811 года, когда он во главе небольшой группы рабов напал на Мануэля Андри, владельца плантации, на которой он работал. Андри доверил Деслондесу, своему рабовладельцу, ключи от собственности, и группа, которую возглавил Деслондес, застала хозяина в его спальном помещении на втором этаже, убив его сына и тяжело ранив Андри, но не сумев предотвратить его побег. Плантация Эндри считалась идеальной первой целью, поскольку Эндри был лидером местного ополчения плантаторов и, как считалось, контролировал хорошо оборудованный острог. Однако в итоге повстанцы нашли гораздо меньше оружия, чем рассчитывали, и им пришлось довольствоваться горсткой пистолетов и кучей захваченной униформы, которую они надели, как и повстанцы Гаити.
По мере того как они продвигались на юго-восток вдоль дамбы, рабы на других плантациях поднимались и присоединялись к ним, быстро увеличивая их численность с двадцати пяти или около того в самом начале до, возможно, двухсот человек. Их ряды еще больше увеличились, когда они напали на плантацию белого поселенца по имени Джеймс Браун, где к восстанию присоединились два коромантийских заговорщика, Кук и Квамена. Продвигаясь вперед, повстанческая армия получила множество мушкетов в дополнение к сельскохозяйственным инструментам и тесакам, которые были их основным оружием. Они также получили в свое распоряжение десятки лошадей, что позволило им преодолевать большие расстояния и разведывать местность. К этому времени революционеры несли знамена, маршировали под бой барабанов и выкрикивали лозунги "На Новый Орлеан" и "Свобода или смерть", что не только поднимало их собственный боевой дух, но и разносило весть об их прибытии далеко вперед. Это привлекало все больше рабов на их сторону и заставило белых на всем Германском побережье, у которых были свежи воспоминания о резне французских плантаторов и колонистов на Гаити, бежать в сторону города. Мануэль Андри, однако, сбежал на западный берег реки и оттуда сумел собрать небольшую армию хорошо вооруженных белых, чтобы противостоять рабам.
Реакция белых на восстание рабов поначалу была вялой и неорганизованной. Рано утром 9 января в Новый Орлеан прискакали часовые, предупредив о событиях на реке , и уже через несколько часов за ними последовал девятимильный обоз белых, которые под проливным дождем потянулись в город в поисках безопасности. К полудню губернатор территории Уильям К. Клэрборн приказал недавно прибывшему командующему американскими войсками в Западной Флориде Уэйду Хэмптону подготовить оборону города. Но, имея в своем распоряжении мало людей, Хэмптон смог собрать только две роты добровольцев, к которым присоединились тридцать регулярных войск.
Когда они отправились в путь под продолжающимся проливным дождем рано вечером того же дня, к людям Хэмптона присоединились также моряки из флота военно-морского командования в Новом Орлеане, доведя их число примерно до ста человек. Заговор рабов, по-видимому, предвидел это, но рассчитывал, что значительное большинство чернокожих, проживающих в Новом Орлеане, нападут на городской арсенал , где они надеялись захватить большой запас оружия и боеприпасов. Но когда войска Хэмптона отправились навстречу восставшим рабам, которых они посчитали бандитами, бунтовщиками и разбойниками, они оставили достаточно людей для охраны оружейного склада, и важнейший элемент восстания сошел на нет.
Первое столкновение произошло около четырех часов утра 10 января на сахарном заводе в местечке, которое уместно назвать Канн-Брюле, примерно в пятнадцати милях от Нового Орлеана. Армия бывших рабов разумно выбрала это место для ночного марша: здесь они могли укрыться среди добротных зданий сахарного завода, обнесенных забором. После тщательной разведки американские войска выдвинулись на лошадях и быстро окружили лагерь повстанцев. Они рассчитывали на элемент неожиданности и начали тщательно продуманную атаку. дым от тяжелой артиллерииНо к тому моменту, когда рассеялся, они обнаружили лишь горстку безоружных негров; все остальные успешно скрылись задолго до атаки. Американская армия не могла этого знать, но она стала жертвой классической тактики театров военных действий в западной части Центральной Африки, чьи армии славились тем, что разбегались перед лицом массированных португальских атак. Втянутые в путаное преследование или просто доведенные до изнеможения, враги могли быть затем перебиты поодиночке или небольшими группами.
Повстанцы попытались сбить с толку людей Хэмптона, изменив курс и направившись на северо-запад, подальше от города, и преследуя их по пути, но вскоре их самих ждал сюрприз, гораздо более смертельный и решительный, чем первая встреча. Мануэлю Эндри удалось вернуться через реку Миссисипи в составе вооруженного до зубов ополчения численностью около девяноста человек, и то ли благодаря какому-то уму, то ли просто удаче, он оказался на расстоянии легкого выстрела от бесстрашных негров.
Чуть позже девяти утра стороны встретились в открытом поле. Там к ополчению Эндри присоединилась небольшая армия Хэмптона и еще один отряд белых, прибывший с севера. Для чернокожих это было больше, чем просто свобода. До последнего человека они должны были знать, что в случае поражения их ждет истребление. Демонстрируя потрясающую дисциплину, они выстроились в боевую линию и приготовились к тому, что должно произойти. И тут, конечно, белые пошли в атаку. Зная, что мушкетам не хватает точности, Деслондес отдал своим людям приказ не стрелять, пока белые не настигнут их. Однако боеприпасы у белых были на исходе, и они открыли яростный огонь, начав издалека и не прекращая его по мере наступления. Черные начали падать под ударами, сначала поодиночке, а затем целыми кучами. Тем не менее они держались своей линии до тех пор, пока их боеприпасы не начали заканчиваться. То, что началось как настоящее сражение, превратилось в разгром, а разгром - в резню, в которой были убиты десятки восставших чернокожих. Довольный Мигель Эндри позже назвал это " значительной резней ."
Двадцать один из мятежников был доставлен на соседнюю плантацию. Там их судили присяжные, в которых кипела месть плантаторов, и приговорили к смерти. Среди них были главари Коромантии - Кук и Квамена. Кук с гордостью признался, что убил топором владельца плантации Франсуа Трепанье, который был партнером женщины Деслонда, но отказался предоставить плантаторам информацию о других участниках. Квамена вел себя не менее вызывающе: он признал свою вину, но " не стал ни на кого доносить ", согласно стенограмме. Шарль Деслондес, в свою очередь, на время скрылся с места битвы, убежав в близлежащие болота, но и он вскоре был схвачен и казнен особенно жестоким образом: ему отрубили руки, сломали ноги, а затем расстреляли. Однако убийцы не удовлетворились его смертью. В качестве последнего акта возмездия его хромое и окровавленное тело было насажено на вертел и зажарено на всеобщее обозрение.
Двадцать девять других выживших участников столкновения были доставлены в Новый Орлеан, где над ними состоялся более формальный суд , хотя на этот раз под руководством белого судьи, бежавшего от гаитянской революции. Позже окровавленные головы примерно ста участников восстания, включая тех, кто был казнен плантаторами, убившими Квамену, были насажены на пики. Они были установлены через равные промежутки времени от Оружейной площади в Новом Орлеане по всей реке вдоль дамбы до Немецкого побережья " в качестве ужасного примера для всех, кто будет нарушать общественное спокойствие в будущем", по словам приходского "суда". Пока они гнили в знойном воздухе, питаясь птицами, которые прилетали поклевать их, они подбадривали и успокаивали плантаторов и предупреждали, как будто это было необходимо, оставшихся в живых рабов.
Восстание Деслонда было решительно подавлено, но оказало большое влияние на политическую историю Луизианы, а значит, и всей долины реки Миссисипи. Общины плантаторов, которые раньше смотрели на идею интеграции в Соединенные Штаты с подозрением и враждебностью, теперь быстро восприняли идею создания штата. Это было вызвано общей верой в то, что их местные ополчения никогда больше не смогут справиться с задачей обеспечения радикального неравенства и удушающего угнетения, которые были неизбежной основой рабовладельческого общества. В 1812 году Луизиана была принята в союз, бум в Новом Орлеане возобновился и даже значительно ускорился. Хлопок начал свой взлет по всему региону, мощно подняв Соединенные Штаты во весь рост и преобразовав атлантический мир.
Если Деслондес и хотел, чтобы история громко заявила о его движении, то, как я полагаю, он так и сделал, до недавнего времени его амбиции были реализованы в незначительной степени. По мере того как плантаторы восстанавливали свою власть над регионом , по мере экономического взлета и стремления к государственности, восстание неуклонно и старательно стиралось из памяти. Как написал Дэниел Расмуссен в книге 2011 года, которая начиналась как дипломная работа студента Гарварда, " Хотя восстание 1811 года было самым крупным восстанием рабов в истории Америки, самый длинный опубликованный научный отчет занимает всего двадцать четыре страницы". По меньшей мере, можно сказать, что дело было не только в пренебрежении ученых. Государственная политика привела к забвению и стиранию истории - проекту, который охватывает несколько поколений и сегодня находится в руках прибыльной индустрии плантационного туризма.
Во время работы над этой книгой я провел время в долине реки Миссисипи, пробираясь из Мемфиса на юг через хлопководческую Дельту, к Немецкому побережью и оттуда коротким путем до Нового Орлеана, надеясь найти отголоски этой истории и в основном разочаровываясь. Поиски привели меня в некоторые из самых величественных сохранившихся плантаторских домов, которые сейчас занимаются шумным бизнесом, предлагая экскурсии, которые больше связаны с ностальгией по странно романтизированному прошлому и беспечным видом эскапизма для многих, кто, кажется, вообще не задумывался о прошлом. Сюда входят свадьбы в старинных платьях и фотосессии в стиле Belle Époque. На грандиозной плантации Эвергрин в луизианском приходе Святого Иоанна Крестителя, после того как в разговоре с белым менеджером я выдала себя за "историка", интересующегося рабством, меня вежливо предупредили тихим голосом: "Мы не очень подробно рассказываем о том, что пережили рабы". Он сказал, что основное внимание будет уделено архитектуре и образу жизни белых, как будто их можно отделить от образа жизни негров, которыми они владели. Я заплатил и все равно вошел, желая увидеть объект, который помог создать одно из самых ярких голливудских изображений организованной расовой жестокости плантаторской жизни последнего времени - фильм Квентина Тарантино "Джанго освобожденный".
В тот погожий весенний день небольшая толпа посетителей толпилась на лужайке перед знаменитыми двойными балюстрадами сверкающего белизной большого дома, чтобы сфотографироваться. Мы слушали объяснения о дизайне здания в стиле греческого возрождения, а когда зашли внутрь, чтобы осмотреть некоторые жилые помещения, нас угостили множеством маленьких виньеток о сезонных хлопотах хозяина и хозяйки дома и о жизни белых на дамбе. Среди прочего мы узнали, что в сезон дождей Речная дорога, которую мы могли видеть с длинной веранды второго этажа, превращалась в почти непроходимую грязь. Белая женщина средних лет, которая вела нас, не упомянула о том, кому приходилось бороться с этой грязью, освобождая колеса карет от грязи и перевозя провизию по поручению белых хозяев. Ни слова не было сказано и о великом восстании рабов, произошедшем неподалеку.
Когда мы закончили осмотр большого дома, большинство посетителей направилось к выходу, но некоторые из нас решили продолжить экскурсию по рабским кварталам, которые простирались в сторону болот. Мы погрузились в минивэны, которые, как нам сказали, были обязательны, несмотря на небольшое расстояние. Как оказалось, это был шанс познакомиться с новым гидом, на этот раз Блэком. Это была худая женщина лет пятидесяти, которая болтала с пассажирами почти в пародийном стиле народных жителей Глубокого Юга. Спросив, откуда мы родом, она засыпала нас вопросами, похожими на викторину, что дало ей возможность провести небольшие уроки истории с именами и датами.
Нас выпустили из прохладного транспорта прямо перед великолепной аллеей, роскошно затененной гигантскими живыми дубами, ветви которых опутывала паутина зеленого мха. Такие деревья были характерны для плантаций, которые я посетил от Натчеза до Нового Орлеана, и я сразу же вспомнил об этом из фильма Тарантино. Под охи и ахи мои посетители по очереди фотографировали друг друга, а затем их мягко подтолкнул наш гид. Впереди, в тенистой глубине дорожек, находились хижины рабов, которые сохранились лучше всего, и как же опрятно они выглядели, с их простой деревянной конструкцией из досок и небольшим возвышением над землей, чтобы смягчить сезонные перепады температур. Нам разрешили зайти в парочку из них и ненадолго представить, как целым семьям чернокожих приходилось жить в однокомнатных домах, где кухни, жилые и спальные помещения были объединены в одно целое.
Посетители, казалось, были ошеломлены очевидным отсутствием комфорта и уединения, хотя мне было не совсем понятно, что еще они могли себе представить. Когда мы снова сели в минивэн, они поинтересовались, какие тяготы выпали на долю рабов, и я подавил искушение высказаться. Тогда наш гид объяснила, как это почти наверняка объяснили ей, что рабам в этом регионе повезло, потому что он был колонизирован французами, а французы, по ее словам, обращались со своими рабами "лучше всех".
К счастью, все места в секторе плантационного туризма не такие. Позже в тот же день я поехал в другой большой дом, расположенный на небольшом расстоянии. Плантация Уитни была менее грандиозной, но, на первый взгляд, даже более коммерциализированной. Сразу за закрытым входом располагался шикарный кондиционированный центр для посетителей, полный продавцов билетов, гидов и сувениров, что готовило меня к разочарованию. Однако на самом деле это был совершенно иной опыт, в котором больше внимания уделялось черному опыту рабства, чем белому опыту владения или управления. Группа из пятнадцати человек молча слушала, как гид водит нас по территории, останавливаясь перед темными гранитными стелами, на которых написаны имена рабов, купленных в Новом Орлеане и привезенных сюда, или родившихся на плантации, а также даты их смерти. Некоторые из них сохранили африканские имена, что позволило мне догадаться об их происхождении по ту сторону Атлантики: современные Гана, Нигерия, Конго и Гвинея. Большинство из них прожили очень короткую жизнь, но было и несколько исключений.
Мы шли вдоль болота, в котором, как нам сказали, как и в прежние времена, жили аллигаторы, представлявшие собой еще одну форму опасности, помимо кнута и ищейки, для любого раба, у которого возникали мысли о побеге. А потом мы завернули за угол, попали в церемониальное помещение, и я столкнулся с тем, к чему не был готов: три ряда реалистично выглядящих голов чернокожих, всего девятнадцать, в красных или белых банданах, покрытых коровьими ягодами, водруженных на пики. По замыслу художников, каждая из них имела характерное лицо. Впереди, в одиночестве, стояла голова Шарля Деслонда, его рот был слегка приоткрыт, словно застигнутый врасплох. На белой мраморной доске перед ним было выбито его имя и легенда, состоящая из одного слова: Лидер.
* В этом, как и в других восстаниях рабов того периода, люди смешанной расы, рабы и свободные, также вставали на сторону белых, помогая подавлять восстания.
33
.
ЧЕРНЫЕ ЯКОБИНЫ
В 1962 году в предисловии к своей книге "Черные якобинцы: Туссен Л'Овертюр и революция в Сан-Доминго" тринидадский историк Карибского бассейна К. Л. Р. Джеймс подвел итог гаитянской революции в удивительно эффективных и все еще величественных выражениях:
В августе 1791 года, после двух лет Французской революции и ее последствий в Сан-Доминго, рабы подняли восстание. Борьба продолжалась 12 лет. Рабы поочередно победили местных белых и солдат французской монархии, испанское вторжение, британскую экспедицию численностью около 60 000 человек и аналогичную по численности французскую экспедицию под командованием шурина Бонапарта. Поражение экспедиции Бонапарта в 1803 году привело к созданию негритянского государства Гаити, которое существует и по сей день.
Вступительная часть книги Джеймса дает читателю представление о монументальных достижениях санскулотов - армий рабов, которые сражались "голые, как черви", по словам Туссена Лувертюра, чтобы победить волну за волной европейцев, решивших лишить их свободы. Одного этого достаточно для того, чтобы, как это прекрасно сделал Джеймс, развить одну из самых замечательных историй освобождения, которые мы имеем как вид: крупнейшее восстание рабов в истории человечества и единственное известное, которое привело к созданию свободного государства. Кроме того, на протяжении всей книги он то тут, то там намекает на связь с другими восстаниями рабов в Новом Свете, которые послужили прецедентом и стимулом для негров, которые повели рабов французской колонии Сен-Доминго к свободе. Но за рамками этой и без того насыщенной книги осталось то, как освобождение Гаити дало начало континентальному могуществу молодых Соединенных Штатов и изменило мировую историю в такой степени, в какой мало какая другая современная революция может сравниться с ней.
Как и многие другие истории, изложенные на этих страницах, за исключением тех, которые настолько обнажены, что с трудом вписываются в альманах, история этой революции почти не известна и не оценена даже среди высокообразованных западных читателей. По крайней мере по двум причинам невидимость этого самоосвобождения рабов, большинство из которых недавно высадились из Африки, особенно извращает и беспокоит американцев. Это объясняется физической близостью к Америке острова Гаити - Испаньолы - и огромным влиянием гаитянской революции не только на размер и форму Соединенных Штатов, но и на сам их характер как нации и становление в качестве мировой державы.
Точно так же, как обреченное на гибель восстание Шарля Деслонда было непосредственно вдохновлено новостями о Французской революции и последовавшим за ней восстанием на Гаити, так и предшествующая ему Гаитянская революция была вдохновлена аналогичными прецедентами. Логично, что роль Французской революции в гаитянских событиях была даже более непосредственной и мощной, чем ее влияние на Луизиану, учитывая, что Сен-Доминго все еще оставался колонией, принадлежавшей Франции. Менее широко оценен тот факт, что рабы, привезенные на Гаити с Ямайки и из других частей британского Карибского бассейна, способствовали активизации сопротивления чернокожих в Сен-Доминго и сыграли многие из ведущих ролей в восстаниях конца XVIII века.
За удивительно короткое время французская колония Сен-Доминго стала самой богатой территорией в мире. Не менее примечательно и то, что в эпоху, когда внешняя торговля Франции расширилась в пять раз, она стала источником одной трети всей внешней торговли . Что означало для удерживаемой Францией трети острова Испаньола стать самой богатой колонией за всю историю ? 15 процентов экономического ростаБыло подсчитано, что между 1716 и 1787 годами, то есть в период наибольшего расцвета Франции в восемнадцатом веке, обеспечила ее Карибская империя. Не менее миллиона подданных французского короля напрямую зависели от колониальной торговли, обеспечивая себя средствами к существованию. Один только Сен-Домингу обеспечивал такой же объем торговли , как и все Соединенные Штаты. Огромные прибыли, получаемые от плантаторских хозяйств, которые Британия и Франция контролировали в Вест-Индии, способствовали развитию экономики обеих стран в индустриальную эпоху. " Никогда, на протяжении многих веков западный мир не знал такого экономического прогресса", - писал К. Л. Р. Джеймс об этой эпохе. И в обеих странах это послужило мощным толчком к формированию нового класса буржуа, который помог осуществить крупные социальные и политические изменения. О ведущих атлантических портах Франции Джеймс заметил: " Состояния, созданные в Бордо , в Нанте, придали буржуа ту гордость, которая требовала свободы и способствовала освобождению человека". Список Джеймса можно расширить, включив в него Гавр и Марсель. Современные историки стали выражать его мысль еще сильнее, даже прямо утверждая (как Лоран Дюбуа, один из самых выдающихся современных историков Гаити), что новое богатство, созданное рабами Сен-Доминга " помогло заложить фундамент для Французской революции".
Трудно переоценить, насколько быстро произошла эта трансформация, построенная на рабском труде, это сахарное чудо. Когда в 1697 году Испания уступила Сен-Домингу Франции, жившие там европейцы добывали себе пропитание за счет пиратства и скотоводства, которое обеспечивало торговлю шкурами. Однако уже к 1739 году это была самая богатая в мире рабовладельческая колония, а число сахарных заводов достигло 450 , в то время как на рубеже веков их было всего 35. Как мы видим на многочисленных примерах, само словосочетание "рабовладельческая колония" означало полную зависимость от тела чернокожих в создании и поддержании богатства. Отличие Сен-Доминго от других колоний заключалось главным образом в темпах потребления африканских тел, которые стремительно росли на протяжении всего столетия и достигли чудовищных высот накануне революции. Французская жажда новых богатств от сахара, индиго, хлопка и кофе была такой, что за десятилетие до восстания объем рабов, ввезенных в Сен-Доминго, утроился по сравнению с уровнем предыдущего десятилетия. В течение десятилетия число рабов, привезенных на остров, превышало 30 000 человек, превышая число белых, проживавших в колонии. Пик импорта рабов пришелся на 1790 год - год, предшествующий началу восстания. В общей сложности примерно 685 000 рабов были отправлены в цепях в этот чертог в течение восемнадцатого века, причем значительная их часть прибыла из общего региона Конго. Хотя белые плантаторы, похоже, не вполне это осознавали, склонность и готовность мириться с эксплуатацией рабов, среди которых преобладали люди, привезенные на остров непосредственно из Африки, могли быть невелики по сравнению с креолами, выросшими в рабстве. У африканских переселенцев был свежий, живой опыт свободы, и многие из них, как и конголезцы, уже попробовали искусство сопротивления и войны. Как и десятилетия спустя на американском Юге, класс плантаторов Сен-Доминго убаюкивал себя ложным чувством безопасности, представляя, что их рабы, подвергавшиеся самым тяжелым формам принуждения и страдавшие от нечестивой смертности, довольны своей участью. " Пусть умный и образованный человек сравнит плачевное состояние этих людей в Африке с приятной и легкой жизнью, которой они наслаждаются в колониях", - писал один из них. "Укрытые всеми жизненными потребностями".
