Наряду с Пирром и Ганнибалом, понтийского царя Митридата VI Евпатора называют одним из трех самых грозных и решительных противников Рима. Человеком, который поставил под угрозу само существование Римского государства. Его называли величайшим правителем Понтийского царства. Свое правление Митридат Евпатор начал с создания сильной понтийской армии, уже в скором времени воинственный царь Понта силой оружия подчинил себе соседнюю Колхиду, Малую Армению, Херсонес Таврический. Согласно древним источникам, военный флот Митридата, построенный местными корабелами, насчитывал до 400 боевых кораблей. Свое влияние на восточных границах Рима он утверждал хитроумной дипломатией и силой оружия. Митридат провел три упорные войны с Римом. В 63 году до н. э. войска Митридата взбунтовались, объявили сына его Фарнака царём и осадили Пантикапейсую крепость, где укрылся царь. Митридат, видя полное крушение всех своих надежд, упросил одного из своих приближенных пронзить его мечом.
Об одном из самых необыкновенных и загадочных правителей Античного мира и его военных походах рассказывает очередная книга серии.
© Наумов Л.А., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
Начать свое исследование я хочу с одного, может быть, на первый взгляд, неожиданного сюжета. В книге одного из первых западных биографов Сталина Исаака Дон Левина есть такой эпизод:
«Однажды весной 1939 года я случайно встретил в Нью-Йорке Бертрана Рассела, который прогуливался по 64-й улице. Английский философ был одним из первых западных ученых-историков, посетивших в 1920 году Советскую Россию, и в своем докладе “Практика и теория большевизма” уже тогда предсказал возможность советских экспансионистских устремлений в Азии и возрождение традиций Чингисхана и Тимура.
Обменявшись взглядами относительно большой чистки и показательных процессов с их фантастическими признаниями обвиняемых и о крайне искаженных представлениях Сталина о современной и хорошо известной истории, я спросил Рассела:
– Известен ли вам в истории человечества другой такой феномен, как Сталин?
– Да, – ответил он, – в данный момент мне на память пришла одна историческая параллель. Этот человек был из числа парфянских прародителей Сталина. Я имею в виду Митридата Великого. Ведь родина Сталина – Грузия – входила в состав Древней Парфии.
…Возвратившись домой я решил посмотреть в энциклопедии о Митридате, бывшем единственным правителем, который на протяжении восемнадцати лет сдерживал натиск Римской империи в Малой Азии. И вот что я записал:
“Историки древности окружали личность Митридата ореолом романтики. Его мужество… его способность есть и пить… его проницательный ум… возносились почти до небес. Получив поверхностное греческое образование, он совмещал в себе одновременно коварство, суеверие и упрямство представителя Востока… Он раздавал награды выдающимся поэтам и лучшим едокам… Он никому не верил. Он убил свою мать, сыновей, сестру, на которой был женат. Пытаясь не допустить захвата врагами своего гарема, он умертвил всех наложниц, а его самые верные сторонники никогда не чувствовали себя в безопасности”».
Конечно, Бертран Рассел говорил о Митридате VI Евпаторе, царе Понта. Правитель государства на севере Малой Азии в конце II – нач. I вв. до н. э. присоединил к своей державе Северное Причерноморье, Западную Грузию и западное побережье Черного моря. Возникла огромная Всепонтийская держава, для которой Черное море стало практически внутренним озером. Митридат провел с Римом три войны, которые на поколение остановили движение легионов на Восток. Все, что сказано («восемнадцать лет войн с Римом», «ореол романтики», «ум и коварство», «убийство близких» и т. п.), относится именно к нему. Да и Колхида входила в состав Понтийского царства, а не Парфии. Почему английский философ считал Митридата «парфянином», сказать трудно. Может быть, это показатель его эрудиции, может быть, что-то напутал Дон Левин, а может быть, – переводчики. Интересно другое – два либеральных интеллигента накануне Великой войны сошлись в том, что Митридат – «прародитель» Сталина. Кажется, что это одно из самых ярких проявлений, с одной стороны, огромного интереса к личности великого царя – в ней ищут начало многих трагедий XX века, а с другой стороны – штампов и стереотипов, которые доминируют в сознании многих античных (да и современных) историков, описывающих этого человека.
Современная историография эпохи Митридата огромна, и в данный момент нет возможности делать ее подробный анализ. Советская историческая наука некоторое время пыталась применить для интерпретации этих событий классовый подход. Общая парадигма исследований, с одной стороны, строилась на описании борьбы народов против агрессивной политики Рима. С другой стороны, деятельность Митридата помещалась в контекст социальных конфликтов, которыми так богаты II–I вв. до н. э.[1] Историкам неизбежно приходилось описывать противоречивую ситуацию, при которой «глава рабовладельческого государства» выступает в роли организатора социального протеста. Бывает, что оба тезиса соединяются даже в одном абзаце. Так Е.А. Разин пишет, что «Митридат VI выступал против Рима под лозунгом освобождения угнетенных римлянами народов. Он, как и его союзник Тигран II, вел войны с целью ограбления и порабощения населения переднеазиатских стран, прикрываясь лозунгами освобождения их от римского ига», и тут же вынужден признать, что «Митридат объявил об освобождении греков от римского ига. Освобожденными рабами он усилил свое войско, но освобождение рабов в завоеванных областях напугало рабовладельцев, которые перешли на сторону Рима и в дальнейшей борьбе способствовали победе римлян над армией Митридата»[2] (выделено мной.
В 50-е годы ХХ века, после того как в советской исторической науке прошла т. н. дискуссия об эллинизме, утвердилась доминирующая и сейчас концепция понимания эллинизма «как конкретно-исторического феномена, сущность которого состоит в основном во взаимодействии греко-македонских и местных (преимущественно восточных) начал во всех областях общественной жизни государств, возникших на территориях Балканского полуострова, Переднего и Среднего Востока» после походов Александра Македонского[3]. Теория К.К. Зельина позволила в 70—80-е гг. ХХ века отечественным историкам постепенно уходить от однозначных социологических интерпретаций деятельности Митридата.
Наиболее полно новые подходы были развернуты в докладе замечательного историка и археолога Дмитрия Борисовича Шелова, которого называли отцом отечественного митридатоведения[4]. С его точки зрения «создание державы Митридата явилось закономерным завершающим этапом подготавливавшегося издавана объединения всех припонтийских земель в рамках одного политико-экономического целого»[5]. Подчеркивая, что сила царства Митридата основана на поддержке как варварских племен, так и античных городов[6], Шелов в первую очередь говорит о «эллинской основе» царства. «Было бы ошибкой полагать, – пишет он, – что именно варварские племена были определяющим элементом для жизнеспособности державы Митридата. Основную цементирующую силу этого государства составляли, очевидно, торговые припонтийские города»[7].
Основные постулаты этой концепции на десятилетия определили развитие отечественного митридатоведения и сейчас сохраняют свою актуальность. Споры вызывала и вызывает роль городов Северного Причерноморья в державе Митридата. Кажется, что в работах Шелова заинтересованность их в единстве Понтийского царства несколько преувеличена. Кроме того, ряд исследователей пытались более подробно обозначить роль «варварских начал» в державе Митридата. Так П.О. Карышковский обращал внимание на то, что царь (по крайней мере, на Боспоре) титуловался «царем царей», и высказывал мысль, что со временем социальная база его борьбы с Римом менялась: «Ведь Митридат начинает с того, что он ведет борьбу против варваров. А кто был его последней опорой в борьбе с Римом?.. Это силы именно варварского мира»[8].
В этой связи следует учитывать, что в начале XX в. сложилась еще одна исследовательская парадигма. Знаменитый российский историк Михаил Иванович Ростовцев предложил рассматривать события, происходившие в Причерноморье, через призму взаимодействия и конфликта «иранских и эллинских начал». Постепенно все больше советских и российских исследователей прямо или косвенно опирались на парадигму Ростовцева, что совершенно естественно: собранный богатый археологический и нумизматический материал намного продуктивнее интерпретировать, опираясь на дуализм эллинских и варварских культур, чем искать «классовые корни», а концепция К.К. Зельина не противоречила этому. Кажется, что на известном III симпозиуме 1982 года этот подход фактически уже доминировал. И в настоящее время фактически в рамках именно этой концепции работает один из ведущих специалистов по этой эпохе Сергея Юрьевича Сапрыкин. С его точки зрения дуализм «филэллинизма» и «иранства» (часто он называет его «митридатовскими традциями») – основная «интрига» истории Понта: «в ходе войн с Римом рельефно проявились открытое филэллинство и исконное проиранство царя как две главные линии в антиримской борьбе. Вокруг них строилась и его внутренняя политика»[9]. Причина неудачи Митридата, по мнению исследователя, в том, что «греки поняли, что под маской их друга и союзника скрывался обычный восточный деспот, который стремился установить свое господство в лице сатрапов, тиранов и прочих ставленников из собственного окружения. А после перенесения Митридатом военных действия в Европу и вовсе стало очевидно, что на первый план выдвигаются не привлекательные идеи объединения наследственных земель под властью монарха-филэллина, а заурядное стремление к территориальным захватам»[10]. Иными словами, в политике Митридата имело место механическим соединение двух линий, которое не могло быть прочным и долговечным. По сути С.Ю. Сапрыкин продолжает развивать мысль Карышковского об изменении социальной базы политики Митридата – правда, он делает акцент на роли не столько варваров Северного Причерноморья, сколько коренного населения Понтийского царства и военных поселенцах (см. ниже).
Правда, в последнем исследовании С.Ю. Сапрыкина наметился некоторый отход от концепции дуализма «эллинства» и «иранства». В работе «Религия и культы Понта» он пытается показать, что, «несмотря на то что понтийские Митридатиды позиционировали себя как наследники персидских царей… как преемники Ахеменидов… в идеологии Понтийского царства прослеживается отчетливая тенденция использовать именно греческие культы для провозглашения величия царей»[11]. По мнению историка, эта тенденция стала наиболее заметна именно при Митридате Евпаторе. Когда царь, «получивший эпитет “Дионис” и объявленный богом, находился на вершине власти, то почитание греческих богов вообще стало подавляющим»[12]. Кажется, что это шаг в сторону тезиса Шелова о преобладающем значении филлэллинского принципа в политике Митридата.
Несколько десятилетий продолжаются исследования Евгения Александровича Молева. В работе «Властитель Понта» автору удалось найти удачное сочетание научной глубины и доступности для широкого круга читателей[13]. Работа Молева построена на анализе событий военной истории – Митридатовых войн. Была ли обречена его борьба с Римом на неуспех изначально, или была возможной альтернатива? – задается вопросом Е.А. Молев и сам же отвечает на него: «Мощь римской республики была неизмеримо выше. А политика Рима на Востоке не оставляла Митридату выбора. Подчинение и превращение во второстепенного правителя, послушного исполнителя, каковыми уже стали его соседи, – вот была его перспектива, с одной стороны, и борьба за подлинную независимость своего государства – с другой. Он избрал последний путь. Но, поступи он иначе, он не был бы тем Митридатом, образ которого оказался столь привлекательным как для минувших, так и для нынешних поколений и который, именно благодаря этому своему выбору, навсегда останется в истории»[14].
Новые подходы к истории Митридатовых войн намечены в работах Кирилла Львовича Гуленкова. В его статьях[15] намечены ключевые точки, которые позволяют найти в событиях неожиданные, на первый взгляд, аспекты. Собранные вместе, они по сути формируют неожиданную концепцию и личности великого царя, и всей эпохи. Историк акцентирует внимание на том, что «Понтийское царство при Митридате VI Евпаторе по своему политическому устройству отличалось как от соседних с ним эллинистических государств Сирии, Пергама, так и от Парфии и Великой Армении. Социальной основой власти царя было не греческое население (как в других эллинистических государствах) и не могущество местной знати, а синтез этих двух начал»[16]. Гуленков ставит крайне интересную проблему – размеры и источники богатства Митридата. Хорошо известно, что царь считался обладателем огромного состояния[17], но как оно сформировалось? «При перечислении и анализе традиционных источников дохода выяснилось, что ни военная добыча, ни накопления предыдущих понтийских монархов, ни налоги не могли составить экстраординарного состояния Митридата VI Евпатора. Главный особо доходный источник был иным – это были торговые пошлины… В результате успешных военно-дипломатических действий Митридату VI Евпатору удалось создать большую державу, уникальное положение которой позволило ему стать «хозяином» всех транзитных торговых путей из Индии и Китая». По мнению исследователя, «монопольное» право Митридата VI Евпатора на обладание торговыми путями вытекало из его владения землями, по которым они проходили. Все возможные торговые пути, связывающие Восток и Запад, проходили через территорию Понтийского царства. Расширив пределы своей державы, Митридат VI Евпатор тем самым перехватил все торговые пути и стал своеобразным генеральным посредником между Востоком и Западом. Теперь ни один товар, провозимый с Востока на Запад (или наоборот), не мог миновать владений Митридата VI Евпатора.
Однако деньги сами не воюют – на смерть идут люди. История Митридатовых войн, на первый взгляд, кажется хорошо изученной темой, но это не совсем так. Военная история неотделима от детального анализа военно-политической ситуации, от изучения соотношения сил, планов сторон. И здесь мы сталкиваемся с большой трудностью: дело в том, что у античных авторов содержится подробная информация о численности понтийской армии, но цифры, которые они приводят, кажутся завышенными. С их точки зрения Митридат командует огромными полчищами варваров, которые терпят поражения от немногочисленных римских легионов. Правда ли это? На первый взгляд трудно проверить истинность этих сообщений. Даже если мы сомневаемся в них, исходя из логики и здравого смысла, – как узнать правду? Например, историки могут сомневаться, что у понтийского полководца Архелая при Херонее было 120 тыс. человек. Сомневаются, потому что трудно представить, как он разместил свои «полчища», каких размеров был лагерь, на какую длину должна была растянуться колонна на марше, где найти продовольствие, чтобы кормить эту армию, и т. п.? Сомнения могут быть обоснованы, но как узнать реальную численность понтийской армии? Допустим меньше 120 тыс., но сколько именно?
Е.А. Молев указывает, что накануне Первой войны у Митридата было 150 тысяч[18]. Численность армии Архелая при Херонее он определяет по Мемнону – в «60 000 человек. Из них 10 000 составляли всадники. Кроме того, в армии было 90 боевых колесниц»[19]. Накануне Третьей войны, пишет он, «общая численность его (Митридата.
Кажется все же, что отечественные историки понимают: цифры Аппиана и Плутарха завышены и вызывают сомнения, но других-то все равно нет. Около ста лет назад известный военный историк Ганс Дельбрюк пытался доказать, что ситуация выглядела совершенно иначе. С его точки зрения «возможно, что римляне не только качественно, но и количественно имели перевес»[22]. Дельбрюк даже убежден, что сражения при Херонее не было: «вероятно, все это сражение – плод фантазии»[23].
Аргументы его, на первый взгляд, просты: «Митридат был настолько умен, чтобы не выводить на поле сражения массы, которые требовали питания и не могли ничего дать взамен. Содержать же способных наемников много лет на военном положении слишком дорого – тем более что Митридат имел не только сухопутное войско, но и флот»[24]. Иными словами, знаменитый военный историк апеллирует к логике военной экономики. С его точки зрения, преувеличена численность и персидской армии Ксеркса, вторгшейся в Элладу, и армии Дария, сражавшейся с Александром Македонским.
Кроме того, он пытается применить к рассказам Аппиана и Плутарха методы литературного анализа и доказать, что «рассказы о войне Мария против кимвров и тевтонов и о войне Суллы против Митридата» похожи, как две капли воды. «Однотипность рассказов основана не на подражании, а на психологии. Чтобы усилить впечатление от славных подвигов, рассказчики затемняют основные исторические моменты и при разных полководцах в разных войнах выдвигают общие типы и картины, решительно похожие одни на другие; иногда только различаешь, что тут идет речь о грубом солдате Марии, там – об изнеженном аристократе Сулле; тут – о грубых сынах Севера, там – об азиатском царе Митридате»[25]. Что произошло на самом деле, мы не знаем и, по-видимому, не узнаем, считает Дельбрюк: «Как эта победа досталась, мы подробностей не знаем, так как описания ее не имеют большей цены».
Недавно исследователями была сделана еще одна попытка определить численность понтийской армии (правда, только в Первой войне)[26]. Сталкивая традиционную» точку зрения (Е.А. Молев, Н. Ломоури, С.Ю. Сапрыкин и др.) и «критическую» (Г. Дельбрюк и Й. Кромайер[27]), Д.С. Одинцов утверждает, что «отрицать действительно большую численность армии [Митриадата] было бы гиперкритикой», и считает, что с учетом гарнизонов в захваченных городах Азии и Эллады общую численность армии Понта в Первой войне следует определить в 70–80 тыс.
Может быть, у нас все-таки есть некоторые возможности для поиска истины. В этой работе я попытаюсь использовать прием, который пока не применялся в военно-исторических исследованиях, – анализировать не то, как античные авторы определяют общую численность армии Митридата, а то, с каким противником римляне вступают в реальное столкновение. Не то, какую цифру назвали перебежчики или какая цифра попала в донесение, направленное в сенат, а кого и сколько увидели перед собой на поле боя. Это позволит реальнее определить военный ресурс понтийского царя. Отталкиваясь от полученной информации, можно попытаться реконструировать военные замыслы Митридата и проверить реальность сообщений античных авторов.
Выше уже приводилась мысль Е.А. Молева о том, что война с Римом – это столкновение Митридата с заведомо превосходящими силами врага. Именно вызов Судьбе и придает образу царя притягательноть. Однако историки постоянно сомневаются в предопределенности поражения понтийского царя. «Ведь сумели же парфяне остановить римскую экспансию, где собственно доказательство того, что поражение Митридата не имело альтернатив?» – задавал вопрос себе и коллегам П.О. Карышковский[28]. В этой связи закончить вступление хочется очень точным наблюдением Юрия Алексеевича Виноградова: Митридатовы войны наполнены «славными подвигами и кровавой резней, примерами воинской верности и гнусного предательства»[29], которое хорошо иллюстрирует замысел настоящего исследования. Самостоятельный прием, который попытаюсь применить, – анализ информации о том, что римские и греческие авторы считали ошибками своими, а что – ошибками Митридата, где, когда и в чем они видели предательство? Попытаемся вслед за историком определить, что «смог и чего не смог сделать» Митридат, что в его неудаче «объективного» и что «субъективного». Представляется, что это может дать нам ответ и на вопрос о границах применения той или иной научной концепции.
Настоящее исследование сопровождается публикацией классических источников по Митридатовым войнам:
В приложении есть также актуальная редакция статьи «Скажите этой лисице», которая была опубликована в журнале «Альфа и Омега». Статья является прологом ко второй книге серии, посвященной царству Аршакидов.
Хочу высказать огромную благодарность иерею Георгию Павловичу и жене Г.И. Наумовой за помощь в выпуске этой книги.
Появление Митридата Евпатора было ознаменовано космическими явлениями: четыре часа ярче солнца светила комета, занимающая четверть небосклона. Эта комета светила семьдесят дней – столько же, сколько и правил Митридат. Причем удивительным образом комета появлялась дважды и в год рождения царя, и в год начала его правления[30].
Детство Митридата окружено легендами. Известно, что его отец, Митридат Эврегет, был убит заговорщиками. Большинство историков считают, что в дворцовом перевороте была замешана его жена – царица Лаодика Старшая[31]. Лаодика – селевкидская принцесса, которую считали дочерью знаменитого селевкидского царя Антиоха IV Эпифана. Того самого, которого пророк Даниил отождествлял со «зверем», его считали предтечей Антихриста. И современники Митридата во II в. до н. э., и историки XX–XXI вв. предполагают, что за «заговором Лаодики» стояли римляне. Когда это произошло?
По свидетельству древних авторов, Митридат правил 57 лет (App. Mithr. 112; Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 7.1)[32]. Год его смерти датируется по консульству Цицерона достаточно точно – 63 г. до н. э. (Cass. Dio. XXXVII. 10; Oros. VI. 6.1). Именно на этих двух датах базируется традиционная хронология Митридата, утверждающая, что его отец был убит около 121/120 г. до н. э. Данные расчеты подтверждаются астрономическим наблюдениями. По сообщению Юстина (Помпея Торга) (XXXVII. 2), в год рождения и в год вступления на престол Евпатора появились кометы, что, по вычислениям астрономов, имело место в 134 и 120 гг. до н. э. По сообщению Страбона (Strab. X. 4.10), Митридату VI было 11 лет, когда он взошел на престол, согласно Мемнону – 13 лет (Memn. XXII. 2)[33]. Следовательно, он мог родиться в 133 или 131 г. до н. э., а Митридат V был убит в 120 г. до н. э.[34]
Можно понять, что заговорщики пытались избавиться от неудобного для них наследника престола: «они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье» (Just. XXXVII, 2.4.). Однако царевич был силен и ловок не по годам. Юного Митридата пытались отравить, но также безуспешно, так как он, «опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия и так надежно сумел предохранить себя от этих покушений при помощи специально подобранных лекарств» (Just. XXXVII. 2. 6.).
Споры существуют и вокруг того, что происходило в период между смертью отца и реальным приходом Митридата к власти. Стремясь избавиться от постоянной угрозы покушений, Митридат покинул дворец и притворился увлеченным охотой. По рассказу Юстина, Митридат скитался: «В течение семи лет он [ни одного дня] не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится» (Just. XXXVII. 2. 7–8).
Современные историки спорят и по поводу реальности самого факта «исчезновения» Митридата между 120 и 113 гг. до н. э.[35] В отечественной историографии Е.А. Молев и С.Ю. Сапрыкин опираются на свидетельство Юстина, в то время как К.Л. Гуленков сомневается в реальности данной истории[36].
Нет единства и относительно страны, где юный царь мог скрываться. Как уже говорилось выше, Юстин считает, что Митридат прятался «в горах». Е.А. Молев убежден, что юность царь провел в Малой Армении: «Царь Малой Армении Антипатр, не имеющий, по-видимому, собственных прямых наследников, вскоре принял Митридата под свое покровительство. Он позаботился о его воспитании, а когда Митридат достиг совершеннолетия, помог ему вернуть власть в отцовском царстве. При этом он добровольно передал ему и свои владения. В результате этой поддержки Антипатра Малая Армения сохраняла особое положение в составе Понтийского царства в течение всего правления Митридата Евпатора. В отличие от других районов, захваченных им в разное время, которыми управляли наместники из числа «друзей царя», Малой Арменией перед первой войной против Рима управлял сын Митридата – Аркафий. Готовясь к войне с Римом, Митридат построил в Малой Армении многочисленные крепости, где хранил свои сокровища. Воины из Малой Армении на первом этапе деятельности Митридата принимали активное участие в его походах»[37].
Более 30 лет назад известный писатель и историк Александр Иосифович Немировский высказал предположение, что Митридат Евпатор некоторое время находился в Пантикапее как воспитанник боспорского царя Перисада[38]. Гипотеза Немировского вызвала бурную дискуссию и в 70—80-е гг. ХХ в. не нашла поддержки у большинства историков[39]. Однако в 1990-е С.Ю. Сапрыкин предложил вернуться к этой версии и привел свои аргументы в пользу того, что Митридат мог провести юность на Боспоре[40].
Митридат вырос удивительно крепким и сильным человеком. Как известно, до самой своей смерти он скакал на лошади, метал копье и активно участвовал в боях. Молодость в горах не оказала отрицательного влияния на его духовное развитие. Всю жизнь царь был окружен философами, художниками и поэтами, очень любил эллинскую культуру и музыку, известен написанный им медицинский трактат[41]. Феномен Митридата в том, что огромная физическая сила и железная воля были тесно сплавлены в единое целое с мощным интеллектом и глубоким погружением в эллинскую культуру. «Духом он, даже в несчастиях, был велик и не поддавался отчаянию». С другой стороны, римские и греческие авторы убеждены, что Митридат был жесток и вероломен, – «был склонен к убийству и свиреп по отношению ко всем». Такова античная традиция, традиция римлян и эллинов[42]. Мы не знаем, каким был великий царь в глазах скифов, армян, каппадокийцев, персов…
Чтобы выяснить, каким видели Митридата эллины и римляне, надо понять, в какой культурно-исторический контекст они помещали царя и его деятельность.
Круг первый – расширение Римской республики. Победа над царем Понта принесла «римлянам величайшую выгоду: благодаря ей они раздвинули пределы своего владычества от Крайнего Запада до реки Евфрата» (Арр. Mithr. 119). Иными словами, Митридат рассматривается ими как великий противник, победа над которым – славная страница римской истории. Само по себе это определяет подход к описанию событий. Но считал ли себя сам царь «вторым Ганнибалом»?
Круг второй – борьба Запада и Востока, которая, по мнению Геродота, идет со времен Троянской войны. В самом деле, на первый взгляд, Митридат однозначно позиционируется как азиатский владыка, двинувшийся на Запад. Нарушая «приказ», который Рим дал царям Азии, «никогда не переходить в Европу», владыка Понта сначала захватил Херсонес, а потом вторгся в Элладу. В первом «преступлении» его обвиняют вифинцы перед римским сенатом. Во втором «преступлении» Митридата обвиняет Сулла при заключении Дарданского мира: «Ты переправился в Европу с огромным войском, хотя мы запретили всем царям Азии даже ногой ступать на почву Европы» (Арр. Mithr. 58). Для римлян, людей Запада, Митридат был азиатским деспотом, который «подготовил к боям против Рима весь Восток» (Just. XXXVIII. 3. 7).
А кем видел себя царь в этом глобальном противостоянии? Начало деятельность Митридата воспринималось многими как продолжение походов Александра Македонского. Помпей Трог пишет: «Благодаря невероятно счастливой судьбе он [Митридат] покорил скифов, до него никем не побежденных, скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого Зопириона» (Just. XXXVII. 3. 2.). Речь идет о попытке македонского наместника Фракии покорить скифов около 331 г. до н. э. Как известно, этот поход в Северное Причерноморье закончился неудачей, и Зопирион погиб.
Практически эту же логику развивает и Страбон, который уподобляет полководцев Митридата полководцам Александра: «Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а… Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды» (Strabo. I. II.11).
Речь идет о знаменитых Диофантовых войнах. В 111–108 гг. до н. э. понтийский полководец Диофант, сын Асклепидора, сначала разгромил Скифское царство в Крыму, а затем уничтожил войско союзных скифам роксоланов: «Любая варварская народность и толпа легковооруженных воинов бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены» (Strabo. VII. III.17).
Конечно, это убедительная победа: полководец Александра Зопирион погиб, сам великий македонец провел несколько лет в безуспешной войне со скифами Средней Азии, а Диофант, говоря словами декрета Херсонеса, «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей». Первый! То есть решил ту задачу, которую поставил, но не смог (не успел?) решить великий Александр. В ходе успешных войн в Северном Причерноморье Диофант также добился присоединения к Понту Боспорского царства и подавил антипонтийское восстание скифов под руководством Савмака. Однако подробный анализ этих событий лежит за пределами данной работы.
Кажется, что мы, анализируя разные источники (Помпея Трога, Страбона, декрет Херсонеса), сталкиваемся в данном случае с одним кругом идей – официальной идеологией Митридата. Собственно, и сам царь говорит об этом: «Ни Александр Великий, покоривший всю Азию, ни кто-либо из его преемников или их потомков не завоевал ни одного из этих народов». (Just. XXXVIII. 7. 1.). В данном случае Митридат имеет в виду не только скифов, но и то, что «ни один из народов, ему подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении» (Just. XXXVIII. 7. 2.). Он как бы объединяет их все по одному признаку и показывает, что Понтийское царство включает народы, которые никогда никем не были покорены.
Кажется, что это не просто стилистические приемы, и сам Митридат относился к сравнению его с Александром Великим очень серьезно. «Войдя во Фригию, он завернул в стоянку Александра, считая для себя счастливым предзнаменованием, что там, где остановился Александр, там стал лагерем и Митридат», – рассказывает Аппиан. (Арр. Mithr. 29). У Митридата, «как говорят», хранился плащ («одеяние») Александра Македонского (Арр. Mithr. 117). Все эти примеры не случайны – нумизматический материал лучше всего показывает, что образ Александра был тем архетипом, на основе которого выстраивалась вся идеология Митридата Евпатора. По мнению С.Ю. Сапрыкина, уподобление царя Александру началось в конце II в. до н. э., когда на понтийских монетах изображение Персея—Аполлона (или Митры – Мена) сменилось реалистическим портретом царя как типично эллинистического правителя[43]. По всему Средиземноморью разошлись его статеры и тетрадрахмы с портретом в образе Александра—Геракла. Эту же идею отражает и самый известный бюст понтийского царя, который хранится в Лувре. На нем Митридат изображен как решительный и целеустремленный воин, которого отличает высокая степень одухотворенности, свойственная всем посмертным изображениям Александра и его наследника – царя Понтийского царства»[44].
Впечатление общности образов возникает и при сравнении взаимоотношений Митридата с солдатами. Описывая ранение царя во время победносного сражения при Зеле, Аппиан пишет: «Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение… возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав, наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места. Так было и с македонянами в Индии, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим» (Арр. Mithr. 89).
Кажется важным подчеркнуть, что Митридат в своей борьбе пытался совместить эллинское и иранское начала. Он подчеркивал, что «среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». (Just. XXXVIII. 7. 1).
Побежденные скифы, служили в его армии (Just. XXXVIII. 3. 6–7, XXXVIII. 7. 2). Это важно учесть, для того чтобы правильно понять планы Митридата. Представая в образе Александра—Диониса, Митридат в то же самое время носил ахеменидский титул «царя царей». Как уже говорилось выше, эта «двойственность» Митридата часто воспринимается современными исследователями как коварство и двуличие. Однако необходимо вернуться к тому, как понимали замысел Александра и его современники, и потомки в конце I тыс. до н. э. Представляется, что в отечественной историографии наиболее развернутый анализ планов македонского полководца дан Г.А. Кошеленко в исследовании «Греческий полис на эллинистическом Востоке». С точки зрения историка, в политике Александра можно выделить два аспекта: 1) смешение населения во вновь основанных городах, включение в него македонян, греков, местного населения; 2) отсутствие полисного устройства, единоличная власть поставленных Александром гипархов. По мнению Г.А. Кошеленко, эти особенности градостроительной политики македонского царя полностью отражают суть его замысла – политику слияния эллинов и варваров в единой автократической державе[45]. Иллюстрирует свою мысль отечественный историк речью Александра (в изложении Курция Руфа (VIII. 10–13): «…Я пришел в Азию не с целью погубить народы и превратить половину света в пустыню, но для того, чтобы не роптали на мою победу те, кто покорен мной в войне. Поэтому они сражаются вместе с вами, проливают кровь за вашу власть; а если бы мы с ними обращались, как тираны, они бы взбунтовались. Кратковременно обладание, добытое мечом, признательность же за благодеяния долговечна. Если мы хотим Азией обладать, а не только пройти через нее, нам нужно проявлять некоторую милость к этим людям; их верность сделает нашу власть прочной и постоянной… Действительно, я прививаю их обычаи македонцам! Я и у многих народов вижу то, чему нам не стыдно подражать. Столь большим государством нельзя управлять, иначе как передавая кое-что этим народам и учась у них»[46].
Описанию градостроительной политики Митридата и изучению земельных отношений в Понтийском царстве в отечественной историографии посвящены работы С.Ю. Сапрыкина. По его мнению, царские крепости строились по всей стране и представляли собой военные поселения – катойкии. Появление этих городов и укреплений диктовалось, прежде всего, военными и политическими соображениями. Они предназначались для сбора дани и продовольствия для царских войск, контролировали обширные территории царской земли и были центрами военно-административных областей. Важно также учесть, что и состав гарнизонов крепостей и военных поселенцев был интернациональным. Кажется, что в основных своих принципах политики Александр Великий и Митридат Евпатор исходили из общего круга ценностей.
На это обстоятельство обратил внимание К.Л. Гуленков. Он пишет, что «великому македонцу пытались подражать очень многие исторические персонажи, из современников Митридата VI Евпатора наиболее нагляден пример Гнея Помпея. Однако каждый из подражающих брал в этом образе что-то свое, наиболее ему близкое, что же привлекло Митридата VI Евпатора? В первую очередь, он взял ту же направленность в социальной политике, курс на слияние верхушек двух этносов»[47].
Правда, исследователь тут же оговаривается, что, с его точки зрения, это характерно в первую очередь для раннего этапа политики понтийского царя: «Неслучайно, что, как только Митридат VI Евпатор в ходе Первой войны с Римом пересек границу анатолийских государств и вступил на территорию римской провинции Азия, он резко сменил свой “образ”. Видимо, остановка на месте бывшего лагеря Александра Македонского, столь красочно описанная Аппианом (Мithr. 20), была своеобразным прощанием с его юношеским идеалом. В 88–85 гг. до н. э. в Пергаме было создано новое иконографическое изображение царя, которое вскоре вытеснило все остальные. Это идеализированное патетическое изображение не имеет ничего общего ни с Александром, ни с Дионисом, оно изображает зрелого мужчину (часто даже в новом образе Геракла). Вне всяких сомнений, это было сделано не из-за возрастных особенностей царя, а из политической конъюнктуры. Ведь в исконно эллинистических областях, где власть греков была неоспоримой, идея слияния этносов, конечно, не могла быть выигрышной»[48].
Оговорка эта не кажется бесспорной. Начнем с того, что политика Александра Македонского в Малой Азии не всегда была направлена на предоставление независимости полисам и носила автократический характер[49]. Но самое главное, что в своей социальной политики в Азии Митридат как раз мог и руководствовался идеями Александра (см. об этом ниже).
Круг третий – Троянский. Нет смысла сейчас подробно обосновывать, что в античную эпоху гомеровский цикл был тем культурным архетипом, через призму которого рассматривалась современность. Уже сама проблематика «Восток – Запад» / «Азия – Европа» выводит к троянскому циклу. Но есть и другие «приметы». Военные действия разворачиваются в том же регионе – Троада. Илион сожжен в ходе войны «армией Запада» – римлянами. Более того, Аппиан считает нужным специально провести параллель: «Некоторые полагают, что это несчастие с ним произошло как раз спустя 1050 лет после разрушения его Агамемноном». Легионеры, как и ахейцы 1050 лет назад, «не щадили ни святынь, ни тех, кто бежал в храмы». Римский полководец срыл стены, и на следующий день он сам все обошел, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города: «Илион испытал худшее, чем во времена Агамемнона», – подводит итог историк (Арр. Mithr. 53). Показательно, что и амазонки участвуют в этой войне на стороне Митридата так же, как и одиннадцать веков назад они помогали троянцам: «…В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Фермодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок…» (Plut. Pomp. 35; Арр. Mithr. 103). Собственно и Фермодонт протекает в царстве Митридата.
Считал ли царь себя продолжателем «дела троянцев»? Вспомним – он любил и хорошо знал эллинскую культуру. Ассоциации с героями Эсхила не могли не появиться: его детство и юность – скорее детство и юность Ореста. Принца в Городе, где произошло Преступление, в стране, где убили Царя-Победителя, где Жена убила Мужа. Спустя 15 лет он сам окажется в роли Агамемнона. Как и Орест, в молодости он скитался, затем был в Тавриде и т. п.
Здесь важно учесть еще одно обстоятельство. «Троянский круг» выводит нас на эсхатологический контекст войн. Именно на время Митридатовых войн приходилось завершение космического цикла в 10 веков (1100 лет), начавшегося с Троянской войны. О.А. Мень, опираясь на работу Мирче Элиаде «Миф о вечном возвращении», пишет, что это «для римлян означало конец человеческой истории, конечный акт драмы, предначертанной вечными звездами»[50]. Митридат знал об этом и в 85 г. до н. э., во время переговоров с Суллой, Митридат говорил, что война и избиение римлян в Азии начались из-за корыстолюбия римских полководцев и «по воле богов» (Plut. Sulla. 24). На первый взгляд, трудно сказать точно, что он имел в виду под «волей богов». Все, что мы знаем о планах царя по поводу срока начала войны, свидетельствует, что на его решения оказали решающее влияние прежде всего политические соображения, ни о каких предзнаменованиях речь вроде бы не идет. Сулла так и говорит: «Твой коварный замысел уличается, главным образом, временем твоего выступления: когда ты заметил, что Италия отпала от нас, ты подстерег момент, когда мы были заняты всем этим» (Арр. Mithr. 58). Собственно и сам Митридат в своем выступлении на военном совете в Азии говорит именно об этом – союзнической войне, внутренних конфликтах и т. д. (см. ниже). Однако, может быть, именно в описании политических катаклизмов и скрывается ответ на вопрос. Для мировоззрения людей I в. до н. э. характерно причудливое сочетание духовно-нравственных поисков, политики и магии. Важную информацию о том, на что надеялись и во что верили на эллинистическом Востоке в I в. до н. э., можно найти, мне кажется, в «Сивиллиных книгах». Дело в том, что первая из пророчиц, известных под именем Сивиллы, по мнению Павсания, жила в Малой Азии, а четвертая – в Палестине, ее звали Сабба (или Самбета). Во II в. до н. э. в Египте эллинистически образованный иудей начал создание «книг Иудейской Сивиллы». По мнению ряда исследователей, это можно интерпретировать как попытку передать пророческий дух Ветхого Завета языком и стилем эллинской эпохи. Ядро дошедшего до нас корпуса составили III книги (стихи 97—829), и созданы они, видимо, в Александрии.
Стихи 350–362 III книги считаются частью наиболее древних фрагментов «Иудейской Сивилл» и звучат очень актуально для эпохи Митридатовых войн:
По мнению ряда исследователей, это пророчество прямо может быть отнесено к событиям периода Первой войны. Более того, один из первых исследователей текста Й. Геффкен считает, что и другие пророчества III книги могут иметь связь с этим временем[52]. Обвинения Сивиллы в адрес римлян хорошо перекликаются с обвинениями их в жадности и корыстолюбии, характерными для официальной пропаганды Митридата (см. ниже).
Понтийское царство поддерживало тесные культурные и политические связи с Птолемеевским Египтом. Известна легенда о статуе Серасписа, которую перенесли из Синопы в Египет еще в III в. до н. э. Египетские культы стали активно распространятся в Понте в I в. до н. э.[53] Предполагался брак между дочерью Митридата и египетским царем, который должен был оформить политический союз между двумя государствами (правда, брак этот не был заключен). Во время войны на о. Кос в руки Митридата попали египетский принц Александр и сокровища Клеопатры. Царевича содержали с соблюдением всех необходимых почестей. Можно догадаться, что среди египетской знати было много сторонников Митридата (кто-то ведь готовил брак), и египетский царь Птолемей отказался помогать Лукуллу кораблями против Митридата. Иными словами, информация о том, что думали в Александрии, у Митридата должна была быть довольно полной.
Интересно, что и римляне ожидали социально-политических конфликтов. Начало гражданской войны и войны с Митридатом совпало с неблагоприятными предзнаменованиями в Риме: «На древках знамен сам собою вспыхнул огонь, который едва погасили, три ворона притащили своих птенцов на дорогу и съели, а остатки унесли обратно в гнездо. Мыши прогрызли золотые приношения, выставленные в храме, а когда служители поймали одну самку, она принесла пятерых мышат прямо в мышеловке и троих загрызла. И самое главное: с безоблачного, совершенно ясного неба прозвучал трубный глас, такой пронзительный и горестный, что все обезумели от страха перед величием этого знамения». Как и положено в таких случаях, обратились к предсказателями, наиболее влиятельными в Италии были в тот момент этрусские толкователи. Они пришли к выводу, что чудо это «предвещает смену поколений и преображение всего сущего»… Особенно воля богов стала ясна, когда «сенаторы, заседая в храме Беллоны, слушали рассуждения гадателей об этих предметах, в храм на глазах у всех влетел воробей, в клюве у него была цикада, часть которой он выронил, а другую унес с собой. Гадатели возымели подозрение, что это предвещает распрю и раздоры между имущими и площадною чернью города (выделено мной.
За 40 лет до Первой войны в Азии вспыхнуло антиримское восстание Аристоника, который
Для нашего сюжета сейчас интересно, что реализация социальной программы Митридата связывалась с эсхатологическими ожиданиями. Именно поэтому победы понтийцев в Азии сопровождались учреждением «новой («пергамской») эры». Дело в том, что историкам известны монеты царя в образе Диониса, которые датированы по особенной эре, «причем известны эмиссии первого, второго и четвертого годов, которые обычно сопоставляются с 89/88—86/85 гг. до н. э.»[56]. Исследователь видит в этой эмиссии особенный выпуск, посвященный освобождению Азии.
Предзнаменования сбывались и потом: 6 июля 83 г. (по доюлианскому календарю) храм Юпитера Капитолийского, главная римская святыня, сгорел по невыясненным причинам, и это было сочтено знаком падения республики. Интересно, что предсказал Сулле это событие «раб некого Понтия» (Plut. Sul. 27).
Около 106 г. до н. э.[57] Митридат «с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее [Азию] всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто не подозревал. Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой ее, наметил удобные [места] для [будущих] побед» (Just. XXXVII. 3, 5–7)[58]. «С несколькими друзьями…» Кто были эти «друзья царя», которые сопровождали его, кто давал ему убежище? Какие они давали ему советы? Ясно одно: Митридат прошел по тем местам, где еще тридцать лет назад бушевало восстание Аристоника. Были живы свидетели борьбы «гелиополитов», которые также провозглашали идеи социального равенства и свободы. Трудно отказаться от предположения, что именно там и тогда, за 15 лет до начала войны, у царя возник замысел использовать социальный протест против Рима. По крайней мере, Юстин настаивает именно на том, что тогда, в 106 г. до н. э., Митридат начал планировать войну с Римом. Именно тогда царь понял, что «Азия ждет его, Митридата, с таким жадным нетерпением, что взывает к нему громким призывом: такую ненависть к римлянам вызвали там хищность проконсулов, поборы публиканов, злоупотребления в судах» (Just. XXXVIII. 3, 9).
Была ли какая-то политическая или религиозно-философская организация, которая могла поддержать Митридата? Известны имена афинских философов и политиков, которые поддерживали царя. Посидоний рассказывает об ученике Аристотеля Афинионе, который в 88 г. до н. э. был главой афинского посольства к Митридату[59]. Были и другие афинские перипатеки, которые были на стороне царя, – так афинскую экспедицию на Делос возглавил Апелликон. Затем руководителем промитридатовой партии в Афинах становится эпикуреец Аристион[60]. Как можно понять из рассказа Павсания, он был представителем Митридата, который убеждал греков поддержать царя. Можно предположить, что он пользовался известностью в Элладе, иначе трудно объяснить выбор именно его в качестве посла царя. Известно, что в Афинах он опирался на демократические круги: «Он убедил не всех, но только простой народ, и из простого народа особенно беспокойную часть». Правда, известно, что в Афинах на стороне Митридата была часть аристократии[61].
Аппиан сообщает также, что Аристион «прошел эпикурейскую школу», и разражается неожиданным отступлением о том, что если философы начинают вмешиваться в политику, то становятся тиранами. В качестве отрицательных примеров Аппиан приводит Крития, пифагорейцев, ионийцев. Как можно понять, в учении философов историк видит прежде всего социально-политический смысл: «Становится неясным и подозрительным, вследствие ли высоких нравственных достоинств или вследствие бедности и того, что им не удалось пристроиться к государственной деятельности, они философию сделали себе утешением. Так и теперь многие из них, оставаясь частными людьми и бедными и, вследствие этого, по необходимости предавшись философии, высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти» (App. Mithr. 21). Так и не ясно: школы философов, вторгающиеся в политику, были только в прошлом, или и Аристион был участником какой-то группы? Важно учитывать, что философы часто выполняли ответственные политические поручения Митридата. Так во время Второй войны он отправил к римлянам послов, которые были «эллинами по происхождению и философами по образу жизни» (Memn. XXXVI). Затем еще спустя 10 лет мы узнаем про Метродора из Скепсия, «человека немалой учености и не чуждого красноречия, который при Митридате достиг такого влияния, что его называли “отцом царя”» (Plut. Luc. 22).
Следует указать и на еще одну организацию, которая относилась к царю с симпатией, – союз технитов Диониса. По сообщению Посидония, афинские техниты назвали вестником Нового Диониса посланника Митридата Афиниона, устроили в его честь общее пиршество с жертвоприношениями, возлияниями (V. 212. 48). Цицерон негодовал, что греки Азии назвали Митридата «богом, отцом, спасителем Азии. Эухием, Нихием (это все эпитеты Вакха), Вакхом, Либером» (Pro Flacco. 25). По мнению исследователей, деятельность этого союза была не только профессиональной: «Религиозные празднества занимали большое место в дипломатической деятельности полисов и монархов. В это время, когда еще не сложились основы чисто светского “дипломатического церемониала”, договоры скреплялись клятвами с призывами к тем или иным богам. Безопасность лиц, приезжавших в чужие края, также обеспечивалась с помощью соглашений, освященных религией. В этих условиях роль празднеств выходила за рамки чисто религиозных и культурных мероприятий. Они использовались для укрепления связей между полисами и между полисами и монархами. Общегреческие празднества были одним из тех важных факторов, которые обеспечивали единство греческого мира на всей обширной территории Средиземноморья. Они были освящены религией и традицией и уже в силу этого давали какие-то гарантии безопасности грекам, съезжавшимся на празднества, а его хозяевам – своего рода нейтралитет, хотя бы на время празднества, но чаще на более длительное время. Священные посольства, неприкосновенность которых признавалась всеми, разъезжали повсюду и устанавливали контакты с полисами, монархами. За религиозной оболочкой всей этой деятельности скрывались иногда важные политические мотивы, побуждавшие к установлению оживленных связей посредством проведения празднества»[62]. Кажется, что многие функции союза технитов Диониса могли быть важны для Митридата во время его путешествия.
Как уже говорилось, Аппиан писал, что Митридат Евпатор знал и любил эллинскую культуру и участвовал в эллинских религиозных обрядах. Хорошо известно, что его звали Дионисом, причем это обращение, судя по нумизматическому материалу, прослеживается, видимо, не позже чем с 102 г. до н. э.[63] Впервые он так именуется в делосской надписи жреца Гелианакса из Афин[64]. По мнению современных исследователей, культ Диониса имеет двойственный смысл. С одной стороны, выделяется усиление в позднеэлинистическую эпоху хтонического характера Диониса, «который нашел выражение в почитании этого бога, в качестве покровителя душ усопших, умирающего и воскресающего божества, способствующего плодородию земли и связанного с погребальным культом»[65]. С другой стороны, на Боспоре культ Диониса тесно связан с царской властью еще со времен Спартокидов, и Митридат использовал сложившуюся ситуацию для укрепления своего влияния (возле царского дворца в Пантикапее во II в. до н. э. существовал храм Афродиты и Диониса). Вместе с тем интересно понять, почему Митридат Евпатор в конце II в. до н. э. хотел отождествить себя и свою политику именно с этим богом. Один мотив кажется очевидным и лежащим на поверхности: опять подражание Александру Великому, который также видел в путешествии Диониса на Восток прообраз своих походов. Царь Понта рассматривал покорение Скифии как продолжение «дела Александра», явно заигрывал с этим образом, и в этой связи появление формулы «Митридат Евпатор Дионис» кажется совершенно естественным. Но, кроме того, важно учесть, что культ Диониса был запрещен в Риме (за пределами стен города, на виллах в частном порядке его отправляли). Возможно, что имя Диониса могло ассоциироваться с враждебными Риму силами. Ограничивается ли все этими причинами? Надо помнить, что образ Диониса многозначный и, как уже говорилось, связывается прежде всего со смертью и воскресением. Кажется, что в биографии Митридата есть эпизод, который можно связать именно с Дионисом как символом воскресения. Как уже говорилось, Юстин сообщает, что около 106 г. до н. э. царь с группой друзей совершил тайное путешествие в Азию и Вифинию. Дальше историк пишет многозначительную фразу: «После этого он вернулся в свое царство, когда все считали его уже погибшим (выделено мной.
Войне с Римом предшествовала активная пропагандистская кампания Митридата: его послы и агенты действовали по всему Средиземноморью. О том, что они говорили и что называли официальной причиной войны, мы можем узнать и из рассказа Аппиана о посольстве Пелопида, из речи царя на военном совете в 88 г. до н. э. в Азии и по тому, как Архелай и Митридат обозначали официальную позицию Понта на переговорах с Суллой. Уточним: это не то, что царь говорил, – конечно, никто не вел стенограмм. Это то, что, по мнению античных авторов, он мог (должен?) был говорить. В речах Митридата и его друзей есть несколько основных линий.
С одной стороны, это было напоминание о том, что Рим представляет общую угрозу для всего Восточного Средиземноморья. С другой стороны – указание на военную мощь Митридата. С точки зрения понтийских политиков Римом движет только жадность. «То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие», – обвиняет Митридат Суллу. Жадность и алчность – родовые качества Римского государства: «Основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств», – говорит он своим офицерам в 88 г. до н. э. в Азии (Just. XXXVIII. 3, 8).
Жадности римлян он противопоставлял справедливость и щедрость наследственных царей. Щедрость и справедливость Митридата – альтернатива жадности и коварству его противников. Римляне, с его точки зрения, ставят своей целью искоренить сильных монархов, потому что боятся их: «Поистине римляне преследуют царей, не за проступки, а за силу их и могущество» (Just. XXXVIII. 6.1). В качестве примера он приводил коварство и неблагодарность по отношению к потомкам нумидийского царя Масиниссы, который помог разгромить Ганнибала и взять Карфаген. «Несмотря на то что этого Масиниссу считают третьим спасителем Города… с внуком [этого Масиниссы] римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, не оказали ему ни малейшего снисхождения, хотя бы в память его предка, заставив его испытать и темницу и позорное шествие за колесницей триумфатора» (Just. XXXVIII. 6,7). Аналогичным образом они оказались неблагодарны и наследнику своего единственного союзника на Востоке, пергамского царя Эвмена. Как можно догадаться, Митридат думал о себе и о своих наследниках. Несмотря на то что его отец помогал римлянам, считался другом и союзником римского народа, они организовали его убийство, а потом и нарушили свое обещание и отняли у Понта Фригию, которую цари уже считали своей. Впрочем, про убийство отца Митридат, конечно, не говорит – это невозможно доказать и это порочит его мать. Кроме того, Митридат думает о судьбе своего царства – сейчас, может быть, и можно избежать войны с Римом, но пройдет 10, 20, 30, 40 лет, и римляне все равно нападут: «Римляне вменили себе в закон ненавидеть всех царей».
Понятно, что все эти аргументы имели силу, только если были обращены к монархам. При обращении к греческим полисам (не говоря уже о рабах и метеках) они теряли свою убедительность. Итак, в рассказах римских и греческих авторов официальная пропаганда Митридата рисует его образ как могучего, справедливого и щедрого наследственного царя, который борется с жадными, корыстолюбивыми римлянами – республиканцами. Обратим внимание: в официальной пропаганде почти отсутствует пафос социального освобождения. Повторюсь: это не стенограмма речей оратора, это то, что думали античные авторы о словах Митридата.
Древние авторы считали, что присоединение Северного Причерноморья с самого начала мыслилось Митридатом в контексте подготовки войны с Римом. Об этом сообщает Страбон, который говорит, что правитель Понта «хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия. Это были приготовления к походу на римлян» (Strabo. VII. IV. 3). С точки зрения великого географа, просьба Херсонеса о помощи в войне со скифами дала Митридату необходимый предлог для вмешательства. Впечатление, что так же понимал планы Митридата и Помпей Трог: «Понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галлогрекам, сарматам и бастарнам с просьбой о помощи, [давно] замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии» (Just. XXXVIII, 3, 7). Следует заметить, что свидетельства двух разных, видимо, не зависимых друг от друга источников должно вызывать уважение.
Здесь мы сталкиваемся с серьезной исследовательской проблемой: действительно ли Митридат планировал борьбу с Римом с момента прихода к власти? Этот вывод в ХХ веке казался очевидным, но в последнее время у исследователей появились сомнения в правильности данного наблюдения. «Давая оценку политической ориентации Митридата VI и Тиграна II, сложно согласиться с нередко постулируемым положением об их изначально существовавшей антиримской позиции. Целью обоих царей было создание крупных держав, но по возможности они старались избежать столкновения с Римом. Изображение Митридата и Тиграна “прирожденными” римскими врагами является следствием ретроспективного анализа их ранней политики сквозь призму последующей борьбы с Римом, но объективный анализ первых этапов их политической деятельности такие оценки не подтверждает», – считает современный исследователь[66]. Неизбежность конфликта можно рассматривать с точки зрения и политики Понта, и политики Рима. Кажется, что позицию римлян А.Р. Панов описывает правильно: «Римляне не стремились приблизить войну, но в то же время были готовы к эскалации конфликта: окончательный выбор делала скорее другая сторона. Фактически римляне поставили обоих правителей перед альтернативой: остаются ли они в русле проримской политики либо решаются на борьбу с Римом. Предоставляемый выбор включал в себя либо добровольное признание римского превосходства, либо войну, в случае победы в которой римляне навязывали свое господство, но уже в более жесткой и грубой форме»[67].
Иное дело – анализ планов Митридата. Историки давно пытаются разобраться в хитросплетениях военно-политических конфликтов между 110 и 89 гг. до н. э. Споры вызывают и хронология событий, и мотивы, которыми руководствуются стороны. Видимо, в этом ключ к ответу на вопрос, входил ли изначально конфликт с Римом в планы Митридата, можно ли верить свидетельствам античных авторов. Сообщения Страбона и Помпея Трога вызывают сомнения прежде всего потому, что им противоречит очевидно осторожный характер борьбы Митридата за Каппадокию в 103—90 гг. до.н. э. Царь соершает атаку и тут же отступает при первом давлении римлян. Отсед
Попытаемся кратко разобраться в этих событиях. Как уже говорилось, где-то около 106 г. до н. э. он совершил путешествие в Азию и Вифинию, «намечая места боев с римлянами», то есть готовился к войне с врагом на Западе. Вслед за этим в 105 г. до н. э. он вместе с царем Вифинии Никомедом захватывает Пафлагонию[68].
А затем начинается затяжной конфликт вокруг Каппадокии. События развивались следующим образом. Понтийские правители давно воспринимали Каппадокию как свою сферу влияния. Митридат Эврегет выдал дочь за каппадокийского царя Ариарата VI и фактически осуществлял протекторат[69] над этой страной. Около 116 г. до н. э. в Каппадокии возник заговор, во главе которого стоял вельможа Гордий, и Ариарат VI был убит. Помпей Трог пишет, что «царя Каппадокии Ариарата, он [Митридат] еще раньше коварно умертвил при помощи Гордия» (Just. XXXVIII. 1, 1). У власти осталась его вдова Лаодика, которая правила как регент при малолетнем Ариарате VII. Около 103 г. до н. э. царица Лаодика (каппадокийская) заключила союз с царем Вифинии Никомедом III (вышла за него замуж), и в страну вошли вифинские войска. Ответным шагом Митридат изгнал их из страны и восстановил на престоле сына Лаодики Ариарата VII (своего племянника). Затем между ними произошел конфликт, который чуть не закончился войной. Но около 101 г. до н. э. Митридат убил племянника во время переговоров, и Каппадокия была оккупирована понтийцами[70], а на престоле оказался сын Митридата, получивший имя Ариарата IX. Реально страной управлял все тот же убийца Ариарата VII, пропонтийски настроенный вельможа Гордий[71].
Правление этой группировки вызвало вспышку гражданской войны, в которой проримская группировка выдвинула своего претендента на престол – Ариарата VIII (другого сына Ариарата VI), который воспитывался в Римской Азии. Митридат вмешался в этот конфликт: «Митридат начал войну и против него, одержал над ним победу и изгнал его из Каппадокийского царства. Вскоре после этого молодой человек с горя заболел и умер» (Just. XXXVIII. 2, 2).
На этом этапе в события прямо вмешались римляне, в Каппадокию приехал Марий. Плутарх рассказывает так об этом событии: «Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом – понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: “Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают»[72]. На этом этапе Митридат уступил, его сын покинул Каппадокию, в стране были организованы выборы царя, на которых победил сторонник Рима – Ариобарзан Филоромей. В формулировке Помпея Трога это звучит так: «сенат назначил им царем Ариобарзана» (Just. XXXVIII. 2, 8). Это произошло около 99/98 г. до н. э.
Однако Митридат от борьбы не отказался. В 95 г. до н. э. на престоле Армении утвердился Тигран Великий. Понтийский царь заключил с ним союз, скрепленный династическим браком (дочь Митридата Клеопатра стала женой Тиграна). В 94 г. до н. э. Евпатор «при посредстве Гордия подбил Тиграна завязать войну с Ариобарзаном… При первом же появлении армии Тиграна Ариобарзан, захватив с собой свои сокровища, поспешил уехать в Рим. Таким образом, благодаря Тиграну Каппадокия снова оказалась под властью Митридата» (Just. XXXVIII. 3, 2–4). На этом этапе противостояния в 92/93 гг. до н. э.[73] снова происходит прямое вмешательство Рима. По свидетельству Плутарха, «Суллу посылают в Каппадокию, как было объявлено, чтобы вернуть туда Ариобарзана, а на деле – чтобы обуздать Митридата, который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу. Войско, которое Сулла привел с собою, было невелико, но с помощью ревностных союзников он, перебив много каппадокийцев и еще больше пришедших им на подмогу армян, изгнал Гордия и водворил на царство Ариобарзана» (Plut. Sulla. 5). Однако через год войска Митридата и армянские военачальники «Митраас и Благой выгнали из Каппадокии того Ариобарзана, который был водворен здесь римлянами, и посадили в ней Ариарата» (Арр. Mithr. 10). Римляне снова восстановили Ариобарзана на престоле Каппадокии (а Никомеда IV в Вифинии, см. ниже.), но не позже 89 г. до н. э. Митридат снова изгнал Ариобарзана (Арр. Mithr. 15).
С 94 г. до н. э. борьба за Каппадокию шла одновременно с гражданской войной в Вифинии. После смерти царя Никомеда III к власти пришел его внебрачный сын, Никомед IV, но Митридат подержал другого претендента на престол, тоже внебрачного сына Никомеда III–Cократа Хреста. При помощи понтийских войск Сократ овладел большей частью Вифинии, а Никомед IV бежал в Рим. Победа промитридатовых сил в Вифинии произошла одновременно с вторжением Митрааса и Благоя в Каппадокию и изгнанием Ариобарзана в 91 г. до н. э. В результате в руках Митридата оказалась большая часть Малой Азии и его владения вплотную приблизились к границами римской провинции Азия. Как уже говорилось, около 90 г. до н. э. римляне восстановили статус-кво и стали готовиться к вторжению в Понт.
Острожность, которую Митридат проявлял в борье за Каппадокию, отечественные исследователи объясняют его дальновидностью и стремлением с пропагандистскими целями, выставить себя жертвой римской агрессии[74]. В данном случае, мне кажется, важно обратить внимание на еще один аспект проблемы: причины, по которым Митридат начал борьбу за Каппадокию в 104 г. до н. э. Ответ на этот вопрос не такой очевидный, как может показаться. Античные авторы убеждены в экспансионистских планах Понта. Помпей Трог пишет, что «Митридат страстно жаждал завладеть» Каппадокией (Just. XXXVIII. 1, 1), а Аппиан дает понять, что Митридат продолжал политику своего отца, который «сделал вторжение в Каппадокию, как будто это была чужая земля» (Арр. Mithr. 10). Так же рассуждают и современные историки. Сапрыкин пишет о стремлении понтийских царей добиться «выполнения главной исторической миссии династии Митридатидов – реставрации в полном объеме всех наследственных владений предков Отанидов и Ахеменидов в Малой Азии»[75].
Может быть, это и правильно, но кажутся странными некоторые обстоятельства. Начнем с вопроса о времени и обстоятельствах убийства Ариарата VI. В отечественной историографии почти не ставится под сомнение причастность Митридата к этому убийству. Бикерман датировал смерть Ариарата VI – 111 г. до н. э.[76] – в этом случае можно говорить о возможном участии царя Понта в заговоре. Однако, опираясь на нумизматический материал, исследователи определили дату убийства Ариарата VI – 116 г. до н. э.[77] Дело в том, что известны монеты 15 года его правления, и так как он вступил на престол в 131 г. до н. э., то последний год его жизни – 116 г. до н. э. Это сразу вызывает логическое противоречие – в этот период Митридат Евпатор еще не мог определять политику Понта, а в Синопе до 113 г. до н. э. правила Лаодика Старшая. Учитывая это обстоятельство, Сапрыкин предлагает считать датой смерти Эврегета 123 г. до н. э., а приход Митридата VI к власти датировать 117 г. до н. э.[78] Есть, правда, и другая возможность – усомниться в свидетельстве Помпея Трога о причастности к убийству Ариарата именно Митридата[79], и предположить, что каппадокийская Лаодика, по разным причинам, решила следовать примеру матери, Лаодики Старшей, и избавиться от мужа. Если мы откажемся от хронологии С.Ю. Сапрыкина и вслед за Е.А. Молевым[80], О.Л. Габелко[81] и К.Л. Гуленковым[82] будем считать, что Митридат пришел к власти около 120 г. до н. э., то надо так и сделать. Но в этом случае мы не увидим никакой изначально экспансионистской политики Митридата по отношению к Каппадокии.
Но главное другое. Около 106 г. до н. э., как уже говорилось, Митридат совершает поездку в Азию и Вифинию, и это вписывается в его гипотетические планы по борьбе с Римом. Затем понтийский и вифинский цари вместе захватывают Пафлагонию, что также вписывается в общий замысел Митридата – движения на запад, к Фригии и проливам. И попытка Митридата в 91 г. до н. э. посадить на престол Вифинии своего ставленника, Хреста, тоже кажется логичной. Но вот длившийся более 10 лет конфликт вокруг Каппадокии не совсем согласуется с этим курсом. Борьба отвлекала на себя много времени и сил, и, на первый взгляд, непонятно, что она давала Митридату. Пока римляне контролируют Азию и Киликию, прочный контроль понтийцев за Каппадокией все равно невозможен, а изгнание римлян из Азии неизбежно приведет к обладанию и этой страной.
Кажется, что Митридат понимал это – вторжение понтийцев в Каппадокию произошло, только после того как царица этой страны неожиданно заключила союз с Никомедом. Во-первых, это означало, что «друг Рима» царь Вифинии разорвал соглашение с Понтом, которое было у него в 106–104 гг. до н. э. Во-вторых, фактически это нарушало сформировавшееся к тому времени разделение сфер влияния. Иными словами, получается, что конфликт за Каппадокию начал не Митридат, а Никомед III и Лаодика. В чем реальная причина этого конфликта? О.Л. Габелко предполагает, что каппадокийская царица, с одной стороны, руководствовалась нежеланием допустить окончательное подчинение своей страны Понту, а с другой – опасалась за свою личную судьбу, страх «ей могла внушить чрезвычайная жестокость Митридата в отношении своих близких» (к тому времени он убил свою мать, брата и жену)[83]. Собственно, исследователь в данном случае идет вслед за Помпеем Трогом, который пишет, что «Митридат, начав со злодейского убийства жены, решил, что необходимо уничтожить сыновей другой своей сестры, тоже Лаодики», жены царя Каппадокии Ариарата (Just. XXXVIII. 1,1).
В принципе это возможно, но следует помнить, что все эти убийства – по всей видимости, результат борьбы в Синопе между проримской и антиримской группировками, о чем сам же Помпей Трог и сообщал (Just. XXXVII. 2,4; 3.7). Получается поэтому, что, выстраивая связь между этими событиями в Синопе и союзом Лаодики с Никомедом III, мы вынуждены признать, что и выступление царицы Каппадокии против своего брата – часть более общего конфликта в этой семье между сторонниками и противниками Рима. Если сказать точнее, то это отражение политической борьбы в правящих кругах и Понта, и Каппадокии, и Вифинии, и причина этого конфликта – в том, что курс Митридата на подготовку к войне с Римом должен был вызвать размежевание в политических элитах государств Малой Азии. Только так можно объяснить, почему царь Понта оказался втянут в борьбу за Каппадокию, в которой он первоначально не участвовал.
Перед началом войны царю удалось заключить союз с Тиграном: «Узнав об этом, Митридат заключил с Тиграном союз, намереваясь вести войну против римлян. Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, – Тиграну» (Just. XXXVIII. 3,7). «Другом Митридата» Пелопид признает и царя Парфии Аршака. Кроме того, было хорошо известно о планах заключить союз с Птолемеями и Селевкидами: «царям Египта и Сирии он все время посылает посольства, старясь привлечь их на свою сторону». Как известно, его дочери были просватаны за царей Египта и Кипра. В апокрифическом письме Митридата Аршаку Саллюстий пишет о союзе понтийцев и критян. Наконец, известно о союзе Митридата с фракийцами и бастранами. Иными словами, «Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток».
Ход Первой Митридатовой войны подробно описан Плутархом и Аппианом. Последний рассказывает, что к началу Первой войны у Митридата «его собственного войска было 250 000 и 40 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Кроме того, вспомогательные войска привел к нему сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников и Дорилай… выстроенных в фаланги, а Кратер – 130 боевых колесниц» (Арр. Mithr. 17)[84].
Противники Понта собирали войско из «Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии и из галатов, живших в Азии», в результате они были разделены на три корпуса, которыми командовали три римских полководца: «Кассий [стоял] в середине Вифинии и Галатии, Маний – там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию, а Оппий, второй военачальник, – у границ Каппадокии, имея каждый из них по 4000 всадников и пехоты около 40 000». Кроме того, у вифинского царя Никомеда (союзника Рима) было 50 000 пеших и 6000 всадников (Арр. Mithr. 17). Иными словами, всего 170 тыс. пехоты и 18 тыс. конницы.
Трудно понять планы римских полководцев. Решения римляне принимали спокойно и дефицита времени не испытывали: «Когда у них их собственное войско, которое было у Люция Кассия, правителя Азии, было уже готово и собрались все союзные войска, они разделили всю массу солдат и стали тремя лагерями» (Арр. Mithr. 17). С одной стороны год назад вифинские войска уже вторгались в Понт, и Митридат отступил без боя – можно было ожидать, что он сейчас прибегнет к той же тактике, тем более что официально война сенатом и народным собранием еще не была объявлена. В этом случае можно предполагать, что Никомед и Маний планировали нанести главный удар, а армия Кассия – наносить удар по Понту с фланга. Оппий должен был очистить Каппадокию от войск сына Митридата Ариарата, который к тому времени снова захватил эту страну.
Учитывал ли этот план возможность, что Митридат перейдет в наступление первым? Текст Аппиана допускает такую возможность: Маний стоял «там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию». Мемнон утверждает, что главные силы понтийцев, расположеные на равнине около Амасии, были нацелены на вторжение через Пафлагонию (Memn. XXXI. 1). В этом случае расположение римских войск кажется ошибкой: они разделили свои силы перед превосходящей армией противника. А было ли у понтийских полководцев численное превосходство? Римские авторы описывают полчища Митридата, но это всегда вызывало сомнение: нет ли здесь преувеличения?
Осенью 89 г. до н. э. война началась с вторжения Никомеда в области Блаена и Домантида. Рядом расположена высокая и труднодоступная гора Ольгассия с многочисленными пафлагонскими святилищами. За горой расположена долина, выводящая к Синопе. Через Домантиду протекает Амнейон, на берегах которого, собственно, и произошло первое сражение.
Сражение у Амнейона между Никомедом и полководцами Митридата Архелаем, Неоптолемом и царевичем Аркафием описано Аппианом. Из рассказа историка следует, что у царя Вифинии Никомеда было 56 000 воинов. Со стороны понтийцев в бою приняли участие легковооруженные пехотинцы, конница и колесницы («Неоптолем и Архелай [вывели] только легковооруженных и тех всадников, которых имел с собою Аркафий, и несколько боевых колесниц» (Арр. Mithr. 18)).
Численность армии Архелая называет Мемнон: «Митридат передал стратегу Архелаю 40 000 пехоты и 10 000 конницы, приказав ему предпринять поход против вифинов» (Memn. XXXI)»[85]. Но можно ли ему верить, ведь он общую численность армии Митридата определяет в 200 000? Конница была из Малой Армении («вспомогательные войска привел… сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников» (Арр. Mithr. 17). Аппиан несколько раз подчеркнул, что вифинцы намного превосходили понтийцев численностью.
Сражение началось со столкновения за холм, который, по мысли Неоптолема, должен быть стать опорным пунктом обороны. Без захвата этого холма Никомеду было трудно окружить войско Митридата. Поскольку мы знаем, что Архелай командовал правым флангом, а боялся окружения Неоптолем, то можно предположить, что он стоял на левом фланге, а конница Аркафия – в центре. Это логично и с точки зрения политической (где еще должен стоять царевич?), и с точки зрения военной: конница – самая сильная часть понтийского войска. Колесницы стояли на правом фланге. Построение понтийского войска выглядит достаточно неожиданно – конница не стоит в центре эллинистических армий. Скорее всего, различные отряды (Архелая, Аркафия и Неоптолема) не были единым корпусом и подходили с разных сторон.
В самом начале сражения Никомед захватил холм, опираясь на который Неоптолем строил свою оборону. Тогда понтийской полководец перешел в контратаку, «приглашая вместе с собой и Аркафия» (Арр. Mithr. 17). Фраза эта представляется понятной: Неоптолем не мог приказать сыну царя. Но Аркафий правильно понял ситуацию и тоже перешел в атаку. Однако она была неудачной, потому что полководцы Митридата атаковали намного превосходящие силы противника («Никомед, обладая большими силами, стал одолевать»).
Архелай атаковал вифинцев с правого фланга, отвлекая их на себя. Цель его была дать Неоптолему и Аркафию возможность остановить бегство своих войск. Им удалось привести солдат в порядок. Так как главные силы Никомеда были сосредоточены теперь против Архелая, то Неоптолем и Аркафий оказались у них в тылу. В решающий момент Архелай бросил в атаку «колесницы с косами, стал их рубить и рассекать кого на две, а кого и на много частей. Это обстоятельство повергло в ужас войско Никомеда, когда они увидали людей, разрезанных пополам и еще дышащих, или растерзанных в куски, а их тела повисшими на колесницах. Вследствие отвращения перед таким зрелищем, скорее, чем вследствие поражения в битве, они в ужасе смешали свои ряды» (Арр. Mithr. 17). Именно в этот момент Аркафий и Неоптолем атаковали вифинцев с тыла. Войско Никомеда было окружено и пыталось сопротивляться («долгое время защищались, повернувшись против тех и других»). Царь Вифинии смог прорвать кольцо и уйти, но большая часть его армии была уничтожена.
Хочется обратить внимание на использованный Архелаем тактический прием: атака колесниц с фронта и армянской конницы (которую поддерживают легковооруженные пехотинцы) – с тыла. Вообще, по справедливому замечанию А.К. Нефедкина, битва у Амнейона – одно «из тех немногих сражений, где серпоносные квадриги действовали относительно успешно»[86]. Исследователь высказывает разные предположения о том, почему Митридат решил восстановить в своей армии этот род войск. Возможно, что сыграли роль ахеменидские корни понтийских царей, а ведь именно персидские цари широко применяли колесницы. Кроме того, А.К. Нефедкин предполагает: «Митридат, вероятно, надеялся на успешное (главным образом, психологическое) действие таких колесниц против римлян, которые до этого столкнулись с данным оружием лишь однажды, в битве при Магнезии, и еще не умели успешно с ним бороться»[87]. Не оспаривая правомерности всех этих предположений, хочу сказать, что, может быть, сыграл свою роль и личностный фактор: царь, как известно, любил колесницы, единолично правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми, и несколько раз побеждал на состязаниях.
Сделаем первый вывод. В начале войны в понтийской армии сражаются всадники из Малой Армении, легкая пехота и колесницы. Правда, Аппиан дважды подчеркивает, что у Митридата была еще фаланга, но она не успела на поле боя. Победу одержало «войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью, не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля, но благодаря военачальникам и храбрости войска» (Арр. Mithr. 19). Скорее успех Митридата определяется тем, что его полководцы начали военные действия быстрее, чем ожидали противники, даже не дождавшись подхода тяжеловооруженной пехоты. Несмотря на отсутствие численного превосходства, им удалось разгромить Никомеда до подхода римлян. Иными словами, с военной точки зрения успех кампании 89 г. до н. э. – в быстроте удара.
После сражения при Амнейоне Митридат встал на границе Вифинии и Понта, а Никомед отступил в лагерь Мания и, видимо, стал убеждать его, что первоначальный план войны был ошибкой и надо сконцентрировать все силы: «Римские военачальники были испуганы, так как приступили к столь значительной войне необдуманно и опрометчиво» (Арр. Mithr. 18)».
Около Пахия в Восточной Вифинии произошло еще одно сражение: Неоптолем и Неман[88] разгромили армию Мания. Кем конкретно командовал Неоптолем, мы не знаем (опять легковооруженными?). Неман указан как «армянин», то есть он либо один вел конницу Аркафия, либо был прислан Тиграном (что менее вероятно). Иными словами, нет оснований считать, что войска Неоптолема и Немана превосходили по численности корпус Архелая, Неоптолема и Аркафия – иными словами, у понтийцев, скорее всего, снова не было численного превосходства. Маний, по мнению Аппиана, командовал 40 000 пехоты и 4000 конницы, так как Никомед, не веря в успех еще до сражения, отступил в лагерь Кассия – вифинский царь, похоже, уже понял необходимость сосредоточения сил. Римский полководец, видимо, тоже планировал отступление, но не успел. Полководцы Митридата настигли Мания и разгромили. Сражение опять закончилось победой понтийцев, укрепленный лагерь Мания был захвачен, но подробностей боя мы не знаем. Интересно, что римский полководец отступил в Пергам и оттуда – на Родос, а не на соединение с Кассием.
Впечатление, что успех Митридата определялся также и политическими факторами. Царь очень успешно вел свою пропаганду. После Амнейона огромное количество пленных «Митридат помиловал и, дав денег на дорогу, отпустил домой, создавая себе у врагов славу милосердия» (Арр. Mithr. 18). Так же он поступил и с пленными Мания, после того как его всадники опрокинули конницу Никомеда. Слава о милосердии царя распространялась по всей Азии, поэтому, когда силы Кассия и Никомеда соединились у Леонтокефалии во Фригии и начали спешно набирать пополнение среди мирного населения, выяснилось, что новобранцы разбегаются.
Подводя итог кампании 89 г. до н. э., следует сказать, что у Митридата на этом этапе, видимо, не было численного перевеса. Историки упоминают армянскую конницу, бастранов, колесницы, фалангу и легковооруженную пехоту, но далеко не все силы царя, по их мнению, вступили в боевые действия. Официальная пропаганда Митридата указывала, что основа его армии – наемники и союзники из Северного Причерноморья: «скифы, тавры, бастраны, фракийцы, сарматы и все, кто живет по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера» (Арр. Mithr. 15). «У него же именно из этой страны набрана большая часть войска для войны против Рима» (Just. XXXVIII. 7, 3). Успех античные авторы объясняют не численностью понтийцев, а политическим фактором, а также храбростью солдат и опытом полководцев.
Планы Митридата. Греческие полисы встречали его с распростертыми объятиями, как освободителя от римского владычества. Успех царя был головокружительным, и теперь он должен был либо планировать продолжение войны, либо искать переговоров с Римом.
О планах Митридата можно отчасти судить по речи на военном совете, которую ему приписывает Помпей Трог. Рассуждая об исторических прецедентах успешных войн с Римом, правитель Понта говорит о победах над римлянами Пирра, «у которого было не больше пяти тысяч македонян». Митридат знает об успехах Ганнибала, который «шестнадцать лет пробыл в Италии как победитель, а если он не захватил самую столицу, так это не потому, что римское войско ему помешало, а вследствие происков его врагов и завистников на родине». Царь знает о вторжении галлов и о захвате ими Рима. Следовало бы ожидать в этом ряду рассуждений о целесообразности вторжения понтийской армии в Италию. Митридат отлично знает о внутренних раздорах: «Сейчас, в настоящее время, вся Италия охвачена восстанием, идет Марсийская война, италики требуют уже не свободы, но участия в управлении государством. Но не менее, чем от этой войны, происходящей в Италии, римляне страдают от внутренней борьбы, борьбы между разными партиями, среди влиятельнейших лиц в государстве, и эта назревающая гражданская война гораздо опаснее италийской». Если учесть, что совсем недавно было нашествие кимвров, то царь «полагает, что у римлян даже не будет времени для войны с ним (выделено мной.
Известно, что «италики отправили [послов] к Митридату, царю Понта, чьи силы и средства были тогда особенно велики, прося его привести свою армию в Италию против римлян: ведь если они объединятся, то смогут легко ниспровергнуть власть Рима. Митридат отвечал, что поведет свою армию в Италию, когда установит господство над Азией. Чем он сейчас и занят» (Diod. 37. 2. 11).
Конечно, следует учитывать, что посольство италиков пришло поздно – в Союзнической войне произошел перелом, и даже если бы царь прислал помощь, вряд ли она смогла бы изменить ход событий. Дело в том, что еще в 90 г. до н. э. римлянам удалось расколоть ряды восставших. Законом Луция Юлия Цезаря они дали права римского гражданства тем племенам, которые не принимали участия в восстании (этруски и умбры), затем предоставили права гражданства тем, кто сложит оружие в течение 60 дней. Несмотря на это, ряд племен (в первую очередь марсы) продолжали сражаться, и в 89 г. до н. э. им даже удалось убить одного из консулов. Но уже вскоре в войне произошел перелом. Сулла у Нолы уничтожил армию Клуенция, а Гай Косконий разгромил Требация. Пала и столица италиков – Бовиан. К тому моменту, когда Митридат овладел Азией, сопротивление восставших было сломлено.
Осада Родоса. На этом этапе оплотом сопротивления Митридату стал Родос. Как мы помним, туда бежал Маний Аквилий, туда бежали выжившие римляне и италийцы, там же находился проконсул Азии Люций Кассий, отступивший из Апамеи.
Жители острова и помогавшие им ликийцы активно готовились к сопротивлению: укрепляли стены и гавани, ставили военные машины, разрушали предместья города. Сначала они пытались встретить противника в открытом море и разгромить в морском бою. Видимо, родосцы недооценивали флот Митридата, что объяснимо: раньше никто не знал о том, что у Понта есть сильный флот.
Замысел Митридата заключался в том, чтобы, пользуясь численным перевесом, окружить родосские корабли. «Одни их [понтийцев] корабли шли лобовой атакой, другие заходили с флангов. Царь Митридат, плывя сам на пентере, велел своим, вытянувшись в открытое море, зайти во фланг, и, так как они были более быстроходны, он приказал окружить неприятельские суда». Увидев огромный флот, родосцы поняли свою ошибку и, «испугавшись, что будут окружены, стали понемногу отступать, а затем, и совсем повернув в тыл, бежали в свою гавань». Гавань была закрыта заградительными цепями, царь приказал поставить лагерь рядом с городом и пытался ворваться в гавань, но безуспешно. Митридат ждал транспортные суда, которые должны были привести десантный корпус, и в это время происходили стычки в море и на суше. Аппиан сообщает о стихийно вспыхнувшем бое, который произошел из-за попытки родосцев захватить царское транспортное судно. Обе стороны посылали подкрепления, известно о захвате понтийцами родосской пентеры и о захвате родосцами одной царской триеры. Мемнон даже утверждает, что был момент, когда «в морском сражении Митридат сам едва не оказался взятым в плен» (Memn. XXXI. 3).
В целом возникает впечатление, что на этом этапе у Митридата преобладали более мелкие и легкие суда: «Митридат теснил их своей стремительностью и многочисленностью судов, родосцы же с большим искусством окружали его мелкие суда и пробивали их». Следует учитывать, что в этот период развитие военно-морского дела приводило к дальнейшей дифференциации боевых судов. В V–IV вв. до н. э. основным типом боевого корабля была триера. Для нее характерно удачное сочетание скорости и маневренности в морских сражениях периода таранного боя. В III в. до н. э. таранный бой начинает дополняться абордажным боем и обстрелом с помощью метательных орудий, что лишало триеры преимущества, и они постепенно уступают место либо более тяжелым пентерам, на палубе которых можно разместить больше метальных орудий, либо более мелким и маневренным биремам и либурнам. Если учесть это, то станет понятно, что многочисленные царские корабли были, скорее всего, биремы, но историки ничего не сообщают о метательных орудиях, которые на них могли быть установлены.
Бой закончился тем, что наварх родосского флота Дамагор на шести судах отправился на поиски пропавшей пентеры и, столкнувшись с двадцатью пятью кораблями Митридата, стал отступать. С наступлением темноты понтийцы повернули назад, и тогда Дамагор внезапно атаковал и потопил два отставших царских корабля.
Вскоре после этого столкновения подошли понтийские грузовые суда с десантом в сопровождении триер. Около острова их рассеял сильный северный ветер, и, пользуясь этим, родосцы смогли нанести войсками Митридата заметный ущерб. Затем понтийцы стали готовиться ко второй морской битве и одновременно к штурму. Однако историки не сообщают ни о том, ни о другом событии. Морская битва просто не произошла – очевидно, что родосцы не чувствовали себя уверенными, после того как к царю подошли триеры. Штурм же готовился, но не состоялся. Митридат планировал атаку с моря и с суши одновременно. Понтийская пехота должна была атаковать Родос в том месте, где стены города были невысокими, – около храма Зевса. Предполагалось, что в этот же момент с моря к городу подойдет огромная осадная башня (самбука). Она была установлена на двух кораблях и снабжена большим количеством метательных орудий. Однако внезапного ночного штурма не получилось, так как осажденные заметили приближение понтийцев и подняли тревогу. «Самбука, подведенная к стене….от тяжести… свалилась» (Арр. Mithr. 27).
После этого Митридат снял осаду с Родоса. Откровенно говоря, причины этого решения не совсем ясны. Что собственно произошло, почему царь отказался от борьбы за остров, было ли это ошибкой? На первый взгляд, понятно, что он рассчитывал на быстрый триумф, как всюду в Азии, рассчитывал на политическую победу. Однако Родос сохранил верность Риму, а времени и ресурсов для продолжения осады у Митридата не было: флот и армия были нужны в Греции. Аппиан говорит об этом очень туманно: «Пелопиду он поручил войну с ликийцами, Архелая же послал в Элладу, поручив ему любыми средствами или добиться дружественных отношений с ней, или принудить ее к этому силой. Сам же он с этого времени, поручив большую часть походов своим военачальникам, занимался набором войск, их вооружением» (Арр. Mithr. 27). Плутарх еще сообщает о движении во Фракию и Македонию корпуса Ариарата (Plut. Sulla, 11). Получается, что, после того как Митридат отправил десант с Архелаем в Грецию, Пелопида в Ликию и Ариарата в Македонию, он исчерпал все резервы? Может быть, и так, хотя это лишний раз доказывает, что римские авторы преувеличивают численность и понтийской армии, и понтийского флота. Тогда становится понятно, почему царь отказал италикам в быстрой помощи: у него просто не было сил для этой экспедиции. Наконец, могло сыграть роль то, что приближалась зима и осада теряет смысл.
Следует учитывать также и иррациональный аспект событий. Выше говорилось о том, как понтийская самбука, подведенная к стене, рухнула, там. Надо учесть, что это произошло там, «где стоял храм Изиды… причем показалось, что образ Изиды выбросил против него великий огонь» (Арр. Mithr. 27). Вслед за неудачей под Родосом царь решил захватить Патары в Ликии (ликийцы продолжали сопротивление), окружил город и «стал для сооружения военных машин вырубать рощу Латоны, но, испуганный сновидением, даже материал оставил нетронутым»[89] (Арр. Mithr. 28).
Наконец, на решение царя могли оказать влияние и личные мотивы. Аппиан рассказывает, что царь влюбился. Причем источники сообщают об очень бурной интимной жизни царя в Азии в 88 г. до н. э. Так, «возвращаясь из Ионии, он взял Стратоникею, наложил на нее денежный штраф и оставил в городе гарнизон. Увидав здесь красивую девушку, он взял ее в жены. И если кому интересно узнать ее имя, это Монима, дочь Филопемена» Плутарх сообщает, что роман с Монимой развивался очень бурно, царь делал дорогие подарки («пятнадцать тысяч золотых»), но девушка отвечала отказом и добилась того, что Митридат подписал с ней брачный договор и провозгласил ее царицей» (Plut. Sulla. 21).
Интрига заключается в том, что в эти же дни царя сопровождала другая его жена (в данный момент скорее наложница), дочь старого и бедного арфиста Стратоника[90]. Играя на арфе однажды во время ужина, она произвела на Митридата огромное впечатление. Именно Стратоника упоминается Аппианом сразу после отступления царя от Родоса («наслаждался жизнью с женой своей Стратоникой»). Возможно, что она сопровождала царя и в походе. По крайней мере Плутарх упоминает о кораблях с банями для наложниц, которые были у царя в Первую войну и от которых он потом отказался. Действия самого Митридата на море в 88–85 гг. до н. э. упоминаются историками дважды: при осаде Родоса и при отступлении из Питаны. Кажется, что бани и наложницы более уместны в первом случае. Впечатление, что со временам дочь арфиста все же отодвинула царицу Мониму на второй план и в дальнейшем «имела наибольшее влияние на царя»[91]. Судьбы их различны: Монима жила в гареме и погибла в 70 году до н. э., Стратоника управляла неприступной крепостью с сокровищницей царя и в 66 г. до н. э. выдала все Помпею. В любом случае все эти увлечения царя по-человечески объяснимы, но происходили совсем не вовремя. Возможно, именно эту ситуацию имеет в виду Аппиан, когда говорит, что Митридат имел «только одну слабость – в наслаждениях с женщинами». Однако, возможно, что дело в том, что царь просто совершил ошибку, недооценив силу римлян. Трудно согласиться с теми словами, которые он произнес перед солдатами: «Эта война, о которой трудно сказать, будет ли она более легка или более выгодна, будет для них скорее празднеством, чем походом (выделено мной)»[92]. Очень скоро царь поймет, как он ошибся…
«По словам Феофана, среди бумаг была найдена записка Рутилия, побуждающая царя к избиению римлян в Азии. Большинство писателей разумно считают это злостной выдумкой Феофана», – пишет Плутарх в жизнеописании Помпея. (Plut. Pomp. 37). Рутилий Руф – аристократ, консул 105 г. до н. э., в 98 г. правитель в римской Азии. Античные авторы рисуют его исключительно честным и неподкупным человеком, который решительно боролся против жестоких поборов и вымогательств, обрушившихся на провинцию. Вроде бы он даже собирался казнить римлян, разоряющих местное население. Рутилий Руф вызвал ненависть к себе чиновников и публиканов, и они обвинили именно его в вымогательстве и злоупотреблениях. Подкупленный римский суд принял сторону обвинителей Руфа. Возмущенный и обиженный римский аристократ удалился жить в провинцию. В ту саму Азию, которую он якобы разорял. Мог ли этот человек вступить в политический контакт с Митридатом и написать записку с советом перебить своих соотечественников в Азии? Ответ на первый вопрос прост: у нас нет никаких сведений, почему бы это не было возможно. Митридат активно сотрудничал со многими римскими политиками, заключал союзы, лоббировал свои интересы. Учитывая политический резонанс «дела Рутилия» и влияние последнего в Азии, агенты царя должны были попытаться вступить в контакт с Руфом. Между Римом и Митридатом в 92 г. до н. э. еще нет войны; почему бы Рутилию и не ответить на письма царя? Мог ли содержаться призыв перебить римлян в письме («записке») опального римлянина к Митридату? Против этого предположения Плутарх возражает, ссылаясь на незапятнанную репутацию Рутилия. Здесь начинается область предположений: может быть, Феофан все и выдумал. А может быть, Рутилий в своем письме допустил резкие обороты, которые царь, обдумав, решил использовать как политическую программу: вспомним, Рутилий призывал казнить преступников. А может быть, записка действительно была, и она содержала этот призыв. Так или иначе, Руф умер в 75 г. до н. э. в Смирне (в Азии). Причем в начале войны он перебрался в этот город из Митилены. Получается, ему не потребовалось спасаться на Родосе, как другим римлянам? Он спокойно жил в своем доме, убежденный в защите мирных жителей или (и?) покровительстве Митридата.