Возможно, это покажется извращением, но во многих отношениях Сен-Доминго можно рассматривать как жертву собственного успеха или, по крайней мере, гротескного уровня жадности, который там царил. Франция, чей флот и торговый флот не шли ни в какое сравнение с британским, изо всех сил пыталась удовлетворить неутолимый спрос на рабочую силу через свою трансатлантическую торговлю, и это роковым образом привело белых поселенцев к торговле рабами с гораздо более зрелыми английскими рабовладельческими колониями, расположенными неподалеку. Под "более зрелыми" здесь подразумевается тот факт, что британские колонии значительно раньше начали строить крупные плантационные комплексы, а также места, где восстания рабов и культура маронов пустили гораздо более глубокие корни. Главным из них была Ямайка, остров с большими и давно укоренившимися общинами маронов и многочисленными случаями организованного сопротивления рабов в первой половине XVIII века. Как мы уже видели, это сопротивление достигло на Ямайке своего апогея в 1760 году, во время Семилетней войны, в результате "Войны Такки", в которой погибло более пятисот человек и которая серьезно угрожала колониальному правлению. Это ямайское восстание было названо " самым серьезным военным вызовом до двадцатого века британскому правлению со стороны внутренних, а не внешних врагов".
Война Такки совпала с самым значительным восстанием в Сен-Доминго, предшествовавшим восстанию, в результате которого образовалось свободное государство Гаити, - восстанием, возглавленным бывшим рабом, мароном и религиозным лидером по имени Франсуа Макандаль. Широкое влияние этого человека на севере острова отчасти зависело от того, что Макандаль использовал католическую иконографию и язык, легко адаптируемый ко многим африканским верованиям. Кроме того, хотя открытое исповедование африканских религий было официально запрещено, белые поселенцы острова не очень понимали, что к тому времени католицизм исповедовался в Конго уже почти два столетия. В Сен-Домингу религиозные лидеры очень часто были недавними жертвами работорговли, которые вели традиционную религиозную практику на своей африканской родине, в таких местах, как Конго или Дагомея. Повсеместные конфликты и политическая нестабильность, охватившие эти места, сделали их весьма переменчивыми в вопросах языка и веры. Отнюдь не обрекая их на "социальную смерть", по знаменитому выражению Орландо Паттерсона, Ближний путь в рабство позволил африканцам, ставшим жертвами торговли людьми, использовать свое знание религиозных обычаев для формирования новых мощных идентичностей и союзов , а также для быстрой интеграции эзотерической лексики и ритуалов католицизма в Новом Свете. Это оказалось верным не только в Сен-Доминго, но и везде, где восстания стали обычным явлением, от Бразилии до Нового Орлеана.
В конце концов Макандала поймали, обвинили в колдовстве и сожгли на костре в 1758 году, после того как во время возглавляемого им движения сопротивления погибло около пяти тысяч человек, многие из которых, очевидно, от отравления. На Макандаля возложили вину за волну загадочных смертей, но историки недавно указали, что многие из жертв были чернокожими и, скорее всего, погибли из-за случайного и не связанного между собой загрязнения муки микотоксинами , которые проросли в плохих условиях хранения. Макандал прибыл в Сен-Домингу с Ямайки после побега с этого острова. Так же поступил и раб по имени Датти Букманн, который также был подпольным религиозным лидером и широко считается инициатором восстания гаитянских рабов в 1791 году, которое началось в ходе тайной ночной церемонии Воду на севере колонии. Другой важный революционный лидер Сен-Доминга, Анри Кристоф , родился как раб на британском плантаторском острове Сент-Китс.
Накануне революции в Сен-Доминго насчитывалось около 460 000 порабощенных негров, в то время как белых было всего 31 000. Между этими двумя группами населения, поработителями и порабощенными с непримиримо противоположными интересами, существовала третья группа, так называемые свободные цветные, которые по численности почти не уступали белым. Это упрощение чрезвычайно сложной социологической ситуации. Свободных цветных часто представляют себе как светлокожих людей смешанной расы, но на самом деле они были самого разного цвета кожи. Главным словом в этом термине было "свободные", поскольку это были люди африканского происхождения, которые жили без ограничений. Среди белых также существовало множество делений, например, по уровню благосостояния, классовой принадлежности, а также по тому, владели ли они плантациями и рабами; аналогичные деления существовали и среди свободных цветных. В самом простом виде, однако, жизнь в колонии, которая несла золотые яйца для Франции, постоянно страдала от порочного расового треугольника и стала " патологически расслоенной " по признаку цвета кожи.
Неприязнь белых к метрополии возросла почти сразу после экономического взлета колонии в 1720-х годах, когда взбунтовавшиеся плантаторы выступили против налогообложения без представительства, что во многом предвосхитило доминирующую тему Американской революции. Плантаторов также раздражали ограничения французского меркантилизма, который давал государству монополию на поставку рабов, всегда считавшуюся недостаточной теми, кто искал свою удачу в сахаре. Французская политика также требовала, чтобы колонисты могли продавать свои товары только на родину, причем на условиях, которые определяла только она . Недовольство вновь усилилось в 1780-х годах, когда Франция начала вносить скромные реформы в свод правил, регулирующих эксплуатацию рабов, - Code Noir. Одна из реформ предоставляла рабам выходной в субботу после обеда в дополнение к традиционному воскресному перерыву, а также предписывала небольшие улучшения в питании и одежде. Один белый чиновник в колонии осудил новые правила как посягательство на " священное право собственности ." В 1785 году другой спрашивал: " Как мы можем производить много сахара , если мы работаем всего 16 часов в день?". Здесь под "мы" подразумевались рабы. Он сам ответил на свой вопрос, сказав, что богатство плантаторской экономики колонии было неразрывно связано с темпами "потребления людей и животных". Как сказал один мыслитель: " Все законы, какими бы справедливымини и гуманными они были в отношении негров, всегда будут нарушением прав собственности, если они не спонсируются колонистами. . . . Все законы о собственности справедливы только в том случае, если они подкреплены мнением тех, кто заинтересован в них как собственник". К XVIII веку возражение против неприкосновенных прав владельцев собственности стало почти универсальной темой в рабовладельческих обществах, где доминировали белые.
Противоречия между тремя широкими расовыми категориями общества Сен-Доминга неуклонно обострялись на протяжении столетия, пока, наконец, Французская революция 1789 года не заставила их окончательно преодолеть. К середине века белые пришли к выводу, что им необходимо привлекать свободных цветных для помощи в подавлении восстаний маронов, которые распространялись по колонии, подобно тому, как это происходило на соседней Ямайке. Цветные могли владеть собственностью, заниматься профессиональной деятельностью и даже иметь рабов, но им было запрещено участвовать в колониальном собрании, а значит, они были лишены политического представительства. Однако зависимость белых от них как от военных союзников побудила цветных выдвинуть те же требования к представительству, которые предъявляли белые. Еще больше усиливая напряженность, по мере того как росла их зависимость от цветных в обеспечении собственной безопасности, представления белых о расе становились все более жесткими, превращаясь во все более четкое разделение людей по цвету кожи. Полагая, что их собственное привилегированное положение на вершине социальной пирамиды острова может быть сохранено только за счет все более жесткой расовой дискриминации, белые работали над кодификацией воображаемых различий между людьми разного происхождения. Например, в 1767 году один из министерских указов, направленный против стремления к равенству свободных цветных, гласил: " [T]пятно рабства людей с африканским происхождением не может быть стерто даром свободы".
Франция и ее поселенцы в самых прибыльных владениях слишком мало понимали, что порочный расовый треугольник Сен-Доминга поставил его на путь разрушения. По словам графа де Мирабо, остров " спал у подножия Везувия ." Хотя революция в Сен-Доминго была в значительной степени непреднамеренным следствием, объявление о неизбежном извержении вулкана пришло с началом Французской революции. Первая же статья Декларации прав человека, принятой Национальным собранием через несколько недель после взятия Бастилии, была потрясающей: она гласила: "Люди рождаются и остаются равными в правах". Не только цветные, что вполне предсказуемо, были воодушевлены подобной формулировкой, в 1789 году рабы восстали и на французской Мартинике. Они истолковали новость, принесенную обычным ветром, как то, что король решил даровать им свободу, но этому помешали жадные плантаторы, которые подавляли указ.
Тем временем, с началом Французской революции, среди свободных цветных жителей Сен-Доминга, которые были хорошо осведомлены о политических событиях в метрополии, усилились волнения. Некоторые белые в начале 1791 года заявили, что единственным решением расовой напряженности на острове является чистка цветного населения , которое, по их мнению, должно быть истреблено. Эта идея была частью более крупного плана по избавлению от господства метрополии и приглашению Великобритании принять участие в защите колонии. Тем временем по всей Америке звучали призывы к рабовладельцам объединиться, чтобы подавить своих чернокожих подданных, отвергнуть первые ростки реформизма в Европе и остановить "заразу свободы" , чтобы обеспечить выживание и увековечение модели плантаторского общества. Здесь читатели вспомнят письмо Джорджа Вашингтона французскому послу в его стране, в котором он обещал солидарность в вопросе рабовладения. В то время как Франция была в значительной степени занята собственной революционной борьбой, в Сен-Доминго вспыхнул открытый вооруженный конфликт между белыми и цветными, и будет продолжаться с перерывами в течение следующих двух лет. Временами каждая сторона пыталась привлечь на свою сторону рабов.
Десятилетием раньше, еще до Французской революции, аббат Рейналь, французский летописец и энциклопедист колониализма, прозорливо писал о неизбежности освобождения чернокожих в Сен-Доминго. Рейналь утверждал, что рабы не нуждаются в советах о желательности или даже практичности свободы как цели. Они также не нуждались в примерах, поскольку готовые примеры существовали в обществах маронов на Ямайке и в Суринаме, которые были результатом успешных восстаний. В Сен-Доминго им нужна была лишь подходящая возможность для восстания и правильные лидеры. " Все, чего неграм не хватает , - это человека, достаточно смелого, чтобы повести их на месть и резню... Где же он, этот великий человек, которому природа обязана своими измученными, угнетенными, истерзанными детьми? Где он? Он появится, не сомневайтесь". * Усиливающийся конфликт между белыми и цветными в Сен-Доминго, а также противодействие Франции со стороны плантаторов колонии дали возможность для восстания. И в лице Туссена Лувертюра, бывшего кучера плантаторов, несвободное население острова нашло своего необычного лидера. Туссен, который родился в рабстве, а освободился только к сорока годам и к тому времени стал не только грамотным, но и учеником Макиавелли, Монтескье и Руссо , был, как говорят, особенно очарован словами Рейналя, которые он читал снова и снова, принимая их как свой личный призыв к оружию.
* Некоторые историки недавно предположили, что эти слова принадлежали французскому философу Дени Дидро и были взяты Рейналем, без комментариев, в его отредактированном томе.
34
.
ЖИЛЫЕ НЕГРЫ
ТО, ЧТО СТАЛО ГАИТЯНСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ, началось там, где находился комплекс плантаций, на крайнем севере колонии, около 10 часов вечера 22 августа 1791 года. Понять это можно, если не поддаваться сильным соблазнам телеологии. Согласно давней историографической традиции, все началось с ночного восстания рабов в местечке под названием Буа-Кайман (Крокодиловый лес) на фоне религиозной церемонии в африканском стиле. Считается, что собравшиеся там лидеры принесли в жертву свинью и выпили ее кровь, давая клятвы верности и общей решимости, а также возлияния. Под тяжелый, ритмичный бой барабанов, громко звучавший всю ночь, к восстанию стали присоединяться порабощенные люди с близлежащих плантаций. Небо окрасилось в ярко-красный цвет: загорелись тростниковые поля, плантации и особняки их хозяев. К моменту завершения революции в 1804 году, когда родилась новая республика, управляемая чернокожими, всего лишь второе независимое государство и правительство такого рода в полушарии, эти события привели к тому, что один историк метко назвал " самой радикальной декларацией прав человека, которую когда-либо знал мир". По крайней мере в одном смысле то, что произошло на Гаити, было бесспорно более радикальным, чем гораздо более прославленная Американская революция, которая предшествовала ей на два десятилетия. Новая гаитянская республика изгнала рабство и расовую дискриминацию с земли - шаги, которые Соединенные Штаты будут предпринимать лишь с перерывами в течение следующих полутора веков.
Туссен Лувертюр не дожил до создания республики, но он, как никто другой, определил ее революционную цель. Это означало воплощение в жизнь неосуществленных идеалов Французской революции - всеобщей свободы и истинного братства, которые никогда не могли быть реализованы, пока существовало рабство. Заявляя о своей цели, полководец однажды провозгласил: " Независимо от цвета кожи, только одно различие между людьми должно существовать - добро и зло. Когда черные, цветные и белые правят по одним и тем же законам, они должны быть одинаково защищены и одинаково подавлены, когда они от них отклоняются". Как отметил один историк, " ни один другой лидер нигде не будет даже на словах поддерживать такой идеал в течение многих десятилетий". Подобные настроения следует сопоставить с мыслями ведущих современников в Британии и Америке эпохи Просвещения. В 1805 году Талейран писал: " Существование негритянского народа, вооруженного , занимающего страну, которую он запятнал самыми преступными деяниями, является ужасным зрелищем для всех белых народов". Точно так же британский генерал, отправленный на Испаньолу для разгрома Туссена, определял цель Лондона как предотвращение заразного распространения из Сен-Доминго в богатые вест-индские рабовладельческие колонии Британии " диких и пагубных доктрин свободы и равенства".
По мере распространения восстания рабов в северной части французской колонии испуганные белые устремились в Кап-Франсуа, крупнейший город Сен-Доминга и один из крупнейших в полушарии; они образовывали длинные, хаотичные потоки беженцев и создавали сцены паники, напоминавшие Новый Орлеан в 1811 году. Восстание рабов на Гаити могло показаться этим белым спонтанным, но это было не так. На самом раннем этапе восстание отчасти возглавлял религиозный лидер по имени Букман, с которым мы уже встречались ранее. Букман родился в Сенегамбии, а до этого жил на Ямайке, где работал погонщиком рабов. Эта последняя деталь означала, что в преддверии восстания у него были особые привилегии, в том числе возможность выезжать за пределы плантации в свой еженедельный день отдыха - и это было ключевым моментом в замышлении революционных действий. На церемонии в Буа-Каимане , во время которой загорелась северная часть Сен-Доминго, Букман выступил с резкой мессианской речью, призывая рабов, готовых присоединиться к нему в восстании, почитать культуру и религию своих предков. "Отбросьте образ бога белых, который жаждет наших слез, - сказал он, - и прислушайтесь к голосу свободы, который звучит в сердцах каждого из нас".
Одним из ближайших толчков к событиям в Сен-Доминго, по-видимому, послужил распространившийся по Испаньоле слух о том, что приказ французского короля Людовика XVI об отмене применения кнута и предоставлении рабам трехдневного отдыха каждую неделю был отменен местными властями. Восстание рабов на Мартинике в 1789 году, о котором мы упоминали ранее, было вызвано аналогичными причинами. Это была знакомая картина, которая будет повторяться снова и снова в эту эпоху, только на этот раз с другим концом. Однако еще более важным толчком для рабов стала сама Французская революция, которую многие истолковали как освобождение белых во Франции от рабства со стороны себе подобных. Если они, то почему не мы , - так думали порабощенные жители Сен-Домингу, в результате чего к концу сентября 1791 года плантации на севере, окружающем Кап-Франсуа, были разрушены десятками тысяч восставших рабов. Вскоре большая часть колонии была охвачена войной.
Революция на Гаити началась не с Туссена Лувертюра, которого можно было видеть в первых рядах, и не закончилась, когда он стоял у руля. Ее ранние этапы проходили под несколько разрозненным руководством. В начале ноября, когда насилие распространилось по сайту и более тысячи плантаций превратились в пепел, Датти Букман, один из самых видных деятелей, был схвачен и убит. Надеясь восстановить порядок, завоевав их верность, революционная Франция отреагировала на беспорядки декретом о предоставлении равных прав свободному цветному населению колонии. Это произошло в то время, когда в метрополии уже шли дискуссии о будущем института рабства. Оба эти события привели в ярость белых жителей Сен-Доминго, и один плантатор заявил: " нельзя выращиватьБез рабства в Сен-Доминго ; мы не отправились на поиски и покупку пятисот тысяч рабов-дикарей на африканском побережье, чтобы ввести их в колонию в качестве французских граждан. Их существование в качестве свободных людей физически несовместимо с существованием наших европейских братьев". Мало кто мог себе это представить, но уже через год они станут именно такими, по крайней мере на бумаге.
В октябре этого года власть Людовика XVI была приостановлена, что привело к рождению Французской республики, и в том же месяце второй сын короля Аллады вышел на первый план, более или менее объявив себя лидером восставших рабов. " Я хочу, чтобы свобода и равенствов Сен-Домингю воцарились ", - заявил он. "Объединяйтесь с нами и сражайтесь вместе с нами за одно дело". Его, конечно же, звали Туссен, и К. Л. Р. Джеймс писал, что самым важным секретом его гениального лидерства была способность донести до людей, настолько дегуманизированных порабощением, что " не нужно стыдиться того, что они черные". Революция, руководство которой он взял на себя, дала только что освобожденным людям чувство " возможности достижения , уверенности и гордости". О Туссене, который вскоре принял имя Л'Овертюр (позже упрощенное до Лувертюра), которое интерпретировалось как человек, который каким-то образом всегда находит путь или создает отверстие, Джеймс добавил: " За исключением Бонапарта , ни одна фигура за весь период Французской революции не путешествовала так быстро и так далеко".
Расовый треугольник Сен-Доминга никогда не был таким аккуратным, как может показаться. По мере того как восстание набирало обороты, быстро возникли разногласия между бедными и богатыми белыми, между плантаторами и рабочими, а также между роялистами (большинство богатых и имеющих право голоса) и республиканцами. Плантаторы острова обратились за помощью к белым в соседних британских колониях - особенно на Ямайке, до которой было менее дня плавания - используя весьма правдоподобную теорию о том, что успешное восстание рабов в крупнейшем плантаторском обществе Вест-Индии быстро распространится на другие места. Исходя из этих опасений, Британия предприняла полномасштабное вторжение, начавшееся с высадки на остров красных кавалеров в сентябре 1793 года. Британия надеялась сохранить как экономическую модель, так и институты плантационного рабства в этом полушарии. Везде, где вторгшиеся британские войска завоевывали территорию Сен-Доминга, им предписывалось восстановить рабство и возобновить производство сахара и других товарных культур. Однако цель Лондона заключалась не только в том, чтобы предотвратить заражение свободой. В то же время он стремился извлечь выгоду из царившей на острове анархии, отняв самую богатую колонию у своего крупнейшего соперника. А это означало серьезную эскалацию глобальной войны, в которой Франция и Британия противостояли друг другу на протяжении большей части XVIII века.
Здесь невозможно в полной мере представить гаитянскую революцию, всемирно-историческое событие высочайшего масштаба, во всей ее огромной сложности, ужасе и величии. Не претендуя на исчерпывающую полноту, мы хотим сосредоточиться на последствиях революции в Европе, на прекращении трансатлантического рабства и начале антиколониализма в глобальном масштабе, а также на ее формирующем влиянии на молодые Соединенные Штаты. Это именно те вещи, которые традиционно остаются за рамками стандартных учебных программ по истории зарождения современности и становления Запада.
Прибывшие британские войска впервые встретили сопротивление со стороны свободных цветных армий. Но для них уже назревали более серьезные проблемы. К моменту их вмешательства Туссен уже успел создать грозную боевую силу, состоящую в основном из свободных рабов, но дополненную дезертирами из белых французских колонистов. Вскоре он также заключил союз с Испанией, которая контролировала восточные две трети острова Испаньола, и некоторое время его армия сражалась как против Британии, так и против Франции. " Здесь белые люди предлагали им оружие, боеприпасы и припасы, признавали их как солдат, обращались с ними как с равными и просили их стрелять в других белых", - писал Джеймс о тактическом переходе Туссена на сторону испанцев . Жестокая борьба, развернувшаяся между ведущими европейскими имперскими державами - Великобританией, Францией и Испанией, - странным образом перекликалась с диким расовым треугольником, сложившимся в этот период между белыми поселенцами, свободными цветными и рабами, причем европейцы, в одиночку или в коалиции, поддерживали ту или иную расовую группу острова в ее конфликте с другими. И вскоре в игру вступают Соединенные Штаты, сменившие Испанию в качестве третьей опоры в этом треугольнике.