В 88 г. до н. э. изгнав римлян из Азии, Митридат перешел к реализации широкомасштабной социальной программы. На первом этапе он «простил городам государственные и частные долги и даровал свободу от податей на пять лет». Традиционно считается, что именно эта поддержка обеспечила царю успех на первом этапе войны.
В последние годы появились исследования, которые пытаются показать, что поддержка эллинами Митридата не была столь всеобщей, как казалось ранее. Так Е.А. Смыков утверждает, что триумфального шествия по Азии и островам Эгеиды у Митридата не получилось, и если он стал все-таки хозяином значительной части этого региона, то это потребовало от него довольно значительных военных усилий»[93]. Однако трудно принять эту точку зрения. Даже те источники, на которые пытается опереться автор, показывают, что в Азии были лишь отдельные очаги сопротивления Митридату: Ликия, Родос, Магнесия на Сипиле, Стратоникея. Зато городов, которые перешли на сторону Митридата, значительно больше, и среди них – Эфес, Митилена и Пергам (App. Mithr. 21).
Смыков пытается доказать, что «картина полного и в значительной степени добровольного перехода эллинских полисов под власть Митридата является в значительной степени искажающей действительность». Трудно отказаться от впечатления, что, утверждая, будто «эллины не пошли за “Новым Дионисом”, и, пожалуй, можно сказать, что в политическом смысле свою борьбу, длившуюся еще более 20 лет, Митридат проиграл уже в 87–86 гг. до н. э.[94], он оказывается заложником концепции непримиримого конфликта между интересами эллинов и азиатской по духу политикой Митридата.
Летом 88 г. до н. э. сенат и народное собрание объявили Митридату войну. Именно в этот момент[95] Митридат принял политическое решение, которое могло было сделать конфликт с Римом неразрешимым: «Всем сатрапам и начальникам городов послал тайный приказ: выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италийцев, на них самих, на их жен и детей и отпущенников, которые будут италийского рода, и, убив их, бросить их без погребения, а все их имущество поделить с царем Митридатом. Он объявил и наказания тем, кто их будет хоронить или укрывать, и награды за донос тем, кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ – свободу, должникам по отношению к своим кредиторам – половину долга» (Арр. Mithr. 22).
Расчет был на то, что, измученные поборами римских чиновников, откупщиков и ростовщиков, горожане Ионии и Фригии действительно будут воспринимать Митриадата как Диониса-Освободителя. Греки выполнили этот приказ настолько быстро и с таким энтузиазмом, что Аппиан вынужден был признать: «Было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки» (Арр. Mithr. 23). Цели этой акции вызывают споры. Наиболее вероятным кажется стремление Митридата обезопасить тыл от потенциальной угрозы, которую представляли римские граждане в Азии[96].
Борьба сторонников Митридата сопровождалась повсеместным нарушением неприкосновенности святилищ: «Жители Эфеса тех, которые бежали в храм Артемиды и обнимали изображение богини, убивали, отрывая от статуй. Жителей Пергама, бежавших в храм Асклепия и не желавших оттуда уходить, убивали стрелами, когда они сидели, обняв статуи богов… Жители Кавна, после войны с Антиохом ставшие подданными и данниками родосцев и незадолго до этого от римлян получившие свободу, оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин. Жители Тралл, не желая стать собственноручными исполнителями такого преступления, наняли для выполнения этого дела пафлагонца Феофила, человека дикого, и Феофил, собрав всех римлян вместе в храм Согласия, стал их там убивать, и у некоторых, обнимавших статуи богов, отрубал руки» (Арр. Mithr. 23).
Здесь следует учитывать одно обстоятельство. Если Аристион адекватно отражает замыслы «демократически настроенных» «друзей царя», то следует учитывать, что, пройдя «эпикурейскую школу», они могли действительно проникнуться религиозным скептицизмом по отношению к традиционным культам.
«Не надо бояться богов, не надо бояться смерти», – учил Эпикур. Это не значит, что философ был атеистом. Большинство исследователей приходят к выводу о том, что основа его онтологии – материалистический атомизм. Эпикур не признавал Судьбу. Богов он понимал как всемогущих материальных существ, которые не вмешиваются в дела людей: «Блаженное и бессмертное существо само не имеет хлопот и другому не причиняет их». Сам Эпикур никогда не учил отказываться от участия в религиозных обрядах, просто чтобы избежать обвинений в атеизме и сохранить спокойствие. Однако в условиях острого политического конфликта Аристион и другие его сторонники, «прошедшие эпикурейскую школу», могли занять более решительную позицию. Неприкосновенность храмов могла не быть для них священной.
Дурные предзнаменования не замедлили проявиться. «В то время, когда Сулла с войском готовился покинуть Италию, Митридату, находившемуся тогда в Пергаме, явились многие знамения: так, пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали на него сверху изображение Победы с венцом в руке, и над самой головой Митридата статуя развалилась, а венец упал наземь и разбился на куски, так что народ в театре был повергнут в ужас, а Митридат – в глубокое уныние, хотя успехи его в то время превосходили все ожидания» (Plut. Sulla. 11).
Совершенные преступления позволили Сулле потом прочитать эфесцам мораль: «Даже во имя ваших богов не пощадили бежавших в храмы к святым алтарям». В этой ситуации наказание, которое постигло Азию, и современниками, и историками-потомками, могло восприниматься как справедливое возмездие богов.
Иными словами, если освобождение Азии и начало реализации социальной программы Митридата, может быть, и было освящено пророчествами и предзнаменованиями (см. выше), то осуществление этих мер задело и интересы храмов и чувства части верующих этой страны.
В 88 г. до н. э. десантный корпус Архелая начал захват (освобождение?) островов Эгейского моря. Можно согласиться с Е.В. Смыковым, что ситуация на островах была более неопределенная, чем в Азии. Известно, что понтийский полководец, «с боем одержав решительную победу, захватил Делос», однако на этом основании трудно говорить, что остров сопротивлялся Митридату. Делос отпал от Афин, и, вероятно, жителей острова устраивало римское господство, по крайней мере после победы Архелай вернул контроль за Делосом афинянам. Но вряд ли понтийцы воевали с эллинами. Как известно, на острове было уничтожено 20 000 римлян и италиков – скорее всего, они и сопротивлялись. «Священные деньги с Делоса он направил им при посредстве Аристиона, афинянина родом, послав для охраны этих денег около 2000 человек» (Арр. Mithr. 29).
В результате Аристион, опираясь на поддержку демоса и отряд понтийцев, захватил власть в Афинах. Сторонники римлян были арестованы. К Афинам присоединились «ахейцы и жители Лаконии и вся Беотия, за исключением Феспий» – иными словами, возник антиримский эллинский союз. (Арр. Mithr. 29). С другой стороны, известно о боях Архелая на Эвбее (App. Mithr. 29).
В 88 г. до н. э. сенат принял решение направить в Элладу полководца Суллу. Он был талантливым военачальником и самым выдающимся политиком в аристократической партии. Кроме того, Сулла хорошо ориентировался в событиях на Востоке, потому что 5 лет назад именно его войска изгнали понтийцев и армян из Каппадокии и восстановили на престоле Ариобарзана[97].
Военные действия на Балканском полуострове сначала развивались вяло. У Рима там были только войска наместника в Македонии Сентия, который направил своего легата Бреттия Сура в Элладу. Самого Сентия с востока атаковал сын Митридата Ариарат, который «покорял Фракию и Македонию».
Театром боевых действий стали Средняя Греция и Македония. Полководец Митридата Метрофан (по приказу Архелая?) захватил Эвбею, и город Халкида стал на два года опорной базой понтийского флота. Однако когда Метрофан начал военные действия на материке, то был отброшен Бруттием. Затем римляне получили подкрепление из Македонии, и около Херонеи три дня сражались с корпусом Архелая и отрядом афинян под командованием Аристиона. Вскоре Архелай получил подкрепление – к нему подошли греческие союзники из Пелопоннеса (спартанцы и ахейцы). Бреттий отступил и после неудачной попытки захватить Пирей вернулся в Македонию. Вряд ли Бреттию удалось бы удержаться в Пирее долго – порт был бы блокирован, и вскоре закончилось бы продовольствие. Однако если бы римскому отряду удалось продержаться до подхода Суллы, то сценарий войны мог быть совсем иной.
Как уже говорилось, еще в 88 г. до н. э. Митридат направил во Фракию царевича Ариарата, но тот действовал недостаточно решительно. Это видно из того факта, что наместник Македонии, имея небольшую армию, смог направить Бреттию подкрепления. Вероятнее всего, Ариарат не имел достаточно сил. Так или иначе, в 87 г. до н. э. Сулла прошел через Среднюю Грецию и осадил Афины и Пирей. Начался ключевой этап Первой войны.
Символично, что город, который был лидером борьбы Эллады с властью царей Македонии, в начале I в. до н. э. воевал на стороне «Нового Александра». На пороге «смены времен» и в условиях эсхатологических ожиданий многие символы и образы переживают инверсию.
В самый разгар осады Афин «несколько человек… тайно бежали в Дельфы, и на их вопрос, неужели наступила судьба и для Афин стать безлюдными и опустошенными, Пифия им ответила: “В воду окунется мех, но его потопить не удастся”. Как это понять? Афины будут захвачены или нет? А Пирей? Или город будет захвачен, но Акрополь – нет? Или враги захватят все, но город все равно останется жить? Сейчас мы знаем ответ – участники войны не знали своего будущего и вынуждены были строить прогнозы, опираясь на соотношение сил. Начнем и мы с этого…
Сулла пришел с пятью легионами и отрядами конницы (Арр. Mithr. 30). Войско Архелая, по мнению историка, было многочисленнее войска Суллы (Арр. Mithr. 31), кроме того, он регулярно получал подкрепление. Действительно ли у Архелая было больше 30 000—35 000? Мы знаем, что его флот насчитывал 70 кораблей (класс всех неизвестен, но в 86 г. до н. э. Архелай говорит о триерах). Это 10 000—12 000 солдат. Правда, мы не знаем, было ли у Архелая 70 кораблей с самого начала, или это количество возникло после того как он получил подкрепления осенью 87 г. до н. э. Две тысячи солдат Архелай дал Аристиону для охраны казны Делоса. Остались ли они для защиты Афин или вернулись к своему полководцу, сказать трудно. Но при обороне Афин ни Аппиан, ни Плутрах не упоминают «понтийцев», «варваров» или «каппадокийцев». Да и статус Афин – независимого полиса – не предполагал размещения там царского гарнизона. При эвакуации Мунихия Архелай вывез, по свидетельству Аппиана, 10 000, но можно ли верить этой цифре? Кроме того, какие-то войска должны были оставаться в Халкиде на Эвбее. Можно лишь отчасти согласиться с мнением Молева, что потери римлян при осаде Афин составили не менее 15 тыс.: в действительности – почти 20 тыс. (см. ниже). В этом случае потери Архелая, видимо, были не меньшими (правда, следует учесть, что при штурме осаждающие несут больше потери, и в римские потери входят погибшие при штурме Афин). Иными словами кажется, что 10–15 тыс. – максимальная численность корпуса Архелая в начале осады, и все подкрепления суммарно должны были составить примерно такое же количество[98]. Численный перевес был скорее у римлян.
Сулла столкнулся с задачей захвата двух крепостей. Чему отдать предпочтение, куда направить основные силы – на Афины или на Пирей? Афины защищаются гарнизоном из граждан города, возглавляемых философом Аристионом. В другом городе расположены профессиональные солдаты, возглавляемые талантливым полководцем Архелаем (Сулла называет его «наиболее выдающимся»). Раньше Афины и Пирей были соединены Длинными стенами, но сейчас они полуразрушены. На море господствует флот Митридата. Иными словами, после падения порта Пирей Афины падут быстро, но Пирей может успешно держаться и без Афин. Пирей важнее с военной точки зрения, Афины – с политической. Афины – символ борьбы Эллады за свободу, центр политической пропаганды Аристиона и его союзников, главный полис в возникшем антиримском союзе.
Римский полоковдец решил сконцентрировать все силы против Архелая: «Придя в Аттику, Сулла послал часть войск к городу осаждать Аристиона, а сам спустился к Пирею, где был Архелай и где за стенами держались враги» (Арр. Mithr. 30). Как можно понять из рассказа Плутарха, среди римских офицеров обсуждался и другой сценарий осады – начать с Афин: «Выжди Сулла немного, он без малейшей опасности взял бы Верхний город, уже доведенный голодом до крайности, но, стремясь поскорее возвратиться в Рим из боязни, как бы там не произошел новый переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами» (Plut. Sulla 12).
Первый штурм Пирея был неудачен: «Сулла пододвинул лестницы; он совершил много подвигов, но потерпел и много неудач, так как каппадокийцы защищались храбро» (Арр. Mithr. 30). Трудно оправдать намерение взять штурмом с помощью одних лестниц стену высотой почти 20 метров[99]. Расчет Суллы, видимо, был на то, что «варвары в панике разбегутся от одного вида римских орлов». План не оправдался, и Сулла простоял под стенами Пирея почти год.
Поняв, что первоначальный план был ошибочен, римляне перешли к правильной осаде: стали строить земляную насыпь, «рабочих, все оборудование, железо, катапульты и все другое подобного рода он получал из Фив, он срубил рощу Академии и соорудил огромные осадные машины» (Арр. Mithr. 30). Как можно понять из рассказа Аппиана, первым делом с помощью осадных машин Сулла стал разрушать Длинные стены, пытаясь полностью отрезать Афины от Пирея.
Понтийцы со своей стороны совершали вылазки на римлян, строящих насыпь. Одна из атак предусматривала комбинированные действия пехоты и конницы, хотя вряд ли у Архелая было много конницы. Аппиан сообщает, что о планах Архелая Сулла узнал от предателей («двух аттических рабов из Пирея») и смог устроить засаду, в результате которой часть воинов Архелая были прижаты к морю. Потери были очень большие, и после этого понтийский полководец «послал за вспомогательными силами из Халкиды и других островов и вооружил даже гребцов, как будто бы опасность достигала высшей степени» (Арр. Mithr. 31).
Так как остановить строительство осадных сооружений не удалось, то, «когда насыпь стала сильно подниматься кверху, Архелай в свою очередь стал сооружать башни и поставил на них много орудий для защиты» (Арр. Mithr. 31). Понтийцы получали подкрепление из Халкиды, и их следующая атака была успешной: «Среди ночи Архелай, сделав стремительную вылазку, сжег одну из двух сооруженных “черепах” и все находящиеся в ней приспособления» (Арр. Mithr. 31).
Позиционная война продолжалась еще некоторое время. В конце осени Архелай снова получил подкрепление – из Азии приплыл отряд полководца Дромихета. Это позволило понтийцам снова совершить большую вылазку, которую со стен должны были прикрывать пращники и лучники. Бой шел с переменным успехом; был момент, когда Архелаю личным примером удалось организовать успешную атаку и обратить легионеров в бегство. Однако Мурена организовал контратаку; подошел легион, занятый на хозяйственных работах, и совместными усилиями им удалось опрокинуть понтийцев. «Архелай, который старался вновь повернуть их на врагов и вследствие рвения долгое время оставался в бою, был отрезан от ворот и поднят на стену на обрывке веревки» (Арр. Mithr. 32).
С наступлением зимы Сулла отступил к Элевсину и приказал выкопать ров, который должен был прикрывать его от атак понтийской конницы. Трудно сказать, чьих атак он опасался. Вряд ли у Архелая оставались большие массы конницы после почти полугода боев – по крайней мере, она больше не упоминается. Но оставалась база понтийцев Халкида; опираясь на нее, в Беотии действовал корпус Неоптолема, который мог прийти на помощь Афинам и Пирею. Павсаний, правда, утверждает, что командовал понтийцами Таксил, но кажется, что сообщение Аппиана ближе к истине: скорее всего, Таксил шел вместе с Аркафием и не успел бы подойти из Македонии, в то время как Неоптолем, видимо, принял командование остальной частью царского флота. В таком случае понятно, что он не мог иметь большого корпуса конницы и лишь пытался отвлечь на себя часть римского войска.
Именно зимой Архелай сталкивается с альтернативой: что важнее спасти – Пирей или Афины? Дело в том, что в осажденном городе начался голод. С другой стороны, как справедливо считает К. Гуленков, зимой блокада Афин должна была стать менее плотной, ведь основной лагерь Сулла перенес от стен Пирея в Элевсин. У Архелая появилась возможность регулярно направлять в город обозы с продовольствием[100]. Предатели («два аттических раба») регулярно сообщали Сулле об этом, и он перехватывал обозы, хотя, вероятно, не все. «Архелай, подозревая, что римлянам делается сообщение относительно хлеба и что есть предательство, тем не менее, отправил хлеб, но поставил людей у ворот с огнем, чтобы сделать нападение на римлян, если Сулла направится с войском на идущих с хлебом» (Арр. Mithr. 35). В результате ему удалось ценой потери обоза сжечь римские осадные сооружения. Правильно ли было это решение? Может быть, надо было действовать наоборот: используя атаку на осадные машины как отвлекающий маневр, попытаться доставить в Афины обоз с продовольствием?
Что важнее – Пирей или Афины? Теперь этот вопрос стоял не только перед Суллой, но и перед Архелаем. Имеет ли смысл пытаться спасти Афины ценой угрозы Пирею? Видимо, полководец Архелай считал, что военно-морская база Пирей важнее. Надо помнить, что он ненавидел Аристиона (см. ниже). Надо помнить, что именно в этот момент сорвалась попытка атаковать римскую армию в Аттике с тыла, предпринятая братом Архелая Неоптолемом, что именно в эти дни Сулла внезапно предпринял внезапный ночной штурм Пирея, который чуть не закончился успехом: «Ночью, когда сторожа еще спали, римляне, пододвинув при помощи машин лестницы к Пирею, взошли на стену и перебили ближайшую стражу». Правда, в тот раз у солдат Архелая хватило сил и мужества контратаковать, и они не только отбили стены, но и, «перейдя в нападение, убили начальника ворвавшихся, а остальных вновь выгнали за стены. А некоторые, сделав даже вылазку через ворота, едва не сожгли второй башни римлян; но Сулла, быстро двинувшись из лагеря и упорно сражаясь в течение целой ночи и на следующий день, отстоял ее» (Арр. Mithr. 32). Иными словами, понтийским военачальникам приходилось принимать решения в очень напряженной обстановке.
Угроза римских осадных сооружений становилась все более реальной. Архелай выстроил против римской осадной башни свою башню, и некоторое время шла «дуэль» между двумя башнями в которой римляне победили за счет большей артиллерийской мощи своего сооружения – он выстреливало двадцатью снарядами одновременно.
Так или иначе, видимо, Архелай решил, что в этой ситуации Пирей важнее. Мы не знаем больше ни о попытках направить в Афины обозы с хлебом, ни о попытке деблокировать город: «В Аттике же, у города, который ужасно страдал от голода, Сулла соорудил много маленьких укреплений, чтобы никто не мог оттуда убежать и чтобы население еще больше страдало вследствие скученности» (Арр. Mithr. 35). Военные действия продолжались еще несколько месяцев, и Архелай мог попытаться пробиться в город, уничтожив эти «маленькие укрепления», но не стал. Вне зависимости от военной целесообразности этого решения, защитники Афин должны были считать, что их бросили без помощи. В городе, по рассказу Аппиана, «перерезали весь скот…. они варят шкуры и содранные кожи и жадно поедают отвар, а некоторые из них… и мертвых» (Арр. Mithr. 38). Что думал Аристион об Архелае в этот момент, мы не знаем. Мы знаем только, что Архелай ненавидел Аристиона. Может быть, это было отражение конфликта между привилегированной и зажиточной частью эллинов и беднотой, которая поддерживала тиранов. Когда последний попал в плен к Сулле, то был убит, причем убит не сразу в бою, что было бы объяснимо, а спустя год. Римский полководец отравил своего пленника, и Плутарх намекает, что это была услуга, оказанная Суллой именно Архелаю. Странная услуга. Всех остальных пленных друзей царя Сулла отпустил, а Аристиона – нет. Может быть, Архелай боялся, что Аристион что-то расскажет Митридату? Так или иначе, запомним выбор, который сделал Архелай: Пирей вместо Афин.
Военные действия продолжались и зимой. Подняв насыпь на «достаточную высоту» (вспомним, высота стен 40 локтей), Сулла стал устанавливать там метательные орудия, чтобы подавить сопротивление защитников стен, но солдаты Архелая еще раньше начали делать подкоп под насыпь, и она просела, правда, римляне успели оттащить орудия. Со своей стороны римляне также стали рыть контрподкоп, и произошла стычка под землей («вот под землей они сталкивались друг с другом и сражались врукопашную мечами и копьями, поскольку это было возможно в темноте»). Подкопом и таранами римляне сумели разрушить часть стены. Однако Архелай быстро остановил возникшую среди его солдат панику, подтянул подкрепление и «все время вновь и вновь возобновлял сражение, одновременно взывая и убеждая всех своих, что «еще немного, и спасение для них обеспечено»». В результате, к удивлению многих, Сулла отступил. Ночью Архелай за брешью выстроил укрепления в виде полумесяца, и когда на следующий день римляне возобновили атаку, то попали под перекрестный обстрел и тех, кто стоял на стенах, и тех, кто защищал новые укрепления. В результате Сулла «отказался совершенно от мысли взять Пирей приступом и перешел к осаде, чтобы подчинить его себе голодом». По сути это означает, что вся тактика Суллы, выбранная изначально, оказалась ошибочной. Он сооружал насыпь, строил огромное количество осадных машин, рыл подкопы, проделал брешь в стене, но штурм провалился. «Подчинять голодом» можно было и намного проще – блокадой. Но, учитывая, что на море господствует флот Архелая и возможен постоянный подвоз продовольствия, а в Беотию движется понтийская армия, продовольствие у римлян закончится раньше, и решение «взять Пирей голодом» означает: «никогда». Компания 86 г. до н. э. реально могла закончиться поражением.
Именно на этом этапе, как сообщает Плутарх, «Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины – потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним, тиран Аристион». Учитывая ситуацию, «неодолимое и безумное желание» может объясняться просто: после провала штурма Пирея, который готовился с лета, надо было предъявить себе и легионерам хоть какой-нибудь военный успех.
Зная, что защитники Афин ослаблены голодом, «он одновременно придвинул лестницы и стал подрывать стены». В марте 86 г. до н. э. Сулла ворвался в город, и в Афинах началось ужасное и безжалостное избиение. Бежать горожане не могли вследствие истощения, пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам. Аристион и часть защитников Афин укрылись в Акрополе, но вскоре сдались из-за нехватки в крепости воды.
В «Воспоминаниях» римского полководца есть очень выразительный эпизод: оказывается, Акрополь пал «в мартовские календы, в день, почти совпадающий с новолунием месяца анфестериона; в этом месяце… афиняне творят многочисленные обряды в память о страшных бедствиях, причиненных проливными дождями, так как примерно в это время, по их расчетам, случился некогда потоп» (Plut. Sulla. 14). Причем сначала есть оговорка о том, что это было «случайное совпадение». Но потом писатель прямо указывает, на чьей стороне боги. Дело в том, что защитники Афин сдались, мучимые жаждой, и «божество тотчас дало знамение, так как в тот самый день и час, когда Курион свел пленника [Аристиона] вниз, на чистом до того небе собрались облака, и хлынул ливень, насытивший водою Акрополь».
Кто помог Сулле? Кажется, что он сам (и Плутарх) считают, что это была Афина, рассерженная на Аристиона за его неуважение к богам и храмам. Когда он управлял Афинами, то, несмотря на царивший в городе голод, «Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках и насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини потухла из-за недостатка масла. Верховной жрице, которая попросила у него половину гектея пшеницы, он послал перцу» (Plut. Sulla. 11). Речь идет о знаменитой золотой лампаде Афины, изготовленной Каллимахом. «Наполнивши маслом лампаду, афиняне ожидают того же дня в следующем году; масла же в лампаде хватает на все время от срока до срока, при этом лампада горит и днем и ночью». Сама светильня делается из карпасийского льна, который один из всех видов льна не уничтожается огнем. Фитиль этой лампады (или канделябра?) был сделан из асбеста, «горного волокна», которое находилось греками на Кипре и которое называли amianos (незапятнанный, чистый). Об этой «вечной лампаде» упоминают и Страбон и Плутарх. Может быть, надо учитывать, что она была эмблемой победы греков над «Азией», но ведь в этой войне Афины были на стороне «Азии». «Образ действия Суллы по отношению к большинству афинян был более жесток, чем это было прилично делать для римлянина», – считает Плутарх (Plut. Sulla. 14). Он имеет в виду, что причиной болезни, которая поразила римского полководца, многие видели наказание за его безжалостность.
Вслед за падением Афин в марте 86 г. до н. э. Сулла вернулся к тактике активной осады Пирея. Римляне снова попытались прорваться в том месте, где в стене была брешь и где Архелай построил стену в виде полумесяца. Бои в Пирее возобновились с прежним ожесточением. За то время, пока Сулла «подчинял Пирей голодом», понтийцы построили много новых укреплений и оказывали активное сопротивление. Наконец, «Архелай, пораженный их [римлян] бешеной и безумной настойчивостью, отдал в их власть стены и спешно отступил в сильно укрепленную и омываемую морем часть Пирея, где Сулла, не имея кораблей, не мог попытаться на него напасть (выделено мной.
Речь идет о крепости Мунихий, которую Архелай потом эвакуировал сам: по общему мнению современных историков, после потери Афин защита Пирея могла казаться бессмысленной[101]. Захватив порт, Сулла сжег знаменитый Арсенал Филона – иными словами, он и не планировал использовать Пирей как морскую базу. В данный момент у него не было флота – зимой он отправил Лукулла на Родос и в Египте собирать корабли, но те были еще далеко.
Осада Пирея стоила римлянам очень дорого: были потеряны почти год дорогого для Суллы времени и больше половины армии. По справедливому наблюдению Е.А. Молева[102], к лету у римского полководца оставалось только 15 000 легионеров из 30 000, с которыми он пришел из Италии. Остальные, получается, были убиты, ранены или заболели. На самом деле Молев даже уменьшает потери Суллы – не 15 тысяч, а около 20 тысяч потеряли римляне убитыми, ранеными и больными при осаде. Дело в том, что «меньше 15 тыс. легионеров» (Plut. Sulla. 16) было у Суллы после подхода подкреплений в 6000 легионеров под командованием Луция Гортензия (Memn. XXXII. 3). Иными словами, потери составляли почти две трети римской армии. Еще одна такая осада, и… Поэтому с военной точки зрения действия Архелая можно считать успешными. Другое дело – политический аспект. Падение Афин – морально-политическое поражение сторонников эллинской свободы, и «Новый Александр» – Митридат – не смог оказать им эффективной помощи. Все это не могло не сказаться на ходе войны. Правильно ли тогда было решение Архелая защищать Пирей ценой отказа от помощи Афинам? Тем более что он потом сам без боя эвакуировал Мунихий? И почему Архелай так поступил?
Вернемся к военной стороне проблемы. Царь не оказал помощи Афинам. А мог ли он ее оказать? Пытался ли он это сделать? Кажется, что наиболее оптимальной стратегией для Митридата в 87–86 г. до н. э. было, удерживая Суллу у Афин, наносить удар с тыла и лишать римлян продовольствия. Зажать Суллу с двух сторон, но, избегая при этом больших сражений, затягивать войну. Для этого надо захватить Македонию и иметь достаточные силы в Беотии уже к концу лета 87 года.
Вместе с тем эта задача одновременного действия понтийской армии с севера и с юга не была решена. Ариарат действовал в Македонии пассивно, и только зимой 87/86 г. до н. э. царь направляет новую армию на Балканы. Как можно понять, это были вновь сформированные войска: «всех их он собирал со всякой поспешностью». «Собирал» – т. е. это были не те, кто был в строю с начала войны. Аппиан упоминает скифов и понтийцев, но подчеркивает, что были и фракийцы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны. Как мы увидим в дальнейшем, основная масса – освобожденные рабы. Командование армией было поручено царевичу Аркафию, и можно предположить, что он вел с собой конницу из Малой Армении. «Вторгшись в Македонию, он… легко одержал победу, так как римлян там было мало, подчинил всю Македонию и, поручив ее сатрапам, сам двинулся против Суллы». В принципе это наступление было еще не поздно, но царевич заболел и умер. Неоптолем (или Таксил?) пытался помочь Афинам и Пирею, но безуспешно. Иными словами, на первый взгляд Митридат сделал все возможное, и помешал случай («воля богов») – смерть царевича Аркафия. Однако кажется, что даже при нехватке подготовленных и обученных солдат у царя был еще один ресурс, который он не использовал в этой ситуации. Этот ресурс – он сам, его имя. Можно предполагать, что армия действовала бы иначе, если бы в Македонию двинулся не Аркафий, а сам Митридат. Кроме того, в присутствии царя между Архелаем и Таксилом не возник бы конфликт (см. ниже). Да и вообще, зная, что на помощь идет сам царь, Архелай, возможно, оказал бы Афинам больше помощи. Однако в 87 гг. до н. э. Митридат, видимо, слишком был погружен в личную жизнь.
Летом 86 г. до н. э. между римской и понтийской армиями произошло решающее сражение. Символично, что оно произошло там же, где 250 лет назад сражались войска Александра Македонского. Сулла имел в строю «всадников не больше полутора тысяч, а пеших меньше пятнадцати тысяч» (Plut. Sulla. 16). Рассказ о битве при Херонее у Плутарха и Аппиана совпадает в общих моментах, но и имеет отличия – Плутарх приводит существенно больше подробностей. Оба историка убеждены в подавляющем численном превосходстве понтийской армии. «Тем временем военачальник Митридата Таксил, спустившись из Фракии и Македонии со ста тысячами пехотинцев, десятью тысячами всадников и девятью десятками серпоносных колесниц» (Plut. Sulla. 15). Аппиан считает, что после прихода корпуса Архелая войско составило 120 тыс. (Арр. Mithr. 41). Из этого можно сделать вывод, что, по мнению римских авторов, Архелай привел из Пирея около 10 000. Правда, источники содержат и другую информацию о численности понтийской армии. В другом месте Аппиан сообщает, что армия Суллы «не составляла даже третьей части неприятельского войска», то есть понтийцев должно быть 50–60 тыс. Об этом же говорит и Мемнон: «Соединив войска, он [Таксил] и Архелай имели войско в количестве более шестидесяти тысяч человек» (Memn. XXXII. 2).
С точки зрения Аппиана, замысел Суллы заключался в том, чтобы вынудить Архелая к битве. Как можно понять, понтийский полководец не был убежден в необходимости сражения. Позади римлян простиралась равнина, а у Архелая в тылу были крутые горы, которые не позволяли нигде сразу пустить в дело все войско, так как на такой неровной местности он не имел возможности выстроить его все; в случае же поражения отступление по кручам было невозможно». Этот рассказ ясно показывает, что Архелай не хотел сражения. Позиция, им выбранная, была удобна для обороны – он мог не опасаться того, что противник зайдет ему в тыл. Странное решение, если верить в то, что у него численный перевес.
В самом начале сражения римляне отбили у понтийцев возвышенность Фурий («Фурий – это скалистая вершина конусообразной горы» [Plut. Sulla. 17]. Контролируя эту точку, римляне не давали возможности левому флангу Архелая обойти Суллу.
Построение римской армии было традиционно: в центре – пехота, по флангам – конница. Левым флангом командовал Мурена, а правым – Сулла (Plut. Sulla. 17). Кроме того, были резервные колонны под командованием Гальбы и Гортензия – «легаты же Гальба и Гортензий с запасными когортами поставлены были в тылу на высотах» (Plut. Sulla. 17). Мы знаем, что у Гортензия было пять когорт (Plut. Sulla. 17). Можно предположить, что и у Гальбы было столько же. Тогда построение римлян выглядит таким образом: в центре – четыре легиона и один легион – в резерве[103]. Традиционно в I в. до н. э. римские легионы строились в три линии когортами: в первой линии – четыре когороты, затем – две линии по три. Если учесть, что когорты Суллы насчитывали около 300 человек, то они были выстроены либо в 5 рядов по 60 человек, либо в 10 рядов по 30 человек в шеренге (вероятнее второе, см. ниже). В зависимости от этого фронт 4 легионов составит от от 1700 до 2800 метров, а глубина построения римской легионов, без учета когорт Гортензия и Гальбы, вряд ли намного превышает 100 метров. Как именно были построены эти 10 когорот – одна за другой или иначе, мы не знаем.
Построение понтийской армии – предмет некоторой дискуссии исследователей. В сражении упомянуты колесницы, фаланга, гипасписты («медные щиты»)[104] Таксила и конница Архелая. Точно ясно, что Архелай стоял на правом фланге («Архелай повел правое крыло в обход»). Но правый фланг понтийцев не совпадает с правым флангом римлян, о чем сообщает Плутарх, опираясь, видимо, на воспоминания Суллы: «было видно (!), что неприятель, укрепив одно из своих крыльев многочисленной конницей и проворной легкой пехотой, сделал его гибким и подвижным, готовясь сильно растянуть (выделено мной.
Напротив левого фланга римлян, которым командовал Мурена, стояли «медные щиты» Таксила (известно, что он атакует Мурену). В таком случае фаланга стояла против центра и правого фланга римлян[105]; ширина македонской фаланги – более 1 километра (см. ниже), что соответствует ширине строя трех легионов Суллы с построением когорты в 10 рядов. Таким образом, Таксил стоял в центре понтийской армии, что косвенно подтверждает его роль главнокомандующего.
Римские историка выделяют в сражении неудачную атаку колесниц. Правда, описывают они это событие по-разному. Аппиан сообщает, что понтийский военачальник «прислал шестьдесят колесниц (с косами), в надежде стремительным натиском порубить косами и разорвать фалангу неприятелей. Но римляне расступились перед колесницами, которые вследствие своей стремительности проскочили в задние ряды римлян, а так как они поворачивались с трудом, то были окружены находившимися в задних рядах и уничтожены их копьями и стрелами».
По мнению Плутарха, римляне атаковали первыми: Сулла «тут же ударил и быстро преодолел расстояние, разделявшее оба войска, чем лишил силы серпоносные колесницы. Дело в том, что главное для этих колесниц – продолжительный разбег, который сообщает стремительность и мощь их прорыву сквозь неприятельские ряды, а на коротком расстоянии они бесполезны и бессильны, словно стрелы, пущенные из плохо натянутого лука» (Plut. Sulla. 18). Иными словами, Аппиан обращает внимание на большую скорость колесниц («стремительность»), а Плутарх как раз это отрицает. Следует обратить внимание и на еще одну деталь. Упоминаются только 60 колесниц из 90, которые привел Таксил. А где остальные? Неисправны? Были ли они вообще?
Кроме того, оба историка говорят о смелой атаке понтийской конницы, которая едва не привела к разгрому армии Суллы; правда, и здесь есть отличия в деталях. По рассказу Аппиана, Архелай «выслал вперед конницу, которая сильным натиском разрезала фалангу римлян на две части, и затем ввиду малочисленности римлян стал легко их окружать» (Арр. Mithr. 43). Примерно то же утверждает и Плутарх: «Под натиском превосходящих сил противника Гортензию пришлось отойти к склону горы, а враги мало-помалу оттесняли его от основных сил римлян и захватывали в кольцо» (Plut. Sulla. 19). Но историк подробно описывает маневры конницы Архелая. По его мнению, понтийский полководец сначала отрезал когорты Гортензия от главных сил, а затем с тыла атаковал правый фланг римлян. Важная информация – по сообщению Плутарха, у Архелая было 2000 всадников (Plut. Sulla. 19).
Исход боя спасла контратака римской конницы под личным командованием римского полководца: «Но тут Сулла двинулся на них с большим количеством всадников, – пишет Аппиан. – По значкам военачальника и по поднятой большой пыли Архелай заключил, что приближается Сулла; поэтому он прекратил окружение и отступил в свой боевой строй» (Арр. Mithr. 44).
Существенное различие в рассказе Аппиана и Плутарха только одно: автор жизнеописания Суллы подробно рассказывает о столкновении римской пехоты и понтийской фаланги. «В бой вступила пехота; варвары выставили вперед сариссы и, сдвинув щиты, пытались сохранить сомкнутый строй». По упоминанию сариссы можно сделать предположение, что это македонская фаланга. Я согласен с теми исследователями, которые считают, что македонская фаланга насчитывала 16 рядов воинов и 1024 гоплита в ряду (ее фронт равнялся километру)[106]. Это полностью совпадает с числом воинов, о которой говорит Плутарх: в фаланге было 15 000 рабов, которым дали свободу. Иными словами, бывшие рабы, не имеющие боевого опыта, были усилены примерно полутора тысячами гоплитами царского войска. Замысел создателей македонской фаланги заключается именно в том, чтобы, выстроив воинов в плотный строй (1 метр на одного гоплита), достигнуть максимальной прочности строя. Кроме того, в македонской фаланге следующие ряды имеют длинные копья (до 6 метров), которые они так же выставляют перед собой. Иными словами, фаланга ощетинивается копьями первых 5–6 рядов. «Благодаря глубине и плотности своего строя рабы слишком медленно уступали напору римской тяжелой пехоты и, вопреки своей природе, стояли отважно. Только множество дротиков и зажигательных стрел, пущенных римлянами из задних рядов, обратило их в беспорядочное бегство (Plut. Sulla. 18). Как известно, задние ряды в македонской фаланге защищены хуже передних, и замешательство в тылу могло вызвать разрушение всего строя фаланги.
На какой фазе боя произошел этот эпизод? Плутарх ясно утверждает, что после атаки колесниц и до атаки Архелая (Plut. Sulla. 18–19). Кроме того, известно, что вслед за окружением когорт Гортензия «медные щиты» Таксила атаковали Мурену. Затем оба римских автора описывают штурм лагеря и гибель армии Архелая, описывают панику, охватившую «варваров». На это можно списать много…
Подведем итог. На стороне Митридата сражаются 16,5 тыс. гоплитов, более двух тысяч конницы, «медные щиты» Таксила[107], легковооруженные и 60 колесниц. Немного. Полчища варваров растворились…
Если мы вспомним, что 15 тыс. пехоты и 1500 всадников были у Суллы, то численность двух армий близка. Качественный перевес, конечно, на стороне Суллы – 15 тысяч вчерашних рабов[108] не смогут сдержать 15 тыс. легионеров. Тогда становится понятно, почему Архелай именно так выбрал место лагеря: ему важно, чтобы пехота, в которой он не уверен, не имела возможности отступить. С другой стороны, перед ним равнина, на которой может маневрировать конница.
Знание действительного соотношения сил позволяет понять и планы полководцев. Архелай рассчитывал на «подвижные соединения»: колесницы и конницу. Он, видимо, планировал, что атака колесниц в лоб дезорганизует строй легионов и вызовет пусть временное, но замешательство. Одновременно планировалась фланговая атака конницы. Вместе эти два удара, если провести их синхронно, могли привести к результату. Дело в том, что понтийская конница накануне произвела на римлян очень сильное впечатление. «Скифские и мидийские» всадники представляли «огненную, устрашающую картину, так что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла… никакими уговорами не мог вывести их из оцепенения» (Plut. Sulla. 16). Похоже, что Архелай пытался применить тот же прием, что и при Амнейоне: одновременный удар колесниц с фронта и конницы с тыла. Совпадает даже бой за возвышенность на левом фланге. Чего в этом больше – самоуверенности или отчаяния, мы не знаем, но кажется, что второго. Успех зависит от синхронности удара конницы и колесниц, а этого трудно достигнуть…
Понятно, что именно понтийская конница более всего тревожила Суллу. Опасаясь окружения, он оставил во второй линии когорты Гальбы и Гортензия. Сам, видимо, планировал атаку на правом фланге: во-первых, он там находился, а во-вторых, именно здесь он подготовил возможность наступления, захватив Фурий. Однако первоначальный план Суллы сорвался, и он, увидев колесницы Архелая (и поняв его замысел?), бросил легионы в атаку и сорвал тем самым синхронность действий понтийских колесниц с фронта и конницы с фланга.
Вместе с тем сам Сулла считал, что успех при Херонее – счастливая случайность. После победы, как полагается, он соорудил трофей в честь божества войны. Так считает Аппиан, но Плутарх уточняет: «На поставленных им трофеях Сулла написал имена Марса, Победы и Венеры[109] – в знак того, что своим успехом не менее обязан счастью, чем искусству и силе». Если это так, то возникает вопрос: в чем причина успеха? О какой счастливой случайности говорит римский полководец?
Официальная версия римских авторов – причина неудачи понтийцев при Херонее в том, что неудачно выбрано время и место сражения. Причем Архелай вроде бы возражал против сражения. Он считал «разумным затянуть военные действия, чтобы оставить противника без припасов». Надо сказать, что решение было правильным – затягивать войну было в интересах Митридата. Если бы Архелай остался в Пире и притягивал к себе часть римского войска, а Таксил с конницей тревожил Суллу с тылу из Беотии, то положение римлян было бы непростым. Именно поэтому Сулла покинул Аттику и двинулся в Беотию: «Чтобы избежать, как было сказано, голода и нужды, он вынужден был пойти навстречу опасностям, которыми грозило сражение» (Plut. Sulla. 51). Почему же Архелай оставил Пирей? Плутарх считает, что его «вызвал к себе» Таксил. То есть он мог приказать Архелаю? У Павсания в рассказе об Аттике есть туманный фрагмент, в котором говорится, что командующим при Херонее был именно Таксил (At. XX. 4), а в описании Беотии он прямо настаивает на этом: «У херонейцев на их земле есть два трофея, которые поставили римляне и Сулла, победив войско Митридата под начальством Таксила». Трофеи, как мы помним, установлены после сражения 86 г. до н. э.
Войско, которое вел Аркафий, а потом Таксил, было разноплеменным («фракийцы, жители Понта, скифы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны Митридатом»). Аппиан пишет о том, что каждой этнической группой командовали свои командиры, а главнокомандующим был Архелай (Арр. Mithr. 84). Складывается впечатление, что между Архелаем и Таксилом возник конфликт. Если принять эту гипотезу, то становится понятно, почему Архелай не может контролировать понтийскую армию: «Поэтому, вопреки сопротивлению Архелая, остальные военачальники выстроили войско к бою, покрыв всю равнину конями, колесницами, щитами» (Plut. Sulla. 15). Может быть, именно поэтому Митридат не винил особенно Архелая за поражение при Херонее и продолжал ему доверять до конца войны.
Есть и «неофициальная» точка зрения: причина поражения при Херонее – предательство Архелая (см. ниже). Впервые мысль о том, что с Архелаем «нечисто», высказал еще полководец Дорилай, который сразу после Херонеи «говорил, что не без предательства, дескать, стала возможной гибель такого огромного войска» (Plut. Sulla. 20). Можно предположить, что Дорилаем, который, кстати, через несколько лет (или раньше?) станет предателем, двигала зависть. Главнокомандующим Митридат назначил Архелая, а не его – молочного брата царя. А ведь основное войско привел Дорилай и теперь должен передать командование. Обидно.
Но впечатление, что это все – «личное мнение» Дорилая: царь не подозревает Архелая в предательстве, оставляет его главнокомандующим и разрешает ему вести переговоры с Суллой. Надо сказать, что и среди римлян существовало мнение, что Сулла одержал победу благодаря предательству. Поэтому «…сам Сулла в своих “Воспоминаниях” защищает себя от… обвинений», что «Херонейская битва не была честной» (Plut. Sulla. 23). «Глупость или предательство…» Оказывается, это альтернатива не только российской истории. Где правда?
Кажется, что в поведении Архелая при Херонее все-таки есть странные моменты. Вспомним – он во главе корпуса конницы разрезал римский строй и начал окружение, «но тут Сулла двинулся на них с большим количеством всадников. По значкам военачальника и по поднятой большой пыли Архелай заключил, что приближается Сулла; поэтому он прекратил окружение и отступил в свой боевой строй» (Арр. Mithr. 44). О как! А почему Архелай не попытался встретиться с Суллой в открытом конном бою? У Архелая 2000 всадников, у Суллы – максимум 1500 (это если он забрал у Мурены всех всадников, хотя времени на это почти не было). Если бы удалось опрокинуть Суллу (а может быть, и убить!) то, скорее всего, легионы начали бы отступать. Почему Архелай не попробовал реализовать такую возможность? Может быть, он просто испугался?
Если да, то тогда понятно и то, почему понтийский полководец не смог организовать защиту лагеря и в страхе слишком рано захлопнул ворота (Арр. Mithr. 44). Аппиан обвиняет его в «неопытности в поражениях». Трудно с ним согласиться. Архелай только что очень удачно действовал при осаде Пирея. И он не знает, как обороняться? Как организовывать вылазки? Когда открывать ворота и когда закрывать? Почему-то кажется, что Архелай впал в панику…
Поражение при Херонее изменило ситуацию в Элладе. Сулла взял под контроль Среднюю Грецию, но Архелай, имея базу в Халкиде, был недоступен для римского оружия (флота у Суллы все еще не было). Понтийцы могли высадить десант в любом месте, однако сражения избегали, затягивая время.
Поражение Архелая вызвало всплеск политической борьбы и в Азии. Яркой иллюстрацией этого является эпизод с хиосцами. В 88 г. до н. э. этот остров перешел на сторону царя, участвовал в убийстве римлян и выслал корабли для осады Родоса. Правда, во время боя хиосский корабль в суматохе протаранил царскую пентеру. Противники Митридата обычно используют этот сюжет для иллюстрации вероломства и коварства царя: сначала он сделал вид, что считает все случившееся недоразумением: «Я сам (без вашей просьбы) вменил это в вину одним только кормчим, давая вам случай спастись и почувствовать мое великодушие», – написал царь в послании хиосцам (Арр. Mithr. 47). Но потом почему-то решил отомстить за обиду. Странным образом эта версия попала даже в современную историографию[110]. Однако анализ сообщения Аппиана показывает, что хиосцы действительно планировали перейти на сторону римлян.
Дело в том, что, узнав о высадке Суллы в Элладе, зажиточные («лучшие») граждане стали бежать к нему и договариваться о помощи. Особенную тревогу царя вызвало даже не это, в общем-то, прогнозируемое событие, а то, что остальные хиосцы не сообщили понтийцам об этих контактах: «Ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению». Возникало естественное подозрение, что проримски настроенные богатые граждане действовали по решению народного собрания, и налицо – согласованная позиция граждан полиса (который, кстати, два года принял активное участие в уничтожении римлян). Тот факт, что хиосцы решили помочь римлянам, подтверждается и самим Суллой. В 85 г. до н. э. хотел наградить хиосцев как «друзей римлян», которые хотели помочь республике, но не смогли (Арр. Mithr. 61). Иными словами, дело совсем не в «коварстве Митридата», а в логике политической борьбы. На остров была направлена понтийская карательная экспедиция под командованием Зенобия (Мемнон, правда, называет имя Дорилая (Memn. XXXIII), и жители Хиоса были выселены в восточные провинции Понта[111].
Выслав хиосцев, Зенобий направился в войсками в Эфес. Следует помнить, что и этот город активно поддержал Митридата в 88 г. до н. э. Трудно сказать, имел ли Зенобий приказ провести карательные акции и здесь. По крайней мере в город он зашел мирно: сложив оружие у городских стен, с небольшим количеством сопровождающих. Эта доверчивость стоила ему жизни. Ночью жители Эфеса подняли восстание, арестовали и убили Зенобия, «заняли свои стены, распределили все население на отряды, собрали с полей все продукты питания и вообще поставили свой город на военное положение» (Арр. Mithr. 48). Восстание распространилось и на соседние города («жители Тралл, гипейбы, месополитяне и некоторые другие, боясь такого же несчастия, какое постигло хиосцев, поступили так же, как жители Эфеса»). В результате Митридату пришлось отвлечь часть армии на подавление движения[112].
Кажется важной одна деталь: репрессии на Хиосе коснулись только граждан, метеки не пострадали (Арр. Mithr. 46). И это было не случайно; узнав о восстании в Эфесе в 86 г. до н. э., Митридат сделал следующий шаг: «дал свободу греческим городам, объявил об уничтожении долгов, метеков в каждом городе сделал полноправными гражданами, а рабов – свободными, понадеявшись, как это и действительно случилось, что должники, метеки и рабы будут на его стороне, считая, что только под властью Митридата за ними неизменным останется дарованное право» (Арр. Mithr. 48). Перед нами – поэтапно реализованная социальная программа. Сейчас мы не рассматриваем вопрос о том, чего больше было в замыслах Митридата – социальной демагогии или реформаторства. Понятно, что он не стремился к полному уничтожению рабства и социальной несправедливости. Кажется также, что его ненависть к жадности римлян была совершенно искренней.
Как можно понять, Аристион не единственный эллинский политик, на которого он мог опереться, – известно имя тирана колофян Эпигона, но, конечно, были и другие. Сулла, обращаясь к представителям состоятельных эллинских слоев в Азии («пользующимся значением людей»), утверждал, что Митридат «совершил раздел земель, уничтожил долги и освободил рабов, над некоторыми из вас он поставил тиранов» (Арр. Mithr. 62).
Этот политический курс Митридата сразу вызвал сопротивление среди зажиточной части эллинских городов, и противники понтийцев появились сразу. Они «покушались на его [Митридата] жизнь или стремились к государственному перевороту, или вообще были сторонниками римлян» (Арр. Mithr. 48). С.Ю. Сапрыкин справедливо пишет, что «власть Митридата в покоренных городах Азии была непрочной (Oros. VI. 2. 8), так как аристократия и зажиточные круги были недовольны мерами социального характера, проводимыми в интересах средних и малоимущих слоев, и назначением в города тиранов, боровшихся с аристократией»[113]. С этим утверждением трудно спорить, но исследователь не объясняет, почему Митридат прибег к этим мерам. Однако, если мы вспомним социальный смысл обращения к наследию Александра – создание автократической монархии эллинов и варваров», то кажется, что это поможет понять мотивы Митридата.
Реализация второго этапа социальной программы Митридата (освобождение рабов, равноправие метеков, свобода полисов) вызвала новый виток политического конфликта в Азии. Именно в этот момент составили «заговор против Митридата Миннион и Филотим из Смирны, Клисфен и Асклепиодот с Лесбоса». Показательно, что в этом заговоре приняли участие те группы, которые раньше поддерживали Митридата: «все они были люди, знакомые с царем, а Асклепиодот был даже некогда близким другом». Известно и о заговоре в Пергаме (по которому были арестованы 80 человек) и в других городах (Арр. Mithr. 48).
Военные действия в Элладе между тем продолжались, Аппиан считает, что у Архелая после Херонеи оставалось 10 000 воинов (Арр. Mithr. 45) и он ждал подкреплений. В это время в Греции появилась еще одна римская армия, марианца и врага Суллы, консула Флакка. Военным советником консула Флакка, который не имел военного опыта, стал Фимбрия. Когда два легиона Флакка «переправлялись морем из Брундизия, многие из их кораблей были раскиданы бурей, а отплывшие вперед были сожжены другим войском, посланным Митридатом». Дело в том, что Архелай наконец получил помощь – «в Халкиду с множеством кораблей прибыл Дорилай, который привез восемьдесят тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению» (Арр. Mithr. 41; Plut. Sulla. 20). Сулла пошел на соединение с Флакком, но тот, избегая столкновений, ушел через Македонию к проливам. Интересно, что Флакк переправился в Азию не через Геллеспонт, а через Боспор Фракийский (Арр. Mithr. 52). Об этом же сообщает и Мемнон: «переправившись через пределы византийцев в Вифинию» (Memn. XXXIV). Причину этого можно искать в политической ситуации, сложившейся в Вифинии. Как известно, царь Никомед бежал в Рим, но в 88–86 гг. до н. э. в Вифинии, оккупированной Митридатом, продолжали чеканить монеты от его имени. Большинство исследователей ищут объяснение этому удивительному факту в том, что в стране оставались города, которые еще не были заняты гарнизонами Митридата и сохранили лояльность Никомеду[114]. Это предположение, однако, противоречит данным письменных источников, которые сообщают о том, что царь захватил города Вифинии (Арр. Mithr. 20). В последние годы крайне интересное предположение было выдвинуто О.Л. Габелко, который предположил, что чеканку монет от имени Никомеда санкционировал сам Митридат[115]. По мнению исследователя, прямая аннексия Вифинии не входила пока в планы царя, и он считал нужным передать управление страной промитридатовским силам (своего рода высшему аристократическому совету). Так или иначе, но римляне, видимо, считали, что в Вифинии если они и не встретят поддержки, то военное и политическое сопротивление будет минимальным. Расчеты эти оказались правильными. С другой стороны, несмотря на конфликт между Митридатом и частью городов Ионии, в Троаде позиции царя были еще прочными – по крайней мере, римляне вынуждены были «наказывать сторонников каппадокийцев»[116]. Принимали их, получается, далеко не все, триумфального шествия не получалось…
Однако главным театром военных действий оставалась Эллада. Аппиан считает, что у Архелая и Дорилая было 90 000, из которых конницы не менее 10 000 (Арр. Mithr. 49). Поскольку, по мнению Плутарха, Сулла при Херонее потерял всего 15 человек, то можно сделать вывод, что римская армия не уменьшилась. Итак, 15 тыс. пехоты и 1500 всадников против 80 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы. Опять «полчища» против «римских орлов». Решающее сражение произошло при Охромене. Руководствуясь нашим методом, трудно установить реальную численность понтийского войска в этом бою. Схема сражения заметно проще, чем при Херонее. Римляне опасаются понтийской конницы: «Римляне из-за страха перед конницей сражались слабо» (Арр. Mithr. 49). Сулла пытается защититься от понтийской конницы тем, что приказывает копать «рвы с двух сторон, чтобы, если удастся, отрезать врагов от удобных для конницы мест с твердой почвой и оттеснить в болота» (Plut. Sulla. 21). Однако смелая атака понтийской конницы (видимо, в центре) «смяла большую часть выстроенного к бою [римского] войска, которое обратилось в бегство» (Plut. Sulla. 21). Сулле пришлось перебросить подкрепления с правого фланга и во главе отряда телохранителей броситься в атаку. Плутарх и Аппиан утверждают (думается, опираясь на воспоминания римского полководца), что бегство легионеров было остановлено призывом Суллы: «Римляне! Если кто спросит вас, где вы предали вашего вождя Суллу, скажите: когда он сражался под Орхоменом» (Арр. Mithr. 49). После этого Архелай перенес атаку на правый фланг. Кто участвовал в этой атаке, непонятно. Плутарх сообщает ТОЛЬКО о лучниках, и о гибели пасынка Архелая Диогена. После неудачной атаки конницы понтийская пехота отступила в лагерь, который был взят после штурма. Подводим итог: в реальности Сулла сражался только против конницы и легковооруженных пехотинцев. Точная численность конницы неизвестна. По словам Аппиана, она составляла «приблизительно (!) 10 000».
Дальше опять паника, захват лагеря понтийцев и «гибель десятков тысяч варваров». Говорить о численном превосходстве армии Митридата на основании рассказа историков о ходе сражения очень трудно – по сути, римляне сражаются опять только с конницей и легковооруженными воинами. Была ли тяжеловооруженная понтийская пехота? Есть основания снова обратить внимание на страх, который вызывает конница Митридата у римлян. Сулла рискует жизнью, пытаясь остановить паническое бегство легионеров.
И перед Орхоменом можно было использовать «стратегию измора». По крайней мере, оппонент Архелая Дорилай был согласен с этим: «Дорилай сам оказался первым среди тех, кто предпочитал не решать дело битвой, но, затягивая войну, вынуждать противника к напрасной потере средств и времени» (Plut. Sulla. 20). Однако и на этот раз понтийцы не стали этого делать. Опять глупость? Так или иначе, Архелай опять отступил в Халкиду, а Сулла, разграбив Беотию, зимовал в Фессалии.
Одновременно продолжались военные действия в Азии. Об этих сражениях мы знаем меньше всего. Между римскими полководцами произошел конфликт, и Фимбрия убил Флакка в Никомедии, а затем «с успехом провел несколько сражений с сыном Митридата». Как сообщает Мемнон, Митридат Младший, «имея с собой Таксила, Диофанта и Менандра, лучших стратегов, и ведя большое войско, кинулся навстречу Фимбрии» (Memn. XXXIV. 2). Первоначально понтийцы побеждали. Мемнон считает, что у Митридата Младшего был численный перевес. Если помнить, что Флакк привел с собой два легиона, что какую-то часть он потерял в Элладе (см. выше), во время перехода через Македонию и Фракию, в ходе боев в Азии, то вряд ли его войска насчитывали более 8—10 тыс. Возможно, что понтийцы действительно имели перевес… Успех Фимбрии принесли внезапность и отсутствие в армии Митридата Младшего надежного охранения. Полководец римлян «около рассвета, когда шел дождь, неожиданно переправился через поток и напал на врагов, объятых сном в палатках» (Memn. XXXIV. 3).
После победы римляне двинулись на Пергам (резиденцию Митридата) с севера, отрезая его от Понта. Положение царя было сложным. Он отступил в порт, Питану, но Фимбрия окружил город валами. Галатия была охвачена восстанием, Эфес сохранял независимость. Наконец на море появился римский флот, который привел Лукулл. Первоначально римляне ожидали, что флот дадут египтяне, но они были связаны с Понтом тайными соглашениями и решили остаться в стороне от этой войны. Лукулл собрал корабли к Финикии, Пафилии и на Кипре. С этим флотом он подошел к Родосу и объединился с родосскими кораблями, тогда на сторону римлян перешел Кос и Книд. Оттуда эскадра Лукулла двинулась на север к Самосу и Хиосу. Римская эскадра оказалась ближе к Питане, чем корабли Митридата. В результате, если бы Лукулл и Фимбрия объединились, то они взяли бы царя в плен, окружив с суши и моря. Но вражда сулланцев и марианцев спасла Митридата – Лукулл отказался от этого союза и в результате царь ускользнул из ловушки.
У Лемноса Лукулл вступил в бой с царской эскадрой, которой командовал Неоптолем, и обратил ее в бегство. Царские войска сосредоточились в Троаде. Плутарх сообщает, что у Митридата оставалось «двести военных кораблей, двадцать тысяч гоплитов, шесть тысяч всадников и множество серпоносных колесниц» (Plut. Sulla. 24). Это не обязательно означает, что понтийская армия этим и исчерпывается, но если так, то на завершающем этапе 5–6 легионов Суллы и два легиона Фимбрии превосходят войска Митридата числом.
В 85 г. до н. э. был заключен Дарданский мир, закончилась Первая война. Как оценить ее результаты? Митридат не смог достигнуть ни одной из поставленных задач: занять Азию, освободить Элладу, уничтожить (ослабить) Рим. С другой стороны он почти ничего не потерял: 3000 талантов, которые передали Сулле значительно меньше той суммы, которую он вывез из Азии, территориальные потери спорны (см. ниже). Впечатление, что реализовался «нулевой вариант»: обе стороны отказались от продолжения войны по внутриполитическим причинам.
Внимательный анализ не позволяет говорить о подавляющем численном превосходстве понтийской армии, на поле боя легионеры не побеждают «варварских полчищ». Сотни тысяч солдат Митридата не сражаются с римлянами, а только «маячат на горизонте». В реальных боях участвуют силы, совершенно сопоставимые по численности с римскими (иногда численный перевес на стороне Митридата, иногда – римских полководцев). Однако мобилизационный ресурс республики намного выше, чем Понта: в Италии у Мария мобилизована огромная армия. Плутарх называет цифру в 450 когорт, что, конечно, фантастика, но очевидно, что силы Рима далеко не исчерпаны и стратегические резервы существуют. У Митридата ситуация совершенно другая.
Наиболее значимое военное событие этой войны – осада Афин и Пирея. Она длилась долго, в результате римляне понесли огромные потери. Античные авторы вынуждены признать, что «готовность к бою» солдат Архелая ни в чем не уступала римской. Можно предположить, что именно здесь и сражались те воины, которых царь готовил к войне почти десять лет, – отборные части понтийской армии[117]. Безусловно, сильной стороной понтийской армии была конница, правильное использование которой могло принести успех при Херонее и Охромене.
Вместе с тем и сам царь, и его военачальники допустили ряд ошибок: это и промедление на год с наступлением в Македонию, и отсутствие единства командования армией в Беотии в 86 г. до н. э., и преждевременная эвакуация Пирея. Слишком рано понтийцы отказались от «тактики измора», о чем говорят и римские авторы. Да и сама невозможность для Архелая оказать полноценную помощь осажденным Афинам кажется спорной.
Историков давно привлекал вопрос о том, как и когда главнокомандующий армии Митридата, герой сражения при Амнейоне и осады Пирея, Архелай, стал предателем царя и «другом и союзником римского народа».
Одни считают, что он стал жертвой придворных интриг по окончании Первой войны. Надо было на кого-то свалить вину за поражение, и нашелся козел отпущения: «подозрительность царя и его беспощадные расправы со всеми подозреваемыми, измена которых даже не всегда была доказана, сделали Архелая из верноподданного предателем»[118]. Другие ищут какую-то личную интригу: страсть Митридата к жене Архелая[119].
Попробуем разобраться в том, что сообщают источники. Уточним задачу: во время переговоров Архелай заявил Сулле, что «он никогда не будет предателем по отношению к тому, кто поручил ему главное начальство» (Арр. Mithr. 84). Попытаемся понять, что говорит понтийский полководец. Архелай рассуждает не в категориях «верности/измены отечеству», он говорит о личной верности царю. Архелай – «друг царя», напомним, это не столько личная привязанность – это звание, титул. Иными словами, говорится о невозможности предать того, кто доверяет и дал командование войсками. Вместе с тем переход Архелая на сторону римлян состоялся не позже 83 г. до н. э. Вопрос поэтому стоит так: когда на самом деле «друг царя» перешел на сторону Рима?
Как мы помним, впервые мысль о том, что Архелай может быть предателем, высказал еще Дорилай сразу после Херонеи, но тогда это «не имело последствий». У самого царя сомнения в преданности Митридата возникли после Дарданского мира. Царь «стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно» (Арр. Mithr. 64). Насколько «больше»? Источники дают указание о том, что не устраивало царя.
Митридат послал Архелаю приказ заключить мир на наиболее благоприятных условиях (Арр. Mithr. 54). Архелай начал переговоры через своего тезку, делосского купца Архелая. Условия Суллы были следующие:
– Митридат передаст весь тот флот, который находился у Архелая;
– возвратит предводителей, пленных, перебежчиков, бежавших рабов;
– вернет на прежнее местожительство хиосцев и всех других, которых он заставил насильно переселиться в Понт;
– выведет гарнизоны из всех укреплений, за исключением тех, которыми он владел до нарушения им мира;
– выплатит расходы за эту войну, которые пришлось произвести из-за него;
– он удовольствуется властью над одним только наследственным царством.
О тех же условиях сообщает и Плутарх: «Митридат уходит из Азии и Пафлагонии, отказывается от Вифинии в пользу Никомеда и от Каппадокии в пользу Ариобарзана, выплачивает римлянам две тысячи талантов и передает им семьдесят обитых медью кораблей с соответствующим снаряжением, Сулла же закрепляет за Митридатом все прочие владения и объявляет его союзником римлян» (Plut. Sulla. 22). Мемнон сообщает о еще одном условии: «римляне же не должны чинить никакого вреда городам за то, что те отложились к Митридату» (Memn. XXXV. 3)[120].
Вскоре прибыли послы от Митридата и сообщили, что он принимает все условия, но просит, чтобы у него не отбирали Пафлагонию, и с требованием о выдаче флота решительно не согласен (Plut. Sulla. 23). Об этом же сообщает и Аппиан, но он не знает про нежелание царя отдать корабли и говорит только про Пафлагонию (Арр. Mithr. 56). Логика Митридата понятна: Пафлагония была захвачена им задолго до начала Первой войны в 105 году до н. э. Царь считал, что его права гарантированы тем, что есть завещание пафлагонских царей о том, что его отец становился наследником Пафлагонии в связи с вымиранием их рода, т. е. она – тоже «наследственное царство». Римляне тогда проглотили этот захват. Почему теперь, спустя 15 лет, надо возвращаться к уже решенному вопросу? Непонятно, почему надо отдавать флот? Митридат предлагает «нулевой вариант»: он отдаст только то, что захватил после начала Первой войны, восстановит «статус кво».
Причем Пафлагония тревожила Митридата больше, чем 70 кораблей: Аппиан сообщает только об этом требовании. Были ли у царя шансы добиться своего? Кажется, были. Можно было затягивать переговоры – Сулле было дорого время. Можно было долго играть на противоречиях между Суллой и Фимбрией. И сам Митридат, и Сулла хорошо знают об этой альтернативе. Митридат говорит Сулле, что «получил бы гораздо больше для себя, если бы стал вести переговоры с другим вашим полководцем, Фимбрией» (Арр. Mithr. 56).
Сулла оправдывается перед своими офицерами, что «если бы Фимбрия и Митридат объединились против него, то воевать сразу с обоими было бы ему не по силам» (Plut. Sulla. 24). То есть даже такая альтернатива обсуждалась! Как известно, потом к Митридату перебежали фимбрианцы братья Магии (см. ниже) – то есть какие-то контакты у царя с офицерами Фимбрии были. Вместе с тем мир был заключен на условиях Суллы (хотя, как справедливо пишет Е.А. Молев, ни Рим, ни Понт полностью условия мира не выполнили[121]. Мир подписал Митридат, правомерно ли возлагать на Архелая ответственность за эту дипломатическую неудачу? Попытаемся еще раз внимательнее разобраться в том, что произошло…
Переговоры с понтийской стороны вели два человека: Митридат и Архелай. Царь и Посол. В этой ситуации разумнее всего будет сделать вид, что их позиции внешне не совпадают – можно играть на альтернативах, зондировать почву, отказываться от уже данных обещаний. Торговаться и тянуть время легче именно так. Кто должен быть более «жестким» и «непримиримым», а кто – более «мягким»? Это зависит от того, как были распределены роли. Иногда полезно, чтобы Посол был умереннее Царя, а глава государства мог проявить «неприступность». Иногда полезно, наоборот, Царю проявить «мудрое человеколюбие». Можно менять роли по ходу переговоров. Недопустимо только одно – самодеятельность Посла за спиной главы государства (Царя). Она может сорвать всю игру.
В реальных условиях заключения Дарданского мира Митридат был «жестким», а Архелай – «мягким». И здесь возникает вопрос: это была изначальная договоренность? Источники сообщают только о приказе Митридата заключить мир на «благоприятных условиях» (Арр. Mithr. 54). Естественно, благоприятных для Понта, а не Рима. Кажется, что, выполняя свою роль «мягкого переговорщика», Архелай пошел дальше, чем позволяли его полномочия. Аппиан сообщает, что уже после первого контакта с Суллой «Архелай тотчас же стал выводить гарнизоны отовсюду, а относительно остальных условий запросил царя» (Арр. Mithr. 55). Откуда и почему сразу началась эвакуация понтийских войск? Из главной базы оперирования – Халкиды? А зачем оттуда уходить, ведь, находясь в Халкиде, понтийцы сдерживают возможности Суллы двигаться в Македонию и Фракию? А если царь откажется от условий римского полководца? А если принято будет решение «тянуть время»? Поведение Архелая кажется ошибкой – он ограничивает свободу политического маневра Митридата («жесткого»).
Есть и еще одна подозрительная деталь: а что говорил Архелай на переговорах? У нас есть довольно подробный рассказ о том, что говорил сам Сулла, и значительно более короткий рассказ о том, что говорили Архелай и Митридат. Все это понятно: источник информации, видимо, «Воспоминания» Суллы. То есть мы знаем только то, что он решил рассказать.
По свидетельству историков, Архелай начинает с официальной версии Понта: война началась из-за корыстолюбия римских полководцев, отказывается от предложения Суллы предать Митридата и сам предлагает взять «у царя деньги, триеры и сколько понадобится войска, плыть в Рим, чтобы начать войну со своими противниками». Кроме того, по свидетельству Плутарха, он «даже простершись ниц (выделено мной. –
Тогда становится понятной и еще одна психологическая деталь в поведении Архелая: «принялся умолять Суллу и старался смягчить его гнев, взяв его за правую руку и проливая слезы. Наконец он уговорил Суллу, чтобы тот послал к Митридату его самого: он-де добьется мира на тех условиях, каких хочет Сулла, а если не убедит царя, то покончит с собой (выделено мной. –
Откуда такое неудержимое стремление Архелая к миру? На что именно намекает Сулла? На то, что Архелай не смог (не захотел?) спасать Афины? На неудачное действие конницы Архелая при Херонее, когда он испугался встретиться с Суллой? Бегство у Охромена?
Хочется обратить внимание на еще одну деталь. Сулла, убеждая Архелая изменить, говорит: «Пора тебе подумать и о самом себе; обдумай, в каких отношениях в данный момент находишься ты с ним [Митридатом]; погляди, как он обращается с другими своими друзьями» (Арр. Mithr. 55). На первый взгляд, понятно, что он указывает на то, что из-за коварства и вероломства царя, которые обращены даже против его друзей, Архелай не может быть спокоен за свою жизнь. Однако что это за «данный момент», и на трагическую судьбу каких «друзей царя» намекает римлянин? К 85 г. до н. э. известно только об участии приближенных Митридата в «заговоре Асклепидота»[122]. Но ведь, по свидетельству того же Аппиана, это был реальный заговор, чего же Архелаю бояться? Только если последний близок к заговорщикам. Кажется, что Сулла прочитал в глазах Архелая страх. «Заговор Асклепидота» – следствие недовольства зажиточных слоев Азии социальной политикой Митридата. В этом контексте становится совершенно понятна «ненависть», которую Архелай испытывал к Аристиону, возглавлявшему демократические круги в Афинах[123]. Кажется, что это не только личный конфликт, но и отражение конфликта между различными социальными группами эллинов. Это все, конечно, домыслы, но есть и более весомые соображения.
Понтийский полководец отправился к Митридату, а Сулла продолжил движение на север. В Македонии «его поджидал Архелай с вестью, что все улажено и что Митридат очень просит Суллу встретиться с ним для переговоров», то есть самоубийство не потребовалось.
Возникает еще один вопрос: передать Сулле корабли Архелай предлагал сам или от имени царя? Если верно последнее, то почему царь отказывается от этого предложения? Но предположим – это обычный восточный торг. Однако Аппиан приводит такую фразу Суллы во время переговоров с Митридатом в Дардане: «я удивляюсь, что сейчас ты защищаешь справедливость того, в чем ты через Архелая приносил свои извинения (выделено мной. –
Так или иначе, все эти эпизоды (преждевременный вывод гарнизонов, «извинения», которые Архелай принес, видимо, не согласовав это с царем) говорят об одном: понтийский полководец оказался слишком «уступчивым», его «мягкость» была не во всем согласована с царем.
Может быть, все-таки не случайно возникли в Понте сомнения в лояльности Архелая? При этом вспомним, что сразу после окончания первого этапа переговоров (то есть после начала эвакуации понтийских войск из Эллады) Сулла стал заботиться об Архелае «как об одном из собственных полководцев» (Plut. Sulla. 23). Наконец, что всего важнее, Сулла подарил Архелаю десять тысяч плефров земли на Эвбее и объявил его «другом и союзником римского народа» (Plut. Sulla. 23). Это все как понять? Все происходит до (!) согласия Митридата на условия Суллы, даже до (!) сообщения Митридата о том, что он не согласен отдавать Пафлагонию. С царем еще идет война, а Архелай уже стал «другом и союзником римлян». И Архелай принял дар Суллы? Что потом удивляться, если его считают предателем?
Интересно, что сразу после фразы Суллы про «извинения Архелая» «мысли царя переменились, и он почувствовал страх» (Арр. Mithr. 58). А чего он испугался? Сулла, конечно, считает, что «неодолимого римского оружия». Однако если мы посмотрим на все глазами царя, то ситуация непростая. У него два варианта в этих переговорах: можно договориться с Фимбрией, можно затягивать войну. И тот и другой сценарий предполагает наличие времени. А оно у царя есть? Самая плохая весть – в эти дни пришло сообщение, что отпал Боспор. Это ограничивает и людские, и экономические ресурсы для продолжения войны. Затягивать войну можно, опираясь пока только на ресурсы Понта и Малой Армении. В принципе, возможно продолжать войну и этими силами: у царя осталось не меньше 6000 всадников, 20 000 гоплитов, 200 кораблей. Если быть в них уверенным. А можно ли?
Здесь уместно вспомнить, кто такой Архелай. Плутарх называет его «сатрапом». Сулла предлагает Архелаю стать царем в Понте. Можно предполагать, что он связан политическими и экономическими интересами с Команой и Каппадокией: именно там будет потом править его сын. Именно туда он ведет Мурену во время Второй войны. Во время Третьей войны он обещает римлянам, что «стоит только Лукуллу появиться в Понтийском царстве, тотчас все оно окажется в его руках», то есть убежден в своем политическом весе (оправданно ли.
Следует учесть и еще одно соображение. Чтобы восстановить контроль над Боспором, нужен флот. А им командуют Архелай и его брат Неоптолем. Иными словами, если Сулла действительно проговорился (или, наоборот, намекнул царю, чтобы сделать его сговорчивее), то Митридат все быстро понял: если измена Архелая – реальность, то следует и в Каппадокии ждать удара и опасаться измены флота. Продолжать войну в этих условиях нельзя – так в 85 г. до н. э. был заключен Дарданский мир.
Бегство Архелая состоялось летом 83 года до н. э. Эти два года были очень напряженными для Митридата с точки зрения внутренней и внешней политики. К сожалению, римские авторы рассказывают об этом очень скупо. Главное внешнеполитическое событие в регионе – подготовка римлян к Второй войне. Выше уже говорилось, что римские солдаты и офицеры были не очень довольны Дарданским миром, и вскоре началась новая (Вторая) война.
Следы этого конфликта остались в рассказе Мемнона о событиях Второй войны. Митридат направил Мурене послов, но тот отказался от переговоров. «А ведь послы, будучи эллинами по происхождению и философами по образу жизни, больше порицали, чем одобряли Митридата», – сообщает источник (Memn. XXXVI). Вот как! Оказывается, философы и доверенные лица Митридата, которым он поручал ответственные дипломатические поручения, могли за его спиной вести двойную игру. Кажется, что Архелай не был одинок. Здесь кажется совершенно уместным вспомнить и «заговор пажей» против Александра Великого и конфликт с Каллисфеном – своеобразные аналоги пути Александра Великого и Митридата.
Война совпала не только с изменой Боспора, но и с конфликтом между Митридатом и одним из его сыновей (вероятнее всего, Митридатом Младшим). Как известно, во время войны ему было поручено управление Понтом и Боспором. Он участвовал, хотя и неудачно, в боях с Фимбрией. Когда царь вернулся в Синопу, то выяснилось, что восставшая Колхида просит Митридата Младшего себе царем. Митридат Евпатор сначала согласился, но потом стал подозревать, что все «произошло по плану его сына, желавшего стать царем, то он, призвав его к себе, заключил в золотые оковы и немного спустя казнил» (Арр. Mithr. 64). Историки много спорят о датировке событий: 85–83 гг. до н. э. или 83–81 гг. до н. э.? Спорят они и о том, был ли действительно заговор Митридата Младшего или нет[124]. Одни видят в его поведении стремление стать независимым, другие отказываются. Кажется, что мы не имеем пока необходимых источников, чтобы найти ответ на этот вопрос. Ясно одно: царь не сомневался в готовящемся покушении на его жизнь (а как еще Митридат Младший мог стать независимым?), и хронологически это совпадает с бегством Архелая и наступлением Мурены в Каппадокии.
Римские солдаты и офицеры были не очень довольны Дарданским миром. Они, видимо, рассчитывали на продолжение войны и большую добычу. Внешне это недовольство принимало форму благородного негодования: «Считали для себя страшным позором то, что ненавистнейший из царей, по приказу которого в один день перерезаны сто пятьдесят тысяч живших в Азии римлян, беспрепятственно отплывает из Азии, с богатой добычей, взятой в этой стране» (Plut. Sulla. 24).
Инициатива конфликта принадлежала римлянам – царь был в это время занят внутренними делами. Мурена, командующий двумя легионами, «издевательским образом искал поводов к войне, охваченный жаждой триумфа» (Арр. Mithr. 64). Первый удар римляне нанесли в 83 г. до н. э. из Каппадокии. Их целью были «Команы, очень большое поселение, бывшее под властью Митридата, с чтимым и богатым храмом». Через долину протекает большая река Ирида, и долина Коман находится практически в центре Понта. По словам Страбона, Команы имеют «большое население и являются значительным торговым на пути в Армению… Горожане живут в роскоши». Богатство города определяется еще и тем, что туда ежегодно на «выходы богини» (речь идет о Великой Матери) стекается огромное количество паломников. «Некоторые по обету даже постоянно живут здесь, принося жертвы богине». Кроме того, источником благосостояния Коман является огромное храмовое хозяйство, в котором трудятся 6000 храмовых рабов. Наконец, жители Коман выращивают виноград, что тоже дает им большой доход. Иными словами, была возможность получить добычу, и легионеры Мурены первым делом занялись грабежом, «не воздержавшись даже от храмовых денег». С приходом зимы римляне отступили в Каппадокию, а Митридат не вступал в бой с ними. Вместо этого он отправил к Мурене послов с напоминанием, что заключен мир. Мурена нагло заявил, что договора он не видел. Дело в том, что документа с текстом Дарданского договора Сулла действительно не составил. Может быть, спешил и не успел поставить подпись, а может быть, и не хотел.
На следующий год римляне нанесли удар с запада, из Галатии. Легионы перешли Галис, ограбили 400 деревень и вернулись обратно с большой добычей. Можно предположить, что конечной точкой движения Мурены была древняя столица Понта Амасия. Войска Митридата и на этот раз не оказывали Мурене сопротивления, потому что царь ожидал послов, которых он направил в Рим. Легионеры вернулись с большой добычей. Несмотря на то что представитель сената Клодий официально подтвердил в римском лагере, что с царем заключен мир, Мурена третий раз выступил в поход. После этого Митридат направил Гордия с авангардом навстречу римлянам, понтийцы захватили римские обозы (можно предположить, что Мурена был настолько уверен в своей безнаказанности, что не выставил посты). Затем подошел сам Митридат с основными силами. Между двумя армиями был Галис, можно предположить, что Мурена пытался переправиться, но в сражении царское войско разгромило римлян. Мурена отступил в укрепленный лагерь на высоком холме, но здесь снова потерпел поражение. Римская армия с большими потерями бежала в Фригию под градом стрел. Преследовать Мурену царь не стал[125]. Безусловно, эта победа сильно повысила авторитет царя в Азии, он изгнал римлян из Каппадокии, и эта страна в значительной степени снова оказалась под его контролем[126].
Примерно в это же время меняется и статус другого известного военачальника Митридата – Дорилая Младшего. Этот человек был племянником известного понтийского политика и дипломата Дорилая Тактика, который верно служил отцу царя – Митридату Евергету. Известие об убийстве последнего застало его на Крите, и Дорилай Тактик не решился возвращаться в Понт. Как можно догадаться, он боялся за свою жизнь.
Дорилай (Младший), сын Филетера, был молочным братом Митридата VI и одним из его друзей. Как можно догадаться, он сопровождал царя в детстве и молодости, когда тот скрывался в горах Малой Армении. «Царь Митридат, уже будучи взрослым мужчиной, до того был привязан к Дорилаю в силу совместного с ним воспитания, что не только оказывал ему величайшие почести, но окружил заботой его родственников» (Strabo. XII. III. 33). Во время Первой войны он, как известно, сначала командовал фалангой, но она не приняла участия в сражении при Амнейоне (не успела подойти). Затем, по сообщению Мемнона, именно он руководил экспедицией на Хиос (см. выше), затем привел в подкрепление Архелаю «отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению» (Plut. Sulla. 20). Как можно понять, Архелай жаловался царю, что причина неудачи под Херонеей в недисциплинированности понтийских солдат и их командиров. Скоро Дорилай, видимо, передал общее командование Архелаю, и в сражении при Охромене он не упомянут. Как уже говорилось выше, он первый обвинил Архелая в предательстве, впрочем, в тот момент реальных доказательств этой измены не было.
После войны царь назначает Дорилая верховным жрецом в Команах: «он получил от Митридата Евпатора высшие почести и даже жреческую должность в Команах» (Strabo. X. IV. 10). Как известно, статус этого лица очень велик: «Два раза в году при так называемых выходах богини жрец носил диадему, занимая второе место по достоинству после царя».
Однако Дорилай также вступил в связь с врагами царя. «Его изобличили в попытке склонить царство к восстанию и переходу на сторону римлян, с тем что он будет поставлен во главе государства» (Strabo. XII. III. 33). Интересно, что предательство не означало казни. Дорилая и его семью постигла только опала. Может быть, играла роль привязанность царя к своему другу детства, может быть, дело в том, что должность жреца в Комане пожизненная, а может быть, царь не был так жесток и коварен, как думают римляне. Погиб Дорилай во время паники в понтийском лагере в 71 году до н. э. под Кабирами.
Остается вопрос, каким временем датировать его заговор. Прямых свидетельств у нас нет. Верховный жрец в Команах – высокая должность, и понятно, что, если бы он в нужный момент перешел на сторону Рима, политический эффект от этого был бы очень велик.
Склонять к восстанию в пользу римлян можно, только если рассчитывать на их помощь. Это возможно либо накануне (во время?) Второй войны, либо перед Третьей. «Многие советовали Мурене двинуться к Синопе и повести войну за царскую резиденцию, так как если бы он взял ее, то легко овладел бы и остальным», – пишет Мемнон[127], но Мурена по совету Архелая наступал именно на Команы. С другой стороны, Архелай и Лукуллу обещал поддержку в Понте, если римляне там окажутся. В любом случае не могло вроде как обойтись без Архелая. Предпочтительнее кажется первая дата – 83–82 гг. до н. э. Дело в том, что Страбон, которому мы обязаны рассказом о Дорилае, пишет, что вместе с Дорилаем в опале оказались и его родственники (в том числе и предки Страбона). Однако затем дядя матери Страбона Маоферн получил высокую должность и стал наместником Колхиды (Strabo. XI. II. 18). Колхидой управляли либо «друзья царя», либо царевичи (Митридат Младший, Махар). Произошло это, по словам Страбона, «много времени спустя», после измены Дорилая, и «когда уже царство приближалось к своему падению» (Strabo. XII. III. 33). То есть где-то около 67 г. до н. э. (вероятно, после того как Махар предал отца, Митридат после победы на Триатрием назначил в Колхиду наместника). Следовательно, заговор Дорилая падает на 83–82 гг. до н. э.
Подведем итог: бегство Архелая, измена Дорилая, казнь Митридата Младшего и отпадение Боспора – события, происходившие в одни и те же годы. Все это следствие политического кризиса, охватившего верхи царства сразу после окончания Первой войны. Если бы мы говорили языком спецслужб, то налицо признаки заговора, парализовавшего военную и политическую элиту Понта. Произошла «смена состава»: исчезли многие военачальники, которые командовали армиями в войне, наследник престола. Но из этого конфликта царь вышел победителем.
Описываемый сюжет тесно связан с еще одним историческим спором. В «Географии» Страбона есть упоминание о полководце Неоптолеме: «В этом проливе, как передают, Неоптолем, полководец Митридата, летом разбил варваров в морском сражении, а зимой – в конной стычке» (Strabo. VII. III. 18). Историки спорят о том, когда и с кем произошли эти сражения. Трудность возникает потому, что, во-первых, нет точной датировки событий, а во-вторых, надо «найти» варваров, которые имеют и конницу, и флот.
В 1970—1980-е гг. была распространена точка зрения, что эти сражения происходили после Второй войны, когда Боспор отпал и потребовалось восстановить контроль над Северным Причерноморьем[128]: «Пользуясь спокойствием, Митридат постарался овладеть Боспором и назначил боспорцам в качестве правителя одного из своих сыновей, по имени Махар. Напав на живших севернее колхов ахейцев, которых считают заблудившимися при возвращении из Трои, и потеряв две трети своего войска в сражениях, от мороза и засад, он возвратился назад» (Арр. Mithr. 67).
Е.А. Молев полагает, что события происходили во время экспедиции Диофанта, и воевал Неоптолем с сарматами[129]. С.Ю. Сапрыкин считает, что это происходило в 90-е гг. до н. э., противником же понтийцев были также сарматы. Ю.А. Виноградов считает, что война шла с ахейцами, так как только они могут иметь и корабли, и конницу[130].
Конечно, источники пока не дают возможности дать на этот вопрос точный ответ. Стремление современных историков отказаться от датировки «сражений Неоптолема» событиями конца 80-х гг. до н. э. связаны с тем, что им, кажется, трудно представить, что после измены Архелая царь поручил Неоптолему армию[131]. Неоптолем действительно не упоминается в Третьей войне. Вместе с тем кажется затруднительным относить начало деятельности Неоптолема к 108 г. до н. э., как это предлагает Молев. Упоминания о нем относятся к концу 90-х – первой половине 80-х гг. до н. э. В Таврике и на Боспоре в 108 г. до н. э. воюет Диофант, но он не упоминается уже в событиях Первой войны. Неоптолем – брат Архелая, который упоминается между 95 г. до н. э. и 73 г. до н. э. Архелай и Неоптолем упоминаются вместе с Дорилаем, Таксилом. Впечатление, что это одно поколение полководцев, а Диофант – существенно старше (между ними 13 лет, почти поколение человеческой жизни). Но самое главное, что если мы будем искать для «сражений Неоптолема» место в последнем десятилетии II в. до н. э. (в «войнах Диофанта»), то вынуждены будем по сути искусственно придумывать дополнительные события, которые в других источниках (например, в декрете Херсонеса) не упоминаются совсем. И наоборот – есть реальные военные действия, которые нам известны по другим источникам и во время которых указанные сражения могли иметь место. Это, во-первых, военные действия против сарматов во второй половине 90-х гг. до н. э. и, во-вторых, поход армии Митридата на Боспор после окончания Второй войны. Какая из этих дат предпочтительнее? Соображения о том, что Митридат не доверил бы брату Архелая командование армией, на первый взгляд кажется сильным. Оно основано на убеждении в коварстве и подозрительности царя, но сам по себе этот тезис спорный. Кажется, наоборот, царь слишком доверчив. Об этом говорит и его чрезмерное расположение к реальным предателям – Архелаю, Дорилаю и Магию (см. ниже). Очень часто там, где римские авторы говорят о злодействах деспота, они же сами признают наличие реального заговора. Вспомним ситуацию с Лаодикой Младшей, казнь которой Юстин считает «злодейской», за две страницы до этого сообщая о ее попытке отравить царя, мужа и брата. Хиосцы действительно хотят перейти на сторону римлян, и подозрения Митридата небеспочвенны. В дальнейшем мы увидим, что царь избирательно казнит предателей и изменников. Поэтому если отказаться от аксиомы о «варварском восточном деспоте», то может оказаться, что Митридат и доверил бы Неоптолему армию, если считал (пришел к выводу), что тот ни в чем не замешан. Кроме того, армию и флот полководец ведет на север, а не на запад, против варваров, а не против римлян. Мурена разгромлен, мир с республикой уже заключен – риск предательства минимален. Наоборот, это можно рассматривать как своеобразную проверку для брата Архелая. Все это, конечно, не более чем размышления. Однако трудно отказаться от аргумента Ю.А. Виноградова, что из варваров, обитающих в азиатской части Северного Причерноморья, флот и конница были только у ахейцев и гениохов. Остается только одно соображение – в рассказе Аппиана говорится скорее о неудаче Митридата, а Страбон рассказывает о победе Неоптолема. Однако следует помнить, что к началу Третьей войны ахейцы были все же подчинены – ахейцы и гениохи упоминаются в числе народов, направивших ему свои войска («союзников»). Может быть, именно Неоптолем своими успехами добился этого?