Среди главных достоинств Туссена был его тактический дар. Как только Французская республика объявила о прекращении рабства, он вскоре вновь перешел на сторону Франции. Используя стратегию ведения боя, возможно, навеянную недавним прибытием огромного количества рабов, участвовавших в войнах в Конго и Анголе, войска Туссена неоднократно отражали попытки англичан вступить с ними в бой в обычных массовых формациях. Его люди приурочивали свои атаки к сильным грозам , чтобы посеять страх и смятение среди британцев, и скрывались в холмах или кустарнике, отбивая врага с удобством и преследуя его, когда тот проезжал по дорогам острова. Туссен также использовал в своих интересах тропические болезни на Испаньоле. Британцы, несмотря на почти полуторавековой опыт работы в Карибском бассейне, все еще плохо разбирались в подобных вопросах. Захватчики упрямо маршировали в тяжелых фланелевых мундирах. Они лечили лихорадку ртутью , кайенским перцем или давно известным кровопусканием; кроме того, не понимая теории микробов (в частности, комариного происхождения болезней, от которых погибло наибольшее количество их людей, - желтой лихорадки и малярии), они построили свой самый большой госпиталь рядом с болотом в столице Порт-о-Пренс. Возможно, Туссен и не знал о существовании вирусов и паразитов, но он заметил, что иностранные войска наиболее слабы и восприимчивы во влажное время года, и поэтому планировал многие из своих крупнейших операций именно на это время.
Поскольку первоначальные силы вторжения были ослаблены сочетанием полководческих способностей Туссена, его дисциплинированных армий и убийственной болезнью, Британия попыталась спасти ситуацию, начав вторую экспедицию в конце 1795 года. На тот момент она была самой крупной из всех, которые эта страна когда-либо отправляла на войну. Лондон даже пополнил ряды своих бойцов, покупая рабов прямо с кораблей , которые везли их в Вест-Индию из Африки, и спешно обучая их для войны с обещанием, что если они выживут, то в конце концов получат свободу. Это новое наступление открыло эпоху с 1795 по 1807 год, когда британские военные стали крупнейшими рабовладельцами в империи, покупая примерно каждого десятого раба, проданного в Карибском бассейне. Однако все это было напрасно, и к 1798 году парламент, встревоженный стоимостью британского авантюризма в Сен-Доминго, и отсутствием очевидных перспектив на успех, был полон решимости свернуть дело. Эдмунд Берк знаменито жаловался, что попытка захватить французскую колонию была " похожа на борьбу за завоевание кладбища ." Он и другие сторонники империи, похоже, не понимали, что бывших рабов побуждала к действию совершенно иная структура стимулов. " Мы сражаемся за то, чтобы свобода - это самое ценное из всех земных благ - не погибла", - сказал Туссен своим людям.
В октябре 1798 года, через пять лет после начала вторжения в Сен-Доминго, британцы в последний раз спустили "Юнион Джек", убрали его и отступили. Три пятых из двадцати тысяч человек, которых они отрядили, погибли, и другого выбора не было. Туссен Лувертюр, выросший в рабстве, теперь прославлялся как освободитель острова, и его победа досталась величайшей империи. Как и многое из представленной здесь истории, об этом мало кто узнает, если вообще узнает, за пределами углубленных курсов истории. В неудачной попытке захватить Сен-Доминго сражалось и погибло больше британских солдат, чем от рук революционной армии Америки двумя десятилетиями ранее. И все же имя черной колонии никогда не появлялось на полковом знамени в память о крупной кампании или жертве, что знаменует собой еще один акт исторического замалчивания в этой симфонии стирания.
В марте 1802 года, спустя почти два с половиной года после того, как Наполеон Бонапарт захватил власть во Франции, присвоив себе революционный титул Первого консула, Великобритания подписала мирный договор в Амьене со своим извечным соперником. Освободившись от войны в Европе и на море с англичанами, Бонапарт быстро приступил к восстановлению контроля Франции над своими колониями как средства получения дополнительных доходов и возвращения статуса ведущей европейской державы. Логично, что восстановление французского контроля над богатствами Сен-Доминга стало первоочередной задачей. Экспансивный план французского диктатора предусматривал не только восстановление огромных доходов от сахара и кофе, выращиваемых рабами, но и дипломатическое отвоевание у Испании обширной территории Луизианы. Франция рассматривала эти земли как незаменимую житницу и источник сырья, необходимого для поддержания жизнедеятельности островных плантаторских обществ Франции в Карибском бассейне. Нельзя сказать, что эта мысль была совсем уж оригинальной. Мы уже видели, как во времена колониальной Америки такие места, как Новая Англия, играли ту же роль для лондонских рабовладельческих обществ, от Барбадоса до Ямайки. Как выразился Джон Адамс незадолго до Американской революции, так называемая вест-индская торговля служила " важным звеном в огромной цепи , которая сделала Новую Англию тем, чем она является, южные провинции тем, чем они являются, [и] вест-индские острова тем, чем они являются". Однако, как и многое другое при первом консуле, наполеоновское видение интеграции областей с разными экономическими призваниями отличалось своей масштабностью и грандиозностью.
В то самое время, когда Франция возвращала свой имперский взгляд в Вест-Индию, Туссен Лувертюр, бывший кучер, а ныне генерал в ливрее, открыто брал на себя мантию абсолютного лидера колонии. Пока что официально он оставался верным офицером французской армии, но на земле Сен-Доминга Туссен стал все чаще проявлять власть по образу диктатора, даже приняв пожизненный пост генерал-губернатора. Как отмечали многие, он и Наполеон во многом походили друг на друга - от их миниатюрного роста и военного гения до стремления к неоспоримой власти, - и все это привело их к столкновению.
В новой конституции, обнародованной в 1800 году, Наполеон постановил, что " из-за различий в "природе вещей и климате" колонии должны управляться по особым законам", и отныне им будет отказано в представительстве во французском собрании. Хотя он позаботился уточнить: " священный принцип свободы и равенства чернокожих никогда не подвергнется среди вас никаким нападкам или изменениям", историки часто рассматривают это как начало серии шагов по восстановлению рабства в Карибском бассейне, что, собственно, и будет сделано Францией более открыто менее чем через два года. Чувствуя, что происходит, настороженный Туссен сказал представителю консульства: " Сегодня мы свободны , потому что мы самые сильные. [Бонапарт сохраняет рабство на Мартинике и Бурбонском острове [Реюньон]; мы тоже будем порабощены, когда он станет сильнейшим".
Без разрешения Франции или каких-либо предварительных консультаций Туссен последовал за декретом Наполеона своим собственным декретом, приняв форму местной конституции. Сен-Доминго должен был остаться частью Франции, но " не косвенная свободанам нужна , уступленная только нам... а абсолютное признание принципа, что ни один человек, будь он рожден красным, черным или белым, не может быть собственностью другого", - писал вызывающе Туссен. Отныне в Сен-Доминго, клялся он, "рабы не могут существовать; рабство навсегда отменено. . . . Все люди в его пределах рождаются, живут и умирают свободными и французами".
Туссен не уставал восхвалять Францию и льстить ее лидеру, надеясь таким образом уверить колониальную державу в том, что Сен-Домингу не стремится к прямому разрыву, но Наполеон все равно был в ярости. Он заявил, что в заявлении Туссена " было много хорошего ," но также и "некоторые вещи, которые противоречат достоинству и суверенитету французского народа." Возможно, самым худшим с точки зрения Наполеона была дерзость бывшего раба обращаться к нему как к равному, " от первого из черных до первого из белых", как выразился Туссен в одном из писем. На самом деле, французский император уже отдал приказ об отправке экспедиционных сил в Карибский бассейн еще до того, как увидел конституцию Туссена; когда она попала к нему в руки, подтвердив его опасения, он просто увеличил численность экспедиции.
Флотилия, которую собрал Наполеон, стала не только самой крупной из когда-либо созданных для нападения на Сен-Доминго, но и одной из самых крупных заморских операций среди всех европейских государств до того времени. Ее недвусмысленной задачей было разгромить черных генералов и вернуть колонию под власть. Всего в конвое из пятидесяти кораблей находилось 35 000 французских солдат и матросов, в том числе многие из лучших генералов страны, которая в то время находилась на пике своего могущества. Среди них был и главный командир миссии, шурин Наполеона, Шарль-Виктор-Эммануэль Леклерк, женившийся на Полине Бонапарт. Во Франции Наполеон представил свое наступление как " крестовый поход цивилизованных людей Запада против черного варвара, который поднимается в Америке", предлагая, что "испанцы, англичане и американцы также обеспокоены существованием этой черной республики". Тем временем Наполеон приказал генералу Леклерку удалить из колонии всех негров в звании капитана или выше, используя знаменитую фразу: " Избавьте нас от этих позолоченных негров и нам больше нечего будет желать".
Однако Джеймс Стивен, английский адвокат-аболиционист и впоследствии член парламента, который был особенно проницателен в делах на Карибах, мог предвидеть готовящуюся катастрофу. Он писал, что подчинить народ Сен-Доминго рабству так же невозможно, как " возродить в философе суеверия детской комнаты, чтобы он снова поверил в великанов и волшебников; или напугать мужчину зрелого возраста розгами школьного учителя".
В свою очередь, увидев огромное количество кораблей, собравшихся у побережья, Туссен в редкий момент поражения воскликнул: " Мы должны погибнуть . Вся Франция пришла в Сен-Доминг". Однако его привычное неповиновение вернулось довольно скоро, и был отдан приказ сжечь недавно отстроенный Кап-Франсуа и не сдаваться в жестоких боях, которые последовали за этим с войсками Леклерка. Позже Туссен заявил: " Я взялся за оружие ради свободы мой цвет , которую провозгласила только Франция, но которую она не имеет права отменить. Наша свобода больше не в ее руках: она в наших собственных. Мы будем защищать ее или погибнем".
Бывшие рабы Сен-Доминга оказали столь энергичное сопротивление, что Леклерк был в ярости, даже когда его армия продвигалась вперед. " Победители повсюду , у нас не было ничего, кроме наших винтовок. Враг нигде не держался, но при этом не переставал быть хозяином страны", - писал французский командующий. Это было еще одним свидетельством не только вдохновенного полководческого мастерства негров, но и военного опыта и, прежде всего, тактики ведения боя, которые недавно освобожденные рабы привезли с собой из Африки. Тем не менее французские войска вскоре начали одерживать верх, постепенно привлекая на свою сторону белых, свободных цветных и, наконец, хотя и временно, двух самых умелых союзников Туссена, Жан-Жака Дессалина и Анри Кристофа. Перед лицом этих неудач Туссена в конце концов заманили на переговоры с французами и, наконец, обманом заманили на встречу, которая привела к его аресту и депортации. Его последние слова, записанные перед отъездом с острова, вряд ли могли быть более пророческими: " Свергнув меня , вы срубили в Сен-Домингю только ствол дерева свободы; оно снова вырастет из корней, ибо они многочисленны и глубоки". Взятый в тюрьму в горах Юра во Франции, Туссен умер 7 апреля 1803 года.
Обезглавливание основного руководства чернокожих в колонии, казалось, могло стать решающим поворотом в пользу Франции. Но эта перемена в удаче оказалась иллюзорной и не продержалась. Сопротивление чернокожих ослабло, но полностью не угасло. Более того, возникло новое руководство под руководством таких революционных лидеров, как Макайя и Жан Батист Сан-Суси , которые сражались с самого начала восстания и командовали войсками так называемых боссалей, людей, которые, как и они сами, родились в Африке, где приобрели опыт участия в гражданских войнах Конго. Однако вскоре события в триумфальной Франции подтолкнули восстание к новой фазе, которая будет более интенсивной, чем когда-либо прежде. В мае 1802 года Национальное собрание проголосовало 211 голосами против 60 за восстановление рабства на Мартинике, Реюньоне и других французских островах. В июле этого года весть о восстановлении рабства просочилась на Сен-Домингу, ее принесли рабы из Гваделупы, которые спрыгнули с корабля, стоявшего на якоре в гавани Кап-Франсуа. Генерал Леклерк сразу же почувствовал, как это чревато разжиганием восстания на Сен-Домингу, и отправил Наполеону послание с призывом к осторожности. " Не думайте об установлении рабстваздесь в течение некоторого времени", - призывал он. Позже Дессалин, ставший первым лидером независимого Гаити, обратился к Леклерку со своим собственным предупреждением: " Будет землетрясение! ". Однако французского императора было не переубедить. Возвращение рабства в самую богатую колонию Франции действительно будет провозглашено в конце того же года.
Эта книга предоставила несколько возможностей поразмыслить над увлекательными историческими контрфактами, и в изменении Наполеона в отношении рабства мы находим один из самых убедительных из всех. Если бы Франция поддержала автономию Сен-Доминго и придерживалась своего прежнего запрета на рабство, Туссен и его преемники могли бы стать мощными союзниками против Британии в Вест-Индии. Как минимум, это могло бы дестабилизировать Ямайку или другие владения соперника самим своим примером. Возможно, Туссен помог бы освободить их во главе сил вторжения. Не кто иной, как Шарль-Морис Талейран , занимавший в то время пост министра иностранных дел Франции, представлял себе подобные сценарии, и это было не просто фантазией. Со своей стороны, Наполеон оправдывал свои решения в самых резких расовых терминах, которые кажутся современными: " Я за белых , потому что я белый; у меня нет другой причины, и эта причина хороша. Как можно дать свободу африканцам, людям, не имеющим цивилизации, которые даже не знают, что такое колония, что такое Франция?"
Зная то, что мы знаем о последующей истории атлантического мира, нет причин ограничивать это умозрительное упражнение Карибским бассейном. Освобождение рабов в Сен-Доминго, скорее всего, потрясло бы и рабовладельческий плантаторский комплекс в Соединенных Штатах в момент его бурного роста на глубоком Юге и в долине Миссисипи, к чему мы вскоре обратимся. Мы уже видели, как пример успешного освобождения Гаити подстегнул восстание в Луизиане. Насколько более сильными могли бы быть последствия, если бы Франция опередила Британию в ее противостоянии работорговле? И как это могло бы повлиять на расчеты о приемлемых цивилизованных нормах в молодой американской республике, где была сильна франкофилия? Увы, этому не суждено было случиться. Вместо этого в первом десятилетии XIX века Британия стала мировым лидером в подавлении работорговли. Мало того, она использовала моральные дивиденды, полученные от этой инициативы, как для победы над Наполеоном в Европе, так и для укрепления собственной империи. Британцы добились значительных успехов, при этом ничего не сделали для освобождения 600 000 рабов, чей труд по-прежнему приносил им прибыль в Вест-Индии.
Незадолго до гибели Туссена в Юре Леклерк начал ощущать, что ход конфликта окончательно меняется в сторону французов. Бывшие рабы, особенно боссалес, казались ему фанатичными в своем стремлении оставаться свободными даже перед лицом террористической тактики его армии, и он жаловался на их безразличие к смерти. война на истреблениеОтчаявшись, что чернокожих, уже вкусивших свободу и познавших битву с Францией, можно заставить покориться, он сказал Наполеону, что единственным решением является " " и пополнение колонии африканцами, не знавшими последнего десятилетия борьбы, рабами, только что привезенными с континента. В октябре 1802 года Леклерк написал Наполеону письмо, в котором предупреждал его об острой необходимости в подкреплении, учитывая накопившиеся неудачи, в том числе ужасные последствия желтой лихорадки для его людей, как и для британцев. В том же месяце Дессалин и Кристоф дезертировали, вернувшись к командованию армиями сопротивления. " пришлите 12 000 запасныхНемедленно и 10 миллионов франков наличными, или Сен-Доминг будет потерян навсегда", - писал он. Это было его последнее письмо. Сам Леклерк скончался от желтой лихорадки в ночь на 2 ноября.
Сменивший Леклерка виконт де Рошамбо отреагировал на отчаянное положение Франции на острове с фанатизмом, который превзошел все, что еще можно было увидеть в конфликте, уже наполненном ужасами. специалистом по зверствамНазванный одним историком " ", Рошамбо принял близко к сердцу идею истребления, удушая негров, загружая их в трюмы кораблей, где затем сжигалась сера, в одном из первых известных примеров современной химической войны. Он импортировал с Кубы больших собак, которых обучил нападать на негров. Но крайняя жестокость Рошамбо лишь сплотила черных и цветных; она также вдохновила черные войска, особенно под командованием Дессалина, на массовые казни белых в отместку. Сен-Домингу предстояло стать свободным, и Рошамбо, который провел последние дни своего командования в пьяном разврате, знал это, в конце концов сдавшись Дессалину, который принял командование колонией и объявил ее независимой. Торжествующие негры переименовали землю в Гаити, что, по преданию, использовали коренные жители острова - таино. " Недостаточно изгнать варваров , которые заливали кровью нашу землю на протяжении двух веков", - гласила их декларация о независимости. "Мы должны последним актом национальной власти навсегда закрепить империю свободы в стране нашего рождения".
Наполеон, чья репутация военного гения мало кому может сравниться с современной, в равной степени известен своим поражением в русской кампании 1812 года. Оно рассматривается не только как грандиозный просчет, но и как хрестоматийный пример высокомерия. Поверить в то, что чернокожие люди, которые уже однажды завоевали свою свободу и успешно защитили ее от двух других величайших империй Европы, Британии и Испании, могут быть подвергнуты жестокому обращению и обращены в рабство державой, расположенной на дальнем берегу Атлантики, было глупостью такого же порядка, как и поход армии в Москву, чтобы сражаться зимой. И цена, которую заплатил за нее французский император, была огромной. Более 50 000 французов погибли, пытаясь вернуть время свободы, включая восемнадцать генералов. Как писал один историк, " Наполеон понес больше потерь в Сен-Доминго, чем при Ватерлоо".
Как и о поражении Британии от войск Туссена, об этом мало рассказывают в школах США. Но как бы ни была важна победа на Испаньоле для негров, привезенных на Гаити в качестве рабов из Африки, или для Наполеона и его французских армий, именно то, что эти события вскоре привели к поражению на североамериканском материке, до сих пор вызывает глубочайший резонанс в современном мире.
35
.
БЛЮЗ И АМЕРИКАНСКАЯ ПРАВДА
Во время долгой поездки за этой книгой, которая вела меня на юг параллельно реке Миссисипи, в район, где Шарль Деслондес возглавил восстание на Немецком побережье, и далее в Новый Орлеан, я остановился на несколько дней в маленьком городке Кларксдейл. Я уже бывал там однажды, тридцать лет назад, когда ехал через дельту Миссисипи, загипнотизированный ее совершенно плоскими пейзажами черной земли, простиравшейся до самых горизонтов. В тот раз мы приехали из Майами во время летнего отпуска с моей женой, Авукой, и двумя нашими маленькими сыновьями, Уильямом и Генри Нельсоном. Нашей главной целью было посетить ключевые места в борьбе за гражданские права в Америке 1950-60-х годов, такие как мост Эдмунда Петтуса в Сельме, штат Алабама, где мои родители участвовали в историческом марше на Бирмингем.
В то время я был шефом бюро The New York Times, освещавшим события в странах Карибского бассейна и Центральной Америки. Уже тогда мне было очень интересно узнать об истории рабства и о множестве глубоких культурных связей, которые связывали чернокожих американцев с Западной Африкой. Однако, оглядываясь на прошедшие десятилетия, я не могу не отметить, как далеко я был еще от того, чтобы полностью соединить многие из тех точек, о которых идет речь здесь. Тем летом, когда мы бродили по узкой аллювиальной равнине Дельты, протянувшейся на двести миль с юга на север, от Виксбурга до Мемфиса и от реки Миссисипи на западе до лессовых обрывов района Язу на востоке, две вещи поразили нас с особой силой. Это может показаться клише, но одна из них - всепроникающее ощущение анахронизма, отброшенного безвременья в структуре вещей: здесь жизнь, казалось, больше сочится, чем течет. Другой причиной была всеобщая бедность, хотя и с явным перекосом в сторону чернокожего населения района, как это было всегда. Мы ужинали жареным сомом, картофельным пюре и капустным салатом на линолеумных столах в маленьких кафешках со скрипучими потолочными вентиляторами, которые выглядели так, будто их вырезали из открыток 1950-х годов. Чернокожие официантки были одеты в белую униформу, похожую на институциональную, и нас часто окружали накрахмаленные белые посетители, которые с опаской и недоверием смотрели на семью чернокожих обедающих самых разных оттенков, плавно переходящих с французского, на котором Авука выросла в Кот-д'Ивуаре, на английский, явно обозначая нас как неких чужаков в их среде. Их растерянные взгляды напомнили мне недоуменное восклицание, приписываемое государственному секретарю Вудро Вильсона Уильяму Дженнингсу Брайану, когда он разбирался с кризисом на Гаити. " Подумать только! " - сказал главный американский дипломат. "Ниггеры говорят по-французски".
В начале 1990-х годов мы с удовольствием проводили жаркие дни в той поездке, заблудившись на запасных дорогах. Мы с удивлением наблюдали, как медленно движущиеся пылеводососы лениво кружат и петляют над полями, засеянными хлопком, прежде чем выпустить свои яды в длинных, струящихся белых облаках, и с ужасом смотрели на бригады чернокожих рабочих, выкашивающих мачете высокую траву вдоль дорог штата, что напоминало цепные банды древности. Те, в свою очередь, произошли от "кофлов", или человеческих цепей рабов, насильно перевезенных в этот регион со Старого Юга.
Мы останавливались, чтобы поговорить с людьми, особенно с пожилыми чернокожими, которых мы находили в парикмахерских или сидящими на скрипучих крыльцах, наслаждаясь прохладным ветерком. Мы посетили знаменитый отель "Риверсайд" в Кларксдейле, который был излюбленным местом проживания многих поколений чернокожих музыкантов во времена Джима Кроу. Он даже вошел в сферу мифов, потому что именно сюда в 1937 году была доставлена Бесси Смит, императрица блюза, после ночной аварии на шоссе из Мемфиса, когда в кирпичном здании еще располагалась афроамериканская больница. Поскольку это казалось поэтически правдоподобным, быстро укоренилась легендарная, но неправдивая версия этого события, согласно которой она погибла после того, как ее не приняли в городской больнице для белых. Наконец, мы осмотрели Музей дельта-блюза в Кларксдейле - наш главный пункт назначения, который в то время располагался на втором этаже мощной городской публичной библиотеки Карнеги. Как и сотни других, библиотека была построена на грант в 10 000 долларов от сталелитейного магната Эндрю Карнеги; она открылась в 1914 году.
В эпоху расцвета большого хлопка Дельта на три четверти состояла из чернокожих, что не так уж далеко от такого соотношения, характерного для Карибского бассейна. Но об этом никогда не узнаешь, посетив сонный центр города - аккуратную сетку из не более чем дюжины кварталов, где преобладали белые. Сохранившийся черный Кларксдейл был по большей части спрятан в восточной части города, буквально через железнодорожные пути, вдоль узких, плохо вымощенных улиц, отходящих от берегов вялой, заросшей кипарисами реки Подсолнух. Мы с Авукой пробирались в афроамериканский городок ночью, когда он оживал, убедившись, что наши дети крепко спят, с чувством вины, что они не проснутся во время наших торопливых вылазок. Там мы посещали бары и прокуренные джук-холлы, где громко звучал блюз, и бильярдные игры, привлекавшие игроков, которые бросали десяти- и двадцатидолларовые купюры. Эти состязания иногда становились настолько бурными и лихорадочными, что опустошали танцпол, когда вокруг столов с флуоресцентным освещением образовывались толпы.
В старших классах я увлекся дельта-блюзом, что было несколько необычно для сына афроамериканской семьи среднего класса, живущей на северо-востоке. В то время это звучание считалось ретроградным, а для некоторых, возможно, даже немного постыдным. Но мои вкусы всегда были эклектичными, и этот выбор был обусловлен сильной привязанностью к музыке Джими Хендрикса, а затем, более косвенно, волной интереса, расцветшей среди белых одноклассников, которых заводило открытое подражание блюзу в чартах, но явно производных белых рок-групп, таких как Rolling Stones. В 1961 году Кит Ричардс и Мик Джаггер сблизились в музыкальном плане, слушая записи Мадди Уотерса. И главный хит Stones, "(I Can't Get No) Satisfaction", был непосредственно вдохновлен этим опытом. Разумеется, все это имеет еще более древние корни. Элвис Пресли, задолго до Стоунз, проложил тропу к огромной славе и богатству через прямое присвоение чернокожих артистов.
С тех пор я понял, что значение Дельты гораздо глубже, чем привычное представление о ней как о месте рождения узкого и специфического стиля мрачной и порой апокалиптической черной музыки кантри. Ее основополагающими исполнителями были такие пионеры, как Сон Хаус, Чарли Паттон, Артур "Большой мальчик" Крудап и, самый известный среди ранних исполнителей, Роберт Джонсон. Репутация Кларксдейла как места непосредственного зарождения этого стиля стала впоследствии его визитной карточкой. Он обслуживал белых туристов издалека, которые стекались туда, чтобы услышать "настоящий" блюз и посмотреть на его достопримечательности, такие как перекресток шоссе 61 и шоссе 49, где Джонсон, как говорят, обменял душу дьяволу на свои музыкальные дары.
Нельзя отрицать, что Дельта была основным источником одного из двух самых широких и мощных художественных течений (второе - джаз), которые внесли свой вклад в то, что в целом делает американскую музыку наиболее самобытной, наиболее американской. Возникшие здесь стили были частью того, что историк искусства Роберт Фаррис Томпсон однажды назвал " вспышкой духа определенного народа, специально вооруженного импровизационным драйвом и блеском". Это была ссылка на меланж африканских традиций (и особенно традиций йоруба, дагомеи, конго и манде), которые смешались с европейскими влияниями в культурном котле Нового Света, который был Черной Атлантикой. Перекрестное оплодотворение на западных берегах этого океана привело к появлению не только джаза и блюза, но и рока, регги, самбы, босса-новы и мамбо.
Особенностью блюза Дельты было то, что он вырос из опыта поколений рабов, собиравших хлопок, и множества издольщиков, которые трудились по их следам на тех же бороздистых дорогах. Их жизнь была жизнью рук, покрытых кровью и мозолями от колючек, скрытых в каждом пухлом колоске, спин, болящих от наполнения длинных, тяжелых мешков с хлопком, которые чернокожие рабочие должны были поднимать и тащить за собой. Как и все эти стили, музыка имела более древние корни, туманные, но безошибочные, связанные с пересечением Атлантики миллионами африканцев в цепях и с решительными попытками этих людей скорбеть вместе и выжить не только физически, но и культурно и духовно. Если заглянуть еще дальше, то музыка дельты Миссисипи, казалось, связывалась с другой великой рекой и ее настоящей дельтой, Нигером, с его королевствами и империями, насчитывающими тысячу лет. И так же уверенно она связывалась с Бенинским заливом. В таких местах использовались инструменты, предвосхитившие тарелки, гитары и банджо, которые появились на хлопковых полях. Об этом свидетельствуют естественные и естественные по звучанию совместные работы современных музыкантов дельты Нигера, таких как Али Фарка Туре, с музыкантами дельты Миссисипи.
" Блюз - родитель всего законного джаза ", - написал однажды культурный критик Лерой Джонс (Амири Барака) об этом другом абсолютно основополагающем американском продукте. Однако точное происхождение джаза несколько более туманно. Помимо некоторых корней в блюзе и в афроамериканском опыте рабства, его фактическое рождение обычно связывают с черным урбанизмом на Юге. Особое значение для джаза имело возникновение в Новом Орлеане разнообразного креольского общества и культуры, в которых прослеживались гаитянские и африканские влияния, а также испанские, французские и ранние американские. Соединившись вместе, эти элементы породили нечто совершенно новое и возвышенное.
Не случайно Новый Орлеан был конкретным пунктом, расположенным в 336 милях к югу от Кларксдейла, где драгоценный, пышный белый продукт с хлопковых полей Дельты был погружен на корабли, направлявшиеся в Ливерпуль. Там, с конца восемнадцатого до середины девятнадцатого века, это волокно послужило толчком к индустриализации Британии, которая была и сильнее, и стремительнее, чем подобные экономические переходы, наблюдавшиеся в других странах мира. Как пишет один из историков той эпохи, " именно успех Британии в превращении в первую индустриальную нацию в сочетании с соответствующим успехом в превращении в ведущую финансовую нацию мира привел ее к... глобальной гегемонии к середине XIX века". За тысячу лет до 1800 года нигде в мире не было даже отдаленно сравнимого скачка в экономическом росте , и именно хлопок и плантационное рабство, прежде всего в Дельте, сделали это возможным.
Без блюза и джаза, каждый из которых в своем роде является оригинальным плодом хлопкового растения, трудно представить себе многое другое в американской популярной культуре, и уж тем более в ее музыке, которая была бы так полно отличима от традиций Европы или так мощно наложила печать своего стиля на весь мир. У. Э. Б. Дю Буа говорил об этих уникальных музыкальных традициях, как о соке, сочащемся из ароматного дерева; они, по его словам, вытекали из опыта американских рабов как " помазание хризма " и представляли собой "единственный дар чистого искусства в Америке". Музыкальный критик Тед Джиойя выразил эту мысль по-другому. " Влияние Дельты на звучание нашей музыкальной жизни сегодня настолько распространено, что практически невозможно оценить его в полной мере. С таким же успехом можно попытаться представить себе кулинарию без трав и специй или медицину до появления пенициллина".
При всей моей любви к блюзу, то, что привело меня в Дельту во время второго визита, недавно, - это хлопок, но даже там путь мне указывала музыка. В юности одним из моих любимых исполнителей был Маккинли Морганфилд, известный в основном под своим сценическим псевдонимом Мадди Уотерс. Уотерс с младенчества воспитывался бабушкой, которая работала издольщицей на ферме Стовалл - хлопковой плантации, основанной семьей с таким именем еще до Гражданской войны. В детстве он собирал хлопок , затем убирал кукурузу и, наконец, водил трактор, а затем нашел свой путь от фермерского труда через эту музыку. Плантация Стоваллов площадью 4500 акров расположена всего в шести милях к западу от центра города Кларксдейл. Когда я впервые побывал там в начале 1990-х годов, маленькая полуразрушенная хижина, в которой блюзмен провел свою юность, все еще стояла в пределах видимости на ленивом повороте двухполосного асфальтового шоссе. Это было типичное жилище издольщиков: ветхий дом для безземельных на земле, место без электричества или водопровода, единственным источником тепла служила дровяная печь. К тому времени крыльцо перед домом уже давно сгнило, а затем на него обрушился торнадо. Именно на этом крыльце в свои двадцать лет Мадди регулярно проводил субботние вечерние "джуки" и "фиш-фри" - вечеринки, оживленные ослепительно мощным бутлегерским виски, выпиваемым прямо из бутылки, танцами и азартными играми, а также нередко вспышками насилия. Именно в этой среде и сформировался Мадди. Это была среда, которая отвергала политику респектабельности скромного и хрупкого черного среднего класса, проповедовавшего самосовершенствование через образование " и особенно ведение себя с предельной вежливостью и приличием", как охарактеризовал в 1950-х годах черный социолог Чарльз С. Джонсон. Именно там его охватило творческое брожение.
" Я бы не сказал, что обеспечивал себя полностью, но я работал", - рассказывал Уотерс много позже, описывая те ранние годы. "Я не получил большого образования. Школы были не слишком хорошими, и, во-первых, в те времена у меня не было времени, чтобы заниматься ". Исполнители блюза этого поколения, как и предшествовавшие им издольщики хлопка, конечно же, знали, что их регион с его почвой глубиной в пятьдесят футов, отложенной в веках тем, что Т. С. Элиот незабываемо назвал "сильным коричневым богом" реки Миссисипи, приносит невероятные богатства. Они также были уверены, что это богатство строго зарезервировано для других, особенно в таких далеких местах, как Нью-Йорк и Лондон. Они также знали, что для большинства тех, кто жил и трудился здесь, казалось бы, несокрушимая бедность и сегрегация останутся их уделом. И наконец, они знали, что все это не случайность; все было так задумано. По словам великого афроамериканского романиста и критика Альберта Мюррея, блюз - это констатация низменных фактов жизни, " устройство для того, чтобы сделать лучшее из плохой ситуации. Не за счет того, что капитуляция становится терпимой... а благодаря своей ориентации на непрерывность и невзгоды".
Первую среднюю школу для чернокожих в Кларксдейле построили только в 1950-х годах, а те немногие бедные начальные школы, которые существовали, настолько подстраивали свои календари под нужды хлопковых плантаторов, что, как говорили, занятия проводились только в такие дождливые дни, что поля были слишком грязными для работы. Джеймс К. Вардаман, бывший губернатор штата, который был одним из сенаторов США, когда родился Мадди Уотерс, объяснил это тем, что образование чернокожего человека " просто делает его непригодным для работы , которую предписал белый человек и которую он будет вынужден выполнять... Единственный эффект - испортить хорошего полевого рабочего и сделать наглого повара". Позже университет штата, Оле Мисс, назвал зал в честь Вардамана. Именно в этой обстановке Мадди Уотерс оттачивал свое мастерство игры на слайд-гитаре, а также развивал свой мощный и характерный баритон. В этом звуке звучали боль и гнев, да, но он также был наполнен дерзким вызовом и мистической, почти сверхъестественной верой в свою блестящую судьбу. Мадди хвастался, что все это было предсказано цыганкой еще до его рождения, и уверенность, которую он черпал в этом, заставила его уехать с фермы в Чикаго, а оттуда - в мир, невообразимо далекий от хлопкового царства его предков, о котором он часто пел, но в которое никогда не возвращался.
Стоваллам тоже удалось вырваться на свободу. Богатство, полученное от их плантации, помогло основать чикагскую компанию по продаже промышленной недвижимости , которая вышла на биржу в 1993 году и была продана в 2006 году за 3,5 миллиарда долларов. В подобной истории можно увидеть кристаллизованное отражение истории целого региона. Кларксдейл был назван в честь английского архитектора Джона Кларка, который поселился в округе Коахома в 1882 году. Европейцы превратили округ в "золотую пряжку" Хлопкового пояса, сохранив богатство, которое они выкачали из почвы и рабов, теперь вложенное в машины и химикаты, а не в мускулы и пот чернокожих. Потомки рабов до сих пор борются за выживание", - пишет Франсуаза Н. Хэмлин в книге "Перекрестки в Кларксдейле: Борьба чернокожих за свободу в дельте Миссисипи после Второй мировой войны".
Хижина, в которой Уотерс жил во время своего, как он говорил, "мужицкого" детства, теперь находится в новом Музее дельта-блюза, который чествует его вместе с другими музыкантами, внесшими свой вклад в создание характерного блюзового звучания дельты. Их каталог пестрит такими именами, как Джон Ли Хукер, Хаулин Вулф, Элмор Джеймс и многими другими. В перерывах между блужданиями по близлежащей дамбе и долгими прогулками по крошечным прибрежным городам-призракам я нашел место , где когда-то стояла эта хижина. Она находилась на окраине огромного поля, которое только что подготовили к посеву - не хлопка, а кукурузы и сои. И все же я никак не мог подавить в себе чувство благоговения при мысли о культуре, которая на рубеже XIX века заменила сахар в качестве доминирующего источника сельскохозяйственного богатства в западном мире, и о том, каким потом и кровью она была выращена.
К 1836 году, когда земля, которую я обследовал, перешла в руки семьи Стовалл, хлопок был самым ценным продуктом в самой мощной зарождающейся экономике той эпохи, и все же богатство, полученное из хлопка, что на самом деле означало богатство, полученное из рабов, все еще более чем на два десятилетия не достигло своего апогея в Соединенных Штатах. В первой половине девятнадцатого века растущее производство хлопка в Америке также стало главным и поистине незаменимым фактором растущей индустриализации Англии. Без него невозможно массовое производство и массовый сбыт текстиля. В масштабах всей Британии за десять лет до конца XVIII века на хлопчатобумажный текстиль, хотя он уже приносил неплохую прибыль, приходилось всего 2,6 процента от предельного прироста стоимости, полученного в результате обработки или преобразования товаров, или того, что экономисты называют добавленной стоимостью. К 1801 году на них приходилось 17 процентов, а к 1831 году эта цифра еще больше возросла и достигла 22,4 процента. К тому времени каждый шестой британский рабочий был занят в текстильном производстве, и, как отмечает историк Свен Бекерт, подъем суконной и швейной промышленности также стал основной движущей силой раннего развития железнодорожной сети Великобритании, ее чугунолитейных заводов и многих других зарождающихся видов экономической деятельности.
Невозможно однозначно утверждать, что все это было бы невозможно без насильственного захвата земель коренных американцев в долине Миссисипи. Планы такого исхода начали вырисовываться всего через пять лет после завершения сделки по покупке Луизианы у Франции в 1803 году, когда агент правительства США сообщил военному министру, что " никогда не будет спокойствия на этих границах, пока индейцы не будут удалены за Миссисипи". В мае 1808 года, когда группа чероки отправилась в Вашингтон отстаивать свои права, сам президент Джефферсон призвал их " поселиться на наших [ sic] землях за Миссисипи".
В результате началась длительная кампания насильственного лишения владений, которую не удалось остановить к 1830-м годам - десятилетию, начавшемуся с ратификации Закона об удалении индейцев. Используя геноцидные методы, в ходе этой кампании были убиты, рассеяны или изгнаны на запад представители племен криков и чокто, а также значительные части народов чикасау и семинолов. В письме в Конгресс, написанном в тот же год, когда Стоваллы приобрели свои земли, Джон Росс, вождь другого пострадавшего народа, чероки, писал: " Наше имущество может быть разграблено на наших глазах; насилие может быть совершено над нашими людьми; даже наши жизни могут быть отняты, и никто не обратит внимания на наши жалобы. Мы денационализированы, мы лишены гражданских прав. Мы лишены членства в человеческой семье". В конечном итоге ответные меры принимали различные формы, в большинстве своем жестокие, но лучше всего их дух передал в 1825 году Генри Клей, сенатор и государственный деятель из Кентукки, чьи комментарии в ходе обмена мнениями о коренном населении с Джоном Куинси Адамсом на заседании кабинета министров были записаны следующим образом: " Он считал, что они обречены на вымирание, и, хотя он никогда бы не использовал и не терпел бесчеловечного отношения к ним, он не считал их как расу достойной сохранения. Он считал, что они существенно уступают англосаксонской расе, которая сейчас занимает свое место на этом континенте. Они не были импровизированной породой, и их исчезновение из человеческой семьи не стало бы большой потерей для мира". Результат выселения индейцев и последующего заселения белыми был настолько абсолютным, что жестокая история долины реки Миссисипи в эту эпоху вдохновит движения белых поселенцев, поддерживаемые европейскими правительствами в других местах вплоть до следующего столетия. В их число входили южная Африка и Кения, а также Алжир, где доминировали французы. Как пишет Клаудио Саунт в книге "Недостойная республика", " печально известно, что во время нацистского завоевания Восточной Европы Гитлер приравнял "коренных жителей" к "индейцам" и заявил: "Волга должна быть нашей Миссисипи".
36.
Когда мы думаем о рабстве в Новом Свете, мы склонны считать, что оно сводилось лишь к посадке и сбору урожая. От табака и риса до хлопка - ранняя американская экономическая модель была так основательно построена на распространении плантаций, что это, пожалуй, неизбежно. Но, хотя это и не совсем верно, картина создания процветания на материковой части Северной Америки, которую мы поддерживаем, крайне неполна. До того как ее захватили этнически европейские поселенцы, долина реки Миссисипи, которую коренные народы когда-то ценили как свой дом, представляла собой в значительной степени сильно заросшую лесом дикую местность, полную огромных кипарисов, эвкалиптов и ясеней, изобилующую пумами и медведями, а также обширные болота и невероятно густые лианы, которые необходимо было расчистить, прежде чем эту завоеванную землю можно было использовать в производственных целях по западному образцу. Хотя сегодня об этом почти забыли, это тоже была работа чернокожих рабов. Путешествуя с погонщиками рабов в лодках-плоскодонках, иногда в цепях и с собственными грубыми инструментами, они должны были вырубать огромные лесные массивы, осушать болота, пилить лес, строить дома, возводить заборы и обрабатывать поля. Без всего этого труда, в котором многие десятки тысяч рабов работали до изнеможения и ранней смерти, само земледелие было бы едва ли возможно.
Сегодня все знают результат, даже когда мы предаем забвению воспоминания о процессе, но именно такая важная работа заложила основы новой, размером с континент, нации, которая станет богатой сверх всякой меры. Как писал журнал American Cotton Planter, рассказывая о Дельте в 1853 году, это произошло благодаря тому, что Юг мог похвастаться сочетанием почти бесконечного количества земли и " самой дешевой и доступной рабочей силы в мире [и] производить почти исключительно основной продукт, который, наряду с пищей, является самым необходимым утешением человеческой расы и в значительной степени участвует в ее потреблении". К 1830 году, когда Стоваллы приобрели ферму в Кларксдейле, на которой трудилась бабушка Мадди Уотерса, в то время как шестая часть британцев была занята в текстильном производстве, миллион человек, или один из тринадцати американцев - в подавляющем большинстве рабы - занимались хлопководством.
В письменном китайском языке иероглиф, обозначающий дом, представляет собой идеограмму, состоящую из двух элементов. Один из них - крыша, а другой - свинья. Здесь мы видим очень простое изображение того, что требовалось в древние времена, чтобы создать (или хотя бы начать строить) домашнее хозяйство: кров и любимое одомашненное животное того времени. С наступлением эры хлопка в долине реки Миссисипи, открытой для белых мужчин, прибывавших с Востока, три элемента считались необходимыми для их социальной легитимности и личного богатства: кавказская женщина в жены, участок земли и рабы. Владение чернокожими, которых можно было использовать для работы на плантаторов, делало гораздо больше, чем просто обеспечивало возможность производства. Это был большой мультипликатор, который способствовал приобретению новых земель, будь то первые владения или расширение большого поместья; кроме того, богатство, полученное благодаря этой формуле - почва и пот негров - неуклонно притягивало белых женщин, которые были готовы выйти замуж ради жизни на хлопковом фронтире.
Именно рабы, и только рабы, заставляли этот мир крутиться, и белых в долине Миссисипи - как устоявшихся плантаторов, так и идеализированных Томасом Джефферсоном "йоменов", искателей удачи, постоянно прибывающих в новое хлопковое Эльдорадо, - занимал вопрос, как их заполучить. Как заметил Джозеф Инграхам, автор той эпохи, " Продавать хлопок, чтобы покупать негров - производить больше хлопка, чтобы покупать больше негров, 'ad infinitum', - вот цель и прямая тенденция всех операций основательного хлопкового плантатора; вся его душа устремлена к этому". Возможно, хлопкоробы долины и не подозревали о глубокой истории этой идеи, но читатели помнят, что ее родословная восходит к раннему сахарному буму на Барбадосе в 1640-х годах. Дельта была последней частью нижней части долины реки Миссисипи, которая была открыта для плантационного производства, но она быстро оказалась лучшим местом для выращивания хлопка, и поэтому вскоре она поглотила больше рабов, чем любая другая. Округ Вашингтон, расположенный в самом сердце Дельты, представляет собой довольно типичный пример. К 1840 году, всего через четыре года после того, как Стоваллы приобрели свою плантацию неподалеку, на каждого белого жителя здесь приходилось десять рабов. на белых семей в округе приходилось Всего десять лет спустя в среднем более восьмидесяти рабов.