Важно учесть еще одно обстоятельство. По мнению современных исследователей, именно на рубеже 80—70-х гг. до н. э. в Северном Причерноморье произошли серьезные изменения. Царь отказался от политики филэллинизма по отношению к полисам Боспора, которую проводил с 108 г. до н. э. Очевидным доказательством этого факта является то, что Пантикапей, Фанагория и Горгиппия, которые раньше имели право самостоятельной чеканки, теперь потеряли эту привилегию. Не возникает и новых центров чеканки, в частности наместник, царевич Махар, не получил права чеканить монеты от своего имени. Вместо этого продолжают выпускаться медные оболы («Диониса в венке – горит»)[132], то есть это царская чеканка. С другой стороны, на Боспоре начинают строиться царские крепости. На европейском берегу исследователи относят к ним крепость в Котлакской бухте у Судака, укрепление у села Полянка (гарнизон которого, cудя по находкам, был многонациональный – скифы, понтийцы, боспоряне) и др. На азиатском берегу Боспора исследователями выявлена единая система оборонительных сооружений, важным элементом которых являются знаменитые «Батарейки». Окончательно структура оборонительных сооружений сложилась позже, но формирование ее началось, видимо, именно в первой четверти I в. до н. э. Сапрыкин считает, что после отпадения Боспора в 80-е гг. до н. э. и войны с ахейцами Митридат начал создавать в Северном Причерноморье систему военных поселений (катойкий). Видимо, эти укрепления должны были стабилизировать ситуацию на Боспоре, крепче привязать Северное Причерноморье к Понту. По его мнению, основание катойкий «стало следствием активной градостроительной политики понтийского царя Митридата VI, направленной с одной стороны на эллинизацию подвластных земел, а с другой отвечало его основной задаче укреплять царскую хору и привлекать местное население в качестве военных и хозяйственных поселенцев»[133]. Кажется лишним напоминать в данном случае, что именно эта градостроительная политика, по мнению Г.А. Кошеленко, характерна для замысла Александра Великого: создание автаркичного государства, объединяющего эллинов и варваров (см. выше). Но кажется, что меры Митридата несколько запоздали: начинать строительство крепостей надо было на два десятилетия раньше, сразу после войн Диофанта. Однако в тот момент царь не пошел на эти меры. Может быть, он слишком верил в то, что достаточно филэллинских идей для сплочения греков вокруг Нового Александра – Диониса. А может быть, был слишком вовлечен в затяжной конфликт вокруг Каппадокии. Так или иначе, но Митридат не успел создать прочную социальную базу в регионе, гарнизоны крепостей, которые он начинал строить до начала Третьей войны, стали опорой уже его преемников[134].
После победы во Второй войне царь принес благодарственную жертву богу, которого Аппиан называет Зевсом-Воителем.
Очень показательно описание этого жертвоприношения. На вершине горы было воздвигнут огромный холм из дерева. Дрова на вершину несли все, но первыми дрова положил сам царь. Затем на сложенную гору возлагают молоко, мед, вино, масло и всякие курения. В это время в долине у подножья горы устраивается ритуальная трапеза для всех присутствующих. Затем дерево поджигают, и на вершине высокой горы образуется огромный костер. «Этот горящий костер, вследствие своей величины, виден плывущим издали на расстоянии тысячи стадиев, и говорят, что приблизиться сюда в течение многих дней невозможно: так раскален воздух». Историк прямо подчеркивает, что «такого рода жертвоприношения совершаются и в Пасаргадах персидскими царями». Вспомним: Митридат считает себя потомком Ахеменидов и «совершал это жертвоприношение по отеческому обычаю». Кто этот Зевс-Воитель, которого Ахемениды почитают «по отеческому обычаю»?
По сообщению Геродота, персы не воздвигают статуй в храмах, потому что не считают богов «человекоподобными существами, как это делают эллины». На вершине гор они приносят жертву Ахура Мазде (которого Геродот отождествляет с Зевсом) «и весь небесный свод называют Зевсом» (I.131). Совершают они жертвоприношения также солнцу, луне, огню, воде и ветрам. Страбон о религии персов сообщает практически то же, что и Геродот, и кажется, что взял оттуда информацию (XV. III. 13). Оба древних автора сообщают о почитании Митры как бога Солнца.
Официальной религией в Персидской державе Ахеменидов был зороастризм, а богом – Ахура Мазда (Ормузд). Ахура Мазда, по учению зороастрийцев – Творец мира, всемогущий бог добра, света и жизни. Однако у него есть противник – антипод: дух зла Агро-Манью (Ариман). Человек свободен в выборе между ними, между Добром и Злом. Посмертное существование человека зависит от того, выберет ли он Добро или Зло – попадает в рай или ад. Борьба Ахура Мазды и Аримана – содержание человеческой истории. Ожидается пришествие Саошьянта (спасителя), который окончательно уничтожит зло, смерть и болезни.
Что это за поклонение в Парсагардах, о котором говорит Аппиан? В 1964 году в священной ограде комплекса производились археологические раскопки и британскими учеными найдено три алтаря. Один алтарь находится на вершине холма с пятью искусственными террасами. Нижняя терраса 40×60 м, а верхняя – 10×15 м. На холме находился алтарь, к которому ведет парадная лестница. Два других алтаря находятся рядом с холмом. Исследователи спорят, кому посвящены алтари, возможно, это Ахура Мазда, Митра или Анахит[135]. Обратим внимание: жертвоприношения совершаются не на высокой горе, а на неком холме или рядом с ним. Отсутствуют намеки на огромный костер, гору из дров и т. п.
Известны и другие «храмы огня» ахеменидской эпохи. Само богослужение происходило под открытым небом[136]. Но храмы расположены на террасах, построены из огромных блоков и имеют внутренние помещения для хранения огня. Это опять не совсем совпадает с описанием Аппиана – он не рассказывает о храмах и «хранилищах огня».
Иными словами, жертвоприношение, совершенное Митридатом, похоже не на реальные религиозные обряды, какие совершались в Пасаргадах, а на то, что знали эллины о «вере отцов Митридата». Воспитанный в эллинской культуре, царь мог не знать, какие на самом деле обряды совершали ранние Ахемениды, но знал, что думают греки об этих обрядах. Археологами найдены храмы Ахеменидов, которые могут символизировать горные вершины, но реальных следов храмов и алтарей «на вершинах» нет. По рассказу Страбона, в Каппадокии было много святилищ зороастрийцев, великий географ сам видел, как совершаются магами жертвоприношения, но и они не совпадают с описанием Аппиана: Страбон рассказывает о жертвоприношениях на огороженных священных участках, но не упоминает о высоких горах и холмах из дров, маги носят статую Омана, о чем не сообщают Аппиан и др. Может быть, потомок Ахеменидов Митридат решил восстановить «веру отцов», но не знал точно, что именно надо делать?
На протяжении веков (!) историки спорят о степени тождественности классического («чистого») зороастризма и «веры Ахеменидов». Существует мнение, что при поздних Ахеменидах кроме культа Ахура Мазды было широко распространено почитание Митры как бога Солнца, правды и победы и Анахит (богини воды и плодородия). Другие исследователи считают, что Митру – защитника правды и справедливости – можно понимать как одно из воплощений Ахура Мазды[137].
С.Ю. Сапрыкин в работе 2009 года вообще пытается доказать, что жертвоприношения после Второй войны не имеют отношения к зороастризму. С его точки зрения иранские мотивы полностью отсутствуют, и следует считать, что жертвоприношение совершается именно Зевсу.
В концепции Сапрыкина кажется наиболее убедительным утверждение, что религиозная политика Митридата Евпатора построена на поддержке эллинских культов. По крайней мере, так было, как минимум, до середины 80-х гг. до н. э. Вместе с тем трудно просто выбросить из рассуждений фразы Аппиана: «по обычаю отцов» и «такого рода жертвоприношения совершаются и в Пасаргадах персидскими царями». Кроме того, не стоит забывать, что звезда и полумесяц (распространенные символы на понтийских монетах) правильнее всего связывать с зороастрийским влиянием[138].
Полного тождества между «религией Ахеменидов» и зороастризмом, очевидно, не было. Цари отказывались от распространенной в зороастризме практики похорон, когда тело покойника отдавали на растерзание птицам или диким зверям. Все это следует учитывать при анализе «иранских корней» религиозной политики Митридата. Царь, видимо, мог знать, что «вера Ахеменидов» не во всем совпадает с обрядами зороастрийских магов, но не точно знал, какие обряды надо выполнять. Что реально проиходило в Персеполе два-три века назад, он может не знать (а кто вообще это знает?). Воспитанный в эллинской культуре (думаю, что надо считать его родным языком греческий)[139], он решил соблюдать те обряды, которые эллины связывали с «верой Ахеменидов». Это было своеобразное второе рождение зороастризма, точнее рождение митриазма. Следов этого культа митридатовской эпохи практически не осталось именно потому, что вскоре началась Третья война.
Это сообщение Аппиана – практически первый рассказ о реальном участии Митридата в каких-то религиозных таинствах. И это оказываются обряды, опирающиеся на зороастрийскую традицию, но, в отличие от религии Ирана, открытые для других народов. Интересно, что и союзники Митридата, пираты, также совершали митраистские таинства на вершине горы Олимп (в Азии): «Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими». Пройдет несколько десятилетий, и культ Митры широко распространится по всему Средиземноморью.
Возможно, не случайно, что вслед за публичным исповеданием Ахура Мазды (Митры?) царь начинает достаточно необычно трактовать справедливость. В 67 г. до н. э. он смог разоблачить заговор римского сенатора Атидия, который бежал к Митридату и считался «другом царя». Затем Атидий вступил в переговоры с Лукуллом и пытался предать царя. Самого сенатора и его сторонников казнили по приказу Митридата. «Вольноотпущенников же, которые были соучастниками Атидия в этом замысле, он отпустил невредимыми, говоря, что они служили своему господину» (Арр. Mithr. 90). Спустя два года, восстановив свою власть на Боспоре, царь казнил придворных Махара, причем по такому же принципу: «Всех его друзей, которых он сам дал ему, когда тот уходил управлять этой страной, Митридат казнил; тех же из приближенных своего сына, которые служили ему как личному другу, он отпустил невредимыми» (Арр. Mithr. 102). Кажется, очень справедливо: друзья Митридата, служившие Махару, – предатели, но друзья Махара никого не предавали. Надо сказать, что, сталкиваясь с предательством всю свою жизнь, Митридат научился особенно ценить человеческую верность. Похоже, это становилось принципом Митридата, что, в общем, объяснимо, если мы вспомним, что Митра – бог не только Солнца и Победы, но и Правды и Верности договору[140].
Интересно и другое – мы все знаем о том, какое большое значение для жителей Азии играл культ Великой Матери. Как уже говорилось, верховный жрец в Команах – официально второе лицо после царя. Великая Мать правила всей природой, олицетворяла Землю. Обряд поклонения ее культу характеризовался безумным экстазом ее жрецов, наносивших себе в таком состоянии кровавые раны. В античную эпоху Кибела изображалась в зубчатой (в виде башни) короне и едущей в колеснице, запряженной львами.
Вместе с тем мы не знаем ничего об участии царя в этих праздниках. Конечно, они были, просто историки не сообщали об этом. И разгром Мурены царь не отметил торжественным почитанием Великой Матери (Кибелы), а ведь римляне ограбили храмовую казну, и благодарность Великой Матери – Кибеле, которая отождествлялась с Артемидой Таврополой и считалась в том числе богиней-воительницей, была бы так уместна.
Вообще странным образом в рассказах о Митридатовых войнах поклонение Великой Матери упоминается только один раз. Она явилась во сне одному полководцу и, «представ перед ним, протягивает ему молнию и, называя по имени каждого из его врагов, повелевает поразить их, и, пораженные молнией, они падают и исчезают». Этот полководец… Сулла. Как странно! Если мы вспомним теперь, что Дорилай, верховный жрец Команы, перешел на сторону римлян, хотел свергнуть царя и встать во главе государства (то есть занять не второе место, а первое), если мы вспомним, что Архелай обещал Лукуллу передать в руки римлян все царство, то неизбежно возникнет впечатление, что у Митридата были какое-то трудности со жрецами Коман. Как известно с конца Второй Пунической войны культ Реи-Кибелы был введен в Риме официально. Кроме Суллы, паломничество к Матери Богов совершал Марий. Кажется, что жрецы Великой Матери были убеждены, что они смогут договориться с римлянами. И не ошиблись: когда Помпей победил и сын Архелая стал верховным жрецом в Команах, то храмовая земля была даже увеличена. Помпей расплачивался за какие-то услуги? Может быть, не случайно царь не стал защищать храмовую казну от посягательств Мурены?
Косвенно гипотезу о конфликте Митридата с жрецами Команы подтверждает еще одно обстоятельство. Историки давно обсуждают проблему т. н. понтийской анонимной меди – медных монет Понта, на которых нет информации, указывающей на то, при каком царе они были выпущены. На одной стороне монет изображена восьмилучевая звезда. Существует четыре типа этих монет. Опираясь на мнение Ф. Имхоф-Блумера, А. Зограф считал, что на Понте «с начала правления Митридата обращались безымянные медные монеты… Эти монеты есть основания считать выпусками подвластных Митридату местных властителей или его наместников»[141]. В 1960-ые гг. К.В. Голенко предложил классификацию, которая стала в нашей стране преобладающей. С его точки зрения, группы монет сменялись в следующей последовательности:
1-я группа – «цветок розы – звезда»,
2-я группа – «кожаный шлем – звезда»,
3-я группа – «голова в кожаном шлеме – звезда»,
4-я группа – «горит – звезда».
Голенко отнес их к наместнической чеканке понтийских сатрапов III–II вв. до н. э. (но до 30-х гг. до н. э.)[142] – то есть отказался считать это монетами Митридата Евпатора.
Но в конце прошлого века С.Ю. Сапрыкин предложил новую интерпретацию датировки, места выпуска и происхождения этих монет. После сравнения монет с медью Амиса и Синопы и колхидскими медными монетами он предложил вернуться к точке зрения Зографа, что эти монеты были выпущены в правление Митридата Евпатора. Исследователь предлагает свою датировку этих монет. Начало чеканки 123–120 гг. до н. э., хронологический диапазон прекращения чеканки более широкий – 105—90 гг. до н. э.[143] По его мнению, монеты чеканились не сатрапами цария, а храмовым комплексом в Команах. Решающим аргументом для определения места чеканки выступает анализ монограмм на монетах, который однозначно позволяет связать монеты с Команами.
С точки зрения Сапрыкина, восьмилучевая звезда, изображенная на монетах может интерпретироваться как солярный симол и соответствует культу Ахура Мазды (официальной религии правящей династии). С другой стороны, присутствие полумесяцев на ряде монет позволяет связать с монеты с лунными женскими божествами (Анахит, Артемида, Беллона). Цветок – символ Коры – Персефоны, Деметры, Афродиты – женских богинь, символизирующих плодородие. Цветок – символ Коры – Персефоны, горит – Артемиды (или Аполлона). Самое интересное предположение касается того, что означает «шлем» и «голова в шлеме» (группы 2 и 3). По мнению исследователя, это обозначение царя. Причем голова в шлеме – обозначение «царя в царстве», а «шлем» – «невидимость» Митридата. Эти монеты, считает он, появились в тот период, когда юный Митридат скрывался в горах.
Другой видный современный исследователь истории Митридата, Молев, не согласен с гипотезой Сапрыкина. Он считает, что «оценка понтийской анонимной меди, предложенная в свое время К.В. Голенко, выглядит более убедительной. Если исходить из того, что монетная чеканка Понта находилась под полным контролем царей, то трудно себе представить выпуск анонимных оболов как чекан одного из храмовых центров. Скорее эти выпуски все же были предприняты в последние годы Митридата Эвергета»[144].
Контраргументы Молева не убеждают. Период, которым Сапрыкин предлагает датировать выпуск анонимной меди, как раз и характеризуется ослаблением царской власти: Митридат Эверегет убит, у власти регент – царица Лаодика, Митридат Евпатор скрывается в Малой Армении (на Боспоре?). Нет ничего странного в том, что в такой ситуации Лаодика, ища поддержки жрецов Команы, дает им право автономной чеканки.
Кажется также логичным, что царь лишил жрецов Команы этой привилегии после возвращения из второго путешествия. Во-первых, именно в этот момент в его семейной жизни произошла трагедия. Гуленков справедливо предполагает, что «брак Митридата VI Евпатора и его сестры Лаодики, видимо, был возможным компромиссом царя с противоборствующей дворцовой группировкой во главе с его матерью, группировкой, оттесненной от власти, но до конца еще не побежденной»[145].
Как известно, пока он с маленькой группой друзей нелегально путешествовал по Азии и Вифинии, царица-сестра Лаодика (!) вступила в связь с кем-то из придворных («унизилась до связи с некоторыми из друзей мужа») и родила сына: «Здесь он нашел младенца сына, которого родила в его отсутствие Лаодика, сестра его и жена». Пытаясь скрыть этот факт, она подготовила заговор с целью убийства Митридата: «Думая, что ей удастся как бы зачеркнуть уже совершенный проступок преступлением еще более тяжким, она приготовила для вернувшегося [мужа] яд» (Just. XXXVII. 3. 7). Из сообщения Юстина, кстати, не ясно, был ли этот младенец сыном Митридата или нет. Кажется естественным, что после устранения сторонников Лаодики Старшей и Лаодики Младшей царь отменяет и привилегию для жрецов Коман.
Во-вторых, после «урегулирования» семейных дел («отомстил виновным за преступление»), Митридат, по свидетельству Юстина, начал готовиться к войне. Как уже говорилось выше, пропаганда Митридата в будущей войне подчеркивала его филэллинизм, позиционировала его как защитника полисных свобод. Именно в этот момент царь и лишает жрецов Команы права чеканки и передает эти права полису Команы. Точная дата этого события, как уже говорилось, не ясна: между 105 и 90 гг. до н. э.
Несколько десятилетий – большой срок по меркам человеческой жизни, и естественно, что жрецы в Команах права чеканки своей монеты считали нормой, а лишение их этой привилегии – наступлением на права храма и его покровительницы, Матери Богов.
Закончить этот сюжет хочется следующим сообщением. К помощи каких богов обратился Митридат перед новым конфликтом с Римом? В чьей помощи нуждался? В 73 г. до н. э., «с наступлением весны, проведя испытание своего флота, он совершал установленное жертвоприношение Зевсу-Воителю, а в честь Посейдона он бросил в море пару белых коней» (Арр. Mithr. 70). Начиная войну, Митридат обращался опять к помощи Ахура Мазды (Митры?) и владыки морей Посейдона. Думается, это неслучайно.
Около 75 г. до н. э. Митридат заключил союз с римским полководцем марианцем Серторием, который продолжал вести гражданскую войну против сулланцев в Испании. Концепция царя кажется понятной – после Первой войны он уже объективнее оценивал силы римлян и понимал, что реальным результатом войн может быть заключение стратегического компромисса. Для этого нужен римский политический лидер, который может быть партнером после победы в гражданских войнах, и решил помочь Серторию.
Условия этого соглашения в разных источниках звучат по-разному. Аппиан считает, что Серторий с «Митридатом договаривался о том, что даст ему Азию, Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию и Галатию». Но Плутарх утверждал, что «не возражает против передачи Митридату Вифинии и Каппадокии, поскольку обитающие там племена привыкли к царской власти и никак не связаны с римлянами». Иными словами, отказывается признать власть царя на Азией. «Ведь Митридат, – продолжал он, – захватил и удерживал под своей властью также и провинцию, которая досталась римлянам наизаконнейшим путем, а потом, когда Фимбрия выгнал его оттуда, он сам, заключив договор с Суллой, отказался от нее. Я не могу смотреть равнодушно, как эта провинция вновь переходит под власть Митридата» (Plut. Sеrt. 23). Какое решение было принято в реальности, не ясно, может быть, Плутарх и прав[146]. Серторий получит от Митридата три тысячи талантов и сорок кораблей. Полководцем в Азию Серторий отправил Марка Мария, одного из укрывшихся у него сенаторов (Plut. Sеrt. 24).
Различия в сведениях Аппиана и Плутарха касаются и этой важной детали. Аппиан Марка Мария называет Марком Варием и, главное, называет еще два имени: Магий и Фанний Люции (Арр. Mithr. 68). Причем именно они стали инициаторами переговоров Митридата и Сертория («стали убеждать Митридата заключить союз с Серторием, внушая ему большие надежды»), в то время как у Плутарха говорится об анонимных «хвастливых льстецах… которые уподобляли Сертория Ганнибалу, а Митридата – Пирру». Кажется поэтому, что речь шла не столько о лести, сколько о планах ведения войны на два фронта и перенесения боевых действий в Италию: «Римляне не выдержат, вынужденные вести войну против двух столь одаренных людей и двух таких армий» (Plut. Sеrt. 24) – Серторий, как и Ганнибал, двинется на Италию из Испании, а Митридат, как и Пирр, – из Греции. Цицерон также считал, что план Митридата заключался в том, «чтобы война происходила в двух местах сильно отдаленных одно от другого и лежащих на двух противоположных концах вселенной». В другом месте он говорит о плане Митридата и Сертория «соединить Океан и Понт». Образно…
Кроме того, Аппиан утверждает, что Марк Варий стал главнокомандующим у Митридата, а Люции – советниками (Арр. Mithr. 68). Правда во время войны командование войсками царь поручил Таксилу и Гермократу (Арр. Mithr. 70). Римские советники помогли царю реорганизовать пехоту по римскому образцу: «Задумав начать войну во второй раз, он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу. Мечи он велел ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты» (Plut. Luc. 7). Речь идет о знаменитых мечах и щитах. Меч (gladius) был короткий и обоюдоострый, с тонким острием, так что им можно было и колоть и рубить. Щит (scutum) имел полуцилиндрическую форму и был в вышину около 11,5 метра и около 0,8 метра в ширину. Деревянный остов щита был покрыт кожей и обит по краям металлом. Еще легионеры были вооружены дротиком (рilum), который состоял из толстого деревянного древка и железной части с острием, длинной полутора-двух метров. Теперь все это было на вооружении понтийской пехоты. Конница Митридата была Малой Армении (армяне, халибы, жители Фермодонта) и Северного Причерноморья (скифы, царские савроматы и др.).
В решении задачи «соединить Океан с Понтом» большое значение уделялось флоту. Мы знаем об огромном понтийском флоте и в Первой, и в Третьей войне. Мемнон называет цифру в 400 триер (Memn. XXXVII.1). Однако войны с Митридата с Римом почти не оставили нам описаний огромных морских сражений, сопоставимых по размаху и значению с Саламинским или у мыса Акций[147]. Главное назначение понтийского флота, конечно, другое – обеспечить быструю переброску войск. В Первую войну корпус Архелая на кораблях захватывает острова Эгейского моря и высаживается в Греции, по морю к нему прибывает подкрепление. Отсутствие флота – непреодолимое препятствие для Суллы, который хочет перенести войну в Азию. Аналогично выстроен и план Третьей войны. Он предусматривает комбинированные действия сухопутных сил и флота в Вифинии, Эгейском море, Испании. Цицерон был убежден, что Митридат и Серторий готовили войну «на суше и на море и велась по одному плану двумя неприятельскими армиями». Как можно понять, стратегический план войны Митридата (разработанный при участии Марка Вария) включал быстрый перенос военных действий в Средиземное море. Сначала главные силы царя должны были разгромить Котту, захватить Вифинию и главное – закрыть для римского флота Понт Эвксинский. Одновременно Эвмах, полководец Митридата, разворачивал наступление, пройдя по всей Фригии, в направлении Писидии, Исаврии и Киликии (Арр. Mithr. 75). Расчет был на то, что Азия, опустошенная поборами сулланцев, снова восстанет, и это было совершенно реально. «Азия, которая перед этим вновь испытала притеснения сборщиков податей, равно как и алчность и высокомерие размещенных в ней воинов, жила теперь новыми надеждами и жаждала предполагаемой перемены власти» (Plut. Sеrt. 24). В это же время царь, «дав войско Диофанту, сыну Митара, посылает его в Каппадокию расставить по городам гарнизоны» (Memn. XXXVII.1).
После захвата Боспора Фракийского планировался выход понтийского флота в Средиземное море и перенос военных действий в Элладу или еще дальше на запад. Еще в начале войны весной 73 г. до н. э. Митридат отправил флот в Средиземное море. Мемнон говорит, что их целью были Крит и Иберия (Memn. XLVIII). Цицерон говорил в 67 г. до н. э. про «большой и хорошо снаряженный флот, который во главе с военачальниками Сертория рвался к берегам Италии, горя яростью и ненавистью». Точной численности этой эскадры мы не знаем, но, вероятно, более 100[148]. Осенью 73 г. до н. э. Митридат отправил «десять тысяч отборных воинов на пятидесяти кораблях [под командованием] Вария, присланного к нему от Сертория в качестве главнокомандующего, а также Александра из Пафлагонии и Дионисия-евнуха». Флот Лукулла настиг их у Лемноса, то есть они вышли в Эгейское море – видимо, именно Азия и Эллада были их предполагаемым театром военных действий.
Одним из новых стратегических элементов новой войны были, как известно, пираты. Само по себе пиратство было распространено в Средиземноморье давно, но Митридат использовал его как составную часть глобальной войны. Как сообщают историки, количество пиратов выросло Первой войны, так как ими стали многие матросы (или команды?) кораблей Митридата (Plut. Pomp. 24). Можно предположить, что, с одной стороны, это были те моряки, которых царь нанял перед Первой войной и которые теперь остались без работы. Аппиана можно понять так, что Митридат просто отпустил их с кораблями в «свободное плавание», ожидая, что они продолжат борьбу с Римом. По крайней мере, он сообщает, что царь «допустил» их на море и, «когда же война стала затягиваться, их [пиратов] стало появляться больше, плавали они уже на больших кораблях». Аппиан утверждает, что сразу после Первой войны пираты начали плавать на биремах и триерах. Построить себе корабли такого класса они, конечно, быстро не могли. Это были либо собственно понтийские корабли, либо, что вероятнее, корабли (и экипажи?) союзных малоазиатских городов, которые в 88 г. до н. э. входили в флот Митридата и теперь боялись мести Рима. С другой стороны, понятно, что к пиратам могли примыкать и примыкали рабы, получившие от понтийцев свободу, беднота, которую Митридат освободил от долгов, и т. п. В Азии в 85 г. до н. э. вспыхнул социальный конфликт, и «люди, лишенные вследствие войны средств к жизни, оторвавшиеся от родины и впавшие в жестокую нужду, стали искать себе пропитания не на суше, а на море» (Арр. Mithr. 92).
Дополнительным фактором, показывающим связь пиратов с Митридатом, была религия: многие пираты были митраистами. Наконец, не вызывает сомнения, что именно Рим и римлян пираты считали свой главной целью. Базы пиратов были в Киликии и на Кипре, а по мнению историков (вероятно преувеличенном), «число разбойничьих кораблей превышало тысячу». Дело в том, что они начали сами строить свои корабли и ковать оружие. «Уже они были победителями в морском бою над некоторыми из римских полководцев, в том числе над наместником Сицилии, у самых берегов Сицилии». В результате торговые пути оказались прерваны, а экономика республики переживала кризис. «Сами римляне испытывали особенно много бедствий: их провинции находились в тяжелом положении, и сами они, при своей многочисленности, терпели тяжкую нужду» (Арр. Mithr. 94). Иными словами, даже если на военный флот римлян пираты нападать не стали бы, то и тогда экономике республики они нанесли бы серьезный ущерб. Митридату это было на руку. Пираты (точнее, часть их) действовали в прямой тактической связи с царем: именно на пиратский корабль перешел Митридат во время бури у Халкедона, пираты помогали защищать Синопу.
Считается, что накануне Третьей войны Митридат собрал 140 тыс. пехоты и 16 тыс. конницы. Под Кизиком у него было вроде бы до 300 000 (вместе с обозом). Иными словами, они устанавливают соотношение воинов и обозников как 1:1. Цифры эти преувеличены более чем в 2 раза, о чем будет сказано ниже.
В реализации этого стратегического плана Митридата и Сертория важно было выдержать темп наступления. Однако именно темп и не удалось выдержать, хотя первоначально военная удача сопутствовала царю.
Армия Митридата вторглась в Вифинию и разгромила римские войска у Халкедона. Римский наместник Котта испугался сражения и скрылся за стенами крепости. Командующий морскими силами Нуд попытался остановить понтийскую армию на подступах к городу, но Митридат опрокинул его. В панике римляне бежали к Халкедону, но так как испуганная стража опустила ворота, то многие погибли под стенами. В тот же день, понтийский флот, прорвав медную цепь, вошел в гавань крепости и увел римские корабли. Остатки армии Котты были заблокированы в Халкедоне и обречены. Мемнон сообщает, что «в морском сражении их [римлян] пало восемь тысяч, четыре тысячи пятьсот были взяты в плен; из пешего войска италов пало пять тысяч триста» (Мемn. XXXIX. 2)[149]. Иными словами, это дает основание предположить, что, даже если большинство экипажей кораблей были союзники, у Котты было не меньше легиона (скорее больше – кто-то ведь оставался в Халкедоне). За пределами Вифинии при захвате городов Азии серторианец Марий действовал как представитель римской власти, сенатор. В захваченные Митридатом «города Азии… въезжал туда, окруженный прислужниками, несшими связки розог и секиры, Митридат уступал ему первенство и следовал за ним, добровольно принимая облик подчиненного. А Марий одним городам даровал вольности, другие освободил именем Сертория от уплаты налогов» (Plut. Sеrt. 24).
Однако дальше темп наступления замедлился. К Халкедону подошла армия Лукулла – 5 легионов и 1600 всадников, однако римский полководец уклонялся от боя, затягивая войну, ограничивая свободу маневра противнику. Митридат, понимая, видимо, значение темпа наступления, ночью с главными силам двинулся от Халкедона к Кизику и здесь совершил стратегическую ошибку, увязнув на несколько месяцев. С военно-технической точки зрения понтийская армия была великолепно подготовлена к осаде. Царь окружил город рвами и насыпями. Штурм планировался одновременно с моря и с суши. Талантливый инженер, фессалиец Никонид соорудил осадную башню высотой в сто локтей, а на ней была установлена еще одна башня с катапультами. С такой высоты крепостная стена полностью простреливалась. На насыпях, окружающих город, также были установлены башни, баллисты и катапульты. Стены должны были разрушить тараны, закрытые «черепахами».
В гавани две связанные между собой пентеры несли на себе еще башню, с которой, когда она приближалась к стенам, выкидывался мост при помощи особого приспособления. Однако атака с моря захлебнулась, потому что только четыре царских солдата перебежали по этому мосту на стену, а остальные испугались. В результате эффект внезапности был упущен, кизикийцы попытались поджечь пентеры, на которых была установлена башня, и корабли Митридата отступили.
Штурм с суши сначала был более удачен. Пользуясь численным превосходством, понтийцы начали наступление в разных местах, стремясь сделать пролом в стене. К вечеру им это удалось – деревянные сооружения загорелись от зажигательных снарядов понтийцев, защитники отступили, затем тараны расшатали часть стены, и она рухнула.
Однако так как за стеной бушевал пожар, то солдаты Митридата не успели прорваться через горящие развалины, ночью же кизикийцы тотчас восстановили стену. Затем началась сильная буря, и она повалила деревянную осадную башню в сотню локтей высотой.
Интересно, что Лукулл все это время опасался вступать в бой, так как у понтийцев был численный перевес. А сколько было солдат у Митридата? Применить тот же метод, который использовался выше, в данном случае трудно: Лукулл, как уже говорилось, избегал сражений, пытаясь лишить армию Митридата продовольствия.
Однако, как мне кажется, есть один способ решить поставленную задачу. Зимой 73 г. до н. э., столкнувшись с тем, что он не может прокормить свою армию, а Кизик «находится под покровительством богов», Митридат попытался эвакуировать свои войска. Определив, какие именно соединения он отводил, можно представить себе, какими силами он обладал.
Первым делом понтийский царь попытался отвести конницу: «Когда Лукулл занялся осадой какого-то укрепления, Митридат поспешил воспользоваться случаем и отослал в Вифинию всю свою конницу вместе с обозом и наименее боеспособную часть пехоты» (Арр. Mithr. 75). Сколько было конницы? Лукулл отправился преследовать противника, взяв с собой легион и всю конницу, т. е. около 7,5 тыс. Римляне попали в снежную бурю, многие отстали, но у реки они настигли противника. Понтийская конница шла медленно, потому что было много «коней….ослабевших от бескормицы и охромевших, так как они сбили себе копыта». Нападение было, видимо, внезапным. Неизвестно, уничтожил ли Лукулл всю колонну или наиболее мобильная (и наиболее боеспособная) часть успела переправиться и уйти. Известно, что «Лукулл взял 15 000 человек пленных, около 6000 коней и много вьючного скота» (Арр. Mithr. 75). Эту же цифру называет и Плутарх. Кроме того, он сообщает, что «убито было врагов в этом сражении, надо полагать, (выделено мной.
После неудачного штурма Кизика Митридат собрал свои войска в Никомедии (Memn. XLII) и принял решение эвакуировать их. Для этого были выбраны несколько маршрутов. Сам царь морем отплыл в Парос, а войско сухим путем пошло в Лампсак. Лукулл атаковал отступающие войска и перебил около 20 тыс., взяв множество пленных. Однако значительные силы достигли Лампсака. Так как по суше отступить в Понт они не могли, то Митридат решил вывезти их морем. «Десять тысяч отборных воинов на пятидесяти кораблях оставив в распоряжении Вария, присланного к нему от Сертория в качестве главнокомандующего, а также Александра из Пафлагонии и Дионисия-евнуха» (Арр. Mithr. 76) он направил в Эгейское море. У острова Лемнос их настигли римляне и уничтожили. Остальные отплыли в Понт, но «его застигла страшная буря; от нее он потерял людей до десяти тысяч и около шестидесяти кораблей» (Арр. Mithr. 78)[150].
Суммируем, что сообщают нам римские историки. Реально упоминаются всадники (от 6000 до 16 000) и 40 000—50 000 тысяч пехотинцев. Всего значит около 60 000. Действительно много и понятно, почему Лукулл боялся открытого боя. Косвенно эта цифра может быть подтверждена и еще одним соображением. Плутарх пишет, что Митридат окружил Кизик десятью лагерями (Plut. Luc. 9). А сколько было в каждом лагере? Если мы вспомним, что учили понтийское войско римские советники и организовано оно было по принципам римской армии, то, может быть, мы и получаем десять легионов понтийцев? Но следует помнить, что численность отступающих войск – это не численность сражающейся армии в числе погибших римляне считали и обозников (которых, как мы помним, было не меньше, чем собственно воинов). Достоверность цифр понтийской армии при осаде Кизика меньше, чем в случае с Амнейоном, Херонеей и Орхоменом. Какую-то часть армии Митридат смог эвакуировать, и прежде всего, видимо, конницу.
Как уже говорилось, что для реализации стратегического плана Митридата и Сертория важно было выдержать темп наступления. Однако именно темп и не удалось выдержать, потому что осада Кизика затянулась. В чем причина этого? Римские авторы сообщают о том, что город находился под защитой богов: «Рассказывают также, что многим жителям Илиона являлась во сне Афина. Богиня обливалась потом и, показывая свое разодранное одеяние, говорила, что только что пришла из Кизика, за граждан которого она билась. Илионцы даже показывают каменную плиту, на которой начертаны постановления и записи, касающиеся этого случая». (Plut. Luc. 10). Кроме Афины, жители города уповали на помощь Персефоны. Ночью штурма она «явилась в сновидении городскому писцу Аристагору и молвила: «Вот, я пришла и веду на трубача понтийского флейтиста ливийского». Смысл этого сновидения стал ясен, когда подувший южный ветер повалил осадную башню Никонида. Бурю на понтийский флот наслала Артемида Приапская, «гневаясь на ограбление своего храма и похищение кумира». Лукулл рассказывал, что в Троаде, когда он «расположился на ночлег в храме Афродиты, ночью, во сне, ему предстала богиня, которая молвила: “Лев могучий, что спишь? От тебя недалеко олени!”» (Plut. Luc. 12). Это было предзнаменование – вскоре донесли о 13 пентерах, плывших на Лемнос. Так римляне узнали о корпусе Вария, направлявшемся в Эгейское море, окружили его и уничтожили. Но главной защитницей города была Деметра. Наиболее трудный для кизикийцев момент пришелся на празднества Феррефаттий, во время которых надо приносить в жертву черную корову. Во время осады такой не было, и кизикийцы вылепили ее скульптуру из теста, но во время празднества, как рассказывали потом защитники, корова сама переплыла пролив, чтобы стать жертвой богини. «Друзья советовали Митридату удалиться, так как город явно под божеским покровительством» (Арр. Mithr. 75).
Может быть, богини и мстили Митридату за что-то… Однако, возможно, были и другие причины неудачи царя. Мы уже выяснили, что осада Кизика была ошибкой, в результате которой темп наступления понтийцев был потерян. Причины этой «тактической паузы» откровенно называет Аппиан – предательство: «Люций же Магий, послуживший посредником между Серторием и Митридатом, теперь, когда Серторий был уже убран с дороги, стал тайно сноситься с Лукуллом» (Арр. Mithr. 72).
Люций Магий оказал Лукуллу несколько очень важных услуг. Сначала он убедил царя «не обращать внимания, если римляне пойдут и станут лагерем, где им угодно». Речь шла о том, чтобы дать войскам Лукулла возможность занять важный опорный пункт – гору на восток от Кизика, контроль над которой ставил под угрозу коммуникации Митридата. Подход к этой горе хорошо охранялся по приказу Таксила, однако римскому советнику царь, видимо, доверял больше. «Ничего не подозревая, Митридат безрассудно согласился с его доводами и не помешал римлянам безопасно пройти через теснины и укрепить против него высокую гору». Конечно, это была тактическая ошибка Митридата. Кажется, что вообще следовало не держать под Кизиком всю армию, а, оставив часть для продолжения блокады, наступать на юг, конницей отрезая Лукулла от провинций, которые он должен защищать, и от путей, по которым он получает продовольствие. Надо было показать провинции Азия, что реальная сила здесь – понтийцы.
Однако Митридат этого не сделал и начал готовить штурм города. Мотивы его, на первый взгляд, понятны: он верил в численное и техническое превосходство понтийского войска. Но это все не оправдывает потери темпа. Поэтому кажется, что еще одна услуга, оказанная Лукуллу Люцием Магием, заключалась в обещании, что на сторону Митридата перейдут «легионы Фимбрии». Чисто гипотетически такая возможность была. Фимбрия – марианец, как и Серторий. Возможно, что марианцы Варий и Магий смогут договориться с трибунами легионов Фимбрии. По крайней мере Мемнон прямо сообщает о том, что переговоры шли и они были ловушкой[151]. Интересно, что Плутарх ничего (!) не рассказывает от предательстве Магия. В его рассказе все успехи Лукулла объясняются его дальновидностью. Только однажды он признает, что захватить корабли Аристоника и его золото Лукуллу помогла измена (Plut. Luc. 11). Надо думать, это тоже услуга Магия, ведь Аристоник получил золото на подкуп кого-то в римском войске, и эти переговоры должны были также идти через римского предателя[152].
Зиму царь провел в окрестностях Гераклеи, и здесь ему внезапно улыбнулась удача. Митридату удалось убедить гераклейцев принять царский гарнизон – город выступил в войне на стороне Понта. Это решение было, на первый взгляд, настолько неожиданным, что его надо разобрать отдельно. Дело в том, что город связывали с Римом союзнические отношения. Во время Первой войны Гераклея заняла по сути антимитридатовскую позицию и освободила пленных хиосцев (правда, мы даже после этого ничего не знаем о военных действиях понтийцев против Гераклеи). Однако уже во время Второй войны позиция гераклейцев стала меняться, и они заняли нейтралитет во время конфликта Митридата и Мурены[153]. Формально это, конечно, нейтралитет, но в реальной политической ситуации он был выгоднее Митридату: во-первых, его вполне устраивало, что Мурена не сможет использовать флот Гераклеи для атаки на Синопу, а, во-вторых, город отходил от своей однозначно антимитридатовской позиции 86 г. до н. э. Затем добровольно или в результате обмана, но 5 гераклейских кораблей приняли участие в действиях царского флота в 73 г. до н. э.[154] Но самое главное – гераклейцы, видимо, накануне перебили римских откупщиков, «которые против обычая… стали требовать денег, чем повергли граждан в уныние, так как те сочли, что это – начало рабства» (Memn. XXXVIII. 2). Cейчас трудно точно установить, почему публиканы пришли с свободный полис. По обоснованному мнению А. Биттнера, последовательность событий в трактате Мемнона нарушена, и гераклейцы сначала убили публиканов, а потом передали царю 5 кораблей[155]. Что это было: произвол? Или после смерти царя Вифинии Никомеда были приняты какие-то неизвестные нам пока решения? Так или иначе, гераклейцы были разочарованы своим союзником. Мне кажется, что для правильного понимания их позиции следует учитывать еще одно обстоятельство. Как уже говорилось, по сообщению Мемнона, одним из условий Дарданского мира было обязательство римлян не «чинить никакого вреда городам за то, что те отложились к Митридату» (Memn. XXXV. 2). Сулла не выполнил этого условия, и на провинцию Азия был наложен огромный штраф. Граждане Гераклеи получили наглядный урок римской политики – никакие соглашения ничего не значат. Вторжение Мурены (Вторая война), которое было предпринято, несмотря на Дарданский мир, было вторым уроком. Римские откупщики, пришедшие за налогами в свободный и союзный полис, – третьим уроком. Так и слышатся слова Мария: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают». Именно в этой ситуации царь, опираясь на вождя промитридатовской партии, стратега Гераклеи Ламаха, убеждает народное собрание принять четырехтысячный понтийский гарнизон.
В отечественной историографии анализу компании 71 г. до н. э. в Понте посвящена крайне интересная статья К.Л. Гуленкова, но, как будет показано ниже, многие очень важные детали остались незамеченными. Историк описывает замысел Митридата следующим образом: в 71 г. до н. э. уклоняться от генерального сражения и затягивать войну с помощью кавалерийских рейдов, затрудняющих снабжение противника. Затем в 70 г. до н. э., опираясь на «новую армию, способную помериться с римлянами в отрытом сражении, Митридат планировал перейти в наступление и, зажав их между собой и верными ему городами понтийского побережья, уничтожить»[156]. По мнению исследователя, у Митридата действительно был шанс «отразить и, возможно, разгромить Лукулла»[157].
Кажется, что если планы Митридата на 71 г. до н. э. описаны Гуленковым верно, то гипотетические планы на 70 г. до н. э. обосновать будет сложнее. Действительно, Аппиан говорит о планах царя «отрезать Лукуллу подвоз съестных припасов, которые он мог получать из одной только Каппадокии». Историк считает план разумным (см. об этом ниже) и прямо говорит о том, что в результате римляне окажутся в такой же ловушке, в какой оказался сам Митридат под Кизиком (Арр. Mithr. 80–81). Однако планировал ли Митридат генеральное сражение на втором году войны? Если бы удалось отрезать подвоз продовольствия, Лукулл вряд ли продержался бы в Понте до 70 г. до н. э. Скорее план царя напоминает то, что обсуждали Архелай и Дорилай в 87–86 гг. до н. э. в Средней Греции: сковать римскую армию осадой городов (в Первую войну – осадой Афин и Пирея), а конницей перерезать коммуникации.
Как известно, кампания началась с осады Коттой Гераклеи, а Лукуллом – Амиса, Темискиры и Евпатории. Царские гарнизоны и горожане ожесточенно сопротивлялись, и римляне провели в безуспешной осаде весь год. Зиму 72/71 гг. Лукулл провел под Амисом. Митридат зимовал в Малой Армении (Арр. Mithr. 78). Именно здесь он собрал новое войско: 40 000 пеших и 4000 конницы[158]. Причем Плутарх подчеркивает, что именно на конницу царь возлагал особые надежды (Plut. Luc. 15).
Военные действия начались с весны 71 г. до н. э.: Лукулл поручил осаду Амиса Мурене[159], а сам двинулся на юг, перевалив через горы. Митридат ожидал его в Кабирах. В долине реки Лик произошло конное сражение. Понтийская конница победила, римляне бежали, бросив своего раненого командира (!) Помпония.
Дальше римские историки сообщают странную, на первый взгляд, информацию: «Лукулл боялся сойти на равнину, так как перевес в коннице был на стороне врагов» (Plut. Luc. 15; Арр. Mithr. 80). Он поднялся в горы над Кабирами и занял там позицию, опасаясь спуститься на равнину. Что же это за конница такая, что несколько римских легионов боятся встретиться в бою с несколькими тысячами всадников?[160] Римские историки об этом подробно не рассказывают, сообщая только имена понтийских командиров.
Однако затем римский легат Адриан каким-то образом разгромил «значительные пешие и конные силы под предводительством Менемаха и Мирона» (Plut. Luc. 17). После чего, по мнению Плутарха, Митридат, считая кампанию проигранной, начал стремительно снимать лагерь, что вызвало панику и общий разгром. «Сам Митридат, брошенный всеми своими прислужниками и конюхами, смешался с толпой и насилу выбрался из лагеря. Он даже не смог взять из царских конюшен коня, и лишь позднее евнух Птолемей, заметив его в потоке бегущих, спрыгнул со своей лошади и уступил ее царю. В это время римляне уже напирали сзади и гнались за царем с такой быстротой, что вполне могли бы его захватить. Но, когда они были совсем близко от цели, эта добыча, за которой так долго охотились, претерпевая тяжкие труды и великие опасности, из-за алчности и корыстолюбия солдат ускользнула от римлян, и Лукулл, уже победив, лишился победного венка! Дело было так. Погоня уже настигла было коня, уносившего Митридата, как вдруг между царем и преследователями оказался один из мулов, на которых везли золото: может быть, он попал туда случайно, а возможно, царь с умыслом подсунул его римлянам. Солдаты стали расхватывать поклажу мула, и, пока они подбирали золото и дрались между собою, время было упущено. То был не единственный плод их алчности, горечь которого довелось тогда вкусить Лукуллу. Когда был взят в плен Каллистрат, поверенный тайн царя, солдатам было приказано отвести его в лагерь живым, но по дороге они приметили у него в поясе пятьсот золотых и убили его. Несмотря на это, Лукулл отдал им неприятельский лагерь на разграбление» (Plut. Luc. 17). Какая поучительная история! С реальным смыслом ее мы попытаемся разобраться ниже. Странно только, что Плутарх так подробно ее описывает, но ничего не сообщает о том, как именно Адриан смог разгромить Менемаха и Мирона.
Сообщение же и Аппиана и Мемнона об этом сражении оставляют много вопросов. Как можно понять, царь решил устроить засаду для Адриана, который охранял колонну с продовольствием, которое доставляли из Каппадокии. Полководцы Митридата ждали римлян, когда те уже возвращались, ведь сказано, что «Адриан торжественно прошествовал мимо его лагеря в сопровождении множества повозок, груженных продовольствием и боевой добычей» (Арр. Mithr. 81). Это логично: обоз с продовольствием делает римлян менее подвижными, кроме того, в случае успеха продовольствие достанется понтийцам. Сражение, однако, произошло в ущелье, где конница была бесполезна. Причем римляне уже успели «из путевой колонны выстроиться в боевой порядок». А понтийская конница, выходит, ничего не заметила и все равно продолжала движение по узкому ущелью. Странно. Аппиан намекает, что понтийцы «не дождались», пока римляне выйдут на широкую равнину.
Если мы предположим, что все было наоборот и в засаде находились именно римляне, то все встанет на свои места. Тогда будет понятно, почему римляне были готовы к бою и выстроились в боевой порядок, а понтийцы не ждали нападения. Все это возможно, если римляне ждали понтийцев в том районе, где они не ожидали нападения. То есть если их кто-то провел и указал удобное для засады место. Примерно так же, как за месяц до этого грек Артемидор провел армию Лукулла горными тропами и помог расположиться в укрепленном месте над Кабирами (Plut. Luc. 15). Гипотеза о том, что понтийцы попали в засаду из-за предательства, объясняет и появление главных сил Лукулла вблизи лагеря Таксила.
Мемнон считает, что у понтийцев было 2000 всадников и 4000 пехотинцев и командовали ими не Менемах и Мирон, а Таксил и Диофант. По мнению Мемнона, в бою участвуют главные силы римлян: «Лукулл послал помощь своим, и бегство варваров стало открытым. Идя по стопам бегущих врагов, войско римлян вышло к лагерю Диофанта и Таксила. Там началось сильное сражение, понтийцы сопротивлялись недолго» (Memn. XLIII. 4–5). После этой неудачи царь решил, что сейчас он не готов к столкновению с римлянами (Plut. Luc. 17; Арр. Mithr. 81), а солдат царя внезапно охватила паника. Гуленков высказывает предположение, что все дело в плохой дисциплине понтийских солдат. Действительно, всегда трудно отличить «глупость от предательства». Однако все-таки трудно объяснить такую неопытность.
Далее Митридат отступил в Команы, откуда он с двумя тысячами всадников ушел в Армению (Арр. Mithr. 82). Здесь мы сталкиваемс с еще одним темным местом: было у Митридата 4000 всадников, осталось 2000. Этого оказалось достаточно, чтобы он принял решение о том, что соотношение сил качественно изменилось в пользу Лукулла и надо отступать[161]. Так или иначе, в реальном боевом контакте с римлянами участвовали 4000–6000 тысяч, остальные 34 000 (больше? меньше?) исчезли во время паники в лагере. Опять (как и при описании Херонеи и Орхомена) паника в лагере и исчезновение десятков тысяч солдат. Были ли они вообще? Кажется, что если мы будем руководствоваться тем же приемом определения численности армии Митридата, что и раньше, то есть все основания считать, что 4000 всадников и есть боеспособная часть армии Митридата, а все остальное – вспомогательные войска. Именно они разгромили римскую кавалерию и держали в страхе пехоту. Потеря половины конницы действительно означала принципиальное изменение сил. В этом случае понятно и то, что Митридат отступил с двухтысячным корпусом конницы: он вывел в Армению наиболее боеспособные силы.
В изложении Гуленкова неудача Митридата в 71 г. до н. э. – следствие случайной неудачи и недисциплинированности солдат. При этом он сам высказывает гипотезу о том, что Митридат столкнулся со стремлением части своего окружения к миру, но не доводит эту мысль до логического завершения. В самом деле, Аппиан сообщает об измене Диокла, которого Митридат отправил с золотом и дарами к скифам, но Диокл перебежал к Лукуллу. Далее Аппиан об измене царского родственника Феникса, который командовал сторожевыми отрядами в горах южнее Амиса. Эти отряды должны были «задерживать Лукулла и, тотчас же зажегши огонь, дать знать Митридату» о появлении врагов. Как можно догадаться, речь шла о системе сигнальных огней на горных вершинах. В 71 г. до н. э., «когда Лукулл стал приближаться, он, правда, дал знать Митридату огневым сигналом, но сам со своими силами перешел к Лукуллу». Царский родич… Может быть, причина неудачи Митридата – именно в предательстве его окружения.
Вернемся к рассказу о панике в лагере и спасении Митридата от плена. Про паническое и малообъяснимое бегство понтийцев рассказывают и другие историки. Аппиан рассказывает, что «Митридат….считая, что при таком поражении конницы Лукулл тотчас же нападет на него, испугался и задумал бежать; тотчас он сказал о таком своем решении своим друзьям по палатке, а они, прежде чем был дан приказ, еще ночью поспешили каждый выслать свой багаж из лагеря. У ворот столкнулось большое количество вьючных животных; войско увидало все это и узнало, кто увозит свой багаж; предполагая, что произошло что-либо еще более страшное, воины со страхом и с негодованием, что им ничего не было объявлено, бросились к укреплениям лагеря, стали их разрушать и разбегаться из равнины во все стороны, безо всякого порядка, куда кто мог, без приказа своего военачальника или ближайшего командира. Митридат, заметив, что происходит беспорядочное и поспешное бегство, выбежал к ним из своей палатки и пытался что-то сказать; но его уже никто не слушал; затертый в толпе и сбитый с ног, он упал. Тогда он вскочил на коня и с немногими ускакал в горы».
Дальше следует рассказ о жадности легионеров, которая позволила царю спастись: «Когда римские солдаты увидали много золотых и серебряных сосудов и дорогих одежд, они забыли об этом приказании. Даже те, которые вот-вот должны были захватить самого Митридата, ударив по клади одного из мулов, несшего золото, и увидав посыпавшееся золото, занявшись им, набросились на него и позволили Митридату бежать» (Арр. Mithr. 81–82). Эту же поучительную историю сообщает и Мемнон: «Самому царю пришлось тайно от подданных бежать из Кабир, где он находился. Он оказался бы в плену во время бегства, поскольку его преследовали галаты (хотя они и не знали бегущего в лицо), если бы, встретив мула, нагруженного золотом и серебром из Митридатовых сокровищ, они не задержались за их грабежом» (Memn. XLIV).
О том, что какие исторические обстоятельства легли в основу этого анекдота, совершенно искренне говорит Цицерон в 66 г. до н. э. С его точки зрения, царь при отступлении оставил в разных местах своего царства сокровища, и в результате наступление легионеров было остановлено: «Митридат бежал из своего царства так, как некогда из того же Понта, по преданию, бежала Медея; она, говорят, во время своего бегства разбросала члены своего брата в той местности, по которой ее должен был преследовать отец, – для того чтобы разыскивание их и родительское горе замедлили быстроту преследования. Так и Митридат во время своего бегства целиком оставил в Понте груды золота, серебра и драгоценностей, которые он и получил в наследство от своих предков, и сам награбил в прошлую войну в Азии и свез в свое царство. Пока наши солдаты слишком усердно собирали эти сокровища, сам царь ускользнул у них из рук»[162]. По сути знаменитый оратор описывает нам те же события, что и Плутарх в рассказе о грабеже царского лагеря под Кабирами. Только он придает рассказу характер не нравоучения, а реального и объяснимого события: легионеры (да и сам Лукулл?) не стремились к продолжению войны, пока сокровища царства не присвоены.
В 71 г. до н. э. Митридат через Команы отступил в Армению с двухтысячным отрядом конницы. Первоначально он, видимо, рассчитывал на быструю помощь Тиграна, однако царь Армении сначала не дал войск своему тестю. «Год и восемь месяцев в пределах Армении, Митридат… ни разу не был представлен Тиграну» (Memn. LV). С практической точки зрения это означало, что гарнизоны царя в Малой Армении оказались без помощи. Конечно, эта пауза была ошибкой армянского царя, которая катастрофически сказалась на ходе войны. Если он собирался воевать с Римом, то следовало оказать помощь Митридату не позже 71 г. до н. э.
Следует заметить, что Лукулл не спешил преследовать Митридата. Легионы еще не получили ожидаемую от грабежей Амиса, Синопы, Амасии и других городов Понта добычу. Конечно, сейчас трудно сказать оставался ли у царя ресурс для продолжения войны на территории Понта, не преждевременным ли было отступление в Армению. Не позже 70 г. до н. э. Митридату изменил сын, царевич Махар, наместник Боспора. Известно, что он прислал Лукуллу золотой венок (см. ниже). Первое впечатление, что мобилизационный ресурс Восточного Понта (Малая Армения, территория тибаренов и халдеев) и Колхиды был невелик и собрать там новую армию было трудно. Однако Понт был хорошо укрепленным государством. Система обороны строилась при комбинировании оборонительных соображений городов, царских крепостей и флота.
В тылу римлян сопротивлялись греческие города. Амис держался еще с 72 г. до н. э., обороной города успешно руководил полководец Каллимах. Он оказался талантливым инженером, искусным в изготовлении боевых машин (Plut. Luc. 19). Симпатии к царям были сильны в городе: «Митридат Евпатор украсил его храмами и заложил еще часть его» (Strаb. XII. 3. 14). Защитники получали продовольствие от царя морем из Малой Армении. Лукулл сначала вел осаду пассивно. Вероятно, он не терял надежды склонить эллинов на свою сторону, поэтому хотел создать положительный образ римлян и запрещал легионерам грабить города. Так как какую-то добычу надо было солдатам дать, он пытался продвинуться по побережью на восток, в Фемискиру, которая была одной из самых богатых областей Понта. Осада Фемискиры, наоборот, велась очень интенсивно, по всем правилам осадного искусства: строили башни и рыли подкопы.
Активная осада Амиса началась, после того как царская конница попала в засаду под Кабирами. Как можно понять, сообщение Аппиана Лукулл начал штурм вечером, «неожиданно бросившись на приступ в тот час, когда Каллимах обыкновенно отпускал солдат на отдых». Римлянам удалось внезапно овладеть небольшой частью стены, и Каллимах бежал морем, но перед этим поджег город. Вслед за этим легионеры бросились грабить и довершили трагедию, уничтожив город. Создать положительный образ не удалось, и у защитников Синопы, Гераклеи и Амасии не должно было появиться желания сдаться.
В Гераклее защищались горожане и понтийские наемники во главе с Коннакориком. Первый штурм оказался для римлян неудачным, и Котта решил блокировать город. С этого момента защитники города могли рассчитывать только на подвоз продовольствия по морю. Дважды гераклейцы получали пропитание из Херсонеса и Феодосии (Memn. XLVII, XLIX). Римляне в свою очередь предприняли еще несколько попыток штурма, которые оказались неудачными: им не удалось разрушить городские укрепления, более того, римский таран сломался. В результате Котта растерялся и «испугался, что ему никогда не удастся взять город» (Memn. XLIX).
Ситуация изменилась после появления в Понте Эвксинском римской эскадры. «Триарий, командовавший римским флотом, напал из Никомедии на понтийские триеры, которые, как указывалось выше, были посланы на Крит и в Иберию. Зная, что остальные ушли в Понт, он нападает на них, завязывает битву у Тенедоса. У него было семьдесят триер, в то время как понтийцы привели немного меньше восьмидесяти» (Memn. XLVIII). Как можно понять, значительная часть их была в плохом состянии («пришли в негодность и из-за зимы, и, отчасти, из-за морских сражений»), и это обеспечило римлянам успех. В тяжелом бою Триарию удалось уничтожить понтийские корабли. На следующий год, в 71 г. до н. э., в Черное море вошел флот Триария, у римлян появились реальные шансы на успех. Численность эскадры Триария была невелика – 23 римских и 20 союзных родосских кораблей. Годом раньше в бою у острова Тенедос у него было 70 кораблей, но, во-первых, бой с 80 понтийским кораблями не мог пройти без потерь, а, во-вторых, часть союзных кораблей, видимо, отпустили. Защитники Гераклеи имели 30 кораблей. Какое-то количество кораблей было в Синопе – по крайней мере синопским триерам удалось разгромить римскую эскадру из 15 триер, наконец, была, видимо, эскадра и на Боспоре у Махара (Арр. Mithr. 102). В целом, если мы предположим, что у Митридата в начале войны действительно было около 400 кораблей и суммириуем потери[163], то остаться должно еще более сотни судов. Иными словами, при наличии единого управления флотом исход борьбы на море был не решен – смогли же защитники Синопы нанести удар по римлянам на море. Однако именно этого единого управления и не было. В сложившейся ситуации роль защитника городов должен был взять на себя Махар, но он предал отца.
Отступив от Кизика зимой 73/72 гг. до н. э., Митридат из Амиса «отправил послов к своему зятю, Тиграну, царю Армении, и к своему сыну, Махару, правившему в Боспоре, побуждая и того и другого оказать ему помощь» (Арр. Mithr. 78). Мемнон называет несколько иной список адресатов: Митридат «отправил посольства к царям скифов, к парфянину и к своему зятю Тиграну Арменийскому. Но все остальные отказали, и лишь Тигран из-за частых просьб дочери Митридата обещал помочь союзнику» (Memn. XLIII. 2). О причине отказа скифов мы знаем – выше уже говорилось, что посол царя Диокл с золотом перешел на сторону римлян. Но почему Махар исчезает из военных планов?
Плутарх рассказывает, как 72 г. до н. э. при осаде Амиса Лукулл рассказывал офицерам о своих соображениях: «От Кабир всего несколько дней пути до Армении, а в Армении царствует Тигран… Как бы нам, торопясь выгнать Митридата из его владений, не связаться на свою беду с Тиграном! Ведь он уже давно ищет предлога для войны с нами, а где же он найдет лучший, чем помочь в беде царственному родичу?» (Plut. Luc. 13). Кроме того, он рассматривает возможность отступления Митридата на Кавказ: «За спиной у него [Митридата] беспредельные просторы пустыни, а рядом – Кавказ, огромный горный край с глубокими ущельями, где могут найти защиту и прибежище хоть тысячи царей, избегающих встречи с врагом».
Обратим внимание: подкрепление, которое Митридат может получить, – колхи, тибарены и каппадокийцы. Скифы, сарматы, меоты, тавры, которые до этого фигурировали как союзники царя, в расчетах Лукулла не упоминаются. По рассказу Мемнона, осажденная Гераклея ждала Митридата с огромным армянским войском (Memn LI. 2). А почему никто не ждет помощи от Махара? В Понте Эвксинском флот Митридата в 71 г. до н. э. чувствует себя еще уверенно, хотя уже появились и римские корабли. Наместник Боспора может направить на помощь осажденным городам и подкрепление, и продовольствие. Помощь Митридату могла быть направлена в Фасис. Мобилизационный ресурс Боспора не был исчерпан – в 64 г. до н. э. Митридат быстро собрал там армию, золота для платы наемникам было еще в избытке. Вместе с тем помощь от Махара не поступила, а в 70 г. до н. э. «Махар, сын Митридата, правивший Боспорским царством, прислал Лукуллу венец ценой в тысячу золотых с просьбой признать его другом и союзником римского народа».
Когда именно наместник Боспора и Колхиды предал отца? Мемнон сообщает, что «Махар, сын Митридата, отправил к Лукуллу послов с вестью о дружбе и союзе. Последний милостиво принял послов, заявив, что он будет считать крепким договор, если тот не будет отправлять продовольствие синопцам. И он не только исполнил приказанное, но даже и то, что было приготовлено послать митридатовцам, отослал Лукуллу» (Memn. LIV). Это произошло после падения Амиса, так как Мемнон сообщает, что переговоры начались, после того как Лукулл «подошел к городу [Cинопе] и крепко осадил его» (Memn. LIV). Махар в это время, кстати, был в Колхиде и мог попытаться оказать городам военную помощь (Memn. LIII).
Однако кажется, что Махар перестал оказывать помощь отцу раньше, не позже 71 г. до н. э., и его измена стала тем фактором, который качественно сузил для царя возможность продолжения войны в Понте, опираясь на собственные силы. По крайней мере еще до начала переговоров с Лукуллом он не препятствовал тому, чтобы римляне, осаждавшие Синопу, получали с Боспора продовольствие (Memn. LIV), что, конечно, было недружественным шагом по отношению к отцу. Возможно, что на позицию Махара повлияла нерешительность Тиграна – 20 месяцев он «обращался с ним [Митридатом] презрительно и надменно и держал его, словно узника, вдали от себя, в болотистых и нездоровых местах» (Plut. Luc. 22).
Вернемся к греческим городам. Синопа была хорошо укреплена – город расположен на полуострове, изборожденном скалами с какими-то лощинами в них, вроде ям. Эти ямы наполняются водой при подъеме моря, так что из-за этого местность труднодоступна, а также и потому, что вся поверхность скалы покрыта колючками. Сам город прекрасно укреплен стенами. В отличие от Амиса, на начальном этапе вторжения в Понт в 72 г. до н. э. Лукулл даже не пытался осаждать Синопу и реально приступил к осаде только после Кабир. Защищали город пираты («киликийцы»), которыми командовал Селевк, и царский гарнизон под командованием евнуха Вакха (Клеарх). Численность гарнизона неизвестна, но Лукулл утверждал, что при штурме он перебил 8000 защитников города. Как можно догадаться, это были и солдаты гарнизона, и пираты, и часть граждан города. Осажденные сражались очень энергично: «Синопа еще крепко держалась против Лукулла, и ее жители продолжали неплохо сражаться с ним на море». До тех пор пока в Черном море господствовали понтийские корабли, город мог считать себя неприступным. Кроме того, они рассчитывали на подвоз продовольствия. Только после того как оно перестало поступать, а на море появился римский флот под командованием Триария, положение Синопы ухудшилось. К этому времени среди жителей города стало расти число сторонников капитуляции. Однако воины Вакха смогли восстановить контроль над ситуацией, принудив синопцев к подчинению силой. Затем, как уже говорилось, им даже удалось разгромить в море римскую эскадру, которая везла с Боспора хлеб для легионов Лукулла. Только после того как осаду столицы Понта возглавил сам римский полководец, ситуация становилась безнадежной. «Киликийцы» сожгли более тяжелые из своих кораблей и, взойдя на более быстроходные, бежали…
Серьезной преградой была древняя столица Понта – Амасия. Город расположен в глубоком ущелье, по которому течет Ирида, Крепость находилась на высокой скале, стены поднимаются к самым вершинам В скале внутри есть водохранилища, от которых город нельзя отрезать, так как в скале вырублены два подземных канала, соединяющие водохранилища и с рекой и с крепостью. По словам Страбона, «город удивительно благоустроен как искусственными человеческими мероприятиями, так и самой природой и сочетает одновременно преимущества города и крепости». Подробностей обороны Амасии мы не знаем, но еще спустя столетие в окрестностях оставались «разрушенные укрепления и много покинутой земли вследствие Митридатовой войны». Мемнон считает, что Амасия держалась дольше всех, дольше Амиса, Геркалеи и Синопы (Memn. LIV).
Естественной крепостью была и Малая Армения. «Митридат проявлял столь большую заботу об этих областях, построил там 75 укреплений» (Strabo. XII. 3. 28). В ожидании помощи гарнизоны этих крепостей держались еще год после поражений под Кабирами, и массовая измена началась, только после того как царь приказал уничтожить свой гарем. Это было воспринято как сигнал о полном поражении: «великий царь, царь царей уже» не вернется.
Сразу после отступления Митридата в Армению Лукулл направил к Тиграну своего посла, Аппия Клодия, с требованием выдать царя римлянам. Если эта миссия действительно преследовала цель окончить войну, то ее можно считать провалившейся. После встречи с Клодием Тигран принял решение воевать с Римом, вызвал к себе Митридата и начал готовить вторжение в Киликию и Лаконию.
Вполне возможно, правда, что Лукулл и не хотел окончания войны. Именно поэтому римский полководец грубо оскорбил Тиграна, назвав «его в письме просто “царем”, а не “царем царей”». Именно поэтому Клодий значительную часть своего времени провел не в переговорах с Тиграном, а пытаясь организовать «подрывную работу» в тылу Тиграна. Плутарх сообщает, что римский посол «успел привлечь на свою сторону многих правителей, втайне тяготившихся господством армянского владыки (в их числе был и Зарбиен, царь Гордиены). Тиграну, конечно, не доложили ничего об этой стороне деятельности римлянина ((Plut. Luc. 29). Да и сам выбор неопытного юноши в качестве посла говорил скорее о том, что Лукуллу нужны были не реальные дипломатические переговоры, а только формальный отказ Армении как повод к продолжению войны. С другой стороны, если Тигран собирался воевать с римлянами, то, конечно, он совершил ошибку, не объединившись с Митридатом. Лукулл справедливо недоумевал по поводу поведения армянского царя: «Если уж тот имел намерение напасть на римлян, почему он не заключил союз с Митридатом, когда понтиец был в расцвете могущества, почему не соединил свои войска с его ратью, когда та еще была полна мощи, зачем дал ему пасть и обессилеть, а теперь начинает войну при ничтожных надеждах на успех, обрекая себя на погибель вместе с теми, кто уже не может оправиться и подняться?» (Plut. Luc. 23). Иначе говоря, если Тигран колебался, то миссия Аппия Клодия подтолкнула его к войне.
В 69 г. до н. э. римская армия двинулась в Армению. Численность армии Лукулл в армянском походе должна быть предметом отдельного обсуждения. Аппиан считает, что у римского полководца было два отборных легиона и пятьсот всадников (Арр. Mithr. 84). Плутарх сначала сообщает, что Лукулл «с двенадцатью тысячами пехоты и меньше чем тремя тысячами конницы отправился вести следующую войну» (Plut. Luc. 24). На первый взгляд, речь идет о той же численности пехоты (два легиона – 12 000), и разница только в числе всадников. Обычно именно эта цифра попадет в труды современных историков. Однако уже через пару страниц, рассказывая о ходе боевых действий под Тигранокертом Плутарх сообщает, что Лукулл «разделил войско на две части: Мурену с шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать осаду [Тигранокерта], а сам взял с собой двадцать четыре когорты, которые составляли не более десяти тысяч тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу и около тысячи пращников и стрелков из лука и двинулся с ними на врага [против Тиграна]» (Plut. Luc. 27). Иными словами, получается, что у него было 17 000 пехоты. Причем это никак не два легиона. 24 когорты – уже почти два с половиной легиона. Следует считать, что когорты Лукулла не полной численности, что совершенно естественно на пятый год войны и подтверждается простым расчетом. 24 когорты составляют 10 000, то есть в когорте 400–500 человек. Тогда шесть тысяч, которые остались у Мурены, – 12–15 когорт. Лукулл повел в Армению не два легиона, а практически четыре.
Армия Тиграна вступала в бой с римлянами несколько раз. Сначала это корпус Митробарзана («три тысяч конницы и великое множество пехоты» (Plut. Luc. 25). Аппиан считает, что у Митробарзана было только 2 тыс. всадников (Арр. Mithr. 84). Кажется, что это единственная цифра, которая вызывает доверие…
Наиболее известное сражение – конечно, битва при Тигранокерте. Боевой порядок Тиграна описан Плутархом: «Сам царь принял командование над средней частью войска, левое крыло доверил адиабенскому царю, а правое, в передних рядах которого находилась также большая часть броненосной конницы, – мидийскому» (Plut., Luc, 27). Броненосной конницы, Лукулл насчитал 17 000.
Лукулл приказал своей коннице атаковать правый фланг Тиграна, а затем отступить («чтобы ряды варваров при преследовании расстроились» (Арр. Mithr. 85), сам же с двумя когортами пехоты двинулся в обход, стремясь занять холм в тылу у армянской броненосной конницы. Когда этот маневр удался, римская пехота атаковала армян с тыла. «Броненосные всадники не дождались нападения римлян, но с воплями обратились в постыднейшее бегство, врезавшись со своими отягощенными броней конями в строй своей же пехоты, прежде чем та успела принять какое-либо участие в сражении» (выделено мной.
Далее под 68 г. до н. э. Плутарх со слов Лукулла упоминает только бой у реки Арсаний. Лукулл успел переправить половину своего войска («двенадцать когорт»), а остальные остались на том берегу и прикрывали тыл, а Тигран должен был все пешее войско и большую часть конницы поставил на холме. В авангарде армянской армии стояли «мардийские лучники на конях и иберийские копейщики, на которых… Тигран возлагал особые надежды, как на самых воинственных». Затем стояла конница Тиграна, которая опять вызвала у римлян страх: «Лукулл был устрашен ее грозным видом и огромной численностью» (Plut. Luc. 31). Однако какова эта огромная численность, мы не знаем – боя было: «Они побежали прежде, чем дошло до рукопашной». Не случайно Аппиан практически не описывает эту великую победу Лукулла над «тремя царями». Вместо этого он описывает другие столкновения, в которых Митридат и Тигран мешали солдатам Лукулла собирать продовольствие (Арр. Mithr. 87).
Все это время Митридат советовал Тиграну уклоняться от решительного боя, учить и вооружать пополнение. Причем царь, видимо, хорошо, понимал, что дело не только и не столько в вооружении: сила римлян – в организации. Аппиан рассказывает, что, набирая пополнение новобранцев, Митридат «распределил на отряды и когорты почти так же, как италийское войско, и передал их на обучение понтийским учителям» (Арр. Mithr. 87). Вот как: были, оказывается, понтийские воины-профессионалы, которые выполняли роль римских центурионов и обучали новобранцев.
До конца самого конца Третьей войны Митридат будет стремиться к тому, чтобы его пехота была вооружена и организована по образцу римской. Помпей считает (только говорит?), что ему «предстоит борьба с настоящим войском, научившимся воевать на неудачах, так как Митридат обратился теперь к коннице, мечам и большим щитам». Но чего ждал Митридат? Сколько можно готовиться к сражению? Когда-то оно должно произойти…
Внезапно в 68 г. до н. э. зима наступила в день осеннего равноденствия: почти беспрестанно сыпал снег, а когда небо прояснилось, появился иней и ударил мороз. Лошади едва могли пить ледяную воду; тяжело приходилось им на переправах, когда лед ломался и острыми краями рассекал им жилы. Большая часть этой страны изобилует густыми лесами, ущельями и болотами, так что солдаты никак не могли обсушиться: во время переходов их заваливало снегом, а на привалах они мучились, ночуя в сырых местах. Все это вызвало стихийный бунт легионеров Лукулла. Сначала легионеры встречали приказы военачальников «угрюмым неповиновением», а затем стали кричать, что уйдут из Понта, оставив его Митридату (Plut. Luc. 26). Римский полководец был вынужден отступить из Армении на юг, в Месопотамию. Дорога для царей в Малую Азию была открыта. Пользуясь этим, они зимой перешли в контрнаступление: Тигран вернул себе Армению, а Митридат вторгся в Понт.
Историки давно обсуждают вопрос о том, насколько можно доверять одному апокрифу – письму Митридата парфянскому царю «Аршаку». Хорошо известно, что римский историк Саллюстий описывал Митридатовы войны, но его труд не сохранился, и осталось это письмо. Как можно понять, оно якобы было написано понтийским царем после битвы под Тигранокертой. Тогда, по свидетельствам и Плутарха, и Аппиана, происходила активная дипломатическая переписка. Тигран и Митридат отправили послов к царю Парфии «Аршаку», прося его о помощи (Арр. Mithr. 87; Plut. Luc. 30). Парфяне вроде бы согласились, при условии, что Тигран передаст им Месопотамию (Plut. Luc. 30). Одновременно начались переговоры «Аршака» и Лукулла. Аппиан считает, что инициатива этих переговоров принадлежала римлянам, а Плутарх – парфянам. По свидетельству Аппиана, «парфянский царь тайно заключил союз с обоими и не спешил прийти на помощь ни тому, ни другому» (Арр. Mithr. 87). Плутарх же утверждает, что Лукулл узнал о переговорах Митридата и Тиграна с «Аршаком» и решил начать войну с Парфией: «Очень уж заманчивым казалось ему одним воинственным натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами пройти из конца в конец три величайшие под солнцем державы» (Plut. Luc. 30). Иными словами, переговоры «Аршака» и Лукулла сорвались. Вот к этому моменту и относится «письмо Митридата Аршаку», приводимое Саллюстием. Эта дата – 69–68 гг. до н. э. – хорошо подтверждается и содержанием письма: Лукулл еще в Армении, Митридат рассказывает о ходе войны с Римом, но еще не знает о сражении под Зелой.
Большинство современных исследователей, видимо, справедливо считают, что «письмо Митридата Аршаку» не является подлинным. Оно придумано либо Саллюстием (что вероятнее), либо кем-то другим и попало в его исторический труд. Однако несомненно, что этот текст появился в I в. до н. э. и отражает чью-то версию событий (условного «Саллюстия»). В данный момент попытаемся понять замысел автора этого документа – Саллюстия (или кого-то другого), какой образ причин и хода войн, целей и мотивов самого Митридата создает источник. А потом попытаемся определить, что это может добавить к нашей картине событий.
С точки зрения автора «письма Митридата», война вызвана агрессией: римляне, которые, «после того как океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону». Царя Понта римляне заподозрили в том, что он их соперник, а со временем станет мстителем.
Защищаясь, Митридат сначала пытался создать коалицию против общего врага. В качестве потенциальных союзников «Митридат Саллюстия» называет Египет и Крит.
В результате успешных военных действий царь «вернул себе Азию как военную добычу, взятую у Антиоха», и «избавил Грецию от тяжкого рабства». Иными словами, Митридат выступал как «царь Азии» (поэтому его притязания на Азию законны) и «друг эллинов».
Причиной неудачи в Первой войне «Митридат Саллюстия» называет измену («моим первоначальным успехам помешал Архелай, последний из рабов, предав мое войско») и трусость союзников, Египта и Крита, которые отказались от борьбы.
Царь не упоминает об уничтожении римлян в Азии и о Второй войне. Третья война была начата Митридатом Саллюстия даже без помощи Тиграна. Упомянув разгром Котты, Митридат рассказывает о «затянувшейся осаде Кизика», где армия царя столкнулась с нехваткой продовольствия. «В этих обстоятельствах, а не под давлением врагов я, попытавшись возвратиться в царство своих отцов, при кораблекрушениях под Парием и под Гераклеей потерял вместе с флотом своих лучших солдат».
Митридат не рассказывает о поражении при Кабирах, с его точки зрения там происходили сражения «с переменным успехом». Затем армия Митридата была вынуждена уйти в Армению, так как у него закончилось продовольствие, а римляне получали его из Каппадокии. Автор очень просто выходит из «загадки поражения под Кабирами», он считает, что его просто не было. С его точки зрения, он сначала смог нанести поражение римской коннице, но потом не смог отрезать Лукулла от Каппадокии и был вынужден отступить. Вспомним: в рассказах Аппиана и Плутарха остается непонятно, почему неудача в сражении с Адрианом привела к решению срочно отступать из-под Кабир. В начале компании у Митридата было 40 тыс. пехоты и 4 тыс. конницы. Отступил он с 2 тыс. конницы. 2 тыс. конницы и 4 тыс. пехоты – боевые потери либо в успешном бою с конницей Лукулла, либо в неудачных попытках отрезать римлян от продовольствия. Оснований оценивать ситуацию как катастрофическую нет, но войско Митридата в панике бежит. В «письме Митридата» дается логичное обоснование – отрезать Лукулла от продовольствия из Каппадокии не удалось, а самой понтийской армии продовольствия не хватало: «Я же, так как все ближайшие области были опустошены, отступил в Армению». Можно предположить, что замысел Митридата заключался в том, чтобы заманить Лукулла за собой и втянуть таким образом Тиграна в войну. Однако римляне «не следовали за мной, но были верны своему обыкновению разорять все царства до основания» – речь идет, видимо, об осаде Амиса, Синопы и Амасии, которая длилась два года. Ни сам Лукулл, ни легионеры не хотели уходить, пока не захватят большую добычу. Вспомним, об этом же пишет и Цицерон: «Наши солдаты слишком усердно собирали сокровища».
«Митридат Саллюстия» предлагает логичный ответ на другую загадку и считает, что никакой «великой победы Лукулла» под Тигранокертой не было: «Так как они ввиду недостатка места не дали многочисленным военным силам Тиграна вступить в бой, то они и выдают его опрометчивость за свою победу». Иными словами, армянская армия просто отступила в свое родовое царство, «не вступив в бой», и также перешла к тактике затягивания войны («скифской тактике»).
В целом, с его точки зрения, пока «царство Тиграна не затронуто войной». Как можно понять, Лукулл не смог подчинить родовое царство Тиграна – Армению, а подчинил только те области, которые были захвачены армянским царем (опираясь на измену). В данный момент римское войско не имеет «ни припасов, ни вспомогательных сил».
В целом общая парадигма Саллюстия та же, что и у Аппиана и Юстина. В глазах Митридата война с Римом – это конфликт между наследственными монархами и республикой. Право Митридата, Тиграна и Аршака управлять точно сформулировано: «Если немногие народы желают свободы, то большинство – законных властителей». Критика же римлян Митридатом у Саллюстия почти дословно повторяет слова царя на военном совете в Азии в 88 г. до н. э.: «Все, что у них есть, ими похищено – дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру?»
Однако Саллюстий создает субъективно убедительную картину событий. Его «Митридат» дает логичные ответы на все внутренние противоречия, которые возникают при анализе сообщений Суллы и Лукулла.
С точки зрения реконструкции психологического портрета Митридата следует указать, что, кроме ненависти к Риму, важным качеством «Митридата Саллюстия» является его ум. Точнее, в «письме Аршаку» «царь» считает своим важнейшим достоинством мудрость и «опыт, позволяющий давать хорошие советы». Ум царя проявляется и в том, что он первым «прекрасно понял преступный замысел римлян», и в том, что теперь его «солдаты искушены в военном деле». Наконец, у Митридата есть план войны, который позволяет добиться успеха.
«Митридат Саллюстия» выглядит с религиозной точки зрения крайне индифферентным человеком. Он не упоминает никого из богов, не ссылается на волю божества, не ищет их помощи. В начале письма он говорит, что судьба многое забрала у него, но эта фраза крайне нейтральна. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в религиозности Митридата, в конце письма он говорит, что до сих пор римляне побеждали «по милости фортуны, точнее, из-за наших промахов». Иными словами, за успехами Суллы и Лукулла стоит не Судьба или Фортуна, а просто «ошибки царей».
Неизбежно возникает вопрос: о каких «промахах» идет речь? Царь их практически не называет. Он говорит о «ложном расчете» египтян и критян, которые не помогли ему во время Первой войны, а теперь понимают, что ошибались, и «несут за это жесточайшую кару: это Птолемей, за деньги изо дня в день добивающийся отсрочки войны; это критяне, однажды уже подвергшиеся нападению; для них война окончится, только когда их истребят». Митридат говорит об отказе Тиграна, «поздно признавшего справедливость моих слов», помочь Митридату в 73 г. до н. э. Выше уже упоминалась «опрометчивость» Тиграна под Тигранокертой. Но ошибок Митридата нет – в его поражениях виноваты предатели и морские штормы. При всей неубедительности этой конструкции она также кажется психологически убедительной – а что еще «Митридат Саллюстия» мог сказать «Аршаку»? С этой точки зрения понятно, почему и об измене Махара царь умалчивает: это не то, чем следует делиться в таком письме.
Откровенно говоря, при всей логически убедительной реконструкции взгляда Митридата на войну (точнее, на то, что он должен был бы писать Аршаку), отсутствие указаний на волю богов кажется самым весомым аргументов в пользу того, что текст «письма Аршаку» не принадлежит Митридату Евпатору. Однако, как уже говорилось, впечатление, что какая-то доля истины в этом письме есть. «Митридат Саллюстия» предлагает окружить Лукулла совместными действиями: «ты – идя через Месопотамию, а мы – через Армению». Римский полоковдец действительно, не имея припасов и подкреплений, вскоре отступил из Армении в Месопотамию. Если бы «Аршак» заключил союз, который ему предлагали Митридат и Тигран, то Лукулл был бы в очень тяжелом положении.
Однако даже без этого тактика «скифской войны» дала свой результат – римляне потерпели одно из самых тяжелых поражений в своей истории.
Мы подходим, может быть, к самому интересному и самому интригующему моменту Митридатовых войн. После того как Лукулл отступил из Армении в Месопотамию, «Митридат устремился в Понт… имея 4000 собственных воинов и взявши столько же других у Тиграна» (Арр. Mithr. 88). Всего, следовательно, 8000. Можно предположить, что в Понте армия царя увеличилась. Как соотносились пехота и конница? Можно предположить, что раз через год, в 66 г. до н. э., во время боев с Помпеем, у Митридата были 2–3 тыс. всадников, то они были у него с самого начала этой кампании.
Сколько было римлян? Это опять загадка. Как известно, Митридату противостояли войска Фабия, «оставленного здесь Лукуллом главнокомандующим», Сорнатия и Триария. Численность войск Фабия неизвестна, но Аппиан сообщает, что он потерпел поражение от Митридата, потерял 500 человек и был осажден в лагере. Плутарх считает, что Лукулл оставил «Сорнатия с шеститысячным отрядом стеречь Понтийскую область» (Plut. Luc. 24). Затем Фабий соединился с Триарием и сдал ему командование войсками. Армия Митридата не преследовала отступающих врагов, потому что царь был ранен в бою (в лицо и ногу) и долго лечился.
Много дней римляне и понтийцы стояли друг против друга около города Зела, но при известии о приближении Лукулла Триарий перешел в наступление. Можно предполагать, что Сорнатий также привел к нему свой легион. В сражении при Зеле римская армия была полностью разгромлена Митридатом. Ход этого сражения мы еще будем внимательно анализировать, пока определим численность римлян. Аппиан сообщает, что Триарий потерял 24 трибуна и 150 центурионов (Арр. Mithr. 89). Плутарх подтверждает эту цифру и еще добавляет, что «в битве полегло более семи тысяч римлян» (Plut. Luc. 35). 150 центурионов – это 150 центурий, что означает два с половиной легиона (24 трибуна – та же цифра). Кто-то смог спастись. Иными словами, у Триария, Фабия и Сорнатия вместе было, видимо, не менее трех легионов, что логично, учитывая, что мы знаем имена трех легатов. Кроме того, Аппиан упоминает, что у римлян была конница.
Уничтожены три легиона, причем уничтожены без возможности восстановления – перебиты центурионы! Солдат можно набрать, но центурионов надо учить очень долго. Как это произошло? Свидетельств почти не осталось, во-первых, потому что римляне, видимо, не хотели сами разбираться в причинах своей неудачи (или знали, но не хотели ее объяснять) – так Цицерон говорит, что «по примеру поэтов, излагающих историю Рима, ему лучше умолчать о страшном поражении», и извиняется, что вынужден упоминать о нем несколько раз. Римляне предпочли все забыть. А во-вторых, мало кто остался, кто мог рассказать о причинах катастрофы – принес «эту весть не гонец с поля боя, а молва». Попытаемся собрать то, что известно, по крохам.
Сражение началось по инициативе римлян – Триарий хотел разгромить Митридата, до подхода Лукулла. С другой стороны, и царь был заинтересован в сражении – он получал шанс разгромить римлян по частям (Лукулл был в нескольких днях пути). Триарий выступил еще ночью. Неизвестно, хорошо ли он представлял себе топографию местности, но в Понте он провел уже несколько лет. Город Зелы окружен холмами, Митридат занимал самый высокий холм, находящийся в трех милях от города.
Римляне, видимо, выстроились традиционно – легионы в центре и конница на флангах. Как можно понять, первоначально их атака была вялой («долгое время сражение было нерешительным»). В решающий момент Митридат лично атаковал противника. Можно понять, что он возглавил удар конницы, потому что далее говорится о преследовании им римской кавалерии (что нельзя осуществлять пехотой). Поскольку Митридат пришел в Понт из Армении (и Тигран дал ему 4000 солдат), есть все основания предполагать, что часть армии – армянская тяжеловооруженная конница. Как мы помним, с двумя тысячами он отступил в Армению в 70 году до н. э., и 3000 всадников было у него спустя год, во время войны с Помпеем. Предположение о том, что конницы у Митридата было 2000–3000, кажется обоснованным.
Атака конницы Митридата разорвала строй легионеров («рассеяла», по выражению Аппиана) и сбросила их в болото, после чего царь начал преследовать римскую конницу, которая, видимо, пыталась спастись, добравшись до укрепленного лагеря. Но преследование и полное уничтожение римского войска сорвалось, так как римским центурионом Митридат был ранен в ногу.
Эпическая картина: «Митридат же был унесен в тыл, и его друзья поспешно отозвали войско назад, несмотря на блестящую победу». Заканчивает Аппиан таким литературно-историческим сравнением: «Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение при таком бессмысленном отозвании, возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места; так было и в Индии с македонянами, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим».
Анализируя сведения античных авторов, мы можем сделать одно важное наблюдение. Ударная сила и костяк войска Митридата – не пехота, а конница. И в кампании 72–71 гг. до н. э., и в кампании 67 г. до н. э. именно она в первую очередь пугает римских полководцев. Стоит вспомнить, что и легионеры Суллы при Херонее и Орхомене, увидев конницу Митридата, боятся выйти из лагеря. Легионеры Лукулла боятся спуститься с гор, избегая столкновения с его конницей. Одно из самых загадочных поражений римской армии – разгром Триария при Зеле – результат успешных действий понтийской конницы. Вспомним: и успех Александра Великого при Граннике, Иссе и Гавгамелах обеспечен успешными атаками конницы.
Кто были эти всадники? Их этническая принадлежность упоминается редко. В описании битвы при Амнейоне говорится о всадниках из Малой Армении, которых привел царевич Аркафий. Именно их он вел потом в Грецию, но умер по дороге, а командование перешло к Архелаю. Плутарх считает, что конница Архелая была скифская и мидийская.