Легальный ввоз рабов из-за границы в Америку, возможно, и закончился в 1807 году, но это никак не повлияло на прекращение поставок рабов в такие места, как Миссисипи, Алабама и Луизиана, где выращивали хлопок, который в то время только-только начали возделывать. Действительно, рабы продолжали прибывать в головокружительных количествах, и это было совершенно законно. Большинство чернокожих, которых засасывало в водоворот, поставлявший им рабов, были сначала выкорчеваны из Верхнего Юга, штатов Вирджиния и Мэриленд, которые были сердцем американского рабства в восемнадцатом веке. Эти несвободные чернокожие люди или многие из их ближайших предшественников уже пережили Средний путь. Они пережили ужасный период выдержки с его пугающе высоким уровнем смертности. Они пережили жестокий режим труда и скудный рацион плантаторской жизни в Чесапикском регионе. Но теперь их внезапно стали массово отправлять на родину, а их семьи, не признанные законом, как правило, распадались и разлетались на четыре ветра.
В рамках этой внутренней, или внутренней, работорговли мелкие предприниматели и спекулянты скупали негров на Верхнем Юге, часто от горстки до дюжины за раз, и вели их в новые районы выращивания хлопка, как скот на копытах, хотя и в цепях и под вооруженной охраной. По мере продвижения по Югу, через Джорджию и вплоть до Луизианы, их продавали алчным плантаторам. Между 1790 и 1810 годами, в первые два десятилетия хлопкового бума, охватившего страну, почти 100 000 рабов покинули Вирджинию и Мэриленд таким образом, чтобы отправиться на юг и юго-запад, но это было только начало. В 1830-х годах только Миссисипи импортировала 130 000 рабов , которые были насильно перевезены из старых рабовладельческих штатов. В конечном итоге за пятьдесят лет до Гражданской войны из Верхнего Юга морским путем было вывезено или отправлено около миллиона рабов, что примерно вдвое больше, чем число негров, высаженных в британской Северной Америке из Африки. Речь идет о миграции - или, точнее, массовой депортации, - которая захватила в плен больше чернокожих, чем число белых, отправившихся в поездах на американский Запад, ставший материалом для множества голливудских легенд в двадцатом веке. Это было больше, чем эмиграция евреев из России и Восточной Европы в девятнадцатом веке. И все же, кто сегодня узнает об этом в школе хоть сколько-нибудь подробно? Историк Уолтер Джонсон заметил:
стало ясноКогда , что на покупке, транспортировке и перепродаже рабов можно заработать большие деньги, возникло множество высокоорганизованных фирм, чтобы конкурировать со свободными спекулянтами. Такие компании часто содержали офисы с тюрьмами с высокими стенами, в которых одновременно могло содержаться до сотни рабов, большие дворы, где можно было упражняться с человеческой собственностью, и демонстрационные залы, где заинтересованные покупатели могли расспрашивать и осматривать людей, которых они надеялись приобрести, на обоих концах торговли.
стали регулярно проводиться аукционы По мере процветания этой прибыльной торговли в крупных городах, расположенных на обоих концах торговли, таких как Чарльстон и Новый Орлеан, часто на ступенях местного здания суда.
В 1859 году, всего за несколько лет до кульминации - поражения Юга в Гражданской войне, - эта "негритянская лихорадка" и вызванный ею исход достигли своего апогея, когда состоялся самый крупный в истории аукцион рабов. Он состоялся в Саванне, штат Джорджия, и был организован по приказу человека по имени Пирс Мис Батлер, отпрыска богатой плантаторской семьи, который ликвидировал свой пакет рабов, чтобы покрыть долги. Батлер просадил большую часть своего состояния на фондовом рынке и потерял еще больше в результате дорогостоящего развода. Газеты того года сообщали об этом событии, пестря заголовками вроде:
ПРОДАЖА
ДЛИННЫЕ ХЛОПКОВЫЕ И РИСОВЫЕ НЕГРЫ!
БАНДА ИЗ 440 ЧЕЛОВЕК
Привыкшие к выращиванию риса и провизии, среди них есть несколько хороших механиков и домашних слуг Будут проданы 2 и 3 дня марта в Саванне Джей Брайаном (агентом)
Незадолго до продажи рабов Батлера собрали в загоне в центре города, на месте, прилегающем к месту, где впоследствии будет построена старейшая в Саванне церковь чернокожих - Первая африканская баптистская церковь. Когда дата продажи приблизилась, их отвезли на ипподром, который долгое время был излюбленным местом сбора белой элиты города. Историк Энн Бейли описывает эту сцену: " Покупатели выставляли их и заставляли танцевать. Они распахивали их одежду, чтобы проверить наличие ран; они щипали их за конечности и сгибали мышцы. Они тщательно искали шрамы, поскольку считалось, что шрамы свидетельствуют о бунтарской натуре". А позже, за выпивкой, покупатели-негры, как называли белых агентов , обменивались между собой советами о "лучших методах управления "несговорчивым негром"".
К тому времени, когда Стоваллы приобрели свою плантацию, труд рабов, получаемых с помощью подобных методов, уже превратил глубокий верхний слой почвы Дельты в самые ценные сельскохозяйственные угодья на земле. Такая богатая, черная земля породила поток богатства , который значительно превзошел даже огромные состояния, созданные для Франции Сен-Домингом, а на душу населения приходилось больше миллионеров, чем где-либо в Соединенных Штатах. Цифры, какими бы правдивыми они ни были, все равно вызывают недоверие. В 1790 году производство хлопка в Америке колебалось в районе 1,5 миллиона фунтов. К 1800 году оно выросло до 36,5 миллиона фунтов . В 1820 году годовой объем производства составлял 167,5 миллиона фунтов. А накануне Гражданской войны в США объем производства хлопка, расширившийся географически, но по-прежнему сосредоточенный в долине реки Миссисипи, приблизился к 2 миллиардам фунтов в год. По словам историка Свена Бекерта, хлопок стал для Соединенных Штатов XIX века тем, чем нефть стала для Саудовской Аравии в XX, превратив их в самое богатое и успешное рабовладельческое общество в истории. По мере роста американского производства он прочно утвердился в качестве самого ценного товара в мире. В пересчете на душу населения это сделало жителей Юга богаче, чем жителей любой европейской страны, кроме Англии.
На протяжении большей части этого периода хлопок был, по сути, единственным товаром, который остальной мир жаждал получать из Соединенных Штатов в больших и регулярных количествах. По одной из оценок, на Юг приходилось две трети американского экспорта , но только одна десятая часть импорта, что свидетельствует о крайнем неравенстве и лишениях, которые были самой сутью рабства. Как писала в 1840-х годах редакционная статья газеты из Натчеза, штат Миссисипи, "крупные плантаторы региона продают свой хлопок в Ливерпуле , покупают свои вина в Лондоне или Гавре, одежду для негров - в Бостоне, инвентарь и принадлежности для плантаций - в Цинциннати, а бакалею и модные товары - в Новом Орлеане".
Особенность плантационного рабства, с которой читатели впервые столкнулись на Сан-Томе в начале 1500-х годов и которая оставалась примерно неизменной в разных регионах и при выращивании разных культур, заключалась в том, что большинству несвободных негров устанавливался уровень потребления чуть выше прожиточного минимума. Таким образом, экономика метаболизма рабов рассматривалась с той же целью, что и их производительность в поле. Это было справедливо как для рабов, трудившихся на горе Вернон Джорджа Вашингтона, которых на момент его смерти насчитывалось 124 человека , так и для рабов в Миссисипи и Алабаме. Рабы получали мясо лишь изредка, а все остальные компоненты их рациона, от дробленого риса до соленой рыбы, были строго нормированы.
Подобные ограничения, конечно, были вопросом окупаемости инвестиций , но они также имели четкую психологическую цель. Они были частью преднамеренной стратегии социального доминирования и дегуманизации, которая постоянно искала способы усилить дифференциацию между расами, унижая одну и возвышая другую. Таким образом, рабство следует рассматривать как основополагающий элемент американской "иерархии предписаний," системы, которая долгое время работала над тем, чтобы назначить различные места в жизни людям разного происхождения или описания. Обратной стороной этого, конечно, является то, что рабство сыграло центральную роль в развитии и укреплении белизны как расовой идентичности, одного из самых влиятельных побочных продуктов современности. Как писала писательница Тони Моррисон: " Ничто не подчеркивало свободу [для белых] - если, по сути, не создавало ее, как рабство".
Я видел реликты этой системы во время экскурсий по Гринвуд Грейтхаус - заброшенной плантации, сохранившейся на северном побережье Ямайки. Там даже самые привилегированные рабы, которые, как говорили, принадлежали к "дому", были вынуждены проходить по дорожке между кухней и столом, которая была призвана держать их под постоянным наблюдением, пока они подавали еду своим хозяевам. В противном случае, как сообщил мне знающий чернокожий гид, они могли украсть кусочек для собственного потребления и таким образом насладиться деликатесами, предназначенными исключительно для расового класса.
ЭТО ОБРАЗ АЛИМЕНТАЦИИ как основной и важной черты экономики рабства открывает нам окно для более широкого рассмотрения рабства в Соединенных Штатах не только как средства получения огромного количества товаров, но и как серьезно недооцененного элемента изобретательного и инновационного, хотя и морально развращенного, раннего капитализма Америки. Помимо того, что порабощенные служили агентами производства, они, что не менее важно, стали важнейшими единицами капитала и хранилищами стоимости. В этом качестве они активно использовались в качестве залога для получения кредитов, будь то на покупку новых земель и оборудования или на приобретение новых рабов. Эта финансовая особенность рабства проявилась, по крайней мере, на Барбадосе, когда крупные английские банки помогали финансировать сахарозаводчиков, которые обычно использовали стоимость рабов для обеспечения своих кредитов. Но в долине Миссисипи эта практика расширилась и усилилась. Действия не ограничивались крупными международными финансистами, такими как Barings и Ротшильды, или даже крупными американскими банками, которые охотно участвовали в этом бизнесе и получали от него огромные прибыли. Мелкие местные банки тоже разрастались, чтобы воспользоваться возможностями для получения прибыли, которые открывались в сфере финансирования работорговли. Действительно, в последние годы некоторые исследования подсчитали, что стоимость рабов в Америке времен антебеллума превышала стоимость всех других промышленных и транспортных активов (железных дорог, автодорог, портов и т. д.), вместе взятых, и была эквивалентна стоимости в один-два раза больше всего национального дохода.
Как показала историк Бонни Мартин, практика выдачи ипотечных кредитов под залог стоимости, накопленной рабами, прослеживается уже с 1730-х годов, когда она была распространена как во французской Луизиане, так и в английской Виргинии. Но, как она отмечает, " именно простые южане , а не международные банкиры, извлекли из этой фискальной стратегии максимальную выгоду". Этого они добились благодаря финансовым соглашениям между соседями под залог рабов. Заложив таким образом собственность в человеческие жизни, рабовладельцы могли продолжать получать прибыль от труда своих подопечных, а также от любого повышения их стоимости, если они были детьми. В силу одной из самых жестоких условностей рабства в Новом Свете они также получали прибыль от рождения нового потомства, которое, в свою очередь, автоматически становилось собственностью рабовладельцев. К тому времени, когда в долине реки Миссисипи началось широкое производство хлопка, по оценкам Мартина, стоимость капитала, собранного таким образом, могла составлять в определенный год от 20 процентов до 175 процентов или более от стоимости основных продуктов питания, которые производили плантаторы.
При разработке некоторых из этих аргументов я в значительной степени опирался на работы историков последнего поколения - некоторых из них я цитировал или приводил здесь, а также многих других, которые здесь не упоминаются. В совокупности их исследования позволили внести новую ясность и глубину в понимание того, как подъем Соединенных Штатов был обусловлен непосредственно рабством и особенно богатством хлопководческого Юга. Эта продолжающаяся революция в историографии помогла преодолеть ряд давно устоявшихся представлений, некоторые из которых граничили с отрицанием фундаментального экономического значения рабства для Америки. Среди прочего, эти аргументы утверждали, что рабство было в основном делом Юга, а Север развивался по отдельному, экономически независимому и якобы этически более совершенному пути. Другие утверждали, что рабство, как оно практиковалось на американском Юге, вовсе не было по-настоящему капиталистическим. Кроме того, они утверждали, что Юг был принципиально отсталым по сравнению с Севером и что рабство не было благом; более того, согласно этому ранее распространенному мнению, оно тормозило развитие страны. По этим и другим причинам иногда утверждается, что рабство с самого начала было обречено на провал.
На самом деле выселение индейцев, переселение чернокожих рабов со Старого Юга и создание новых плантаций на хлопковых землях долины Миссисипи и близлежащих регионов - все это охотно финансировалось Уолл-стрит и другими северо-восточными финансистами, которые получали на этом огромные прибыли, что сделало их " эквивалентом южных плантаторов Севера ." Это прибыльное финансирование плантационного производства со стороны далеких финансовых центров, где рабство уже было в почете, более того, дополнялось еще более широкими инвестиционными сетями, простиравшимися через океан до Лондона, что делало продолжающуюся эксплуатацию черных тел совершенно противоположной приходскому делу Юга; это было широкое и экономически жизненно важное панатлантическое предприятие.
Конечно, большая часть этих последних исследований имеет мощные предшественники в работах чернокожих интеллектуалов, которые на протяжении столетия оспаривали общепринятые, мейнстримные представления о роли рабства в истории Атлантики и Соединенных Штатов. Ранее мы обсуждали в этом свете идеи тринидадского историка и государственного деятеля Эрика Уильямса. В Соединенных Штатах афроамериканский ученый У. Э. Б. Дю Буа еще больше опередил свое время, оставив огромный интеллектуальный труд, который взорвал многие из вышеупомянутых представлений. Например, в 1924 году в своей книге "Дар черного народа: The Negroes in the Making of America" Дю Буа писал: " Именно труд чернокожих создал современную мировую торговлю, которая начиналась как торговля телами самих рабов и была главной причиной процветания первых великих торговых городов наших дней". В своем шедевре "Черная реконструкция в Америке: An Essay Toward a History of the Part Which Black Folk Played in the Attempt to Reconstruct Democracy in America", который был опубликован десятилетие спустя, Дю Буа с полным основанием провозгласил, что труд чернокожих " стал фундаментом не только социальной структуры Юга, но и производства и торговли Севера, английской фабричной системы, европейской торговли, купли-продажи в мировом масштабе".
Образ рабов, вывезенных из Африки, как самой точки опоры современности - это, конечно, центральная и объединяющая идея, которая проходит через весь этот том. Идеи Дю Буа были отвергнуты историками-истеблишментами его времени. Они также были отвергнуты мейнстримной прессой, которая в подобных темах так часто работала над обеспечением исторического конформизма, стирая при этом основополагающий вклад чернокожих в развитие Америки и всего атлантического мира. Например, журнал Time, в то время один из самых влиятельных формирователей общественного мнения в стране, назвал Дю Буа "топорщиком" и заявил, что американская история, описанная в его "Черной реконструкции", - это " страна чудес, в которой все знакомые сцены и достопримечательности были изменены или сметены".
Я считаю, что чем скорее будет окончательно покончено с отрицанием той огромной и основополагающей роли, которую рабство сыграло в создании американского могущества и процветания, тем лучше американцы как народ будут понимать и себя, и истинное место своей страны в мировой истории. Даже на первый взгляд совершенно ясно, что в течение десятилетия или двух лет, последовавших за Американской революцией, Соединенные Штаты в период своего становления оставались относительно незначительным игроком в экономике Большой Атлантики; это была страна со значительным потенциалом, несомненно, но никак не предопределенная держава или экономическое динамо, которым она стала впоследствии. Однако за несколько десятилетий, то есть к середине девятнадцатого века, она, опираясь на плантационное рабство, основанное прежде всего на одной культуре - хлопке, превратилась в быстро индустриализирующуюся страну и зарождающуюся мировую державу. Действительно, как пишет один историк, " торговля хлопком была единственной "крупной экспансивной силой" экономики".
37
.
КАК СОЗДАВАЛСЯ И "ЗАВОЕВЫВАЛСЯ" ЗАПАД
Давайте рассмотрим две конкурирующие теории того, как развивалась и разворачивалась эта ситуация. Первая из них, которая является преобладающей, в значительной степени технологическая; вторая, которая редко изучается или подчеркивается в большинстве учебных программ даже сейчас, сосредоточена на американской политике и на том, как она была обусловлена историей более широкого атлантического мира. Существуют и противоположные точки зрения, но большинство из них основаны на мифологии и сосредоточены на смелости, инициативе и, в конечном счете, изобретательности белых мужчин, которые отправились с Восточного побережья, прибыв туда из Европы, чтобы "приручить" и таким образом ввести в эксплуатацию обширную американскую дикую местность, лежащую к западу и юго-западу от Аппалачских гор. Этой истории нас всех учили, если уже не столько формально в классе, сколько пассивно, когда она омывала нас через телевидение и кино, а также в наших политических дискуссиях.
Технологический рассказ о подъеме страны к индустриализации и величию удивительным образом сосредоточен на изобретении одного-единственного преобразующего устройства - хлопкового джина - и его изобретателе Илае Уитни. Это история, которую почти все американцы изучают в школе, простейшая мораль которой заключается в несокрушимой изобретательности их соотечественников перед лицом технических препятствий на пути экономического прогресса. Хлопкоочиститель Уитни появился в 1793 году, в то время, когда производство хлопка в Америке составляло немногим более девяти тысяч тюков в год. Как нам объясняют, само по себе это изобретение устранило два огромных узких места, позволив Америке удовлетворить растущий спрос со стороны индустриализирующейся Британии. Обработка хлопка после сбора была необычайно медленной и трудоемкой, часто требовался целый час утомительного ручного труда на одного раба, чтобы отделить семена от фунта белых хлопковых шариков. Более того, количество земли, которую можно было отвести под эту ценную культуру, было резко ограничено, поскольку ценный сорт "длинностебельный" с острова Си-Айленд, который рос на побережье Джорджии и Южной Каролины, где производилось большинство раннего американского хлопка, плохо приживался в обширных внутренних районах. Как гласит история, джин Уитни одним махом изменил ситуацию, сделав возможной обработку, или очистку, "короткостебельного" хлопка. Этот сорт абсолютно процветал внутри страны, в так называемой сельской местности. Триумфальный рассказ об этом прорыве, который начал формироваться еще в начале XIX века, пожалуй, лучше всего отражен в названии книги 1956 года , написанной Констанс Маклафлин Грин и Оскаром Хэндлином: Eli Whitney and the Birth of American Technology.
Речь идет не о том, чтобы досконально опровергнуть Уитни или полезность его изобретения, хотя о роли этого человека до сих пор ведутся оживленные споры. Хлопковые джины уже существовали в Индии почти пятнадцать сотен лет, хотя в этих устройствах использовалась несколько иная технология. Многие историки также не согласны с тем, что стандартное изложение истории изобретения джина Уитни надолго закрепило представление о Юге как о мире праздных рабов и отсталых белых. Жители региона представлялись бессильными кардинально изменить экономику региона - до тех пор, пока судьба не привела к ним Уитни, северянина, получившего образование в Йеле, который быстро решил загадку, мешающую производству культуры, с которой он ранее не был знаком.* Переданная почти как чудо, эта традиционная сюжетная линия также игнорирует чувство срочности, которое испытывали в Соединенных Штатах в 1780-х годах, чтобы найти альтернативу табаку, до сих пор являвшемуся главной опорой американской экономики, в условиях резкого падения цен.
Не подлежит сомнению, что в 1790-х годах на американском Юге начался бум производства хлопка и что джин Уитни сыграл в этом не последнюю роль. По одной из оценок, стоимость утроиласьземли, используемой для выращивания хлопка, быстро после его внедрения. Чего еще не хватает в этой истории? Технология обработки была не единственным узким местом, ограничивающим производство хлопка в эту эпоху, и даже не самым важным. Как мы уже видели, в течение следующего десятилетия объем производства хлопка значительно вырос, достигнув к началу XIX века 36 миллионов фунтов. В большей степени, чем новая джина, которой приписывают большую часть заслуг, рост производства хлопка был обусловлен целым рядом событий, связанных с рабами. Сначала начался стремительный импорт людей из Африки. А после того как в 1807 году эта торговля была окончательно запрещена, ускорилось массовое переселение рабов из Верхнего Юга в новые регионы, где выращивали хлопок. Но это не просто классическая история о том, как увеличение количества капитальных товаров, то есть рабов, привело к значительному росту производства. В традиционных рассказах о росте американского хлопка почти не учитывается сопутствующий массовый рост производительности труда рабов на плантациях, который, по оценкам историка Эдварда Баптиста, составил 400 процентов в период с 1800 по 1860 год. По его мнению, это было достигнуто благодаря систематическому усилению жестоких методов надзора и наказания в сочетании со все более масштабным учетом:
В 1801 году в 28 фунтов в деньнескольких трудовых лагерях Южной Каролины собирали в среднем на одного сборщика. К 1818 году в трудовом лагере Джеймса Магрудера в Миссисипи рабы собирали от 50 до 80 фунтов в день. Десятилетие спустя в Алабаме на одной из плантаций этот показатель достигал 132 фунтов, а в 1840-х годах в трудовом лагере в Миссисипи в хороший день рабочие собирали в среднем по 341 фунту - "самый большой, о котором я когда-либо слышал", - писал надсмотрщик. В следующем десятилетии средние показатели стали еще выше.
Независимо от того, достигалось ли увеличение производства за счет новых технологий или за счет все более жестокого обращения с рабами, в определенный момент производство хлопка должно было столкнуться с ограничениями, более грозными, чем те, которые когда-то были связаны с затратами на обременительную ручную обработку: нехваткой новых, незамерзающих земель, пригодных для выращивания этой культуры. Это узкое место не было преодолено ни с помощью более удобных и привычных сюжетных линий американской истории - таких, как домашняя изобретательность, самопожертвование и упорство, ни даже исключительно благодаря новым формам бесчеловечности, которым подвергались рабы, например, тем, которые задокументировал Баптист. Вместо этого она была вознесена как ироничный результат неутолимого желания чернокожих жителей Сен-Доминга жить в условиях свободы.
А все потому, что грозящая потеря Сен-Доминга заставила Наполеона отказаться от своих мечтаний об империи на американском материке. В январе 1803 года Томас Джефферсон назначил Джеймса Монро вместе с Робертом Ливингстоном в Париж для обсуждения вопроса о покупке Нового Орлеана у Франции. Их целью было обеспечить выход к морю для американских товаров, произведенных между долинами рек Огайо и Миссисипи, и тем самым обеспечить экономическую жизнеспособность расширяющейся границы. Два месяца спустя представители Джефферсона были ошеломлены французским контрпредложением: вместо этого американцы должны были приобрести имперские права на все 828 000 квадратных миль земель коренных американцев, составлявших Луизианскую территорию. Даже не мечтая о таком богатстве, они быстро согласились на цену в 15 миллионов долларов, или около трех центов за акр (не считая значительных затрат на многочисленные последующие "компенсационные" поселения, навязанные коренному населению).
До продажи территории Соединенным Штатам французская колонизация Луизианы была непрочной, граничащей с теорией. Это был имперский проект, который имел смысл для Франции только как своего рода колониальный бэк-офис или платформа снабжения для обеспечения краеугольного заморского владения страны, ее чрезвычайно прибыльной колонии Сен-Доминга. Это стратегическое видение уже сформировалось к 1789 году, когда министр, или посол, Франции в Соединенных Штатах написал доклад, в котором призывал Париж действовать быстро, чтобы вернуть Луизиану Испании, заявив, что она " может стать центром северной пушной торговли, клиентом материнской страны, складом поставок для Антильских островов и театром обширной торговли с Соединенными Штатами". По сути, это было не что иное, как обновление старой европейской мечты о достижении огромного синергетического эффекта от рабства через имперскую интеграцию, с которой мы впервые столкнулись в голландском Великом Замысле. Позднее Наполеон принял эту концепцию на вооружение, полагая, что после подавления восстания рабов в Сен-Доминго и восстановления там плантационной системы богатство острова, по словам историка Робера Пакета, " приведет другие американские владения Франции и, возможно, саму Францию к взаимозависимому и, прежде всего, самодостаточному процветанию".
Переход на сторону французов Жан-Жака Дессалина и Александра Петиона, свободного цветного человека и соучредителя Гаити, в Сен-Доминго в октябре 1802 года и смерть генерала Леклерка в следующем месяце, а также возобновление войны с Великобританией, наконец, заставили Наполеона увидеть на стене надпись, которая обрекла его колонию на гибель. " Проклятый сахар, проклятый кофе, проклятые колонии ", - воскликнул французский император, вынужденный сократить гигантские финансовые потери, понесенные им в Сен-Доминго, чтобы спасти свои надежды на господство в Европе. И этот отказ Наполеона от мечты об Атлантической империи с центром в Сен-Доминго стал ключом к двум величайшим событиям девятнадцатого века. Для Британии поражение Франции в Карибском бассейне устранило эту страну как конкурентную угрозу в мире Атлантики, ориентированном на плантации, психологически освободило британцев для медленного продвижения к отмене рабства. Это было достигнуто не с прекращением британской работорговли в 1808 году, а лишь тридцать пять лет спустя. Решительные в своем стремлении к свободе, гаитяне сыграли не меньшую роль в становлении Америки на путь великой державы в девятнадцатом веке. Как никакое другое событие, произошедшее за всю историю страны , рабы Сент-Доминга, освободившие себя, сформировали и сформировали Америку размером с континент, которую мы знаем на карте сегодня.
Поколение за поколением американских писателей и педагогов способствовало преуменьшению значения этих фактов, но американские традиции историографии не одиноки в своей склонности безмолвно пропускать детали, которые так противоречат удобным мифам. " Можно было бы ожидать, что такие "факты", ни один из которых не вызывает споров, вызовут целую цепь упоминаний, пусть даже негативных", - сетует мой покойный друг Мишель-Рольф Труайо в своей эпохальной работе "Замалчивание прошлого: Власть и производство истории", говоря о связях между Гаитянской революцией и Луизианской покупкой. "И все же изучение французских исторических трудов обнаруживает многослойное молчание" †. То же самое можно сказать и о Британии и о том, как она героически воображает себя чуть ли не единственной, кто покончил с атлантическим рабством.
Приобретение собственности в таких масштабах, как покупка Луизианы, позволило Джефферсону и другим членам виргинской элиты осуществить давнюю цель: частично избавиться от рабов, чье концентрированное присутствие в штате все это время считалось потенциально смертельной опасностью. С учетом того, что пример Гаитянской революции был свеж в памяти людей, эта задача приобрела новую актуальность. полмиллиона негров, К началу XIX веканаходившихся в рабстве на момент Американской революции, выросли до миллиона, и, хотя ни один белый государственный деятель не мог знать этого с точностью, население рабов приближалось к четырем миллионам, которых оно достигнет к 1865 году. Поступок Джефферсона также следует рассматривать как часть более древнего и более глубокого проекта по катализации американских белых на основе как расширения, так и исключения; в этот проект были вовлечены и другие крупные фигуры, включая Франклина, Адамса и Вашингтона. С самого начала двойная угроза сопротивления индейцев и восстания чернокожих , соединенная с обещанием расширяющейся белой границы, была стратегически важным компонентом раствора, скреплявшего молодую нацию.
Джефферсон уже давно понимал события, приведшие к созданию гаитянского государства, с точки зрения угрозы, которую они представляли для власти и безопасности американских белых. Свобода черных равнялась угрозе. Как бы это ни ужасало нас сегодня, оно, тем не менее, подчиняется четкой и очевидной логике. В конце концов, как пишет историк Аннетт Гордон-Рид, " [колонисты] точно знали , что потребовалось, чтобы привести этих людей на свои берега, на свои поля и в свои дома. Их общество было построено на насилии и поддерживалось насилием, реальным и угрожающим". Именно эта реальность заставила Алексиса де Токвиля написать, что призрак расы " постоянно преследует воображение [всех] американцев, как кошмарный сон".
Для своего поколения Александр Гамильтон был редкостью в своем открытом признании дара Луизианы, который сделало возможным освобождение Гаити, заявив: " [Т]о мужеству и упорному сопротивлению ее черных жителей мы обязаны препятствиями, которые задержали колонизацию Луизианы". Но благодарность революции рабов за огромную геополитическую удачу Америки была далеко за пределами Джефферсона, для которого Туссен Лувертюр был простым "каннибалом". " Никогда еще не испытывали столь глубокой трагедиичеловеческие чувства , - писал Джефферсон о революции на Гаити, продолжая: - С каждым днем я все больше убеждаюсь, что все острова Вест-Индии останутся в руках цветного населения, и рано или поздно произойдет полное изгнание белых. Нам давно пора предвидеть кровавые сцены, через которые придется пройти нашим детям и, возможно, нам самим (к югу от Потомака), и попытаться их предотвратить".
В Виргинии, самой богатой и, возможно, самой политически важной из американских колоний, дни обогащения за счет выращивания табака закончились уже к середине семнадцатого века, а диверсификация от этой культуры в сторону пшеницы и кукурузы шла полным ходом к середине восемнадцатого. Джордж Вашингтон, один из ведущих плантаторов, сократил выращивание табака в 1763 году, а три года спустя вообще перестал выращивать это растение. Выращивание табака было не таким тяжелым, как выращивание карибского сахара, но оно заставляло рабов работать на земле девять месяцев в году. Однако по мере снижения цен на табак менее трудоемкие культуры, такие как кукуруза, уменьшили спрос на рабский труд среди крупных плантаторов Вирджинии. Пик импорта рабов в колонию пришелся на 1730-е годы, когда вновь прибывшие африканцы составляли от 34 до 44 процентов населения. Как пишет историк Алан Тейлор, " К 1760-м годам лидеры Виргинии забеспокоились, что у них более чем достаточно рабов для экономики и слишком много для собственной безопасности от восстания". Запрет трансатлантической торговли в Соединенных Штатах в 1808 году вызвал спешную попытку извлечь выгоду из растущего спроса на рабов и высоких цен на них на вновь приобретенных территориях, создав процветающую внутреннюю торговлю, о которой говорилось выше.
Покупка Луизианы позволила Джефферсону осуществить свою давнюю мечту - создать обширную "империю свободы", как он знаменито назвал ее, не скрывая иронии (несмотря на то, что эта фраза содержится в гаитянской декларации прав человека), используя вновь приобретенные территории на западе, чтобы помочь основать новый класс белых фермеров. В основном это были англичане, ирландцы и немцы, которые, по его мнению, лучше всего воплотят и увековечат республиканские ценности молодой демократии. Для Джефферсона вывоз негров с кишащего рабами Востока был подобен убийству нескольких зайцев одним выстрелом, и это даже не считая того факта, что "новые" земли, о которых идет речь, были местом обитания коренных жителей, которых насильственно гнали все дальше на запад. Все это действительно было одним огромным и скоординированным предприятием. Многие из маршрутов и троп, которыми индейцы пользовались при насильственном изгнании из восточных районов Соединенных Штатов, в точности повторяли пути, по которым шли закованные в цепи чернокожие рабы. Порабощенные негры вывозились из сельской местности Вирджинии и других районов Старого Юга вольными охотниками за головами; эти торговцы, работавшие за комиссионные, предлагали неотразимые цены белым фермерам, которые испытывали трудности с получением прибыли от выращивания табака, риса и пшеницы. Перепроданные негры затем объединялись в "кофры" , обычно по тридцать-сорок человек за раз, но иногда группы исчислялись сотнями. Под бдительным присмотром белых, ехавших в повозках, невольников вели - с наручниками на запястьях, связанных между собой огромной длиной цепи - через весь Юго-Восток на процветающие невольничьи рынки в таких местах, как Натчез и особенно Новый Орлеан. В последнем городе, возможно, полмиллиона негров были проданы на публичных аукционах, которые соперничали с Французской оперой и Орлеанским театром в качестве источника развлечений для белых. Несмотря на это, по словам одного из историков этой процветающей внутренней торговли порабощенными чернокожими, в Новом Орлеане по состоянию на 2015 год имелся только один общественный исторический знак, посвященный этой торговле. Несмотря на благие намерения, знак, размещенный на стене у ресторана под названием Maspero's, к сожалению, неверно определяет местоположение невольничьего рынка, известного как Maspero's Exchange .
Только из Вирджинии в период с 1810 по 1860 год в бурно развивающийся регион Миссисипи таким образом было переправлено около 450 000 негров. один только 1857 годЗа официально зарегистрированный доход от этого людского потока в Ричмонде составил 4 миллиона долларов, что эквивалентно примерно 440 миллионам долларов сегодня. Эвакуация негров со Старого Юга не только уменьшила бы опасность, которую они представляли для белых в сердце любимой Джефферсоном Вирджинии, а также принесла бы хорошие деньги как вирджинским рабовладельцам, так и, благодаря налогам, государству, но рабы, проданные на юго-запад, работали бы на этих йоменов-белых, обеспечивая грандиозное имперское видение Джефферсона практической основой: принудительным черным трудом. С точки зрения Джефферсона, все это было в порядке вещей. Расселение Старого Доминиона и других районов Старого Юга, где было много рабов, также предотвратило возникновение потенциального союза между чернокожими и худшими из белых, многие из которых недавно были наемными слугами. Как отмечает Гордон-Рид, " вместо этого бедные белые , поощряемые политикой элиты, укрылись в своей белизне и мечте о том, что однажды они тоже смогут стать рабовладельцами" в западных районах страны, которые только открывались.
Естественно, любое действие, которое предпринимает государственный деятель, исключает другие возможности, и с подходом Джефферсона к долине реки Миссисипи и американскому Западу в целом дело обстоит не иначе. Историки недавно утверждали, что Джефферсон мог бы использовать деньги, вырученные от продажи западных земель, для покупки свободы негров от рабства, которое он иногда признавал ненавистным. Однако если бы высокая концентрация негров, живущих среди белых, просто считалась невыносимой, он мог бы выделить часть огромных западных территорий для переселения освобожденных рабов. ‡ В подобной идее заложена критика телеологии, которой пропитана большая часть наших представлений об этой эпохе - то есть того, что происходило в прошлом, было просто неизбежно, что французский историк Франсуа Фюре назвал второй иллюзией истины . В своей книге "Забытая пятая" историк Гэри Нэш отмечает, что рабские настроения еще не успели прочно овладеть молодой страной, поэтому подобные смелые сценарии казались не такими уж запредельными, какими они могли бы показаться с точки зрения сегодняшнего дня.
Однако политическое руководство Америки, в котором на первых порах доминировали южане, вскоре нашло другие мотивы для расширения на запад и особенно в долину реки Миссисипи, даже помимо первоначальных соображений Джефферсона. Во время войны 1812 года Британия активно поощряла дезертирство негров с южных плантаций, в итоге предоставив свободу тридцати четырем сотням рабов, сбежавших от своих хозяев в Чесапикском регионе. Это возродило среди белых во всех крупных рабовладельческих штатах страх перед нечестивым союзом между англичанами и двумя большими группами цветных народов в колониях: коренными американцами и чернокожими. Томас М. Бейли, полковник виргинского ополчения, а позже конгрессмен, сказал: " В дополнение к опасности, которую следует ожидать от иностранных врагов, мы имеем в лоне нашей страны врага более опасного, чем любой, которого мы можем ожидать с другого берега Атлантики". Эта расовая паника в корне не понимала реальности. Британия не стремилась уничтожить свою колонию, пытаясь подавить то, что стало Американской революцией, и не пыталась отправить на фронт большое количество вооруженных негров в надежде превратить Войну 1812 года в расовую войну. На самом деле, в отчаянии виргинцы сами вооружили пятьсот рабов для борьбы с англичанами во время Революции, но впоследствии это было опровергнуто и в значительной степени вычеркнуто из исторической памяти. Обе эти акции по вооружению порабощенных, британская и американская, перекликались с предыдущими событиями американской Войны за независимость, хотя в наши дни мало кто из американцев узнает об этих фактах в школе. Как оказалось, страх перед британско-черной осью был настолько реален, что как раз в момент начала штурма Вашингтона во время войны 1812 года, необоснованные слухи о восстании рабов заставили американских ополченцев бежать из столицы и близлежащих графств Мэриленда и Вирджинии. Это открыло британским войскам путь к захвату необороняемого города, не сделав ни единого выстрела. Американцы, конечно, в конечном итоге переломили ход войны в битве за Балтимор, в ходе которой была написана песня Фрэнсиса Скотта Ки, ставшая национальным гимном. Те, кто ежедневно поет "Знамя, усыпанное звездами" на стадионах и бейсбольных площадках, редко обращают внимание на издевательскую строчку в третьей строфе, которая прославляет подавление этого воображаемого восстания: "Никакое убежище не спасет наемника и раба".
Помимо перечисленных выше мотивов, расширение поселений белых и рабства на запад, в долину Миссисипи и за ее пределы, стало средством укрепления национальной безопасности против двойной угрозы - нападения англичан и восстания рабов. О том, насколько серьезно Джефферсон и его коллеги из Вирджинии относились к этой идее, можно судить по словам и поступкам. Патрик Генри, плантатор-политик, увековеченный своей фразой "Дайте мне свободу или дайте мне смерть", также писал, хотя и менее знаменито: " Наша страна будет заселена . Вопрос в том, кем она будет заселена - европейцами или африканцами? . . . Разве есть человек настолько деградирующий, чтобы желать видеть свою страну мрачным пристанищем рабов? Нет; пока мы можем, давайте заселять наши земли людьми, которые обеспечат наш внутренний мир и сделают нас респектабельными за границей". Джефферсон, в свою очередь, зловеще предупреждал о невозможности свободного сосуществования белых и черных: " Глубоко укоренившиеся предрассудки , которые питают белые; десять тысяч воспоминаний чернокожих о нанесенных им обидах; новые провокации; реальные различия, заложенные природой; и многие другие обстоятельства, разделят нас на партии и вызовут конвульсии, которые, вероятно, никогда не закончатся, кроме как истреблением той или иной расы". О предполагаемых "реальных различиях" между расами Джефферсон добавил в длинном отрывке, принижающем интеллект негров, что " едва ли можно найти способного проследить и понять исследования Евклида; и что в воображении они тупы, безвкусны и аномальны".
Подобные предрассудки заставили Джефферсона и других видных представителей истеблишмента Вирджинии приумножить свои усилия по ограничению или сокращению численности чернокожего населения штата. Например, когда в 1806 году в Вирджинии был принят новый закон о манумиссии, определяющий условия освобождения ничтожного числа негров, освобожденных своими хозяевами, в нем было указано, что эти бывшие рабы должны покинуть штат в течение года. Следует отметить, что Патрик Генри так и не освободил ни одного раба , а Джефферсон, третий президент Америки, за всю свою жизнь освободил только двух, причем ни один из них не был прямым потомством, которое он произвел через порабощенную женщину по имени Салли Хемингс, которую он контролировал в сексуальном плане. В своих "Заметках о штате Виргиния", написанных в 1785 году, Джефферсон, к тому времени уже ставший отцом чернокожих детей, писал, что чернокожие должны быть " удалены за пределы досягаемости смешения ." §.
Как ни велика была продажа негров Вирджинией на глубокий Юг, ее сочли недостаточной для решения задачи снижения угрозы восстаний рабов в штате, и это заставило Джефферсона и других, включая Джеймса Мэдисона и Джеймса Монро, вирджинцев, ставших соответственно четвертым и пятым президентами США, изучить идею переселения большого количества рабов в Африку. Беспокоясь, как и другие, о непомерно высокой стоимости депортации мужчин в расцвете сил (которые имели самую высокую рыночную стоимость), Джефферсон некоторое время продвигал идею скупки младенцев и девочек как более дешевого способа сокращения популяции рабов. По словам Алана Тейлора, Джефферсон " отвергал страдания, которые потеря детей причинит черным семьям, как несущественные по сравнению с благом республики и большим "счастьем" их детей после освобождения в Африке". Подобные предложения о депортации афроамериканцев обсуждались между Вашингтоном и Лафайетом и продолжали интересовать американских политических лидеров как привлекательное решение "расовой проблемы" страны, что привело к созданию организации под названием "Американское колонизационное общество" (ACS), целью которой была отправка американских негров "обратно" в Африку. Эта идея дожила до президентства Авраама Линкольна, который открыто рассматривал возможность отправки рабов на свободу в Африку до и во время Гражданской войны, а также отправки негров жить в Центральную Америку и Карибский бассейн. ¶ Линкольн призывал северных негров поддержать эту идею, говоря им: " [T]here is an unwilling on the part of our people, harsh as it may be for you colored people to stay with us." В то время, стоит подчеркнуть, доля чернокожих, родившихся в США, была гораздо выше, чем доля белых.
ACS была основана в 1816 году и в последующее десятилетие получила мощную поддержку как от политиков, выступающих за рабство, так и от аболиционистов. Тактически они были едины в убеждении, что " у межрасовой демократиинет будущего в Соединенных Штатах ". Это происходило на фоне признаков значительного интереса афроамериканцев к идее покинуть Соединенные Штаты к более дружественным берегам - туда, где они будут свободны не только от рабства, но и от расового насилия всех видов и всепроникающей дискриминации, которая существовала во всем американском обществе. Например, в 1810-х годах северо-восточные негры, которых объединил человек по имени Пол Кафф, начали движение за эмиграцию куда-нибудь в Африку. К концу десятилетия, однако, цель сместилась в сторону Гаити , поскольку престиж этого острова, завоевавшего независимость, был высок среди образованных негров, и в течение следующих нескольких лет на острове поселилось до тринадцати тысяч афроамериканцев, хотя многие из них позже вернулись обратно.