Во время кампании 72–71 гг. до н. э. в Понте Митридат набирает конницу в Малой Армении. Кроме того, мы знаем, что тогда в его войске были скифские всадники, точнее дандарии. Затем Махар изменил, и помощь с севера перестала поступать; под Зелой царь сражался с воинами, собранными в Великой и Малой Армении.
Армянские всадники… Как можно догадаться, речь идет о тяжеловооруженной коннице – катафрактариях[164]. Одно из первых описаний этой конницы историками относится как раз к Митридатовым войнам – они участвовали в сражении при Тигранокерте. «Вся сила этой броненосной конницы – в копьях, у нее нет никаких других средств защитить себя или нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую, негнущуюся броню». (Plut. Luc. 28).
По справедливому замечанию Хазанова, «катафрактарии врезались в строй противника, прорывали его, рассекая надвое, и тем самым решали исход сражения»[165]. У нас нет прямых доказательств того, что они входили в состав понтийской конницы, но есть все основания так предполагать. Конница формируется в Малой Армении, Тигран – союзник Митридата. Показательно и то, что к 69 г. до н. э. Лукулл уже знаком с катафрактариями и давал своим солдатам тактические советы, как с ними бороться: «фракийским и галатским всадникам – ударить на неприятельскую конницу сбоку и мечами отбивать ее копья», легионерам – «не пускать больше в ход дротиков, но подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и голени – единственные части тела, которые не закрывала броня» (Plut. Luc. 28). Кстати, и доспех самого Митридата похож на доспех катафрактария.
Естественно возникает вопрос: почему катафрактарии под командованием Тиграна не испугали римлян, и Лукулл легко разгромил их, а конницы Митридата боялся? Есть несколько возможных ответов на этот вопрос. Один из них – Лукулл преувеличил численность катафрактариев под Тигранокертой. Их было не 17 000, в 10–20 раз меньше. Очень вероятное предположение, но труднодоказуемое. А как объясняют это противоречие римские историки?
«Не раз – и через нарочных, и в письмах – Митридат советовал Тиграну уклоняться от сражения, но при помощи конницы отрезать неприятеля от подвоза продовольствия. Столь же настоятельно уговаривал царя быть осторожнее и избегать встречи с “неодолимым”, как он говорил, римским оружием и Таксил, который прибыл от Митридата и принимал участие в походе» (Plut. Luc. 26). Дело в том, что еще несколько лет назад, после Кизика, во время боев в районе Кабир у Митридата сложился план разгрома Лукулла. Суть замысла заключалась в том, чтобы, используя превосходство в коннице, перерезать коммуникации, лишить римлян подвоза продовольствия.
Интересно, что Плутарх ничего об этом замысле не знает. Об этом не рассказывал сам Лукулл? Зато Аппиан рассказывает довольно подробно и считает, что план мог привести к успеху: «План был хорош, – пишет он, – отрезать Лукуллу подвоз съестных припасов, которые он мог получать из одной только Каппадокии» (Арр. Mithr. 80). Именно он и советовал Тиграну «не вступать с римлянами в сражение, но, окружая их одной только конницей и опустошая землю, постараться довести их до голода тем же способом, как и сам он под Кизиком, доведенный Лукуллом до истощения, потерял без битвы все свое войско». (Арр. Mithr. 84). Как можно понять, речь идет о заменитой «скифской тактике». Четыреста лет назад, во время похода Дария против скифов, эта тактика была успешно применена последними. Сначала скифы, не вступая в открытое сражение, отступали, угоняя скот и засыпая колодцы. Затем они усложнили тактику, «решили не завлекать дальше персов, а нападать на них, когда те искали продовольствие. Выполняя это решение, скифы подстерегали воинов Дария, когда те добывали себе пищу. Скифская конница постоянно обращала в бегство вражескую конницу… Подобные же нападения скифы производили и по ночам» (Her. Mel. 128).
Конечно, Митридат, которого его официальная пропаганда превозносила как победителя скифов, знал о том, что такое «скифская тактика». Этот способ ведения войны в конечном счете дал результат. Римское войско было измотано длительным походом и отказалось выполнять приказы Лукулла. Митридат воспользовался этим, вернулся в Понт и ударом конницы разгромил легионы Триария.
После разгрома при Зеле римляне перешли к стратегической обороне. Лукулл подошел, когда легионы Триария были уже уничтожены. Митридат отступил, но продолжал вести скифскую войну: «То, что легко было забирать с собой из продовольствия, он забирал, а неудобное уничтожал, заранее лишая продовольствия подходившего Лукулла». Для легионеров Лукулла это было уже слишком серьезное испытание. В его армии было много фимбрианцев, а значительная часть тех, кого он привел в Азию, была уничтожена при Зеле. Кроме того, Тигран, очистив от римлян свое царство, шел на соединение с Митридатом. В этой ситуации Лукулл попытался, как он это часто раньше делал, выйти из трудного положения, используя предателей. Римский перебежчик, сенатор Атидий решил составить заговор против Митридата, однако был арестован по приказу царя и казнен.
Лукулл попытался разбить противников поодиночке и двинулся против того, кого считал самым слабым, – против Тиграна, но в этот момент легионеры вообще отказались ему подчиняться: «Нет такого унижения, которому не подверг бы себя тогда Лукулл: он уговаривал каждого из солдат поодиночке, с малодушными слезами ходил из палатки в палатку, некоторых даже брал за руку. Но солдаты отталкивали его руку, швыряли ему под ноги пустые кошельки и предлагали одному биться с врагами – сумел же он один поживиться за счет неприятеля!» Может быть, Митридат был прав, считая, что корыстолюбие – главный грех римлян. Царю, безусловно, опять помогли политические раздоры в Риме – сенат издал постановление о том, что Лукулл «затягивает войну сверх нужного времени и что они распускают бывших в его войске солдат и имущество ослушников они конфискуют» (Арр. Mithr. 90). Римское войско осенью 67 г. до н. э. отступило в Галатию. Тигран занял Каппадокию, а авангард Митридата дошел до Вифинии. Оба царя готовили вторжение в Азию. По крайней мере в Риме боялись именно этого.
Благодаря тому что до нас дошла речь Цицерона, в которой он выступает за назначение Помпея главнокомандующим на Востоке, мы можем судить, как воспринимали в Риме происходившее. Вторжение в Азию грозило парализовать римскую экономику. Налоги, которые республика получала на Востоке, обогащали верхушку римского общества. Наибольшую тревогу испытывали откупщики – «римские всадники, люди весьма уважаемые, поместившие большие деньги в дело сбора налогов и податей». Подати, которые платила Азия, намного превосходили подати из остальных провинций: «Ведь податей, собираемых в других провинциях, едва хватает на оборону самих провинций. Азия же так богата и плодородна….что превосходит все другие страны». Откупщики, получая право на сбор налогов, получали возможность быстрого обогащения. Кроме того, Азия должна была заплатить штраф в 20 000 талантов, который возложил на нее Сулла. «Откупщики налогов и ростовщики грабили и закабаляли страну: частных лиц они принуждали продавать своих красивых сыновей и девушек-дочерей, а города – храмовые приношения, картины и кумиры». Ростовщики и откупщики устанавливали очень высокий процент по кредиту, в результате они за десять лет уже получили в два раза больше, чем ссудили, а общая сумма долга, возложенная на провинцию, дошла до 120 тыс. талантов. Плутарх рассказывает, что «всех должников ожидал один конец – рабство, но то, что им приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее… так что после этого даже рабство казалось им облегчением». Понятно, что в такой ситуации значительная часть населения Азии видела в армии Митридата освободителей. Некоторым облегчением для провинции были меры, предпринятые Лукуллом в 70 г. до н. э. – он ограничил произвол ростовщиков. Однако и спустя три года даже слух о приближении понтийцев вызвал панику римских ростовщиков и откупщиков, возникла реальная угроза бегства капиталов. Цицерон напоминал римлянам, что «кредит, существующий здесь, и денежные дела, совершаемые в Риме на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежным оборотом в Азии: крушение последних, нанесет первым такой удар, что они не могут не рухнуть».
Военные действия возобновились весной 66 г. до н. э. У римлян был новый полководец – Гней Помпей. Годом раньше он успешно провел операцию против союзников Митридата, пиратов. Численность армии Помпея римские историки не указывают. Понятно, что к Помпею перешли 4–5 легионов Лукулла, так как народное собрание приняло «закон о передаче Помпею всех провинций и войск, во главе которых стоял Лукулл, с прибавлением Вифинии, для войны с царями Митридатом и Тиграном; за Помпеем должны были также сохраниться морские силы и командование на море на прежних условиях» (Plut. Pomp. 30). Сколько войска было у Лукулла? 17 000 пехоты и 3000 конницы было у него в Армении. Несколько тысяч должно было остаться после разгрома трех легионов Триария под Зелой. Всего 23 000—26 000. В Вифинии стояли войска консула Глабриона, численность которых точно не известна. Есть мнение, что Помпей получил и три легиона, расквартированных в Киликии. Вообще во время войны с пиратами у Помпея, по мнению Аппиана, было 120 000 пеших и 4000 всадников и 270 кораблей (Арр. Mithr. 94), а по мнению Плутарха – «пятьсот кораблей….сто двадцать тысяч тяжелой пехоты и пять тысяч всадников» (Plut. Pomp. 26). Как уже говорилось выше, флот Помпей сохранил, а войска можно было рассматривать как стратегический резерв.
Аппиан утверждает, что «у Митридата было отборное местное войско – 30 000 пехоты и 3000 всадников» (Арр. Mithr. 97), Плутарх считает, что конницы было 2000 (Plut. Pomp. 32). Кампания длилась несколько месяцев, причем Митридат опять уклонялся от решающего боя. Он рассчитывал продолжить тактику войны на измор, «надеясь, что, сидя в этой опустошенной стране, Помпей будет терпеть такие же лишения» (Арр. Mithr. 97). Сначала произошло несколько стычек на границе (Помпей «стал лагерем на границах царства Митридата»), затем Митридат отступил вглубь своего царства, к Комане. Сам царь, видимо, рассчитывал на подвоз продовольствия из Армении. По крайней мере Помпей опасался именно этого и попытался обойти Митридата с востока, построить укрепления и перерезать коммуникации. Тогда царь отступил в Малую Армению. На берегу Евфрата Помпей его догнал, Митридат занял оборонительную позицию на крутом холме. Произошло сражение, которое Аппианом и Плутархом описывается по-разному (см. ниже). В результате было убито или попало в плен 10 000 понтийцев (Арр. Mithr. 100; Plut. Pomp. 32). Аппиан утверждал, что лагерь Митридата был со всех сторон окружен крутыми скалами, дорога была только одна, и по ней поднимались римляне – бежать было невозможно. Митридат прорвался с 800 всадниками, потом к нему собрались 3000 пеших. В результате получается, что войско царя насчитывало менее 14 000. Понятно, что были дезертиры, кто-то погиб в стычках с римлянами раньше, были потери в результате быстрых переходов в горах Малой Армении. Но все равно, либо у Митридата было меньше 32–33 тысяч, либо прорваться из окружения мог не один Митридат (что вероятно).
Впечатление, что и в этом сражении Митридата с Помпеем в 66 г. до н. э. не обошлось без предательства. В описании Плутарха и Аппиана есть различия. Понятно, что Митридат занял позицию на горе, а Помпей попытался его блокировать. Дальше версии расходятся: по мнению Плутарха, римляне начали наступление ночью: «Луна была за спиною у нападавших римлян, и, так как она уже заходила, тени от предметов, вытягиваясь далеко вперед, доходили до врагов, которые не могли правильно определить расстояние. Враги думали, что римляне достаточно близко от них, и метали дротики впустую, никого не поражая. Когда римляне это заметили, они с криком устремились на врагов. Последние уже не решались сопротивляться, и римляне стали убивать охваченных страхом и бегущих воинов…»
В версии Аппиана события происходили днем. На склоне горы, которую занимал Митридат, происходили стычки: «И некоторые из всадников Митридата, спешившись без приказания, стали помогать своим передовым отрядам. Когда же против них появилось большее число римских всадников, то вышедшие без коней всадники Митридата целой толпой бросились в лагерь, чтобы сесть на коней и сражаться с нападающими римлянами при равных условиях. Те, которые вооружались еще наверху в лагере, увидев, что они бегут с криком, не зная, что случилось, и полагая, что они обратились в бегство и что их лагерь взят с обеих сторон, бросили оружие и стали убегать…»
Общее в этих версиях – поражение Митридата как следствие недоразумения. Точнее – необъяснимого панического страха, напавшего на понтийцев. Трудно понять, почему солдат Митридата так испугало то, что дротики не попали в цель, – они что, планировали остановить легионеров дротиками? В описании Аппиана непонятно, что напугало понтийцев в лагере. Что значит «лагерь взят с обеих сторон»? Только что Аппиан говорил, что на гору «вела одна только дорога», и следом он будет утверждать, что «это место не имело выхода». И когда, собственно, все происходило – ночью или днем? Иными словами, все происшедшее либо следствие того, что среди солдат Митридата большинство были необученными новобранцами, либо паника была создана искусственно.
После неудачи Митридат бежал к крепости Синория, в которой хранилась его казна. В этот момент у него было 3000 пехоты и немного конницы. В число его воинов входили и римские перебежчики. К нему продолжали подходить подкрепления («он стоял на месте и вооружал тех, кто был с ним или к нему подходил») (Арр. Mithr. 101).
В Синории царь забрал 6000 талантов и отступил на Кавказ. Такое огромное количество золота (почти 160 т) превращало царское войско в охрану «золотого обоза». Небольшую часть золота Митридат раздал солдатам – им заплатили за год службы вперед. Собственно, опытные, готовые на все воины и золото – это было все, что у него оставалось. Но, по его мнению, и это было немало: золото должно было найти для него новобранцев, а ветераны – помочь их обучить. Война вступала в последнюю, критическую фазу, и каждого из своих друзей царь снабдил смертоносным ядом, чтобы никто против своей воли не попал в руки врагов. Он справедливо считал, что все, кто хотел дезертировать, уже имели такую возможность, и остались только те, кто собирался воевать до конца.
Сначала Митридат рассчитывал на продолжение войны на Кавказе: Тигран все еще находился с Римом в состоянии войны, иберы, колхи и албаны могли пополнить войска союзников. Правда, для того чтобы обучить их, требовалось время. Вскоре выяснилось, что на Армению рассчитывать нельзя – Тигран хотел сохранить то, что осталось. Кроме того, против него выступил сын (тоже Тигран). Сложность заключалась в том, что он был внуком Митридата. Это был уже третий сын дочери Митридата Клеопатры, который выступил армянского царя. Думается, что все это ослабляло сторонников понтийцев при дворе Тиграна. Но главное, конечно в том, что у Тиграна и Митридата были разные характеры. Царь Армении даже назначил награду за поимку Митридата – 100 талантов. Кажется, что голова Митридата стоила больше: через два года Помпей отдал за нее Боспорское царство, не считал, что продешевил, и очень радовался сделке. Может быть, Тигран просто таким жестом говорил царю, чтобы он не вступал не территорию Армении.
Без помощи армянской армии у Митридата не было времени на обучение новобранцев, и он принял решение отступить на север. Приближалась зима, и царь рассчитывал, что Помпея задержит сопротивление народов Кавказа. Римский полководец, и правда, действовал медленно. Во-первых, он потерял время в Армении, что, конечно, можно объяснить стремлением обезопасить тыл. Во-вторых, он двинулся не на северо-запад, в Колхиду, куда отступил Митридат, а на север – в Иберию и Албанию. Возможно, подвела разведка, которая неправильно определила движение царя: если предполагать, что царь дальше отступит на восток («в царство амазонок»), то римляне шли ему наперерез.
Планы Помпея – отдельный вопрос. Даже Плутарх вынужден признать, что их полководец действовал вяло: «Помпей оставил Афрания для охраны Армении, а сам, не видя иного выхода (выделено мной.
И именно здесь в эти дни, почти в ловушке, у Митридата возник план продолжения войны. Первый этап плана – вернуть себе контроль за Боспором и его ресурсами, снова стать царем. Второй – продолжить войну с римлянами (если они не согласятся на мир). Преимущество на море – у римлян, поэтому Митридат принял решение нанести им удар на суше, перенеся театр военных действий в Европу. Как именно это сделать, в этот момент царь еще не решил, но начал действовать: с наступление весны он двинулся на север по черноморскому побережью и преодолел «скифские запоры». Когда Помпей вышел в морю, то узнал, что враг снова ускользнул.
Римские историки всеми силами пытаются объяснить, почему Помпей не продолжил преследование царя. Наверное, римский полководец думал, «что самому ему никогда не обойти кругом ни Понт, ни Меотиду» (Арр. Mithr. 103). Но другая мысль Плутарха кажется спорной: «Преследование Митридата, который скрылся в области племен, живущих на Боспоре и вокруг Меотиды, представляло большие затруднения» (Plut. Pomp. 35). Такие ли большие? У Помпея – армия и флот, который стоит в Фасисе. Вообще-то был реальный шанс высадить десант на Боспоре и захватить царя. В свое время для установления контроля над Боспором римляне использовали 40 кораблей и 3000 легионеров. В данный момент в распоряжении Помпея было значительно больше. Следует помнить, что на Боспоре еще правит Махар. Даже если Митридат уже приблизился к Горгиппии или Фанагории, время еще есть: Махар, узнав, что отец приближается, сжег корабли, чтобы отрезать царя от Пантикапея. Кажется, Помпей просто испугался этого похода – «он видел, что к Митридату трудно подступиться с оружием». Кроме того, война в Причерноморье не сулила столько добычи, сколько можно было взять в Армении и Сирии, – десятки тысяч талантов. Среди римлян многие порицали Помпея за отказ от преследования Митридата. Может быть, они были и правы. Так или иначе, Помпей ограничился тем, что объявил о блокаде Боспора. «Объявив, что он обречет царя в жертву врагу более страшному, чем он сам, – голоду, Помпей своим флотом преградил путь купеческим кораблям в Боспор. Тем, кто будет пойман при попытке прорвать заслон, было объявлено наказание – смертная казнь» (Plut. Pomp. 39). Смелая идея – ожидать, что Митридат умрет от голода, захватив главного экспортера хлеба в регионе. Возможно, римляне ожидали, что экономическая блокада оттолкнет от царя греков Боспора и Херсонеса, но эта мера могла сработать, только если царь планирует никуда оттуда не уходить и жить в Пантикапее годами.
Вспомним вопрос П.О. Карышковского: «Ведь сумели же парфяне остановить римскую экспансию, где собственно доказательство того, что поражение Митридата не имело альтернатив?» Окончательный триумф стратегии и тактики, сформулированной Митридатом, произошел в мае 53 года до н. э. в знаменитом сражении при Каррах. 7 легионов, 4 тыс. конницы и 4 тыс. легковооруженных пехотинцев (всего примерно 40–42 тыс.) под командованием Красса двинулись в Парфию, уверенные в быстрой и легкой победе. Как видим, силы римлян примерно совпадали с тем, что было у Лукулла. Им противостоял корпус парфянского полководца Сурены, состоявший из тысячи катафрактариев, 10 тыс. легкой конницы и 1 тыс. легкой пехоты. У римлян был большой численный перевес. На первом этапе кампании парфяне применяли именно «скифскую тактику»: отступали, заманивали, перерезали коммуникации, но избегали решающего сражения. Следует учесть, что Красс сразу допустил ошибку, наступая не вдоль реки и тем самым дав парфянам возможность перерезать коммуникации. Можно предположить, что парфяне сознательно заманивали римлян: «Несколько разведывательных команд, вернувшись с рекогносцировки, донесли, что местность совершенно безлюдна, но замечены следы множества лошадей, как бы повернувших назад и уходящих от преследования, вследствие чего и сам Красс еще больше утвердился в своих надеждах на успех, и воины прониклись пренебрежением к парфянам, думая, что те в бой не вступят» (Plut. Crass. 20).
Вскоре римляне оказались в песчаной местности, и их движение замедлилось, воины изнемогали от жажды и усталости. На настроение римлян оказывали воздействие и слухи о парфянских лучниках: «От преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полете, и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь все, что ни попадается на пути» (Plut. Crass. 18).
Когда Сурена пришел к выводу, что наступил удобный момент для боя, парфянская армия сделала попытку атаковать легионы Красса. Парфяне активно использовали конных лучников, осыпая римлян тучей стрел. Римский полководец «построил свое войско двойным фронтом в глубокое каре, причем с каждого из боков его выставил по двенадцати когорт, а каждой когорте придал по отряду всадников, дабы ни одна из частей войска не осталась без прикрытия конницей». Е.А. Разин считает, что римляне столкнулись с новой и не знакомой им тактикой. Может быть, и так, но приказ Красса показывал, что он понимает замысел противника и знает, как действовать против парфянской конницы.
В решающий момент боя появились катафрактарии. «Вооружение закованных в броню всадников такой работы, что копья их все пробивают, а панцири выдерживают любой удар» (Plut. Crass. 18), – рассказывали спасшиеся римские солдаты. Вооружены катафрактарии были тяжелыми длинными пиками: «Парфяне вонзали… тяжелые, с железным острием копья, часто с одного удара пробивавшие двух человек». Однако их атака не смогла пробить строй римской пехоты, так как он был слишком глубокий. Это еще раз подтверждает ту мысль, что римляне уже представляли себе, как надо противостоять катафрактариям. Оценив ситуацию и поняв, что пробить каре легионеров тысячей катафрактариев не удалось, Сурена снова приказал лучникам обстреливать римлян. Красс неоднократно делал попытки навязать парфянам бой, но они разумно уклонялись.
Тогда Красс отправил сына Публия с 8 когортами пехоты, 1300 всадниками (в том числе 1000 галльских всадников) и 400 лучниками в обход. Видимо, он планировал одновременный удар по парфянам с фронта и с тыла. Может быть, хотел повторить маневр Лукулла при Тигранокерте, когда одновременным ударом галльской и фракийской конницы с фронта и легионеров с фланга римлянам удалось опрокинуть конницу Тиграна. Однако внезапного удара не произошло, парфяне окружили римский отряд и уничтожили. В этом бою численный перевес если и был на стороне парфян, то небольшой. У Публия было 6,5 тыс. Против него парфяне выставили «лишь своих броненосных конников, остальную же конницу не построили в боевой порядок, а пустили скакать вокруг них». Легкой конницы у парфян всего было 10 тыс., но какая-то часть должна была блокировать передвижения Красса, если он решит двинуться на помощь сыну, поэтому можно предположить, что численность двух отрядов была равной. Рассказ об этом бое у Плутарха несколько сумбурный, можно понять, что римские всадники действовали так же, как и в бою под Тигранокертой (кстати, тогда в римской армии были тоже галльские и фракийские всадники). В 69 г. до н. э. Лукулл приказал мечами отбивать длинные пики армянский катафрактариев и сближаться для рукопашного боя, «ведь вся сила этой броненосной конницы – в копьях, у нее нет никаких других средств защитить себя или нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую, негнущуюся броню». Так и сейчас «галлы хватались за вражеские копья и, сходясь вплотную с врагами, стесненными в движениях тяжестью доспехов, сбрасывали их с коней. Многие же из них, спешившись и подлезая под брюхо неприятельским коням, поражали их в живот. Римская конница насчитывала 1300 всадников, а катафрактариев было меньше, однако в данном случае римская конница оказалась неуспешна в столкновении с катафрактариями: «Галлы били легкими, коротенькими дротиками в панцири из сыромятной кожи или железные, а сами получали удары копьем в слабо защищенные, обнаженные тела» (Plut. Crass. 25).
Может быть, сыграло роль то, что галльские всадники потеряли значительную часть лошадей, раненных и убитых парфянскими пиками, а может быть, в данном случае легионеры не поддержали атаку конницы («когда Публий призывал их ударить на броненосных конников, они показывали ему свои руки, приколотые к щитам, и ноги, насквозь пробитые и пригвожденные к земле, так что они не были способны ни к бегству, ни к защите»). В результате атака римлян была отбита, и на них снова посыпался град стрел. После смерти самого Публия Красса римский отряд был полностью уничтожен атакой конницы: «продолжавших еще сражаться парфяне, поднимаясь по склону, пронзали копьями» (Plut. Crass. 25).
Далее парфяне вернулись к главным силам римлян и снова попытались опрокинуть их атакой броненосной конницы, но смогли лишь потеснить. С наступлением ночи бой прекратился. На военном совете римляне приняли решение отступать. Боевой дух армии был сломлен: «Никто не думал ни о погребении умерших, ни об уходе за ранеными и умирающими, но всякий оплакивал лишь самого себя. Ибо, казалось, не было никакого исхода – все равно, будут ли они тут дожидаться дня или бросятся ночью в беспредельную равнину».
Отступление римляне осуществляли ночью, потому что знали, что парфяне ночью не воюют. В лагере бросили 4000 раненых, которых парфяне уничтожили на следующий день. Но в результате паники из-за отсутствия надежных проводников римские войска разделились. Общие потери римлян были огромны – до Сирии дошли не более 12–14 тыс. Еще около 10 тыс. римлян попали в плен и были поселены на восточной окраине Парфии. Если считать, что в отряде Публия погибли 6–6,5 тыс., в лагере были брошены 4 тыс. раненых и около 2000 римляне потеряли в бою, то при отступлении было потеряно не менее 8 тыс. Погиб в том числе и римский полководец.
Дельбрюк считает, что причина неудачи Красса – в деморализации армии и параличе командования, и он, видимо, прав[166]. Римляне находились в нескольких десятках километров от Сирии и обладали достаточной численностью, чтобы успешно сопротивляться и переходить при необходимости в контрнаступление. Парфяне также должны были нести потери и в бою с Публием Крассом, и при попытках прорвать строй легионеров. Стоит напомнить, что потери броненосной конницы в боевых условиях практически невосполнимы, и поэтому сообщение Плутарха, что на третий день боев «парфяне уже не с прежним пылом шли навстречу опасности», кажется объяснимым.
А когда появились катафрактарии у парфян? Мы ничего не знаем о них во II в. до н. э. Наоборот, одно время даже парфяне пытались реорганизовать свое войско на греческий лад. Если верить Плутарху, «против парфянского царя, который совершил вторжение в Гордиену и разорял подвластные Тиграну племена, Помпей послал войско во главе с Афранием. Последний изгнал парфян и преследовал их вплоть до Арбелитиды» (Plut. Pom. 26). Тогда парфяне без боя отступили, возможно, они не были убеждены в своих силах. А спустя десять лет оказались очень успешны.
Рассказ о походе Красса позволяет сделать вывод, что римляне были знакомы с катафрактариями. Это видно из того, что Красс практически пытается повторить тактику Лукулла: совместный удар пехоты и галльской конницы, сближение конницы для ближнего боя, чтобы использовать неповоротливость катафрактариев, и т. п. Успех броненосной конницы при Каррах объясним только в контексте того, что боевой дух римской армии оказался сломлен. Так же, как и боевой дух легионов Лукулла был сломлен «скифской тактикой». Думаю, что именно войны Митридата с Римом стали тем полигоном, на котором отрабатывалась успешная стратегия и тактика войн Востока и Запада.
Земля гениохов встретила царя хорошо: их правители приняли Митридата дружелюбно, а страна «оказалась легкопроходимой. «От намерения пройти через страну зигов ему пришлось отказаться из-за ее суровости и дикости; только с трудом удалось Митридату пробраться вдоль побережья, большую часть пути продвигаясь у моря, пока он не прибыл в страну ахейцев». Здесь ситуация оказалась неоднозначной. Аппиан считает, что Митридат «ахейцев же обратил в бегство и преследовал». Страбон, наоборот, убежден, что «при их поддержке царю удалось завершить свое путешествие из Фасиса» (Strabo. XI. II.13).
Так или иначе, царь оказался в Меотиде. Именно в эти дни у Митридата сформировался план продолжения войны. Следовало, собрав армию в Северном Причерноморье, вторгнуться во Фракию и Македонию. Оттуда идти не на Балканы, а прямо в Италию через Пеонию. Римские авторы предполагают, что Митридат хотел повторить поход Ганнибала и рассчитывал использовать стремление рабов и восставших гладиаторов к свободе. «Когда Митридат вступил в область Меотиды, над которой много правителей, то все они приняли его (дружески) ввиду славы его деяний и его царской власти, да и военная сила его, бывшая еще при нем, была значительна; они пропустили его и обменялись взаимно многими подарками… Для укрепления этого союза он отдал замуж за наиболее могущественных из них своих дочерей» (Арр. Mithr. 102).
Каков дальнейший маршрут Митридата? Традиционно считается, что он сначала захватил азиатский Боспор, а затем переправился через Керченский пролив. Думаю, что наиболее вероятный вариант другой – минуя Таманский полуостров, морем в Пантикапей. В пользу этого предположения говорит ряд соображений.
Историки и географы, описывая маршрут Митридата, говорят о том, что он вышел из Диоскуриады, прошел земли гениохов и ахейцев, Меотиду и сразу оказался в Пантикапее. Именно так описывают это Аппиан и Страбон. Иными словами, движение через Тамань и захват Фанагории вообще не упоминаются (на этом этапе).
Аппиан пишет, что Махар, пытаясь остановить царя, сжег корабли. Где сжег? Логичнее всего, если он это сделал в Фанагории. Царь вместе с тем нашел корабли, чтобы переправиться через Боспор. А где он их нашел? Скорее всего, у ахейцев и гениохов. Именно это было той помощью, которые они ему оказали, а корабли у ахейцев были. Если же у него были корабли, то куда он должен был плыть в первую очередь? Конечно, в Пантикапей. Движение по морю намного быстрее, чем по суше. Митридату было дорого время – надо было захватить Пантикапей быстрее. Никто ведь не мог предположить, что Помпей не вышлет Махару помощь морем.
Из рассказа Аппиана следует, что решение занять Фанагорию появилось у царя только на завершающем этапе событий на Боспоре, когда он «направил часть своего войска против фанагорийцев в другой торговый пункт около устья, с тем чтобы и с той и с другой стороны держать вход в своих руках». Иными словами, до весны 63 г. до н. э. Фанагорию он не контролировал. Всю зиму, пока царь болел, его военачальники продолжали брать под контроль укрепления, вероятно, на азиатской части Боспора.
Только в том случае, если Таманский полуостров не был захвачен Митридатом на первом этапе, становится хотя бы частично понятен эпизод со Стратоникой. Как известно, она предала царя и выдала Помпею крепость Новое место в обмен на обещание сохранить жизнь ее сыну Ксифару. Аппиан пишет, что «Митридат убил Ксифара у берега пролива на глазах у матери, смотревшей на это с другого берега, и бросил его тело непогребенным. Так он не пожалел своего сына, для того чтобы причинить мучение погрешившей против него». В этом сообщении много непонятного. Получается, выдав Помпею крепость, Стратоника отправилась на Боспор за сыном? Она рассчитывала, что Митридат ей отдаст сына? Или думала, что он ничего не знает? Обезумела от страха и горя? Все туманно. Из этого сообщения следует, что Стратоника находилась на другом берегу пролива (Боспора Киммерийского), и Митридат не имел возможности быстро ее схватить, иначе бы он так и сделал. То есть Аппиан считает, что азиатский берег Боспора царь не контролировал, иначе весь его рассказ теряет смысл.
Вероятнее всего, Горгиппия была крайней точкой, куда Митридат прошел по суше, именно здесь он заключил союз с аспургианами, синдами, дандариями и другим меотскими племенами, а следующие 100 километров до Пантикапея проплыл.
Как мы помним, на Боспоре правил Махар. Трудно сказать, был ли у него реальный шанс противостоять отцу. Вряд ли отряды наместника превышали две-три тысячи человек (в лучшие времена Спартокиды имели только 4000 наемников)[167]. У Митридата было столько же или больше. Митридат мог опереться на поддержку союзных племен Меотиды. Махар мог попытаться вооружить ополчение, собранное на европейской части Боспора. Стали бы греки Пантикапея сражаться против Митридата? Понятно, что противостоять солдатам царя, которые «прошли огонь и воду», им было трудно.
Захватив Пантикапей и укрепившись на Боспоре, Митридат приступил к реализации своего плана. Во-первых, он призвал всех вступать в армию, обещая рабам свободу, а свободным – деньги. Аппиан считает, что было собрано 60 отрядов по 600 человек. Речь идет о боспорском аналоге римской когороты – спире. Именно после Митридата она превращается в тактическую единицу боспорской армии. Крайне вероятно, что именно понтийцы были первыми сотниками и спирахами[168]. Еще в 68 г. до н. э. в Армении «понтийские учителя» готовили новобранцев, с которыми царь потом разгромил Триария. Кроме того, были римские перебежчики, которые тоже могли поделиться опытом. Реальна ли цифра 36 000 солдат? Обычно историки не ставят ее под сомнение, но, кажется, напрасно. Царь привел не больше 3000–4000. Несколько тысяч было у Махара, и они, наверное, стали служить новому царю.
Вернемся к оценке численности армии царя. Трудно представить, что он смог собрать на европейском Боспоре дополнительно 30 000. По оценкам Горончаровского, в случае нужды можно было выставить гражданское ополчение, насчитывающее не менее 14 тыс. воинов[169]. Но царь ведь не объявлял мобилизацию, он собирал добровольцев, и вряд ли они записывались десятками тысяч. Скифы в его армию не вступили (см. ниже). Иными словами, 36 000 – это скорее «мобилизационные планы», нежели реальная армия. Только если привлечь племена Приазовья, можно выйти на эту цифру, но меоты воевали, скорее, подчиняясь своим племенным вождям, а не организованными в когорты-спиры.
По мнению Ю.А. Виноградова, мы можем попытаться восстановить и внешний вид воинов Митридата. Исследователь предложил считать ахтанизовский клад и курган около станицы Старо-Титоровской погребениями воинов армии Митридата. Найдены шлемы, серебряные и стеклянные сосуды, серебряные фалары (бляхи, украшавшие конскую сбрую) и др. Принадлежность этих воинов к понтийской армии исследователь предлагает установить по тому, что бляхи конской сбруи – с восьмиконечной звездой, официальным символом Понта, известным по нумизматике[170].
Параллельно с формированием армии царь обложил население Боспора налогами. Аппиан пишет, что царь заболел, и его чиновники «чинили многим обиды без ведома Митридата». Что это за налог? Думаю, это была попытка собрать старую дань. Как пишет Страбон, Боспор платил Митридату 200 талантов серебром в год. Дань не поступала как минимум с 70 г. до н. э., а может быть, и раньше. Махар, наверное, собирал с боспорцев меньше, иначе зачем им его было поддерживать? Так или иначе, накопилась недоимка за 5–6 лет, которую Митридат, видимо, и решил собрать. Кроме того, боспорцы столкнулись с тем, что экономическая блокада, организованная Помпеем, должна была больно ударить по их доходам. Правда, в 72–67 гг. до н. э. блокады не было, и они продолжали отправлять хлеб на юг, может быть, и в меньших объемах. Теперь блокада длилась всего год, и если Митридат смог собрать десятки тысяч солдат (пусть и не все 36 000), то их надо было кормить. Надо было заготовить хлеб на случай похода. Иными словами, царь был заинтересован в боспорском хлебе и сам. 6000 талантов золотом (!)[171] – огромные деньги для этого региона. Напомню, раньше, до войны, 200 талантов серебром (!) Боспор платил царю ежегодно. Имея более 5 тыс. талантов, царь мог себе позволить содержать и снаряжать армию. Кроме того, он смог создать флот и снабдить его метательными орудиями. Уже к 63 г. до н. э. относятся сведения, что в его флоте есть биремы и триеры. В.П. Толстиков пишет о широком крепостном строительстве в Пантикапее; по его мнению, началась реконструкция крепости с целью создания возможности установления на стене метательных орудий. Это логично, если учесть, что никто не мог сбрасывать со счетов угрозу римского десанта. Золото, которое царь взял в Синории, должно было стать огромными инвестициями в экономику региона. Именно в этот период исследователями зафиксирован выпуск золотого статера Митридата с профилем царя на лицевой стороне и официальными символами царства: венком со звездой и полумесяцем.[172] Одновременно появляется новая медная монета: а) л.с. – голова Аполлона, о.с. – орел на молнии, справа – звезда, слева – монограмма; б) л.с. – голова Аполлона, о.с. – треножник и тирс, справа – монограмма, слева – звезда (см. ниже). По мнению В.А. Анохина, это т. н. храмовая чеканка. Даже если обсуждать гипотезу «храмовой чеканки», медные монеты Боспора 65–63 гг. до н. э. имеют одну важную особенность – на них появляется надпись «Пантикапей». Иными словами, Пантикапей получил право автономной чеканки монеты (точнее, видимо, «квазиавтономной», т. к. контроль царских чиновников сохранялся). Возможно, это была попытка царя снова выступить в качестве покровителя полисной свободы.
Тем не менее в 65 г. до н. э. будущее Митридата было неопределенным. К Помпею были направлено посольство, которое предложило мир на условиях выкупа за «наследственное царство» (за Понт). Только что Тигран заплатил за Армению 7000 талантов, и Митридат намекал на возможность прецендента. Правда, эти 7000 были «официальной ценой» Армении. Самому Помпею, его солдатам и офицерам Тигран заплатил в 2 раза большую сумму[173] (так сказать, «в конверте»). Помпей ответил, что необходима капитуляция (как и в случае с Тиграном), конечно, Митридат отказался.
План вторжения в Европу Аппиан называет «фантастическим», «удивительным», «грандиозным» и далее говорит: «Этот план, может быть, оказался бы для него блестящим». Так какой он на самом деле? Искусство политики – искусство возможного. Пройдет несколько десятилетий, и конница сарматов перейдет Дунай и атакует римские провинции. Кельты, «с которыми он для этой цели давно уже заключил и поддерживал союз и дружбу», окажутся в состоянии войны с Римом через десять лет. Фракийцы были недовольны римлянами всегда. Иными словами, стратегия Митридата опиралась на реальные военные и политические процессы. Но, с точки зрения ближней перспективы, переход в тысячи километров к Альпам не мог не уменьшить армии Митридата, и вряд ли он мог рассчитывать привести в Италию много воинов. Так или иначе, как показал опыт Ганнибала и Пирра, успех вторжения зависел от веры солдат в своего полководца и от возможности получать подкрепления с основной базы. Как показали дальнейшие события, ни того, ни другого не было.
Солдаты боялись этого похода, о чем довольно красочно рассказывает Аппиан: «Войско колебалось вследствие, главным образом, самой грандиозности этого предприятия; не хотелось им также отправиться в столь длительное военное предприятие, в чужую землю и против людей, которых они не могли победить даже на своей земле». Даже самые лояльные и надежные сторонники царя – римские перебежчики – не хотели этого похода, потому, видимо, что хорошо представляли себе опасности, которые их ждут во время похода в Италию. О Митридате воины (и понтийцы, и римляне) «думали, что, отчаявшись во всем, он предпочитает умереть, совершив что-либо значительное, как прилично царю, чем окончить свои дни в бездействии». Может быть, они очень хорошо знали и понимали своего полководца.
С другой стороны, Боспор не был заинтересован в войне с Римом. Это был не Карфаген, регион жил причерноморской или эгейской торговлей, никаких реальных противоречий между греками Боспора и республикой не было (если, конечно, Рим не попытается подчинить себе Боспор – но до этого пока было далеко). Может быть, самым правильным решением для царя было оставить Фарнака с частью армии на Боспоре, а самому уйти с меотами, скифами и сарматами.
Хочется обратить внимание еще на одну деталь. На Боспоре нарастает военно-политическое влияние постепенно евнухов в окружении Митридата. Происходит это постепенно, начиная с Третьей войны. В описании событий до конца 80-х гг. до н. э. они упоминаются лишь однажды, и только вместе с слугами и мальчиками, которых царь направил к отцу своей жены Стратоники. Но в 70—60-е гг. до н. э. ситуация меняется.
После неудачной осады Кизика царь направил эскадру в Эгейское море. Десять тысяч отборных воинов на пятидесяти кораблях под командование римского полководца серторианца Вария, Александра из Пафлагонии и Дионисия – евнуха. (Арр. Mithr. 76). Кажется, это первое упоминание евнуха в качестве лица, выполняющего военно-политические функции. Когда Магий выдал маршрут движения эскадры и на Лемносе их окружил флот Лукулла, то после неудачного боя бежали и скрывались в пещере. Варий и Александр попали в плен (Вария по приказу Лукулла убили, а Александра оставили для триумфа), но Дионисий предпочел смерть плену. Спустя шесть лет в Синории царь раздал яд своим друзьям, чтобы они не попали в плен помимо своей воли. Сам он попытается умереть в безвыходной ситуации. Похоже, предпочесть смерть плену было кодексом чести в окружении царя. Мы знаем только одного военачальника, который точно выполнил этот завет, – евнух Дионисий.
Евнух Птолемей спасает царя во время бегства после битвы при Кабирах, уступив ему своего коня. Наверное, многие люди рисковали свой жизнью и свободой, спасая царя, но в истории осталось только это имя. Известен евнух Бакх (Вахид), которому Митридат приказал уничтожить царский гарем. (Арр. Mithr. 82). Но, по мнению Страбона, он же потом стал начальником царского гарнизона в Синопе (Мемнон называет другое имя – евнуха Клеохара[174]). Описание событий у них совпадает: начальник гарнизона, после того как в 70 г. до н. э. ситуация стала ухудшаться и начались массовые измены, опасаясь предательства жителей Синопы, казнил многих, сделав «горожан неспособными благородно защищаться или пойти на соглашение с врагом, подорвав их боеспособность». Иными словами, он лишил их способности и защищать Синопу, и поднять восстание.
Затем на Боспоре евнухи – послы Митридата к скифам в 63 г. до н. э. (Арр. Mithr. 109). Евнух Трифон, начальник отряда в Фанагории (см. ниже). При этом сообщается, что раньше Трифон подверг Кастора (будущего лидера восставших) телесным наказаниям, то есть выполнял полицейские функции (Оррозий считает Трифона «префектом» Фанагории).
Получается, именно эти люди обеспечивали всю безопасность Митридата, и вся политическая информация шла через них.
Евнухи обладали огромной властью: командовали войсками, были начальниками гарнизонов, выполняли ответственные и деликатные политические поручения, обеспечивали безопасность Митридата. Б. Магкинг видит в политическом влиянии евнухов прежде всего усиление ориенталистских начал в правлении Митридата[175], но, кажется, можно выделить и другой аспект. Через столетия возникнут специальные службы, которые будут выполнять именно эти функции. Аппиан пишет, что «ни один из заговоров от него не скрылся, даже последний, но, по собственной воле оставив его без внимания, он погиб от него», – иными словами, служба безопасности Митридата работала хорошо. Правда, в то время еще не отличали личной безопасности главы государства и государственной безопасности.
Рост политического влияния евнухов вызвал резкое недовольство в армии. Солдаты и офицеры, видимо, любили Митридата – достаточно вспомнить их тревогу за его жизнь при Зеле. Однако к евнухам они, видимо, относились иначе. Играли роль в первую очередь ревность, нежелание отдавать командование «чужакам», нежелание служить под их началом. Аппиан прямо говорит о всегдашней вражде солдат к евнухам, имевшим силу у Митридата. Заговор Фарнака, возникший в это время, возникает и как заговор против евнухов: «Хотим, чтобы царем был… молодой вместо старого, отдавшегося на волю евнухам» (Арр. Mithr. 110). Можно предположить, что именно евнухи и донесли царю о заговоре Фарнака.
Выше уже говорилось о том, что при Митридате на Боспоре чеканились оболы с изображением Аполлона. Следует учитывать, что Аполлон на пантикапейских монетах был доминирующим символом в 180–130 гг. до н. э. В начале правления Митридата на Боспоре (в 109–100 гг. до н. э.) изображение Аполлона еще встречалась на серебряных драхмах и демидрахмах, но потом полностью исчезло. Монеты с головой Аполлона В.А. Анохин и С.Ю. Сапрыкин считают чеканкой храма в Пантикапее[176]. Аполлона сменил официальный символ царя – Дионис. Чем это объяснить, ведь, как показывает надгробие Гипсикратии, Митридат не отказался от своего официального имени Диониса? Анохин связывает исчезновение изображения Диониса с тем, что чеканка монеты была передана от храма Диониса, храму Аполлона[177]. Возможно, что речь идет не о храмах, а о религиозных обществах, фиасах, группировавшихся вокруг разных храмов. Митридат казнил тех чиновников, которые изменили ему и поддерживали Махара в 70–65 гг. до н. э. Может быть, эти люди были близки к пантикапейскому храму Диониса и поддерживали Махара? Голова Аполлона будет основным символом на золотых монетах Фарнака в 63–51 гг. до н. э. Если мы вспомним свидетельство Аппиана, что именно из храма Аполлона вынесли стебель, которым увенчали Фарнака во время восстания 63 г. до н. э., то, кажется, все это – свидетельство растущего политического влияния фиаса храма Аполлона, и трудно отказаться от соблазна видеть их среди участников «заговора Фарнака».
19 апреля на Боспоре справлялись Священные Цереалии – празднества Деметры, и Митридат принял активное участие в этих празднествах. В это время произошло сильное землетрясение, которое разрушило города и поселки. Археологи зафиксировали разрушения во многих городах Боспора. Конечно, это было воспринято как предзнаменование. Следует учитывать и то, что, по мнению ряда исследователей, культ Деметры в Северном Причерноморье к I в. до н. э. постепенно угасал, сменяясь почитанием Кибелы[178].
Противники Митридата использовали землетрясение: именно в эти дни вспыхнуло восстание. Как можно понять, контроль над Боспором у царя был не полный. Пока он болел, зимой его военачальники продолжали вводить гарнизоны в разные города. Весной он решил взять под контроль Фанагорию («направил часть своего войска против фанагорийцев в другой торговый пункт около устья, с тем чтобы и с той и с другой стороны держать вход в своих руках»). Сначала гарнизон под командованием сына царя, Артаферна, занял акрополь[179]. Затем в город вошел отряд под командованием евнуха Трифона. В этот момент один из фанагорийцев, Кастор, напал на Трифона, когда он входил в город, убил его и стал призывать народ вернуть себе свободу». Фанагорийцы обложили деревом крепость и подожгли. Сыновья Митридата, считая, что положение безвыходное, сдались. Сопротивление оказала только дочь царя, Клеопатра. «Отец, восхищенный смелостью ее духа, послав много бирем, вырвал ее из рук врагов».
Последнее время восстание в Фанагории оказалось в центре внимания историков. Дело в том, что в 2005 г. археологической экспедицией была найдена уникальная надпись на мраморном постаменте под статую: «Гипсикрат, жена царя Митридата Диониса, прощай». Речь идет о надгробии знаменитой жены Митридата Гипсикратии[180]. Аппиан сообщает, что во время отступления царя на Кавказ в 66 г. до н. э. эта женщина ухаживала за ним (и его конем). Она ехала верхом, была одета в мужскую персидскую одежду. За мужество и смелость царь называл ее Гипсикратом, подчеркивая, что она так же отважна, как и мужчины. Аппиан считает ее «наложницей», но римские авторы называют женой, что полностью совпадает с надгробной надписью. «Ее верность в тяжких и затруднительных обстоятельствах была Митридату величайшей отрадой и сладчайшим утешением, ведь он считал, что взял с собой в скитания свой дом и пенаты, коль скоро жена тоже отправилась в изгнание». Найденное надгробие является тем редким случаем, когда полностью (до мелочей) совпадают информация письменного источника и результаты исследований археологов.
И именно это всегда порождает новые вопросы. Когда и при каких обстоятельствах было установлено это надгробие? Дело в том, что всегда существовал вопрос, каким образом Клеопатра смогла спастись, если осажденный фанагорийцами, по сообщению Аппиана, акрополь сгорел? Археологические раскопки последних лет вскрыли слой огромного пожара на фанагорийском акрополе. Важно, кажется, учесть еще одну деталь – акрополь находился вдали от порта. Посланные Митридатом на спасение Клеопатры солдаты должны были пробиться через город? Но тогда почему они не взяли его полностью под контроль? Это позволяет Е.А. Молеву считать, что Клеопатра защищалась не в акрополе, а в другом каком-то месте ближе к порту, дождалась помощи десанта и была спасена[181]. Руководитель фанагорийской экспедиции В.Д. Кузнецов склоняется к той точке зрения, что солдаты Митридата, прибывшие спасать Клеопатру, подавили восстание. «Что же касается Гипсикратии, ясно одно – она погибла во время этих бурных событий». Логика историка понятна: если жена Митридата похоронена не в Пантикапее (где находился царь), то, вероятно, она и умирала там же – в Фанагории. Наиболее яркое событие этого времени в городе – восстание, и, учитывая характер Гипсикратии, трудно предположить, что она осталась в стороне от событий. Он также допускает, что мраморная плита надгробия – часть памятника погибшим во время восстания близким Митридату людям. Иными словами, он считает, что у сторонников Митридата было достаточно времени, чтобы устроить (начать?) похороны. При всей привлекательности этой версии принять ее трудно. Самое главное – она противоречит судьбе Артаферна, Дария, Ксеркса, Оксатра и Эвпатры, которые, как известно, участвовали в триумфе Помпея. В традиционной версии событий это кажется естественным и объяснимым – дети царя попали в плен к вождю восставших фанагорийцев Кастору, и тот отправил их Помпею. Если же восстание было подавлено, то надо строить другие, более сложные и маловероятные предположения (например, что их выдал Фарнак, что часть восставших ушли из города, уведя царских детей в качестве заложников, и т. п.).
Кажется, что все это лишнее и нет смысла строить таких гипотез. Гипсикратия скорее всего умерла до восстания. Мы знаем, что перед захватом Фанагории царскими войсками Митридат болел (зимой 64/63 гг. до н. э.): «Страдая какой-то болезнью – нарывами на лице, он обслуживался тремя евнухами, которые только и могли его видеть». Предположение, что речь идет об инфекционном заболевании, кажется оправданным – иначе зачем нужен карантин? В этой ситуации пребывание детей Митридата и Гипсикратии вне Пантикапея совершенно объяснимо. Как и смерть жены царя по совершенно естественной причине. Более того, если болезнь носила инфекционный характер, то Гипсикратия должна была заразиться одной из первых, и тогда появление детей в Фанагории еще более понятно. Этому совершенно естественному сценарию внешне противоречит только одно соображение – по сообщению Аппиана, решение о вводе гарнизона в Фанагорию было принято царем, «когда болезнь прекратилась». Однако автор сообщает, что до этого военачальники Митридата уже захватили укрепленные пункты. Видимо, это были города и крепости на азиатском берегу Боспора, и Артаферн с братьями участвовал в этих военных действиях. Решение взять под контроль Фанагорию было завершением операции.
Восстание фанагорийцев привело к отпадению полисов на европейской части Боспора: Феодосии, Нимфея и др. Отпал Херсонес. Царь, видимо, хорошо ориентировался в ситуации, знал о настроении в войске и народе и понимал, что подавить выступление с помощью армии, набранной из боспорцев, не удастся. Поэтому он обратился к помощи скифов, предложил им союз, послав своих дочерей в жены к скифским правителям, «прося возможно скорее прибыть к нему с войском». Девушек сопровождали царские послы – евнухи и отряд в 500 человек в качестве почетного эскорта. Но войско действительно было ненадежно. Солдаты «едва отъехали от ставки Митридата, убили везших девушек евнухов….а девушек отвезли к Помпею» (Арр. Mithr. 108). Имена всех их мы не знаем – одну, видимо, звали Орсабарис. Это видно из того, что она была одной из двух дочерей, участвовавших в триумфе Помпея (вторую звали Евпатра, и она попала в плен в Фанагории).
Заговор против царя составил 35-летний сын Фарнак. Мы не знаем имени его матери: очевидно, что это уже не Лаодика, но и не Монима. Митридат ценил его больше других сыновей и, видимо, считал наследником, несмотря на то что он не был старшим. Мотивы Фарнака Аппиан не знает точно. Есть политическая целесообразность – царевич боялся похода в Италию «и возможности потери всей власти – он считал, что еще теперь можно получить прощение от римлян; если же отец пойдет походом на Италию, то власть будет потеряна везде и совершенно», но допускает, что «у него были другие мотивы и соображения». Интересно, на что он намекает? Как можно понять, у царя были верные слуги и донесли о заговоре. Под пыткой заговорщики назвали имя Фарнака. Е.А. Молев считает, что царевич «лучше других понимал, что отстранить от власти отца и добиться мира с римлянами можно только одним способом – убить Митридата. И не хотел этой крайней меры». Трудно сказать, чем историк мотивирует свой вывод. Аппиан пишет скорее другое: центром заговора был именно Фарнак, и он не остановился перед достижением свой цели, даже когда отец его простил. «Так низкая душа, получив прощение, оказывается неблагодарной», – поясняет Аппиан свое понимание событий (Арр. Mithr. 112). Простить сына убедил Митридата стратег Менофан. Он говорил царю, что «не следует, собираясь уже в поход, казнить еще так недавно столь ценимого им сына; он сказал, что подобные перемены – результат войны, с прекращением которой и все остальное придет в порядок». Странная аргументация: какое «прекращение войны»? Митридат не собирается ничего «прекращать». Остается непонятно, почему «убежденный им [Менофаном] Митридат согласился на прощение сына». То есть непонятно, почему его могли убедить аргументы Менофана, может быть, просто царь хотел, чтобы его убедили. А может быть, действительно искал смерти…
Фарнак, испугавшись, что отец не простит ему участия в заговоре, решил действовать немедленно. Доброту он считал слабостью – видимо, Аппиан прав: «низкая душа, получив прощение, оказывается неблагодарной». Наиболее лояльной царю частью войска, кроме телохранителей, оставались, видимо, римские перебежчики – именно они поэтому стояли ближе всего к ставке царя на акрополе. Три года назад царь поклялся им, что «не сделает ничего, что не было бы к их общей пользе» (Арр. Mithr. 98). Теперь пришло время перебежчиков держать свою часть клятвы, но им это оказалось не по силам. Римляне хорошо представляли себе все опасности похода в Италию прежде всего для них самих, и Фарнак, «дав им много обещаний, если они останутся с ним, довел их до решения отпасть». Именно римские перебежчики стали первыми требовать убийства Митридата. Утром восстание началось по единому сигналу. Из храма Аполлона вынесли стебель, и «Фарнака увенчали им вместо диадемы».
Наверное, царь вспоминал в эти часы свою жизнь. Боги и люди много раз спасли его от смерти. Его не убили приближенные царицы Лаодики, когда он был мальчиком, не смогла отравить сестра. Он счастливо спасся в Питане в 85 г. до н. э., когда римляне фактически поймали его в ловушку, и только конфликт между Лукуллом и Фимбрией позволил царю уплыть с армией. В 72 г. до н. э. во время бури он перешел на легкое пиратское судно и спасся. Чего в этом больше: верности людей или помощи Посейдона? А как своевременно взбунтовались солдаты Лукулла, не выдержав ранней зимы! Скифы выхаживали его от тяжелых ран, полученных 64-летним стариком в боях с римлянами. Кто его спасал: боги или люди, а кто был его врагом?
Историки оставили нам две версии его последних слов. Орозий считал, что перед смертью Митридат сказал: «Поскольку Фарнак велит мне умереть, я молю вас, боги отцов, если вы есть, пусть и сам он когда-нибудь услышит подобные слова от детей своих». Аппиан дает несколько иную версию. Увидав некоего Битоита, начальника галлов, Митридат сказал: «Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, но самая большая мне будет помощь, если ты теперь прикончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведенным в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны, я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда – неверности войска, детей и друзей – я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься». Общее в этих словах – скорбь о предательстве. Предательстве детей, друзей и войска или неблагодарности Фарнака. Заметим сразу: он не винит восставших фанагорийцев, и это понятно: не тот уровень проблемы.
Орозий не обвиняет царя в самоубийстве: «Фарнак велит мне умереть»[182]. Кроме того, он упоминает о «богах отцов». Кто это? Зевс? Ахура Мазда Митра? Правда, царь настроен скептически: «если вы есть». Эта оговорка позволяет Орозию реконструировать мысли Митридата в последние часы: «В ходе долгого поклонения богам и долгих размышлений он увидел, что они не являются истинными богами, которых полагают сущими. Царь, имея большой опыт, в преклонные годы не пришел к почитанию истинного Бога, к почитанию Которого нельзя прийти иначе как через веру. Однако собственным разумом он постиг, что те боги ложные» (Oros. 6. 8). «Понимая, что над человеком есть сила, большая, чем сам человек, я, движимый необходимостью обратиться с мольбой, высказываю усердие свое и ссылаюсь в оправдание на незнание свое. Я взываю к Тому, Кто есть, обращаясь к тому, чего нет» (Oros. 6. 8.). Насколько оправдана такая реконструкция Орозия? Слова Митридата, на которые он ссылается, неизвестны по другим источникам, и некоторые высказывают предположение, что Орозий взял их из не дошедшего до нас труда Ливия. Другие допускают, что это – вымысел христианского историка. Мне трудно согласиться с последней точкой зрения. Дело в том, что в версии Аппиана Митридат вообще не упоминает о богах, что кажется сомнительным. Убедительным кажется и формула «боги отцов» – она хорошо согласуется с попыткой восстановить почитание Митры «по отеческому обычаю» (см. выше). Спустя полторы тысячи лет другой известный христианский писатель напишет: «Среди солнечных культов был единственный, который подобно Ветхому Завету (!) возвещал всеобщее спасение и преображение мира. Мы имеем в виду митраизм… Одним из первых ее принял Митридат Евпатор»[183].
Митридат был убит начальником его охраны галатом Битоитом, на Боспоре появился новый царь.
Попытка Фарнака в 48–47 гг. до н. э. восстановить державу отца хорошо описана историками, и, прежде чем приступать к этому сюжету, следует определиться, что именно нового можно узнать из того, достаточно ограниченного, круга источников, которыми мы располагаем: Аппиан («Александрийская война»), Дион Кассий, несколько фраз Страбона, Плутарха и Светония. И конечно – боспорские монеты. Однако кажется, что есть детали, которые пока не попали в круг внимания исследователей.
Что известно о правлении сына Митридата? О событиях 63–55 гг. до н. э. сведений практически нет. Можно предположить, что этот период ушел на восстановление экономики Боспора, разрушенной землетрясением 63 г. до н. э., и укрепление личной власти.
Хочется сделать только одно предположение. Мы не знаем ничего о судьбе мужественной дочери Митридата Клеопатры, которая отказалась сдаться восставшим фанагорийцам. Она не упоминается среди участников триумфа Помпея – следовательно, она не попала в римский плен, ни вместе с теми детьми, что оказались в Фанагории, ни с теми дочерьми царя, которые отправились к скифам, но были выданы Помпею. Клеопатра не погибла вместе с отцом во время восстания в Пантикапее: Аппиан сообщает, что самоубийство совершили две дочери Митридата, «еще девушки, которые жили при нем, Митридатис и Нисса, сосватанные одна за египетского царя, другая – за царя Кипра». Источники вообще не упоминают о ней, и на первый взгляд кажется, что она бесследно исчезла. Вместе с тем ключом к пониманию ее дальнейшей судьбы может стать наблюдение Гуленкова: «Согласно устоявшейся в Понтийском царстве брачной традиции, местные монархи выбирали себе жен из своих сестер или селевкидских принцесс, как правило, носящих имя Лаодика»[184]. Вступить в брак с селевкидской принцессой для Фарнака было невозможно, брак с Клеопатрой кажется возможным и естественным. Гуленков справедливо считает, что браки с родными сестрами в эллинистическую эпоху «не были признаком варварства, Лагиды, например, которых никто и никогда не называл варварами, использовали этот обычай весьма часто, практиковалась такая форма брака и в правящем доме Селевкидов». Вскоре у Фарнака появляется дочь – будущая знаменитая царица Динамия. Можно только догадываться о взаимоотношениях в этой семье, но кажется, что если о чем и мечтала отважная дочь Митридата, то о победе дела ее отца и о возмездии тем, кого она считала предателями. В 55–54 гг. до н. э. появляются золотые статеры Фарнака, датируемые понтийской эрой. На аверсе – профиль царя, а на реверсе – Аполлон, треножник, лира и дата. Самое интересное, что на этих монетах у сына Митридата титул его отца: «великий царь царей». Историки строят разные предположения о том, чем руководствовался Фарнак, принимая этот титул. Возможно, свою роль сыграла смерть в 55 г. до н. э. Тиграна Великого, который носил титул «царя царей», есть мнение, что решающим фактором стали военные успехи царя. Известно, что Фарнак воевал на азиатском берегу Боспора с дандариями и даже был вынужден отвести русло реки, чтобы затопить их земли и сломить таким образом сопротивление (Strabo. XI. 2. 11). С другой стороны, какая-то часть меотских племен могли поддержать Фарнака, ведь еще Митридат укрепил отношения с ним, отдав в жены своих дочерей. То есть наиболее могущественные правители в Меотиде были женаты на сестрах Фарнака, наследники были его племянниками. Наверное, ветераны Митридата, готовя новобранцев к походу, могли рассказать о том, как воевать с римлянами, рассказать о сильных и слабых сторонах легионеров, о победах и поражениях царя. Может быть, не случайно именно с середины I в. до н. э. на Боспоре появляются катафрактарии. Причем первоначально они появляются именно в Меотиде. В I в. до н. э. в составе боспорской армии начинает нарастать значение кавалерии. Среди пантикапейских мужских надгробий соотношение сюжетов с изображением пехотинцев и всадников определяется как 1:3. По мнению Горончаровского, первые катафрактарии появились среди аспургиан. В качестве иллюстрации этого факта он приводит известную надгробную стелу Матиана, сына Заидара, около Темрюка: «В ее верхней части находится тщательно проработанный рельеф с самым ранним в боспорском искусстве изображением всадника – катафрактария»[185]. Всадник облачен в короткий панцирь, вооружен пикой и «гуннским» луком. С точки зрения исследователя, вслед за союзными Боспору меотами катафрактарии появились и в составе боспорской армии, но уже позже. Для нашего сюжета интересно, что аспургиане, жившие между Горгиппией и Фанагорией, были первым меотским племенем, которое стало союзником Митридата в 65–64 гг. до н. э. К моменту войны с Римом правитель Боспора обладал опытным войском и даже считал, что у него есть своя система (см. ниже).
Принятие титула «великий цар царей» означало политику разрыва с зависимостью от Рима (пока только идеологического разрыва). Кроме того, что Фарнак «стал осаждать Фанагорию и соседние с ней города по Боспору». Из рассказа Аппиана следует, что это был не быстрый процесс: царь блокировал город с суши и моря, пока наконец «фанагорийцы, побуждаемые голодом, не вступили с ним в сражение и не были побеждены в битве» (Арр. Mithr. 120). Поскольку Фанагогрия играла важную роль перевалочного пункта для товаров, которые шли из Меотиды, то, видимо, захвату города и предшествовали победы Фарнака над дандариями. По сути это могло означать открытый политический разрыв с Римом, потому что «свобода»[186] Фанагории была установлена Помпеем: «Фанагорийцев он сделал свободными и автономными, так как первыми именно они, когда Митридат стал крепнуть и заготовлял себе корабли и другое войско и держал в своих руках укрепленные пункты, решились восстать против него и тем подали пример другим отпасть от него и оказались, таким образом, виновниками гибели Митридата» (Арр. Mithr. 113). Захватив город и полностью подчинив себе, таким образом, Боспор, Фарнак, не «причинив фанагорийцам «никакого вреда», только заключил с ними союз дружбы и взял заложников. Так как ликвидация независимости Фанагории была вызовом Риму, то Фарнак считал, что либо фанагорийцы не будут жаловаться Помпею, либо он не прислушается к их посольству. Вероятная дата этих событий – начало войны Помпея с Цезарем – 49 г. до н. э. Однако кажется, что есть основания говорить и о более ранней дате. В.А. Анохин предполагает, что еще в 50 г. до н. э. на Боспоре появляются золотые статеры Асандра (с титулом архонта)[187]. Самое вероятное объяснение этому – Фарнак передал Асандру роль правителя на Боспоре, оставив за собой титул царя царей, и начал готовиться к экспедиции в Малую Азию. Кажется, что подчинение Фанагории предшествовало появлению статера архонта Асандра и, значит должно произойти раньше 50 г. до н. э. Все это свидетельствует в пользу того, что разрыв с Римом был неизбежен, вне зависимости от того, как складывались отношения Помпея и Цезаря.
По мнению историков, поход Фаранка начался в 49 г. до н. э. Маршрут движения его армии восстанавливается не точно. Ясно, что он прошел через Колхиду (завоевал?)[188], о чем сообщает Страбон. Но как боспорцы оказались в Колхиде? Историки обычно считают, что Фарнак прошел по восточному берегу Черного моря[189]. Однако античные авторы ничего не сообщают о том, что Фарнак, как и отец, пошел на это трудное предприятие и прошел через земли ахейцев и гениохов. Вероятнее, конечно, что до Диоскуриады или Фасиса боспорская армия (как минимум пехота) двигалась морем. Путь морем значительно быстрее, кроме того, движение армии Фарнака по побережью Черного моря должно было быть затруднено: колонна растянулась бы на десятки километров. Возникли бы трудноразрешимые проблемы со снабжением армии в земле ахейцев и гениохов. Флот у Фарнака, конечно, был – еще Митридат построил триеры и биремы. Известно, что из Синопы на Боспор Фарнак возвращался с 1000 всадников на кораблях. К слову сказать, Страбон cчитает, что Фарнак «переправился с Боспора» (Strabo. XII. 3. 14).
Следующей областью, которую захватил царь, была Малая Армения, из которой он изгнал ставленника Помпея Дейотара. Произошло это уже после поражения Помпея при Фарсалах, в августе 48 г. до н. э. С.Ю. Сапрыкин справедливо предполагает, что Фарнак, видимо, опирался на те слои населения, которые раньше симпатизировали Митридату и являлись сторонниками восстановления Понтийского царства. В Малой Армении таких людей должно было быть достаточно много – область была опорой в борьбе Митридата против римлян, там были построены десятки крепостей. Если предположение о том, что Митридат создавал там катойкии, верно, то должны были оставаться в живых и сами поселенцы, и их совершеннолетние дети.
Захватив Малую Армению, Фарнак вторгся в Каппадокию, царство другого ставленника Помпея – Ариобарзана. Сын Митридата считал, что, во-первых, римляне заняты междоусобной войной и не имеют возможности ему помешать. Кроме того, он надеялся договориться с победителем в гражданской войне Цезарем, ведь пока Фарнак захватывает только земли ставленников Помпея. На первом этапе наступление сына Митридата пытался остановить наместник Азии Домиций Кальвин, у которого в этот момент было три легиона. Правда, два из них он отправил на помощь Цезарю в Египет, но вместо них получил три местных легиона. Два легиона дал царь Галатии и Малой Армении Дейотар, «который уже за несколько лет до этого образовал их и обучил их по римскому образцу». Дейотар дал так 100 всадников и 100 всадников – царь Каппадокии Ариобарзан. Один легион привел квестор Плетория, «составленный из спешно набранных в Понте солдат», – это «понтийский легион». Кроме того, вспомогательные войска пришли из Киликии. Общая численность армии Домиция, таким образом, была, видимо, более 25 000 (со вспомогательными войсками). Римляне требовали от Фарнака очистить Каппадокию и вернуть Малую Армению, царь соглашался выполнить первое условие, но хотел сохранить за собой Армению, «на которую он по отцу должен иметь право». Ссылка на наследственное право лишний раз доказывает, что Фарнак хотел вернуть «времена Митридата». Заметим кстати, что захват Колхиды и подчинение Фанагории римляне уже «простили» сыну Митридата. Фарнак тянул время и предлагал не начинать военных действий и ждать решения Цезаря, но римляне решили воевать.
Войска Домиция сосредоточились в Команах. Из текста «Александрийской войны» не ясно, точно ли идет речь о понтийских или каппадокийских Команах. Автор наиболее распространенного перевода (и комментариев?) М.Н. Покровский считает, что имеются в виду Команы Понтийские, но я думаю, что он ошибается и речь идет о Команах каппадокийских. Во-первых, Домиций приказал привести легионы из Понта, то есть сам римский полководец там не находился, вспомогательные войска из Киликии к Команам в Каппадокии придут быстрее. Иными словами, Команы – удобный центр для сбора войск союзников. Во-вторых, дальнейшее движение Домиция в Армению, на северо-восток, шло по горному хребту, у «подножья которого лежит Каппадокия». Предполагая, что речь идет о понтийских Команах, Покровский вынужден утверждать, что автор «Александрийской войны» ошибается утверждая, что «от Понта у Коман идет вплоть до Малой Армении высокий лесистый хребет, отделяющих Каппадокию от Армении» (Alex. Bell. 35). В комментариях он пишет, что «горная гряда, тянущаяся от Коман до Никополя, лежит значительно севернее границы между Малой Арменией и Каппадокией». Горная гряда, тянущаяся от понтийских Коман к Малой Армении, действительно значительно севернее, но горная гряда, идущая от границ Понта к Малой Армении, идущая по течению Галиса, как раз выводит к Никополю, и никакой ошибки древнего автора нет. Наконец, и политическая логика говорила о необходимости движения именно в Каппадокию, ведь угрожал Фарнак именно этой стране и Малой Армении.
Какова численность армии Фарнака? Часто предполагают, что его войска превышали по численности римскую армию. Однако в тексте источников сообщений об этом нет. Говорится лишь, что конница боспорцев «была гораздо многочисленнее» римской (Bel. Alex. 38), но римская конница состояла всего из двухсот всадников. По поводу же общей численности армии Фарнака ни во время боя с Домицием, ни во время боя с Цезарем сведений нет. Мне кажется это странным: римские авторы обычно сообщают о численном превосходстве «варваров», даже если такового нет. А здесь мы имеем дело с многозначительным молчанием. Более того, автор «Александрийской войны», не приводя численности армий противников, указывает, когда считает нужным, что враги Цезаря имели численное превосходство. Так он сообщает, что александрийцы, готовясь к войне с римлянами, «послали уполномоченных и вербовщиков для набора во все стороны, куда только распространяется область и царство египетское, свезли в город большое количество оружия и метательных машин и сосредоточили в нем бесчисленное множество вооруженных людей» (выделено мной.
Что известно о составе армии Фарнака? Сын Митридата строил войска «по своей системе»: впереди – прямая линия, на флангах и в центре – по три резервных линии (всего девять). Как можно предположить, смысл этих резервных линий заключался в возможности оказания помощи на угрожающих участках, защиты флангов от обходного удара и маневрирования. Костяк армии Фарнака состоял из опытных воинов (царь гордился 22 победами) и сформировался в боях с варварами на Боспоре. Видимо, ему было важно отработать умение прикрывать фланги от ударов конницы. Наличие резервных линий можно связать с влиянием римской когортной тактики. Как мы помним, Митридат, формируя свои войска на Боспоре, тактической единицей выбрал отряд в 600 воинов: аналог римской когорты и прообраз боспорской спиры. Правда, численность резервных линий Фарнака неизвестна, но в другом месте автор «Александрийской войны» прямо говорит о том, что тактической единицей в боспорско-понтийском войске была когорта. Известно, что его конница состояла из сарматов и скифов (возможно, и меотов), и, как уже говорилось, римский автор сообщает о ее численном превосходстве над 200 всадниками Домиция (Фарнак же даже после поражения при Зеле сохранил 1000 всадников – конечно, его конница «многочисленнее»). Кажется, что тысяча всадников и составляли основу боспорской конницы, ведь в сражении с Цезарем конница не участвовала и должна была сохраниться. Как уже говорилось, есть основания предполагать, что часть конницы Фарнака составляли катафрактарии из аспургиан. В битве при Зеле у Фарнака появятся колесницы (см. ниже).
Фарнак стоял лагерем у Никополя в Малой Армении, как уже говорилось, видимо, он чувствовал себя в этой стране уверенно. Город стоит на равнине, но с двух сторон окружен высокими горами, довольно далеко от него отстоящими, боспорский лагерь был размещен недалеко от городских стен, так что Никополь был в тылу у Фарнака.
Накануне сражения боспорцы перехватили гонцов Цезаря, которые требовали от Домиция срочно идти в Египет: положение римского отряда в Александрии было критическим. В этой ситуации сражение Фарнаку было не нужно – римляне все равно ушли бы, оставив его хозяином в регионе. Но сам Домиций решил начать бой – уйти без боя он мог, только либо заключив мир на условиях Фарнака (оставив ему Малую Армению), либо не заключив мира и тогда оказавшись под угрозой удара в тыл. В результате в декабре 48 г. до н. э. римляне решили дать бой, что оказалось ошибкой.
В этом сражении царь Боспора применил неожиданный тактический прием: «провел от города – там, где, по его наблюдениям, для наших всего легче было подойти и дать при наиболее выгодных условиях сражение, – два прямых рва глубиной в четыре фута на совсем небольшом расстоянии друг от друга; они были доведены до того пункта, дальше которого он решил не доводить своей боевой линии. Между этими двумя рвами он всегда выстраивал свою пехоту, а всю конницу ставил на флангах вне рва» (Alex. Bell. 38). Можно только догадываться о смысле этого построения. Сулла во время осады Пирея и при Орхомене рыл рвы, защищаясь таким образом от атак понтийской конницы, но конница Домиция была слабее понтийской. Можно предположить, что, не будучи полностью уверен в своей коннице (и римляне не опасались ее), Фарнак стремился обезопасить фланги рвами. Ход сражения показал, что в целом он правильно рассчитал ситуацию. Интересной кажется и еще одна деталь: между рвами было «совсем небольшое расстояние» – иными словами, пехота Фарнака, размещенная в центре, имела очень глубокий строй. Можно предполагать, что все девять резервных линий (когорт?) теперь стояли одна за другой.
Римские войска были выстроены в линию: 36-й легион был на правом фланге, понтийский – на левом, легионы Дейотара – в центре, «причем для них была оставлена только небольшая полоса по фронту с очень узкими промежутками». Сообщается, что были «остальные когорты», которые образовали резерв. Возможно, речь идет о вспомогательных войсках, а возможно, о том, что, поскольку в центре фронт был узкий, часть когорт легионов Дейотара оказалась в резерве.
Получается, что у Домиция в центре стояли 12 тыс. солдат и на флангах по 6 тыс. – в этом случае на флангах у римлян был численный перевес. По тому, как действовали римляне, можно предполагать, что Домиций планировал окружение пехоты (центра армии) Фарнака фланговыми ударами. Такое предположение обосновывается не только построением римской армии, но и действиями 36-го легиона и понтийского легиона в бою.
Сражение началось одновременно на всех участках. 36-й легион, атаковавший стоявшую вне рва царскую конницу, опрокинул ее, перешел через ров и напал на врагов с тылу. Иная ситуация сложилась на левом фланге римлян. Понтийский легион не смог отбросить боспорскую конницу и даже «несколько подался перед неприятелями назад». Затем легионеры сделали попытку нанести удар во фланг пехоте Фарнака, расположенной в центре. Из этого можно сделать предположение, что первоначально план Домиция заключался в том, что легионы Дейотара должны сдерживать удар пехоты Фарнака, а 36-й легион и понтийский легион, отбросив конницу боспорцев, окружить главные силы противника, размещенные в центре. Просто 36-й легион справился с задачей, а легион, набранный в Понте, – нет. Несколько отступив, он, «тем не менее, сделал попытку обойти ров и переправиться через него, чтобы напасть на незащищенный неприятельский фланг». Из этого можно сделать вывод, что центр римской армии также уже отступал, иначе у пехоты Фарнака, расположенной в центре, не могло образоваться «незащищенного фланга». Автор пишет, что легионы Дейотара с трудом сдерживали атаку пехоты противника. При попытке переправиться через ров понтийский легион «был осыпан неприятельскими снарядами и уничтожен». Вслед за этим побежали и легиона Дейотара в центре. Затем вся армия Фарнака окружила 36-й легион, но он построился в каре и смог отступить. Поскольку, по словам автора «Александрийской войны», 36-й легион уже смог выйти в тыл пехоте Фарнака в центре, то окружение его возможно, только если резервные линии быстро развернулись, а конница Фарнака, стоявшая на правом и левом фланге, атаковала со стороны городских стен. 36-й легион отступил к горам, окружающим Никополь, «потеряв не более двухсот пятидесяти человек» (?!), и Фарнак решил его не преследовать, поскольку местность неудобна для действий конницы. Уничтожена была практически половина римского войска – около 12 тыс. человек[190]. Оставшиеся войска Домиция, видимо, отошли в Галатию.
Разгром римской армии делал сына Митридата хозяином в Понте – он захватил Синопу и осадил Амис. Правда, Аппиан предлагает иную последовательность событий: «Взял Синопу: задумывая захватить Амис, он вступил в войну с римским военачальником Кальвином». То есть, по его мнению, сражение у Никополя было после захвата Синопы. Это возможно, только если Синопа была захвачена десантом с моря. Теоретически такая возможность есть, но последовательность событий в «Александрийской войне» кажется более естественной: «Фарнак захватил всеми своими войсками Понт» после победы на Домицием. Затем царь осадил Амис, но город сохранил верность Риму. Новый владыка «взял с бою много городов и разграбил достояние римских и понтийских граждан».
Политически расчет Фаранка строился на том, что Цезарь не сможет выйти победителем из Александрийской войны. Действительно, римский отряд был заблокирован в столице Египта. Однако в марте 47 г. до н. э. в Александрийской войне произошел перелом: римскому полководцу удалось соединиться с подкреплениями, которые привел к нему Митридат Пергамский, и 27 марта в сражении в дельте Нила Цезарь разгромил египетскую армию. Теперь война в Азии неизбежно должна была вступить во вторую стадию.
Цезарь прибыл в Понт летом 47 г. до н. э. и приступил к решению «понтийской проблемы». После того как он собрал все свои силы, выяснилось, что армия меньше по численности, чем у Домиция Кальвина: «Они были и по своей численности, и по боевой опытности весьма посредственными». Надеждой Цезаря был 6-й легион, состоящий из ветеранов. «Но и этот легион после долгих трудов и опасностей потерял много солдат в трудных походах и плаваниях, а также в частых сражениях и так уменьшился в своем составе, что в нем оставалось менее тысячи человек». Кроме того, у Цезаря был 36-й легион, который смог отступить в порядке после Никополя, из двух галатских легионов удалось собрать один, и еще новый один галатский легион был прислан Дейотаром.
Но главное – Цезаря звали в Рим неотложные дела, он уже потерял в Египте практически год, и дальнейшее промедление могло быть опасно. Иными словами, менее всего Цезарь был заинтересован в затягивании войны. Именно в этот момент появились послы Фарнака. Царь напоминал, что год назад он отказал в помощи врагу Цезаря Помпею перед Фарсалом, и предлагал мир. В знак этого он прислал римскому полковдцу золотой венок и даже предлагал брак со своей дочерью.
Насколько неуверен был Цезарь в ситуации и насколько спешил, видно из условий мира, которые он поставил перед Фарнаком: «Немедленно очистить Понт, отпустить челядь откупщиков и возвратить римским союзникам и гражданам все, что еще осталось в его руках». Иными словами, Цезарь уже не ставил вопроса о возвращении Малой Армении (!), более того, «великие и тяжкие насилия над римскими гражданами, торговавшими в Понте, он не в состоянии сделать несуществующими и потому прощает их Фарнаку» (выделено мной. –
Ход сражения при Зеле оставляет значительно больше вопросов, чем сражения при Никополе. Как можно понять, Цезарь решил навязать Фарнаку бой, перенеся свой лагерь на холм, стоящий рядом с холмом, на котором располагался боспорский лагерь: теперь между двумя армиями оказалась долина шириной не более одной мили (Alex. Bell. 73). Поскольку этот маневр был опасен, то Цезарь осуществил его ночью. Интрига заключалась в том, что события происходили на том самом месте, где 20 лет назад Митридат разгромил Триария.
Более всего Цезарь опасался, что Фарнак будет затягивать войну, маневрировать. Видимо, именно поэтому римский полководец хотел лишить Фарнака возможности сменить позицию – действительно, теперь боспорцам стало трудно незаметно отступить. Столкнувшись с тем, что римляне стоят совсем близко, Фарнак должен был либо занять оборонительную позицию и вынудить Цезаря на штурм укрепленного лагеря, либо сам перейти в наступление. Фарнак выбрал последнее.
На рассвете боспорское войско выстроилось в боевую позицию. Из текста «Александрийской войны» точно не ясно, идет ли речь о том утре, которое наступило, сразу после того как Цезарь перенес свой лагерь, или прошел хотя бы один день. Однако скорее всего первое, потому что говорится о том, что римские укрепления были еще не достроены.
Удар, который Фарнак нанес по противнику, оказался внезапным. Цезарь не предполагал, что боспорцы решатся на атаку римского лагеря, и построил к бою только первую боевую линию. Поскольку у него было 4 легиона, то, следовательно, против Фарнака он выставил более 8000 легионеров. В традиционной ситуации в первой линии легиона 4 когорты, следовательно, Цезарь выстроил 12 когорт трех легионов и тысячу солдат 6-го легиона (вряд ли он занял своих ветеранов строительными работами). Римский автор выдвигает различные предположения относительно того, почему Фарнак принял решение атаковать Цезаря с заведомо невыгодной позиции: боспорцам надо было спуститься в долину, а затем подняться по крутому холму. Может быть, сын Митридата был убежден в превосходстве своего войска, тем более что он разгромил армию Домиция, которая численно превосходила армию Цезаря. Возможно, что на решение Фарнака повлияли благоприятные предсказания (см. ниже). Однако кажется, если мы учтем, что римляне имели численное превосходство, то становится ясно, что царь решил воспользоваться редкой возможностью добиться успеха, ведь в строю у Цезаря стояла всего треть римской армии. Собственно, римский автор сообщает, том, что это, возможно, входило в расчеты Фарнака. Царь «узнал также о малочисленности солдат, находившихся у нас под оружием» (Alex. Bell. 74), остальные были заняты строительными работами.
Кроме того, следует учитывать, что именно в этот момент Фарнак получил сообщение, что «его личный враг» Асандр «изгнал его из Азии». Поскольку до этого Асандр считался архонтом, то можно предположить, что он захватил азиатский берег Боспора. Как давно зять Фарнака стал его «личным врагом»? Кажется, что сын Митридата столкнулся с повторением ситуации двадцатилетней давности, которая привела его отца к гибели. Успешное продолжение войны невозможно, потому что в тылу, на Боспоре, вспыхнул мятеж.
Так или иначе, решение Фарнака было неожиданным, Цезарь этой атаки не ожидал и «был застигнут совершенно врасплох». «Внезапная суматоха навела на них [легионеров] большой страх» (Alex. Bell. 75). Замешательство в римском войске вызвала и атака царских серпоносных колесниц, хотя, конечно, поднимаясь по склону холма, они не могли развить необходимой скорости и нанести врагу серьезного урона. За колесницами двигалась боспорская пехота. Как уже говорилось, римский автор ничего не сообщает об участии в сражении конницы Фарнака, что позволяет предположить, что тысяча всадников, с которыми царь отступил после боя, и составляли всю его кавалерию.
В рукопашном бою римляне победили – «на правом фланге, на котором стоял 6-й легион из ветеранов, зародилось начало победы, именно здесь стали сбивать врагов вниз по крутому склону». Успеха в центре и на левом фланге легионеры добились «гораздо позднее» (Alex. Bell. 76). Видимо, не раньше того как легионеры, привлеченные к строительным работам, приняли участие в бою, и сыграло свою роль численное превосходство римской армии. Затем армия Цезаря взяла штурмом укрепленный лагерь Фарнака. Царь Боспора бежал с конницей в Синопу, заключил мир с Цезарем и вернулся на Боспор. Ему удалось на время захватить европейскую часть царства (Пантикапей и Феодосию), но затем он погиб в бою с Асандром.
В этой связи надо учесть еще одну важную особенность рассказа римского автора о борьбе Цезаря и Фарнака. Это практически единственный сюжет, в котором фигурирует помощь богов римлянам. В целом книга посвящена войне Цезаря в Египте, но в Александрии Цезарь обошелся без обращения к богам. Точнее, молитвы фигурируют всего один раз, и довольно нейтрально: «в Александрии все без исключения – как наши [имеется в виду римляне.
Совершено иная ситуация возникает при описании событий в Азии. Во-первых, автор считает нужным упомянуть Команы «с их древнейшим и самым священным во всей Каппадокии храмом Беллоны. Он столь свято почитается, что жрец этой богини по своему высокому сану, власти и влиянию в глазах этого народа занимает второе место после царя». Сообщается, что этот сан Цезарь присудил знатнейшему вифинцу из каппадокийского царского рода, Ликомеду.
Затем в переговорах с послами Фарнака Цезарь сразу обозначает, что победу над Помпеем ему «даровали бессмертные боги» (Alex. Bell. 70). Интересно, что автор «Александрийской войны» считает нужным указать, что и Фарнак перед боем запрашивал волю богов («птицегадания и другие божественные указания») и получил благоприятные предзнаменования (Alex. Bell. 74).
Наконец Цезарь начал сражение, опираясь «всего более на милость бессмертных богов, которые вообще принимают участие во всех превратностях войны, особенно же там, где всякие человеческие расчеты бессильны» (Alex. Bell. 275). Фраза сама по себе крайне интересна, получается, что если опираться на «человеческие расчеты», то исход боя был не так очевиден. Странно потому, что только что звучала совсем иная мысль: у римлян хорошая позиция, которая должна обеспечить им победу. Наконец, в следующем абзаце автор прямо разделяет успех 6-го легиона, который опрокинул врага, так сказать, «своими силами», и успех в центре и на левом фланге, который приписывает «воле богов».
Война с Фарнаком (точнее, сражение у Зелы) – единственное сражение в этой книге, в котором «боги принимают участие». Впечатление, что, как и Сулла при Херонее считал, что обязан своим успехом Венере (Удаче), так и Цезарь понимает, что успехом он обязан скорее «воле бессмертных богов».
Что скрывается за этой ссылкой на «волю богов»? Ошибка, которую совершил Фарнак, отказавшись от затягивания войны? Или слишком самоуверенная попытка взять штурмом римский лагерь? Или какая-то случайность, происшедшая в ходе боя, о которой мы не знаем? А может быть, боги просто проявили «справедливость»: Фарнак повторил судьбу своего отца? Ведь, по мнению Орозия, перед смертью Митридат сказал: «Поскольку Фарнак велит мне умереть, я молю вас, боги отцов, если вы есть, пусть и сам он когда-нибудь услышит подобные слова от детей своих». Теперь сын Митридата «услышал эти слова» от своей дочери Динамии, жены Асандра.
Начать хочу с двух цитат.
«Мы не можем найти у Митридата, во всяком случае, по дошедшим до нас сведениям, следов более возвышенных стремлений, сознательного поощрения культуры или серьезной попытки стать во главе национальной оппозиции, не видим у него оригинальной гениальности. У нас нет никаких оснований ставить его на одну доску хотя бы с такими великими правителями османов, как Магомет II и Сулейман. Несмотря на свое эллинское образование, которое шло к нему не лучше, чем римские доспехи к его каппадокийцам, он оставался типичным представителем Востока: грубым, сладострастным, суеверным, жестоким, вероломным, беспощадным. Однако он отличался такой физической силой, такой мощью, что его отвага, непреклонное мужество и стойкость нередко производили впечатление талантливости и даже гениальности». Так считал Т. Моммзен в конце XIX в.
А в начале ХХI в. писатель Даниэль Клугер замечает: «Складывается впечатление, что исчезновение двенадцатилетнего Митридата Евпатора привело к посвящению его в тайны каких-то культов, существовавших у аспургиан[191] и вызывавших мистический ужас как у их соседей, так и у таких сильных народов, как римляне. Что, став адептом этого магического культа, Митридат тем самым обеспечил себе развитие сверхъестественных способностей (телепатии, пророческого дара; наконец, фантастического долголетия и неуязвимости). В то же время он регулярно совершал грандиозные кровавые жертвоприношения объекту (или объектам) данного культа. И, кстати говоря, после этого словно молодел. Словно получал дополнительный источник жизненной энергии… Я не уверен в том, что Митридат действительно умер…»[192]
Между этими двумя крайними установками («азиатский деспот» и «сверхъестественное существо») находится в данный момент весь спектр интерпретаций личности Митридата Евпатора. Парадокс заключается в том, что точно так же обстояли дела и во времена царя. То есть наше понимание его личности за эти 2000 лет практически не продвинулось вперед.
Сложные задачи надо решить «от простого к сложному». Поэтому сначала попытаемся разобраться в военной логике борьбы Митридата, а потом попробуем понять, что мы знаем о его мотивах.
Сообщения римских и греческих историков в целом дают единую картину соотношения сил в период Митридатовых войн:
– практически все время, кроме 67–65 гг. до н. э., понтийская армия имеет численный перевес (часто огромный) над римлянами;
– обычно перевес в коннице у понтийцев больше, чем перевес в пехоте.
В предложенной ниже таблице суммированы сведения античных авторов.
Однако, как я уже говорил, есть сомнения в достоверности этих сведений, и очень cерьезные сомнения. Они возникают уже при первом взгляде на таблицу: как Митридат смог разгромить Триария? Непонятно, как и почему Митридат в 71 гг. до н. э. готов воевать с Лукуллом, не имея того сокрушительного перевеса в силах, который был у него под Кизиком два года назад.
В настоящем исследовании я попытался подвергнуть критике сообщения античных авторов, опираясь не на логику и литературный анализ, а используя внутреннюю критику, анализируя противоречия, содержащиеся в рассказах Аппиана, Плутарха, Юстина, Диона Кассия, Мемнона. Была сделана попытка определить, с каким реальным противником, по мнению греческих и римских авторов, вступали во взаимодействие полководцы, скольких понтийцев увидели перед собой на поле боя, какие реальные столкновения проходили.
Выбранный нами метод полностью подтвердил гипотезу сторонников критического подхода: античные авторы преувеличивали численность понтийской армии. В действительности она обычно равна по численности римской, иногда несколько больше, иногда заметно меньше.
При этом мы учитываем только общее количество понтийских войск, а в реальности, как показывает опыт кампаний 72–66 гг. до н. э., главные силы Митридата – конница, которой обычно немного. Пехота играет вспомогательную роль в военных действиях.
Следует также учитывать, что мобилизационный ресурс Римской республики превосходит мобилизационный ресурс Понта в разы. Плутарх сообщает, что во время войны Суллы и Мария, в 85 г. до н. э., в двух римских армиях было 500 когорт (50 легионов). Во время войны с пиратами, как уже говорилось, Помпей мобилизовал 120 тыс. Через пятнадцать лет, во время войн Помпея и Цезаря, в двух римских армиях будет не менее 30 легионов. Конечно, все эти цифры (особенно первую) можно и нужно считать завышенными. Однако обратим внимание: римляне могут воевать с Митридатом и одновременно вести гражданскую войну, воевать с Серторием и Спартаком, бороться с пиратами. Митридат не может себе позволить войну с Римом и одновременно бороться с мятежом своих наместников на Боспоре. У царя Понта нет ресурсов, для того чтобы вести войну на два фронта. Иными словами, Митридат в течение 25 лет (с перерывами) воевал против превосходящих сил противника. Каким же образом ему удавалось противостоять римским легионам?
Историки военного дела обычно указывают на то, что в начале конфликта с Римом войско Митридата кажется типичным эллинистической армией с комбинацией различных родов войск: есть и фаланга, и колесницы, и легковооруженная пехота, и конница, прослеживается «этническая» структура организации армии. К Третьей войне Митридат сделал попытку преобразовать свою пехоту по римскому образцу: солдаты отказались от национальных видов оружия и были вооружены, как и римские легионеры (большие щиты, короткие мечи, дротики), в основу организации был положен когортный строй. Однако не пехота, пусть и вооруженная по римскому образцу, была главной силой армии Митридата, а конница. Именно она вызвала панику у легионеров. Можно предположить, что костяк этой кавалерии составляли скифские лучники и армянские тяжеловооруженные всадники (катафрактарии).
В ходе войн Митридатом была применена тактика «скифской войны»: затягивание военных действий, попытка лишить противника продовольствия, перерезав коммуникации. Именно сочетание ударной мощи катафрактариев и «скифской тактики» позволило Митридату проводить успешную кампанию против превосходящих сил противника.
Окончательный триумф этой стратегии и тактики произошел спустя десять лет. Семь легионов Красса двинулись в Парфию, уверенные в быстрой и легкой победе. Они столкнулись всего с тысячей катафрактариев и десятью тысячами легкой конницы. У римлян был большой численный перевес. Парфяне применяли именно «скифскую тактику»: отступали, заманивали, перерезали коммуникации, но избегали решающего сражения. Парфяне активно использовали конных лучников: «от преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полете и, раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь все, что ни попадается на пути» (Plut. Crass.).
А когда появились катафрактарии у парфян? Мы ничего не знаем о них во II в. до н. э. Наоборот, одно время даже парфяне пытались реорганизовать свое войско на греческий лад. Если верить Плутарху, «против парфянского царя, который совершил вторжение в Гордиену и разорял подвластные Тиграну племена, Помпей послал войско во главе с Афранием. Последний изгнал парфян и преследовал их вплоть до Арбелитиды» (Plut. Luc. 26). Парфяне без боя отступили, видимо, потому, что не были убеждены в своих силах. А спустя десять лет они были очень успешны.
Митридат, как известно, переписывался с парфянами. Письмо Аршаку, которое приводит Саллюстий, – скорее всего, литературное произведение. Но о переговорах Тиграна и Митридата с Аршаком сообщают и Аппиан, и Плутарх. Упоминается даже «тайный союз» (Арр. Mithr. 87). Да и сами парфяне, наверное, «изучали опыт». Ведь поход Лукулла на Аршакидов сорвался именно потому, что, используя тактику изматывания противника, Митридату удалось временно парализовать волю легионеров к победе.
Современные историки часто указывают, что «прогреческая ипостась политики царя уступила место проиранской основе его власти, которая выразилась в усилении царского контроля над всеми землями в Понтийской державе. Все это способствовало поражению Митридата»[193]. Иными словами, эллины отвернулись от «Нового Диониса».
Однако вряд ли это можно считать полностью убедительным объяснением. В конце концов, и у парфян отношения с эллинами были сложными. Как показал Г.А. Кошеленко, эллинистические полисы Месопотамии симпатизировали скорее римлянам, чем парфянам, однако это не привело к поражению Аршакидов[194]. Еще во время похода Красса последнему ставили в вину, что надо было «идти вперед и занять Вавилон и Селевкию, города, неизменно враждебные парфянам». И так ли справедливо утверждение, что греки «отвернулись от Митридата»?
Мне кажется, нет оснований говорить о том, что причина поражения Митридата – в непрочности синтеза эллинских и варварских начал Понтийского царства. Скорее наоборот – успешное соединение греческой политической и военной мысли с преимуществами азитской конницы приносило Митридату успех. Синтез эллинских и азиатских начал – «проект Александра Македонского».
Исследование показало, что войны Митридата – четверть века борьбы понтийцев против превосходящих по численности сил противника. Сила армии Митридата была в сочетании ударной мощи катафрактариев и «скифской тактики», позволила Митридату проводить успешные кампании против превосходящих сил противника. «В битве с катафрактариями римский тяжелый пехотинец, доселе непобедимый, лишался большинства своих преимуществ. Тяжелая конница оказалась единственным родом войск, способным противостоять легиону, и притом не эпизодически, а постоянно. Если легион был высшим достижением античной военной мысли в отношении пехоты, то катафрактарии были тем же в отношении кавалерии», – пишет А.М. Хазанов. Символично, что победоносная стратегия и тактика использования катафрактариев была сформулирована на родине амазонок, в Фемискире. Через десять лет после гибели Митридата парфянская конница нанесет сокрушительный удар по римским легионам и остановит их продвижение на Восток. Хочется в этой связи еще раз напомнить, что и военный успех Александра Македонского в Азии связан, в немалой степени, с успешным применением конницы.
Военный успех понтийцев в 88 г. до н. э. определялся тем, что царь смог найти идеи и лозунги, которые позволили ему привлечь на свою сторону значительную часть населения Азии и Эллады. Символом этой свободы стали Афины. Осада Афин и Пирея – ключевое событие Первой войны. Она стоила Сулле половины армии, античные авторы не скрывают своего мнения, что затягивание войны ставило римлян в очень тяжелое положение. Продолжение Архелаем защиты Пирея вместе с атаками понтийской конницы из Беотии в тыл Сулле позволило бы выиграть кампанию 86 г. до н. э. Точнее, если «убрать из анализа сослагательное наклонение», отказ от этой стратегии стал причиной неудачи в войне. Сейчас трудно сказать, что было причиной ошибок понтийских полководцев, «глупость или предательство».
Аналогичным образом спустя 13 лет, в начале Третьей войны, Митридат совершает ошибку, отказавшись от плана стремительного наступления в Азии и увязнув в бесперспективной осаде Кизика. Опять трудно определить: это – следствие ошибок или измен? Однако, как и во время Первой войны, один из самых драматических и героических эпизодов – осада южнопонтийских городов (Амиса, Амасия, Синопы, Гераклеи). Сопротивление эллинов задержало легионы Лукулла на два года, активные действия конницы Митридата могли в 71 г. до н. э. переломить ход войны.
Примеры можно продолжать: отпадение Боспора в 85 г. до н. э. лишило Митридата резервов для продолжения Первой войны, а измена Махара в 71 г. до н. э. лишила ресурсов для успеха в Третьей войне. Наконец, измена Фарнака привела к тому, что сорвался план переноса войны в Италию.
Однако все это трудно описать как «конфликт эллинов и варварв». Мы знаем об измене царевича Махара, наместника на Боспоре, и подозреваем измену Митридата Младшего. Мы знаем о предательстве Архелая, друга царя, главнокомандующего и сатрапа. Мы знаем о предательстве Дорилая, молочного брата царя, полководца и верховного жреца в Команах. Известны измены царских родственников и дипломатов, сдача без боя десятков крепостей.
Все это происходит на фоне того, как Гераклея, Амис и Синопа героически обороняются почти два года, про значение обороны Афин уже говорилось выше. «Греки отвернулись от Митридата, и это стало одной из причин его падения». Этот тезис становится общим местом у многих исследователей. Однако измена поразила не столько греческие полисы, сколько верхушку царства Митридата, его ближайшее окружение. Она сводила на нет все его победы и талантливые стратегические решения. Да и сам царь в конце жизни говорит о предательстве «детей, друзей и войска» – восстание фанагорийцев он даже не вспомнил.
В чем истоки этого предательства? Может быть, все-таки дело в попытке гарантировать имущественные интересы «рабовладельческой верхушки Понтийского царства»? Митридат слишком активно использовал в своей борьбе против Рима лозунги социального освобождения и слишком верил в то, что он воплощает «дело Александра». Много уже говорилось о той социальной программе, которую он пытался реализовать в Азии в 88–86 гг. до н. э., но угрозу существующей социальной системе его действия представляли все время. Историки до сих пор спорят о том, были ли у него контакты со Спартаком, но вот еще одно показательное свидетельство современника: Цицерон пишет, что, опасаясь вторжения Митридата в Азию в 66 г. до н. э., «откупщики считают большой опасностью для себя присутствие многочисленных рабов, которых они держат на соляных промыслах, на полях, в гаванях и на сторожевых постах» (VI. 16). Иными словами, десятки тысяч рабов и сотни тысяч метеков и бедноты в Азии считали, и, видимо, не без оснований, что появление Митридата даст им свободу, равноправие и отмену долгов.
Почему-то кажется, что часть отечественных историков в данном случае слишком решительно отказалась от «классового подхода» к пониманию событий. Конечно, царь не был революционером, и не реформы занимали его мысли. Просто он искал тех, кто разделяет его ненависть к Риму, и находил их. Митридатовы войны были шансом для этих людей освободиться. Царь не был социальным реформатором, просто он был свободен от социальных предрассудков о рабской природе тех, кто лишен свободы. Однако и сами войны с Римом, и его решительная социальная политика вызывали непонимание той части правящего класса, которая считала, что подчинение Риму – более безопасный путь. По сути мы имеем дело с новым изданием того же конфликта между «замыслом Александра» о создании автократического государства, в котором эллины и варвары будут равны, который развернулся в конце жизни великого македонца и сразу после его смерти. Надо только учесть, что в конце эллинистической эпохи, в условиях эсхатологических ожиданий этот «проект» приобретал неожиданные черты.
Кажется, есть только один регион, по отношению к которому концепция Ростовцева «работает» успешно, – Северное Причерноморье. С военно-политической точки зрения поражение Митридата в войне с Римом объясняется, прежде всего, ненадежностью контроля над Боспором – ключевой областью в регионе. Отпадение Боспора в конце Первой войны лишило царя возможности применить тактику затягивания войны в 85 г. до н. э. Измена Махара лишила царя возможности успешно вести борьбу с Лукуллом в 71–70 гг. до н. э. и с Помпеем в 66 г. до н. э. Без продовольствия с Боспора, без возможности пополнения армии меотами, таврами, скифами и сарматами понтийская армия была лишена резервов. Собственно, только после присоединения Северного Причерноморья и создания Всепонтийской державы Митридат смог собрать необходимые ресурсы для противостояния Риму. Потеря Боспора лишала его всяких шансов на успех. Трижды за время Митридатовых войн царь терял контроль над Северным Причерноморьем: в 85 г. до н. э., в 71 г. до н. э., и погиб Митридат в результате восстания на Боспоре в 63 г. до н. э. Если можно говорить о том, что эллины (или точнее, часть эллинского населения) «отвернулись от Митридата, которого раньше поддерживали», то это относится прежде всего к Боспору. Причины разочарования кажутся очевидными и прозаичными: города Северного Причерноморья были заинтересованы в устойчивых торговых связях с южнопонтийскими городами и Эгейским регионом. Эллины Северного Причерноморья были заинтересованы в защите от скифов и сарматов. После неудач царя в 86 и 71 гг. до н. э. им должно было показаться, что Рим справится с этой задачей лучше. Конечно, свою роль играло и нежелание участвовать в финансировании войн Митридата. В конце 80-х гг. до н. э. царь начинает понимать неустойчивость своих позиций на севере, ограничивает права полисов и начинает царские крепости. Гарнизоны этих укреплений (каков бы ни был их социальный статус) должны были гарантировать позиции Митридата в регионе. Продолжая этот курс, боспорские цари в середине I в. до н. э. создадут целую систему укреплений на европейском и азиатском Боспоре и создадут тем самым прочную основу своей власти (и независимости от Рима). Митридат поздно начал строить эти крепости, надо было начинать на 20 лет раньше, на рубеже II–I вв. до н. э.
Традиционно считается, что эпоха эллинизма закончилась присоединением к Риму Египта. Однако кажется, что на самом деле эпоха закончилась неудачей Митридата Евпатора. Использование имени македонского царя – не просто пропагандистский шаг, но попытка создать государство, в котором был бы реализован синтез греческого и варварского начал. Конечно, в условиях конца эпохи и эсхатологических ожиданий это означало не просто повторение того, что делал Александр, но и попытку продолжить его путь. Потомкам будет казаться, что Митридат был азиатским деспотом, который только прикрывался идеями эллинской свободы. По всей вероятности, они или не понимали замысла понтийского царя, или сознательно искажали его. За проектом «нового Александра» стоял не только Митридат, но десятки тысяч разных людей: жители полисов, солдаты, философы, освобожденные рабы. Может быть, отчасти и поэтому Митридат и его воины верили в то, что их борьба возвещает победу Добра над Злом, всеобщее спасение и преображение мира.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.
41.
42.
43.
44.
45.
46.
47.
48.
49.
50.
51.
52.
53.
54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63.
64.
65.
66.
67.
68.
69.
70.
1. Греки полагают, что фракийцы, отправившиеся походом под предводительством Реса на Илион, после того как Рес ночью был убит Диомедом (каким образом – об этом рассказывает Гомер в своих песнях), что эти фракийцы бежали к устью Понта, туда, где самая узкая переправа во Фракию; одни из них, не найдя судов, остались тут и завладели землей, так называемой Бебрикией; другие же, переправившись выше Византии в страну так называемых вифинских фракийцев, поселились у реки Вифии, но, измученные голодом, вновь вернулись в Бебрикию и назвали ее вместо Бебрикии Вифинией, по имени той реки, у которой они хотели поселиться; а может быть, это имя перешло к ним с течением времени и без этого повода, так как не так уж велико расстояние между Вифинией и Бебрикией. Такого мнения держатся некоторые; другие же полагают, что вначале царем у них был Вифий, сын Зевса и Фраки, от которых и даны имена той и другой земле.
2. Таковы мои предварительные замечания о Вифинии. Что же касается ее царей, бывших до римлян, последовательно правивших один за другим в течение сорока девяти лет, так как я пишу римскую историю, я укажу тех, кто по моему мнению заслуживает особого внимания. У них был царем Прусий, по прозванию Охотник, за которого македонский царь Персей выдал замуж свою сестру. Когда немного позднее Персей и римляне вступили друг с другом в открытую войну, этот Прусий не выступил ни на той, ни на другой стороне. Когда Персей был взят в плен, то Прусий встретил римских военачальников, одетых в римское одеяние, которое они называют тогой (thvbennon), в римской обуви, со стриженой головой, надев на нее пилум, – в таком костюме появляются те, которые получают вольную по завещанию; и вообще-то он был с виду некрасив и низкого роста. Встретившись с ними, он сказал им на римском наречии: «Я либерт римлян», т. е. вольноотпущенник. Он вызвал смех и был отправлен в Рим; и там тоже при своем появлении он показался смешным и получил прощение.
3. Спустя некоторое время, рассердившись за что-то на Аттала, царя той части Азии, которая прилегает к Пергаму, он стал опустошать землю Азии. Узнав об этом, римский сенат послал Прусию приказ не воевать с Атталом, другом и союзником римского народа. Так как он продолжал не повиноваться, то римские послы с угрозой велели ему выполнить приказ римского сената и явиться с тысячей всадников для заключения договора на границу, где, как они сказали, ожидает его Аттал тоже с тысячей всадников. Прусий, презирая малочисленную свиту Аттала и понадеявшись, что сумеет устроить ему засаду, отправил послов вперед, заявив, что он сейчас же придет со своей тысячей; сам же поднял все свое войско и повел его, построенное как бы для битвы. Когда это заметили Аттал и послы, они бежали, куда только каждый из них мог; Прусий же захватил оставленный римлянами багаж и вьючных животных, взял и разрушил городок Никефорион и бывший в нем храм сжег, а Аттала, бежавшего в Пергам, осадил в нем до тех пор, пока римляне, узнав об этом, не отправили вторых послов, которые приказали Прусию возместить убытки Атталу. Только тогда Прусий почувствовал страх, повиновался и удалился. Когда послы определили, чтобы он заплатил Атталу в качестве штрафа двадцать палубных судов немедленно и пятьдесят талантов серебром в рассрочку, то он дал корабли и сделал в срок первый взнос.
4. В то время как Прусий за свою жестокость и тяжелый характер был ненавистен своим подданным, его сын Никомед был любим всеми вифинцами. Это вызвало подозрение к нему со стороны Прусия, и он отправил Никомеда на жительство в Рим. Узнав, что он там пользуется расположением, он поручил ему упросить сенат освободить его от уплаты остальной суммы, которую он остался должен Атталу. Вместе с тем он отправил Мену в качестве добавочного члена посольства и этому Мене он велел, если Никомед добьется, чтобы деньги были прощены, пощадить пока Никомеда, если же он этого не добьется, то убить его в Риме. Для этой цели он дал ему несколько легких судов и две тысячи воинов. Так как штраф с Прусия сложен не был (посланный Атталом для возражения Андроник доказал, что наложенный штраф был меньше произведенного грабежа), то Мена, видя, что Никомед достоин всякого уважения и преданности, не знал, что ему делать; он не решался ни убить его, ни самому вернуться в Вифинию вследствие страха (за неисполненное приказание). Однако, пока он колебался, юноша вступил с ним в переговоры, что соответствовало и его желанию. Договорившись составить заговор против Прусия, они привлекли к этому делу и посла Аттала, Андроника, с тем чтобы он убедил Аттала помочь возвратить Никомеда в Вифинию. Назначив место свидания друг другу в Бернике, в маленьком городке в Эпире, они ночью, взойдя на корабль, договорились о том, что им нужно сделать, и разошлись еще ночью.
5. С наступлением дня Никомед сошел с корабля, облаченный в царскую порфиру, с диадемой на голове, а Андроник, встретившись с ним, приветствовал его как царя и со своими солдатами, а их было пятьсот, стал его сопровождать. Мена же, делая вид, что он только сейчас узнал о выступлении Никомеда, бросившись к своим двум тысячам солдат, стал выражать недовольство. Но в продолжение речи он сказал: «Так как у нас два царя, один у нас на родине, а другой выступает тут, то нам необходимо позаботиться о самих себе и устроить свое будущее. Ведь в данный момент мы можем укрепить счастье своей будущей жизни, если хорошо сумеем предвидеть, кто из них победит. Один из них старик, другой – молодой; и вифинцы, к одному чувствуя отвращение, другого предпочитают. Из римлян люди могущественные любят юношу; а то, что Андроник является уже его телохранителем, показывает на союз с Атталом; а Аттал владеет большой страной, он сосед вифинцев, не раз воевавший с Прусием». Говоря так, он постепенно вскрывал и жестокость Прусия, и то, сколько зла он сделал по отношению ко всем, и за это заслужил общую к себе ненависть вифинцев. Когда он увидал, что подлость Прусия отвращает от него солдат, он тотчас повел их к Никомеду вслед за Андроником, тоже приветствовал его царем и со своими двумя тысячами стал его телохранителем.
6. Аттал ласково принял юношу. Он предложил Прусию дать сыну несколько городов для жительства и страну для получения доходов. Тот ответил ему, что немедленно даст ему все царство Аттала, так как и раньше, желая приобрести его для Никомеда, он сделал нападение на Азию. Дав такой ответ, он в то же время отправил в Рим послов с обвинением против Никомеда и Аттала, требуя, чтобы вызвали их на суд. Аттал же со своим войском двинулся в Вифинию; при их приближении вифинцы мало-помалу стали переходить на их сторону. Не доверяя никому и надеясь, что римляне избавят его от этого заговора, Прусий попросил Диэгила, царя Фракии, своего тестя, дать ему пятьсот фракийцев и, получив их, поручил себя исключительно их охране, удалившись в акрополь Никеи. Городской претор в Риме, будучи расположен к Атталу, не дал тотчас аудиенции в сенате послам Прусия; когда же наконец он им дал эту аудиенцию и когда сенат вынес постановление, чтобы претор выбрал и отправил послов, которые должны будут прекратить эту войну, то он выбрал трех мужей, из которых у одного была как-то камнем разбита голова, так что он ходил с ужасной раной, у другого болели ноги от ревматизма, а третий вообще считался очень глупым. Катон, смеясь над этим посольством, сказал, что у него нет ни ума, ни ног, ни головы.
7. И вот когда послы прибыли в Вифинию с приказом прекратить войну, то Никомед и Аттал отвечали, что согласны; но вифинцы, подученные ими, стали говорить, что они не могут больше выносить свирепости Прусия, особенно после того как они показали ему свое нерасположение; тогда послы, под предлогом, что римляне ничего этого не знали, уехали назад, не сделав ничего. Прусий, потеряв надежду на помощь римлян, на которых он особенно надеялся, и потому ни у кого не думал просить помощи, удалился в Никомедию, чтобы, укрепив город, иметь возможность вести войну с наступающими. Но жители Никомедии, предав его, открыли ворота, и Никомед вступил в город с войском; Прусий бежал в храм Зевса, но был заколот людьми, подосланными Никомедом. Таким образом Никомед сделался царем над вифинцами вместо Прусия. Когда он с течением времени умер, ему наследовал его сын Никомед, которому было дано прозвище Филопатор, причем римляне своим постановлением передали ему власть над страной как отцовское наследие.
Таковы были дела в Вифинии; и если кому хочется знать вперед, что произошло потом, то я укажу, что внук этого Никомеда, тоже Никомед, оставил свою страну в наследство римлянам по завещанию.
8. Кто правил Каппадокией до македонян, составляли ли они самостоятельное царство или были подчинены Дарию, – этого я не могу точно сказать. Мне кажется, что Александр, быстро двигаясь против Дария, оставил начальников этих племен, наложив на них дань. Кажется, что и в Амисе, городе на Понте, аттического происхождения, он восстановил демократию как исконную их форму правления. Иероним же говорит, что с этими племенами он совсем не пришел в соприкосновение, но пошел против Дария другой дорогой, вдоль берегов Памфилии и Киликии. Пердикка же, который после Александра управлял Македонией, взял в плен Ариарата, властителя Каппадокии, потому ли, что он отпал, или желая присоединить его страну к Македонии, и его повесили, а над этими племенами поставил Эвмена из Кардии. Когда Эвмен был убит, так как македоняне признали его врагом, то Антигон, который после Пердикки стал править землей, бывшей под властью Александра, послал Никанора в качестве сатрапа над каппадокийцами.
9. Когда немного спустя македоняне стали восставать друг против друга, то Антигон стал править Сирией, изгнав оттуда Лаомедонта; при нем был Митридат, перс царского рода. Антигон видел сон, что он золотом засеивает равнину, а Митридат сжал это золото и ушел в Понт. Поэтому он решил арестовать его и убить; но Митридат с шестью всадниками бежал и укрепился в каком-то местечке Каппадокии; так как македоняне были заняты этими своими междоусобными войнами, то много народу пришло к Митридату, и он захватил не только Каппадокию, но и соседние племена по Понту. Сильно увеличив свою власть, он передал ее своим детям, и они царствовали один за другим вплоть до шестого Митридата, который вступил в войну с римлянами. Таковы-то были цари Каппадокии и Понта; с течением времени, как мне кажется, они разделили страну; одни из них захватили власть над Понтом, а другие – над Каппадокией.
10. Так вот первым, который вступил в дружбу с римлянами и послал несколько кораблей против карфагенян с небольшим вспомогательным отрядом, был царь Понта – Митридат, получивший прозвание Эвергета. Он сделал вторжение в Каппадокию, как будто это была чужая земля. Ему наследовал его сын Митридат, которому было прозвище Дионис и Евпатор. Римляне велели ему отсюда удалиться, предоставив страну Ариобарзану, который бежал к ним и вместе с тем с их точки зрения имел более законное право на власть над Каппадокией, чем Митридат. А может быть, они с подозрением смотрели на страну, подвластную Митридату, становящуюся очень крупной, и желали таким образом разделить ее на несколько частей. Митридат это претерпел, но против Никомеда, сына Никомеда и внука Прусия, который получил от римлян царство Вифинию как отцовское наследие, он послал Сократа, брата самого Никомеда, – прозвище ему было Благой, – вместе с войском. И действительно, Сократ перехватил власть над Вифинией для себя. В то же самое время Митраас и Благой выгнали из Каппадокии того Ариобарзана, который был водворен здесь римлянами, и посадили в ней Ариарата.
11. Римляне вернули Никомеда вместе с Ариобарзаном, каждого в свою область, и с этой целью послали с ними несколько послов, во главе которых стоял Маний Аттилий. Оказать помощь при этом возвращении они поручили Люцию Кассию, начальствующему над Азией, прилегавшей к Пергаму, и имевшему у себя небольшое войско, и этому же Митридату Евпатору. Но он, полный раздражения на римлян из-за Каппадокии и еще недавно лишенный ими Фригии, как это указано в книге о греческой истории, не стал им оказывать помощи; тогда Кассий и Маний при помощи войска Кассия, собравшие еще другое большое войско из галатов и фригийцев, вернули Никомеда в Вифинию, а Ариобарзана – в Каппадокию. Тотчас они стали подстрекать обоих, так как они были соседями Митридата, делать набеги на землю Митридата и вызывать его на войну, обещая, что в случае войны римляне окажут им помощь. Однако они оба боялись начинать войну с таким могущественным соседом, опасаясь силы Митридата; но так как послы настаивали, то Никомед, который дал согласие заплатить большие суммы послам и военачальникам за помощь и еще не расплатился, а кроме того, очень сильно задолжал следовавшим за римским войском ростовщикам и потому находился в безвыходном положении, против своей воли вторгся в землю Митридата и опустошил ее до города Амастриды, причем он не встретил никакого сопротивления, и никто против него не выступил, так как Митридат, имея готовое войско, тем не менее, отступал, подготовляя много законных поводов начать войну.
12. Когда Никомед возвратился с большой добычей, Митридат отправил Пелопида к римским военачальникам и послам. Он очень хорошо знал, что они жаждут войны с ним и были виновниками этого вторжения; но, делая вид, что ничего этого не знает, подготовляя большее количество вместе с тем и более благовидных предлогов для будущей войны, он стал напоминать им о дружественных союзах и своих, и своего отца. «За все это, – говорил Пелопид, – они лишили его Фригии и Каппадокии; последняя всегда принадлежала его предкам и была вновь захвачена его отцом, Фригия же в качестве дара за победу над Аристоником была дана вашим же полководцем и, кроме того, у того же полководца была куплена за крупную сумму. Теперь же, – сказал он, – вы спокойно допускаете, что Никомед закрыл вход в Понт, что он делает набеги на нашу землю, вплоть до Амастриды, и угоняет добычу, какую, вы сами точно знаете; хотя мой царь не слаб и вполне готов к защите, но он ждал, чтобы вы сами собственными глазами стали свидетелями того, что совершается. Но так как вы сами присутствовали и знаете все, что было, то Митридат, друг вам и союзник, просит вас, своих друзей и союзников (так гласит договор), помочь нам, подвергающимся обидам со стороны Никомеда, или запретить ему наносить обиды».
13. Так говорил Пелопид, послы же Никомеда, присутствовавшие тут для возражения, сказали: «Уже давно злоумышляя против Никомеда, Митридат послал Сократа с войском против его царства, хотя он держался спокойно и, как старший, законно обладал властью. Так поступил Митридат с Никомедом, которого вы, римляне, поставили царем Вифинии; а отсюда ясно, что это он сделал не столько против нас, сколько против вас. Равным образом, хотя вами издан приказ, чтобы цари Азии не переходили в Европу, он же подчинил себе большую часть Херсонеса. Все это достаточные доказательства его дерзкого отношения к вам, его враждебности и его неповиновения; но посмотрите, какие огромные у него приготовления, как будто к какой-то большой и уже объявленной войне, его собственного войска, так и его союзников, фракийцев и скифов, и всех ближайших племен. С царем Армении у него брачный союз, а к царям Египта и Сирии он все время посылает посольства, стараясь привлечь их на свою сторону. У него триста боевых палубных судов, и к ним он заготовляет еще другие, а за штурманами и за кормчими он разослал людей в Финикию и в Египет. Все эти приготовления, столь огромные, направлены, конечно, не против Никомеда, но против вас, о римляне, готовит все это Митридат, исполненный против вас гнева за то, что вы велели ему уйти из Фригии, которую он преступно, подкупив одного из ваших предводителей, купил себе, – вы признали всю несправедливость этого приобретения; он сердит и за Каппадокию, которая тоже вами была дана Ариобарзану; он боится вашей растущей силы и готовится под предлогом нападения на нас напасть, если сможет, на вас самих. Дело мудрости – не ожидать, когда он сам захочет объявить вам войну, но обращать внимание больше на его дела, чем на его слова, и тому, кто ложно надел на себя маску дружбы, не выдавать верных и постоянных друзей и не оставлять без внимания, что ваше решение относительно нашего царства делает недействительным тот, кто в равной степени и для нас и для вас является врагом».
14. Так сказали уполномоченные Никомеда. Тогда вновь Пелопид обратился в совет римских военачальников и заявил, что относительно прежних дел, если Никомед считает нужным на что-либо жаловаться, римляне произнесли уже свое решение; что же касается теперешних (ведь они произошли на ваших глазах, когда земли Митридата были разграблены, морские пути перерезаны и столь крупная добыча угнана), то они нуждаются не в словах и не в разбирательстве, но «вновь обращаемся мы к вам с предложением или запретить подобные действия, или выступить на помощь Митридату, несправедливо обиженному, или, в конце концов, о представители римского народа, не мешайте ему защищаться и откажитесь от труда поддерживать того или другого». Так как Пелопид неоднократно повторял это, то хотя римские военачальники давно уже решили оказать помощь Никомеду и только из притворства слушали эти решения, но все же, смущенные словами Пелопида и дружественным союзом с Митридатом, остававшимся в силе, они долго колебались, какой дать ответ; наконец они додумались до следующего хитроумного ответа: «Мы бы не хотели, чтобы и Митридат потерпел что-либо неприятное от Никомеда, но мы не потерпим, чтобы против Никомеда была начата война: мы считаем, что не в интересах римлян, чтобы Никомед потерпел ущерб». Когда они вынесли такое решение и Пелопид хотел подвергнуть критике неясность этого ответа, они выслали его из совета.
15. Тут Митридат, как уже явно обиженный римлянами, послал с большим отрядом своего сына Ариарата на царство в Каппадокию. И Ариарат быстро захватил эту власть, изгнав Ариобарзана. Пелопид, вновь придя к римским военачальникам, сказал следующее: «Вы уже слышали, о римляне, какие обиды потерпел от вас царь Митридат, когда вы недавно отняли у него Фригию и Каппадокию; с другой стороны, то, что Никомед на глазах у вас причинил ему столько вреда, вы оставили без внимания. Когда мы напоминали вам о нашей дружбе и союзе, вы ответили нам, как будто не мы жаловались, а жаловались на нас, – сказав, что вы считаете вредным для дела римлян, если Никомед потерпит ущерб, – как будто бы он был обиженным. Вы дадите ответ римскому сенату за то, что произошло в Каппадокии; ведь из-за вас, которые с таким презрением отнеслись к нам и прибегли к таким софизмам в своих ответах, поступил так Митридат. Он отправит с обвинением против вас своих послов в ваш сенат, он вызывает вас, чтобы вы перед сенатом оправдались в своих действиях и раньше не предпринимали ничего и не начинали столь большой войны без воли римского сената, приняв во внимание, что Митридат царствует в своей наследственной стране, которая простирается на двадцать тысяч стадиев в длину, и кроме того сам приобрел много пограничных земель: и колхов – племя, помешанное на войне, а из эллинов тех, которые живут на берегу Понта, и варваров, живущих севернее их. Друзьями, готовыми на все, что только он прикажет, являются для него скифы, тавры, бастрены, фракийцы, сарматы и все, кто живет по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера. Царь Армении Тигран ему тесть, а парфянский царь, Арсак, – друг. Кораблей у него большое количество, часть готовых, часть еще строящихся, и снаряжение, во всех отношениях заслуживающее внимания.
16. Совершенно правильно и то, что сказали вам недавно вифинцы о царях Египта и Сирии; вполне естественно, что не только они, если возгорится эта война, соединятся с нами, но и недавно приобретенная вами Азия, Эллада, Ливия и большая часть самой Италии, которая, не вынося вашей жадности и корыстолюбия, уже сейчас ведет с вами непримиримую войну. Не имея сил еще закончить ее, вы пытаетесь начать новую с Митридатом, поочередно натравливая на него Никомеда и Ариобарзана. Вы говорите, что вы друзья и союзники, и носите такую маску, а обращаетесь с ним, как с врагом. Что ж! Еще и теперь, если что-либо заставило вас изменить свое отношение к происшедшим событиям, или запретите Никомеду обижать ваших друзей (и если вы это сделаете, то я вам обещаю, что царь Митридат окажет вам помощь и содействие против италийцев), или разорвите эту притворную с ним дружбу, или пойдемте в Рим на суд».
Вот что сказал Пелопид; римляне нашли его речи чересчур дерзкими и приказали Митридату воздержаться от войны с Никомедом и с Каппадокией (ибо, как они сказали, они сами восстановят в ней Ариобарзана), а Пелопиду вновь приказали уйти из лагеря и больше не являться уже к ним послом, если царь не выполнит данных ему приказаний.
Они дали ему такой ответ, и при его отправлении вместе с ним отправили стражу, чтобы по дороге он не мог никого возбудить против них.
17. После этих переговоров, не дождавшись решения сената или народного собрания относительно столь значительной войны, они стали собирать войско из Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии и из галатов, живших в Азии. Когда у них их собственное войско, которое было у Люция Кассия, правителя Азии, было уже готово и собрались все союзные войска, они разделили всю массу солдат и стали тремя лагерями: Кассий – в середине Вифинии и Галатии, Маний – там, где Митридату был наиболее легкий путь вторжения в Вифинию, а Оппий, второй военачальник, – у границ Каппадокии, имея каждый из них по 4000 всадников и пехоты около 40 000. Был у них и флот из кораблей, которыми командовали около Византии Минуций Руф и Гай Попилий, охранявшие вход в Понт. Вместе с ними был и Никомед, командуя другими 50 000 пеших и 6000 всадников. Столь значительное войско было уже собрано у них. У Митридата его собственного войска было 250 000 и 40 000 всадников; военных судов с крытой палубой 300 и с двумя рядами весел – 100 и соответственно все остальное к ним оборудование; военачальниками у него были два брата – Неоптолем и Архелай, но над большей частью войска командовал сам царь. Вспомогательные войска привел к нему сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников и Дорилай… выстроенных в фаланги, а Кратер – 130 000 боевых колесниц.
Таковы были приготовления с обеих сторон, когда в первый раз выступили друг против друга римляне и Митридат. Было это около 173-й олимпиады.
18. Впервые увидали друг друга Никомед и военачальники Митридата на широкой равнине у реки Амнейона и тотчас выстроились в боевой порядок; Никомед вывел всех своих. Неоптолем и Архелай – только легковооруженных и тех всадников, которых имел с собою Аркафий, и несколько боевых колесниц, так как фаланга еще только подходила. Чтобы не быть окруженными вифинцами, намного превосходившими их численностью, военачальники Митридата послали небольшой отряд на ранее захваченный ими скалистый и крутой холм на равнине. Но когда Неоптолем увидал, что они сброшены с этого холма, то, боясь быть окруженным, он стремительно бросился им на помощь, приглашая вместе с собой и Аркафия. Заметив это, и Никомед в свою очередь двинулся против него; здесь произошло сильное сражение и кровопролитие. Так как Никомед, обладая большими силами, стал одолевать, то войско Митридата начало отступать, до тех пор пока Архелай, зайдя с правого фланга, не напал на преследующих. Тогда они обратились против него. Он же понемногу стал отступать, чтобы войска Неоптолема могли остановиться и возвратиться после бегства. Когда Архелай заметил, что они собрались с силами, он перешел в наступление и сильным натиском бросил против вифинцев колесницы с косами, стал их рубить и рассекать кого на две, а кого и на много частей. Это обстоятельство повергло в ужас войско Никомеда, когда они увидали людей, разрезанных пополам и еще дышащих, или растерзанных в куски, а их тела повисшими на колесницах. Вследствие отвращения перед таким зрелищем, скорее, чем вследствие поражения в битве, они в ужасе смешали свои ряды. На них, приведенных в беспорядок, Архелай стал наступать с фронта, а Неоптолем и Аркафий, вернувшись из бегства, напали с тылу. Они долгое время защищались, повернувшись против тех и других; но, когда большая часть войска была перебита, Никомед с оставшимися бежал в Пафлагонию; фаланге Митридата даже не пришлось вступить в дело. У Никомеда был захвачен его лагерь с большим количеством денег и громадное число пленных. Их всех Митридат помиловал и, дав денег на дорогу, отпустил домой, создавая себе у врагов славу милосердия.
19. Таково было первое сражение в войне с Митридатом; римские военачальники были испуганы, так как приступили к столь значительной войне необдуманно и опрометчиво и не получив полномочий от римского сената. Победу одержало войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля, но благодаря военачальникам и храбрости войска. Никомед стал лагерем рядом с Манием, Митридат удалился на гору Скоробу, которая является границей Вифинии и Понтийской земли. Его передовой отряд, сто савроматских всадников, встретившись с 800 всадников Никомеда, некоторых из них взял в плен. Их также Митридат отпустил домой, снабдив деньгами. Когда Маний хотел незаметно уйти, то Неоптолем и Неман из Армении застигли его сначала около местечка Пахия в седьмом часу, – Никомед уже ушел к Кассию, – и принудили вступить в битву; конницы у него было 4000, пехоты же в десять раз больше. Убив из этого войска тысяч десять, они взяли живыми в плен 300 человек; равным образом и этих, приведенных к нему, Митридат отпустил, приобретая тем популярность среди врагов. Лагерь Мания был взят, и сам он, убегая, с наступлением ночи ушел к реке Сангарию и спасся в Пергам. Кассий, Никомед и другие бывшие тут римские послы перенесли свой лагерь на Леонтокефалею, самое укрепленное место Фригии. Тут они стали обучать недавно набранное войско, состоявшее из ремесленников, земледельцев и частных лиц, и производить для своего войска набор по Фригии. Так как ни те, ни другие не выказывали большой готовности, то военачальники отказались от мысли вести войну с таким невоинственным войском и, распустив его, удалились: Кассий – в Апамею со своим войском, Никомед – в Пергам, Маний – на Родос. Те, которые стояли у устья Понта, услыхав об этом, удалились и передали Митридату ключи от Понта и корабли, которые они имели.
20. Так Митридат один этим стремительным натиском захватил все царство Никомеда. Он стал объезжать его и устанавливать порядок в городах. Войдя во Фригию, он завернул в стоянку Александра, считая для себя счастливым предзнаменованием, что там, где остановился Александр, там стал лагерем и Митридат. Затем он проехал и по остальным местам Фригии, по Мисии и по Азии, по всем тем местам, которые недавно были захвачены римлянами, и, послав войска по окружным странам, он подчинил себе Ликию и Памфилию и все местности до Ионии. Только жители Лаодикеи, той, что на реке Лике, продолжали ему сопротивляться: дело в том, что римский полководец Квинт Оппий с некоторым числом всадников и наемников бежал в этот город и его охранял. Тогда Митридат, послав глашатая к стенам города, велел ему объявить, что царь Митридат обещает лаодикейцам неприкосновенность, если они приведут к нему Оппия. Горожане, согласно этому заявлению, позволили наемникам Оппия уйти беспрепятственно, самого же Оппия привели к Митридату, в насмешку заставив ликторов идти перед ним. Митридат не причинил ему никакого зла и повсюду возил его с собою без оков, но вместе с тем показывая всем римского военачальника.
21. Немного времени спустя он взял в плен Мания Ацилия, наиболее виновного изо всего этого посольства в этой войне. Его, связанного, он всюду возил на осле, громко объявляя зрителям, что это Маний; наконец, в Пергаме велел влить ему в горло расплавленное золото, с позором указывая этим на римское взяточничество. Поставив сатрапов над всеми этими племенами, он явился в Магнесию, Эфес и Митилену; все они дружественно приняли его, а жители Эфеса разрушили бывшие у них статуи римлян, за что немного спустя они понесли наказание. Возвращаясь из Ионии, он взял Стратоникею, наложил на нее денежный штраф и поставил в город гарнизон. Увидав здесь красивую девушку, он взял ее себе в жены. И если кому интересно узнать ее имя, это Монима, дочь Филопемена. С магнетами, пафлагонцами и ликийцами, еще продолжавшими бороться против него, он воевал при помощи своих военачальников.
22. Таково-то положение было дел у Митридата. Римляне же с того момента, как они только узнали о первом его вторжении и нападении на Азию, решили идти на него войной, хотя они были очень заняты беспрерывными восстаниями в Риме и тяжелой внутренней войной, так как Италия почти вся часть за частью восставала против них. Консулы бросили между собой жребий, и жребий достался Корнелию Сулле принять власть над Азией и вести войну с Митридатом. Не имея денег, чтобы дать ему, они постановили продать то, что царь Нума Помпилий назначил как жертвенные дары богам. Столь велика была тогда нужда во всем и вместе с тем стремление поддержать честь своего имени. Им удалось продать кое-что и собрать тысяч девять фунтов золота, которое они только и дали на ведение столь большой войны.
Суллу еще долгое время задержали внутренние восстания, как я это уже описал в истории гражданских войн. В это время Митридат выстроил против родосцев очень много кораблей и всем сатрапам и начальникам городов послал тайный приказ: выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италийцев, на них самих, на их жен и детей и отпущенников, которые будут италийского рода, и, убив их, бросить их без погребения, а все их имущество поделить с царем Митридатом. Он объявил и наказания тем, кто их будет хоронить или укрывать, и награды за донос тем, кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ – свободу, должникам по отношению к своим кредиторам – половину долга. Такой тайный приказ он послал одновременно всем, и когда наступил этот день, то по всей Азии можно было видеть самые разнообразные картины несчастий. Из них я укажу следующие.
23. Жители Эфеса тех, которые бежали в храм Артемиды и обнимали изображение богини, убивали, отрывая от статуй. Жителей Пергама бежавших в храм Асклепия и не желавших оттуда уходить, убивали стрелами, когда они сидели, обняв статуи богов. Адрамидтийцы, выйдя в море, убивали тех, которые собирались спастись вплавь, и топили в море маленьких детей. Жители Кавна, после войны с Антиохом ставшие подданными и данниками родосцев и незадолго до этого от римлян получившие свободу, оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин. Жители Тралл, не желая стать собственноручными исполнителями такого преступления, наняли для выполнения этого дела пафлагонца Феофила, человека дикого, и Феофил, собрав всех римлян вместе в храм Согласия, стал их там убивать и у некоторых, обнимавших статуи богов, отрубал руки. Такое бедствие постигло бывших в Азии италийцев и римлян, всех вместе – и мужчин, и детей, и женщин, и вольноотпущенных, и их рабов, которые были италийского происхождения. И в этом случае особенно было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки.
Но они понесли двойное наказание; во-первых, со стороны самого Митридата, вскоре проявившего против них свой вероломный характер, склонный к насилию, а во-вторых, позднее со стороны Корнелия Суллы. Митридат же отплыл на остров Кос, и жители Коса приняли его с радостью. Он захватил там сына Александра, царя египетского, оставленного тут с большими деньгами бабкой его Клеопатрой, и содержал его по-царски. Из богатств Клеопатры большое количество царских сокровищ, камни, женские украшения и большую сумму денег он отправил в Понт.
24. В это время родосцы укрепляли свои стены и свои гавани и на всех местах ставили военные машины. С ними вместе сражались некоторые из телмесейцев и ликийцев. Италийцы, все те, которые успели раньше бежать из Азии, все собрались на Родосе и с ними проконсул Азии Люций Кассий. Когда Митридат выступил на кораблях против них, они разрушили предместья города, чтобы от них не было врагам никакой пользы, и двинулись против него для морской битвы. Одни их корабли шли лобовой атакой, другие заходили с флангов. Царь Митридат, плывя сам на пентере, велел своим, вытянувшись в открытое море, заехать во фланг, и, так как они были более быстроходны, он приказал окружить неприятельские суда, бывшие более малочисленными. Тогда родосцы, испугавшись, что будут окружены, стали понемногу отступать, а затем, и совсем повернув в тыл, бежали в свою гавань и, закрыв ее заградительными цепями, стали сражаться с Митридатом со стен. Митридат стал лагерем рядом с городом; он не раз делал попытки напасть на гавань, но терпел неудачу; тогда он стал дожидаться, чтобы к нему пришло из Азии его пешее войско. За это время происходили частые, но небольшие стычки со сторожащими стены, и так как в этих стычках родосцы одерживали верх, они понемногу осмелели и держали свои суда наготове, чтобы, если встретится какой-либо благоприятный случай, напасть на неприятеля.
25. Раз как-то царское грузовое судно плыло под парусами мимо гавани; родосцы выпустили против него бирему, и так как с обеих сторон на помощь им спешно устремились другие суда, то произошло сильное морское сражение. Митридат теснил их своей стремительностью и многочисленностью судов, родосцы же с большим искусством окружали его мелкие суда и пробивали их, так что вернулись в гавань, ведя с собою на канате триеру со всем экипажем и много украшений с носов кораблей и снятую с врагов добычу. Одна их пентера была захвачена неприятелями; не зная этого, родосцы выплыли на поиски ее на шести наиболее быстроходных судах; на них плыл их наварх Дамагор. Митридат выслал против него двадцать пять судов. До наступления темноты Дамагор уходил от них; когда уже смерклось, он напал на царские суда, повернувшие назад, и два из них потопил, два других загнал в Ликию и, целую ночь проплавав в море, к утру вернулся назад. Таков был конец морского боя между родосцами и Митридатом сверх всякого ожидания для родосцев при их малочисленности, а для Митридата – при большом числе его кораблей. Во время сражения, когда царь плыл мимо своих кораблей и побуждал своих, хиосский союзный корабль в сутолоке ударил в царский корабль, которой и дал течь. Царь, сделав тогда вид, что он ничего не заметил, впоследствии наказал и рулевого, и подштурмана, и почувствовал гнев ко всем хиосцам.
26. Когда в эти же дни плыло к Митридату его пешее войско на грузовых судах и триерах, то сильный ветер, внезапно поднявшийся от Кавна (северный ветер), занес флот в Родос. Родосцы, с возможной быстротой выплыв из гавани, когда флот Митридата боролся с волнением и был еще рассеян по морю, напали на суда; одни захватили и привязали канатами, пробили другие и зажгли третьи, и взяли в плен человек триста. После этого Митридат стал готовиться ко второй морской битве и одновременно к штурму. Он стал строить некую самбуку – огромное военное сооружение, которое везли на двух кораблях. Так как перебежчики указали ему легко доступный холм, где стоял храм Зевса Атабирия, и городские стены на нем были невысокие, он ночью посадил войско на корабли, другим же, раздав лестницы, велел и тем и другим двигаться в молчании, пока им не будет дан знак огнем с Атабирия; а тогда всем вместе с елико возможным криком одним нападать на гавань, другим стараться взойти на стены. И действительно, они приближались в глубоком молчании; но сторожевые посты родосцев заметили то, что готовится, и дали знать (своим) при помощи огня. Войско же Митридата, сочтя, что это и есть тот (обещанный) знак огнем с Атабирия, после глубокого молчания все вместе закричали – как те, которые несли лестницы, так и весь экипаж с кораблей. Родосцы сами без страха ответили им таким же криком, и все поднялись на стены. Таким образом, войска царя не получили никакого успеха ночью, а с наступлением дня, отбитые, вернулись назад.
27. Самбука, подведенная к стене, там, где стоял храм Изиды, особенно напугала родосцев, так как одновременно она выкидывала много стрел, таранов и дротиков. В то же время солдаты на многих мелких судах суетились около нее, как бы желая с ее помощью подняться на стены. Родосцы выдержали и это нападение со стойкостью, пока это сооружение от тяжести не свалилось, причем показалось, что образ Изиды выбросил против него великий огонь. Потерпев неудачу и в этой попытке, Митридат снял свой лагерь от Родоса и, окружив своим войском Патары, он стал для сооружения военных машин вырубать рощу Латоны, но, испуганный сновидением, даже материал оставил нетронутым; Пелопиду он поручил войну с ликийцами, Архелая же послал в Элладу, поручив ему любыми средствами или добиться дружественных отношений с ней, или принудить ее к этому силой. Сам же он с этого времени, поручив большую часть походов своим военачальникам, занимался набором войск, их вооружением, наслаждался жизнью с женой своей Стратоникой и производил суд над теми, которые, как говорили, покушались на его жизнь, или стремились к государственному перевороту, или вообще были сторонниками римлян.
28. Такими делами был занят Митридат, в Элладе же происходило вот что. Отплыв с большим количеством провианта и кораблей, Архелай, с боем одержав решительную победу, захватил Делос, отпавший от афинян, и другие укрепленные места. Убив здесь до 20 000 человек, из которых большинство было италийцев, он передал эти укрепленные пункты афинянам. Этими действиями, а также и в других отношениях распространяя славу о Митридате и превознося его до небес, он привлек их к союзу с царем. Священные деньги с Делоса он направил им при посредстве Аристиона, афинянина родом, послав для охраны этих денег около 2000 человек. Воспользовавшись всем этим, Аристион стал тираном у себя на родине и из афинян одних убил немедленно, как сторонников римлян, других же отослал к Митридату; так поступил человек, прошедший эпикурейскую философскую школу. Но ведь не он один был таким тираном в Афинах; и не только раньше его Критий и те, которые были сотоварищами Крития по философии, но такими тиранами были и в Италии принадлежавшие к пифагорейской школе и во всей остальной Элладе те из так называемых семи мудрецов, которые приняли участие в государственных делах, властвовали и проявляли тираническую власть более жестоко, чем простые тираны, так что и относительно других философов становится неясным и подозрительным, вследствие ли высоких нравственных достоинств или вследствие бедности и того, что им не удалось пристроиться к государственной деятельности, они философию сделали себе утешением. Так и теперь многие из них, оставаясь частными людьми и бедными и, вследствие этого, по необходимости предавшись философии, высказывают горькие упреки по адресу богатых и стоящих у власти, заставляя подозревать в них не столько презрение к богатству или власти, сколько проявление зависти. Гораздо мудрее поступают те, кто не обращает внимания на их злословие.
Пусть же считают, что все это сказано мною по поводу философа Аристиона, так как он был виновником отступления в моем изложении.
29. К Архелаю присоединились ахейцы и жители Лаконии и вся Беотия, за исключением Феспий, которые он окружил и стал осаждать. В то же самое время Метрофан, посланный Митридатом с другим войском, опустошал Эвбею, Деметриаду и Магнесию, не ставшие на сторону Митридата. В это же время Бреттий, двинувшись из Македонии с небольшим войском, вступил с ним в морское сражение и, потопив у него корабль и быстроходное судно, убил всех бывших на нем на глазах у Метрофана. Последний, испугавшись, обратился в бегство. Так как ветер был попутным для Метрофана, то Бреттий его не захватил, зато взял Скиаф, город, где у варваров хранилась добыча; некоторых их рабов он повесил, а у свободных отрубил руки. Затем он обратился к Беотии, и, когда к нему пришли из Македонии другие 1000 человек конных и пеших, он около Херонеи три дня сражался с Архелаем и Аристионом. В общем результат этого сражения был нерешительным при равном успехе. Так как согласно союзу к Архелаю и Аристиону пришли лаконяне и ахейцы, Бреттий, считая, что он не будет в состоянии сражаться с ними со всеми, стал двигаться к Пирею, но Архелай, двинувшись с флотом, захватил и его.
30. Сулла, выбранный римлянами вождем для войны с Митридатом, только теперь переправился из Италии в Элладу с пятью легионами и несколькими манипулами и отрядами конницы и тотчас стал собирать в Этолии и Фессалии деньги, союзников и продовольствие; когда он решил, что всего этого у него достаточно, он направился в Аттику против Архелая. Когда он проходил по Беотии, то Беотия вся перешла на его сторону, за исключением немногих; в том числе был и большой город Фивы, который очень легкомысленно стал на сторону Митридата против римлян, но еще скорее, раньше, чем дело дошло до серьезного испытания, от Архелая перешел на сторону Суллы. Придя в Аттику, Сулла послал часть войск к городу осаждать Аристиона, а сам спустился к Пирею, где был Архелай и где за стенами держались враги. Высота этих стен была до 40 локтей, и сделаны они были из больших четырехугольных камней. Соорудил их Перикл, когда он был военачальником у афинян против пелопоннесцев: полагая в Пирее всю надежду на победу, он так усиленно укрепил его. Несмотря на такую высоту стен, Сулла пододвинул лестницы; он совершил много подвигов, но потерпел и много неудач, так как каппадокийцы защищались храбро; утомленный, он удалился в Элевсин и Мегару и стал сооружать там военные машины против Пирея и задумал подвести к нему земляную насыпь. Рабочих, все оборудование, железо, катапульты и все другое подобного рода он получал из Фив, он срубил рощу Академии и соорудил огромные осадные машины. Длинные же стены он разрушал, употребляя камень, дерево и землю для насыпи.
31. Двое аттических рабов из Пирея – или действительно сторонники римлян, или предусмотрительно приготовлявшие себе убежище на всякий случай, – сделав из свинца шары, делали на них надписи о том, что предпринимается против римлян, и бросали их из пращей. Когда это происходило много раз и было замечено, Сулла обратил внимание на бросаемые из пращи свинцовые шары и нашел на них запись, что на следующий день пехота выйдет прямо фронтом на работающих, а всадники бросятся с обеих сторон на оба фланга римлян. И вот он скрыл достаточный отряд войск, и когда враги сделали вылазку, которая, как они думали, была вполне неожиданной, Сулла, двинув на них еще более неожиданно скрытое войско, многих из них убил, а других сбросил в море. Таков был исход этой попытки. Когда насыпь стала сильно подниматься кверху, Архелай в свою очередь стал сооружать башни и поставил на них много орудий для защиты и послал за вспомогательными силами из Халкиды и других островов и вооружил даже гребцов, как будто бы опасность достигала высшей степени. Войско Архелая было вообще (и прежде) многочисленнее войска Суллы, а после этого еще более превосходило его числом; и вот среди ночи Архелай, сделав стремительную вылазку, сжег одну из двух сооруженных «черепах» и все находящиеся в ней приспособления. Но дней через десять Сулла опять сделал другую и опять поставил на то же место, где стояла первая. Против нее Архелай поставил на стенах башню.
32. Когда к нему прибыло от Митридата другое войско, которым командовал Дромихет, Архелай вывел всех на сражение. Примешав к их рядам пращников и стрелков из лука, он поставил их у самой стены, с тем чтобы и те, которые охраняют стену, могли поражать врагов. Другие же у него с зажженными факелами под воротами выжидали удобного для вылазки времени. Долгое время сражение было нерешительным, так как поочередно отступали то одни, то другие, прежде всего варвары, но Архелай, удержав их, вновь двинул в бой. Испуганные этим, римляне в свою очередь стали отступать, но Мурена, встретив их, заставил их повернуть назад. Другой легион, вернувшийся с заготовок леса, а с ними и штрафные, застав это сражение, со всем рвением очень решительным натиском напали на войско Митридата и убили из него около 2000 человек, а остальных загнали за стены. Архелай, который старался вновь повернуть их на врагов и вследствие рвения долгое время оставался в бою, был отрезан от ворот и поднят на стену на обрывке веревки. Сулла же со штрафных, как блестяще сражавшихся, снял позор бесчестия, а остальных одарил большими подарками.
33. Так как наступала уже зима, то Сулла, расположив свое войско лагерем в Элевсине, стал вести с возвышенности глубокий ров к морю, чтобы коннице врагов не было так удобно нападать на него. Пока он был занят этой работой, у него каждый день происходили столкновения – то у рва, то у стен, так как враги часто выходили, пуская в ход камни, стрелы и свинцовые ядра. Так как Сулла нуждался в кораблях, он послал за ними на Родос. Но ввиду того, что родосцы не могли переправиться к нему, ибо Митридат был владыкой моря, Сулла приказал Лукуллу, человеку из знатного римского рода, который после Суллы был военачальником в войне с Митридатом, тайно переправиться в Александрию и Сирию и собрать у царей, обладающих флотом приморских городов, корабли, чтобы провести флот родосцев. Хотя море было в руках неприятелей, тем не менее Лукулл не задумываясь сел в маленькое суденышко и, пересаживаясь затем с одного корабля на другой, чтобы скрыть свои следы, прибыл в Александрию.
34. Те же предатели из-за стен, вновь написав на свинцовой табличке, что этой ночью Архелай пошлет в город афинянам, мучимым голодом, солдат с грузом, бросили ее из пращи; Сулла, устроив засаду, захватил и хлеб, и несших его. В этот же самый день Мунаций около Халкиды разбил Неоптолема, второго военачальника Митридата, убил до 1500 человек и взял в плен еще большее число врагов. Немного времени спустя ночью, когда сторожа еще спали, римляне, пододвинув при помощи машин лестницы к Пирею, взошли на стену и перебили ближайшую стражу. Тогда одни из варваров тотчас соскочили в Пирей, покинув стены, как будто бы они целиком были захвачены; другие же, перейдя в нападение, убили начальника ворвавшихся, а остальных вновь выгнали за стены. А некоторые, сделав даже вылазку через ворота, едва не сожгли второй башни римлян; но Сулла, быстро двинувшись из лагеря и упорно сражаясь в течение целой ночи и на следующий день, отстоял ее. И на этот раз варвары отступили, но Архелай поставил на стене другую огромную башню, напротив башни римлян, и они вели друг с другом бой с этих башен, взаимно осыпая друг друга частым дождем всякого рода метательных снарядов; наконец Сулла при помощи катапульт, выпускающих сразу по двадцать очень тяжелых свинцовых ядер, перебил многих, расшатал башню Архелая и сделал ее неустойчивой, так что Архелай, опасаясь ее падения, тотчас велел убрать ее со стены вниз.
35. Когда заключенные в городе еще сильнее стали страдать от голода, то брошенные свинцовые пластинки опять сообщили римлянам, что Архелай ночью пошлет в город продовольствие. Архелай, подозревая, что римлянам делается сообщение относительно хлеба и что есть предательство, тем не менее отправил хлеб, но поставил людей у ворот с огнем, чтобы сделать нападение на римлян, если Сулла направится с войском на идущих с хлебом. И обоим удалось их предприятие: Сулле – захватить несших хлеб, Архелаю же – сжечь некоторые из римских сооружений. В то же время и Аркафий, сын Митридата, вторгшись в Македонию с другим войском, легко одержал победу, так как римлян там было мало, подчинил всю Македонию и, поручив ее сатрапам, сам двинулся против Суллы, но захворал и умер около Тисеи. В Аттике же у города, который ужасно страдал от голода, Сулла соорудил много маленьких укреплений, чтобы никто не мог оттуда убежать и чтобы население еще больше страдало вследствие скученности.
36. В Пирее же, подняв насыпь на достаточную высоту, Сулла стал пододвигать машины. Но Архелай подкопался под насыпь и долгое время незаметно уносил землю; насыпь стала внезапно оседать. Римляне успели быстро это заметить, оттащили назад машины и заполнили насыпь. Тем же способом они в свою очередь подрылись под стену, пользуясь их же следами; и вот под землей они сталкивались друг с другом и сражались врукопашную мечами и копьями, поскольку это было возможно в темноте. Одновременно с этим и Сулла с насыпи при помощи многих сооружений бил таранами в стену, пока часть ее не упала; желая сжечь находящуюся недалеко башню, он стал пускать в нее много зажигательных снарядов и самых храбрых из воинов послал с лестницами. При величайшем напряжении с обеих сторон башня в конце концов загорелась, и Сулла, разрушив небольшую часть стены, тотчас же поставил там сторожевое укрепление; подкопанные основания стены, державшиеся только балками, были наполнены серой паклей и смолой и тотчас же все подожжены. Одна за другой части стен стали падать, увлекая за собой стоящих наверху стен воинов. Это огромное и внезапно возникшее со всех сторон смятение напугало защитников стен, как будто бы и та стена, которая была у них под ногами, тотчас упадет. Поэтому они с беспокойством оглядывались во все стороны; страх заставлял их смотреть на все с подозрением, и потому они слабо сражались с врагами.
37. На находящихся в таком состоянии воинов Сулла наседал без передышки, но при этом он все время сменял уставших, приводя все новые и свежие отряды с лестницами; они, поднимая крик, побуждали своих к новому бою; и Сулла одновременно подбодрял их, то грозя, то уговаривая, что в такой короткий промежуток времени для них решится исход всего похода. Но и Архелай в свою очередь двинул другие войска вместо пришедших в смущение; и он все время вновь и вновь возобновлял сражение, одновременно взывая и побуждая всех своих, что «еще немного, и спасение для них обеспечено». Вновь с той и другой стороны у всех проявились огромная энергия и пыл; готовность к бою и потери с обеих сторон были одинаковы и равноценны. Но Сулла, понеся большие потери, как нападавший извне, отозвал трубным сигналом войско и, к удивлению многих, отвел его назад. А Архелай тотчас же ночью стал восстанавливать упавшую часть стены, причем он изнутри возвел многие укрепления в виде полумесяца. На эти новопостроенные стены Сулла еще раз пытался сделать нападение всем войском, считая, что, пока они еще сырые и слабые, он легко их разрушит. Но, попав в затруднительное положение, как это естественно в узком месте, и поражаемый сверху по фронту и с флангов, так как укрепления были в виде полумесяца, он отказался совершенно от мысли взять Пирей приступом и перешел к осаде, чтобы подчинить его себе голодом.
38. Заметив, что находящиеся в городе испытывают все большую и большую нужду, что они перерезали весь скот, что они варят шкуры и содранные кожи и жадно поедают отвар, а некоторые из них поедают и мертвых, Сулла приказал всему войску обвести город рвом, чтобы даже поодиночке никто не мог бежать оттуда и скрыться. Когда это было выполнено по его приказанию, он одновременно придвинул лестницы и стал подрывать стены. Когда тотчас же произошло бегство, как это и естественно для ослабевших людей, Сулла ворвался в город, и в Афинах началось ужасное и безжалостное избиение. Ни бежать они не могли вследствие истощения, ни пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам – Сулла приказал всех попадавшихся на пути избивать в гневе на их поспешный и нелепый переход на сторону варваров и раздраженный их неумеренными оскорблениями. Очень многие, услышав об этом приказе, сами бросались к убийцам, чтобы они скорее выполнили свое дело. Лишь у немногих хватило сил бежать в Акрополь; вместе с ними бежал и Аристион, сжегши Одеон, чтобы у Суллы не было готового уже деревянного материала для осады Акрополя. Сулле удалось остановить пожар города, но зато он отдал его на разграбление войску. И римские воины во многих домах находили человеческое мясо, приготовленное для еды. На следующий день Сулла продал рабов; свободным же, которые в течение прошлой ночи не успели быть убитыми, – их было очень мало, – он объявил, что дарует свободу, но право голосования, камешками ли, поднятием ли рук, он отнимает, так как они воевали с ним, но их потомкам он обещал вернуть это право.
39. Так в полной мере беды постигли Афины. Сулла поставил гарнизон в Акрополе, так как Аристион и бежавшие сюда вместе с ним под гнетом голода и жажды в скором времени сдались. Из них Аристиона и его свиту, равно и тех, которые несли какую-либо официальную должность или совершили что-либо против того, что было раньше установлено, когда Эллада была завоевана римлянами, – этих Сулла наказал смертью; других же он пощадил и установил для всех них законы, близкие к тем, которые раньше были определены им римлянами. Из Акрополя было вывезено золота около 40 фунтов, а серебра – около 600. Но эти события в Акрополе произошли несколько позднее.
40. Как только город был взят, Сулла не стал ждать, пока он сможет взять Пирей осадой, но двинул против него стенобитные орудия, метательные орудия и стрелков; двинул и большое количество людей, которые под прикрытием «черепах» стали подкапывать стены, также и когорты воинов, которые, пуская копья и стрелы в стоящих на стенах, часто их поражали. И он подкопал и разрушил стены в виде полумесяца, которые были еще очень сырыми и слабыми, так как недавно были построены. Так как Архелай предвидел это и раньше, то перед ними внутри укреплений он выстроил много подобных же укреплений, Сулле приходилось непрерывно вести бой, так как он попадал с одного укрепления на другое такое же; но он был неутомим в своей настойчивости; он часто сменял (утомленные) войска и, обходя солдат, побуждал их к работе, указывая на то, что в том небольшом усилии, которое им остается сделать, заключается выполнение всех их упований и надежд на добычу. Да и сами воины, считая, что это действительно конец их трудов, и, горя честолюбивым желанием совершить это великое и славное дело – овладеть столь крепкими стенами, прилагали все старания, так что Архелай, пораженный их бешеной и безумной настойчивостью, отдал в их власть стены и спешно отступил в сильно укрепленную и омываемую морем часть Пирея, где Сулла, не имея кораблей, не мог попытаться на него напасть.
41. Отсюда Архелай отправился в Фессалию через Беотию и собрал в Фермопилах остатки всего своего войска, с которым он сюда пришел, так же, как и того, которое было у Дромихета. Он объединил и то, которое вторглось в Македонию с Аркафием, сыном царя (Митридата), которое тогда было наиболее сильным и полным, и всех тех, которых Митридат все время посылал на подкрепление, ведь он их посылал непрерывно. Всех их он собирал со всякой поспешностью. В это время Сулла сжег Пирей, который доставил ему еще больше неприятностей, чем город (Афины), не пощадив ни арсенала, ни верфей, ни какое-либо другое из прославленных строений. А затем он двинулся против Архелая, тоже через Беотию. Когда они подошли близко друг к другу, то те, которые недавно были у Фермопил, отошли к Фокиде; то были фракийцы, жители Понта, скифы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны Митридатом, – всего 120 000 человек. Начальники у них были над каждой частью свои собственные, над всеми же главнокомандующим был Архелай. Сулла вел с собою италийцев, тех эллинов или македонян, которые недавно перешли к нему от Архелая, а также кое-кого из соседних городов; все вместе они не составляли даже третьей части неприятельского войска.
42. Когда они оказались друг против друга, то Архелай выстраивал войско в боевой порядок, все время вызывая на сражение, Сулла же медлил, принимая во внимание местные условия и количество неприятелей. Когда же Архелай стал уходить к Халкиде, он пошел следом за ним, поджидая удобного времени и места. Когда же он увидал, что Архелай стал лагерем около Херонеи на покатом месте, откуда не было никакой возможности уйти, если им не будет одержана победа, он сам, заняв поблизости широкую равнину, тотчас вывел свое войско для сражения, чтобы заставить Архелая принять его даже против воли. Позади римлян простиралась ровная и гладкая как для преследования, так и для отступления равнина, а у Архелая в тылу были крутые горы, которые не позволяли нигде сразу пустить в дело все войско, так как на такой неровной местности он не имел возможности выстроить его все; в случае же поражения отступление по кручам было невозможно. На основании таких соображений, полагаясь больше всего на неудобство места, Сулла стал здесь наступать, с тем чтобы преимущество в численности не принесло Архелаю никакой пользы; Архелай же не имел в виду, что ему придется здесь вступить в сражение, поэтому небрежно раскинул лагерь. Когда же Сулла уже начал наступление на него, он, в конце концов, слишком поздно понял неудобство расположения, послал вперед отряд всадников, чтобы помешать передвижению Суллы. Когда же они были обращены в бегство и отброшены к крутым горам, он вновь прислал шестьдесят колесниц (с косами), в надежде стремительным натиском порубить косами и разорвать фалангу неприятелей. Но римляне расступились перед колесницами, которые вследствие своей стремительности проскочили в задние ряды римлян, а так как они поворачивались с трудом, то были окружены находившимися в задних рядах и уничтожены их копьями и стрелами.
43. Но даже в этом случае Архелай мог бы спокойно защищаться в своем укрепленном лагере, причем ему даже крутые горы могли оказать известную помощь, но он со всей поспешностью стал выводить и старательно выстраивать множество людей, не подготовленных предварительно к битве, будучи крайне стесненным на узком пространстве приближением Суллы. Прежде всего он выслал вперед конницу, которая сильным натиском разрезала фалангу римлян на две части, и затем ввиду малочисленности римлян стал легко их окружать. Римляне сильно отбивались, повернувшись во все стороны. Особенно трудно было римлянам, находившимся под начальством Гальбы и Гортензия, против которых стоял сам Архелай, так как варвары, находясь на глазах своего военачальника, наступали с особенной настойчивостью. Но тут Сулла двинулся на них с большим количеством всадников. По значкам военачальника и по поднятой большой пыли Архелай заключил, что приближается Сулла, поэтому он прекратил окружение и отступил в свой боевой строй. Сулла, ведя лучшую часть своей конницы и мимоходом захватив две свежие когорты, которые были им оставлены в засаде, напал на врагов, когда они еще не успели выпрямить свой круг и выстроиться твердо по фронту, и, приведя их в беспорядок, изрубил многих из них и стал преследовать обращенных в бегство. Когда здесь было положено начало победе, то и Мурена, который командовал левым крылом, не стал медлить, но, стыдя тех, кто был около него, смело напал на врагов и в свою очередь стал их преследовать.
44. Когда оба крыла войска Архелая были уже обращены в бегство, то и центр не удержал своих рядов, и бегство стало всеобщим – и тут все, что предполагал Сулла, свалилось на головы врагов. Не имея удобного места, чтобы развернуться для новой атаки, ни равнины для бегства, они были притиснуты преследовавшими их римлянами к отвесным скалам, и одни из них падали мертвыми на этом месте, другие же, более благоразумные, бросились к лагерю. Но Архелай предупредил их, закрыв перед ними ворота, – это показало его полную неопытность при поражениях, – и велел им повернуться опять против неприятелей. Они охотно повернулись, но, не имея у себя ни военачальников, ни руководителей, чтобы выстроить их в порядке, не узнавая своих военных значков, брошенных, как это бывает в беспорядочном бегстве, они без труда были избиты: одни из них – врагами, так как не успели развернуться, против них, другие же – своими собственными товарищами, так как они в беспорядке метались в большом количестве на узком пространстве. Они вновь бросились к воротам лагеря и толпились вокруг них, упрекая тех, которые не впускали. С упреками они указывали им на их общих отеческих богов, на другие их близкие отношения, говоря, что они погибают не столько от врагов, сколько от тех, которые с таким презрением не хотят их принять к себе. Наконец, Архелай, позднее, чем это было нужно, открыл ворота и принял их, вбежавших туда в полном беспорядке. Увидав это, римляне, усиленно побуждая друг друга, бегом бросились вслед за бегущими, ворвались в лагерь и тем окончательно закрепили победу.
45. Архелай и остальные, успевшие бежать, собрались в Халкиде в числе не более 10 000 из войска в 120 000. У римлян потери считались в 15 человек, из которых двое опять поправились.
Таков был конец битвы при Херонее для Суллы и для Архелая, главнокомандующего Митридата; и для того и для другого этот столь важный результат получился, главным образом, вследствие предусмотрительности Суллы и неразумия Архелая. Сулла, в руках которого оказалось много пленных, оружия и другой добычи, собрав все ненужное в кучи, сам подпоясанный, как это в обычае римлян, сжег в честь божества войны, и, дав войску короткий отдых, двинулся с легковооруженными против Архелая к Эврипу. Так как у римлян не было кораблей, то Архелай без всякой опасности для себя объезжал острова и грабил прибрежные местности. Выйдя на берег в Закинфе, он стал лагерем около города. Несколько римлян, проживавших там, ночью напали на него; тогда он быстро опять сел на корабли и отплыл в Халкиду, более похожий на морского разбойника, чем на ведущего настоящую войну.
46. Известие о таком поражении в первый момент поразило Митридата ужасом; его охватил страх, как обыкновенно бывает при таком событии. Однако со всей поспешностью он стал собирать другое войско со всех покорных ему племен. Считая, что некоторые из них под влиянием этого поражения нападут на него или теперь, или когда представится какой-либо другой благоприятный случай, он собрал всех подозрительных для себя лиц, прежде чем война примет более острые формы, и в первую очередь тетрархов галатов, которые пришли к нему как друзья и не были ему подчинены; он велел убить их всех с детьми и женами, кроме тех, которые успели бежать; одни из них были убиты из засады подосланными убийцами, другие погибли в одну ночь на пиру; Митридат считал, что ни один из них не сохранит ему верности, если приблизится Сулла. Он забрал себе все их имущество, ввел в города гарнизоны и поставил над этим племенем в качестве сатрапа Эвмаха. Но оставшиеся в живых тетрархи, собрав войско из сельских местностей, тотчас же изгнали его из Галатии вместе с гарнизонами. Таким образом, Митридату удалось получить от галатов одни только деньги. Теперь пришла очередь Хиоса. На хиосцев он сердился еще с того времени, когда один из их кораблей во время морской битвы у Родоса неосторожно ударил (носом) в царский корабль. Сначала он конфисковал имущество тех из хиосцев, которые бежали к Сулле, затем послал людей, чтобы они произвели расследование, кто является сторонником римлян. И, в-третьих, наконец, Зенобий, ведя с собой войско, под предлогом, что он хочет перебросить его в Элладу, ночью захватил стены хиосцев и другие укрепленные места и, поставив у ворот стражу, велел объявить, чтобы иноземцы оставались спокойными, а хиосцы собирались на народное собрание, так как он намерен сообщить им нечто от имени царя. Когда они собрались, то он сказал им, что царь подозрительно относится к их городу из-за тех, которые держат сторону римлян, но что «он перестанет так относиться, если вы передадите оружие и в качестве заложников дадите детей виднейших из граждан». Хиосцы, видя, что их город взят, выполнили и то и другое требование. Зенобий отослал все это в Эритры, заявив, что царь пришлет хиосцам письменный приказ.
47. И вот от Митридата прибыло письмо, гласящее следующее: «Вы и теперь проявляете склонность к римлянам; и многие из вас и сейчас находятся у них, и вы пользуетесь имуществом римлян, не внося нам (приказанной) доли. Кроме того, в битве под Родосом ваша триера ударила в мой корабль и причинила ему повреждение. Я сам (без вашей просьбы) вменил это в вину одним только кормчим, давая вам случай спастись и почувствовать мое великодушие. И вот лучших своих граждан вы тайно послали к Сулле, и ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению, а это вы должны были бы сделать, если бы вы не были их соучастниками. Тех, которые злоумышляли против моей власти, злоумышляли на мою жизнь, мои друзья присудили к смерти, я же вас наказываю штрафом в 2000 талантов». Таково было (суровое) содержание письма. Хиосцы хотели отправить к Митридату посольство, но Зенобий им этого не позволил. Так как оружие у них было отобрано, дети виднейших граждан взяты в качестве заложников, столь значительное варварское войско стояло в их городе, то они, стеная, стали сносить украшения храмов и все женские драгоценности для выполнения приказа о 2000 талантов. Когда они выполнили и это, Зенобий, обвиняя их, что не хватает весу, собрал их всех в театр, и, поставив войско с обнаженными мечами вокруг театра, заняв дороги от театра до моря, он повел туда хиосцев, вызывая каждого в отдельности из театра, и посадил на корабли, отдельно мужчин, отдельно их женщин и детей, причем конвой по варварскому обычаю позволял себе по отношению к ним оскорбления. Когда затем они были доставлены к Митридату, они были отправлены им к Понту Эвксинскому.
48. Так было поступлено с хиосцами. Когда Зенобий с войском подошел к Эфесу, то жители этого города предложили ему сложить оружие у ворот и войти в город с небольшим количеством провожающих. Он послушался их и, войдя в город, пошел к Филопемену, отцу Монимы, любовницы Митридата, поставленному Митридатом в качестве наблюдателя над эфесцами, и объявил, чтобы эфесцы собрались к нему на собрание. Эфесцы, не ожидая себе от него ничего хорошего, перенесли это собрание на следующий день, ночью же, собираясь друг с другом и побуждая друг друга, бросили Зенобия в тюрьму и убили, заняли свои стены, распределили все население на отряды, собрали с полей все предметы питания и вообще поставили свой город на военное положение. Узнав об этом, жители Тралл, гипейбы, месополитяне (?) и некоторые другие, боясь такого же несчастия, какое постигло хиосцев, поступили так же, как жители Эфеса. Митридат послал войско против отпавших городов, и с теми, кого он захватил, он поступил со страшной жестокостью, но, боясь дальнейшего, он дал свободу греческим городам, объявил об уничтожении долгов, метеков в каждом городе сделал полноправными гражданами, а рабов – свободными, понадеявшись, как это и действительно случилось, что должники, метеки и рабы будут на его стороне, считая, что только под властью Митридата за ними неизменным останется дарованное право. В это время составили заговор против Митридата Миннион и Филотим из Смирны, Клисфен и Асклепиодот с Лесбоса; все они были люди, знакомые с царем, а Асклепиодот был даже некогда близким другом. Доносчиком этого заговора оказался сам Асклепиодот, и, для того чтобы не было сомнений, дал возможность из-под какого-то ложа услыхать речи Минниона. Когда заговор был открыт, они были казнены после страшных мучений. Подозрение в подобного рода намерениях нависло теперь над многими. Когда из числа жителей Пергама было арестовано 80 человек, составивших такой же заговор, и в других городах ряд лиц, то Митридат послал повсюду своих людей, которые по доносам, в которых каждый указывал на своего врага, казнили до 1600 человек. В скором времени эти доносчики были захвачены Суллой и казнены, другие уже заранее сами на себя наложили руки, иные же бежали в Понт, к самому Митридату.
49. В то время как такие события происходили в Азии, Митридат собрал войско в 80 000 человек, и это войско Дорилай повел на Элладу к Архелаю, у которого оставалось от прежнего войска 10 000 человек. Сулла стоял лагерем против Архелая около Орхомена. Когда он увидал большое количество пришедшей против него конницы, он вырыл по равнине много рвов шириною в 10 футов, и, когда Архелай выступил против него, он в свою очередь развернул фронт. Так как римляне из-за страха перед конницей сражались слабо, Сулла, объезжая их, долгое время уговорами и угрозами побуждал к бою; но так как и таким образом он их не заставил приняться как следует за дело, он соскочил с коня и, схватив знамя, бросился вместе с отрядом своих телохранителей в середину между двумя войсками, воскликнув: «Если кто спросит вас, римляне, где вы предали вашего вождя Суллу, скажите: “Когда он сражался под Орхоменом”». Видя его в таком опасном положении, начальники отдельных отрядов выбежали из своих рядов, а с ними и остальная масса, устыдившись, и заставили отступить неприятелей. Когда победа стала склоняться на сторону римлян, Сулла, вновь вскочив на коня, стал объезжать войско, хвалить его и подстрекать рвение, пока, наконец, бой не закончился для них полной победой. Из вражеского войска погибло до 15 000 человек, из них приблизительно было 10 000 всадников, в том числе сын Архелая, Диоген. Пехота бежала в лагерь.
50. Боясь, как бы Архелай опять не убежал от него, как и раньше, в Халкиду, так как у самого Суллы не было кораблей, Сулла ночью поставил по всей равнине на известном расстоянии сторожевые отряды. С наступлением дня, на расстоянии не больше одного стадия от лагеря Архелая, он стал копать ров, причем Архелай не выступал против него. Тогда Сулла стал горячо убеждать свое войско последним усилием закончить войну, так как враги уже неспособны противостоять им, и повел их к валу Архелая. То же самое в свою очередь по необходимости происходило и у врагов: их предводители обходили свои отряды, указывали на угрожающую опасность и на позор, если они не отразят от вала врагов, уступающих в численности. Когда с обеих сторон поднялось стремительное наступление и крик, то и с той и с другой стороны было совершено много военных подвигов; римляне уже разрушили угол укрепленного вала, устроив себе над головами прикрытие из щитов. Тогда варвары, соскочив с укрепления внутрь этого угла, выстроились там, чтобы встретить мечами ворвавшихся туда. Никто не решался туда войти, пока Базилл, начальник легиона, первым не бросился туда и того, кто выступил против него, не убил. Тогда следом за ним бросилось и все войско; произошло бегство и избиение варваров; одни из них были захвачены, другие загнаны в близлежащее озеро, и, не умея плавать, они на своем непонятном варварском языке призывали тех, которые их бы убили. Архелай скрылся в каком-то болоте и, раздобыв маленькое судно, переправился в Халкиду. Все остальные войска Митридата, частично кое-где сохранившиеся, он спешно вызвал к себе.
51. На следующий день Сулла наградил венком начальника легиона Базилла и роздал другим богатые награды. Он разграбил Беотию, все время отпадавшую от римлян; перейдя в Фессалию, (он) там зазимовал, ожидая кораблей с Лукуллом. Не зная, где находится Лукулл, он стал строить другие. И это он делал, несмотря на то что Корнелий Цинна и Гай Марий, его противники, объявили его в Риме врагом государства, разграбили его дом и его загородные имения и перебили его друзей. Но, несмотря на это, он не потерял своей власти, имея при себе послушное и энергичное войско. Цинна, выбрав себе в качестве товарища по консульству Флакка, послал его в Азию с двумя легионами вместо Суллы, как объявленного врагом государства, чтобы управлять Азией и воевать с Митридатом. Так как Флакк был неопытен в военном деле, то добровольно от имени сената с ним пошел человек, заслуживающий доверия в командовании войском, по имени Фимбрия. Когда они переправлялись морем из Брундизия, многие из их кораблей были раскиданы бурей, а отплывшие вперед были сожжены другим войском, посланным Митридатом. Так как Флакк был негодным человеком, жестоким в назначении наказаний и корыстолюбивым, то все войско от него отвернулось, и часть его, посланная вперед в Фессалию, перешла на сторону Суллы. Остальных Фимбрия, казавшийся им более подходящим для звания предводителя и более мягким, удержал от перехода на сторону Суллы.
52. Когда у Фимбрии на одной остановке за угощением произошел спор с квестором, и Флакк, будучи третейским судьей, вынес решение не в пользу Фимбрии, то Фимбрия, рассердившись, пригрозил, что вернется в Рим. Тогда Флакк назначил ему заместителя на то место, которое он занимал. Фимбрия, дождавшись, пока Флакк отплывет в Халкедон, прежде всего отнял у Ферма, которого Флакк оставил своим заместителем, ликторские связки под предлогом, что ему, Фимбрии, войско передало главное командование, а затем, когда вскоре разгневанный Флакк возвратился, он погнался за ним; Флакк бежал в какой-то частный дом и ночью, перелезши через стену, бежал в Халкедон, а оттуда в Никомедию и запер ворота; Фимбрия же, напав на него, убил его, спрятавшегося в колодце; человека, бывшего консулом римского народа и главнокомандующим в этой войне, убил человек, бывший частным лицом и последовавший за ним по его дружескому приглашению. Отрубив Флакку голову, он бросил ее в море, а остальное тело бросил без погребения и объявил себя предводителем войска. И он с успехом провел несколько сражений с сыном Митридата. Самого же царя он преследовал до самого Пергама, а когда тот бежал из Пергама в Питану, он пошел в наступление и окружил его валом, пока царь не бежал на кораблях в Митилену.
53. Фимбрия же, перейдя в Азию, стал наказывать сторонников каппадокийцев, и земли тех, которые не принимали его, он опустошал. Жители Илиона, осажденные им, прибегли к Сулле, и Сулла обещал им, что он придет, и велел им в то же время передать Фимбрии, что они уже сдались Сулле. Услышав об этом, Фимбрия их похвалил, что они уже стали друзьями римлян, и велел им принять и его, так как ведь и он римлянин, внутрь стен, в насмешку указав им на родство, которое было у илионцев с римлянами. Войдя в город, он стал избивать всех подряд и все предал пламени; тех же, которые ходили послами к Сулле, он предал всевозможным мучениям. Он, не щадя ни святынь, ни тех, кто бежал в храм Афины, сжег их вместе с храмом. Он срыл и стены и на следующий день он сам обошел город, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города. Илион, испытавший худшее, чем во времена Агамемнона, погиб от рук «родственника»; не осталось целым ни одного алтаря, ни одного святилища, ни одной статуи; что же касается священного изображения Афины, которое называют Палладием и считают упавшим с неба, то некоторые думают, что оно было найдено неповрежденным, что при падении стен оно было ими засыпано, если только оно не было унесено из Илиона Диомедом и Одиссеем во время Троянской войны.
Вот как поступил Фимбрия с Илионом, как раз в конце 173-й олимпиады. Некоторые полагают, что это несчастие с ним произошло как раз спустя 1050 лет после разрушения его Агамемноном.
54. Узнав в это же время и о поражении при Орхомене, сообразив, какое количество войска он с самого начала направил в Элладу, и последовавшее вслед за тем быстрое его уничтожение, Митридат послал приказ Архелаю заключить мир на возможно благоприятных условиях. Встретившись с Суллой для переговоров, Архелай сказал: «О Сулла! Царь Митридат, который еще со времен отцов был вашим другом, начал войну из-за корыстолюбия других ваших полководцев; теперь из уважения к твоей доблести он ее прекратит, если ты предложишь справедливые условия». Так как Сулла не имел кораблей и так как ему из дому не посылали ни денег, ни чего другого, ведь во главе стояли его враги и относились к нему, как к врагу, так как он уже занял деньги в Дельфах, Олимпии и Эпидавре, дав взамен пропорционально долгу храмам половину Фиванской земли, за то, что фивяне постоянно отпадали, так как он спешил для решения своего спора с врагами привести войско сильное и не потрепанное в боях, он согласился на переговоры и заявил: «О Архелай! Если Митридат потерпел несправедливость, то он имел право отправить послов с жалобой на обиды, но захватить войной такое количество чужих земель, избить такое число людей, присвоить себе общественные деньги, сокровища государственных храмов и частное достояние казненных – так поступает обидчик. Точно так же, как по отношению к нам, он проявил коварство и по отношению к своим личным друзьям; он и из них убил многих, в том числе и тетрархов, которые сидели вместе с ним за его столом, убил в одну ночь вместе с их женами и детьми; а ведь они с ним не вели войны. Против нас он действовал скорее в силу природной ненависти, чем под влиянием военной необходимости, подвергши различным видам мучений и затем избив италийцев, находившихся в Азии, с женами, детьми, слугами, если они были италийского рода. Столь великую ненависть проявил он, а теперь притворно надевает на себя личину «отеческой дружбы», но он вспомнил об этой дружбе только тогда, когда мною было избито 110 000 ваших солдат.