ACS, которая повторяла некоторые формулировки чернокожих групп, призывавших к эмиграции, сама могла бы даже завоевать широкую поддержку чернокожих, если бы не два очевидных факта: суровый патернализм ее пропагандистов, которые не допускали представительства чернокожих в ее руководстве, и собственная риторика ACS. Ее язык был наполнен расистскими характеристиками чернокожих как " особой подчиненной, более звериной касты в человеческом роде", которые использовались для оправдания идеи их депортации. Это вызвало подозрение чернокожих и, в конечном счете, решительное неприятие этой схемы в 1820-х годах, как раз в то время, когда она набирала обороты среди видных белых. Помимо вопроса о сомнительных мотивах белых, к этому времени многие чернокожие по праву пришли к глубокому убеждению, что Америка - их страна, по крайней мере, в той же степени, что и чья-либо другая, и полностью отвергли идею о том, что решение расового кризиса в Америке заключается в том, чтобы они нашли себе другой дом. Один из чернокожих аболиционистов , Дэвид Уокер, чью срочную публикацию 1829 года , "Обращение к цветным гражданам мира", сравнивают с "Здравым смыслом" Томаса Пейна, говорил об афроамериканцах как об "избранном народе", только благодаря борьбе которого идеалы Америки могут быть полностью реализованы.
На самом деле уже в конце XVIII века большинство порабощенных людей в Соединенных Штатах были продуктом естественного прироста населения среди несвободных людей в Америке, то есть за счет собственного воспроизводства на американской земле, а не за счет импорта из Африки. Мало кто из людей, находившихся в рабстве, мог напрямую знать о континенте, на котором жили их предки, и, более того, никто не мог этого сделать после того, как трансатлантическая торговля была запрещена. Более того, никогда не рассматривалась идея возвращения рабов на конкретные берега, откуда прибыли их предки, а только на общую родину в Африке. Это не помешало ACS с 1822 года отправлять "добровольцев" на так называемый Перечный берег Западной Африки для переселения туда. Переселенные рабы на Перечном Берегу провозгласили независимость в 1846 году, став первой африканской республикой - Либерией, которая оставалась непризнанной Соединенными Штатами до 1862 года. К 1867 году Соединенные Штаты отправили туда около тринадцати тысяч чернокожих, многие из которых умерли от тропических болезней и антисанитарии на одном из самых дождливых участков западноафриканского побережья.
К 1820-м годам американская экспансия стала главной задачей правительства Соединенных Штатов. В 1828 году Эндрю Джексон, южный рабовладелец, стал седьмым президентом Америки и был избран в Белый дом, в значительной степени благодаря своей репутации генерала, который заработал шпоры в ряде кровопролитных кампаний против индейцев. Наиболее известной была битва при Подковообразном изгибе в конце американо-крикской войны, в которой его люди уничтожили от восьми до девятисот туземцев. Став президентом, в своем первом ежегодном послании Конгрессу в декабре 1829 года Джексон призвал к "добровольному" отъезду коренных американцев на земли в западных территориях за Миссисипи. Разумеется, это было сделано для заселения белыми самого региона Миссисипи. Распахивать ее под плуг, чтобы продолжать подпитывать необычайный бум, ставший возможным благодаря неграм, порабощенным в хлопковом королевстве, стало всепоглощающим делом. Геодезисты, привлеченные президентом Джексоном для составления карт и разбивки сотен миллионов акров земли и планирования новых городов с нуля, с трудом справлялись со спросом. Джексону пришлось нанять штатного клерка , чтобы подписывать пачки новых документов для жаждущих покупателей. Наибольшей популярностью пользовались стандартные прямоугольные участки площадью 160 акров, которые с удручающей геометрической регулярностью тянулись вглубь от берега реки и с которых можно было легко доставлять хлопок в порт.
Это превращение земли в товар шло рука об руку с неуклонно усиливающимся превращением в товар рабского труда, который везли в новое хлопковое королевство из Виргинии и других восточных районов. До тех пор пока человек не заботился о человеческой жизни, это была невероятная комбинация, возможно, непревзойденная в истории. В период между 1820 и 1860 годами численность рабов в нижней части долины Миссисипи выросла в семь раз, а производство хлопка увеличилось в сорок раз. Столь стремительный рост был вызван не только увеличением количества рабочих рук , обрабатывающих больше земли, но и, как мы уже видели, радикально возросшей производительностью труда рабов , приобретенной в значительной степени благодаря плетям. До недавнего времени рабство почти полностью отсутствовало в истории управления бизнесом. Но новые исследования показали, что этот "особый институт" сыграл роль первопроходца в качестве источника инноваций в менеджменте, аватара современности, если таковая когда-либо существовала; действительно, это произошло задолго до того, как железные дороги были поставлены в заслугу знаменитому гарвардскому ученому Альфреду Чандлеру, который назвал их инициатором "управленческой революции".
В частности, при производстве хлопка рабовладельцы " стремились определить, какой объем работы их рабы могут выполнить за определенное время, и подталкивали их к достижению этого максимума", как пишет Кейтлин Розенталь в книге "Бухгалтерский учет в рабстве". На самом деле эта история восходит к одержимости бухгалтерским учетом, чтобы освоить дьявольские тонкости производства сахара у Драксов на Барбадосе. Но она получила ускоренное развитие на американском Юге, где "Большой хлопок", производство которого было намного проще, чем производство сахара, стремился к все более систематическому количественному учету всех ресурсов и переменных, которые можно было измерить, в погоне за более высокими урожаями и большими прибылями. В том числе данные о рождении, смерти, покупке и предполагаемой этнической принадлежности рабов. Один из самых подробных рассказов об американском рабстве принадлежит Соломону Нортапу, свободному чернокожему человеку, которого похитили в Вашингтоне и переправили в Луизиану. В его мемуарах "Двенадцать лет раба", опубликованных вскоре после освобождения, запомнилось, как на хлопковой плантации террор и предельная нацеленность на производительность были объединены в одно целое.
Каким бы усталым и изможденным он ни был, как бы ни жаждал сна и отдыха, раб никогда не подходит к джину со своей корзиной хлопка, но с опаской. Если она не дотягивает по весу, если он не выполнил полностью возложенную на него задачу, он знает, что должен страдать. А если он превысил ее на десять или двадцать фунтов, то, скорее всего, его хозяин оценит задание на следующий день соответствующим образом. Поэтому, будь у него слишком мало или слишком много, он всегда подходит к джинну со страхом и трепетом.
* Лучшее изложение роли Уитни в инновациях хлопкового джина и историографических дебатов вокруг его устройства - книга Анджелы Лаквете 2003 года "Изобретая хлопковый джин: Machine and Myth in Antebellum America.
†в общеобразовательной французских Гаитянская революция даже не упоминается программе. Британское образование не намного лучшелицеев, оно не требует изучения истории после четырнадцати лет.
‡ Подобная идея, разумеется, ничего не сделала бы для облегчения моральной катастрофы, которую Америка, продолжая экспансию на запад, обрушила на коренные народы, названные в Декларации независимости "дикарями".
§ После смерти Джефферсона в 1826 году все его рабы, кроме пяти, были проданы аукционе, чтобы расплатиться с кредиторами.
¶ В декабре 1862 года Линкольн подписал контракт с сомнительным бизнесменом о поселении пяти тысяч негров на гаитянском острове Ол-а-Ваш. Четыреста из них действительно добрались туда, но те, кто выжил, вернулись в США в 1864 году.
38
.
К НОВОМУ ВИДЕНИЮ НАШЕГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ
СОЛОМОН НОРТРУП обрел свободу в 1854 году, только после того как в Нью-Йорке, откуда он был родом, начались чрезвычайные судебные тяжбы. крупнейшего американского города И это в эпоху, когда богатство никогда не казалось столь зависимым от южного рабства и хлопка, от его банков до товарных брокеров и страховых компаний. Лишь немногим другим похищенным свободным неграм повезло бы так. Лишь Гражданская война в США, разразившаяся семь лет спустя, остановила стремительный рост богатства на плантациях, а также жестокую практику похищений, являющуюся одной из его производных. И тогда, и сейчас жители Севера получают огромное моральное удовлетворение за то, что их регион сражался и умирал, чтобы покончить с рабством. Но, подобно Британии, где прекращение рабства вошло в самую суть национальной легенды, удобно отодвинув на второй план тот факт, что эта страна была сверхдержавой атлантического рабства в течение двух столетий, моральная история американского опыта в значительной степени мифологизирована. Любому, кто заглянул в реальность, не удастся избежать того факта, что рабство чернокожих приносило пользу Северу в той же мере, что и Югу, хотя и совершенно по-разному. Когда разрыв между двумя "секциями" страны наконец произошел, У. Э. Б. Дю Буа объяснил этот конфликт в таких выражениях:
Юг боролся за то, чтобы вывести рабство из Союза, а Север - за то, чтобы сохранить его в Союзе; Юг боролся за то, чтобы вывести его за рамки Конституции Соединенных Штатов, а Север - за старые гарантии; и те, и другие презирали негров, и те, и другие оскорбляли их.
Подобные слова все еще могут смутить современного читателя, воспитанного на идее, что война все время велась из-за рабства, и Север героически мобилизовался, чтобы уничтожить этот жестокий институт. Немногих учат разъясняющим словам Линкольна:
Если есть те, кто не хочет спасать Союз, если они не могут в то же время спасти рабство, я с ними не согласен. Если есть те, кто не хочет спасать Союз, если они не могут в то же время уничтожить рабство, я с ними не согласен. Моя первостепенная задача в этой борьбе - спасти Союз, а не спасти или уничтожить рабство. . . . [Если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы сделал это. ...То, что я делаю в отношении рабства и цветной расы, я делаю потому, что верю, что это поможет спасти Союз".
В итоге именно потомки выходцев из Африки, мужчины и женщины, решили освободить себя, подорвав экономику Юга и его военные усилия. Сначала это происходило за счет снижения темпов роста, шпионажа и многих других неконфронтационных способов, включая бросание своих инструментов и просто уход с сотен плантаций в тыл северян, как это сделали многие тысячи людей. В качестве отголоска эффекта "общего ветра", который мы наблюдали в рабовладельческих обществах Карибского бассейна, многие беглые рабы прибывали в лагеря Союза , пересказывая точные положения актов об освобождении, которые обеспечивали им свободу. Позже им разрешили сражаться за Союз, и к концу войны 180 000 чернокожих носили цвета Союза, или более пятой части взрослого мужского чернокожего населения страны в возрасте до сорока пяти лет. Чернокожие сражались во многих решающих битвах в Вирджинии в конце войны, и, как отметил историк Айра Берлин, " [n]ничто так четко не обозначило превращение войны за Союз в войну за свободу, как появление чернокожих в синей форме".
Линкольну не стоит говорить о том, что в качестве военной стратегии он отчасти предопределил эмансипацию участием чернокожих в войне. Никто лучше него не знал, как много крови пролили белые северяне в боях и насколько они устали и возмущены войной. Бунты против призыва в июле 1863 года в Нью-Йорке, деловой и финансовой столице страны, были, по словам историка Эрика Фонера, " крупнейшим гражданским восстанием в американской истории, не считая восстания Юга", и для их подавления потребовались войска, только что прибывшие после битвы при Геттисберге. Что перевесило чашу весов, так это разрешение неграм присоединиться к военным действиям, и когда наступила эмансипация, генерал Улисс С. Грант ликовал: " Проблема решена . Негр - мужчина, солдат, герой". Как признал Грант, чернокожие с радостью приняли участие в авангарде борьбы за собственное освобождение. Но это еще не все: борьба чернокожих за свободу была неотделима от самого становления Соединенных Штатов как нации, а также от выполнения их самого знаменитого обещания - о самоочевидных истинах. Она началась не в 1862 году, когда чернокожим разрешили поступать на военную службу, а с самого основания страны, когда чернокожие, свободные и рабы, сражались на обеих сторонах во время революции, особенно после прокламации британского губернатора Виргинии Джона Мюррея, графа Данмора, от 7 ноября 1775 года, предлагавшей свободу рабам, сражавшимся на стороне Британии. Это была идея, которая возникла у беглых рабов .
По понятным причинам, учитывая, что многие из основателей Америки были поработителями, на стороне лоялистов сражалось непропорционально большое количество рабов, и этот факт в стандартных школьных программах рассматривается почти как мрачная тайна. Но не менее пяти тысяч также сражались в Континентальной армии и флоте. Чернокожие и местные ополченцы присутствовали у подножия "грубого моста" в Конкорде , штат Массачусетс, в апреле 1775 года, когда прозвучал выстрел, который "услышал весь мир". Два месяца спустя 150 чернокожих сражались в битве при Банкер-Хилле - около 5 процентов присутствовавших патриотов и вдвое больше, чем их количество среди населения. А в следующем году чернокожие помогли снести статую короля Георга в манхэттенском парке Боулинг-Грин. Чернокожие роты сражались под командованием Джорджа Вашингтона в битве при Йорктауне, где Британия капитулировала, в 1781 году.
Первоначально Вашингтон стремился не допускать рабов к участию в Войне за независимость, но, как пишет историк Маниша Синха, " отчаяние в Вэлли-Фордж " заставило его изменить свое мнение. С исторической точки зрения ничего необычного в этом не было: рабовладельческие общества почти всегда прибегали к вооружению рабов для защиты от внешних угроз. Но эти факты упорно вытеснялись из рассказов о том, как родилась страна, потому что главным делом людей, ставших ее основателями, было скрепление белых колонистов для формирования нации. Для этого в новостях "патриотов" и в революционной пропаганде упор делался на рассказы о "внутренних мятежниках" и "безжалостных дикарях". В то же время было важно, чтобы "хорошие" негры и индейцы, которые, как отмечает историк Роберт Паркинсон, " не имели права ни на какие преимущества американской независимости", ни в коем случае не были замечены.
При этом целью Британии, укрывавшей десятки тысяч беглецов, в том числе вооруженных, не было уничтожение рабства в Америке или где бы то ни было. Ни одна из сторон в Войне за независимость никогда не рассматривала рабство или его отмену как цель конфликта. Но это не мешало неграм, особенно рабам на Юге, воспринимать ее как войну за собственную свободу. Действительно, историк Гэри Нэш назвал Американскую революцию крупнейшим восстанием рабов в истории страны, хотя оно никогда не было признано таковым, поскольку рабы бежали за британские линии во всех тринадцати колониях: " Для афроамериканцев революцияпроизошла внутри революции, и они по праву считали свое "славное дело" чистейшей формой "духа 76-го года"".
Как мы должны помнить из этой истории, чернокожие с самого начала играли ведущую роль в обеспечении американского проекта энергией, креативностью и моральным напором. Именно их борьба, как никакая другая, закрепила ассоциацию идеи , которую американцы поддерживают в себе и в своей стране, с фундаментальной ценностью всеобщей свободы.
Эти идеи подтверждались даже тогда, когда я заканчивал эту книгу, когда ликующие толпы наблюдали, как на Юге сносят одну за другой статуи военных "героев" Конфедерации, подобно тому как почти 250 лет назад в Нью-Йорке был свергнут король Георг, и когда американцы по всей стране заново ставили под сомнение жизнь даже самых почитаемых основателей и других выдающихся личностей, таких как Линкольн, из-за моральных компромиссов, на которые они шли в отношении жизни чернокожих. Среди южных икон, которые когда-то считались незыблемыми, были статуи Джона К. Кэлхуна, вице-президента Джона Куинси Адамса и Эндрю Джексона и ярого защитника рабства, в Чарльстоне, где в апреле 1861 года началась Гражданская война, и Роберта Э. Ли в Ричмонде, столице Конфедерации, взятие которой в начале апреля 1865 года положило конец войне несколькими днями позже.
История Гражданской войны и, тем более, более широкая история американского рабства - это, конечно, огромные и почти бездонные темы, которые легко заполнят целый том и, более того, ряд за рядом библиотечных полок. Как и в случае со всеми основными темами этой книги, в отношении этих предметов мы не претендуем на исчерпывающую полноту. Это было бы невозможно при охвате пяти веков и четырех континентов. Главная мысль, с которой мне хотелось бы оставить читателей, - это мысль о решающем участии чернокожих в их собственном освобождении и сохранении молодого американского союза. Это был второй экстраординарный акт африканской диаспоры, сделавшей Новый Свет безопасным для демократии, который произошел через шестьдесят один год после Гаитянской революции. Главная задача этого тома - заставить нас задаться вопросом, почему такие вещи не занимают гораздо больше места в том, как их преподают и вспоминают. И при этом подчеркнуть ту огромную работу, которая предстоит Соединенным Штатам, если они хотят лучше понять самих себя.
В каждом разделе этого текста, рассказывая об африканском золоте и рабстве, сахаре и хлопке, каждый из которых был экономически более значимым и преобразующим, чем предыдущий, я старался не только поставить африканцев и людей африканского происхождения в Новом Свете в центр истории современности и ее наступления, но и изобразить их главными действующими лицами на каждом этапе этой истории. Великий английский историк Эрик Хобсбаум однажды назвал индустриализацию величайшим событием в истории человечества. История рабства, плантаций и труда чернокожих, создавших самый важный продукт той эпохи - хлопок, - по любым разумным меркам является основным элементом этих грандиозных человеческих перемен. Но это еще не все: экономическая деятельность, связанная с хлопком, также подняла банковское дело и страхование и привела к глобализации торговли в невиданных ранее масштабах. Она коренным образом изменила политические карты континентов. Благодаря ей Соединенные Штаты уже к концу XIX века стали крупнейшей и наиболее динамичной экономической державой мира. И это помогло новому американскому колоссу быстро достичь , вдвое превышающего размер экономики Великобритании к 1914 году.
Однако в некотором смысле именно то, что происходило после формального прекращения рабства, лучше всего помогает нам понять ту жизненно важную роль, которую играл украденный и экспроприированный труд чернокожих. Здесь мы можем вспомнить о том, как решительно Британия, Франция и Испания вкладывали свою кровь и сокровища на протяжении XVIII века и в XIX, чтобы получить или удержать любое преимущество в контроле над недвижимостью рабовладельческих плантаций в Карибском бассейне, несмотря на то, что большинство традиционных историй практически не подчеркивают важность сахарного рабства для подъема Европы. Их готовность жертвовать целыми флотами и армиями ради этого - а не ради какого-то абстрактного понятия вроде славы, как некоторые до сих пор настаивают, - говорит нам все, что мы должны знать о том, как они воспринимали экономические ставки, связанные с этими объектами. Точно так же и в случае с американским рабством, лучшее доступное нам представление о его ценности для Юга, да и для всей страны, - это чрезвычайные усилия, на которые пошло общество, чтобы восстановить факсимиле рабства всего через несколько лет после его отмены. В 1865 году, когда Гражданская война едва закончилась, одна из газет штата Джорджия, Macon Telegraph, не стесняясь, заявила: " великий вопрос, стоящий сейчас перед нашим народом , - как присвоить весь африканский труд в стране "; и действительно, именно это и было сделано новой системой, построенной на пепелище рабства времен антибеллума.
Эта система стала известна под названием "издольщина" (sharecropping), а ее собрат - "Джим Кроу" (Jim Crow). Она будет доминировать в экономической жизни плантаторского Юга, продолжая поставлять чернокожую рабочую силу и производимую ею сельскохозяйственную продукцию по резко заниженным ценам в течение следующих восьмидесяти лет, с 1865 по 1945 год. Возникновение системы издольщиков началось еще до полного разгрома Дикси, когда белые плантаторы, отчаянно нуждавшиеся в чернокожих работниках, стали предлагать им заработную плату и соглашения о разделе урожая, чтобы удержать их в поле и предотвратить "дезертирство" в Союз. Смертельный удар по издольщикам нанесла коммерциализация новой машины, которой уделялось гораздо меньше внимания, чем хлопковому джину Уитни, но которая, возможно, представляла собой более значительный прогресс: механический сборщик хлопка , чья первая демонстрация готовой к производству модели состоялась в одном из всех мест, Кларксдейле, штат Миссисипи, 2 октября 1944 года. Одна машина могла выполнять работу пятидесяти негров, занимающихся издольщиной, что не могло не радовать белых плантаторов Дельты.
До появления этого механического изобретения требовалось множество социальных и юридических нововведений, чтобы держать чернокожих в пеонате, работая на фермах по соглашениям, призванным лишить их плодов собственного труда и не дать им возможности когда-либо накопить богатство, получить образование или надежду. Именно в таком мире родилась бабушка Мадди Уотерса, и именно в такой системе она должна была работать. Институт издольщины опирался на изолированность региона, на политическое господство на Глубоком Юге белых неореставраторов из Демократической партии и на господство насилия, среди которого линчевание было лишь самой печально известной тактикой. Но в течение большей части этой эпохи идея бегства на Север также не была волшебным решением: общественность большей части Севера была резко враждебна идее миграции черных, а промышленные рабочие места были зарезервированы за белыми в силу существования твердой цветовой линии.