55. За все это было бы справедливо, чтобы и мы оказались со своей стороны по отношению к нему неумолимы, но ради тебя я берусь добиться для него прощения со стороны римлян, если он действительно собирается измениться. Если же он и теперь действует притворно и лживо, то, Архелай, пора тебе подумать и о самом себе; обдумай, в каких отношениях в данный момент находишься ты с ним; погляди, как он обращается с другими своими друзьями и как мы относимся к Эвмену и Масиниссе». Когда еще Сулла это говорил, Архелай решительно отверг такое искушение с его стороны и с досадой сказал ему, что он никогда не будет предателем по отношению к тому, кто поручил ему главное начальство. «Но (прибавил он) я надеюсь, что с тобой я договорюсь, если ты предъявишь умеренные требования». Помедлив немного, Сулла сказал ему: «Если Митридат передаст нам весь тот флот, который находится у тебя, Архелай, возвратит нам предводителей, пленных, перебежчиков, бежавших рабов, если вернет на прежнее местожительство хиосцев и всех других, которых он заставил насильно переселиться в Понт, если он выведет гарнизоны из всех укреплений, за исключением тех, которыми он владел до нарушения им этого мира, если он выплатит расходы за эту войну, которые пришлось произвести из-за него, если он удовольствуется властью над одним только наследственным царством, то я надеюсь, что буду в состоянии убедить римлян не иметь против него гнева за все им совершенное».
Так сказал Сулла; Архелай тотчас же стал выводить гарнизоны отовсюду, а относительно остальных условий запросил царя. Сулла же, пользуясь в этих условиях передышкой, прошел, грабя страну энетов, дарданов, синтов, племена, соседние с македонянами, которые постоянно нападали на Македонию; этим он и войско свое упражнял, и одновременно обогащал его.
56. Когда прибыли послы от Митридата, которые согласились на все остальные условия, но возражали только против Пафлагонии, заявив, что Митридат «получил бы гораздо больше для себя, если бы стал вести переговоры с другим вашим полководцем, Фимбрией», Сулла, рассердившись на такое сопоставление, сказал, что и Фимбрия понесет еще наказание и сам он, перейдя в Азию, посмотрит, нужно ли еще заключать мир с Митридатом или вести войну. Сказав это, он быстро двинулся через Фракию против Кипсел, а Лукулла послал вперед в Абидос: Лукулл уже прибыл к нему; не раз подвергаясь опасности быть захваченным морскими разбойниками, он собрал кой-какой флот из Кипра, Финикии, Родоса и Памфилии, опустошил много мест на неприятельском побережье и во время плавания попытал счастья против кораблей Митридата. Сулла из Кипсел, а Митридат из Пергама вновь сошлись для переговоров; оба они спустились на равнину с небольшой свитой, на виду у обоих войск. Речь Митридата состояла из напоминаний о дружбе и союзе с римлянами как лично его, так и его предков и обвинений против римских послов, против уполномоченных сената и военачальников за те обиды, которые они нанесли ему, вернув Ариобарзана в Каппадокию, отняв у него Фригию и оставив без внимания нанесенные ему Никомедом оскорбления. «И все это, – сказал он, – они сделали из-за денег, беря их попеременно то у меня, то от них. То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие. Война была вызвана вашими военачальниками, и все, что я совершил для самозащиты, мне пришлось делать скорее по необходимости, чем по своему желанию».
57. Так окончил речь Митридат. В свою очередь Сулла ему ответил: «Ты вызывал меня сюда совсем под другим предлогом, говоря, что охотно примешь то, что тебе будет предложено; но я, конечно, не побоюсь кратко ответить тебе на твои жалобы. В Каппадокию я лично вернул Ариобарзана, будучи наместником в Киликии: таково было решение римлян; ты со своей стороны послушался нас, хотя ты мог возражать и либо переубедить нас, либо уже больше не возражать, раз это было признано правильным. Фригию тебе дал Маний за взятку; значит, это ваше общее правонарушение. К тому же ты и сам вполне соглашаешься, что получил ее не законным путем, а при помощи подкупа. А так как Маний был и по другим делам уличен у нас в денежных преступлениях, то сенат аннулировал все его постановления. На основании этого решения он признал, что и Фригия была тебе дана противозаконно; и он постановил, чтобы Фригия не платила податей сенату, и сделал ее самостоятельной. Мы не находим возможным владеть тем, что мы завоевали, а на каком основании ты будешь владеть этим? Никомед же жалуется, что ты подослал к нему и Александра, чтобы убить его, и так называемого Хреста (Честного) Сократа, чтобы отнять власть; и вот он, ограждая себя ото всего этого, вторгся в твою страну; если же ты в чем-либо потерпел обиду, тебе нужно было отправить послов в Рим и ожидать ответа. Если же ты хотел поскорее оградить себя от Никомеда, то почему прогнал ты и Ариобарзана, ничем тебя не обидевшего? Изгнав его, ты заставил по необходимости присутствующих римлян вернуть его, а мешая его возвращению, ты зажег эту войну. У тебя издавна было это предрешено, и, надеясь, что ты будешь господствовать над всей землей, если победишь римлян, ты придумывал эти поводы, чтобы прикрыть свой план. Доказательством этому служит и то, что, еще не воюя ни с кем, ты заключил союз с фракийцами, скифами и савроматами, что ты отправлял посольства к соседним царям, строил корабли, созывал и кормчих, и штурманов.
58. Твой коварный замысел уличается, главным образом, временем твоего выступления: когда ты заметил, что Италия отпала от нас, ты подстерег момент, когда мы были заняты всем этим, и напал на Ариобарзана, Никомеда, галатов и Пафлагонию, напал на Азию, нашу собственную область. Захватив их, чего-чего ты только не сделал как с теми городами, против которых ты возбудил рабов и должников, дав им свободу и освобождение от долгов, так и с эллинами, из которых ты под одним предлогом погубил 1600, или с тетрархами галатов, хотя они были твоими сотрапезниками, которых ты убил, или с людьми италийского племени, которых ты в один день с младенцами и матерями убил и утопил, не удержав своих рук и от тех, кто бежал к алтарям богов. Все это доказывает всю твою жестокость, все твое нечестие и всю глубину ненависти к нам. Присвоив себе деньги всех, ты переправился в Европу с огромным войском, хотя мы запретили всем царям Азии даже ногой ступать на почву Европы. Переправившись в Македонию, которая была нашей областью, ты быстро прошел через нее всю и лишил эллинов свободы. И лишь тогда ты стал менять свои мысли, а Архелай просить за тебя, когда я спас Македонию, избавив эллинов от твоего насилия, уничтожил 110 тысяч твоих солдат и взял твой лагерь со всей его добычей. И я удивляюсь, что сейчас ты защищаешь справедливость того, в чем ты через Архелая приносил свое извинение. Или, когда я находился далеко, ты меня боялся, а когда я тут, ты считаешь, что пришел сюда судиться? Для этого время прошло, так как ты начал войну с нами, а мы уже стали решительно защищаться и будем защищаться до конца». Еще когда Сулла говорил с гневом и возбуждением, мысли царя переменились, и он почувствовал страх; он согласился на заключенные Архелаем условия, передал корабли и все остальное и вернулся в Понт, в прежнее отцовское царство.
Так окончилась первая война Митридата с римлянами.
59. Сулла, став лагерем на расстоянии двух стадиев от Фимбрии, приказал ему передать войско, которым он командует незаконно. В свою очередь Фимбрия с насмешкой ответил ему, что и он тоже командует не по закону. Тогда Сулла окружил его лагерь рвом. Когда многие из солдат Фимбрии явно стали перебегать к Сулле, Фимбрия созвал оставшихся на собрание и стал призывать с ним оставаться. Когда же они заявили, что не будут воевать со своими согражданами, он, разорвав на себе одежду, стал бросаться им в ноги. Когда это (еще больше от него) отвратило их и число перебежчиков увеличилось, он стал обходить палатки военачальников и, подкупив некоторых из них деньгами, вновь созвал их и велел им дать ему клятву. Когда некоторые из специально поставленных для этой цели закричали, что нужно вызывать каждого поименно для принесения клятвы, он через глашатая вызвал тех, которые получили от него большие одолжения, и прежде всего стал вызывать Нония, его ближайшего участника во всех делах. Когда же и он отказался принести клятву, Фимбрия, обнажив меч, стал грозить убить его; поднялся крик со всех сторон; испугавшись этого, он отказался от такого намерения. Убедив одного раба и деньгами и обещанием свободы, он послал его в качестве перебежчика попытаться сделать покушение на Суллу. Приступая к этому делу и смутившись, он вызвал подозрение, был схвачен и во всем сознался. Войско Суллы, с гневом и презрением окружив укрепление Фимбрии, поносило его и называло его Афинионом: это тот, который некогда, когда было в Сицилии восстание беглых рабов, короткое число дней был их царем.
60. Ввиду всего этого Фимбрия, потеряв всякие надежды, подошел к самому рву и стал вызывать Суллу к себе для переговоров. Но Сулла вместо себя послал к нему Рутилия. Уже одно это обидело Фимбрию, что тот не удостоил его встречи, даваемой даже врагам. Когда Фимбрия стал просить, чтобы ему было оказано снисхождение, если он по молодости совершил какие-либо ошибки, то Рутилий взял на себя обязательство, что Сулла позволит ему невредимо вернуться к морю, если он намеревается отплыть из Азии, проконсулом которой является Сулла. Тогда Фимбрия, сказав, что у него есть другая, лучшая дорога, удалился в Пергам и, войдя в храм Асклепия, поразил себя мечом. Так как этот удар был для него неудачен, он велел своему рабу прикончить его. Раб убил своего господина, а за господином и себя.
Так умер и Фимбрия, причинивший много зла Азии при Митридате. Сулла предоставил вольноотпущенникам его похоронить, заметивши, что в этом он не будет подражать Цинне и Марию в Риме, которые присудили многих к смерти, а кроме смерти, лишили их еще и погребения. Войско Фимбрии, перешедшее к нему, он принял и соединил со своим, а Куриону приказал вернуть Никомеда в Вифинию, а Ариобарзана в Каппадокию. Он сделал обо всем доклад сенату, делая вид, что он не объявлен врагом отечества.
61. Установив порядок в самой провинции Азии, он хиосцам, ликийцам, родосцам, жителям Магнесии и некоторым другим, либо в награду за их помощь, либо за то, что, желая ее оказать, они многое претерпели ради него, предоставил свободу и дал титул друзей римского народа. Во все же остальные места он разослал войско. Рабам, которым раньше Митридат предоставил свободу, он велел тотчас же вернуться к своим господам. Так как многие не повиновались и многие города еще не подчинялись ему, то между массами свободных и рабов происходила резня по различным поводам; стены многих городов были снесены, и жители Азии в большом количестве были проданы в рабство, а их страны разграблены. Жестоко он наказал державшихся «каппадокийской ориентации», отдельных лиц и целые города, из них особенно жителей Эфеса, которые в позорной угодливости надругались над приношениями римлян. Сверх всего этого Сулла издал приказ, чтобы пользующиеся значением в городе люди в назначенный день явились к Сулле в Эфес. Когда они собрались, то с высоты ораторской кафедры он произнес им следующую речь:
62. «В первый раз мы пришли в Азию с войском в тот момент, когда Антиох, царь Сирии, грабил вас. Изгнав его и установив границами его царства реку Галис и Тавр, мы не взяли вас под свою власть, хотя после него вы стали нашими подданными, но оставили вас автономными, только некоторых отдали Эвмену и родосцам, нашим союзникам в той войне, притом не с тем, чтобы они платили им подати, но чтобы они были под их покровительством. Доказательством этого служит то, что когда ликийцы стали в чем-то обвинять родосцев, мы их отделили от них. Так вот как мы отнеслись к вам. Вы же, когда Аттал Филометор по завещанию оставил нам свое царство, вместе с Аристоником в течение четырех лет сражались с нами, пока и Аристоник не был взят в плен и большинство из вас не было доведено до крайности и охвачено страхом. Однако, действуя даже таким образом, за 24 года вы дошли до высокой степени благосостояния и блеска как в жизни и привычках частного обихода, так и в государственных учреждениях; но вследствие мира и роскоши жизни вы вновь обнаглели и, выждав момент, когда мы были заняты делами в Италии, одни из вас призвали к себе Митридата, другие соединились с ним, когда он пришел. Но что особенно отвратительно, вы согласились вместе с ним в один день избить всех италийцев с их детьми и матерями и даже во имя ваших богов не пощадили бежавших в храмы к святым алтарям. За это вы получили известное возмездие и со стороны самого Митридата, проявившего коварство по отношению к вам и наполнившего ваши города убийствами и конфисковавшего ваше имущество; он совершил раздел земель, уничтожил долги и освободил рабов, над некоторыми из вас он поставил тиранов и в широких размерах допустил и на суше и на море разбой, так что вы сразу можете видеть на себе и сравнивать, чье покровительство вы предпочли бы. Некоторые зачинщики получили возмездие и от нас. Но нужно возложить ответственность за все содеянное и на вас всех сообща. Конечно, она должна была бы быть подобной тому, что вы совершили. Но да не придут никогда на мысль римлянам ни такие нечестивые избиения, ни безумные конфискации или подстрекательства к восстанию рабов или другие варварские поступки. Щадя племя и имя эллинов и их славу в Азии, ради столь дорогого для римлян своего доброго имени, я предписываю вам только внести немедленно налоги за пять лет и уплатить военные расходы, которые уже произведены мною и которые у меня еще будут, пока я приведу в порядок все остальное. Я лично распределю их в отдельности по городам и назначу срок для взносов, а на тех, кто этого не выполнит, я наложу наказание, как на врагов».
63. После этой речи он распределил между послами штраф и стал посылать людей для взыскания денег. Так как солдаты нажимали, применяя насилие, то города, не имея средств и занимая под огромные проценты, стали закладывать ростовщикам кто театры, кто гимнасии, кто свои укрепления и гавани и всякое другое общественное достояние. Так были собраны и доставлены Сулле деньги, и несчастьями была исполнена Азия до предела: на ее берега совершенно открыто нападали многочисленные разбойничьи шайки, что напоминало скорее военные походы, чем разбойничьи налеты. В прежнее время их выпустил в море Митридат, когда он опустошал все, что он не надеялся удержать в своей власти на долгое время; тогда же их развелось огромное количество, и они открыто нападали не только на плывущих, но и на гавани, местечки и даже города. На глазах у Суллы они захватили Наксос, Самос, Клазомены и Самофракию, а святилище Самофракии ограбили они, как считают, на 100 талантов, Сулла же, или сознательно оставив их претерпевать такие насилия, как совершивших преступление (против римлян), или побуждаемый беспорядками в Риме, с большей частью своего войска отплыл в Грецию, а оттуда в Италию. То, что касается Суллы, у меня описано в «Гражданских войнах».
64. Вторая же война между римлянами и Митридатом началась вот с чего. Сулла оставил в Азии Мурену с двумя легионами, бывшими у Фимбрии, чтобы привести в порядок остальные дела в Азии; но Мурена издевательским образом искал поводов к войне, охваченный жаждой триумфа; а Митридат, уйдя в Понт, воевал с колхами и жителями Боспора, отпавшими от него. Колхи просили его дать им царем сына его, Митридата, и, получив его, тотчас подчинились. Но так как у царя возникло подозрение, что это произошло по плану его сына, желавшего стать царем, то он, призвав его к себе, заключил в золотые оковы и немного спустя казнил его, хотя он оказал ему большую пользу в Азии при столкновениях с Фимбрией. Против же жителей Боспора он начал строить большой флот и готовить огромное войско, при этом размах приготовлений сразу создал впечатление, что все это собирается не против боспорцев, но против римлян. В самом деле, он ведь не отдал еще Ариобарзану всей Каппадокии, но некоторые части ее он и тогда продолжал удерживать за собою. Он стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно. Заметив это и испугавшись, Архелай бежал к Мурене и, подстрекая его, убедил его первым напасть на Митридата. И действительно, Мурена тотчас же через Каппадокию напал на Команы, очень большое поселение, бывшее под властью Митридата, с чтимым и богатым храмом, убил нескольких всадников Митридата, а его послам, ссылавшимся на договор, ответил, что этого договора не видал (дело в том, что Сулла не закрепил письменно договора, но, подтвердив свои слова делом, удалился из Азии). Сказав это, Мурена тотчас же стал заниматься грабежом, не воздержавшись даже от храмовых денег; зиму он провел в Каппадокии.
65. Митридат отправил в Рим к сенату и к Сулле послов, жалуясь на образ действия Мурены. А тот тем временем, перейдя реку Галис, большую и бывшую тогда для него особенно труднопроходимой из-за дождей, быстро прошел по 400 деревням Митридата; царь нигде не встречался с ним, но ожидал возвращения посольства. Нагруженный большой добычей, Мурена вернулся во Фригию и Галатию. Тут посланный к нему из Рима по жалобам Митридата Калидий не передал ему никакого постановления, но с трибуны среди собравшегося народа официально сказал ему, что сенат велит ему воздерживаться от нападения на царя, так как с ним заключен договор. После этого заявления Калидия видели беседующим с Муреной с глазу на глаз; Мурена, не отказавшись ни в чем от своего намерения, даже после этого двинулся на землю Митридата. Тогда Митридат, считая, что римляне явно ведут с ним войну, велел Гордию напасть на деревни (по ту сторону реки). Гордий тотчас же захватил много рабочего и вьючного скота, людей, как простых, так и солдат, и стал лагерем против самого Мурены, имея между ним и собой реку. Ни тот, ни другой не начинали, пока не пришел Митридат с гораздо большим войском, и тотчас около реки произошел сильный бой. Одержав победу, Митридат перешел реку, оказавшись и во всем остальном сильнее Мурены. Мурена бежал на сильно защищенный холм, а когда царь попытался напасть на него и здесь, он, понеся большие потери, бежал по горным местам во Фригию, по непроезжей дороге, под стрелами врагов, с большими трудностями.
66. Молва об этой победе, столь блестящей, столь решительной с самого начала, быстро распространилась и привлекла многих на сторону Митридата. Митридат, заставив бежать или изгнав из Каппадокии все гарнизоны Мурены, принес Зевсу-Воителю по обычаю отцов жертву на высокой горе, воздвигнув на ее вершине другую вершину из дерева, еще более высокую. Первыми несут на эту вершину дрова цари; положив их, кладут на них другой круг, более короткий по окружности; на самый верх они возлагают молоко, мед, вино, масло и всякие курения, а на равнине они устраивают для присутствующих угощение, состоящее из хлеба и всяких приправ (такого рода жертвоприношения совершаются и в Пасаргадах персидскими царями), затем они зажигают дерево. Этот горящий костер, вследствие своей величины, виден плывущим издали на расстоянии тысячи стадиев, и говорят, что приблизиться сюда в течение многих дней невозможно: так раскален воздух.
Митридат совершал это жертвоприношение по отеческому обычаю. Сочтя недопустимым, что ведется война против Митридата, заключившего договор с римлянами, Сулла отправил Авла Габиния, чтобы передать Мурене прежний строгий приказ не воевать с Митридатом, а Митридата и Ариобарзана примирить друг с другом. При этой встрече Митридат просватал свою четырехлетнюю дочь за Ариобарзана, и под этим предлогом он договорился владеть тем, что из Каппадокии было в его руках, а сверх этого присвоил и другие части этой страны, угощал всех и назначал всем денежные награды за лучшие тосты, угощения, шутки и песни, как он это обыкновенно делал. Только один Габиний не прикасался ни к чему. Так прекратилась вторая война Митридата с римлянами приблизительно на третий год.
67. Пользуясь спокойствием, Митридат постарался овладеть Боспором и назначил боспорцам в качестве правителя одного из своих сыновей, по имени Махару. Напав на живших севернее колхов ахейцев, которых считают заблудившимися при возвращении из Трои, и потеряв две трети своего войска в сражениях, от мороза и засад, он возвратился назад и послал в Рим уполномоченных, чтобы подписать договор. Послал и Ариобарзан, по собственному ли почину или по чьим-либо настояниям, с жалобой, что он не может получить Каппадокии, но что большую часть ее Митридат еще отнимает у него. Вследствие приказа Суллы отдать ему Каппадокию Митридат ему отдал и отправил второе посольство для заключения договора. Так как Сулла уже умер и так как, вследствие большого количества дел, преторы не дали его послам аудиенции в сенате, то Митридат подговорил своего зятя Тиграна напасть на Каппадокию как бы по собственной инициативе. Эта хитрость не укрылась от римлян; армянский царь, полонив Каппадокию, вывел в Армению до 300 000 человек и поселил их вместе с другими в местности, где он впервые надел на себя корону Армении и которую он по своему имени назвал Тигранокертой, а это должно означать «город Тиграна».
68. Таковы были дела в Азии. В это время Серторий, правитель Иберии, устроил так, что сама Иберия и все окружные области отпали от римлян; из своих сотрудников он собрал совет, наподобие сената. Двое Люциев из числа тех, которые восстали вместе с ним, Магий и Фанний, стали убеждать Митридата заключить союз с Серторием, внушая ему большие надежды относительно Азии и ближайших к ней племен. Убежденный ими, Митридат отправил послов к Серторию. Последний ввел их в свой сенат и преисполнился гордостью, полагая, что слава о нем достигла даже Понта и что он сможет осадить римлян и с запада и с востока. С Митридатом он договаривался о том, что даст ему Азию, Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию и Галатию, и в качестве главнокомандующего послал ему Марка Вария, а советниками обоих Люциев, Магия и Фанния. С ними Митридат начал третью и последнюю войну с римлянами, в которой он потерял все свое царство, так как Серторий умер в Иберии, а из Рима были посланы против него сначала Лукулл, бывший начальником морских сил Суллы, а потом Помпей, при котором все области, бывшие во власти Митридата, и соседние с ними вплоть до реки Евфрата, перешли во власть римлян под предлогом и в силу войны с Митридатом.
69. Митридат, не раз уже на опыте познакомившись с римлянами, считал, что война, начатая им безо всякого повода и так скоро, и на этот раз будет особенно непримиримой; он поэтому позаботился обо всех приготовлениях, так как считал, что теперь столкновение будет решающим. Остаток лета и целую зиму он заготовлял лес, строил корабли и готовил оружие и собрал в разных местах побережья до 2 000 000 медимнов хлеба. В качестве союзников к нему присоединились, кроме прежних войск, халибы, армяне, скифы, тавры, ахейцы, гениохи, левкосуры и те, которые живут на землях так называемых амазонок около реки Термодонта. Такие силы присоединились к прежним его войскам из Азии, а когда он перешел в Европу, то присоединились из савроматов так называемые царские, язиги, кораллы, а из фракийцев – те племена, которые живут по Истру, по горам Родоне и Гему, а также еще бастарны, самое сильное из них племя. Такие силы получил тогда Митридат из Европы. И собралось у него всего боевых сил пехоты – около 140 000, а всадников – до 16 000. Кроме того, следовала за ним большая толпа проводников, носильщиков и купцов.
70. С наступлением весны, проведя испытание своего флота, он совершал установленное жертвоприношение Зевсу-Воителю, а в честь Посейдона он бросил в море пару белых коней; затем он поспешил в Пафлагонию; начальниками его войска были Таксил и Гермократ. Когда он прибыл туда, он произнес речь перед войском, прославляя своих предков и восхваляя самого себя, говоря, что свое царство, бывшее маленьким, он сделал огромным и лично ни разу не был побежден римлянами. Затем он высказал обвинение против римлян в корыстолюбии и жадности, под гнетом которой стонет порабощенная Италия и сама их родина. Кроме того, о последнем договоре он заявил, будто римляне не хотят оформить его письменно, выжидая удобного момента, чтобы вновь напасть на него. Возлагая на них вину за данную войну, он отметил силу своего войска и его снаряжения, указал на то, что римляне сейчас заняты серьезной войной с Серторием в Иберии, а в Италии идет междоусобная война. «Поэтому, – сказал он, – они не обращают внимания и на море, уже долгое время находящееся во власти морских разбойников, и нет у них никакого союзника, и никто по доброй воле не является их подданным. Разве вы не видите, – сказал он, – показывая на Вария и на обоих Люциев, что лучшие из них – враги своему отечеству и союзники нам?»
71. Сказав так и воспламенив свое войско, Митридат напал на Вифинию, где недавно умер Никомед бездетным и оставил свое царство по завещанию римлянам. Правителем ее был Котта, человек в военном деле слабый; он бежал в Халкедон с тем войском, которое у него было. Вифиния тотчас же оказалась под властью Митридата. Со всех сторон римляне стали сбегаться к Котте в Халкедон. Когда Митридат двинулся и против Халкедона, то Котта в своей бездеятельности не вышел против него, начальник же его морских сил, Нуд, с некоторою частью войска занял наиболее укрепленные пункты на равнине, но, изгнанный оттуда, бежал к воротам Халкедона, одолев с большим трудом много препятствий. Около ворот произошла сильная толкотня, так как все вместе торопились прорваться в ворота. Поэтому ни одна стрела преследовавших не пропадала даром. Когда же и стража, стоявшая у ворот, испугавшись, опустила на них запоры неожиданно, то Нуда и некоторых из других начальников они подняли кверху при помощи ремней, другие же погибли, находясь между врагами и друзьями, простирая руки к тем и другим. Митридат, пользуясь таким благоприятным поворотом судьбы, повел в тот же день свои корабли на гавань и, разорвав заграждения, состоящие из медных цепей, сжег из неприятельских кораблей четыре, а остальные 60 захватил на буксир, причем ни Котта, ни Нуд не оказывали ему в этом сопротивления, но сидели, запершись в стенах. Из римлян было убито до 3000, в том числе один из сенаторов, Люций Маллий, а у Митридата погибло 20 человек из бастарнов, первыми ворвавшихся в гавань.
72. Люций Лукулл, выбранный консулом и главнокомандующим в этой войне, двинулся из Рима с одним легионом и, присоединив два других, бывших у Фимбрии, и к ним набрав еще два, всего имея 30 000 пехоты и около 1600 всадников, стал лагерем около Митридата под Кизиком. Узнав через перебежчиков, что войско царя равняется приблизительно 300 000, а продовольствие или собирается солдатами, или получается с моря, Лукулл сказал окружающим его, что скоро он захватит неприятелей без боя, и велел им попомнить это обещание. Увидав гору, удобную для устройства лагеря, откуда, как он считал, он сумеет легко получать продовольствие, а врагов отрежет от подвоза, он попытался захватить ее в надежде отсюда добиться победы без риска. Так как на эту гору вел один только узкий проход, то Митридат усиленно охранял его: так советовали ему Таксил и другие полководцы. Люций же Магий, послуживший посредником между Серторием и Митридатом, теперь, когда Серторий был уже убран с дороги, стал тайно сноситься с Лукуллом и, получив от него обещание безопасности, стал советовать Митридату не обращать внимания, если римляне пойдут и станут лагерем, где им угодно. Он говорил, что два легиона, бывшие под начальством Фимбрии, хотят перейти на его, Митридата, сторону и тотчас соединиться с царем, так чего же ему стремиться к бою и кровопролитию, если он может без боя победить врагов? Ничего не подозревая, Митридат безрассудно согласился с его доводами и не помешал римлянам безопасно пройти через теснины и укрепить против него высокую гору. Владея ею, римляне могли безопасно подвозить с тылу продовольствие; что же касается Митридата, то они рассчитывали, что озером, горами и реками они отрежут его от всяких возможностей подвоза провианта по суше, разве только с трудом ему удастся кое-что получать: у него не было уже широких проходов, а атаковать Лукулла он уж не мог из-за недоступной позиции, завладеть которой он сам пренебрег. Так как приближалась зима, то следовало ожидать, что доставка по морю окажется затруднительной. Видя все это, Лукулл напомнил друзьям о своем обещании и указал, что тогдашнее предсказание исполнится с минуты на минуту.
73. Митридат, может быть, и тогда еще мог, благодаря численности своего войска, пробиться через середину врагов; но он не захотел этого сделать; с теми сооружениями, которые он сделал для осады, он напал на Кизик, решив, что этим он одновременно исправит и свою плохую позицию, и недостаток снабжения. Так как при его большом войске у него был избыток в людях, то он делал на город нападение всякими способами, отделив гавань двойной стеной и окружив рвами остальные части города. Он насыпал много насыпей, выстроил много осадных машин, башен и «черепах» для таранов, воздвиг осадную машину в сто локтей, с которой поднималась вторая башня с катапультами, бросавшая в город камни и другие метательные снаряды. В гавани две связанные между собой пентеры несли на себе еще башню, с которой выкидывался мост при помощи особого приспособления, когда она приближалась к стенам. Когда у него было все готово, то прежде всего он подвез на кораблях к городу 3000 кизикийцев-пленников, которые, простирая руки к стенам, умоляли пощадить своих сограждан, подвергающихся такой опасности, пока, наконец, военачальник кизикийцев Писистрат не велел со стены им объявить, чтобы они терпеливо выносили случившееся с ними, раз они стали пленными.
74. Когда Митридату не удалась эта попытка, он двинул к стенам бывшую у него на кораблях машину; внезапно с нее упал на стену мост, и по нему четверо воинов перебежали на укрепления. Пораженные вначале этим совершенно новым для них явлением, кизикийцы было немного отступили, но так как за этими четырьмя другие не последовали немедленно, они пришли в себя и столкнули со стены этих четырех, а бросая на корабли огонь и смолу, заставили их грести обратно и отступать, пятясь задом со своим сооружением. Так кизикийцы одержали победу над теми, кто пытался напасть на них с моря. В тот же день была сделана против них третья попытка нападения: с суши были двинуты против них одновременно все осадные сооружения, и кизикийцы попали в тяжелое положение, так как они все время перебегали с места на место, помогая угрожаемым пунктам. В таранах они камнями разбивали бревна, петлями отклоняли в сторону или шерстяными плетенками ослабляли их силу; метательные снаряды с огнем они встречали водой и уксусом, другим же они противопоставляли одежды и ненатянутые куски материй и прекращали их полет; вообще они не упускали ничего, доступного храбрым мужам. Хотя они всем этим бедам противостояли с исключительной стойкостью, однако часть стены у них была сожжена и к вечеру упала. Но никто (из войск Митридата) не успел прорваться через горящие развалины, ночью же кизикийцы тотчас восстановили стену, а возникшая в те же дни сильная буря разбила и остальные сооружения царя.
75. Говорят, что город Кизик был дан Зевсом в качестве приданого за его дочерью Корой; из всех богов кизикийцы почитают ее больше всего. Когда подошел ее праздник, в который они приносят ей в жертву черную корову, за неимением таковой они вылепили корову из хлеба, но вот черная корова приплыла к ним из моря и, пройдя через запоры гавани, вбежала в город и сама совершила путь в святилище и стала у жертвенника. Кизикийцы и принесли ее в жертву, окрыленные лучшими надеждами. Друзья советовали Митридату удалиться, так как город явно под божеским покровительством. Он их не послушался, но удалился на лежащую над городом гору Диндим и с нее стал вести свой подкоп в город, соорудил башни и подкопами расшатал стены. Своих коней, которые тогда были ему бесполезны, ослабевших от бескормицы и охромевших, так как они сбили себе копыта, он отправил кружным путем в Вифинию. Когда они переправлялись через реку Риндак, напавший на них Лукулл взял 15 000 человек пленных, около 6000 коней и много вьючного скота.
Вот что было под Кизиком; в это время Эвмах, полководец Митридата, быстро пройдя по всей Фригии, убил многих римлян с их детьми и женами, подчинил писидов, исавров и Киликию, пока, наконец, один из тетрархов Галатии, Дейотар, не напал на него при его продвижении и многих убил.
76. Вот что было во Фригии; наступившая зима отняла у Митридата возможность подвоза продовольствия также и с моря, если такой вообще был возможен, так что войско его совсем голодало, многие умирали, а некоторые по варварскому обычаю поедали человеческие внутренности; иные же, питаясь травой, заболевали. Их трупы, брошенные поблизости без погребения, вызвали чуму к довершению голода. Однако Митридат упорно держался, надеясь еще, что он возьмет Кизик при помощи тех подкопов, которые он вел с Диндима. Но когда жители Кизика подрыли ему и эти подкопы и сожгли машины и, видя его голод, часто делали вылазки и нападали на врагов, уже ослабевших, тогда Митридат наконец задумал бегство и ночью бежал сам на кораблях в Парос, а его войско – сухим путем в Лампсак. Когда они переходили реку Эсеп, очень сильно разлившуюся, то и от реки, и от нападения Лукулла они понесли большие потери.
Так жители Кизика, несмотря на большие приготовления царя, избежали гибели, благодаря тому что и они со славою защищались, и Лукулл теснил его голодом. Они установили в честь Лукулла празднества и до сих пор их справляют, так называемые Лукуллии. Всех бежавших в Лампсак, ввиду того что они еще были осаждены Лукуллом, Митридат, послав корабли, вывез к себе вместе с жителями Лампсака. Десять тысяч отборных воинов на пятидесяти кораблях оставив в распоряжении Вария, присланного к нему от Сертория в качестве главнокомандующего, а также Александра из Пафлагонии и Дионисия-евнуха, сам с большинством отплыл в Никомедию. Поднявшаяся буря погубила многих и в том, и в другом флоте.
77. Когда Лукулл выполнил свой план войны на суше при помощи голода, он собрал корабли из провинции Азия и передал их бывшим под его начальством полководцам. Отправившись с флотом, Триарий взял Апамею и произвел ужасное избиение апамейцев, сбежавшихся под защиту храмов. Барбас взял Прусиаду около горы, захватил и Никею, так как гарнизон Митридата бежал. Лукулл у Ахейского залива захватил тринадцать неприятельских судов. Вария, Александра и Дионисия он захватил у Лемноса, на пустынном берегу, – на нем показывают жертвенник Филоктету, медную змею, лук, стрелы и панцирь, обвязанный повязками, как воспоминание о его страданиях; он двинулся против них с большим шумом и без всяких предосторожностей, но, так как они спокойно оставались на месте, он приостановил продвижение, подсылая по два корабля, вызывал их, чтобы они выплыли в море. Так как они не двигались, но защищались с суши, он объехал остров на других кораблях и, высадив на него пехоту, загнал врагов на корабли. Но они не вышли в море, боясь войска Лукулла, но плавали около земли; и поэтому, оказавшись под вражескими ударами с обеих сторон, они были переранены, и многие были убиты или бежали. В пещере были захвачены скрывшиеся Варий, Александр и Дионисий-евнух. Из них Дионисий, выпив, как полагают, яд, тотчас же умер; Вария Лукулл приказал убить: он считал, что римлянин и сенатор не должен идти в триумфе. Александра же он сохранил для торжественной процессии. Обо всем этом Лукулл послал доклад в Рим, обвязав послание веткой лавра, как это принято при победах, а сам устремился в Вифинию.
78. Когда Митридат плыл в Понт, его застигла страшная буря; от нее он потерял людей до десяти тысяч и около шестидесяти кораблей; остальные были разбросаны, куда кого буря занесла. Сам царь, так как его царский корабль был разбит бурей, перешел, вопреки советам друзей, на легкое судно морских разбойников; они невредимо доставили его в Синоп, а оттуда он отправился в Амис на буксире и отправил послов к своему зятю, Тиграну, царю Армении, и к своему сыну, Махару, правившему в Боспоре, побуждая и того, и другого оказать ему помощь. А к соседним с ним скифам он велел Диоклу отнести золото и много даров. Диокл же с этими дарами и со всем золотом перебежал к Лукуллу. Лукулл, ввиду своей победы смело двигаясь вперед и подчиняя себе все, что попадалось ему на пути, грабил эту страну. Так как эта область была вообще богатой и долгое время не испытывала войны, то тотчас рабы здесь стали продаваться по 4 драхмы, бык – по одной, пропорциональна была стоимость коз, овец, одежды и всего остального. Лукулл окружил и осадил Амис и Евпаторию, которую Митридат построил около Амиса и назвал по своему имени Евпаторией и считал своей резиденцией, а другим войском – Темискиру, которая получила свое имя от одной из амазонок и находится на реке Термодонте. Осаждавшие жителей Темискиры выстроили против них башни, насыпали большие насыпи и вырыли подземные ходы столь большие, что в них под землей большими отрядами вступали друг с другом в рукопашный бой. Жители же Темискиры, сделав сверху в эти ходы отверстия, пускали туда против работающих медведей и других диких животных, а также рои пчел. Те же, которые осаждали Амис, претерпевали другие трудности, так как жители Амиса сильно отбивались от них, часто выбегали из-за стен и вызывали на единоборство. Митридат посылал им большое количество продовольствия, оружия и войска из области кабиров, где он сам зимовал и собирал другое войско. И к нему собиралось до 40 000 пеших и 4000 конницы.
79. С наступлением весны Лукулл через горы двинулся против Митридата. У Митридата были выставлены передовые отряды, чтобы задерживать Лукулла и, тотчас же зажегши огонь, дать ему знать, если что-нибудь случится. Начальником этого сторожевого отряда был у Митридата человек из царского рода, по имени Феникс. Когда Лукулл стал приближаться, он, правда, дал знать Митридату огневым сигналом, но сам со своими силами перешел к Лукуллу. Лукулл, безбоязненно уже пройдя через горы, спустился к Кабире. Когда у него там произошла конная битва с Митридатом, он был побежден и ушел обратно в горы. Начальник же его конницы, Помпоний, был ранен и доставлен к Митридату. На вопрос царя: «Чем бы ты мог отблагодарить меня, если я не лишу тебя жизни?» – он ответил: «Если бы ты был другом Лукулла, то очень многим; если бы ты остался Лукуллу врагом, то я не буду даже советовать». Так ответил Помпоний; когда варвары требовали убить его, царь ответил, что он не проявит насилия против доблести, попавшей в тяжелое положение. Не раз он выводил войско, но, так как Лукулл не спускался для боя, он, перейдя перевал, пытался напасть на него. В это время некий начальник, скиф родом, по имени Олкаба, давно уже перебежавший к Лукуллу, спасший во время этой конной битвы многих и за это награжденный Лукуллом допущением к столу полководца, правом высказывать суждения и участвовать в тайных совещаниях, подошел к палатке Лукулла, когда тот в полдень отдыхал, и потребовал, чтобы его впустили. На поясе у него, как всегда, был надет обычный короткий кинжал. Так как его не допустили, он вознегодовал и сказал, что крайне важное дело заставляет его разбудить полководца; но слуги Лукулла ответили, что для Лукулла самое важное сейчас быть здоровым; тогда он тотчас же вскочил на коня и ускакал к Митридату – потому ли, что он покушался на Лукулла и ему показалось, что его подозревают, или под влиянием гнева, считая, что с ним поступили дерзко. Митридату он сообщил о другом скифе, по имени Собадак, что тот собирается перебежать к Лукуллу. Собадак был захвачен.
80. Лукулл же, избегая спускаться в равнину, пока враги превосходили его силой конницы, и не видя другого обхода, нашел в пещере охотника, знающего горные тропы, и, пользуясь им как проводником, по непроходимым дорогам прошел над головою Митридата и спустился вниз, избегая и здесь равнины из-за конницы, и стал лагерем, имея перед собою в качестве защиты овраг, по которому протекал ручей. Чувствуя недостаток в продовольствии, он послал за хлебом в Каппадокию, а с врагами вел все время перестрелку; но, когда несколько из царских отрядов бежало, Митридат, двинувшись из своего укрепленного лагеря, укорами заставил своих солдат повернуть назад и навел на римлян такой страх, что они бежали вверх, в горы, не замечая, что враги остались далеко позади, но каждый думал, что бегущий вместе с ним или следующий за ним позади является врагом: так сильно были они перепуганы. А Митридат разослал повсюду письменные извещения об этой победе. Большую часть своей конницы, при этом наиболее боеспособную, он велел поместить в засаде против тех, которые доставляли продовольствие Лукуллу из Каппадокии, надеясь, что, оказавшись без провианта, Лукулл испытывает то же, что он сам испытавал под Кизиком.
81. План был хорош – отрезать Лукуллу подвоз съестных припасов, которые он мог получать из одной только Каппадокии. Но всадники царя, встретившись с авангардом отряда, доставлявшего продовольствие, в узком проходе и не дождавшись, чтобы они вышли на широкую равнину, сами для себя, как это и естественно в узком проходе, сделали коней бесполезными. За это время и римляне, успев из путевой колонны выстроиться в боевой порядок, одних из воинов царя убили, так как пешим помогла узость прохода, других загнали в горы, третьих рассеяли, обратив в бегство. Лишь немногие ночью прибежали в лагерь, утверждая, что только они одни остались в живых; они распространили преувеличенное представление об этом поражении, которое было немалым. Митридат, узнав об этом раньше Лукулла и считая, что при таком поражении конницы Лукулл тотчас же нападет на него, испугался и задумал бежать; тотчас он сказал о таком своем решении своим друзьям по палатке, а они, прежде чем был дан приказ, еще ночью поспешили каждый выслать свой багаж из лагеря. У ворот столкнулось большое количество вьючных животных; войско увидало все это и узнало, кто увозит свой багаж; предполагая, что произошло что-либо еще более страшное, воины со страхом и с негодованием, что им ничего не было объявлено, бросились к укреплениям лагеря, стали их разрушать и разбегаться с равнины во все стороны, безо всякого порядка, куда кто мог, без приказа своего военачальника или ближайшего командира. Митридат, заметив, что происходит беспорядочное и поспешное бегство, выбежал к ним из своей палатки и пытался что-то сказать; но его уже никто не слушал; затертый в толпе и сбитый с ног, он упал. Тогда он вскочил на коня и с немногими ускакал в горы.
82. Узнав об удачном исходе доставки провианта и произошедшей битве, видя бегство врагов, Лукулл послал большое количество всадников преследовать убегающих, а тех, которые еще собирались в лагере, он окружил пехотой и велел в данный момент не грабить ничего, но убивать всех беспощадно. Но когда римские солдаты увидали много золотых и серебряных сосудов и дорогих одежд, они забыли об этом приказании. Даже те, которые вот-вот должны были захватить самого Митридата, ударив по клади одного из мулов, несшего золото, и увидав посыпавшееся золото, занявшись им, набросились на него и позволили Митридату бежать в Команы, откуда он с двумя тысячами всадников бежал к Тиграну. Хотя Тигран не допустил его к себе на глаза, но приказал держать его с почетом, как полагается царю в своих имениях. Тогда Митридат, потеряв совершенно надежду на сохранение своего царства, послал в свой дворец евнуха Бакха, с тем чтобы он убил его сестер, жен и наложниц, каким только путем он сможет. И действительно, они погибли от меча, яда и петли. Видя это, начальники гарнизонов Митридата массами стали переходить на сторону Лукулла, за исключением немногих. Лукулл подчинил их одного за другим, а затем, плывя с флотом, забирал припонтийские города: Амастриду, Гераклею и другие.
83. Синопа еще крепко держалась против Лукулла, и ее жители продолжали неплохо сражаться с ним на море. Когда же он осадил их город, они сожгли более тяжелые из своих кораблей и, взойдя на более быстроходные, бежали. Но Лукулл тотчас же дал свободу городу благодаря сновидению, которое было следующим. Говорят, что Автолик, ходивший вместе с Гераклом походом против амазонок, бурей был занесен в Синопу и овладел городом; у синопцев была чтима его статуя, которую жители Синопы не успели захватить во время бегства, но закрыли ее льняными покрывалами и парусами. Лукулл ничего об этом не знал и даже не предполагал; и вот ему приснилось, что он видит Автолика, позвавшего его. Когда на следующий день эту статую, всю закутанную, принесли к Лукуллу, он велел ее развернуть и увидал точь-в-точь такого, который, казалось ему, явился во сне. Таково было это сновидение. Вслед за Синопой Лукулл заселил и Амис, жители которого тоже бежали морем; он узнал, что город был колонией афинян, когда они были властителями морей, и что он долгое время пользовался демократическим правлением, а потом попал под власть персидских царей; получив затем в силу приказания Александра демократическое правление, он вновь был порабощен понтийскими царями. Лукулл, сочувствуя Амису за все это и соревнуясь с Александром в своих милостях к людям афинского племени, сделал город автономным и поспешил быстро созвать назад жителей Амиса. Так опустошил и вновь заселил Лукулл Синопу и Амис; а с Махарой, сыном Митридата, царствовавшим в Боспоре и приславшим ему золотой венок, он заключил дружбу; от Тиграна же он стал требовать выдачи Митридата. Затем сам он вернулся в провинцию Азию, еще не выплатившую сумм, наложенных Суллой, и установил подать в размере четвертой части с плодов земли и налоги с рабов и с домов. И он принес победные жертвы, как будто война у него была совершенно закончена.
84. После этих жертвоприношений он двинулся против Тиграна, не выдававшего ему Митридата, с двумя отборными легионами и пятьюстами всадников. Перейдя Евфрат, он продвигался, требуя от варваров только поставки предметов первой необходимости: эти люди с ним не воевали и не хотели нести какие-либо тяготы, пока Лукулл и Тигран не разрешат между собою спора. Тиграну никто не сообщал о вторжении Лукулла, а первый, сказавший ему об этом, был им повешен, так как он счел, что этот человек хочет вызвать среди его городов волнение. Когда же наконец он это заметил, он выслал вперед Митробарзана с двумя тысячами конницы, чтобы задержать продвижение Лукулла. Он поручил Манкею охранять Тигранокерту – этот город, как я указал раньше, царь заложил и выстроил в этом месте в честь себя; сюда собрал он знатнейших лиц своего государства, угрожая при этом, что все то, что они не возьмут с собою, будет конфисковано. Он окружил город стенами высотой 50 локтей, в толще их было устроено много лошадиных стойл; в предместье города он воздвиг дворец с большими парками, с охотничьими левами и озерами. Рядом было воздвигнуто сильное укрепление. Поручив все это наблюдению Манкея, он отправился собирать войско по окружным областям. При первом же столкновении Лукулл тотчас же обратил в бегство Митробарзана и преследовал его, а Секстилий, осадив Манкея в Тигранокерте, тотчас же разграбил дворец, так как он был неукрепленным, а город с его гарнизоном он окружил рвом, поставил машины и подкопами расшатал стены. Вот чем был занят Секстилий.
85. Тигран, собрав 250 000 пехоты и всадников около 50 000, послал из них около 6000 в Тигранокерту; они прорвались через укрепления римлян к гарнизону и, забрав жен царя, вновь возвратились. С остальным войском сам Тигран двинулся на Лукулла. Митридат, впервые встретившийся тогда с ним, советовал ему не вступать с римлянами в сражение, но, окружая их одной только конницей и опустошая землю, постараться довести их до голода тем же способом, как и сам он под Кизиком, доведенный Лукуллом до истощения, потерял без битвы все свое войско. Тигран, посмеявшись над таким его военным планом, двинулся вперед, готовый вступить в сражение. Увидав малочисленность римлян, он с насмешкой сказал о них: «Если это послы, то их много, если же враги, то их чересчур мало». Лукулл, увидав позади Тиграна удобный холм, приказал коннице нападать на Тиграна с фронта, привлекать (внимание неприятеля) на себя и без сопротивления отступать, чтобы ряды варваров при преследовании расстроились; а сам с пехотой незаметно окольными путями двинулся на этот холм. И когда он увидал врагов, растянувшихся в преследовании на большое пространство и чувствовавших себя как бы победителями, а весь их вьючный скот у себя под ногами, Лукулл громко воскликнул: «Наша победа, о мои храбрые воины!» – и первый бегом бросился на вьючный скот. Животные тотчас в беспорядке бросились бежать и навалились на пехоту, а пехота – на конницу. Сразу бегство стало всеобщим: те, которые в пылу преследования были увлечены на большое расстояние, когда римские всадники, повернувшись, напали на них, были уничтожены, в ряды других ворвались подгоняемые вьючные животные; как обычно бывает при таком множестве, все сталкивались друг с другом, и так как никто не знал, откуда идет на них гибель, то произошло страшное избиение, ибо никто ничего не забирал: с большими угрозами Лукулл запретил им это, так что на расстоянии 120 стадиев они, проходя без внимания мимо браслетов и ожерелий, только убивали, пока не настала ночь. Только тогда они повернули назад и стали обирать убитых; теперь Лукулл им разрешил это.
86. Видя со стен Тигранокерты произошедшее поражение, Манкей разоружил всех греков, которые служили у него наемниками, подозревая их (в готовности изменить); они же, боясь ареста, ходили все вместе с палками в руках и вместе же ночевали; а когда Манкей направил против них вооруженных варваров, то они, намотав платье на левую руку вместо щитов, смело напали на них; оружие убитых они распределили между собой. Когда они по возможности собрали его достаточно, они захватили часть стены между двумя башнями и стали звать римлян, находившихся вне стен, и принимали их, когда они поднимались на стену.
Так была взята Тигранокерта и было разграблено много богатств, так как город был выстроен недавно и заселен с великолепием.
87. Тем временем Тигран и Митридат, обходя области, собирали другое войско, главное начальство над которым было поручено Митридату, так как Тигран считал, что перенесенные им несчастия были для него наукой. Они послали и к парфянскому царю, призывая его к себе на помощь. Так как и Лукулл отправил к нему послов и предлагал ему или заключить с ним союз, или не вмешиваться в их взаимную борьбу, то парфянский царь тайно заключил союз с обоими и не спешил прийти на помощь ни тому, ни другому. В это время Митридат готовил оружие в каждом городе и призвал к оружию почти всех армян. Выбрав из них самых лучших – около 70 000 пеших и половину этого числа конных, он остальных отпустил, а этих распределил на отряды и когорты почти так же, как италийское войско, и передал их на обучение понтийским учителям. Когда Лукулл к ним приблизился, то Митридат все пешее войско и большую часть конницы поставил на холме; с остальной же конницей Тигран напал на римлян, занятых собиранием провианта, но был ими разбит. Вследствие этого римляне еще более безбоязненно стали собирать продовольствие возле самого лагеря Митридата и стали тут лагерем. Как-то вновь поднялась большая туча пыли, так как приближался Тигран. Их план был такой, чтобы Лукулл оказался между ними двумя. Заметив это, Лукулл выслал лучших из всадников возможно дальше вступить с Тиграном в сражение и помешать ему развернуть походную колонну в боевой строй, а сам, вызывая Митридата на бой и окружая лагерь рвом, не стал вызывать его на сражение, пока начавшаяся зима не заставила всех прекратить военные действия.
88. И вот Тигран удалился во внутренние части Армении, а Митридат устремился в Понт, где были еще остатки его царства, имея 4000 собственных воинов и взявши столько же других у Тиграна. Следом за ним двинулся и Лукулл; ему тоже пришлось уйти вследствие недостатка продовольствия. Предупредив его, Митридат напал на Фабия, оставленного здесь Лукуллом главнокомандующим, и, обратив его в бегство, убил 500 человек. Фабий освободил всех рабов, которые были у него в лагере, и в течение целого дня опять сражался с Митридатом; сражение шло с переменным успехом, пока не пришлось поспешно вынести из боя Митридата, пораженного камнем в колено и стрелою под глазом. После этого много дней сохраняли спокойствие: одни – вследствие страха за здоровье царя, другие – вследствие большого количества раненых. Ухаживали за Митридатом агары, скифское племя, пользующиеся змеиным ядом для лечения и поэтому всегда бывшие при царе; к Фабию же прибыл Триарий, другой военачальник Лукулла, со своим войском и принял от Фабия и власть и звание. Немного времени спустя, когда Триарий и Митридат собирались вступить друг с другом в сражение, поднялся такой ураган, которого не помнят, сорвал у того и у другого палатки, подхватил багаж и вьючный скот и из людей некоторых сбросил в пропасть. Тогда оба они разошлись.
89. Но при известии о приближении Лукулла Триарий, стремясь закончить дело до его прихода, еще ночью двинулся к передовым (сторожевым) отрядам Митридата. Долгое время сражение было нерешительным; тогда царь усиленным натиском на своем участке решил сражение и, рассеяв неприятелей, запер их пехоту в болотистой канаве, где они погибли, не имея возможности стоять. Конницу же он преследовал по равнине, энергично стараясь использовать счастливый поворот судьбы, пока какой-то римский центурион, бежавший около него, как раб, не нанес ему в бедро глубокой раны мечом, не надеясь, что сумеет поразить его в спину из-за панциря. Ближайшие к Митридату тотчас же убили его, Митридат же был унесен в тыл, и его друзья поспешно отозвали войско назад, несмотря на блестящую победу. Среди сражающихся возникло смятение и недоразумение при таком бессмысленном отозвании, возник страх, нет ли чего ужасного с другой стороны; узнав, наконец, в чем дело, солдаты окружили тело Митридата на равнине и шумели, пока врач Тимофей, остановив кровь, не показал его с возвышенного места; так было и с македонянами в Индии, испугавшимися за Александра: Александр показался перед ними у храма выздоравливающим. Как только Митридат поднялся, он стал тотчас упрекать тех, которые отозвали войско из битвы, и в тот же день вновь повел войско на римский лагерь. Но римляне в страхе успели уже бежать из него. Когда обирали трупы убитых римлян, то выяснилось, что убиты были 24 трибуна и 150 центурионов. Такое число начальников редко когда погибало у римлян в одном сражении.
90. Митридат устремился в Армению, которую римляне теперь называют Малой Арменией, и то, что легко было забирать с собой из продовольствия, он забирал, а неудобное уничтожал, заранее лишая продовольствия подходившего Лукулла. И вот некий римлянин, сенатор, по имени Аттидий, по суду изгнанный из отечества, давно уже пришедший к Митридату и удостоенный его дружбой, был схвачен, так как злоумышлял на его жизнь. Царь казнил его, не считая справедливым подвергнуть пытке человека, бывшего некогда римским сенатором, замешанных же вместе с ним в этот заговор он подверг страшнейшим мучениям. Вольноотпущенников же, которые были соучастниками Аттидия в этом замысле, он отпустил невредимыми, говоря, что они служили своему господину. Когда Лукулл уже стоял лагерем против Митридата, правитель Азии, послав повсюду вестников, объявил, что римляне упрекают Лукулла, что он затягивает войну сверх нужного времени и что они распускают бывших в его войске солдат и имущество ослушников они конфискуют. Когда это было объявлено, войско все разошлось, кроме немногих, которые, будучи очень бедны и не боясь поэтому объявленного наказания, остались при Лукулле.
91. Таким образом, эта война Лукулла против Митридата не была доведена до твердого и решительного конца. Обеспокоенные отпадением Италии и стесненные голодом, так как на море грабили морские разбойники, римляне решили, что несвоевременно для них вести другую, столь значительную войну, пока не справятся с трудностями. Получив обо всем этом сведения, Митридат вторгся в Каппадокию и укрепил свое собственное царство. Римляне не обращали внимания на такую его деятельность, пока очищали море от пиратов. Но, когда оно было очищено и очистивший его Помпей был еще в Азии, они тотчас взялись за войну с Митридатом и послали Помпея в качестве главнокомандующего и в этой войне. Так как мне кажется, что совершенное Помпеем на море являлось преддверием его похода против Митридата, и так как рассказ об этом не встречается ни в каком специальном сочинении, то я считаю нужным включить его в эту часть своей работы и быстро пробежать события, как они происходили.
92. Когда Митридат в первый раз вступил в войну с римлянами и завладел всей Азией, так как Сулла задержался ввиду затруднений в Элладе, то он, полагая, что ему недолго придется владеть Азией, все опустошил, как я указал раньше, а на море допустил морских разбойников, которые вначале плавали, как обычно у пиратов, на небольших и немногочисленных быстроходных судах и грабили; когда же война стала затягиваться, их стало появляться больше, плавали они уже на больших кораблях. Испробовав сладость больших доходов, они не прекратили этого дела и тогда, когда Митридат был побежден, заключил мир и удалился в свое царство. Люди, лишенные вследствие войны средств к жизни, оторвавшиеся от родины и впавшие в жестокую нужду, стали искать себе пропитания не на суше, а на море, вначале на легких разбойничьих судах и полуторках, а затем стали плавать уже на биремах и триерах, причем у них были разбойничьи военачальники, как в настоящей войне. Они нападали на неукрепленные города, стены других городов они или подкапывали, или разбивали, или брали штурмом и разграбляли, а людей побогаче отвозили до пристаней в расчете на выкуп. И эти доходы, обижаясь уже на прозвание пиратов, они называли военным жалованьем. Они имели ремесленников, насильно приставленных, и постоянно заготовляли лес, медь, железо, свозя все это вместе. Их дух поднимался от получаемой прибыли; уже не считая своего занятия разбоем, они приравнивали себя к царям и тиранам, считали себя большим военным лагерем и полагали, что, объединившись, они будут непобедимыми; они сами себе строили корабли и производили оружие. Главным местом стоянки для них всех или их лагерем была так называемая Суровая Киликия; но они имели повсеместно гарнизоны и укрепленные пункты, пустынные острова и пристани; но самыми важными пунктами они считали те, которые находились около этой Киликии, скалистой, не имевший гаваней и вздымающейся высокими вершинами. Поэтому они все стали называться общим именем киликийцев, так как это зло, по-видимому, пошло вначале от жителей Суровой Киликии, а потом к ним присоединились сирийцы, жители Кипра, Памфилии, прибрежных стран Понта – одним словом, почти все восточные племена. Видя, что война с Митридатом становится серьезной и затяжной, эти люди, предпочтя действовать, а не страдать, избрали себе для жизни море вместо земли.
93. Таким образом вскоре из них образовались многие десятки тысяч, и они господствовали не только в восточной части моря, но и над всем морем вплоть до Геркулесовых столбов; и уже они были победителями в морском бою над некоторыми из римских полководцев, в том числе над наместником Сицилии, у самых берегов Сицилии. Все пути оказались непроезжими, а вследствие отсутствия обмена страна стала нуждаться в изделиях ремесла. Сами римляне испытывали особенно много бедствий: их провинции находились в тяжелом положении, и сами они, при своей многочисленности, терпели тяжкую нужду. Между тем, им представлялось большим и трудным делом уничтожить столько морских отрядов, так как они были разбросаны кругом по всей земле и морю, и им, как морякам, легко было благодаря своему снаряжению ускользать; выступали они не из родной земли, известной всем, и не имели ничего собственного и личного, но только то, что в данный момент попадало под руку. Поэтому война с ними была необычной, не имела ничего закономерного; ничего твердого или ясного; этим она вызывала чувство беспомощности и страха. Мурена попытался вступить с ними в борьбу, но ничего не сделал значительного. Ничего не добился Сервилий Исаврийский после Мурены; даже больше – обнаглевшие морские разбойники стали высаживаться на побережьях Италии, около Брундизия и Этрурии; они захватили в плен ехавших по дороге женщин из знатных фамилий и отобрали у двух преторов их знаки отличий.
94. Не желая больше терпеть такой ущерб и позор, римляне специальным законом выбрали бывшего тогда у них в величайшей славе Гнея Помпея на три года полномочным военачальником на всем море вплоть до Геракловых столбов и прибрежной земли на расстояние от моря на 400 стадиев вглубь. Царям и правителям, всем народам и городам они послали приказ всячески содействовать Помпею, а ему самому дали право набирать войско и собирать деньги. И от себя они отправили по набору большое войско, все корабли, которые имели, и дали денег до 6000 аттических талантов. Таким большим и трудным делом считали они овладеть столькими укрепленными стоянками, на столь большом море, в стольких бухтах, когда они умели так хорошо скрываться, легко уходить и вновь незаметно нападать. Никогда еще до Помпея ни один человек не отправлялся в морской поход, облеченный такой властью; у него в данный момент было войско в 120 000 пеших и 4000 всадников, кораблей вместе с полуторками 270, помощников, данных сенатом, которых называют легатами, – 25; между ними Помпей разделил все море и каждому дал корабли, всадников и пешего войска и знаки преторской власти, чтобы каждый из них был полным начальником над той частью моря, которая ему доверена, сам же он, как царь царей, объезжал их и наблюдал, чтобы они оставались, где были поставлены, чтобы они, преследуя пиратов, не бросались от одного неоконченного дела на другое и чтобы у него повсеместно были люди, которые бы выступали против пиратов и отрезали им возможность перебегать друг к другу.
95. Устроив все таким образом, Помпей поставил начальниками в Иберии и у Геркулесовых столбов Тиберия Нерона и Манлия Торквата, над побережьем Лигурийского и Кельтского моря – Марка Помпония, в Ливии, Сардинии, Корсике и по соседним островам – Лентула Марцеллина и Публия Атилия, для самой Италии – Луция Геллия и Гнея Лентула. Сицилию и Ионийское море охраняли ему Плоций Вар и Теренций Варрон до Акарнании; Пелопоннес и Аттику, Эвбею, Фессалию, Македонию и Беотию – Люций Сизенна, острова и все Эгейское море и прилегающую к нему часть Геллеспонта – Луций Лоллий; Вифинию, Фракию, Пропонтиду и устье Понта – Публий Пизон; Ликию, Памфилию, Кипр и Финикию – Метелл Непот. Так были распределены им предводители, с приказом нападать и защищаться, охранять назначенные места и перенимать бегущих от других полководцев, преследуя их, чтобы они не уходили далеко, не плавали вперед и назад и не затянули бы дела. Сам он объезжал их всех. Осмотрев сначала флотилии в западном направлении в течение сорока дней, он вернулся в Рим. Оттуда он вернулся в Брундизий и, отправившись из Брундизия, в такой же промежуток времени объехал весь восток, поразив всех быстротой плавания и огромностью приготовления. Его слава вызвала такой страх, что морские разбойники, надеявшиеся раньше напасть на него или во всяком случае показать ему, что дело с ними не так-то легко, испугались и ушли из тех городов, которые они осаждали, и бежали в привычные им скалы и бухты. Помпею удалось тотчас же без боя очистить море, а разбойников повсюду постепенно его полководцы захватили в плен.
96. Сам он двинулся в Киликию с войском различных родов оружия и со многими военными машинами, в ожидании, что ему придется применять различные виды битвы и осады при их стоящих на отвесных скалах укреплениях. Но ничего этого не понадобилось: его слава и его приготовления привели в ужас морских разбойников; надеясь, что если они сдадутся без боя, то встретят с его стороны больше милосердия, первыми сдались жители Крага и Антикрага, двух самых больших укреплений, следом за ними – горные киликийцы, и затем все подряд стали сдаваться, одновременно сдавая много оружия, отчасти готового, отчасти еще ковавшегося; сдали они и корабли: одни – еще в стройке, другие – уже спущенные, всю медь и железо, собранные с этою целью, разного рода лес, паруса и канаты, большое количество пленных, которых они держали в цепях: одних – в ожидании выкупа, других – для работы у себя. Из всей этой добычи Помпей лес сжег, корабли увел с собою, пленных отпустил на родину, и многие из них нашли себе там воздвигнутые кенотафы, как над покойниками. Тех же пиратов, которые, казалось, главным образом, не из-за злонравия, но вследствие вызванного войной недостатка средств жизни пошли на такое занятие, он поселил в Малле, Адане и Эпифании, а также и по другим городкам этой Суровой Киликии, которые остались без населения или с редким населением. А некоторых из них он послал в Димы в Ахайе.
Так в несколько коротких дней Помпею удалось окончить войну с пиратами, о которой думали, что она будет очень трудной. Кораблей, захваченных силой, он взял 71, сданных ими самими – 306, а городов, укреплений и других пристаней – 120. Разбойников же в битвах было убито и захвачено до десяти тысяч.
97. Когда эта операция была закончена так быстро и сверх всякого ожидания, римляне, безмерно превознося Помпея, когда он был еще в Киликии, выбрали его начальником для войны с Митридатом с теми же полномочиями, чтобы он, будучи неограниченным начальником, мог воевать и заключать мир, где хочет, и кого хочет делать друзьями римского народа или считать врагами. Они дали ему право распоряжаться всем войском, которое находится вне пределов Италии. Никогда еще никому ничего подобного раньше не было дано. Может быть, за это его и называют Великим. Ведь и прежними полководцами война с Митридатом не раз уже была окончена.
И вот Помпей, быстро собрав войско из Азии, стал лагерем на границах царства Митридата. У Митридата было отборное местное войско – 30 000 пехоты и 3000 всадников. С ним он занял передовые позиции в своей стране. Так как эти места опустошил Лукулл, то ему трудно было снабжаться провиантом. Поэтому многие решались перебежать к неприятелю. И тех, которых Митридат ловил, он вешал, выкалывал глаза и сжигал. Случаи побегов стали доставлять ему меньше беспокойства вследствие страха наказаний, но недостаток продовольствия продолжал его мучить.
98. Поэтому он отправил к Помпею послов, желая узнать, на каких условиях может быть прекращена война. Помпей сказал: «Если ты передашь нам перебежчиков и отдашь себя в наши руки». Узнав об этих требованиях, Митридат сообщил о них перебежчикам и, видя их испуг, поклялся, что у него с римлянами никогда не будет мира вследствие их алчности и что он никого не выдаст и не сделает ничего, что не было бы к их общей пользе. Так он сказал; а Помпей, устроив засаду из конницы, послал другую часть открыто против передовых отрядов царя, чтобы их беспокоить; он им велел… вызывать на бой и отступать, как будто они были разбиты… пока находившиеся в засаде, перехватив их, не обратили их в бегство. Возможно, что с бегущими они ворвались бы в лагерь, если бы царь, испугавшись этого, не вывел свою пехоту. Тогда римляне отступили. Таков был исход первой пробы столкновения Помпея и Митридата друг с другом и конного сражения.
99. Теснимый недостатком продовольствия, царь вынужден был отступить и дал Помпею возможность вступить в его царство, надеясь, что, сидя в этой опустошенной стране, Помпей будет терпеть такие же лишения. Но Помпей имел у себя в тылу подвозной рынок; обойдя Митридата с востока, он провел линию укреплений с гарнизонами и лагерями на протяжении 150 стадиев и выкопал ров, не давая ему с легкостью получать продовольствие. Царь не нападал на Помпея, пока он отрезал его, то ли из страха, то ли по опрометчивости, как бывает со всеми, когда приближается несчастие; страдая опять от недостатка продовольствия, он велел убить всех вьючных животных, которых имел в лагере, сделав исключение только для коней; но этим он с трудом отсрочил решение дней на 50 и в конце концов бежал отсюда в глубоком молчании по непроходимым дорогам. Когда же Помпей только с наступлением дня настиг его и захватил его задние отряды, то и тогда, несмотря на настойчивые советы друзей выступить против него, не стал сражаться, только при помощи всадников отразив тех, которые подходили очень близко, вечером стал лагерем в густом лесу. На следующий день он занял место, круто поднимающееся со всех сторон; сюда вела одна только дорога, и ее охраняли четыре отряда; в свою очередь ее сторожили и римляне, чтобы Митридат не мог бежать.
100. С наступлением дня каждый из полководцев стал вооружать свое войско, а передовые отряды стали тревожить друг друга, вступая в сражение на склоне холма. И некоторые из всадников Митридата, спешившись без приказания, стали помогать своим передовым отрядам. Когда же против них появилось большее число римских всадников, то вышедшие без коней всадники Митридата целой толпой бросились в лагерь, чтобы сесть на коней и сражаться с нападающими римлянами при равных условиях. Те, которые вооружались еще наверху в лагере, увидев, что они бегут с криком, не зная, что случилось, и полагая, что они обратились в бегство и что их лагерь взят с обеих сторон, бросили оружие и стали убегать. Так как это место не имело выхода, то они сталкивали друг друга, бросаясь в разные стороны, пока не свалились на острые камни кручи. Так войско Митридата, вследствие опрометчивой поспешности тех, которые без приказания захотели помочь передовым отрядам, было приведено в беспорядок и погибло. Остальное было уже легким делом для Помпея; он стал убивать и захватывать еще невооруженных и запертых на месте, окруженном крутыми скалами. Было убито и захвачено до 10 000, и в его руки попал весь лагерь со всем обозом.
101. Митридат, оттесненный только со своею личной охраной к круче и бежавший, оказался с несколькими наемными всадниками и с тремя тысячами пехоты, которые тотчас последовали за ним в укрепление Синорегу, где у него было спрятано много денег. Он дал подарки и плату за год тем, которые бежали вместе с ним. С 6000 талантов он устремился к истокам Евфрата, чтобы там перейти в область колхов. Быстро двигаясь и день и ночь, он уже на четвертый день перешел Евфрат, в течение трех следующих он стоял на месте и вооружал тех, кто был с ним или к нему подходил. Затем он вторгся в Хотенейскую Армению; там он прогнал хотенейцев и иберов, хотевших помешать ему стрелами и пращами, и перешел реку Апсар. Иберов, живущих в Азии, одни считают предками, другие – колонистами европейских иберов, третьи же – только одноименным с ними племенем: у них ничего нет общего ни по нравам, ни по языку. Митридат перезимовал в Диоскурах – этот город колхи считают доказательством того, что Диоскуры плыли вместе с аргонавтами. Там Митридат задумал не малое дело, и не такое, на которое мог бы решиться человек, находящийся в бегстве: он задумал обойти кругом весь Понт и скифов припонтийских и, перейдя Меотийское болото, напасть на Боспор и, отобрав страну, где властвовал сын его, Махар, оказавшийся по отношению к нему неблагодарным, вновь оказаться перед римлянами и воевать с ними уже из Европы, тогда как они будут в Азии, поставив между собою и ими тот путь, который, как считают, был назван Боспором («путем быка»), потому что его переплыла Ио, когда она, обращенная ревностью Геры в корову, должна была бежать.
102. Как ни фантастичен был план, за который ухватился Митридат, однако он стал прилагать старания его выполнить. Он прошел через земли скифских племен, воинственных и враждебных, частью договариваясь с ними, частью принуждая их силою: так, даже будучи беглецом и в несчастии, он вызывал к себе почтение и страх. Он прошел мимо гениохов, (дружески) принявших его; ахейцев же обратил в бегство и преследовал. Говорят, что, когда ахейцы возвращались из-под Трои, они бурей были занесены в Понт и много страдали от варваров, как эллины; они послали на родину за кораблями, но, так как на них не обратили никакого внимания, они рассердились на все эллинское племя, и всех эллинов, которых брали в плен, они стали убивать по обычаю скифов – сначала, в гневе – всех, с течением же времени – только самых красивых из них, а потом – тех, на кого падет жребий. Вот что рассказывают о скифских ахейцах. Когда Митридат вступил в область Меотиды, над которой много правителей, то все они приняли его (дружески) ввиду славы его деяний и его царской власти, да и военная сила его, бывшая еще при нем, была значительна; они пропустили его и обменялись взаимно многими подарками; Митридат заключил с ними союз, задумав другие, еще более удивительные планы: идти через Фракию в Македонию, через Македонию в Пеонию и затем вторгнуться в Италию, перейдя Альпийские горы. Для укрепления этого союза он отдал замуж за наиболее могущественных из них своих дочерей. Когда его сын Махар узнал, что он совершил столь огромный путь в столь короткое время и прошел через столько диких племен и через так называемые скифские запоры, до тех пор для всех непроходимые, он отправил к нему послов, чтобы оправдаться перед ним, якобы он по необходимости служит римлянам; но, узнав, что Митридат находится в крайнем гневе, он бежал на мыс (Херсонес), находящийся в Понте, сжегши корабли, чтобы отец не мог его преследовать. А когда Митридат послал против него другие корабли, он, предупредив его, лишил себя жизни. Всех его друзей, которых он сам дал ему, когда тот уходил управлять этой страной, Митридат казнил; тех же из приближенных своего сына, которые служили ему как личному другу, он отпустил невредимыми.
103. Так обстояли дела с Митридатом; а Помпей сначала преследовал его до страны колхов, затем же, считая, что самому ему никогда не обойти кругом ни Понт, ни Меотиду и что беглец уже не рискнет приступить к крупной операции, стал обходить страну колхов, интересуясь рассказами о пребывании здесь аргонавтов, Диоскуров и Геракла и особенно желая увидать место страданий, где, по преданию, на Кавказских горах страдал Прометей. Вытекающие с Кавказских гор многочисленные источники несут незаметный мельчайший золотой песок; местные жители, положив в воду длинношерстные шкуры овец, собирают это золото, которое задерживается в их шерсти. Таким, вероятно, было и золотое руно Ээта; когда Помпей ходил по этим историческим местам, одни племена, которые были соседними с царством Митридата, пропускали его; но Ороз, албанский царь, и Арток, царь Иберии, с 70 000 воинов подстерегли его около реки Кура, которая двенадцатью судоходными устьями впадает в Каспийское море, после того как в него впадает много рек и самая большая из них – Аракс. Заметив эту засаду, Помпей соединил оба берега реки мостом и, прогнав варваров в густые заросли (они очень искусны вести лесную войну, скрываясь и появляясь незаметно), поставил войско вокруг этих зарослей и поджег их; тех, которые оттуда выбегали, он преследовал, пока все они не прислали заложников и не принесли даров. В Риме он справил триумф и над ними. Среди этих заложников и пленных было много женщин, имевших не меньшие раны, чем мужчины. Считалось, что это амазонки, то ли потому, что амазонки были отдельным племенем, соседним с ними, призванным тогда на помощь, или потому, что вообще воинственных женщин здешние варвары называют именем амазонок.
104. Отсюда, повернув назад, Помпей двинулся на Армению, выставляя против Тиграна обвинение, что он помогал на войне Митридату. Он уже стоял около Артаксаты, обычного местопребывания царя. Тигран не хотел уже больше вести войну. Но у него было несколько сыновей от дочери Митридата, из которых двоих казнил сам Тигран: одного он убил в битве, когда тот начал с ним войну, а другого – на охоте, так как этот сын не оказал помощи отцу, упавшему на землю, но, когда он еще лежал на земле, надел на себя диадему. Третий сын – Тигран, который на этой охоте выказал по отношению к отцу много сочувствия, был им одарен, но немного времени спустя и он оказался ему неверен, вступил в войну с отцом, был побежден и бежал к Фраату, парфянскому царю, только что получившему власть после отца своего, Синтрика. При приближении Помпея, сговорившись с Фраатом, который сочувствовал ему и лично стремился заключить дружеский союз с Помпеем, молодой человек бежал к Помпею в качестве молящего о защите, хотя он и был внуком Митридата. Но среди варваров Помпей пользовался великой славой справедливости и верности слову. Полагаясь на эти качества, прибыл к Помпею и отец, Тигран, даже не известив заранее вестником о своем прибытии, во всем поручив себя справедливости Помпея, и с тем, чтобы обвинять сына. Когда по приказанию Помпея в виде чести вышли ему навстречу трибуны и начальники конницы, то свита Тиграна, убоявшись, что его прибытие не было заранее возвещено, бежала назад, но Тигран двинулся дальше и приветствовал Помпея как более могущественного, по варварскому обычаю, земным поклоном. Некоторые говорят, что он был приведен ликторами, так как Помпей послал за ним. Каким бы образом он ни пришел, он оправдался относительно произошедшего; самому Помпею он дал 6000 талантов, солдатам из его войска – по 50 драхм каждому, центуриону – по 1000, а военным трибунам – по 10 000.
105. Помпей простил ему все бывшее раньше и примирил его с сыном и в качестве третейского судьи решил, чтобы сын правил Софеной и Гордиеной, которые теперь как раз называются Малой Арменией, а отец – всей остальной Арменией, причем этот сын должен быть его наследником. Те же земли, которые он приобрел, Помпей велел ему отдать назад. Ему пришлось отдать Сирию от Евфрата до моря, так как Тигран завладел и этой страной и частью Киликии, изгнав Антиоха, который имел прозвище Благочестивый. Те из армян, которые покинули Тиграна, когда он направился к Помпею, относясь к этому с подозрением, убеждают сына Тиграна, когда он еще находился у Помпея, напасть на отца. Но он был схвачен и закован в цепи, и так как за это время он возбуждал парфян против Помпея, то он был проведен за колесницей победителя во время триумфа и затем казнен. Помпей же, считая, что им окончена вся война, основал в том месте, где он победил в битве Митридата, город, который в ознаменование подвига был назван Никополем; город находится в так называемой Малой Армении. Ариобарзану он вернул царство Каппадокийское и сверх того дал Софену и Гордиену, которые он дал было в удел сыну Тиграна; и сейчас эти местности вместе с Каппадокией составляют одну провинцию. Он дал ему и киликийский город Кастабалы и некоторые другие. Ариобарзан еще при жизни передал все царство своему сыну. Много было перемен до Цезаря Августа, при котором и это царство, как и другие, было обращено в провинцию.
106. Помпей, перейдя через Тавр, вступил в войну с Антиохом, царем Коммагены, пока Антиох не заключил с ним дружбы и союза; он начал войну и с Дарием, царем Мидии, пока не заставил его бежать, за то, что тот помогал или Антиоху, или еще раньше Тиграну. Он воевал и с арабами-набатеями, царем которых был Арета, и с иудеями, так как их царь Аристобул отпал, пока не взял самый священный их город – Иерусалим. Затем он прошел и без боя покорил римлянам ту часть Киликии, которая еще не была под властью римлян, остальную часть Сирии, которая прилегает к Евфрату и называется Келесирией, Финикией и Палестиной, страну идумеев и итуреев и все другие племена Сирии, носящие разные названия. Он не имел в чем винить Антиоха Благочестивого, который был у него и просил вернуть ему царство его отцов, но он считал, что если он изгнал из этой земли победителя ее Тиграна, то тем самым римляне ее приобрели. Когда он был занят устройством всех этих дел, к нему прибыли послы от Фраата и Тиграна, которые вступили друг с другом в войну; послы Тиграна просили Помпея помочь ему, как заключившему с ним союз дружбы; послы же парфянского царя хотели заключить с римлянами дружеский союз. Помпей, не считая себя вправе воевать с парфянами без решения римского народа, отправил к обоим посредников для улаживания недоразумений.
107. Вот чем был занят тогда Помпей; Митридат же закончил свой обход Понта; он захватил Пантикапей, торговое место для европейских купцов у устья Понта, и там, на берегу самого пролива, убил одного из своих сыновей, Ксифара, за следующее прегрешение его матери. У Митридата было некое укрепленное место, где в тайных подземных хранилищах было скрыто большое количество денег в медных, обтянутых железом сундуках. Стратоника, одна из наложниц или жен Митридата, которая знала тайну этого укрепления и которой был поручен надзор за ним, когда Митридат еще обходил Понт, отдала во власть Помпея это укрепление и выдала тайну этих сокровищ, о которых никто не знал, с следующим единственным условием, чтобы Помпей сохранил жизнь ее сыну Ксифару, если он попадется ему в руки. Помпей, овладев этими деньгами, обещал ей сохранить Ксифара и разрешил ей взять ее собственное имущество. Узнав о случившемся, Митридат убил Ксифара у берега пролива на глазах у матери, смотревшей на это с другого берега, и бросил его тело непогребенным. Так он не пожалел своего сына, для того чтобы причинить мучение погрешившей против него. Затем он отправил послов к Помпею – он еще был в Сирии и не знал, что тот обошел море; послы обещали, что он будет платить дань римлянам за свое родовое царство. Когда же Помпей приказал Митридату явиться и самому просить об этом, подобно тому как пришел Тигран, он сказал, что, пока он остается Митридатом, он никогда на это не согласится, но что он пошлет кого-нибудь из своих сыновей и друзей. Вместе с этим он спешно стал собирать войско из свободных и рабов, приготовил много оружия и копий и военных машин, не щадя ни лесу, ни рабочих быков для изготовления тетив (из их жил), и на всех наложил налоги, даже на крайне маломощных. Его служители по сбору налогов чинили многим обиды без ведома Митридата: страдая какой-то болезнью – нарывами на лице, он обслуживался тремя евнухами, которые только и могли его видеть.
108. Когда прекратилась его болезнь и у него уже собралось войско – 60 отборных отрядов по 600 человек в каждом и много прочего войска, равно и корабли и укрепленные места, которые его предводители взяли за время его болезни, он направил часть своего войска против фанагорийцев в другой торговый пункт около устья, с тем чтобы и с той и с другой стороны держать вход в своих руках. Помпей в это время был еще в Сирии. Тут один из фанагорийцев, Кастор, подвергнутый некогда телесному наказанию царским евнухом Трифоном, напал на Трифона, когда он входил в город, убил его и стал призывать народ вернуть себе свободу. Хотя их крепость была уже занята Артаферном и другими сыновьями Митридата, они обложили вершину горы деревом и подожгли его. Артаферн, Дарий, Ксеркс, Оксатр, сыновья Митридата, и Евпатра, его дочь, испугавшись пожара, сдались в плен и позволили увести себя. Из них только Артаксерксу было лет 40, остальные же были красивыми юношами. Но дочь Митридата, Клеопатра, оказывала сопротивление. Отец, восхищенный смелостью ее духа, послав много бирем, вырвал ее из рук врагов. И те укрепления поблизости, которые были недавно захвачены Митридатом, под влиянием такого смелого поступка фанагорийцев отложились от Митридата, а именно: Херсонес, Феодосия, Нимфей и все другие по берегу Понта, очень удобные в военном отношении. Митридат, видя частые отпадения и относясь подозрительно к войску, считая его ненадежным из-за трудностей похода и тяжести податей, равно и вследствие недоверия войска к полководцам, терпящим неудачи, послал при посредстве своих евнухов своих дочерей к скифским правителям в жены, прося возможно скорее прибыть к нему с войском. Он послал 500 человек из своего войска, чтобы проводить их. Они же едва отъехали от ставки Митридата, убили везших девушек евнухов из-за всегдашней вражды к евнухам, имевшим силу у Митридата, а девушек отвезли к Помпею.
109. Потеряв столько детей и укрепленных мест и лишенный почти всего царства, уже являясь совершенно небоеспособным и не рассчитывая добиться союза со скифами, Митридат, тем не менее, даже тогда носился с планом не ничтожным или соответствующим его несчастиям: он задумал, пройдя через область кельтов, с которыми он для этой цели давно уже заключил и поддерживал союз и дружбу, вместе с ними вторгнуться в Италию, надеясь, что многие в самой Италии присоединятся к нему из-за ненависти к римлянам; он знал, что так поступил и Ганнибал, воюя в Испании, и вследствие этого был особенно страшен римлянам; он знал, что недавно и почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком – гладиатором, человеком, не имевшим никакого значения. Принимая все это в соображение, он намеревался двинуться в область кельтов. Но, хотя этот план, может быть, оказался бы для него блестящим, его войско колебалось вследствие, главным образом, самой грандиозности этого предприятия; не хотелось им также отправиться в столь длительное военное предприятие, в чужую землю и против людей, которых они не могли победить даже на своей земле. О самом Митридате они думали, что, отчаявшись во всем, он предпочитает умереть, совершив что-либо значительное, как прилично царю, чем окончить свои дни в бездействии. Но пока они оставались при нем и сохраняли спокойствие: ведь даже в несчастиях царь являл себя не как человек ничтожный и презренный.
110. Таково было положение всех дел. Фарнак, которого Митридат из всех своих детей ценил выше всех и часто заявлял, что он будет преемником его власти, составил заговор против отца, то ли испугавшись этого похода и возможности потери всей власти – он считал, что еще теперь можно получить прощение от римлян; если же отец пойдет походом на Италию, то власть будет потеряна везде и совершенно, или же потому, что у него были другие мотивы и соображения. Когда его соучастники были схвачены и подвергнуты пытке, Менофан убедил Митридата, что не следует, собираясь уже в поход, казнить еще так недавно столь ценимого им сына; он сказал, что подобные перемены – результат войны, с прекращением которой и все остальное придет в порядок. Убежденный им, Митридат согласился на прощение сына. Но Фарнак, испугавшись какого-либо нового проявления гнева отца и зная, что войско боится этого похода, ночью пришел прежде всего к римским перебежчикам, стоявшим лагерем ближе всего к Митридату, и, преувеличив ту опасность для них, которая им грозит, если они пойдут на Италию, о которой они и сами хорошо знали, и дав им много обещаний, если они останутся с ним, довел их до решения отпасть от отца. Склонив их на свою сторону, Фарнак той же ночью разослал (своих сторонников) по другим, близко находящимся лагерным стоянкам. Когда он договорился и с этими, то с наступлением утра сначала перебежчики подняли военный клич, а за ними подхватили этот крик те, которые стояли близко. И флот ответил им такими же возгласами. Может быть, и не все знали, в чем дело, но они все были склонны к переменам, не обращая внимания на <возможное?> несчастие, но рассчитывая всегда на выгоду от переворота. Другие же, не зная о заговоре и полагая, что все уже изменили и что они остаются в одиночестве и вызовут к себе презрение со стороны большинства, стали кричать вместе с другими скорее из страха и необходимости, чем по доброй воле. Митридат, проснувшись от их крика, послал спросить, чего они хотят. Они, не скрываясь, заявили: «Хотим, чтобы царем был его сын, молодой вместо старого, отдавшегося на волю евнухам, убившего уже многих своих сыновей, предводителей и друзей».
111. Узнав об этом, Митридат вышел, чтобы переговорить с ними. Большое число из его личной гвардии перешло к (римским) перебежчикам. Они же отказались их принять, прежде чем они в доказательство своей верности не сделают что-либо непоправимое в знак верности, намекая тем на личность Митридата. И вот они успели убить коня Митридата, когда он бросился бежать, и, считая себя уже победителями, объявили Фарнака царем; кто-то вынес из храма плоский стебель, и Фарнака увенчали им вместо диадемы. Видя все это с высокого открытого места, Митридат стал посылать к Фарнаку одного за другим вестников, требуя для себя права свободного и безопасного выхода. Так как никто из посланных не возвращался, то он побоялся, как бы его не выдали римлянам, и, воздав похвалу своей личной охране и друзьям, которые еще оставались при нем, он отпустил их к новому царю; некоторых из них войско по недоразумению убило. Сам Митридат, открыв тот яд, который он всегда носил с собою в мече, стал его смешивать. Тогда две его дочери, еще девушки, которые жили при нем, Митридатис и Нисса, сосватанные одна за египетского царя, другая за царя Кипра, заявили, что они раньше выпьют яд; они настойчиво этого требовали и мешали ему пить, пока не получили и не выпили сами. Яд тотчас же подействовал на них, на Митридата же, хотя он нарочно усиленно ходил взад и вперед, яд не действовал вследствие привычки и постоянного употребления противоядий, которыми он всегда пользовался как защитой от отравлений; они и сейчас называются Митридатовым средством. Увидав некоего Битоита, начальника галлов, Митридат сказал: «Большую поддержку и помощь твоя рука оказывала мне в делах войны, но самая большая мне будет помощь, если ты теперь прикончишь мою жизнь; ведь мне грозит быть проведенным в торжественном шествии триумфа, мне, бывшему столь долгое время самодержавным царем этой страны, я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда – неверности войска, детей и друзей – я не предвидел, я, который предвидел все яды при принятии пищи и от них сумел уберечься». Битоит почувствовал жалость к царю, нуждавшемуся в такой помощи, и выполнил его просьбу.
112. Так умер Митридат, в шестнадцатом колене потомок персидского царя Дария Гистаспа, в восьмом – того самого Митридата, который отпал от македонян и захватил власть над Понтийским царством. Он прожил 68 или 69 лет, из них 57 лет он был царем. Власть перешла к нему, когда он был сиротой. Он подчинил себе соседние варварские народы, и из скифов ему повиновались многие; с римлянами он упорно вел 40 лет войну, в течение которой он часто овладевал Вифинией и Каппадокией; он сделал вторжение в Азию, Фригию, Пафлагонию, Галатию и в Македонию; напав на Элладу, он совершил много великих деяний; над морем он властвовал от Киликии до Ионийского моря, пока, наконец, Сулла не запер его опять в его родовом царстве, после того как Митридат потерял войско в 160 000 человек. Испытав даже столь жестокое поражение, он без большого труда вновь был готов к войне. Он вступал в сражения с лучшими из предводителей; хотя он потерпел поражение от Суллы, Лукулла и Помпея, но часто он и над ними имел большие преимущества и победы. Люция Кассия, Квинта Оппия и Мания Аквилия он взял в плен, возил с собою по всем городам, пока, наконец, первого он не казнил, так как он был виновником войны, а двух последних вернул Сулле. Он одержал победы над Фимбрией, Муреной, консулом Коттой, Фабием и Триарием. Духом он, даже в несчастиях, был велик и не поддавался отчаянию. Он не оставлял ни одного пути, чтобы не попытаться напасть на римлян, даже будучи побежденным. Он вступал в соглашения с самнитами и кельтами, отправлял посольства и к Серторию в Иберию. Раненный часто врагами или по злому умыслу кем-либо другим, он даже в этом случае не прекращал (предприятия), хотя и был уже стариком. Действительно, ни один из заговоров от него не скрылся, даже последний, но, по собственной воле оставив его без внимания, он погиб от него: так низкая душа, получив прощение, оказывается неблагодарной. Он был склонен к убийству и свиреп по отношению ко всем; он убил свою мать и брата и из своих детей трех сыновей и трех дочерей. Телом он был крупен, насколько можно судить по оружию, которое он послал в Немею и в Дельфы; крепок настолько, что до самого конца ездил верхом, мог кидать копья и проезжать в день тысячу стадиев, меняя на известных расстояниях лошадей. Он правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми. Он любил эллинскую культуру, поэтому он знал и выполнял эллинские религиозные обряды; любил и музыку. Будучи столь благоразумен и вынослив, он имел только одну слабость – в наслаждениях с женщинами.
113. Так умер Митридат, получивший прозвище Эвпатора и Диониса. Римляне, узнав об этом, торжественно отпраздновали это событие, считая, что избавились от очень тяжелого врага. Фарнак же послал на триреме труп своего отца Помпею в Синопу, а также тех, кто взял в плен Мания, и многих заложников, сколько у него было от эллинских и варварских городов, прося, чтобы Помпей предоставил ему одному либо наследственное царство, или царство Боспорское, которое и его брат Махар получил от отца их Митридата. Помпей устроил пышные похороны телу Митридата и его слугам поручил похоронить его в царской усыпальнице и положить в Синопе в царской гробнице, восхищаясь его великими подвигами, считая его лучшим из царей своего времени. Фарнака, избавившего Италию от больших затруднений, он сделал другом и союзником римлян и дал ему Боспорское царство, кроме области Фанагорийской: фанагорийцев он сделал свободными и автономными, так как первыми именно они, когда Митридат стал крепнуть и заготовлял себе корабли и другое войско и держал в своих руках укрепленные пункты, решились восстать против него и тем подали пример другим отпасть от него и оказались, таким образом, виновниками гибели Митридата.
114. Сам Помпей, одной этой войной уничтожив могущество морских разбойников и великого царя и счастливо проведя сражения, если не считать Понтийской войны, с колхами, албанцами, иберийцами, армянами, мидийцами, арабами, иудеями и другими восточными народами, раздвинул власть римлян до Египта. В самый же Египет он не пошел, хотя там происходило восстание против царя и царь Египта призывал его, посылая ему подарки, деньги и одеяние для всего войска. Не пошел он, или боясь силы еще процветающего царства, или остерегаясь зависти врагов, или предостерегающего указания прорицания, или по другим основаниям, которые я изложу, рассказывая о египетских делах. Из завоеванных народов он одних оставил автономными за оказанную военную помощь, других он подчинил римлянам, а третьих передал под власть царей, отдав Тиграну Армению, Фарнаку – Боспор, Ариобарзану – Каппадокию и все другие области, о которых я сказал раньше. Антиоху из Коммагены он отдал Селевкию и все другие области Месопотамии, которые он захватил во время набега. Он назначил и тетрархов над галло-греками, – это нынешние галаты, соседи Каппадокии, – Дейотара и других, над Пафлагонией Аттала, а над колхами – Аристарха. В Команы он назначил великим жрецом богини Архелая, так как эта власть равна царской, а фанагорийца Кастора назвал другом римского народа. И другим он дал много земель и денег.
115. Он основал города: в Ближней Армении – Никополь, в память одержанной победы в Понте – Евпаторию, которую основал сам Митридат Эвпатор и по своему имени назвал Евпаторий; когда она перешла на сторону римлян, он ее опустошил и разрушил. Помпей же ее восстановил и назвал Магнополем. В Каппадокии он восстановил город Мазак, вконец разрушенный войною. Много других городов, разрушенных или поврежденных войною, он отстроил и в Понте, и в Палестине, и в Келесирии, и в Киликии, где он, главным образом, и поместил морских разбойников, и город, который издревле назывался Солами, ныне стал Помпейополь. В Талаврах, городе, где Митридат имел свою сокровищницу для утвари, было найдено две тысячи кубков из так называемого оникса, украшенных золотом, много чаш и больших сосудов и рогов для питья, украшенных лож и кресел, конской сбруи, нагрудников и седел, – все они были украшены драгоценными камнями и золотом. Их прием из-за большого количества затянулся на тридцать дней. Некоторые из вещей были времени Дария Гистаспа, другие – из царства Птолемеев, те, которые Клеопатра оставила кеосцам, а кеосцы отдали Митридату. Некоторые же заказал сам Митридат и собрал их сюда, так как он был любителем красоты и в утвари.
116. В конце зимы Помпей роздал награды войску, на каждого воина – по 1500 аттических драхм и соответственно больше их начальникам; говорят, что всего было (роздано) 16 000 талантов. Сам он, спустившись к Эфесу, поплыл в Италию и поспешил в Рим, отпустив в Брундизии все войско по домам. Этим в высшей степени демократическим поступком он поразил римлян. Когда он приближался к Риму, жители постепенно выходили навстречу ему, дальше всех молодежь, а за ней люди разного возраста, кто насколько мог, а сверх всех и сенат, удивляясь его подвигам: ведь никто еще никогда не побеждал столь могущественного врага, не захватывал столько и столь великих народов и не доводил власть римлян до пределов Евфрата. С блеском и славой, как никто до него, имея от роду всего 35 лет, он в течение двух дней совершил триумф над многими народами из Понта и Армении, Каппадокии и Киликии, из всей Сирии; тут были и албанцы, и гениохи, и скифские ахейцы, и восточные иберийцы. Он привел в гавани 700 целых кораблей, а в торжественном шествии триумфа двигались колесницы, и носилки, украшенные золотом, и другие вещи, пестро разукрашенные, и ложе Дария Гистаспа, и трон самого Митридата Эвпатора. Он велел нести и его скипетр и изображение в 8 локтей величиной, сделанное из литого золота, и серебра в чеканной монете 75 100 000 драхм; двигалось бесконечное число повозок с оружием и носами кораблей и огромное количество пленных и морских разбойников; никто из них не был закован, и все шли в их национальных одеждах.
117. Впереди колесницы самого Помпея шли те, которые были сановниками, детьми или военачальниками побежденных царей; одни из них были пленниками, другие даны в качестве заложников – всего 324. Тут были Тигран, сын Тиграна, и пять сыновей Митридата: Артаферн, Кир, Оксатр, Дарий и Ксеркс, и его дочери Орсабарис и Эвпатра. Шел и властитель колхов Олфак, и иудейский царь Аристобул, и правители киликийцев, и царственные женщины скифов, три предводителя иберов и два – албанцев, а также Менандр из Лаодикеи, бывший у Митридата начальником конницы. Тех же, которых тут не было, несли в изображениях, представлявших Тиграна и Митридата, как они сражались, были побеждены и бежали. Было изображено, как был осажден Митридат и как он в тиши ночной бежал. А в конце было показано, как он умер, и были нарисованы его дочери-девушки, которые предпочли умереть вместе с ним; были нарисованы и его сыновья и дочери, умершие раньше его; тут же были изображения варварских богов в их местных одеяниях. Несли также и плакат, на котором было написано: «Кораблей с медными боевыми носами взято в плен 800; городов основано в Каппадокии 8, в Киликии и Келесирии 20, в Палестине – ныне называемая Селевкида. Побеждены цари: Тигран армянский, Арток иберийский, Ороз албанский, Дарий мидийский, Арега – набатей, Антиох из Коммагены». Вот что гласила эта надпись. Сам же Помпей ехал на колеснице, украшенной драгоценными камнями, в одеянии, как говорят, Александра Македонского, если только это правда; кажется, он нашел его в сокровищах Митридата: кеосцы получили его от Клеопатры. За его колесницей следовали воевавшие вместе с ним его полководцы: одни – верхом на конях, другие – пешком. Поднявшись на Капитолий, он не казнил никого из пленных, подобно другим, справлявшим триумфы, но на государственный счет отослал их на родину, кроме лиц царского рода. Да и из них один только Аристобул был немедленно убит, а впоследствии Тигран. Таков был его триумф.
118. Так римляне подчинили себе Вифинию и Каппадокию и все соседние с ними племена, живущие до Эвксинского Понта, воюя с царем Митридатом приблизительно в течение 42 лет. Во время этой же войны они в стремительности победы захватили и те места Киликии и Сирии, которые им никогда не принадлежали: Финикию и Келесирию, Палестину и центральные земли до Евфрата, никогда не принадлежавшие Митридату; на них наложили дань: на одних – немедленно, на других – немного позже. Пафлагонию, Галатию, Фригию и соседнюю с Фригией Мисию и, сверх этого, еще Лидию, Карию, Ионию и все другие места Азии, которые прилегают к Пергаму, древнюю Элладу и Македонию они отняли от Митридата и вновь забрали себе; на большинство из этих стран, которые раньше им не платили податей, они наложили дань. Главным образом, из-за этого, как мне кажется, они считали эту войну великою, победу в этой войне называют великой, и Помпея, который командовал в этой войне, они и до сих пор на своем языке зовут Великим, вследствие большого количества племен, которые он победил и присоединил, и вследствие длительности войны (она тянулась 40 лет), смелости и выносливости самого Митридата, который, как убедились они, во всем способен был с ними померяться.
119. Часто у него было собственных кораблей больше 400, всадников иногда до 50 000 и пешего войска – 250 000, всяких военных машин и метательных орудий – соответственно этому; в союзе с ним были цари и правители Армении и скифов, живущих у Понта, у Меотийского болота и от него по берегам в направлении к Фракийскому Боспору. Он имел сношения и с сильными людьми из римлян, тогда особенно восстававших друг на друга и поднявших восстание против римлян в Иберии; он заключил союз дружбы с кельтами (галлами), собираясь даже этим путем напасть на Италию; он наполнил все море от Киликии до Геркулесовых столбов морскими разбойниками, которые сделали все пути между городами недоступными для сношений и непроезжими и вызвали повсеместно тяжелый голод. Вообще ничего доступного человеческим силам он не пропустил, чтобы своими действиями или планами, так сказать, не навязать им это великое движение, которое поднялось тогда с Востока до Запада, и заставить их воевать с ним вместе или против него, подвергаться нападениям пиратов или страдать от соседства с ним. Настолько одна эта война была велика и разнообразна. Ее окончание принесло римлянам величайшую выгоду: благодаря ей они раздвинули пределы своего владычества от Крайнего Запада до реки Евфрата. Нет возможности расчленить весь этот рассказ по отдельным племенам, так как действия происходили все вместе и переплетались друг с другом. То, что даже при таких условиях можно было выделить, распределено по существующим частям работы.
120. Фарнак же стал осаждать Фанагорию и соседние с ней города по Боспору, пока наконец фанагорийцы, побуждаемые голодом, не вступили с ним в сражение и не были побеждены в битве. Фарнак не причинил им никакого вреда, но, заключив с ними союз дружбы и взяв заложников, удалился. Немного спустя он взял Синопу; задумывая захватить Амис, он вступил в войну с римским военачальником Кальвином, в то время как Помпей и Цезарь пошли войной друг против друга, пока, наконец, Асандр, его личный враг, не изгнал его из Азии, так как римляне были заняты в других местах. Он вступил в сражение и с самим Цезарем, когда тот, победив Помпея, возвращался из Египта, около горы Скотия, где его отец победил римлян, бывших под начальством Триария. Побежденный, он бежал с 1000 всадников в Синопу; Цезарь, не имея времени, не преследовал его, но послал против него Домиция. С ним Фарнак заключил мир, передал ему Синопу и был отпущен со своими всадниками. Он велел убить коней к большому неудовольствию всадников и, взойдя на корабли, бежал в Понт; собрав каких-то скифов и савроматов, он захватил Феодосию и Пантикапей. Когда же Асандр по вражде к нему вновь напал на него, то всадники Фарнака, не имея лошадей и не умея сражаться пешим строем, были побеждены, а сам Фарнак, геройски сражаясь один был убит, покрытый ранами, 50 лет от роду и процарствовав над Боспором 15 лет.
121. Так и Фарнак потерял свою власть, и его царство Гай Цезарь дал Митридату Пергамскому, который с большим рвением помогал ему в Египте; теперь эти обе страны стали дружественными, и каждый год сенат назначает в Понт и Вифинию правителя; что касается владений, которые Помпей отдал другим, то Гай Цезарь, хотя и упрекал их владетелей за то, что они сражались против него в союзе с Помпеем, все-таки сохранил за ними, кроме жреческой должности в Команах, которую он взял от Архелая и передал Ликомеду. Но немного спустя все эти земли, как и те, которые были даны во владение Каем Цезарем или Марком Антонием другим лицам, были обращены в римские провинции с того времени, как божественный Август захватил Египет; для этого требовался лишь незначительный предлог. Так как в результате Митридатовой войны римская власть и распространилась на берега Эвксинского Понта и до песков пустынь перед Египтом, от Иберии у Геркулесовых столбов до Евфрата, то и эта победа справедливо названа великой, и начальствовавший в ней Помпей получил прозвание Великого. Так как они владели и Ливией, простиравшейся до Кирены (самую же Кирену царь Апион, побочный сын рода Лагидов, оставил им по завещанию), то в кругу земель по Средиземному морю им осталось завладеть только Египтом.
Книга XXXVII
Гл. 1. (1) После того как Аристоник был взят в плен, жители Массилии отправили в Рим посольство, чтобы вымолить прощении жителям своей митрополии, фокеянам. Относительно последних сенат вынес постановление, чтобы город их разрушить и весь народ уничтожить за то, что фокеяне и теперь и раньше, во время войны с Антиохом, подняли оружие против римлян. Массилиоты добились от сената прощения фокеян. (2) После того сенат наградил тех царей, которые прислали [римлянам] вспомогательные отряды против Аристоника: Митридату Понтийскому дана была Великая Фригия, а сыновьям Ариарата, царя Каппадокии, который в этой войне погиб, – Ликаония и Киликия. (3) Римский народ оказался более верным другом детей своего союзника, чем их [собственная] мать: [римляне] увеличили их царство, а мать отняла у них жизнь. (4) Ибо Лаодика из шести сыновей, которых она родила от Ариарата, пятерых отравила из опасения, что ей, Лаодике, недолго придется управлять государством, так как несколько ее сыновей уже были подростками. (5) Одного лишь мальчика бдительность родственников охранила [от козней] преступной матери. Впоследствии, после убийства Лаодики (ибо народ убил ее за жестокость), ему одному [и] досталось все царство. (6) Митридат тоже скоропостижно умер и оставил сына, тоже носившего имя Митридата. (7) Этот последний впоследствии достиг такого величия, что превзошел своим могуществом всех царей не только своего времени, но и всех прежних времен: в течение сорока шести лет вел он с переменным счастьем войны против римлян. (8) Хотя его побеждали величайшие полководцы Сулла, Лукулл и другие, наконец Гней Помпей, но он вновь подымался на бой, еще более могучий и славный, становясь после неудач еще более грозным. (9) Он скончался, уже будучи стариком, не вражеской силой побежденный, а сам наложив на себя руки, в дедовском [своем] царстве, оставив наследником сына.
Гл. 2. (1) Будущее величие Митридата предсказывали даже небесные знамения. (2) Ибо и в тот год, когда он родился, и в тот год, как начал царствовать, в течение семидесяти дней была видна комета, которая светила так ярко, что казалось, будто все небо пылает огнем. (3) По величине она занимала четвертую часть неба, а блеском своим затмевала солнечный свет, между восходом ее и заходом проходило четыре часа. (4) Будучи мальчиком, Митридат страдал от коварных замыслов своих опекунов: они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время мотать копье. (5) Когда эти попытки ни к чему не привели, так как Митридат был не по возрасту искусен в верховой езде, то они пытались его отравить. (6) Но Митридат, опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия и так надежно сумел предохранить себя от этих покушений при помощи специально подобранных лекарств, что, даже будучи уже стариком, когда решил добровольно прекратить свою жизнь, не мог умереть от яда. (7) Опасаясь, как бы его недруги железом не совершили того, чего не могли сделать ядом, Митридат притворился увлеченным охотой. В течение семи лет он [ни одного дня] не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. (8) Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится. Он привык быстро убегать от диких зверей или преследовать их, а с некоторыми даже мерился силами. (9) Таким способом он и козней врагов избежал, и тело свое закалил для перенесения доблестных трудов.
Гл. 3. (1) Когда же Митридат приступил к управлению государством, он с самого начала стал думать не о [делах внутреннего] управления, а об увеличении проделов своего царства. (2) Благодаря невероятно счастливой судьбе он покорил скифов, до него никем не побежденных, скифов, которые некогда уничтожили полководца Александра Великого, Зопириона, с тремястами тысячами воинов, которые убили царя персидского Кира и двести тысяч его воинов, которые обратили в бегство царя Филиппа Македонского. (3) Увеличив [таким образом] свои силы, он захватил также Понт, а после того Каппадокию. (4) Так как он питал замыслы против Азии, он с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто пе подозревал. (5) Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой се, наметил удобные [места] для [будущих] побед. (6) После этого он вернулся в свое царство, когда все считали его уже погибшим. Здесь он нашел младенца сына, которого родила в его отсутствие Лаодика, сестра его и жена. (7) Но, в то время как его приветствовали с возвращением из долгих странствий и с рождением сына, Митридат опять подвергся опасности быть отравленным, так как сестра его Лаодика, считая его погибшим, унизилась до связи с некоторыми из друзей мужа и, думая, что ей удастся как бы зачеркнуть уже совершенный проступок преступлением еще более тяжким, она приготовила для вернувшегося [мужа] яд. (8) Когда Митридат узнал об этом от служанок, он отомстил виновным за преступление.
Гл. 4. (1) Затем, когда наступила зима, Митридат проводил время не за пиршественным столом, а в поле, не в развлечениях, а в военных упражнениях, не среди сотрапезников, а среди [ратных] товарищей; с ними состязался он в конной езде, в беге, в борьбе. (2) И войско свое ежедневными упражнениями он приучил к такой же [выдержке] и терпению при перенесении военных трудов. Таким образом, сам непобедимый, он создал себе неодолимое войско. (3) Затем Митридат вступил в союз с Никомедом, вторгся в Пафлагонию, победил ее и разделил ее между собой и своим союзником. (4) Когда в сенат поступило известие, что Пафлагония во власти этих [двух] царей, сенат отправил послов к обоим с приказанием вернуть народу [пафлагонскому] его прежнее положение. (5) Так как Митридат уже считал себя равным по величию с народом римским, то он дал гордый ответ: ему досталось на долю царство, на которое имел наследственные права его отец; он удивляется, почему оспаривают у него то, чего у отца его не оспаривали. (6) Но, испугавшись угроз, он захватывает еще и Галатию. (7) Так как Никомед не мог сослаться ни на какое право, он ответил, что возвратит [доставшуюся ему часть Пафлагонии] законному царю. (8) А затем он меняет имя своего сына на имя Пилемена, которое носили пафлагонские цари, и под предлогом, что он якобы вернул царство отпрыску пафлагонского царского рода, удерживает Пафлагонию за собой на основании этого ложного имени. (9) Так послы вернулись, в Рим, став жертвой издевательства.
Книга XXXVIII
Гл. 1. (1) Митридат, начав со злодейского убийства жены, решил, что необходимо уничтожить сыновей другой своей сестры, тоже Лаодики, мужа которой, царя Каппадокии Ариарата, он еще раньше коварно умертвил при помощи Гордия. Митридат полагал, что смерть отца для него бесполезна, если юные сыновья [убитого] станут управлять царством, которым сам Митридат страстно жаждал завладеть. (2) Но, пока Митридат обдумывал это дело, в оставшуюся без правителя Каппадокию вторгся вифинский царь Никомед. (3) Когда весть об этом дошла до Митридата, тот, якобы из родственных чувств, послал на помощь сестре войско для изгнания Никомеда из Каппадокии. (4) Но Лаодика, заключив соглашение с Никомедом, вышла за него замуж. (5) Митридат, очень недовольный этим, силой очистил Каппадокию от гарнизонов, оставленных там Никомедом, и восстановил в царских правах сына своей сестры. Это был бы поистине превосходный поступок, если бы за ним не скрывался обман. (6) Ибо Митридат спустя несколько месяцев притворился, будто хочет, чтобы Гордий который был его пособником при убийстве Ариарата, получил право возвратиться на родину. Митридат рассчитывал, что если молодой царь ему в этом будет препятствовать, то это окажется поводом к войне, а если согласится, то Митридат сможет уничтожить сына при помощи того же человека, который убил его отца. (7) Когда Ариарат младший узнал о намерениях Митридата через гонцов, он был возмущен, что его дядя прежде всего заботится о том, чтобы убийца каппадокийского царя возвратился из изгнания. Ариарат собрал огромное войско. (8) В свою очередь Митридат повел в бой восемьдесят тысяч пехотинцев, десять тысяч всадников, шестьсот боевых колесниц, снабженных серпами. Но и войско Ариарата, благодаря помощи соседних царей, было не меньше. (9) Митридат стал опасаться, что при таких условиях неизвестно, каков будет исход дойны, и решил действовать коварством. Он склонил юношу на переговоры [и явился на них], спрятав под одеждой кинжал. По царскому обычаю Ариарат послал к Митридату человека, который должен был его обыскать. Когда этот человек стал особенно тщательно ощупывать у Митридата нижнюю часть живота, Митридат сказал, что боится, как бы обыскивающий не нашел там кинжала совсем другого рода, чем тот, какой он ищет. (10) Так, прикрыв коварство шуткой, Митридат отозвал Ариарата в сторону от его друзей, как будто желая что-то сообщить ему тайно, и убил на глазах своего и его войска. Каппадокийское царство он отдал своему восьмилетнему сыну, дал ему имя Ариарата, а в качеств регента приставил к нему Гордия.
Гл. 2. (1) Однако каппадокийцы, угнетаемые жестокостью и произволом наместников, отложились от Митридата и вызвали брата своего убитого царя, тоже Ариарата, по имени, из Азии, где он воспитывался. (2) Митридат начал войну и против него, одержал над ним победу и изгнал его из Каппадокийского царства. Вскоре после этого молодой человек с горя заболел и умер. (3) После его смерти Никомед стал опасаться, как бы Митридат, завладевши Каппадокией, не вторгся и в соседнюю с ней Вифинию. {Поэтому] Никомед подучил одного подростка, отличавшегося исключительной красотой, чтобы он, (ссылаясь на то], будто у Ариарата было не два, а три сына, [и будто он этот третий сын], домогался от римского сената отцовского царства. (4) Никомед и жену свою Лаодику также послал в Рим засвидетельствовать, что у нее будто бы было от Ариарата не два, а три сына. (5) Как только Митридат об этом узнал, он с равным бесстыдством направил в Рим Гордия, который получил от Митридата поручение объявить сенату, будто мальчик, посаженный им на каппадокийский престол, рожден тем Ариаратом, что погиб, помогая римлянам в войне против Аристоника. (6) Однако сенаторы поняли, что оба царя стремятся присвоить чужие царства посредством самозванцев. Сенат отнял у Митридата Каппадокию и, чтобы не было ему обидно, отобрал также и у Никомода Пафлагонию. (7) А чтобы не было с их стороны нареканий, что отнятое у них передается другим, сенат обоим государствам [Каппадокии и Пафлагонии] даровал свободу. (8) Однако каппадокийцы отказались от дарованной им свободы, говоря, что [их] народ не может жить без царя. Тогда сенат назначил им царем Ариобарзана.
Гл. 3. (1) В Армении тогда царствовал Тигран. Задолго до того он был отдан парфянам в качестве заложника и недавно отпущен ими в отцовское царство. Его-то Митридат чрезвычайно хотел вовлечь как союзника в войну с римлянами, которую уже давно замыслил. (2) Однако Тигран никаких обид не испытал от римлян. Поэтому Митридат, при посредстве Гордия, подбил Тиграна завязать войну с Ариобарзаном, человеком очень вялым. Чтобы Тигран не заподозрил здесь какой-нибудь хитрости, Митридат выдал за него замуж свою дочь Клеопатру. (3) При первом же появлении армии Тиграна Ариобарзан, захватив с собой свои сокровища, поспешил уехать в Рим. Таким образом, благодаря Тиграну Каппадокия снова оказалась под властью Митридата. (4) В это же самое время умер Никомед, а сына его, тоже Никомеда, Митридат изгнал из собственного его царства. Никомед отправился в Рим просить там защиты. Сенат постановил, чтобы оба Никомед и Ариобарзан были восстановлены в своих царских правах. Для приведения в исполнение этого декрета были посланы из Рима уполномоченные Маний Аквилий и Манлий Мальтин. (5) Узнав об этом, Митридат заключил с Тиграном союз, намереваясь вести войну против римлян. Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, – Тиграну (6). После этого Митридат, понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галло-грекам, сарматам и бастернам с просьбой о помощи. (7) [Давно) замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии, [одним словом] Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток. (8) Поэтому без большого труда он победил Аквилия и Мальтина, командовавших азиатским войском, вытеснив их, а с ними и Никомеда, из Каппадокии и Пафлагонии, был встречен с ликованьем населением городов. (9) Митридат нашел там много золота и серебра, накопленных стараниями прежних царей, а также большое количество военного снаряжения; снабженный [благодаря этому всем необходимым], он простил городам государственные и частные долги и даровал свободу от податей на пять лет. (10) А затем собрал солдат на сходку и всячески старался воодушевить их на эту римскую [или азиатскую] войну. (II) Я счел эту речь достойной того, чтобы включить ее как пример в мое сокращенное повествование, Помпей Трог передал ее косвенной речью, ибо он порицает Ливия и Саллюстия за то, что они включали в свои произведения речи от первого лица, вместо того чтобы излагать их своими словами, и тем нарушали правила исторического повествования.
Гл. 4. (1) Митридат сказал: для него было бы весьма желательно обсудить вместе с собравшимися, должно ли с римлянами воевать или жить в мире с ними. (2) Но ведь в том, что следует сопротивляться нападающим, не сомневаются и те, кто не надеется на победу; ведь против разбойника все обнажают оружие, и если не ради спасения, то из чувства мести. (3) Впрочем, дело сейчас не в том, можно ли оставаться в бездействии, ведь речь идет не о враждебных настроениях, а уже произошло сражение; поэтому уже надо подумать, какими способами вести войну и на что можно надеяться. (4) [Лично] он, Митридат, уверен в победе, если только у [воинов] хватит мужества. Что римлян победить можно, самим солдатам ясно не меньше, чем ему, Митридату: ведь разбили же они уже Аквилия в Вифинии, а Мальтина в Каппадокии. (5) Но если на кого-нибудь больше действуют чужие примеры, чем собственный опыт, то он, Митридат, слыхал, что римляне были в трех битвах разбиты Пирром, царем Эпира, у которого было не больше пяти тысяч македонян. (6) Слыхал он также, что Ганнибал шестнадцать лет пробыл в Италии как победитель, а если он не захватил самую столицу, так это не потому, что римское войско ему помешало, а вследствие происков его врагов и завистников на родине. (7) Слыхал он, кроме того, что народы Трансальпинской Галлии вторглись в Италию, овладели многими крупнейшими городами и заняли там значительно более обширную область, чем те же галлы захватили в так называемой невоинственной Азии. (8) И, как говорят, Рим был не только побежден, но и взят галлами, так что [у римлян] осталась только вершина одного из их холмов, а врага они удалили [из своей страны] не оружием, а выкупом. (9) А ведь галльское племя [продолжал Митридат], которое всегда внушало римлянам страх, он насчитывает среди своих войск. Ибо те галлы, что живут в Азии, только местом своего жительства отличаются от тех, которые в свое время заняли Италию, (10) происхождение же, храбрость и способ ведения войны и у тех и у других одинаковы. Природные же дарования[у азиатских галлов] даже выше, настолько же, насколько более долгим и трудным был пройденный ими путь через Иллирию и Фракию [чем путь их соплеменников до Италии], причем пройти через эти страны было едва ли не труднее, чем овладеть теми, в которых они поселились, (II) [Далее Митридат сказал], что ему известно [также следующее]: сама Италия, с тех пор как основан Рим, никогда не была покорена им вполне, но постоянно в течение всего времени одни [италийские племена] упорно боролись за свою свободу, а некоторые из них – даже за право главенства в Италии. (12) Говорят, что многие италийские государства истребляли римские войска, а в некоторых случаях проводили римлян под ярмом, [подвергая их] этому новому виду бесчестия”. (13) Но чтобы не задерживаться на примерах, взятых из прошлого, и сейчас, в настоящее время, вся Италия охвачена восстанием, идет Марсийская война, италики требуют уже не свободы, но участия в управлении государством. (14) Но не менее, чем от этой войны, происходящей в Италии, римляне страдают от внутренней борьбы, борьбы между разными партиями среди влиятельнейших лиц в государстве, и эта назревающая гражданская война гораздо опаснее италийской. (15) В то же время, подобно урагану, кимвры из Германии наводнили Италию, несметные тысячи диких и жестоких людей. (16) И если римляне могут {еще] выдержать войну с каждым из этих племен в отдельности, то, когда подымутся все, они будут уничтожены. Поэтому он, Митридат, полагает, что у римлян даже не будет времени для войны с ним.
Гл. 5. (1) Итак, продолжал Митридат, он считает, что необходимо воспользоваться благоприятным случаем как можно скорее увеличить свои силы, чтобы не пришлось, если сейчас оставить римлян, занятых [другими войнами,] в покое, воевать с ними, когда они освободятся от других врагов, перейдут на мирное положение и борьба с ними будет много труднее. (2) Не о том следует [сейчас] рассуждать, должно ли вообще браться за оружие, а о том, кто из них воспользуется удобным моментом: он или римляне. (3) Ведь римляне, по существу, начали с ним войну уже тогда, когда они отняли у него, бывшего еще ребенком, Великую Фригию, которую они же в свое время уступили его отцу как награду за помощь против Аристоника, да и, кроме того, еще Селевк Каллиник отдал эту область в качестве приданого [за дочерью] прадеду его, Митридату. (4) Далее, когда римляне приказали ему, Митридату, уступить Пафлагонию, разве это не было своего рода войной? Ведь его отец получил Пафлагонию не насилием, не оружием, но в результате усыновления, по завещанию, как наследство, после того как вымер род местных царей. (5) С горечью повиновавшись их постановлениям, он все же и этим не смягчил их, не удержал их от того, чтобы они с каждым днем не вели себя все более и более жестоко. (6) И в чем, собственно, он не оказал римлянам повиновения? Разве он не уступил Фригии и Пафлагонии? Разве он не отозвал сына из Каппадокии, которую он занял по праву победителя, праву, принятому всеми народами. (7) Так право победителя нарушено по отношению к нему теми, кто сам все добыл войной. (8) И разве он, Митридат, не убил в угоду римлянам вифинского царя Хреста, против которого сенат постановил вести войну? И, однако, ему же, тем не менее, вменяют в вину все, что делают Гордий или Тигран. (9) Только чтобы нанести оскорбление ему, Митридату, сенат предоставил Каппадокии свободу, которую он же отнял у других народов. Когда же каппадокийский народ, вместо предложенной ему свободы, умолял, чтобы дали ему в цари Гордия, этого не допустили только потому, что Гордий ему [Митридату] друг. (10) По наущению римлян напал на него Никомед. Когда же он [Митридат] выступил, чтобы отомстить, римляне сами выступили против него. И теперь у римлян будет поводом к войне против него то обстоятельство, что он не отдал себя безнаказанно на растерзание Никомеду, этому сыну танцовщицы.
Гл. 6. (1) [Затем Митридат сказал], что поистине римляне преследуют царей не за проступки, а за силу их и могущество. (2) Так поступили они не только в отношении его одного, но и всех других; с дедом его, Фарнаком, ставшим по решению родичей наследником пергамского царя Эвмена, (3) и с самим Эвменом, на кораблях которого они впервые переправились в Азию, при помощи войск которого скорее, чем своими собственными войсками, они покорили и великого Антиоха и галлов в Азии, а вскоре после того и царя Персея в Македонии. (4) И все же они считали его врагом и запретили ему въезд в Италию. Полагая, что вести с ним самим войну зазорно, они повели войну с его сыном Аристоником. Считают, что никто не имел больше заслуг перед римлянами, чем нумидийский царь Масинисса; (5) ему приписывают и победу над Ганнибалом, и пленение Сифакса, и разрушение Карфагена; этого Масиниссу считают третьим спасителем Города наряду с двумя знаменитыми «Африканскими». (6) И, однако, < внуком [этого Масиниссы] римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, но оказали ему ни малейшего снисхождения, хотя бы в память его предка, заставив его испытать и темницу и позорное шествие за колесницей триумфатора. (7) Римляне вменили себе в закон ненавидеть всех царей, очевидно, потому, что у них были такие цари, от одного имени которых они краснеют, туземные пастухи, сабинские гаруспики, коринфские изгнанники, этрусские рабы и их сыновья или люди, носившие прозвище Гордых, прозвище, которое из всех перечисленных было все же самым почетным. А основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. (8) Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств.
Гл. 7. (1) [Затем Митридат сказал], что если он вздумает считаться знатностью с римскими царями, то окажется славнее этого скопища бродяг; что среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы. Если же сравнить подвластных ему народы с подвластными Риму, то он является царем народов, которые не только равны народам Римской державы, но давали отпор и Македонской державе. (2) Ни один из народов, ему подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении. Ни Александр Великий, покоривший всю Азию, ни кто-либо из его преемников или их потомков не завоевал ни одного из этих народов. (3) Когда до него два царя, Дарий и Филипп, некогда осмелились не то что покорить, а только вступить в Скифию, они с трудом спаслись оттуда бегством, у него же именно из этой страны набрана большая часть войска для войны против Рима; (4) [между тем] к Понтийской войне он, Митридат, приступал с гораздо большей робостью и неуверенностью, так как сам был в то время неопытен и неискушен в военном деле; защитой же скифам служат, помимо оружия и храбрости, незаселенные степи и холода, что сулило войску большие трудности и опасности. (5) К этим затруднениям присоединялось также и то, что не было надежды на добычу от врагов-кочевников, у которых нет даже селений, а не то что денег. (6) Теперь же он начинает войну при других условиях. Ведь нигде нет такого мягкого климата, как в Азии, более плодородной почвы, [нет другой страны] более приятной из-за большого количества городов. Эта война, о которой трудно сказать, будет ли она более легка или более выгодна, будет для них скорее празднеством, чем походом, (7) ведь они слышали о недавно накопленных богатствах царства Аттала и о древних сокровищах Лидии и Ионии, которые они идут не завоевывать, а вступить во владение ими. (8) Азия ждет его, Митридата, с таким жадным нетерпением, что взывает к нему громким призывом: такую ненависть к римлянам вызвали там хищность проконсулов, поборы публиканов, злоупотребления в судах. (9) Пусть только воины смело идут за ним, пусть они сообразят, каких успехов может добиться столь многочисленное войско под предводительством его, Митридата, его, который, действуя совершенно один, не получив ни от кого военной помощи, овладел Каппадокией, убив ее царя; который единственный из всех смертных покорил весь Понт и Скифию, куда никто до него не мог проникнуть и остаться невредимым. (10) Что же касается до справедливости его [Митридата] и щедрости, то ему не приходится прибегать к другим свидетелям, кроме самих воинов, которые их испытали на себе. Доказательством их служит и то, что он единственный из всех царей владеет не только отцовским царством, но и чужеземными, приобретенными благодаря его широкой щедрости путем наследования, а именно колхами, Пафлагонией, Боспором.
Гл. 8. (1) Так, воодушевив своих воинов, через двадцать три года после начала своего царствования Митридат начал войну против Рима.
(фрагмент)
XXX. После этого началась тяжелая война с римлянами у Митридата, царя Понта, очевидной причиной которой было владение Каппадокией. Митридат покорил ее, хитростью заманив и собственноручно убив своего племянника Арата после клятв жить с ним в мире. Мальчик же Арат был рожден Ариаратом от сестры Митридата. (2) Митридат
с детства был кровожаднейшим из людей. Захватив власть тринадцатилетним, он вскоре, бросив в тюрьму свою мать, оставленную ему отцом соправительницей царства, убил ее насилием и продолжительностью заключения. Он убил также своего брата. Путем войны он подчинил себе царей вокруг Фасиса вплоть до областей за Кавказом и таким образом возвеличил свою власть и чрезвычайно возгордился. Благодаря этому римляне стали особенно подозрительно относиться к его замыслам и постановили, чтобы он возвратил царям скифов отцовские владення (3) Царь скромно внимал приказаниям, а между тем привлек в союз и парфян, и медов, и Тиграна Арменийского, и скифских царей, и иберского. Он сделал так, что возникли и другие причины войны. Находящийся в Риме сенат утвердил царем Вифинии Никомеда, сына Никомеда и Hисы, а Митридат противопоставил Никомеду Сократа, по прозвищу Хреста. Однако против воли Митридата возымело силу решение римлян.
XXXI. Позднее в Римской республике вспыхнули раздоры между Суллой и Марием. Митридат передал стратегу Архелаю сорок тысяч пехоты и десять тысяч конницы, приказав ему предпринять поход против вифинов. Из завязавшегося сражения выходит победителем Архелай, а Никомед бежит с немногими приближенными. Митридат узнал об этом, и, когда к нему пришли союзные войска, он, двинувшись с равнины близ Амасии, пошел через Пафлагонию, ведя стопятидесятитысячное войско. (2) Маний же, когда сражавшиеся под его командой солдаты Никомеда рассеялись при одном известии о Митридате, выступает с немногими римлянами против Менофана, стратега Митридата, и, разбитый, бежит, бросив все силы. (3) Вторгшись безнаказанно в Вифинию, Митридат без боя захватил города и страну. Из остальных городов Азии одни он захватил, другие сами перешли на сторону царя. И сразу произошло изменение обстановки. Только родийцы остались в дружбе с римлянами. Поэтому Митридат начинает против них войну на суше и на море. Однако родийцы обладали превосходством, так что в морском сражении Митридат сам едва не оказался взятым в плен. После этого Митридат, поняв, что рассеянные по городам римляне служат помехой его замыслам, предписывает всем полисам, чтобы в один и тот же день были убиты все живущие там римляне. И многие, повиновавшиеся ему, совершили такое убийство, что в один и тот же день восемьдесят тысяч человек нашли гибель от меча.
XXXII. Когда же Эретрия и Халкида, а затем и вся Эвбея перешли к Митридату, когда присоединились к нему и другие города и даже лакедемоняне были побеждены, римляне отправили против него Суллу, послав с ним надлежащее войско. Прибыв на место военных действий, он склонил часть городов к отпадению, а остальными овладел силой, обратив сражением в бегство немалое войско понтийцев. Он взял и Афины, и город был бы разрушен до основания, если бы сенат римлян не задержал поспешно намерения Суллы. (2) После многократных схваток, в которых одерживали верх понтийцы, после того как сменялись успехи сражавшихся, у царских войск оказалась нужда в продовольствии, потому что они беззаботно относились к этому и не умели правильно распределять продовольствие. Они впали бы в крайнюю нужду, если бы Таксил не взял Амфиполя, вследствие чего Македония перешла к нему. Оттуда он доставил большое количество необходимого. (3) Соединив войска, он и Архелай имели войско в количестве более шестидесяти тысяч человек. Они расположили свой лагерь в Фокидской земле, выйдя навстречу Сулле. Тот же, соединившись с Луцием Гортензием, ведшим из Италии свыше шести тысяч….располагался лагерем на постоянном расстоянии от него. Когда воины Архелая неорганизованно отправились на сбор продовольствия, Сулла неожиданно атакует вражеский лагерь. Наиболее сильных из захваченных он тотчас убивает, а тех, со стороны которых он не боялся нападения, ставит вокруг этого места и приказывает зажечь огни, чтобы у возвращающихся с фуражировки не было никакого сомнения относительно совершившегося. И все произошло, как было определено; таким образом воины Суллы одержали блестящую победу.
XXXIII. Митридат, обвинив хиосцев в том, что они являются союзниками родийцев, высылает против них Дорилая, который, хотя и с большим трудом, взял город. Он разделил землю среди понтийцев, погрузил граждан на корабли и послал их в Понт. (2) Гераклеоты же, поскольку они были в дружбе с хиосцами, напали на понтийские корабли, которые везли пленных, при прохождении их мимо их города. Корабли не оказали сопротивления (ведь у них было недостаточно сил), и те отвели их в свой город. Приняв хиосцев, они тогда щедро снабдили их всем необходимым и впоследствии возвратили на родину, богато одаренных.
XXXIV. Между тем сенат отправляет на войну с Митридатом Флакка Валерия и Фимбрию, предписав им действовать в войне совместно с Суллой, если тот окажется в согласии с сенатом: если же нет, то с ним первым вступить в борьбу. Тот же сначала прошел через различные несчастья (ведь он претерпел и голод и поражения в битвах), однако больше имел успех. Переправившись через пределы византийцев в Вифинию, а оттуда перейдя к Никее, он остановился на пути. Так же переправился и Фимбрия вместе со своими. (2) Флакк чувствовал досаду оттого, что Фимбрию, поскольку он командовал человечно, масса более любила, он ругал его и наиболее славных из его воинов. Двое из них, более других воспылав гневом, убили его. Сенат из-за этого негодовал на Фимбрию. Однако, скрыв свое негодование, он хлопотал об избрании его в консулы. Тот же, став предводителем всех сил, одни из полисов привлекает на свою сторону с их согласия, другие же подчиняет силой. Сын Митридата, имея с собой Таксила, Диофанта и Менандра, лучших стратегов, и ведя большое войско, кинулся навстречу Фимбрии. (3) Вначале побеждали варвары. Фимбрия намеревался хитростью восполнить потери, понесенные в сражениях (вражеское войско имело превосходство в численности). Когда оба войска сражавшихся достигли какой-то реки, так что она оказалась посредине между ними, полководец римлян около рассвета, когда шел дождь, неожиданно переправился через поток и напал на врагов, объятых сном в палатках. Он перебил их прежде, чем они заметили нападение, и лишь немногие из офицеров и всадники избежали гибели. Среди них был также Митридат, сын Митридата, он спасается в Пергам к отцу, Митридату, вместе с теми, которые бежали с ним. Когда, таким образом, с царскими войсками произошло это ужасное и выдающееся несчастие, большинство из городов перешли на сторону римлян.
XXXV. Когда Марий вернулся из изгнания, Сулла боялся (поскольку он принадлежал к противной партии), как бы ему не пришлось поплатиться за насилие над ним подобным изгнанием. Он отправил посольство к Митридату, предложив ему условия мира с римлянами. А тот, будучи доволен этими условиями и домогаясь встречи для заключения договора, сам охотно отправился в путь. (2) И когда оба достигли среднего пункта между своими силами, Дардан предоставляет им свое гостеприимство для ведения переговоров. Удалив спутников, они заключали соглашение. Условия были следующие: Митридат уступает римлянам Азию; вифины и Каппадокия должны управляться своими наследственными царями; за Митридатом закрепляется царство всего Понта. Он же должен выставить особо Сулле восемьдесят триер и выдать три тысячи талантов для возвращения его в Рим; римляне же не должны чинить никакого вреда городам за то, что те отложились к Митридату. (3) Однако это последнее произошло не по соглашению, ведь впоследствии римляне поработили многие из этих городов. Таким образом. Сулла с честью возвратился в Италию, и Марий тотчас покинул город. А Митридат возвратился домой и взял в свои руки многие из народов, которые отложились от чего вследствие постигших его неудач.
XXXVI. Сенат отправляет военачальником Мурену. Митридат шлет к нему послов, предъявляя ему договор с Суллой и одновременно прося его утвердить. Но тот не принял посольства (а ведь послы, будучи эллинами по происхождению и философами по образу жизни, больше порицали, чем одобряли Митридата) и двинулся против Митридата; он утвердил власть Ариобарзана над Каппадокией, а на подступах к царству Митридата основал город Экинею. (2) В этих обстоятельствах и Мурена и Митридат отправляют послов к гераклеотам, призывая их, каждый в свою очередь, к союзу против другого. Но, в то время как им представлялась страшной сила римлян, они боялись и соседства Митридата. Поэтому они отвечают прибывшим к ним послам, что при стольких разразившихся войнах можно едва лишь сохранить свою землю, не то что помогать другим. (3) Многие советовали Мурене двинуться к Синопе и повести войну за царскую резиденцию, так как если бы он взял ее, то легко овладел бы и остальным. Митридат, поручив ее значительному гарнизону, сам принялся за ведение войны. В первых стычках войска царя побеждали. Затем успех в битвах стал почти равным, и, наконец, воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв. Поэтому Митридат отправился в области вокруг Фасиса и Кавказа, а Мурена отступил в Азию, и каждый занялся своими делами.
XXXVII. Вскоре после этого Сулла умирает в Риме; сенат посылает в Вифинию Аврелия Котту, а в Азию – Луция Лукулла с поручением вести войну с Митридатом. А Митридат подготовлял новое многочисленное войско. У него было 400 триер и большое число меньших кораблей, пентеконтер и керкур. Дав войско Диофанту, сыну Митара, он посылает его в Каппадокию расставить по городам гарнизоны; если же Лукулл придет в Понт, встретить его и помешать дальнейшему его продвижению. (2) Сам же он вел с собой сто пятьдесят тысяч пешего войска, двенадцать тысяч конницы; у него имелось 120 серпоносных колесниц и не было недостатка во множестве всякого рода машин. Царь быстро прошел через Тимонитскую Пафлагонию в Галатию и на девятый день достиг Вифинии. Между тем Лукулл приказывает Котте пристать со всем флотом в гавани калхедонцев.
XXXVIII. Флот Митридата проплывал мимо Гераклеи. Она его не приняла, но предоставила просимое продовольствие. Как это обычно бывает, когда встреча произошла, Архелай, стратег флота, захватил двух знатных мужей из Гераклеи – Силена и Сатира – и не отпускал их, до тех пор пока не убедил помочь ему в войне с римлянами пятью триерами. (2) И, когда это было исполнено, гераклейский народ (как и замыслил Архелай) приобрел себе вражду римлян. Когда в других городах были учреждены римлянами откупа, по указанной выше причине и Гераклея подверглась общей участи. (3) В город пришли откупщики и против обычая политии стали требовать денег, чем повергли граждан в уныние, так как те сочли, что это – начало рабства. Последние, отправивши к сенату посольство с требованием отмены откупов, по призыву кого-то из храбрейших в городе тайно напали на откупщиков, так что об их гибели никто не узнал.
XXXIX. В то время как у города Калхедона произошла морская битва между римлянами и понтийцами, сошлись на битву друг с другом и сухопутные силы царские и римские (одними командовал Котта, другими – Митридат). В этом сражении бастерны обращают в бегство пехоту италов и учиняют великую резню среди них. (2) Так же случилось и во флоте, и, таким образом, в один день и земля и море были опозорены трупами римлян. В морском сражении их пало восемь тысяч, четыре тысячи пятьсот были взяты в плен; из пешего войска италов пало пять тысяч триста. Из Митридатовых воинов пало около тридцати бастернов, а из остальной массы – семьсот человек. (3) Так Митридатова удача поработила дух всех. Но Лукулл, расположившийся лагерем у реки Сангария, узнав о несчастье, поднимал речами павших духом воинов.
XL. Когда же Митридат обратил свои гордые помыслы на Кизик и решил осадить город, Лукулл, преследуя его и завязав бои, побеждает в битве понтийцев, очень скоро более десяти тысяч их были убиты, а тридцать тысяч взяты в плен. Войско фимбрианцев, находясь под подозрением, поскольку командиры из-за их поступка в отношении Флакка до сих пор не доверяли им, тайно послало к Митридату с обещанием перейти на его сторону. (2) Последний, восхищенный неожиданной удачей, как только спустилась ночь, посылает к ним Архелая, чтобы тот утвердил условия перехода и привел перебежчиков. Но когда Архелай пришел к ним, фимбрианцы захватили его, а тех, кто был с ним, убили. (3) В дополнение к этому несчастью царя его войско поражает голод, и многие гибнут. Претерпевая, кроме того, многочисленные несчастья, царь между тем не прекращал осады Кизика; однако вскоре, многое испытав и совершив, он отошел, оставив город невзятым. Поставив во главе пехоты Гермея и Мария, которые имели более тридцати тысяч войска, он сам решил возвратиться домой морем. (4) Однако при посадке его на триеры произошло множество различных неприятностей. Желающие сесть на них привешивались к ним, а из кораблей одни уже были переполнены, другие же должны были вот-вот наполниться. Из-за множества людей одни корабли затонули, а другие перевернулись. (5) Заметив это, кизикцы устремились на лагерь понтийцев и убили оставленных там больных, а помимо того разграбили все, что было оставлено в лагере. Лукулл же, преследуя до реки Айсепа пехоту, неожиданно нападает на нее и производит большое кровопролитие среди врагов. Оправившись, насколько это было возможно, Митридат осадил Пейринф, но, потерпев неудачу и здесь, переправился в Вифинию.
XLI. После того как пришел Барба, приведя значительное количество италиков, а сверх того и Триарий, полководец римлян, передвинувшись, осадил Апамею, апамейцы, насколько могли, сопротивлялись, но напоследок, открыв ворота, впустили осаждавших. Войско римлян взяло также город Прусу. Он расположен у подножья Азиатского Олимпа. (2) Оттуда Триарий переходит с войском в приморскую Прусиаду. Она в древности называлась Киером. Говорят, что сюда приставал «Арго», здесь произошли исчезновение Гила и блуждания Геракла в поисках его и многое другое такого же рода. Прусийцы легко приняли подошедшего, изгнав понтийцев. (3) Оттуда он переходит в Никею, охраняемую Митридатовым гарнизоном. Понимая, что жители Никеи склоняются в сторону римлян, понтийцы ночью ушли к Митридату в Никомедию, и римляне без труда овладели городом (4). Сам же город Никея ведет свое название от наяды-нимфы, имевшей имя Никея. Город основали никейцы, воевавшие вместе с Александром и после его смерти в поисках отечества заложившие и населившие его. Рассказывают, что наяда Никея произошла от правившего в этой местности Сангария и Кибелы. Стремясь более к девственности, чем к браку, она проводила жизнь в горах на охоте. (5) Ее полюбил, но безуспешно, Дионис. Испытав неудачу, тот попытался исполнить свое желание с помощью хитрости. Итак, тот источник, из которого Никея привыкла пить, когда бывала утомлена охотой, он наполняет вместо воды вином. Та же, ничего не подозревая и напившись, как обычно, насыщается коварной жидкостью и покоряется, хотя и невольно, желаниям влюбленного. Когда она, опьянев, уснула, Дионис соединяется с ней. Он имел от нее детей – Сатира и других. (6) Никейцы, которые основали и заселили город, имели родиной Никею, соседнюю с Фокидой. Так как они часто враждовали с последней из-за этого самого города, они позднее лишились отечества, так как жители Фокиды приложили много стараний к тому, чтобы разрушить и уничтожить его. Так вот Никея была названа и построена и присоединилась к римлянам.
XLII. Митридат находился в Никомедии. Котта, желая вернуть что-нибудь из ранее утерянного, перешел от Халкедона, где он потерпел поражение, к Никомедии и расположился лагерем в 150 стадиях от города, готовясь к решительному сражению. Триарий по собственной воле с большой поспешностью следует за Коттой, и, когда Митридат заперся в городе, римское войско стало готовиться осадить его с обеих сторон. (2) Когда же царь узнал, что в двух морских сражениях, одном – у Тенедоса, другом – в Эгейском море, понтийцы оказались разбитыми Лукуллом, он счел, что не в состоянии бороться с настоящими силами римлян, и отплыл с флотом в Понт. Застигнутый суровой зимой, он теряет некоторые триеры, а сам с большинством кораблей удалился к реке Гипию. (3) Здесь царь перезимовал и узнал, что Ламах, гераклеот, с которым он был связан старинной дружбой, правит государством. Многими обещаниями он привлек его, чтобы тот приготовил ему прием в городе: посылал он и деньги. (4) Тот исполнил просьбу царя, и, приготовив за городом роскошное пиршество для граждан и приказавши не закрывать под этим предлогом городские ворота, он напоил народ допьяна, по уговору предварительно тайно приготовив все к тому, чтобы Митридат явился в тот же самый день. Итак, город оказывается в руках Митридата. в то время как гераклеоты даже не подозревали о его приходе. (5) На следующий день, созвав народ, царь заискивал у него дружественными речами и уговаривал сохранить благосклонность к нему. Он оставил в городе четыре тысячи человек гарнизона и фрурарха Коннакорика под предлогом того, что, если римляне вздумают напасть, они будут защищать город и охранять живущих в нем. Распределив затем среди жителей города, а особенно среди магистратов деньги, он отплыл в Синопу.
XLIII. Лукулл, Котта и Триарий, стратеги-автократоры римлян, соединившись около Никомедии, стремились вторгнуться в Понт. Когда же им возвестили о взятии Гераклеи, предательство же еще не было известно, они сочли, что отпадение было вызвано желанием всего города. Было решено, что Лукулл пойдет с главными силами через внутренние области в Каппадокию против Митридата и всего его царства, Котта – против Гераклеи, а Триарий, собрав флот в Геллеспонте и Пропонтиде, будет перехватывать на возвратном пути Митридатовы корабли, посланные на Крит и в Иберию. (2) Митридат узнал обо всем этом и готовился. Он отправил посольства к царям скифов, к парфянину и к своему зятю Тиграну Арменийскому. Но все остальные отказали, и лишь Тигран из-за частых просьб дочери Митридата обещал помочь союзнику. Против Лукулла Митридат послал различных стратегов. Когда произошло сражение. счастье было переменным, в большинстве, однако, преуспевали римляне. (З) Царь пал духом. Он собрал сорок тысяч пехоты и восемь тысяч конницы в добавление к посланным ранее и отправил Диофанта и Таксилла. Когда те подошли к опередившим их частям, враги сначала почти беспрерывным обстрелом испытывали силы друг друга. Затем произошли два сражения конницы, в одном из которых победили римляне, а в другом – понтийцы. (4) И пока война велась таким образом, Лукулл высылает в Каппадокию людей, чтобы они доставили оттуда провиант. Таксил и Диофант узнают об этом и высылают четыре тысячи пехотинцев и две тысячи всадников, чтобы те устроили засады и отняли у возвращающихся провиант. В происшедшей схватке победили римляне. Лукулл послал помощь своим, и бегство варваров стало открытым. (5) Идя по стопам бегущих врагов, войско римлян вышло к лагерю Диофанта и Таксила. Там началось сильное сражение, понтийцы сопротивлялись недолго. Едва стратеги первыми отступили, все войско дрогнуло. Стратеги сами пришли к Митридату с вестью о поражении; погибло тогда огромное количество варваров.
XLIV. Таким образом, судьба Митридата явно склонилась к несчастью – жены царские были умерщвлены, а самому царю пришлось тайно от подданных бежать из Кабейр, где он находился. Он оказался бы в плену во время бегства, поскольку его преследовали галаты (хотя они и не знали бегущего в лицо), если бы, встретив мула, нагруженного золотом и серебром из Митридатовых сокровищ, они не задержались за их грабежом. А сам он ускользает в Армению.
XLV. Лукулл выслал против Митридата полководцем Марка Помпея, а сам со всем войском пошел в Кабейры и, осадив город, принудил варваров сдаться по договору и овладел стенами. (2) Отсюда он перешел к Амисе и уговаривал речами жителей сдаться римлянам. Когда он не убедил их, оставив ее, он перенес осаду на Евпаторию. Он притворился, что осаждает ее небрежно, чтобы вызвать и врагов на такую же небрежность, а сам был готов в то же время внезапно возбудить в своих воинах воинственный пыл. (3) Это и произошло, и таким образом, благодаря хитрости, город был взят; в то время как стража, ни о чем подобном не догадываясь, вела себя беззаботно, он приказал воинам взять лестницы и поручил им по лестницам взобраться на стены. Евпатория таким образом была взята и тотчас же разрушена. Вскоре была взята Амиса, благодаря тому что враги опять-таки по лестницам взобрались на ее стены. Вначале происходило огромное убийство граждан, но потом Лукулл прекратил избиение и возвратил город и область тем, кто успел спастись, и обращался с ними милостиво.
XLVI. Придя к зятю и желая побеседовать с ним, Митридат, однако, не достигнул этого, но получил от него личную охрану и в остальном пользовался гостеприимством. (2) Лукулл отправил к Тиграну послом Аппия Клодия, требуя выдачи Митридата. Тот же не выдал, заявивши, что он остерегается порицания от всех людей, если предаст отца своей жены. Он, конечно, сам знает, насколько плох Митридат, однако стыдится родни. (3) Он пишет Лукуллу письмо, содержащее сказанные слова, которое раздражило последнего, ведь он не назвал его императором, упрекая за то, что тот не приветствовал его в письмах царем царей. Здесь кончается пятнадцатая книга «Истории».
ИЗ XVI КНИГИ
XLVII. Следующая книга «Истории» содержит вот что. Взяв римские войска, Котта двинулся против Гераклеи. Сначала он привел свое войско в Прусиаду (Прусиада же прежде называлась от протекающей мимо нее реки Киером, но царь Вифинии, отняв этот город у гераклеотов, переименовал его по своему имени). Оттуда он спустился к Понтийскому морю и, пройдя приморскую область, расположил свое войско вокруг стен, идущих вниз с вершины горы. (2) Гераклеоты полагались на укрепленность места и, когда Котта стеснил город осадой, сражались вместе с гарнизоном. Из римского войска многие были убиты, а среди гераклеотов оказалось много раненных метательными орудиями. Поэтому Котта отозвал войско от штурма стен и, разбивши лагерь несколько дальше, обратил все внимание на закрытие для осажденных всех необходимых выходов. Жители города испытывали недостаток в необходимом продовольствии и отправили посольство к своим колонистам, прося продовольственной помощи путем продажи. Послы были хорошо приняты.
XLVIII. Незадолго перед тем Триарий, командовавший римским флотом, напал из Никомедии на понтийские триеры, которые, как указывалось выше, были посланы на Крит и в Иберию. Зная, что остальные ушли в Понт (ибо многие из них пришли в негодность и из-за зимы, и, отчасти, из-за морских сражений), он нападает на них, завязывает битву у Тенедоса. У него было семьдесят триер, в то время как понтийцы привели немного меньше восьмидесяти. (2) Когда началась битва, царские корабли сначала выдерживали натиск неприятеля, но затем произошло жестокое поражение их. Таким образом, весь Митридатов флот, который выплыл вместе с ним в Азию, был захвачен.
XLIX. Котта стоял лагерем у Гераклеи, он не осаждал ее пока еще всем войском, но подводил к стенам по частям некоторых из римлян, бросая вперед главным образом вифинов. Поскольку в его войске было много раненых и убитых, он вознамерился применить машины, из которых осажденным казалась наиболее ужасной «черепаха». (2) Соединив все свои силы, он подвел их к одной башне, которую, казалось, легко можно было разрушить. Когда же после первого и второго ударов башня не только против ожидания продолжала держаться, но у тарана от основного ствола отломилась головная часть, дух гераклеотов поднялся. Котту же это несчастье потрясло, он испугался, что ему никогда не удастся взять город. (3) На следующий день, опять подведя машину и ничего не достигнувши, сжигает приспособление, а делавшим машину отрубает головы. Оставив у стен отряд, он с остальным войском отправился на равнину, называемую Ликейской, так как это место изобиловало всем необходимым. Отсюда он опустошал всю местность вокруг Гераклеи, и граждане оказались в большом затруднении. (4) Поэтому они снова отправили послов к херсонесцам и феодосийцам в Скифию и к династам Боспора, прося союза, и посольство возвратилось с успехом. В то время как враги теснили город, прибавились немногим меньшие внутренние потрясения. Ведь солдаты гарнизона не были довольны тем, чем жил народ, они произвели избиение граждан и заставили их снабжать их продовольствием, что было для тех нелегко. Значительно бесстыднее других солдат был начальствовавший над ними Коннакорик, который не только не препятствовал, но попустительствовал своим подчиненным в совершении насилия. (5) Опустошив всю страну, Котта снова подступает к стенам. Он видит, что его воины очень нерадивы к осаде, и, прекратив штурм, посылает за Триарием, чтобы как можно скорее тот прибыл с триерами и воспрепятствовал снабжению города с моря.
L. Итак, взявши те корабли, которые были под его командованием, и двадцать родийских кораблей, так что в общей сложности получилось сорок три корабля, Триарий переходит в Понт, сообщив Котте о времени своего прибытия. В тот же день Котта подвел войско к стенам, и стало видно прибытие кораблей Триария. Взволнованные внезапным появлением кораблей, гераклеоты вывели в море тридцать своих, не снабдив их как следует экипажем. Остальных людей они предназначили для защиты города. (2) Гераклейский флот отправился против подплывающих вражеских кораблей. Родийцы первые произвели нападение на корабли из Гераклеи (ведь известно, что по опытности и по храбрости они превосходили остальных), и сейчас же потонули три родийских и пять гераклейских кораблей. Затем вступили в бой и римляне. Испытав много и многое причинив врагу, больше же все-таки принеся вред, они разбили корабли из Гераклеи и заставили их бежать к городу, разбив четырнадцать кораблей. Корабли-победители зашли в большую гавань. (3) Котта отозвал пехоту от осады. Корабли Триария по одному выходили из гавани и мешали тем, которые пытались доставить осажденным продовольствие. Город охватила великая нужда, так что цена так называемого хойника пшеницы достигла восьмидесяти аттических монет. (4). А сверх других бедствий чума, напавшая на них (или вследствие изменения климата, или из-за необычного рациона пищи), приносила при различных формах страданий различную гибель гражданам. В этих условиях погиб и Ламах, более мучительной и медленной смертью, чем другие. Болезнь захватила в наибольшей степени гарнизон, так что из трех тысяч погибла тысяча. От римлян не скрылось это несчастье.
LI. Коннакорик, утомленный несчастиями, решил предать город римлянам и гибелью гераклеотов обеспечить себе спасение. Ему способствовал в этом некий муж-гераклеот, ревнитель замыслов Ламаха, по имени Дамофел, ставший фрурархом в городе после гибели Ламаха. Коннакорик, правда, остерегался Котты, как человека с тяжелым характером и не внушающего доверия, но с Триарием он сговорился. Не менее быстро к ним присоединился и Дамофел. И, приняв условия, благодаря которым они надеялись обогатиться, они стали готовиться к совершению предательства. (2) Окольным путем совершаемое предателями проникало в народ. Город сбежался на экклесию и призвал фрурарха. Прославленный в народе муж Бритагор, подойдя к Коннакорику, рассказал ему, в каких обстоятельствах находится Гераклея, и что если ему покажется необходимым, то следует ради общего спасения всех вступить в переговоры с Триарием. В то время как Бритагор сетовал таким образом на положение города, Коннакорик, встав, отрицал, что нужно заключить подобный договор; он притворялся, что, напротив, имеются большие надежды на освобождение; что ему-де известно из писем, что царь хорошо принят своим зятем Тиграном и что в недалеком будушем оттуда надо ожидать значительную помошь. (3) Такую комедию разыграл перед ними Коннакорик. Гераклеоты же, убежденные этими речами (ведь всегда выбирают то, что больше нравится), поверили в этот обман, как в истину. Зная, что теперь они обмануты, Коннакорик около полуночи спокойно посадил свое войско на триеры (ведь согласно договору с Триарием отъезд должен был произойти в безопасности и, если кто что приобрел, разрешалось увезти с собой) и сам отплыл вместе с ними. Дамофел, открыв ворота, принял ворвавшееся в город римское войско и Триария. Одни из них врываются через ворота, некоторые же перелезают через стену. (4) И только теперь гераклеоты узнали о предательстве. Одни из граждан сдавались, другие гибли. Сокровища и имущество разграблялись. Дикая жестокость обрушилась на граждан, так как римляне помнили, сколько они перенесли во время морского сражения и какие беды испытали при осаде. Они не щадили тех, кто сбегался к храмам, но убивали их и у алтарей и у статуй. (5) Поэтому из страха неизбежной смерти многие убегали из стен города и рассеивались по всей стране. Некоторые вынуждены были бежать к Котте. А тот, узнав от них о взятии города и гибели людей и о грабеже добра, воспламенился гневом и быстро пошел к городу. Вместе с ним было раздражено и войско, так как оно было не только лишено славы победы, но и у них теми же людьми были отняты все выгоды ограбления. И они бросились бы в непримиримую битву с соплеменниками и перебили бы друг друга, если бы Триарий не понял их намерения и не умолил и Котту и войско многими речами; доказав, что выгода приобретается в согласии, он воспрепятствовал междоусобной войне.
LII. Когда стало известно, что Коннакорик захватил Тиос и Амастрию, Котта сейчас же посылает Триария, чтобы тот отнял у него эти города. А сам, захватив тех, кто пришел к нему, и людей, взятых в плен, распорядился в остальном с крайней жестокостью. В поисках денег он даже не побоялся тронуть находящееся в святилищах, но сдвигал статуи и священные изображения, сколь многочисленные, столь и прекрасные в этом городе. Он взял с агоры статую Геракла и его вооружение с пирамиды, которое по роскоши, величию, стройности, изяществу и искусству, с каким оно было сделано, не уступало ничему, что хвалили (2). Там была булава, выкованная молотом, сделанная из чистого золота; на нем была надета большая львиная шкура и колчан из того же материала со стрелами и луком. Множество других прекрасных и удивительных посвящений были взяты из храмов и города и снесены на корабли. И, наконец, он приказал солдатам поджечь город, и он был зажжен во многих частях. Так был взят город, который в течение двух лет выдерживал осаду. Триарий между тем прибывает в предназначенные ему города. Он дает Коннакорику (ибо тот намеревался прикрыть предательство Гераклеи взятием других городов) возможность безнаказанного отступления и, согласно договору, овладевает этими городами. Совершив все, о чем сказано, Котта посылает пехоту и конницу к Лукуллу, а союзников отпускает на родину. Сам же он отплыл с флотом. Из кораблей, те, которые везли добычу из этого города, одни, нагруженные сверх меры, погибли недалеко от берега, другие же, подгоняемые Апарктием, выброшены были на мель, и много из увезенного добра погибло.
LIII. Леонипп, которому вместе с Клеохаром была поручена Митридатом Синопа, отчаявшись в ходе своих дел, посылает к Лукуллу относительно предательства. Клеохар и Селевк (это был стратег Митридата, равный по положению с упомянутыми выше), узнав о предательстве Леониппа, собрав экклесию, обвинили его. Граждане, однако, не поверили; он казался им честным. (2) Сторонники Клеохара ночью из засады убили этого человека, опасаясь расположения к нему со стороны народа. Народ был охвачен гневом. А сторонники Клеохара, получивши власть, стали править тиранически, полагая таким путем избежать справедливого суда за убийство Леониппа. (3) В то же время Цензорин, наварх римлян, везя на пятнадцати триерах лагерю римлян хлеб с Боспора, пристал близ Синопы. Сторонники Клеохара и Селевка, выйдя навстречу неприятелю на синопских триерах под командованием Селевка, вступают в сражение. Они побеждают италов и отнимают у них себе в качестве добычи купеческие корабли. (4) Друзья Клеохара возгордились этим успехом и стали еще более тиранически править городом, производя убийства граждан без суда и в остальном будучи очень жестоки. (5) Однако между Клеохаром и Селевком произошли раздоры: первый хотел продолжать войну, а Селевк предлагал уничтожить всех синопцев и предоставить город за большое вознаграждение римлянам. Но ни один из замыслов не получил осуществления, и тайно они отправляли свое имущество, нагрузив его на купеческие корабли, к Махару, сыну Митридата, который был в это время в Колхиде.
LIV. В это время Лукулл, полководец римлян, подошел к городу и крепко осадил его. Махар, сын Митридата, отправил к Лукуллу послов о дружбе и союзе. Последний милостиво принял послов, заявив, что он будет считать крепким договор, если тот не будет отправлять продовольствие синопцам. И он не только исполнил приказанное, но даже и то, что было приготовлено послать митридатовцам, отослал Лукуллу. (2) Видя это и окончательно отчаявшись, сторонники Клеохара нагрузили корабли многочисленными богатствами и, отдав город на разграбление солдатам (все это делалось под покровом ночи), на судах бежали во внутренние области Понта (местности, где обитали санеги и лазы), а оставшиеся корабли сожгли. (3) Когда пламя разгорелось, Лукулл понял, в чем дело, и велел ставить к стене лестницы. Его солдаты стали перелезать через стены; и вначале была великая резня; но из чувства жалости Лукулл прекратил убийства. Таким образом, была взята и Синопа: Амасия же еще сопротивлялась, но вскоре и она перешла на сторону римлян.
LV. Проведя год и восемь месяцев в пределах Армении, Митридат еще ни разу не был представлен Тиграну. Когда же Тигран, устыдившись, допустил его к себе, он встретил его с блестящей роскошью и принимал по-царски. В течение трех дней он тайно беседовал с ним, а затем, доказав свое расположение к нему блестящими пиршествами, дал десять тысяч конницы и отправил в Понт.
LVI. Лукулл вступил в Каппадокию и, будучи в дружбе с правившим ею Ариобарзаном, вопреки ожиданиям, перешел вброд Евфрат и подвел войско к городу, в котором, как он знал, охранялись наложницы Тиграна и множество сокровищ. Одних он оставил для осады Тигранокерты, а другое войско направил для осады наиболее значительных пунктов. (2) И когда, таким образом, во многих частях Армения подверглась нападению, Тигран послал к Митридату, призывая его, а войско свое отправил в город, в котором он поместил наложниц. Очутившись на месте, воины с помощью обстрела закрыли все выходы из лагеря римлян и в течение ночи отправили из города наложниц и наиболее ценные из сокровищ. (3) Когда же наступил день и римляне вместе с фракийцами храбро бросились против врага, произошла большая резня армениев и не меньшее число, чем было убитых, попало в плен. И только то, что было отослано вперед, благополучно прибыло к Тиграну.
LVII. Последний, собрав восьмидесятитысячное войско, выступил, с тем чтобы вырвать Тигранокерту из охватывавших ее бедствий и отразить врагов. Поспешив и видя небольшой лагерь римлян, он обратился к ним со спесивыми речами, говоря, что если они прибыли как послы, то их пришло слишком много, если же как враги – очень мало, и, сказав это, он разбил тут же свой лагерь. Лукулл искусно и старательно подготовился к битве и, воодушевив своих подчиненных, тотчас обращает в бегство правый фланг, за ним дрогнули ближайшие ряды, а потом и все остальные. Какая страшная и неудержимая паника охватила армениев, и соответственно этому произошла гибель многих людей. Возложив на сына диадему и знаки власти, Тигран бежит в одну из своих крепостей. Лукулл же пошел к Тигранокертам и еще более решительно стал осаждать их. Находившиеся в городе стратеги Митридата, отчаявшись во всем, передали город Лукуллу ради своего спасения.
LVIII. Придя к Тиграну, Митридат ободрял его. Он облачил его в царскую одежду, не хуже той, которую тот носил обычно, и советовал, имея и сам немалую силу, собрать народ, чтобы опять отвоевать победу. Тот же поручил все Митридату, признавая его превосходство в доблести и уме, как обладавшему большей силой в войне против римлян. Сам же он отправил послов к парфянину Фрадату, с тем что он отдаст ему Месопотамию, Адиабену и Мегалы Авлоны. Когда же пришли к парфянину и послы от Лукулла, он, с одной стороны, прикинулся, что является другом и союзником римлян, сделав то же самое и в отношении армениев.
LIX. Котта, как только прибыл в Рим, был почтен сенатом именем понтийского императора за то, что он взял Гераклею. А когда в Рим пришла весть, что он ради собственных выгод уничтожил столь большой город, народ возненавидел его. К тому же он вызвал зависть столь громадным богатством. Из-за этого он, стараясь отразить зависть к своему богатству, многое из добычи внес в казну римлян, однако этим нисколько не сделал их более мягкими, пока они не заставили его из многого оставить себе немногое. Сейчас же было постановлено и отпустить пленных из Гераклеи. Один из жителей Гераклеи, Трасимед, обвинил Котту в комитиях и рассказал о расположении города к римлянам, добавив, что если в чем-нибудь они отклонились от этого, то это произошло не по желанию города, но или из-за обмана кого-либо из правителей, или из-за насилия противников. Он оплакивал сожжение города и все, что уничтожил огонь. Говорил он и о том, как Котта захватил статуи и сделал их добычей, разграбил храмы и натворил многое другое, придя в ярость; описал он также неисчислимое количество золота и серебра, принадлежавшего городу, и другие богатства Гераклеи, которые тот присвоил. (3) Когда же Трасимед со стоном и слезами сказал это и вызвал сострадание к своему горю у гегемонов (ведь на собрание пришли множество пленных, мужья с женами и детьми, в траурных одеждах, протягивая с плачем молитвенные ветви), Котта, выйдя навстречу им, произнес несколько слов на родном языке, затем сел. Поднялся Карбон: «Мы, о, Котта, – сказал он, – поручили тебе взять город, а не разорить его». После него и другие таким же образом обвиняли Котту. Многим казалось, что Котта достоин изгнания; однако, умерив свое негодование, они лишили его сенаторства. Гераклеотам же они возвратили их страну, море и гавани и вынесли закон, что никто из них не должен порабощаться.
(фрагмент)
I.II.11. Если и я решил писать о предмете, который многие уже разрабатывали до меня, то я вовсе не заслуживаю порицания, если не докажу, что изложил предмет в той же манере, как и мои предшественники. Хотя различные наши предшественники написали блестящие труды в разных областях географии, однако я полагаю, что большую часть работы еще остается сделать. И если я буду в состоянии прибавить даже немногое к сказанному ими, то это должно считаться достаточным оправданием нашего начинания. Правда, распространение Римской и Парфянской империй дало современным географам возможность значительно дополнить наши практические сведения в области географии, подобно тому как, по словам Эратосфена, поход Александра помог в этом отношении географам прежнего времени. Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а римляне – все западные части Европы до реки Альбис (разделяющей Германию на две части) и области за Истром до реки Тираса; Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды. С другой стороны, парфяне дополнили наши сведения относительно Гиркании и Бактрианы и о скифах, живущих к северу от Гиркании и Бактрианы. Все эти области прежним географам были недостаточно известны, поэтому я могу сказать о них несколько больше своих предшественников.
VII.III.17. Роксоланы воевали даже с полководцами Митридата Евпатора под предводительством Тасия. Они пришли на помощь Палаку, сыну Скилура, и считались воинственными. Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных воинов бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены. У них в xoдy шлемы и панцири из сыромятной бычьей кожи, они носят плетеные щиты в качестве защитного средства; есть у них также копья, лук. Таково вооружение и большинства прочих варваров.
VII.III.18. В этом проливе [Боспор Киммерийский], как передают, Неоптолем, полководец Митридата, летом разбил варваров в морском сражении, а зимой – в конной стычке.
VII.IV.3. Город этот [Херсонес] прежде был самостоятельным, но, подвергаясь разорению варварами, был вынужден выбрать себе покровителя в лице Митридата Евпатора; последний хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия. Это были приготовления к походу на римлян. Итак, Митридат, окрыленный такими надеждами, с радостью послал войско против Херсонеса и одновременно начал войну со скифами, не только со Скилуром, но также и с сыновьями последнего, Палаком и прочими (их, по словам Посидония, было 50, а по Аполлониду – 80). В то же самое время Митридату удалось всех их подчинить силой и стать владыкой Боспора, получив эту область добровольно от владевшего ею Парисада. С тех пор и до настоящего времени город херсонесцсв подчинен властителям Боспора.
VII.IV.4. Пантикапей представляет собой холм, населенный со всех сторон в окружности на 20 стадиев. На восточной стороне города находятся гавань и верфи приблизительно на 30 кораблей; есть там и акрополь. Город основан милетцами. Долгое время городом, как и всеми соседними поселениями близ устья Меотиды по обеим сторонам, управляли властители, как Левкон, Сатир и Парисад, пока Парисад не передал свою власть Митридату. Этих властителей называли тиранами, хотя большинство их, начиная с Парисада и Левкона, были достойными правителями. Парисада даже почитали богом. Последний тиран также назывался Парисадом; он был не в силах противиться варварам, которые требовали больше прежнего дани, и поэтому передал свою власть Митридату Евпатору. Со времени Митридата царство перешло под власть римлян. Большая часть его территории находится в Европе, но часть расположена в Азии.
VII.IV.6. Кроме гористой приморской области, простирающейся до Феодосии, весь остальной Херсонес представляет равнину и плодороден, особенно богат он хлебом. Во всяком случае поле, вспаханное первым попавшимся лемехом, приносит урожай в 30 мер. Жители этой страны вместе с азиатскими областями около Синдики выплачивали в качестве дани Митридату 180 000 медимнов и 200 талантов серебра. И в прежние времена отсюда доставлялся хлеб греками, так же как вывозилась соленая рыба из рыбных промыслов озера.
VII.IV.7. Кроме перечисленных местностей, в Херсонесе есть также укрепления, которые построили Скилур и его сыновья. Эти укрепления – Палакий, Хаб и Неаполь – служили им опорными пунктами против полководцев Митридата. Была еще какая-то крепость – Евпатория, основанная Диофантом, когда он был полководцем Митридата. Это – мыс приблизительно в 15 стадиях от стены херсонесцев, образующий значительной величины залив, обращенный к городу. Над этим заливом расположен лиман, где была также соляная варница. Здесь была также гавань Ктенунт. Осажденные воины царя, чтобы удержаться, разместили на упомянутом мысе сторожевое охранение. Они укрепили это место и засыпали вход в залив до города, так что можно было легко пройти туда сухим путем, и из двух получился некоторым образом один город. С этого времени им стало легче отражать скифов. Когда же скифы напали на стену, построенную через перешеек у Ктенунта, и начали заваливать ров соломой, то царские воины ночью сжигали возведенную днем часть моста и выдерживали вражеский натиск, до тех пор пока не одолели. А теперь вся эта страна находится под властью боспорских царей, которых назначают римляне.
X.IV.10. Итак, о Кносе достаточно. Город этот не является для меня чужим, хотя из-за перемен и превратностей человеческой судьбы прекратились существовавшие между нами договорные связи. Дело в том, что Дорилай, один из «друзей» Митридата Эвергета, был человеком опытным в искусстве тактики. Благодаря опытности в военном деле его посылали набирать наемников, ему часто приходилось посещать Грецию и Фракию; часто бывал он также у наемников с Крита в ту пору, когда римляне еще не владели островом и там было большое число наемных воинов, из среды которых вербовались и разбойничьи шайки. Однажды во время пребывания Дорилая на острове случайно началась война кносцев с гортинцами. Его выбрали полководцем и после быстрой победы удостоили высших почестей. Спустя немного времени Дорилай узнал, что Эвергет изменнически убит в Синопе «друзьями», составившими против него вероломный заговор; услышав, что власть по наследству перешла к его вдове и детям, он отказался ввиду такого положения от возвращения на родину и остался в Кносе. От женщины из Макетиды, по имени Стеропа, у него было двое сыновей – Лагета и Стратарх (Стратарха и мне еще довелось увидеть уже глубоким стариком) и одна дочь. У Эвергета было двое сыновей; унаследовал царство Митридат, прозванный Евпатором, 11 лет от роду. Его молочным братом был Дорилай, сын Филетера, а Филетер был братом упомянутого тактика Дорилая. Царь Митридат, уже будучи взрослым мужчиной, до того был привязан к Дорилаю в силу совместного с ним воспитания, что не только оказывал ему величайшие почести, но окружил заботой его родственников и повелел пригласить к себе родных, живших в Кносе. Это были члены семьи Лагеты и его брата, оставшиеся после смерти отца, и сами они уже были взрослыми; они оставили свое имущество и связи в Кносе и отправились к Митридату. Дочь Лагеты была матерью моей матери. Итак, пока счастье благоприятствовало Дорилаю, были вместе с ним счастливы и его родные; однако после его падения (ибо его изобличили в попытке склонить царство к восстанию и переходу на сторону римлян, с тем что он будет поставлен во главе государства) вместе с ним погибло также и их влияние, и они впали в ничтожество. Потеряли значение и их деловые связи с жителями Кноса, которые сами также испытали тысячи перемен. Таков мой рассказ о Кносе.
XI.II.13. Таков образ жизни этих народностей [aхейцы, зиги, гениохи]. Управляют ими так называемые скептухии, а эти последние сами подвластны тиранам и царям. Так, например, у гениохов было 4 царя в то время, когда Митридат Евпатор, изгнанный из страны своих предков в Боспор, шел через их землю. Эта страна оказалась легко проходимой; от намерения пройти через страну зигов ему пришлось отказаться из-за ее суровости и дикости; только с трудом удалось Митридату пробраться вдоль побережья, большую часть пути продвигаясь у моря, пока он не прибыл в страну ахейцев. При их поддержке царю удалось завершить свое путешествие из Фасиса без малого 4000 стадиев.
XI.II.18. Насколько эта страна в древности была знаменита, показывают мифы, которые говорят, хотя и в туманной форме, о походе Иасона, достигшего Мидии, и о еще более раннем походе Фрикса. Последующие цари-преемники владели страной, разделенной на скептухии, но благополучие их было невелико. Когда власть Митридата Евпатора значительно усилилась, страна подчинилась его господству. Царь постоянно посылал туда кого-нибудь из «друзей» [приближенных] в качестве «наместника» или «правителя». В числе этих «наместников» был Моаферн – дядя моей матери с отцовской стороны. Из этой страны царь получал больше всего помощи для оснащения своего флота. После крушения могущества Митридата вся его держава распалась и была разделена между многими правителями. В конце концов Колхидой завладел Полемон, а после смерти последнего правила супруга его Пифодорида, которая была царицей колхов, городов Трапезунта и Фарнакии и лежащих выше варварских областей, о которых речь пойдет дальше…
XII.III.1. Царем Понта стал Митридат Евпатор. Он владел страной, границей которой являлся Галис, вплоть до области тибаранов и Армении и страны по эту сторону Галиса – до Амастрии и некоторых частей Пафлагонии. Кроме того, он приобрел побережье на западе до Гераклеи, родины Гераклида Платоника, а также и в противоположном направлении – побережье до Колхиды и Малой Армении; эти страны он присоединил к Понту. Действительно, Помпей, победив Митридата, завладел страной, простиравшейся в таких пределах. Части ее, лежащие в сторону Армении и около Колхиды, победитель роздал властителям, которые сражались на его стороне, остальные же разделил на 11 государств и присоединил к Вифинии, так что из обоих разделов образовалась одна провинция. Часть пафлагонцев, живущих между ними в центре страны, Помпей передал под власть царей, потомков Пилемена, так же как галатов он подчинил тетрархам из их исконного рода.
XII.III.11. В 50 стадиях от Армены находится сама Синопа – наиболее замечательный город в этой части света. Основали его милетяне. Снарядив флот, Синопа получила господство на море по эту сторону Кианеев, а по ту сторону синопцы принимали участие во многих битвах на стороне греков. Хотя город в течение долгого времени остался независимым, он не был в состоянии до конца сохранить свободу; после осады ее взял и поработил Фарнак, а затем его преемники, вплоть до Митридата Евпатора и римлян, которые сокрушили могущество последнего. Евпатор родился и получил воспитание в Синопе. Царь окружил город исключительным почетом и даже сделал столицей своего царства. Синопа благоустроена от природы и стараньями людей, ведь она построена на перешейке полуострова; по обеим сторонам последнего расположены гавани, корабельные стоянки и замечательные заведения для засола пеламид, о которых я уже упоминал, что синопцы получают второй улов, а византийцы – третий. Полуостров окружен побережьем, изборожденным скалами с какими-то лощинами в них, вроде ям, которые называются хепикидами. Эти ямы наполняются водой при поднятии моря, так что из-за этого местность не легко доступна, а также и потому, что вся поверхность скалы покрыта колючками и по ней нельзя ходить босыми ногами. Тем не менее во внутренней части страны и над городом земля плодородна и украшена множеством полей, разделанных под сады, в особенности же предместья города. Самый город прекрасно укреплен стенами, а также украшен великолепным гимнасием, рыночной площадью и портиками. Несмотря на это, город был все же дважды взят: в первый раз – Фарнаком, который неожиданно напал на него, а затем – Лукуллом и засевшим в городе тираном. Ибо поставленный царем в начальники гарнизона Вакхид, постоянно опасаясь измены изнутри города, множеством насилий и резней сделал горожан не способными благородно защищаться или пойти на соглашение с врагом, подорвав их боеспособность. Так город был взят. Лукулл оставил, однако, в целости все украшения города, а увез только небесный глобус Биллара и произведение Сфенида, статую Автолика, которого синопцы считали основателем их города и почитали как бога. Здесь находился и оракул его. Автолик, как кажется, был одним из спутников Иасона и завладел этой местностью. Впоследствии милетяне, узнав о выгодном расположении местности и слабости ее жителей, присвоили ее себе и выслали туда колонию. В настоящее время Синопе пришлось принять римскую колонию, так что и часть города и городской земли принадлежит колонистам.
XII.III.28. Над областью Фарнакии и Трапезунта обитают тибарены и халдеи, простирающиеся до Малой Армении. Последняя страна довольно плодородна. Малой Арменией, как и Софеной, всегда правили местные властители, которые то сохраняли дружественные отношения с остальными армянами, то были независимы от них. Им были подвластны халдеи и тибарены, так что их держава простиралась вплоть до Трапезунта и Фарнакии. Укрепив свое могущество, Митридат Евпатор стал владыкой Колхиды и всех этих стран, уступленных ему Антипатром, сыном Сисиды. Митридат проявлял столь большую заботу об этих областях, что построил там 75 укреплений, где и хранил большую часть своих сокровищ. Самые значительные из них это Гидара, Басгедариза и Синория. Последнее местечко находилось на самой границе Великой Армении, почему Феофан и изменил ее имя в Синорию. Действительно, по всей горной цепи Париадра много подходящих мест для таких укреплений, так как местность эта обильна водой и лесом и во многих местах покрыта oтвecными обрывами и кручами. Во всяком случае здесь было построено большинство укрепленных казнохранилищ. В конце концов сам Митридат, когда Помпей напал на его страну, в поисках убежища бежал на эти окраины Понтийского царства. Захватив около Дастир в Акилисене обильную водой гору (поблизости протекал также Евфрат, отделяющий Акилисену от Малой Армении), Митридат оставался там, до тех пор пока не был вынужден осадой бежать через горы в Колхиду, а оттуда на Боспор. Около этого места в Малой Армении Помпей основал город Никополь, существующий еще и теперь и хорошо населенный.
XII.III.33. Я упомянул выше о Дорилае Тактике, который был прадедом моей матери, и о другом Дорилае, племяннике первого и сыне Филетера; хотя этот Дорилай получил от Митридата Евпатора высшие почести и даже жреческую должность в Команах, но был уличен в попытке склонить царство к восстанию на сторону римлян. После падения Дорилая его семья находилась в опале вместе с ним. Много времени спустя дядя моей матери, Моаферн, вновь достиг почетного положения, когда уже царство приближалось к своему падению, и снова он сам и его родственники разделили участь царя, за исключением нескольких лиц, которые успели уже раньше отделиться от царя, как например мой дед с материнской стороны. Последний, видя, что дела Митридата в войне с Лукуллом принимают плохой оборот, и, сверх того, охладев к царю в гневе за недавнее умерщвление им своего двоюродного брата Тибия и его сына Феофила, он начал мстить за них и за себя. Получив от Лукулла ручательство в безопасности, он склонил к отделению от царя 15 укреплений. За эти услуги ему, правда, обещали очень много. Но когда прибыл Помпей, преемник Лукулла по военному командованию, то он счел всех, оказавших какие-нибудь услуги своему предшественнику, личными врагами, так как у него с Лукуллом началась вражда. Возвратившись домой по окончании войны, Помпей добился того, что сенат не утвердил почестей, обещанных Лукуллом некоторым понтийцам, потому что, по словам Помпея, когда один полководец счастливо закончил войну, было бы несправедливо, чтобы от другого зависело распределение наград и почестей.