Мой двоюродный брат Симеон Букер в начале 1960-х годов писал об этом сурово замкнутом регионе, где царил террор: " Миссисипи можно поставить в один ряд с Южной Африкойпо жестокости и ненависти , Анголой или нацистской Германией". Будучи репортером журнала Jet, Букер провел годы, исследуя жизнь чернокожих на Юге, и лично получил фотографию изуродованного тела Эммета Тилла в гробу. Во многом благодаря этому снимку убийство Тилла под Мони, штат Миссисипи, всего в сорока восьми милях на машине от Кларксдейла, привлекло внимание международной общественности - безусловно, нежелательное в Вашингтоне - к бедственному положению чернокожих на Юге и дало толчок активизации движения за гражданские права в Дельте. Кузен Симеон, который был близок по возрасту к моим родителям и поэтому назывался дядей, также освещал "Поездки свободы" и насильственное появление политических прав для афроамериканцев в регионе. В мае 1961 года, когда автобус компании Trailways, в котором он ехал, хромал в Бирмингеме, штат Алабама, подвергшись нападению на предыдущих остановках, ему каким-то образом удалось ускользнуть со станции, когда "Всадников свободы" жестоко избивала белая толпа, на такси добраться до дома лидера местной черной церкви Фреда Шаттлсворта, откуда Букер позвонил высокопоставленному чиновнику в министерстве юстиции администрации Кеннеди и потребовал федеральной защиты. Это было время, писал позже Букер, когда белые относились к чужакам с одинаковым подозрением, считая их нарушителями спокойствия, когда мало кто из чернокожих осмеливался смотреть в глаза белому человеку, а те, кто высказывал свое мнение, часто погибали впоследствии от "странных несчастных случаев".
Однако не только насилие на деле поддерживало эту злую систему. Это было насилие, записанное в законе посредством распространения новых "Черных кодексов", которые придали понятию бродяжничества любой смысл, какой только захотят придать белые люди. Миссисипи и Южная Каролина первыми ввели "Черные кодексы" в конце 1865 года, но они быстро распространились по всему Югу. Эти новые законы требовали от всех чернокожих каждый январь предоставлять письменное подтверждение занятости. Расплывчатые понятия, включавшие в себя такие вещи, как безделье, пренебрежение своим призванием или даже нецелевое расходование собственных денег, были отнесены к емкому и теперь уже уголовно наказуемому понятию "бродяжничество". Все, что считалось оскорбительным для белых, , включая "злонамеренное вредительство," , было вне закона, и в эту категорию входило даже проповедование Евангелия без лицензии. Как писал Эрик Фонер, стало незаконным предлагать более высокую зарплату, чтобы переманить чернокожих работников, уже заключивших контракт, и незаконным для чернокожих было отказываться работать за что-либо, кроме " обычной и распространенной зарплаты , которую получают другие рабочие". Другие ограничения не позволяли чернокожим охотиться, ловить рыбу или пасти скот на общественных землях, чтобы они не могли обеспечить себя вне плантации.
Чтобы перекрыть еще один возможный путь к бегству, чернокожим запретили арендовать землю в городских районах. Ситуация стала намного хуже после краха Реконструкции, в так называемую Эру Искупления, когда открытое и абсолютное восстановление расового подчинения чернокожих стало главной целью правительства. Средства, использовавшиеся для достижения этой цели, слишком многочисленны, чтобы описывать их здесь исчерпывающе. Правительство штата сократило расходы на всевозможные общественные услуги, чтобы чернокожие не могли ими воспользоваться. Советы по образованию были ликвидированы, за мелкие преступления назначались суровые наказания, включая пожизненное заключение за кражу со взломом, а чернокожих осужденных заставляли работать на фермах, подобно рабам. " Весь Юг - каждый штат Юга [оказался] в руках тех самых людей, которые держали нас как рабов", - сетовал чернокожий житель Луизиана Генри Адамс.
Постепенный сдвиг в приоритетах белых начался только после того, как сразу после Второй мировой войны хлопкоуборочная машина стала коммерческой. Тогда плантаторы и многие другие белые начали чувствовать себя как белые виргинцы времен Джефферсона: по их мнению, такое количество чернокожих в их среде теперь представляло большую угрозу. К этому времени все уже было далеко от той эпохи, когда кто-то мог всерьез выступить с предложением о массовой депортации чернокожих в Африку, что в последний раз открыто делалось в годы искупления белых. Теперь южные чернокожие открыто жаждали более свободной жизни в других местах, для некоторых даже в Африке, но это были преходящие настроения. " Мы теперь не африканцы , а цветные американцы и имеем право на американское гражданство", - писал в 1887 году корреспондент Бланш К. Брюс, родившийся в рабстве в Виргинии и ставший первым афроамериканцем, отработавшим полный срок в Сенате, где он представлял Миссисипи как республиканец с 1875 по 1881 год.
Спасательным клапаном, который мог предотвратить широкое восстание на Юге - или, более того, взрыв - оказалась миграция чернокожих в другие части страны, особенно в регион, который мы называем "Ржавым поясом", а также в среднюю Атлантику и на Запад. В 1948 году Филдинг Л. Райт , губернатор Миссисипи и кандидат в вице-президенты от Демократической партии прав штатов Стром Турмонд, объявил по общенациональному радио новую враждебную мелодию, "советуя" чернокожим жителям Миссисипи уехать в другие страны, если они рассчитывают на достижение социального равенства. Чернокожие не нуждались в таких советах и уже начали выезжать из региона; самым известным пунктом их сосредоточения стал Чикаго, особенно после того, как в 1892 году Центральная железная дорога Иллинойса выкупила старые железнодорожные системы в Дельте и начала интегрировать их в свою собственную сеть. Этот пробил изоляцию Дельты , как ничто другое, и миграция чернокожих резко возросла: к 1920 году Юг покинуло полмиллиона человек.
Как показывают цифры, чернокожие отнюдь не просто смирились со своей судьбой или фаталистично ждали, когда их освободит новая технология. Они хлынули с Юга в результате того, что было названо величайшей внутренней миграцией современности. " Многие чернокожие родители , покинувшие Юг, получили единственное, чего они хотели, просто уехав. У их детей был шанс вырасти свободными от Джима Кроу и стать более полноценными людьми", - пишет Изабель Вилкерсон в своем мастерском рассказе о Великой миграции. К тому времени, когда хлопкоуборочная машина стала реальностью, разговоры о депортации в Африку были уже в прошлом. Как сказал проницательный чернокожий Аарон Генри об отношении белых к людям своего рода, " Чикаго был достаточно близок ", и это подтверждалось данными. Число чернокожих в Чикаго выросло примерно в пять раз с 1910 по 1930 год, когда оно достигло 234 000 человек.
История этой великой миграции должна быть сплетена с сагой, с которой началась наша история, - с великим, изменившим историю перемещением народов из Африки через Атлантику в страны Карибского бассейна, Бразилию и Мексику, а затем в то, что стало континентальной частью Соединенных Штатов, - и все это в цепях. Все это, в свою очередь, должно быть сплетено с внутренней работорговлей, которая жестоко засеяла расширяющийся Юг растущим чернокожим населением, только чтобы выйти на свободу из сурового пеоната, который последовал за откровенным рабством, чтобы снова преобразовать свою нацию. Получившийся гобелен настолько грандиозен, что для его полного восприятия нам необходимо сделать шаг или два назад. Как отмечает Вилкерсон, именно этот последний исход дал стране первую волну чернокожих муниципальных лидеров, таких мэров, как Гарольд Вашингтон из Чикаго, Том Брэдли из Лос-Анджелеса и Дэвид Динкинс из Нью-Йорка. В то же время дети этого излияния породили некоторых из величайших писателей, таких как Тони Моррисон, Джеймс Болдуин и Август Уилсон. Он породил музыку, которая, возможно, более чем какая-либо другая ознаменовала двадцатый век: от Телониуса Монка, Майлза Дэвиса и Джона Колтрейна в джазе до Ареты Франклин и Джими Хендрикса, ритм-энд-блюза, "Мотауна" и Майкла Джексона в поп-музыке. В спорте он породил Джо Луиса и Джесси Оуэнса, Джима Брауна и Вилли Мейса, Венеру и Серену Уильямс и других, которых не счесть.
Мадди Уотерс, этот объект моего культурного и художественного очарования с ранних двадцати лет, тоже выбрался из Дельты в майский день 1943 года, сев на четырехчасовой рейс из Кларскдейла. Как и многие другие, он направлялся в Чикаго, но не с родителями, а как персонаж Уитмена, молодой, уверенный в себе и изобретательный, и он, как никто другой, был полон решимости устроить себе новую жизнь в большом, мужественном городе на севере. Однако в тот майский день он ехал не столько по рельсам, сколько мечтал, неся в себе голос, который был характерно низким, напористым и комфортным в своей собственной идиоме. В своей первой записи, сделанной для Библиотеки Конгресса США при случайной встрече с исследователем Аланом Ломаксом в январе 1941 года, он почти предсказал это в песне под названием "I Be's Troubled". Позже она будет немного переписана и переименована в "I Can't Be Satisfied".
Ну, если завтра я буду чувствовать себя так же, как сегодня.
Я собираюсь собрать чемодан.
И я ухожу.
AFTERWORD
В первых разделах этой книги мне время от времени доводилось рассказывать о семье моей жены, корни которой уходят в местечко на западе Ганы под названием Боньер, расположенное на мысе совсем недалеко от того места, где в XV веке началась торговля золотом между африканскими королевствами окрестностей и искателями-португальцами, которые начали прибывать издалека по морю.
Заканчивая эту книгу, я хотел бы вкратце рассказать о своей собственной семье, историю которой по материнской линии мы можем проследить до поздних стадий американского рабства, то есть за полвека до того, как этому институту был положен конец в результате Гражданской войны. Эта история происходит в Вирджинии, начальной точке и центре другой торговли, не золотом, а африканцами, продаваемыми в рабство в британской Северной Америке, в штате, который на рубеже XIX века все еще держал в рабстве больше чернокожих, чем любой другой.
Одними из самых счастливых в моей жизни были лета, проведенные в детстве в Виргинии на земле, кропотливо собранной и переданной нам нашими порабощенными предками. Чтобы рассказать кое-что из их истории, я должен начать с личных воспоминаний. Речь идет о моей матери, Кэролин, которая серьезно относилась к истории и хотела, чтобы так же поступали и ее дети. Летом, когда мы собирались в нашем родовом доме под названием Браунленд, мы не раз в тридцати минутах езды от Шарлотсвилла, чтобы посетить Монтичелло, особняк на вершине холма и плантацию рабов, которую создал Томас Джефферсон.
Моя мать лукаво подшучивала над нашими экскурсиями туда; позже, когда ее восемь детей выросли, мы сохранили эту семейную традицию. Игра началась во время групповых экскурсий по поместью Джефферсона, где гиды сосредоточивали свои комментарии на признаках гения Джефферсона, которые сохранились там, на вершине горы: необычная восьмиугольная комната в его особняке с колоннами; его замечательная библиотека; шикарная кровать, на которой он читал ночью, сидя прямо; умные устройства, передовые для своего времени, для отслеживания времени и погоды; установленные образцы дикой природы, собранные этим человеком эпохи Возрождения, чье ненасытное любопытство также сделало его натуралистом и биологом-любителем. Вежливо, но настойчиво моя мама нарушала привычный ход событий, задавая острые вопросы о порабощенных рабочих, благодаря труду которых стало возможным все это великолепие. Благодарные охи и ахи туристов прекратились, на лицах гидов появилась растерянность, но моя мама только начинала. А как же рабы, которые были потомками Джефферсона? Только тогда наступал пир сопротивления, когда она спрашивала по имени о Салли Хемингс, порабощенной сводной сестре его жены, с которой Джефферсон произвел на свет шестерых детей. Подобные истории были всего лишь слухами, настаивали тогда сотрудники, приходя в ярость. Как профессионалы, говорили они, они должны ограничиваться проверенными фактами. История о Джефферсоне и Хемингс , о которой ходило много слухов еще при жизни основателя, была подробно описана в 1997 году в новаторской работе афроамериканского историка Аннетт Гордон-Рид. И все же гиды продолжали упорствовать. Как бы ни было сомнительно, они придерживались этой позиции до следующего года, когда анализ ДНК потомков Хемингс окончательно подтвердил отцовство Джефферсона.
Для моей матери эта история имела особый резонанс, потому что наша семейная линия восходит к покупке невольницы по имени Присцилла в 1812 году неким Джеймсом Барбуром. Это не просто предположение. У нас есть копия купчей. За свою долгую государственную карьеру Джеймс Барбур, отпрыск одной из первых семей Вирджинии, занимал должности военного секретаря при Джоне Куинси Адамсе и сенатора США, а также другие посты. Его младший брат, Филипп Пендлтон Барбур, был спикером Палаты представителей и помощником судьи Верховного суда, назначенным Эндрю Джексоном в 1835 году, в тот же год, когда Роджер Тейни был назначен председателем суда. Тейни печально известен решением по делу Дреда Скотта в 1857 году, которое официально приговорило американских негров к статусу второго сорта, "вечному и неприступному", и при вынесении этого решения Тейни опирался на аргументы, выдвинутые ранее Барбуром. Однако на момент покупки Присциллы Джеймс Барбур был новоиспеченным губернатором Виргинии и первым, кто поселился в губернаторском особняке.
Хотя нам пока не удалось провести анализ ДНК, подобный тому, что связал Джефферсона с Хемингс, наша семейная традиция, передаваемая из поколения в поколение, всегда гласила, что от Присциллы, которой он, как известно, благоволил, Барбур в 1835 году родил Уинифред, бабушку моего деда. Позднее Уинифред вышла замуж за Дж. Альберта Ньюмана, который был рабом на соседней плантации Берлингтонов, принадлежавшей двоюродному брату Барбуров по фамилии Ньюман. Дж. Альберт также был продуктом мисцегенации в стиле Джефферсона. По семейной традиции, ему была обещана земля по завещанию его белого отца, умершего в 1850-х годах. Но после решения суда по делу Дреда Скотта, принятого, в частности, самим братом рабовладельца по соседству, белые потомки Ньюмана добились того, что их чернокожий сводный брат не получил ничего из этого.
После эмансипации Дж. Альберт, сапожник, и его брат Эдгар, кузнец, отказались от своей рабской фамилии и приняли фамилию Браун (предполагается, что это означает их цвет кожи). Вместе, небольшими порциями, они начали приобретать землю, которая в итоге превратилась в сто акров. Это и есть наша Браунландия.
Решительная борьба Браунов была ничем иным, как стремлением к полноправному гражданству в стране, которую они помогли построить. Действительно, это было общим стремлением всех афроамериканских семей , попавших на эту землю через рабство, даже тех, кто жил на Севере, для которых права гражданства оставались туманными и ослабленными, даже там, где само рабство было запрещено. И это остается актуальным и сегодня.
В своем размышлении об этой истории, адресованном месту поклонения моих предков Браунов, баптистской церкви Блю Ран, в Барбурсвилле, штат Вирджиния, написанном к Месяцу черной истории в 2009 году, моя мать, Каролин, рассказала о том, как многие поколения нашей семьи участвовали в этой борьбе, пройдя через рабство и лишение собственности, Реконструкцию и Красное лето 1919 года. О моем поколении, как об одном из восьми братьев и сестер, выросших в памяти, она написала: "Фундамент их воспитания построен на вере, надеждах и мечтах их предков". История моих предков, как и все остальное, подтолкнула меня к изучению более широкой истории атлантического мира, содержащейся в этих обложках. В основе этой борьбы лежит стремление покончить с невидимостью Африки в создании того, что мы все знаем и ощущаем как современность.
Вставка с иллюстрациями
Лежащая фигура, Дженне-Джено, Мали, XII-XIV века. (Метрополитен-музей и Национальный музей Мали, Бамако [R 88-19-275])
Конная фигура, Мали, двенадцатый-четырнадцатый век. (Музей Метрополитен, коллекция Джеймса Дж. и Лоры Росс)
Динар аш-Шакира ли-Аллаха (ум. 933-958 гг. н.э.), отчеканен в Сиджилмасе, 334 г. хиджры. Золото, диаметр 19 мм. Банк аль-Магриб, Рабат, Марокко, 515455. (Фотографии Фуада Махдауи. Предоставлено Музеем искусств Блока, Северо-Западный университет)
Динар Абу Бакра ибн 'Умара (р. 448-480 н.э.), отчеканенный в Сиджилмасе, 477 г. хиджры. Золото, диаметр 25 мм. Банк аль-Магриб, Рабат, Марокко, 520162. (Фотографии Фуада Махдауи. Предоставлено Музеем искусств Блока, Северо-Западный университет)
Замок Эльмина, вид с вершины холма, где находился построенный голландцами форт, Сент-Джаго, Эльмина, Гана. (Фотография Говарда В. Френча)
Туристы внутри замка Эльмина. (Фотография Говарда В. Френча)
Форт и музей Сан-Себастьяна со статуями португальских конкистадоров, Сан-Томе. (Фотография Говарда В. Френча)
Бразильский пейзаж с сахарной фабрикой работы Франса Поста. (SMK Photo/Jakob Skou-Hansen. Statens Museum for Kunst, Национальная галерея)
Руины сахарного завода в штате Баия, Бразилия. (Engenho Sergipe do Condo, "Королева Реконкаво") (Фотография Говарда В. Френча)
Ангольский культурный центр "Каса де Ангола" в Салвадоре, штат Баия, Бразилия. (Фотография Говарда В. Френча)
Захоронение рабов Ньютона на Барбадосе, одно из крупнейших известных мест захоронения порабощенных африканцев в Западном полушарии. (Фотографии Говарда В. Френча)
Руины котла плантации Дракс, Сент-Джордж, Барбадос. (Фотография Говарда В. Френча)
Статуя Эмансипации, Барбадос. (Фотография Говарда В. Френча)
Пиршество, автор Франц Хогенбург. (Исследовательский институт Гетти, Лос-Анджелес)
Бронзовая панель с португальскими солдатами, Бенин. (Музей Метрополитен)
Столица королевства Конго, Сан-Сальвадор (Мбанза Конго). В книге O[lfert] Dapper, Naukeurige Beschrijvinge der Afrikaensche Eylanden: als Madagaskar, of Sant Laurens, Sant Thome, d'eilanden van Kanarien, Kaep de Verd, Malta en andere . ... (Амстердам, 1668), стр. 562-563. (Коллекция карт Каролины Батчелор, Центр карт Дэвида Рамси, библиотеки Стэнфорда)
Письмо Афонсу I Конго к Мануэлу I Португальскому с просьбой о предоставлении португальской религиозной атрибутики. 8 июня 1517 г. (Carta do rei do Congo para D. Manuel, rei de Portugal, a pedir uma cruz de prata, uma custódia, retábulos, breviários, entre outros, tudo para sua capela real. Corpo Cronológico, Parte I, maço 22, no. 5. PT/TT/CC/1/22/5. Arquivo Nacional da Torre do Tombo/DGLAB, Ministério da Cultura, Lisboa, Portugal)
Официальный герб королей Маниконго, 1528-41 гг. (Годиньо) (Деталь из книги "Livro da nobreza e da perfeição das armas dos reis cristãos e nobres linhagens dos reinos e senhorios de Portugal", автор Антониу Годиньо. Casa Real, Cartório da Nobreza, liv. 20 PT/TT/CR/D-A/001/20. Arquivo Nacional da Torre to Tombo/DGLAB, Ministério da Cultura, Lisboa, Portugal)
Чехол для подушки из рафии, роскошная ткань, Королевство Конго, XVII-XVIII века. (Фотография Джона Ли, Национальный музей Дании)
Престижная шляпа из рафии или ананасового волокна, королевство Конго, XVI-XVII века. (Фотография Кита Вайса, Национальный музей Дании)
Голландские послы при дворе Гарсии II, короля Конго. Из O[lfert] Dapper, Naukeurige Beschrijvinge, p. 580.
Дон Мигель де Кастро, эмиссар графа королевства Сойо в голландской Бразилии, ок. 1640-47 гг. (Фото: SMK Photo/Jakob Skou-Hansen. Государственный музей искусств, Национальная галерея Дании)
Лейтенант-адмирал Питер Питерсз Хейн (1577-1629), работа Паулюса Морельсе, 1630 год. (Het Sheepvaartsmuseum, Амстердам.)
Мерные гири акан, использовавшиеся в региональной торговле золотом, Золотой Берег (Гана). (Коллекция Nationaal Museum van Wereldculturen)
Туссен Лувертюр, шеф нуарных повстанцев Сен-Доминга, ок. 1800 г. (Библиотека Джона Картера Брауна, Брауновский университет)
Здание, где на кухне работала женщина с именем Анджела, прибывшая в Джеймстаун, штат Вирджиния, в 1619 г. (Фотография Говарда В. Френча)
Плантация Эвергрин, приход Святого Иоанна Крестителя, Луизиана. (Фотография Говарда В. Френча)
Помещения для рабов, плантация Эвергрин. (Фотография Говарда В. Френча)
Кларксдейл, штат Миссисипи, хлопководческие земли Дельты. (Фотография Говарда В. Френча)
Блюзовый плакат клуба "Парадиз" с Мадди Уотерсом и Хаулингом Вулфом, 1964 год. (Фотография Говарда В. Френча)
Отель "Риверсайд", Кларксдейл, штат Миссисипи, бывший афро-американский госпиталь, где Бесси Смит умерла после автомобильной аварии. (Фотография Говарда В. Френча)
Место высадки в 1738 году 126 порабощенных африканцев с корабля "Марта и Джейн", Миддлтаун, штат Коннектикут. Этот объект является частью проекта ЮНЕСКО "Невольничий путь: Сопротивление, свобода, наследие". (Фотография Говарда В. Френча)
Руины Барбурсвилля, дом Джеймса Барбура. Спроектирован Томасом Джефферсоном. (Фотография Говарда В. Френча)
Маркер на дороге Джеймса Барбура. Шоссе штата 33, Барбурсвилль, штат Вирджиния. (Фотография Говарда В. Френча)