XIII.III.40. Остается еще та часть Понтийской провинции, которая лежит за рекой Галисом, – область около горы Ольгассия, прилегающая к Синопиде. Ольгассий – это очень высокая и труднодоступная гора. Святилища, воздвигнутые на ней повсюду, находятся в руках пафлагонцев. В окрестностях ее лежат довольно плодородные области – Блаена и Доманитида; через последнюю протекает река Амний. Здесь Митридат Евпатор совершенно уничтожил силы Никомеда Вифинского, однако не сам лично, но с помощью своих полководцев. Никомеду с немногими спутниками удалось спастись бегством на родину. Оттуда он отплыл в Италию. Митридат начал преследовать его и овладел Вифинией с ходу, овладел Азией до Карии и Ликии.
XII.VIII.11. Кизик – это остров в Пропонтиде, соединенный с материком двумя мостами. Он отличается замечательным плодородием, а величина его составляет около 500 стадиев в окружности. На острове у самых мостов находятся одноименный город, 2 гавани, которые могут запираться, и больше 200 корабельных доков. Одна часть города находится на ровном месте, а другая – у горы, называемой Арктон-Орос. Над этой горой возвышается другая, с одной вершиной – Диндим; на ней находится святилище Диндимены, Матери Богов, основанное аргонавтами. Этот город соперничает с первыми городами Азии величиной, красотой и прекрасным устройством как своих гражданских, так и военных дел. Устроен Кизик, по-видимому, по одному образцу с городами родосцев, массалиотов и древних карфагенян. Большую часть его описания я опускаю. В Кизике есть 3 управляющих общественными зданиями и военными машинами и 3 должностных лица, ведающих складами: один – оружейным, другой – военных машин и третий – хлебным. Примесь «халкидской земли» предохраняет здесь хлеб от гниения. Польза от этих устройств обнаружилась у них во время войны с Митридатом, ибо царь неожиданно напал на них с войском 150 000 пехотинцев и многочисленной конницей и захватил гору, возвышающуюся против города (которая называется Адрастея), и предместье. Затем Митридат переправился через перешеек над городом и начал осаждать Кизик с суши и с моря на 400 кораблях. Кизикенцы выдержали все нападения и, прорыв подземный ход навстречу подкопу царя, едва не захватили его самого в плен живым. Однако Митридату удалось заблаговременно, приняв меры предосторожности, покинуть подкоп. Хотя и поздно, но все же римский полководец Лукулл получил возможность под покровом ночи выслать в город вспомогательный отряд. На помощь кизикенцам, между тем, пришел голод, поразивший такую огромную массу вражеского войска (чего царь не мог предвидеть); ему с большими потерями пришлось отступить. Римляне наградили город, и он до настоящего времени остается свободным, владея значительным количеством земли, частью еще издавна, а частью подаренной римлянами.
XIII.I.53.…Позднее жил Метродор, человек, который от философии обратился к политической деятельности и в большинстве своих сочинений учил риторике; он применял своеобразный новый стиль, изумляя многих. Благодаря славе ему удалось, несмотря на бедность, заключить блестящий брак в Халкедоне, и он выдавал себя за халкедонца. Расположив к себе Митридата Евпатора, он вместе с женой уехал с ним в Понт; назначенный на судебную должность, он пользовался исключительным почетом; на его решения нельзя было апеллировать к царю. Однако счастье его не было прочным: столкнувшись с враждой людей, менее справедливых, чем он, Метродор отделился от царя во время посольства к Тиграну Армянину. Тигран же отослал его против воли назад, к Евпатору, когда тот был уже изгнан из отцовского царства. Но в пути Метродор скончался: неизвестно, был ли он казнен по повелению царя или же умер от болезни, ибо говорят и то и другое.
«(…), сын Зета, предложили: так как Диофант, сын Асклепиодора, синопеец, будучи нашим другом и благодетелем, а со стороны царя Митридата Евпатора пользуясь доверием и почетом не менее всякого другого, постоянно является виновником блага для каждого из нас, склоняя царя к прекраснейшим и славнейшим деяниям; будучи же приглашен им и приняв на себя (ведение) войны со скифами, он, прибыв в наш город, отважно совершил со всем войском переправу на ту сторону; когда же скифский царь Палак внезапно напал на него с большим полчищем, он, поневоле приняв битву, обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и (таким образом) сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей; подчинив себе окрестных тавров и основав город на (том) месте, он отправился в боспорские местности и, совершив в короткое время много важных подвигов, снова воротился в наши места и, взяв с собою граждан цветущего возраста, проник в середину Скифии. Когда же скифы сдали ему царские крепости Хабеи и Неаполь, вышло то, что почти все сделались подвластными царю Митридату Евпатору, за что благодарный народ почтил его приличными почестями, как освобожденный уже от владычества варваров.
Когда же скифы обнаружили врожденное им вероломство, отложились от царя и изменили положение дел и когда царь Митридат Евпатор по этой причине снова выслал с войском Диофанта, хотя время склонялось к зиме, Диофант со своими воинами и сильнейшими из граждан двинулся против самых крепостей скифов, но, будучи задержан непогодами и поворотив в приморские местности, овладел Керкинитидой и Стенами и приступил к осаде жителей Прекрасного порта; когда же Палак, полагая, что время ему благоприятствует, собрал всех своих и, кроме того, привлек на свою сторону народ ревксиналов, постоянная покровительница херсонесцев Дева, и тогда содействуя Диофанту, посредством случившихся в храме знамений предзнаменовала имеющее свершиться деяние и вдохнула смелость и отвагу всему войску; когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули (лишь) немногие. Не теряя (затем) ни минуты в бездействии, (Диофант,) взяв войско, пойдя в начале весны на Хабеи и Неаполь со всей тяжестью (…) бежать, а остальных скифов совещаться о (…)
Отправившись в боспорские местности, он устроил тамошние дела прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора.
Когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его (Савмака?) боспорского царя Перисада. а против Диофанта составили заговор, он, избежав опасности, сел на отправленный за ним гражданами корабль и, прибыв (к нам) и упросив граждан, а (также) имея ревностное содействие (со стороны) пославшего его царя Митридата Евпатора, в начале весны явился с сухопутным и морским войском, а кроме того, взял и отборных из граждан на трех судах и, отправившись из нашего города, взял Феодосию и Пантикапей, виновников восстания наказал, а Савмака, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, выслал в царство (Митридата) и (таким образом) восстановил власть царя Митридата Евпатора. Кроме того, он, содействуя отправляемым народом посольствам, во всем полезным херсонесцам, является благосклонным и ревностным.
Итак, чтобы и народ оказался воздающим достойную благодарность своим благодетелям, да постановит совет и народ увенчать Диофанта (, сына) Асклепиодора, золотым венком в праздник Парфений во время процессии, причем симмнамоны сделают (следующее) провозглашение: «Народ увенчивает Диофанта, сына Асклепиодора, синопейца, за его доблесть и благосклонность к себе»; поставить также его медную статую в полном вооружении на акрополе подле алтарей Девы и Херсонеса. Об этом позаботиться вышеозначенным должностным лицам, чтобы было сделано как можно скорее и лучше; начертать же и постановление на пьедестале статуи, а потребные на это издержки выдать казначеям священных сумм.
Так постановил совет и народ месяца Дионисия, девятнадцатого (дня) при царе Агеле, сыне Лагорина, при председателе эсимнетов Минии, сыне Гераклия, при секретаре Дамасикле, сыне Афинея».
Сулла о Митридате
11. Говорят, что в те самые дни, когда Сулла с войском готовился покинуть Италию, Митридату, находившемуся тогда в Пергаме, явились многие знамения: так, пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали на него сверху изображение Победы с венцом в руке, и над самой головой Митридата статуя развалилась, а венец упал наземь и разбился на куски, так что народ в театре был повергнут в ужас, а Митридат – в глубокое уныние, хотя успехи его в то время превосходили все ожидания. Отняв Азию у римлян, а Вифинию и Каппадокию у тамошних царей, он обосновался в Пергаме, наделяя своих друзей богатствами, землями и неограниченной властью; из сыновей его один, не тревожимый никем, управлял старинными владениями в Понте и Боспоре вплоть до необитаемых областей за Меотидой, другой же, Ариарат, с большим войском покорял Фракию и Македонию. И в иных краях, подчиняя их власти Митридата, действовали его полководцы, самым выдающимся из которых был Архелай. Корабли Архелая господствовали почти над всем морем, он подчинил себе Киклады и другие расположенные по эту сторону мыса Малеи острова, завладел даже самой Эвбеей; выступив из Афин, он склонил к отпадению от Рима все греческие племена до границ Фессалии и лишь при Херонее потерпел небольшую неудачу. Здесь встретил его Бруттий Сура, легат Сентия, претора Македонии, человек замечательной отваги и ума. Оказав упорное сопротивление Архелаю, который подобно бурному потоку несся по Беотии, и выдержав при Херонее три битвы, Бруттий задержал его и вновь оттеснил к морю. Но, получив от Луция Лукулла приказание освободить место для приближающегося Суллы, которому сенат поручил вести эту войну, Бруттий тотчас оставил Беотию и вернулся к Сентию, хотя дела его шли успешнее, чем он мог надеяться, а греки, привлеченные его безупречным благородством, уже готовы были перейти на сторону римлян. И все же именно эти подвиги прославили Бруттия всего сильнее.
12. Сразу овладев остальными городами Греции, призвавшими его через послов, Сулла подступил со всеми своими силами к Афинам, которые держали сторону царя, вынуждаемые к этому тираном Аристионом, и, окружив Пирей, повел осаду, установив всевозможные военные машины и вступая во всякого рода стычки. И хотя, выжди Сулла немного, он без малейшей опасности взял бы Верхний город, уже доведенный голодом до крайности, но, стремясь поскорее возвратиться в Рим из боязни, как бы там не произошел новый переворот, он торопил события, не останавливаясь в ходе войны перед опасными предприятиями, многочисленными сражениями и громадными расходами: не говоря о прочих приготовлениях, только на работах по сооружению осадных машин ежедневно были заняты десять тысяч пар мулов. Так как многие машины выходили из строя – рушились под собственной тяжестью или сгорали, подожженные зажигательными стрелами врагов, и потому не хватало леса, Сулла принялся за священные рощи: он опустошил Академию, самый богатый деревьями пригород, и Ликей.
Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в покое и святилища Эллады, посылая то в Эпидавр, то в Олимпию за прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским амфиктионам он написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему, у него-де они будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит взятое в прежних размерах. Вслед за тем он послал туда своего друга, фокейца Кафиса, приказав ему принять каждую вещь по весу. Кафис прибыл в Дельфы, но не решался прикоснуться к святыням и пролил много слез, оплакивая при амфиктионах свою участь. И когда кто-то сказал ему, что слышал, как зазвучала находящаяся в храме кифара, Кафис, то ли поверив этому, то ли желая внушить Сулле страх перед божеством, написал ему об этом. Но Сулла насмешливо ответил, что удивляется Кафису: неужели тот не понимает, что пением выражают веселье, а не гнев, и велел своему посланцу быть смелее и принять вещи, которые бог отдает с радостью. И вот, когда все прочие сокровища втайне от большинства греков были отправлены к Сулле, амфиктионам пришлось наконец сломать серебряную бочку, которая одна еще оставалась нетронутой из царских пожертвований и которую из-за ее величины и тяжести нельзя было взвалить целиком на вьючных животных. Тут им вспомнились Тит Фламинин, Маний Ацилий и Эмилий Павел: один из них выгнал из Греции Антиоха, двое других разгромили в войнах македонских царей, и все же они не только не тронули эллинских святилищ, но даже сами пополнили их новыми дарами, почтили и возвеличили. Да, но ведь они в согласии с законом распоряжались людьми воздержанными, привыкшими беспрекословно повиноваться начальствующим, и сами, обладая царственной возвышенностью духа, соблюдали умеренность в расходах, ограничиваясь скромными и строго определенными тратами, а лесть войску почитали более позорной, нежели страх перед врагом; теперь же полководцы добивались первенства не доблестью, а насилием и, нуждаясь в войске больше для борьбы друг против друга, чем против врагов, вынуждены были, командуя, заискивать перед подчиненными и сами не заметили, как, бросая солдатам деньги на удовлетворение их низменных потребностей и тем покупая их труды, сделали предметом купли-продажи и самое родину, а желая властвовать над лучшими, оказались в рабстве у худших из худших. Вот что изгнало Мария, а потом вернуло его для войны с Суллою, вот что сделало Цинну убийцею Октавия и Фимбрию убийцею Флакка. Но едва ли не главным виновником, положившим начало этому злу, был Сулла, который, чтобы соблазнить и сманить тех, кто служил под чужою командой, слишком щедро оделял своих солдат; тем самым он развращал и чужих воинов, толкая их на предательство, и своих, делая их людьми безнадежно распущенными. Понятно, что он нуждался в крупных суммах, и всего более – для осады Афин.
13. Дело в том, что Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины – потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним и над Метеллой, тиран Аристион. Человек этот, чья душа была сплавом из наглости и жестокости, который усвоил и совместил в себе худшие из Митридатовых пороков и страстей, подобно смертоносной болезни, обрушился на город, прошедший некогда невредимым сквозь бесчисленные войны, претерпевший многие тирании и усобицы, а теперь стоявший на краю гибели. И хотя медимн пшеницы стоил тогда в Афинах тысячу драхм, а люди питались девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии и лекифы, Аристион проводил время в ежедневных попойках и пирушках, военных плясках и насмешках над врагами, не тревожась о том, что священная лампада богини потухла из-за недостатка масла. Верховной жрице, которая попросила у него половину гектея пшеницы, он послал перцу, а членов совета и жрецов, умолявших его пожалеть город и заключить соглашение с Суллой, разогнал стрелами. Уже гораздо позже, и то с большой неохотой, он послал для переговоров о мире двоих или троих из своих собутыльников, которые, нисколько не интересуясь спасением города, важно повели речь о Тесее, об Эвмолпе, о Персидских войнах, так что Сулла сказал им: «Идите-ка отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников».
14. Тогда-то, как передают, и донес кто-то Сулле о подслушанном в Керамике разговоре: старики беседовали между собой и бранили тирана, который не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в том единственном месте, где враги могут легко через нее перебраться. Сулла не пропустил мимо ушей это донесение, но, посетив ночью удобное для приступа место и осмотрев его, взялся за дело. Как рассказывает в своих «Воспоминаниях» сам Сулла, первым взошел на стену Марк Атей. На неприятельского воина, который преградил ему путь, Атей обрушил такой удар, что переломил меч о его шлем, и все-таки не отступил, остался на своем месте и упорно его удерживал. Именно с этой стороны и был взят город, как об этом рассказывают старейшие из афинян. А сам Сулла, срыв и сровняв с землей стену между Пирейскими и Священными воротами, вступил в город в полночь – грозный, под рев бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат, которые, получив от Суллы позволение грабить и убивать, с обнаженными мечами носились по узким улицам. Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение. Это наполняло отчаянием лучших граждан – они боялись остаться в живых, не надеясь найти в Сулле никакого чувства меры, ни малейшего человеколюбия. Но когда в ноги Сулле повалились с мольбою изгнанники Мидий и Каллифонт, когда с просьбой пощадить город обратились к нему также соратники-сенаторы, он, и сам уже пресытившись местью, произнес несколько слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует немногих многим, милуя живых ради мертвых.
Сулла взял Афины, как сам он говорил в «Воспоминаниях», в мартовские календы, в день, почти совпадающий с новолунием месяца анфестериона; в этом месяце, по случайному совпадению, афиняне творят многочисленные обряды в память о страшных бедствиях, причиненных проливными дождями, так как примерно в это время, по их расчетам, случился некогда потоп.
Когда город был взят, началась осада Акрополя, куда бежал тиран. Она была поручена Куриону. Тиран стойко продержался немалое время, пока жажда не вынудила его сдаться. И божество тотчас дало знамение, так как в тот самый день и час, когда Курион свел пленника вниз, на чистом до того небе собрались облака и хлынул ливень, насытивший водою Акрополь. Немного спустя Сулла взял Пирей и сжег большую часть его зданий, в том числе и удивительное строение – арсенал Филона.
15. Тем временем военачальник Митридата Таксил, спустившись из Фракии и Македонии со ста тысячами пехотинцев, десятью тысячами всадников и девятью десятками серпоносных колесниц, вызвал к себе Архелая, который все еще стоял на якоре у Мунихии, не желая очистить море, но и не стремясь к схватке с римлянами, а считая разумным затянуть военные действия, чтобы оставить противника без припасов. Сулла, однако, предвидел все это гораздо лучше, чем Архелай, а потому из мест скудных, которые и в мирное время не могут прокормить собственных обитателей, отошел в Беотию. Расчет его многим казался ошибочным, ибо, зная, что сила врага в колесницах и коннице, Сулла, тем не менее, покинул суровую и неудобную для действий конницы Аттику и оказался среди равнин и открытых пространств Беотии. Но, чтобы избежать, как было сказано, голода и нужды, он вынужден был пойти навстречу опасностям, которыми грозило сражение. Кроме того, Сулла боялся за Гортензия. Этого искусного и горячего полководца, который вел к Сулле войско из Фессалии, подстерегали в теснинах варвары. Вот какие причины заставили Суллу отойти в Беотию. Но Гортензия провел другою дорогою наш земляк Кафис. Обманув варваров, он вывел его через Парнас к самой Титоре, которая была тогда не городом, как ныне, но крепостцою на крутой скале; в древности там укрылись и спасли свою жизнь и имущество бежавшие от Ксеркса фокейцы. Гортензий расположился лагерем и днем отразил натиск врагов, а ночью, преодолев трудный спуск к Патрониде, присоединился к вышедшему ему навстречу Сулле.
16. Оказавшись вместе, они заняли холм, возвышающийся посреди Элатийской равнины; холм этот велик, плодороден, а у подножия его есть вода. Он называется Филобеот, и Сулла очень хвалит его природу и местоположение. Когда римляне разбили лагерь, враги увидели, что их совсем немного: всадников оказалось не больше полутора тысяч, а пеших – меньше пятнадцати тысяч. Поэтому, вопреки сопротивлению Архелая, остальные военачальники выстроили войско к бою, покрыв всю равнину конями, колесницами, щитами. Воздух не вмещал крика и шума, поднятого множеством племен, одновременно строившихся в боевой порядок. Даже чванливая пышность драгоценного снаряжения отнюдь не была бесполезна, но делала свое дело, устрашая противника: сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие краски мидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди и железа, – все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину, так что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла, который никакими уговорами не мог вывести их из оцепенения, ничего не предпринимал, не желая применять силу к уклоняющимся от битвы, и с трудом сдерживал себя, глядя на варваров, с хвастливым смехом потешавшихся над римлянами. Но именно это и обернулось для Суллы величайшей выгодой. Враги, которые и без того были не слишком послушны своим многочисленным начальникам, из презрения к римлянам перестали соблюдать какой бы то ни было порядок. Лишь небольшая часть их оставались в лагере, а все остальные в поисках добычи разбредались на расстояние многих дней пути от лагеря. Сообщают, что они разрушили Панопей и разорили Лебадию, ограбив святилище, и все это – без приказания кого-либо из начальников. А Сулла, негодуя и печалясь о судьбе городов, которые гибли у него на глазах, не позволял своим воинам бездельничать, но принуждал их работать, заставляя отводить русло Кефиса и копать рвы; он не давал им никакой передышки и беспощадно наказывал нерадивых, чтобы отвращение к изнурительному труду заставило воинов самих желать опасности.
Так и вышло. На третий день работы они с криком стали просить проходившего мимо Суллу, чтобы он вел их на врагов. Сулла ответил, что слышит это не от желающих сражаться, а от не желающих работать, однако, если они и в самом деле хотят боя, пусть сразу идут с оружием туда – и он указал им на бывший акрополь Парапотамиев. Этот разрушенный к тому времени город стоял на крутом скалистом холме; от горы Гедилия холм отделяет только река Асс, которая у самого подножия этого холма сливается с Кефисом, становясь от этого бурной и стремительной и превращая холм в природное укрепление, подходящее для лагеря. Поэтому Сулла, заметивший, что неприятельские «медные щиты» устремились к этой высоте, захотел предупредить их и овладеть ею первым. И он ею овладел, благодаря усердию своих солдат. А когда вытесненный оттуда Архелай двинулся на Херонею, херонейцы, служившие в римском войске, обратились к Сулле с просьбой не оставлять их город в беде. Сулла послал туда одного из военных трибунов, Габиния, с легионом и отпустил херонейцев, которые хотели было опередить Габиния, но не смогли. Вот как благороден был этот человек: неся спасение, он превзошел усердием самих спасаемых. Юба, впрочем, говорит, что послан был не Габиний, а Эриций. Вот как близка была опасность, которой счастливо избег наш город.
17. Из Лебадии римлянам были присланы благоприятные вещания Трофония и предсказания победы. Об этом у местных жителей существует множество рассказов, а в «Воспоминаниях» самого Суллы, в десятой книге, написано, что, когда Херонейское сражение было уже выиграно, к нему пришел Квинт Титий, человек отнюдь не безвестный среди тех, что вели торговые дела в Греции, и сообщил, что Трофоний предсказывает в ближайшее время и на том же месте еще одну битву и победу. После этого строевой солдат по имени Сальвиен принес от бога ответ, какой оборот примут дела в Италии. Об обличии бога оба рассказали одно и то же: он показался им прекрасным и великим, подобным Зевсу Олимпийскому.
Перейдя через Асс, Сулла расположился лагерем у подножия Гедилия против Архелая, соорудившего сильное укрепление между Аконтием и Гедилием. Место, где тот разбил свои шатры, и по сей день зовется Архелаем по его имени. Переждав один день, Сулла оставил здесь Мурену с легионом и двумя когортами, чтобы помешать врагу беспрепятственно выстроиться в боевой порядок, а сам принес у Кефиса жертвы и по окончании священнодействия двинулся к Херонее, где должен был принять стоявшее там войско и осмотреть так называемый Фурий, захваченный к тому времени врагами. Фурий – это скалистая вершина конусообразной горы, которую мы зовем Орфопагом, внизу под ним – речка Мол и храм Аполлона Фурийского. Этим именем бог называется в память о Фуро, матери Херона, который, как передают, основал Херонею. Другие, впрочем, рассказывают, что здесь явилась Кадму корова, данная ему в проводники Пифийским богом, и от нее место получило такое название: словом «фор» финикийцы обозначают корову.
Когда Сулла подходил к Херонее, военный трибун, которому было поручено командование в городе, во главе вооруженных воинов вышел навстречу, неся лавровый венок. Сулла принял венок, приветствовал солдат и призвал их смело встретить опасность. После этого к нему обратились двое херонейцев – Гомолоих и Анаксидам, которые брались, получив от Суллы небольшое число солдат, выбить врагов, державших Фурий. Есть, говорили они, тропинка, неизвестная неприятелю, – от так называемого Петраха мимо святилища Муз она выведет на Фурий, так что окажешься прямо над головой у противника; пройдя по ней, нетрудно напасть на врагов и перебить их сверху камнями или согнать на равнину. Габиний засвидетельствовал мужество и верность этих людей, и Сулла велел им взяться за дело. А сам он выстроил пехотинцев и, распределив конницу по двум крыльям, правое принял сам, а левое передал Мурене. Легаты же Гальба и Гортензий с запасными когортами поставлены были в тылу на высотах, чтобы не допустить окружения: было видно, что неприятель, укрепив одно из своих крыльев многочисленной конницей и проворной легкой пехотой, сделал его гибким и подвижным, готовясь сильно растянуть его и обойти римлян.
18. Тем временем херонейцы, во главе которых Сулла поставил Эриция, незаметно обойдя Фурий и появившись перед варварами, привели их в сильное смятение и обратили в бегство. Многие погибли от руки товарищей, ибо понеслись вниз по склону, натыкаясь на собственные копья и сталкивая друг друга со скал, а неприятель, напиравший сверху, поражал их в спину, не защищенную доспехами, так что павшие при Фурии исчисляются тремя тысячами. Из бежавших одни нашли свою гибель, встретившись с двигавшимся им наперерез Муреной, который уже выстроил своих в боевой порядок, а другие, кинувшись к своему лагерю и впопыхах налетев на фалангу, перепугали и привели в замешательство большинство солдат, военачальников же заставили потерять время, что принесло огромный вред, ибо Сулла, едва заметив смятение в рядах противника, тут же ударил и быстро преодолел расстояние, разделявшее оба войска, чем лишил силы серпоносные колесницы. Дело в том, что главное для этих колесниц – продолжительный разбег, который сообщает стремительность и мощь их прорыву сквозь неприятельские ряды, а на коротком расстоянии они бесполезны и бессильны, словно стрелы, пущенные из плохо натянутого лука. Так и вышло в тот раз у варваров, и римляне, отразив вялое нападение лениво двигавшихся первых колесниц, с рукоплесканиями и смехом потребовали новых, как они обычно делают на бегах в цирке. Затем в бой вступила пехота; варвары выставили вперед сариссы и, сдвинув щиты, пытались сохранить сомкнутый строй. Но римляне побросали свои дротики и обнаженными мечами отбивали вражеские копья, стремясь поскорее схватиться врукопашную, так как были охвачены гневом. Дело в том, что в первых рядах вражеского строя они увидели пятнадцать тысяч рабов, которых царские полководцы набрали по городам, объявили свободными и включили в число гоплитов. Какой-то римский центурион, говорят, сказал, что только на Сатурналиях случалось ему видеть, чтобы рабы пользовались свободой, да и то лишь в речах. Тем не менее, благодаря глубине и плотности своего строя, рабы слишком медленно уступали напору римской тяжелой пехоты и, вопреки своей природе, стояли отважно. Только множество дротиков и зажигательных стрел, пущенных римлянами из задних рядов, обратили их в беспорядочное бегство.
19. Тогда Архелай повел правое крыло в обход, а Гортензий послал для бокового удара свои когорты, двинувшиеся беглым шагом. Но Архелай быстро повернул против него две тысячи находившихся при нем всадников, и под натиском превосходящих сил противника Гортензию пришлось отойти к склону горы, а враги мало-помалу оттесняли его от основных сил римлян и захватывали в кольцо. Узнав об этом, Сулла бросил правое крыло, где бой еще не начался, и кинулся на помощь Гортензию. Но Архелай, догадавшись об этом перестроении по поднявшейся пыли, оставил Гортензия в покое, а сам повернул своих и устремился туда, откуда ушел Сулла, на правый фланг, чтобы в отсутствие командующего захватить римлян врасплох. В тот же миг и Мурена был атакован Таксилом с его «медными щитами», так что доносившиеся с двух сторон и отражавшиеся от окрестных гор крики остановили Суллу, который не мог решить, где его присутствие нужнее. Он принял решение вернуться на прежнее место, на помощь Мурене отправил Гортензия с четырьмя когортами, а сам, приказав пятой следовать за собой, поспешил на правый фланг, который и без него успешно выдерживал натиск Архелая. С появлением Суллы враг был полностью сломлен, разбит и бежал без оглядки, а римляне гнали беглецов до реки и горы Аконтия. Сулла не кинул в опасности и Мурену, но устремился на подмогу его воинам, а увидав, что они уже одолевают неприятеля, присоединился к преследователям. Многие из варваров погибли на равнине, но большинство было изрублено во время бегства к лагерю, так что из несметного множества их лишь десять тысяч добрались до Халкиды. Сулла недосчитался, как он сам рассказывает, четырнадцати солдат, да и из тех двое к вечеру вернулись. Поэтому на поставленных им трофеях Сулла написал имена Марса, Победы и Венеры – в знак того, что своим успехом не менее обязан счастью, чем искусству и силе. Один трофей, в память о сражении на равнине, Сулла поставил там, где началось отступление воинов Архелая, бежавших до ручья Мола, а другой воздвигнут на вершине Фурия в память об окружении варваров, и греческие письмена на нем называют героев этого дела – Гомолоиха и Анаксидама.
Победу Сулла отпраздновал в Фивах, соорудив театр у Эдипова источника. Судьями на состязаниях были греки, вызванные из других городов, так как к фиванцам Сулла питал непримиримую вражду и отрезал у них половину земли, посвятив ее Пифийскому и Олимпийскому богам и приказав, чтобы из доходов с этих земель были возмещены богам те деньги, которые он взял.
20. После этого Сулла, узнав, что принадлежавший к стану его противников Флакк избран консулом и плывет с войском через Ионийское море будто бы для борьбы с Митридатом, а на деле – с ним, Суллою, двинулся навстречу ему в Фессалию. Когда Сулла находился у города Мелитии, с разных сторон стали приходить вести, что в тылу у него опять действует, опустошая все на своем пути, царская армия, численностью не уступающая прежней. В Халкиду с множеством кораблей прибыл Дорилай, который привез восемьдесят тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению, тотчас вторгся в Беотию и овладел всей страной. Невзирая на сопротивление Архелая, Дорилай очень хотел принудить Суллу вступить в бой, а насчет предыдущего сражения говорил, что не без предательства, дескать, стала возможной гибель такого огромного войска. Впрочем, Сулла быстро вернулся и показал Дорилаю, что Архелай и разумен, и хорошо знаком с доблестью римлян: после небольшой стычки с Суллой у Тилфоссия Дорилай сам оказался первым среди тех, кто предпочитал не решать дело битвой, но, затягивая войну, вынуждать противника к напрасной потере средств и времени. Тем не менее сама позиция придала решимости Архелаю, который расположился лагерем у Орхомена, ибо местность здесь предоставляла наилучшие условия для сражения тому, чья сила была в коннице. Среди всех равнин Беотии, отличающихся обширностью и красотой, лишь та, что примыкает к Орхомену, совершенно лишена деревьев и простирается до самых болот, в которых теряется река Мелан, берущая свое начало под городом орхоменцев. Это единственная из греческих рек, которая велика и судоходна в верховьях, а к летнему солнцестоянию разливается, подобно Нилу, и взращивает растения, подобные нильским, – только здесь они малорослы и не приносят плодов. Но протяженность ее невелика, почти вся вода вскоре теряется в глухих болотах, и лишь небольшая часть ее вливается в Кефис – как раз там, где на болоте больше всего тростника, который идет на флейты.
21. Когда обе армии стали лагерем поблизости одна от другой, Архелай расположился на отдых, а Сулла стал вести рвы с двух сторон, чтобы, если удастся, отрезать врагов от удобных для конницы мест с твердой почвой и оттеснить в болота. Враги, однако, этого не потерпели, но, получив от своих полководцев разрешение действовать, потоком хлынули на римлян и не только рассеяли тех, кого Сулла назначил на работы, но и смяли большую часть выстроенного к бою войска, которое обратилось в бегство. Тогда Сулла, спрыгнув с коня и схватив знамя, сам кинулся навстречу врагам, пробиваясь сквозь толпу бегущих и крича: «Римляне, здесь, видно, найду я прекрасную смерть, а вы запомните, что на вопрос: “Где предали вы своего императора?” – вам придется отвечать: “При Орхомене”». Слова эти заставили бегущих повернуть, и с правого крыла на помощь Сулле подошли две когорты, во главе которых он оттеснил врага. Затем, отведя своих чуть-чуть назад и дав им позавтракать, Сулла вновь принялся рыть ров перед вражеским лагерем. Противники снова атаковали – в более строгом порядке, чем прежде. В этой стычке на правом крыле погиб, сражаясь с замечательной доблестью, пасынок Архелая Диоген, а лучники, теснимые римлянами так, что не могли натянуть лук, пытались отразить противника, сжимая в кулаке пучок стрел и действуя им наподобие меча. Наконец их загнали в лагерь, и они провели тяжелую ночь, страдая от ран и горюя о погибших. На следующий день Сулла опять подвел своих солдат к вражескому лагерю и продолжил работу. Враги высыпали во множестве, готовые к сражению, Сулла напал на них и, обратив в бегство, взял штурмом лагерь, который остальные варвары, видя поражение своих, уже не отважились защищать. Кровь убитых наполнила болота, озеро было завалено трупами, и до сих пор, по прошествии почти двухсот лет, в трясине находят во множестве варварские стрелы, шлемы, обломки железных панцирей и мечи. Вот что, насколько нам известно, произошло у Херонеи и при Орхомене.
22. Между тем в Риме Цинна и Карбон чинили беззаконные насилия над знатнейшими людьми, и многие бежали от тираннии, устремляясь, как в надежную гавань, в лагерь Суллы, так что недолгое время спустя вокруг него собралось подобие сената. К нему прибыла и Метелла, которая, взяв детей, с трудом выбралась из города. Она принесла Сулле весть о том, что дом и имения его сожжены недругами, и молила прийти на помощь оставшимся на родине. И вот, когда Сулла колебался, не зная, что предпринять (он не мог оставить отечество в беде, но и уходить, бросив неоконченным столь важное начинание – войну против Митридата, не собирался), явился к нему делосский купец Архелай, который тайно привез многообещающие предложения от царского полководца Архелая. Это так обрадовало Суллу, что он поспешил встретиться с вражеским полководцем для переговоров. Встретились они у моря, близ Делия, где находится святилище Аполлона. Первым говорил Архелай; он убеждал Суллу оставить Азию и Понт и, взяв у царя деньги, триеры и сколько понадобится войска, плыть в Рим, чтобы начать войну со своими противниками. Сулла же в свою очередь советовал Архелаю не заботиться о Митридате, но, воцарившись вместо него, сделаться союзником римского народа и выдать флот. А когда Архелай отверг мысль о предательстве, Сулла сказал: «Так, значит, ты, Архелай, каппадокиец и раб, или, если угодно, друг царя-варвара, не соглашаешься на постыдное дело даже ради таких великих благ, а со мною, Суллою, римским полководцем, смеешь заводить разговор о предательстве. Будто ты не тот самый Архелай, что бежал от Херонеи с горсткой солдат, уцелевших от стодвадцатитысячного войска, два дня прятался в орхоменских болотах и завалил все дороги Беотии трупами своих людей!» После этого Архелай стал вести себя по-другому и, простершись ниц, умолял Суллу прекратить военные действия и примириться с Митридатом. Сулла согласился, предложив такие условия мира: Митридат уходит из Азии и Пафлагонии, отказывается от Вифинии в пользу Никомеда и от Каппадокии в пользу Ариобарзана, выплачивает римлянам две тысячи талантов и передает им семьдесят обитых медью кораблей с соответствующим снаряжением, Сулла же закрепляет за Митридатом все прочие владения и объявляет его союзником римлян.
23. Договорившись с Архелаем, Сулла повернул назад и через Фессалию и Македонию двинулся к Геллеспонту вместе с Архелаем, которому оказывал все знаки уважения. Когда близ Лариссы Архелай опасно заболел, Сулла, прервав поход, заботился о нем, как об одном из собственных полководцев. Это внушало подозрения, что Херонейская битва не была честной. К тому же Сулла, отпустив из плена захваченных им друзей Митридата, лишь тирана Аристиона, который был врагом Архелая, умертвил ядом. Наконец, что всего важнее, Сулла подарил Архелаю десять тысяч плефров земли на Эвбее и объявил его другом и союзником римского народа. Во всяком случае сам Сулла в своих «Воспоминаниях» защищает себя от таких обвинений.
Вскоре прибыли послы от Митридата и сообщили, что он принимает все условия, но просит, чтобы у него не отбирали Пафлагонию, и с требованием о выдаче флота решительно не согласен. «Что вы говорите? – отвечал в гневе Сулла. – Митридат притязает на Пафлагонию и спорит о флоте? А я-то думал, что он поклонится мне в ноги, если я оставлю ему правую его руку, которою он погубил столько римлян? Но погодите, скоро я переправлюсь в Азию, и тогда он заговорит по-другому, а то сидит в Пергаме и отдает последние распоряжения в войне, которой и в глаза не видал!» Послы, напуганные, замолчали, Архелай же принялся умолять Суллу и старался смягчить его гнев, взяв его за правую руку и проливая слезы. Наконец он уговорил Суллу, чтобы тот послал к Митридату его самого: он-де добьется мира на тех условиях, каких хочет Сулла, а если не убедит царя, то покончит с собой. С тем Сулла его и отправил, а сам, вторгшись в страну медов и сильно опустошив ее, опять повернул в Македонию. Подле Филипп его поджидал Архелай с вестью, что все улажено и что Митридат очень просит Суллу встретиться с ним для переговоров. Главной причиной тому был Фимбрия, который, умертвив Флакка – консула, принадлежавшего к противникам Суллы, и победив Митридатовых полководцев, шел теперь на самого царя. Страшась его, Митридат предпочел добиваться дружбы Суллы.
24. Итак, встреча состоялась в Дардане, что в Троаде. Митридата сопровождали двести военных кораблей, двадцать тысяч гоплитов, шесть тысяч всадников и множество серпоносных колесниц, Суллу – четыре когорты пехоты и двести всадников. Митридат вышел навстречу Сулле и протянул ему руку, но тот начал с вопроса, прекратит ли он войну на условиях, которые согласованы с Архелаем. Царь отвечал молчанием, которое Сулла прервал словами: «Просители говорят первыми – молчать могут победители». Тогда Митридат, защищаясь, начал речь о войне, пытаясь одно приписать воле богов, а за другое возложить вину на самих римлян. Тут Сулла, перебив его, сказал, что он давно слыхал от других, а теперь и сам видит, сколь силен Митридат в красноречии: ведь, даже держа речь о таких подлых и беззаконных делах, он без всякого труда находит для них благовидные объяснения. Изобличив царя в совершенных им жестокостях и высказав свои обвинения, Сулла еще раз спросил, выполнит ли Митридат условия, договоренность о которых была достигнута через Архелая. Царь ответил, что выполнит, и только тогда Сулла приветствовал его и, обняв, поцеловал, а затем подвел к нему царей Ариобарзана и Никомеда и примирил его с ними. Наконец, передав Сулле семьдесят кораблей и пятьсот лучников, Митридат отплыл в Понт. Сулла чувствовал, что его воины возмущены мирным соглашением, ибо они считали для себя страшным позором то, что ненавистнейший из царей, по приказу которого в один день перерезаны сто пятьдесят тысяч живших в Азии римлян, беспрепятственно отплывает из Азии, с богатой добычей, взятой в этой стране, которую он в течение четырех лет не переставал грабить и облагать поборами. Поэтому Сулла стал оправдываться перед ними, говоря, что если бы Фимбрия и Митридат объединились против него, то воевать сразу с обоими было бы ему не по силам.
25. Выступив против Фимбрии, который стоял лагерем у Фиатир, Сулла остановился поблизости и стал обводить его лагерь рвом. Воины Фимбрии, выходя за частокол в одних туниках, приветствовали солдат Суллы и принимались усердно помогать им в работе. Сам Фимбрия, убедившись в измене и боясь Суллы, в котором видел непримиримого врага, покончил самоубийством в собственном лагере.
Азию же Сулла покарал общим штрафом в двадцать тысяч талантов, а кроме того, наглым вымогательством размещенных на постой солдат разорил чуть не каждый частный дом. Было указано, что домохозяин обязан ежедневно выдавать своему постояльцу по четыре тетрадрахмы и кормить обедом его самого и его друзей, сколько бы тому ни вздумалось привести, а центурион получал пятьдесят драхм в день и одежду – отдельно для дома и для улицы.
Помпей о Митридате
24. Могущество пиратов зародилось сперва в Киликии. Вначале они действовали отважно и рискованно, но вполне скрытно. Самоуверенными и дерзкими они стали только со времени Митридатовой войны, так как служили матросами у царя. Когда римляне в пору гражданских войн сражались у самых ворот Рима, море, оставленное без охраны, стало мало-помалу привлекать пиратов и поощряло их на дальнейшие предприятия, так что они не только принялись нападать на мореходов, но даже опустошали острова и прибрежные города. Уже многие люди, состоятельные, знатные и, по общему суждению, благоразумные, начали вступать на борт разбойничьих кораблей и принимать участие в пиратском промысле, как будто он мог принести им славу и почет. Во многих местах у пиратов были якорные стоянки и крепкие наблюдательные башни. Флотилии, которые они высылали в море, отличались не только прекрасными, как на подбор, матросами, но также искусством кормчих, быстротой и легкостью кораблей, предназначенных специально для этого промысла. Гнусная роскошь пиратов возбуждала скорее отвращение, чем ужас перед ними: выставляя напоказ вызолоченные кормовые мачты кораблей, пурпурные занавесы и оправленные в серебро весла, пираты словно издевались над своими жертвами и кичились своими злодеяниями. Попойки с музыкой и песнями на каждом берегу, захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, налагаемые на захваченные города, – все это являлось позором для римского владычества. Число разбойничьих кораблей превышало тысячу, и пиратам удалось захватить до четырехсот городов. Они разграбили много неприкосновенных до того времени святилищ – кларосское, дидимское, самофракийское, храм Хтонии в Гермионе, храм Асклепия в Эпидавре, храмы Посейдона на Истме, на мысе Тенаре и на Калаврии, храмы Аполлона в Акции и на Левкаде, храмы Геры на Самосе, в Аргосе и на мысе Лакинии. Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими.
Чаще всего пираты совершали злодеяния против римлян; высаживаясь на берег, они грабили на больших дорогах и разоряли именья вблизи от моря. Однажды они похитили и увезли с собой даже двух преторов, Секстилия и Беллина – в окаймленных пурпуром тогах, со слугами и ликторами. Они захватили также дочь триумфатора Антония, когда она отправлялась в загородный дом; Антонию пришлось выкупить ее за большую сумму денег. Однако самым наглым их злодеянием было вот какое. Когда какой-нибудь пленник кричал, что он римлянин, и называл свое имя, они, притворяясь испуганными и смущенными, хлопали себя по бедрам и, становясь на колени, умоляли о прощении. Несчастный пленник верил им, видя их униженные просьбы. Затем одни надевали ему башмаки, другие облачали в тогу, для того-де, чтобы опять не ошибиться. Вдоволь поиздевавшись над ним таким образом и насладившись его муками, они, наконец, спускали среди моря сходни и приказывали высаживаться, желая счастливого пути, если же несчастный отказывался, то его сталкивали за борт и топили.
25. Могущество пиратов распространилось почти что на все Средиземноморье, так что море стало совершенно недоступным для мореходства и торговли. Именно это обстоятельство и побудило римлян, уже испытывавших недостачу продовольствия и опасавшихся жестокого голода, послать Помпея очистить море от пиратов. Один из друзей Помпея, Габиний, внес законопроект, предоставлявший Помпею не только командование флотом, но прямое единовластие и неограниченные полномочия во всех провинциях. Действительно, этот законопроект давал полководцу власть на море по эту сторону Геракловых столпов и повсюду на суше на расстоянии четырехсот стадиев от моря. Из области, на которую распространялась власть полководца, исключались только немногие страны среди тех, что находились под господством римлян; в нее входили наиболее значительные варварские племена и владения самых могущественных царей. Кроме этого, Помпей был уполномочен выбрать из числа сенаторов пятнадцать легатов в качестве подчиненных ему начальников на местах, брать сколько угодно денег из казначейства и от откупщиков и снарядить флот из двухсот кораблей, причем ему было предоставлено право набирать как воинов, так и экипажи гребцов.
После прочтения этого закона народ принял его с чрезвычайным удовольствием, но знатнейшие и наиболее влиятельные сенаторы держались мнения, что такая неограниченная и неопределенного характера власть должна возбуждать скорее страх, чем зависть. Поэтому все они были против закона, кроме Цезаря, который поддержал закон, конечно, меньше всего ради Помпея, но с самого начала заискивая у народа и стараясь приобрести его расположение. Прочие сенаторы сильно нападали на Помпея. Один из консулов сказал, что если Помпей желает подражать Ромулу, то ему не избежать участи последнего. За эти слова консулу угрожала опасность быть растерзанным народом. Когда против закона выступил Катул, то народ, из чувства уважения, выслушал его с полным спокойствием. После во многом совершенно беспристрастных похвал Помпею он посоветовал беречь такого человека, а не подвергать его опасностям в войнах, следующих одна за другой. «Кого же другого вы найдете, – сказал он, – если потеряете Помпея?» – «Тебя!» – закричали все единодушно. Так Катулу пришлось удалиться, не убедив народа. Затем начал говорить Росций, но так как никто его не слушал, то он пальцами показал, что Помпея следует выбрать не одного, но дать ему товарища. Это предложение, как сообщают, исторгло у раздраженного народа крик такой силы, что пролетавший над форумом ворон упал бездыханный в толпу. Падение птиц, по-моему, происходит не оттого, что в воздухе, в силу его разрыва или рассеяния, образуется большое пустое пространство, но скорее потому, что звук поражает пернатых словно ударом, когда он, поднимаясь с такой силой, производит сильные колебания и волнения воздуха.
26. На этот раз собрание разошлось, не приняв никакого решения. А в тот день, когда нужно было утвердить закон, Помпей тайно выехал в свое именье. Узнав же о принятии закона, он ночью возвратился в Рим, чтобы избежать зависти, которую могла возбудить встреча его толпою народа. На следующее утро Помпей появился открыто и принес жертву богам; снова было созвано народное собрание, и Помпей добился принятия, кроме утвержденного уже закона, многих других постановлений, так что почти удвоил свои военные силы. Действительно, он снарядил пятьсот кораблей, набрал сто двадцать тысяч тяжелой пехоты и пять тысяч всадников. Помпей выбрал двадцать четыре сенатора в качестве подчиненных себе начальников; кроме того, ему были даны два квестора. Тотчас же цены на продовольствие упали, и это обстоятельство подало повод обрадованному народу говорить, что самое имя Помпей положило конец войне.
Помпей разделил все Средиземное море на тринадцать частей; в каждой части он сосредоточил определенное число кораблей во главе с начальником. Таким образом, распределив свои силы повсюду, Помпей тотчас захватил как бы в сеть большое количество пиратских кораблей и отвел их в свои гавани. Успевшие спастись корабли, гонимые со всех сторон, начали прятаться в Киликии, как пчелы в улье. Против них выступил в поход сам Помпей с шестьюдесятью кораблями. До этого похода он за сорок дней, благодаря своей неутомимой деятельности и рвению начальников, совершенно очистил от пиратских кораблей Тирренское и Ливийское моря, а также море вокруг Сардинии, Корсики и Сицилии.
27. Между тем в Риме консул Пизон, ненавидя Помпея и завидуя ему, чинил всевозможные препятствия его начинаниям и приказал даже распустить экипажи кораблей. Тогда Помпей отправил флот в Брундизий, а сам через Этрурию направился в Рим. Лишь только в Риме узнали об этом, все высыпали на дорогу встречать полководца, как будто они только что не провожали его. Быстрота и внезапность перемены вызывала радость у римлян, так как рынок в изобилии наполнился продовольствием. Поэтому Пизону грозила опасность лишиться должности, и Габиний уже составил для этой цели проект закона. Помпей, однако, воспротивился этому и в остальных делах, выступая в народном собрании, проявил снисходительность. Закончив все необходимые дела, Помпей направился в Брундизий и оттуда вышел в море. Будучи стеснен во времени, Помпей поспешно плыл мимо многих городов, однако Афины он не миновал. Высадившись там, он принес жертвы богам и обратился к народу с речью, а затем тотчас вернулся на корабль. Возвращаясь, он прочитал обращенные к нему две надписи, состоящие из одного стиха каждая. Одна, на внутренней стороне ворот, гласила:
А снаружи была начертана такая надпись:
Некоторые из находившихся еще в открытом море и державшихся вместе пиратских кораблей изъявили Помпею покорность. Последний обошелся с ними милостиво: он взял суда, не причинив зла команде. Тогда остальные пираты, в надежде на пощаду, вместе с женами и детьми начали сдаваться самому Помпею, избегая иметь дело с подчиненными ему начальниками. Помпей всем им оказывал милосердие и с их помощью выслеживал тех, которые еще скрывались, сознавая свои страшные преступления; когда же эти последние попадали в его руки, Помпей подвергал их наказанию.
28. Большинство самых могущественных пиратов, однако, поместили свои семьи и сокровища, а также всех, кто не был способен носить оружие, в крепостях и укрепленных городах на Тавре, а сами, снарядив свои корабли, ожидали шедшего против них Помпея у Коракесия в Киликии. В происшедшем сражении пираты были разбиты и осаждены в своих крепостях. В конце концов разбойники отправили к Помпею посланцев просить пощады и сдались вместе с городами и островами, которыми они овладели, а затем укрепили их настолько, что не только взять их силой, но даже подступиться к ним было нелегко.
Таким образом, война была завершена, и не более как за три месяца с морским разбоем было покончено повсюду. Кроме множества других кораблей, Помпей захватил девяносто судов с окованными медью носами. Что касается самих пиратов (а их было взято в плен больше двадцати тысяч), то казнить всех Помпей не решился; с другой стороны, он считал неблагоразумным отпустить разбойников на свободу и позволить им рассеяться или вновь собраться в значительном числе, так как это большей частью были люди обнищавшие и вместе с тем закаленные войной. Помпей исходил из убеждения, что по природе своей человек никогда не был и не является диким, необузданным существом, но что он портится, предаваясь пороку вопреки своему естеству, мирные же обычаи и перемена образа жизни и местожительства облагораживают его. Даже лютые звери, когда с ними обращаются более мягко, утрачивают свою лютость и свирепость. Поэтому Помпей решил переселить этих людей в местность, находящуюся вдали от моря, дать им возможность испробовать прелесть добродетельной жизни и приучить их жить в городах и обрабатывать землю. Часть пиратов по приказанию Помпея приняли маленькие и безлюдные города Киликии, население которых получило добавочный земельный надел и смешалось с новыми поселенцами. Солы, незадолго до того опустошенные армянским царем Тиграном, Помпей приказал восстановить и поселил там много разбойников. Большинству же их он назначил местом жительства Диму в Ахайе, так как этот город, будучи совершенно безлюдным, обладал большим количеством плодородной земли.
29. Эти действия Помпея вызвали порицание со стороны завистников, а его поступок с Метеллом не встретил одобрения даже у близких друзей. Дело в том, что Метелл, родственник того Метелла, который был товарищем Помпея по командованию в Испании, был послан на Крит еще до избрания Помпея главнокомандующим. Остров Крит был тогда вторым после Киликии средоточием пиратских шаек. Метелл захватил множество пиратов в плен, разрушил их гнезда и самих их велел казнить. Оставшиеся в живых были осаждены Метеллом. Они отправили посланцев к Помпею, умоляя прибыть на остров, так как он-де является частью подвластной ему земли и во всех отношениях входит в определенную законом приморскую полосу. Помпей благосклонно выслушал просьбу пиратов и письменно приказал Метеллу прекратить войну. Вместе с тем он повелел городам на Крите не подчиняться Метеллу и послал туда претором одного из подчиненных ему начальников – Луция Октавия. Последний присоединился к осажденным пиратам и, сражаясь вместе с ними, не только доставил Помпею неприятности, но и выставил его в смешном виде: из зависти и ревности к Метеллу Помпей как бы ссудил свое имя таким нечестивым и безбожным людям, а своею славою разрешил прикрываться для защиты и пользоваться как амулетом. Уже Ахилл, говорят, распаленный жаждой славы, поступал не как подобает мужу, а как безрассудный юноша, запрещая другим метать стрелы в Гектора:
А Помпей даже взял под защиту общего врага, заступился за него, чтобы лишить триумфа полководца, потратившего так много труда на борьбу с разбойниками. Метелл, однако, не сдал командования; он захватил пиратов в плен и подверг их наказанию, Октавия же с оскорблениями и бранью отпустил из лагеря.
30. Когда в Рим пришло известие, что война с пиратами окончена, а Помпей на досуге объезжает города, один из народных трибунов, Манилий, предложил закон о передаче Помпею всех провинций и войск, во главе которых стоял Лукулл, с прибавлением Вифинии (где наместником был Глабрион), для войны с царями Митридатом и Тиграном; за Помпеем должны были также сохраниться морские силы и командование на море на прежних условиях. Эта мера была не чем иным, как подчинением всей Римской державы произволу одного человека. Действительно, из провинций, которые он еще не получил в свое распоряжение на основании прежнего закона, теперь переходили под его власть Фригия, Ликаония, Галатия, Каппадокия, Киликия, Верхняя Колхида и Армения вместе с лагерями и войсками, бывшими под начальством Лукулла в войне против Митридата и Тиграна. Этот закон лишал Лукулла славы и наград за совершенные им подвиги, и он получал преемника скорее для триумфа, чем для ведения войны. Однако знать не придавала этому большого значения, хотя и понимала, что Лукулл незаслуженно терпит обиду, – знатным римлянам была тягостна власть Помпея. Считая ее настоящей тиранией, они втайне побуждали и ободряли друг друга противодействовать закону, чтобы не потерять свободы, но, когда наступило время, из страха перед народом все уклонились от обсуждения и молчали. Только Катул выступил со множеством доводов против закона и с обвинениями против Манилия; но так как в народном собрании ему не удалось никого убедить, то он обратился к сенату и много раз кричал с ораторского возвышения, что по примеру предков сенат должен искать гору или скалу, удалившись на которую он спасет свободу. Все же законопроект был утвержден, как сообщают, всеми трибами, и Помпей во время своего отсутствия был облечен почти всей полнотой власти, чего Сулла добился от государства войной и насилием.
Получив письмо с известием о постановлении народного собрания, в присутствии друзей, приносивших ему поздравления, Помпей, говорят, нахмурив брови и хлопнув себя по бедру, сказал, как бы уже утомленный и недовольный властью: «Увы, что за бесконечная борьба! Насколько лучше было бы остаться одним из незаметных людей – ведь теперь я никогда не избавлюсь от войн, никогда не спасусь от зависти, не смогу мирно жить в деревне с женой!» Даже самым близким друзьям Помпея эти лицемерные слова были неприятны, так как друзья прекрасно понимали, что раздоры с Лукуллом, разжигавшие его врожденное честолюбие и стремление господствовать, доставляли ему радость.
31. Действительно, его поступки вскоре показали это. Помпей всюду издавал распоряжения, созывал воинов, приглашал к себе подвластных римлянам правителей и царей и, проезжая через провинции, не оставлял неприкосновенным ни одного указа Лукулла: он отменял наложенные наказания, отнимал полученные награды и вообще ревностно старался во всем показать сторонникам Лукулла, что тот уже не имеет никакой власти. Так как Лукулл через своих друзей принес жалобу на действия Помпея, то было решено, чтобы оба полководца встретились. Встреча произошла в Галатии. Так как оба они были великие полководцы, прославленные блестящими победами, то их сопровождали ликторы с пучками прутьев, увитых лавровыми ветвями. Лукулл прибыл из стран, богатых растительностью и тенистыми деревьями, Помпей же как раз прошел через безлесную и сухую область. Когда ликторы Лукулла увидели засохшие и совершенно увядшие лавры Помпея, они поделились своими свежими лавровыми ветвями и увенчали ими связки прутьев Помпея. Это происшествие сочли предзнаменованием того, что Помпей явился, чтобы похитить славу и плоды побед Лукулла.
Лукулл был старше по консульству и по летам, но Помпей – выше достоинством, так как имел два триумфа. Впрочем, при первой встрече они обошлись друг с другом как можно более вежливо и любезно, прославляли подвиги друг друга и поздравляли друг друга с победами. Однако при дальнейших переговорах, не придя ни к какому справедливому и умеренному соглашению, они стали упрекать друг друга: Помпей упрекал Лукулла в алчности, а Лукулл его – во властолюбии, и лишь с великим трудом друзьям удалось прекратить ссору. Лукулл распределил часть захваченных в Галатии земель и другие награды по своему усмотрению. Помпей же, расположившись лагерем в некотором отдалении, запретил повиноваться Лукуллу и отнял у последнего всех его воинов, кроме тысячи шестисот, которых из-за строптивого нрава считал для себя бесполезными, а для Лукулла – опасными. Кроме того, открыто издеваясь над подвигами Лукулла, он говорил, что тот сражался с театральными и призрачными царями, ему же предстоит борьба с настоящим войском, научившимся воевать на неудачах, так как Митридат обратился теперь к коннице, мечам и большим щитам. В ответ на это Лукулл говорил, что Помпей явился сюда сражаться с тенью войны, он привык-де, подобно стервятнику, набрасываться на убитых чужою рукой и разрывать в клочья останки войны. Так, Помпей приписал себе победы над Серторием, Лепидом и Спартаком, которые принадлежали, собственно, Крассу, Метеллу и Катулу. Поэтому неудивительно, что человек, который сумел присоединиться к триумфу над беглыми рабами, теперь всячески старается присвоить себе славу Армянской и Понтийской войны.
32. После этого Лукулл уехал, Помпей же, разделив весь свой флот для охраны моря между Финикией и Боспором, сам выступил против Митридата. Хотя у царя было тридцать тысяч человек пехоты и две тысячи конницы, он все же не решался дать Помпею сраженье. Сначала Митридат расположился лагерем на сильно укрепленной и неприступной горе, но покинул эту позицию из-за недостатка воды. Гору занял затем Помпей. Предположив по виду растительности и по характеру горных ущелий, что на этом месте должны быть источники воды, он приказал прорыть повсюду колодцы, и тотчас в лагере появилась вода в изобилии; Помпей дивился, как это Митридат за все время стоянки здесь об этом не догадался. Затем Помпей окружил вражеский лагерь и стал обносить его валом. Митридат выдерживал осаду в течение сорока пяти дней, а затем, перебив неспособных носить оружие и больных, незаметно бежал с лучшей частью своего войска.
Помпей, однако, настиг царя на Евфрате и устроил свой лагерь рядом. Боясь, как бы Митридат не успел раньше него переправиться через Евфрат, Помпей в полночь построил войско в боевой порядок и выступил. В это время Митридату, как передают, было видение, раскрывшее ему будущее. Царю показалось, будто он плывет с попутным ветром по Эвксинскому Понту и, находясь уже в виду Боспора, приветствует своих спутников как человек, радующийся надежному и верному спасению. Но вдруг царь увидел, что, всеми покинутый, он носится по волнам на жалком обломке судна. Когда Митридат находился еще под впечатлением сна, пришли друзья и, подняв его, сообщили о приближении Помпея. Необходимо было принять меры для защиты лагеря, и начальники вывели войско, выстроив его в боевой порядок. Помпей же, заметив приготовления врагов, опасался пойти на такое рискованное дело, как битва в темноте, считая, что достаточно только окружить врагов со всех сторон, чтобы они не могли бежать; днем же он надеялся неожиданно напасть на царя, несмотря на превосходство его сил. Но старшие начальники войска Помпея пришли к нему с настоятельной просьбой и советом немедленно начать атаку. Действительно, мрак не был непроницаемым, так как луна на ущербе давала еще достаточно света, чтобы различать предметы. Это-то обстоятельство как раз и погубило царское войско. Луна была за спиною у нападавших римлян, и, так как она уже заходила, тени от предметов, вытягиваясь далеко вперед, доходили до врагов, которые не могли правильно определить расстояние. Враги думали, что римляне достаточно близко от них, и метали дротики впустую, никого не поражая. Когда римляне это заметили, они с криком устремились на врагов. Последние уже не решались сопротивляться, и римляне стали убивать охваченных страхом и бегущих воинов; врагов погибло больше десяти тысяч, лагерь их был взят.
Сам Митридат в начале сраженья вместе с отрядом из восьмисот всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот быстро рассеялся, и царь остался всего лишь с тремя спутниками. Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл ее Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого пути и не уставала ухаживать за царем и его конем, пока, наконец, они не прибыли в крепость Синору, где находилось множество царских сокровищ и драгоценностей. Митридат взял оттуда драгоценные одежды и роздал их тем, кто собрался снова вокруг него после бегства. Каждого из своих друзей царь снабдил смертоносным ядом, чтобы никто против своей воли не попался в руки врагов. Отсюда Митридат направился в Армению к Тиграну. Но, после того как Тигран отказал ему в убежище и даже объявил награду в сто талантов за его голову, Митридат, миновав истоки Евфрата, продолжал свое бегство через Колхиду.
33. Между тем Помпей совершил вторжение в Армению, куда его приглашал молодой Тигран. Последний уже восстал против своего отца и встретил Помпея у реки Аракса. Эта река начинается в той же местности, что и Евфрат, но, поворачивая на восток, впадает в Каспийское море. Помпей и молодой Тигран шли вперед, захватывая города, встречавшиеся на пути. Однако царь Тигран, совсем недавно разбитый Лукуллом, узнав о мягком и добром характере Помпея, впустил римский сторожевой отряд в свой дворец, а сам в сопровождении друзей и родственников отправился к Помпею, чтобы отдаться в его руки.
Когда царь верхом прибыл к лагерю, двое ликторов Помпея, подойдя к нему, велели сойти с коня и идти пешком, так как никогда в римском лагере не видели ни одного всадника. Тигран повиновался и даже, отвязав свой меч, передал им. Наконец, когда царь предстал перед Помпеем, он снял свою китару, намереваясь сложить ее к ногам полководца и, что самое постыдное, упасть перед ним на колени. Помпей, однако, успел схватить царя за правую руку и привлечь к себе. Затем он усадил его рядом с собой, а сына – по другую сторону. Он объявил царю, что виновник всех прежних его несчастий – Лукулл, который отнял у него Сирию, Финикию, Киликию, Галатию и Софену. Землями же, которые еще остались у него, пусть он владеет, выплатив римлянам за нанесенную обиду семь тысяч талантов, а царем в Софене будет его сын. Эти условия Тигран охотно принял, и тогда римляне приветствовали его, как подобает царю, а Тигран, чрезвычайно обрадованный, обещал дать каждому воину по полмины серебра, центуриону – по десяти мин, трибуну – по таланту. Сын, напротив, сильно досадовал и, когда его пригласили на угощенье, заявил, что не нуждается в таких почестях со стороны Помпея, ибо может найти себе другого римлянина. Тогда Помпей велел наложить на него оковы и содержать в тюрьме для триумфа. Немного спустя Фраат, царь парфян, прислал к Помпею послов, требуя выдачи молодого Тиграна как своего зятя и предлагая считать границей обеих держав Евфрат. Помпей отвечал, что Тигран больше родственник отцу, чем тестю, а что касается границы, то она будет установлена по справедливости.
34. Затем Помпей оставил Афрания для охраны Армении, а сам, не видя иного выхода, направился преследовать Митридата через земли, населенные кавказскими племенами. Самые многочисленные из этих племен – альбаны и иберы; область иберов простирается до Мосхийских гор и Эвксинского Понта, а альбаны живут к востоку до Каспийского моря. Альбаны сперва согласились пропустить Помпея через их страну. Но, когда зима застигла римское войско в этой земле и римляне справляли праздник Сатурналий, альбаны, собравшись числом не менее сорока тысяч, переправились через реку Кирн и напали на них. Река Кирн берет начало с Иберийских гор, принимает в себя Аракс, текущий из Армении, и затем впадает двенадцатью устьями в Каспийское море. Некоторые, однако, утверждают, что Кирн не сливается с Араксом, но сам по себе, хотя и очень близко от Аракса, впадает в то же море.
Помпей спокойно позволил варварам совершить переправу, хотя мог воспрепятствовать ей. Затем он напал на врагов и обратил их в бегство, многих перебив. Когда царь альбанов через послов попросил пощады, Помпей простил ему обиду и, заключив мир, двинулся против иберов. Последние не уступали по численности альбанам, но были гораздо воинственнее; они горели желанием показать свою преданность Митридату и прогнать Помпея. Иберы не были подвластны ни мидийцам, ни персам; им удалось даже избежать власти македонян, так как Александр слишком быстро должен был отступить из Гиркании. Однако Помпей разгромил и их в большом сражении, перебив девять тысяч и взяв в плен больше десяти тысяч человек. После этого он вторгся в Колхиду. Здесь на реке Фасид его встретил Сервилий во главе флота, который охранял Эвксинский Понт.
35. Преследование Митридата, который скрылся в области племен, живущих на Боспоре и вокруг Меотиды, представляло большие затруднения. Кроме того, Помпей получил известие о новом бунте альбанов. В раздражении и гневе Помпей повернул назад, против них; он снова перешел реку Кирн – с трудом и подвергая войско опасности, ибо варвары возвели на реке длинный частокол. Так как ему предстоял долгий и мучительный путь на безводной местности, он приказал наполнить водой десять тысяч бурдюков. Выступив против врагов, Помпей нашел их у реки Абанта уже построившимися в боевой порядок. Войско варваров состояло из шестидесяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч всадников; однако большинство воинов были плохо вооружены и одеты в звериные шкуры. Во главе войска стоял брат царя по имени Косид; он, как только дело дошло до рукопашной, напав на Помпея, метнул в него дротик и попал в створку панциря. Помпей же, пронзив его копьем, убил на месте. В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались также амазонки, пришедшие с гор у реки Фермодонта. Действительно, после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров, им попадались щиты и котурны амазонок, однако ни одного трупа женщины не было замечено. Амазонки живут в той части Кавказа, что простирается до Гирканского моря, однако они не граничат с альбанами непосредственно, но между ними обитают гелы и леги. С этими племенами они ежегодно встречаются на реке Фермодонте и проводят с ними вместе два месяца, а затем удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин.
36. После этой битвы Помпей намеревался пройти до Каспийского моря, но вынужден был повернуть назад из-за множества ядовитых пресмыкающихся, хотя находился от моря на расстоянии всего трех дней пути. Затем он отступил в Малую Армению. Царям элимеев и мидийцев в ответ на их посольства Помпей отправил дружественные послания. Против парфянского царя, который совершил вторжение в Гордиену и разорял подвластные Тиграну племена, Помпей послал войско во главе с Афранием. Последний изгнал парфян и преследовал их вплоть до Арбелитиды.
Из всех захваченных в плен наложниц Митридата Помпей не сошелся ни с одной, но всех их отослал родителям и родственникам. Ведь большинство их были дочери полководцев и правителей. Только Стратоника, которая имела наибольшее влияние на царя и которая управляла одной из крепостей с самыми богатыми сокровищами, была, по-видимому, дочерью какого-то старого и бедного арфиста. Играя на арфе однажды во время ужина, она сразу произвела на Митридата столь сильное впечатление, что, забрав ее с собою, он отправился в опочивальню, а старика отослал домой, раздраженного тем, что у него не спросили в вежливой форме разрешения. Однако, проснувшись на следующее утро, отец увидел в своей комнате столы с серебряными и золотыми кубками и толпу слуг, евнухов и мальчиков, протягивавших ему драгоценные одежды; перед дверью стоял конь, украшенный роскошной сбруей, подобно коням, принадлежащим друзьям царя. Полагая, что это шутка, что над ним издеваются, старик собирался уже выбежать за дверь, но слуги задержали его, объявив, что царь подарил ему большой дом недавно умершего богача и эти дары только начатки и малый образец остального добра и сокровищ, которые его ожидают. В конце концов, насилу поверив своему счастью и надев на себя пурпурную одежду, старик вскочил на коня и поскакал по городу с криком: «Все это мое!» Людям, которые смеялись над ним, он говорил, что не этому должны они удивляться, а тому, что он, обезумев от радости, не бросает в них камнями. Такой-то вот породы и крови была Стратоника. Она не только передала Помпею крепость, но и поднесла много подарков; из них Помпей принял лишь те, которые могли служить украшением храмов или годились для его триумфа, всем же остальным велел ей владеть на здоровье. Также он передал квесторам для государственного казначейства ложе, стол и трон – все из золота, которые ему прислал царь иберов с просьбою принять в дар.
37. В Новой крепости Помпей нашел тайные записи Митридата и прочел их не без удовольствия, так как в них содержалось много сведений, объясняющих характер этого царя. Это были воспоминания, из которых явствовало, что царь среди многих других отравил и собственного сына Ариарата, а также Алкея из Сард за то, что тот победил его на конских ристаниях. Кроме того, там находились толкования сновидений, которые видели сам царь и некоторые из его жен; затем непристойная переписка между ним и Монимой. По словам Феофана, среди бумаг была найдена записка Рутилия, побуждающая царя к избиению римлян в Азии. Большинство писателей разумно считают это злостной выдумкой Феофана, который ненавидел Рутилия, может быть, из-за того, что тот представлял по характеру полную ему противоположность; возможно также, что Феофан хотел оказать услугу Помпею, отца которого Рутилий изобразил в своей истории величайшим негодяем.
38. Из Новой крепости Помпей прибыл в Амис. Здесь под влиянием своего безмерного честолюбия он совершил поступки, достойные порицания. Ведь прежде он сам издевался над Лукуллом за то, что тот, – хотя враг не был еще добит, – раздавал награды и почести, как обычно делают победители по окончании войны. А теперь, – хотя Митридат еще был владыкой на Боспоре и располагал боеспособным войском, – Помпей сам поступал точно так же: распоряжался провинциями (как будто с врагом уже было покончено) и раздавал награды, когда к нему во множестве являлись полководцы и властители; он наградил и двенадцать варварских царьков. В угоду последним Помпей не захотел в ответной грамоте парфянскому царю обратиться к нему, величая титулом «царь царей», как это делали при обращении остальные.
Теперь им овладело бурное стремление захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно достигнуть Океана, окружающего со всех сторон обитаемый мир. Ведь и в Африке он первый дошел с победой до Внешнего моря, и в Испании сделал Атлантический океан границей Римской державы, а незадолго до того, преследуя альбанов, едва не дошел до Гирканского моря. Итак, Помпей решил снова выступить с войском, чтобы замкнуть Красным морем круг своих походов; кроме того, он видел, что к Митридату трудно подступиться с оружием и что при бегстве он опаснее, чем в сражении.
39. Объявив, что он обречет царя в жертву врагу более страшному, чем он сам, – голоду, Помпей своим флотом преградил путь купеческим кораблям в Боспор. Тем, кто будет пойман при попытке прорвать заслон, было объявлено наказание – смертная казнь.
Затем во главе большей части войска Помпей выступил в поход. Найдя еще не погребенные тела тех, кто пал во главе с Триарием в несчастном сраженье с Митридатом, Помпей приказал похоронить их всех с почетом и пышностью (это упущение Лукулла, видимо, особенно возбудило против него ненависть воинов). Афраний подчинил обитавших у подножья Амана арабов, а сам Помпей между тем спустился в Сирию и под предлогом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну провинцией и достоянием римского народа. Помпей покорил также Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается городов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая наказанию тиранов, захвативших их. Больше всего времени он посвящал разбирательству судебных дел, улаживая споры городов и царей. Куда он сам не мог прибыть, он посылал своих друзей. Так, он послал трех посредников и третейских судей к армянам и парфянам, которые попросили его решить их спор об одной области. Действительно, слава его могущества была велика, но не меньшей была и слава его справедливости и милосердия. Эта его слава покрывала большинство проступков его друзей и доверенных лиц, так как по натуре он был неспособен обуздывать или карать провинившихся. Сам же он оказывал такой ласковый прием всем, кто имел с ним дело, что обиженные легко забывали и прощали алчность и грубость его помощников.
40. Первым и самым влиятельным любимцем Помпея был вольноотпущенник Деметрий, молодой человек, весьма неглупый, однако слишком злоупотреблявший своим счастливым положением. О нем передают такие рассказы. Философ Катон, будучи еще юношей, но уже заслужив великое уважение за доблесть и высокие качества духа, в отсутствие Помпея приехал в Антиохию с целью осмотреть город. Сам он, как обычно, ходил пешком, а сопровождавшие его друзья ехали верхом. Перед городскими воротами Катон заметил толпу людей в белых одеждах; вдоль дороги по одной стороне стояли рядами юноши, по другой – мальчики. Это обстоятельство сильно раздосадовало Катона, так как он решил, что все это устроено в его честь, из уважения к нему, хотя он вовсе не нуждался ни в чем подобном. Он предложил, однако, друзьям спешиться и идти вместе с ним. Когда они подошли ближе, их встретил распорядитель церемонии с венком на голове и жезлом и осведомился у них, где они оставили Деметрия и когда он изволит прибыть. Друзей Катона стал разбирать смех. Сам же Катон, воскликнув: «О несчастный город!» – прошел мимо, ничего не ответив на вопрос. Впрочем, Помпей смягчал ненависть окружающих к Деметрию тем, что и сам безропотно переносил дерзости вольноотпущенника. Действительно, как передают, на пирах у Помпея, когда хозяин сам еще ожидал и принимал других гостей, Деметрий зачастую уже с важностью возлежал за столом, закутавшись в тогу по самые уши. Еще до своего возвращения в Италию он приобрел великолепные дома в предместьях Рима, редкостной красоты места для прогулок и увеселений и дорогостоящие сады, которые обычно называли Деметриевыми. Напротив, сам Помпей вплоть до своего третьего триумфа жил умеренно и неприхотливо. Впоследствии, когда он воздвиг римлянам прекрасный и знаменитый театр, он велел пристроить для себя дом – как бы в дополнение к театру; этот дом был лучше прежнего, но все же до того скромный, что тот, кто стал его владельцем после Помпея, войдя в дом впервые, с удивлением спросил: «Где же обедал Помпей Магн?» Так рассказывают об этом.
41. Царь петрейских арабов сначала ни во что не ставил римлян, а теперь в сильном испуге отправил Помпею послание, извещая о своей готовности во всем ему подчиниться. Желая укрепить такое настроение царя, Помпей двинулся к Петре. Многие порицали Помпея за этот поход, считая его лишь предлогом для отказа от преследования Митридата, и требовали, чтобы Помпей обратился теперь против этого старинного врага, вновь воспрянувшего духом и собиравшего силы. Как сообщали, Митридат готовился вести свое войско в Италию через земли скифов и пеонийцев. Однако Помпей полагал, что ему будет легче разбить войско Митридата в открытом бою, чем захватить его в бегстве; поэтому он не желал напрасно тратить силы на преследование врага и проводил другие военные начинания, умышленно замедляя ход событий. Сама судьба счастливо разрешила это затруднение. Когда Помпею оставалась лишь небольшая часть пути до Петры и на этот день уже был разбит лагерь, а Помпей упражнялся близ него в верховой езде, прибыли гонцы из Понта с радостной вестью. Об этом можно было судить по наконечникам их копий, которые были обвиты лаврами. Лишь только воины заметили лавры, они стали собираться к Помпею. Последний хотел сперва закончить свои упражнения, но воины начали кричать и так настоятельно требовали, чтобы он прочитал донесения, что он, соскочив с коня, отправился с ними в лагерь. В лагере не было готового возвышения для полководца и даже походного не успели соорудить (его обычно складывают из плотных кусков дерна), но воины поспешно, с чрезмерным усердием стащили в одно место вьючные седла и сделали из них возвышение. Помпей поднялся на него и сообщил воинам о смерти Митридата, который покончил с собой, после того как его собственный сын Фарнак поднял против него восстание. Фарнак овладел всем, что принадлежало его отцу, и написал Помпею, что он сделал это ради него и римского народа.
42. Эта весть, как и следовало ожидать, чрезвычайно обрадовала войско; воины приносили жертвы и устраивали угощения, как будто в лице Митридата погибли десятки тысяч врагов. Помпей счастливо закончил теперь все свои дела и походы, хотя и не надеялся, что это произойдет так легко, и тотчас возвратился из Аравии. Затем, быстро проследовав через лежащие по пути провинции, он прибыл в Амис, где нашел множество присланных Фарнаком подарков и многочисленные трупы членов царской семьи. Среди них находился и труп самого Митридата, который трудно было опознать (потому что слуги при бальзамировании забыли удалить мозг); однако те, кому поручили произвести осмотр, опознали царя по шрамам. Что касается Помпея, то он не решился посмотреть на тело Митридата, но, чтобы умилостивить гнев карающего божества, тотчас велел отослать труп в Синопу. Однако Помпей с удивлением рассматривал одежды, которые носил царь, и его великолепное драгоценное оружие. Ножны от меча Митридата стоимостью в четыреста талантов некий Публий украл и продал Ариарату, а изумительной работы китару Гай, выросший с Митридатом, тайно передал сыну Суллы Фавсту, который его об этом просил. Но Помпей тогда ничего не узнал, Фарнак же открыл пропажу и наказал похитителей.
Устроив и приведя в порядок азиатские дела, Помпей с необычайной пышностью направился в обратный путь. По прибытии в Митилену он объявил город свободным ради Феофана и присутствовал там на учрежденном в старину состязании поэтов, единственной темой которого в тот раз было прославление его подвигов. Театр в Митилене так понравился Помпею, что он велел снять план его, чтобы построить в Риме подобное же здание, но большего размера и более великолепное. На Родосе он слушал выступления всех софистов и подарил каждому по таланту. Посидоний записал свою лекцию об изобретении вообще, читанную им в присутствии Помпея и направленную против ритора Гермагора. В Афинах Помпей выказал подобную же щедрость по отношению к философам; на восстановление города он пожертвовал пятьдесят талантов.
Он надеялся возвратиться в Италию с такой славой, какой не стяжал до него ни один человек, и страстно желал, чтобы его семья встретила его с такими же чувствами, какие он сам питал к ней. Однако божество всегда ревниво старается примешивать к блестящим и великим дарам судьбы некоторую частицу невзгод; оно уже давно подстерегало Помпея, готовясь испортить ему счастливое возвращение. Супруга Помпея – Муция – в его отсутствие нарушила супружескую верность. Пока Помпей находился далеко, он не обращал внимания на доходившие до него слухи, но теперь, вблизи Италии, видимо, имея время более тщательно обдумать дело, он послал Муции разводное письмо. Ни тогда, ни впоследствии он не объяснил причины развода; причина эта названа Цицероном в его письмах.
43. В Риме шли о Помпее всевозможные слухи, и еще до его прибытия поднялось сильное смятение, так как опасались, что он поведет тотчас свое войско на Рим и установит твердое единовластие. Красс, взяв с собой детей и деньги, уехал из Рима, оттого ли, что он действительно испугался, или, скорее, желая дать пищу клевете, чтобы усилить зависть к Помпею. Помпей же тотчас по прибытии в Италию собрал на сходку своих воинов. В подходящей к случаю речи он благодарил их за верную службу и приказал разойтись по домам, помня о том, что нужно будет вновь собраться для его триумфа. После того как войско таким образом разошлось и все узнали об этом, случилось нечто совершенно неожиданное. Жители городов видели, как Помпей Магн без оружия, в сопровождении небольшой свиты, возвращается, как будто из обычного путешествия. И вот из любви к нему они толпами устремлялись навстречу и провожали его до Рима, так что он шел во главе большей силы, чем та, которую он только что распустил. Если бы он задумал совершить государственный переворот, для этого ему вовсе не нужно было бы войска.
44. Так как закон не разрешал триумфатору перед триумфом вступать в город, то Помпей послал сенату просьбу оказать ему услугу и отложить выборы консулов, чтобы он мог своим присутствием содействовать избранию Пизона. Катон выступил против этого, и план Помпея на этот раз не удался. Помпей удивлялся смелости и настойчивости, с какими этот человек, один, открыто выступил в защиту права, и пожелал любым способом привлечь его на свою сторону. У Катона было две племянницы, и Помпей намеревался сам жениться на одной, а другую дать в жены своему сыну. Катон, однако, заподозрил здесь хитрость, поняв, что его хотят некоторым образом подкупить. Но его сестра и жена досадовали на то, что он отверг свойство с Помпеем Магном. Между тем Помпей, желая сделать консулом Афрания, роздал за него много денег по центуриям, и граждане приходили за деньгами в сады Помпея. Дело это получило огласку, и Помпей стал подвергаться нападкам за то, что высшую должность, которой сам добился своими великими деяниями, сделал продажной для тех, кто не мог завоевать ее доблестью. Катон сказал тогда своим женщинам: «Этот позор должны будут разделить те, кто вступит в родство с Помпеем». И женщины согласились, что Катон лучше их судит о том, что прилично и что подобает.
45. Триумф Помпея был столь велик, что, хотя и был распределен на два дня, времени не хватило, и многие приготовления, которые послужили бы украшению любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей, тридцать девять опустошенных городов были заселены вновь. Кроме того, на особых таблицах указывалось, что доходы от податей составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как завоеванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов. Помпей внес в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам, причем получившему самую меньшую долю досталось тысяча пятьсот драхм. В триумфальной процессии, не считая главарей пиратов, вели как пленников сына Тиграна, царя Армении, вместе с женой и дочерью, жену самого Тиграна, Зосиму, царя иудеев Аристобула, сестру Митридата, пятерых его детей и скифских жен; затем вели заложников, взятых у альбанов, иберов и царя Коммагены. Было выставлено множество трофеев, в целом равное числу побед, одержанных самим Помпеем и его полководцами. Но что больше всего принесло славы Помпею, что ни одному римлянину еще не выпадало на долю, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй – над Европой, а этот последний – над Азией, так что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир.
АППИАН. Митридатовы войны. Публикуется по изд.
МЕМНОН ГЕРАКЛЕЙСКИЙ. О Гераклее. Публикуется по изданию
ПЛУТАРХ. Сравнительные жизнеописания. Жизнеописание Суллы, Лукулла, Помпея. Публикуется по изд.
СТРАБОН. География. Публикуется по изданию
ЮСТИН. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». Публикуется по изданию
В Евангелии от Луки есть одно на первый взгляд странное место. В ответ на слова фарисеев, что Иисусу угрожает тетрарх Иудеи Ирод Антипа, Христос отвечает:
Выразительный образ. Попытаемся разобраться, как он мог возникнуть.
Церковные писатели справедливо пишут прежде всего о духовном смысле событий. Они следуют за евангелистами, которые, по справедливому замечанию Иоанна Златоуста, не говорили «ничего лишнего и постороннего, кроме того, что могло содействовать их главной цели». Именно поэтому Иоанн Златоуст убежден, что во время убийства Иоанна Крестителя «несчастным Иродом овладел дьявол». В святоотеческой традиции суд Ирода над Спасителем очень подробно обдумывает блаженный Феофилакт Болгарский. Он считает главным мотивом Ирода суетную легкомысленность: «Ирод обрадовался ‹…› поскольку слышал о Нем, что Он мудрец и чудотворец, то имел неразумное желание, страдая и сам любовью к новостям, увидеть Сего странного Человека и послушать, что Он говорит».
«Ирод желал видеть Иисуса с тем намерением, чтобы наругаться и насмеяться над Ним, и увидеть от Него чудо». Блаженный Феофилакт утверждает, что «Господь не мятежник и не возмутитель. Если бы Он был таков, то не стали бы шутить, когда угрожает такая опасность и предполагается восстание целого народа, и притом народа многочисленного…»
«Восстание целого народа…» Здесь церковный писатель ставит перед нами другую очень важную проблему. Мы знаем, что иудеи искали прежде всего восстановления независимости, и именно под этим углом смотрели на Иисуса как на потенциального претендента на царство. И если так Его воспринимали иудеи, то так же должны были рассматривать и политики и «спецслужбы» великих держав на Ближнем Востоке. Деятельность Спасителя неизбежно должна была оказаться в поле пристального внимания политиков. Историки редко готовы видеть в евангельских текстах информацию о реальных политических событиях. Кажется, напрасно.
Как известно, политическая ситуация на Ближнем Востоке в I в. н. э. определялась противостоянием двух великих держав, Парфии и Рима.
Впервые они столкнулись еще в 54 г. до н. э., когда на территорию Парфии вторглись римские войска под командованием Красса. Парфией в это время правил царь Ород. Против римской армии он направил корпус парфянской конницы под командованием Сурены. Римлян ждал катастрофический разгром. Около десяти тысяч попало в плен, еще десять тысяч спаслось, тридцать тысяч было уничтожено.
Шок для жителей империи от этого первого столкновения с парфянами был настолько велик, что передавался еще столетия. В Откровении Иоанна говорится о всадниках «при великой реке Евфрате»: «
Именно в этом первом столкновении выявились все сильные и слабые стороны противников, которые потом будут проявляться столетия. Сила Парфии в тяжеловооруженных всадниках катафрактариях. «Вооружение закованных в броню всадников такой работы, что копья их все пробивают, а панцири выдерживают любой удар», – рассказывали спасшиеся римские солдаты. Вооружены катафрактарии были тяжелыми длинными пиками: «Парфяне вонзали… тяжелые, с железным острием копья, часто с одного удара пробивавшие двух человек». Кроме того, парфяне активно использовали конных лучников: «от преследующих парфян убежать невозможно, сами же они в бегстве неуловимы, будто их диковинные стрелы невидимы в полете и раньше, чем заметишь стрелка, пронзают насквозь все, что ни попадается на пути».
С другой стороны, преимуществом римляне традиционно было численное превосходство – в этой войне в 4–5 раз. Основа их армии – первоклассная пехота, строй которой трудно прорвать. Это стало ясно уже в первых столкновениях: «Первым намерением парфян было прорваться с копьями, расстроить и оттеснить передние ряды, но, когда они распознали глубину сомкнутого строя, стойкость и сплоченность воинов, то отступили назад и, делая вид, будто в смятении рассеиваются кто куда, незаметно для римлян охватывали каре кольцом».
Преимуществом, парфян была т. н. скифская тактика: перерезали коммуникации, лишали продовольствия, нападали на отдельные отряды римлян и избегали решающего сражения. Расчет был на разрушение воли римлян к сопротивлению, расчет, который часто оказывался успешным. Однако эта тактика работает в обороне, но не в наступлении.
После поражения Красса парфяне перешли в наступление, перешли Евфрат и вторглись на территорию Рима. Дважды, в 51 г. до н. э. и 40 г. до н. э., они делали попытку взять под контроль Сирию и Палестину. «Сириею овладели царский сын Пакор и парфянский сатрап Барцафарн… парфяне пошли войной на Иудею, собираясь сделать царем Антигона… Пакор двинулся по прибрежной полосе, Барцафарн же вторгся изнутри страны. Тирийцы не впустили Пакора, сидоняне же и птолемаидцы приняли его к себе», – рассказывает Иосиф Флавий (Иуд. война. 1.13.1). Кроме того, они взяли под контроль часть Малой Азии.
В ходе длительной войны римляне изгнали их за Евфрат, погиб Пакор. В наступлении парфяне оказались слабее, чем в обороне. Кроме того, они не пользовались поддержкой греческих полисов. При всей неприязни эллинов к Риму парфяне были для них еще дальше. Да и численность парфянского корпуса была, видимо, невелика: несколько сот катафрактариев и вспомогательные войска.
Вдохновленный успехом в 36 г. до Р.Х., Антоний собрал до 100 тысяч! Такой огромной силы римляне еще не выставляли. Рим опять имел 3-кратный перевес. Театром военных действий были Мидия и Атропатена, парфяне опять использовали «скифскую тактику» и снова победили. Антоний потерял треть войска и отступил, не добившись практически ничего.
Столкнувшись с невозможностью победить противника силой, римляне перешли к другой стратегии – использовать внутренние противоречия противника.
Первый раз они поддержали претендента на престол Парфии Тиридата II. В 26–25 гг. до Р.Х. тот укрепился в Вавилонии и печатал монеты с надписью «Philo romaeus» («друг Рима»). Однако вскоре его изгнал царь Фраат, который заключил мир с Августом, победителем Антония.
Вслед за эти римляне осуществили против Парфии стратегическую провокацию. Тацит сообщает об этом скупо, но зато подробно рассказывает Иосиф Флавий. В 3 г. Р.Х. старый Фраат «пал от руки сына своего Фраатака. Поводом к этому послужило следующее: хотя у Фраата были законные дети, однако он взял себе в наложницы итальянскую рабыню Формусу, которую прислал ему в числе прочих даров Юлий Цезарь. Сперва он находился с нею в незаконном сожительстве, но с течением времени, увлеченный ее красотою, женился на ней и сделал ее своею законною супругою. После того как она успела родить ему сына Фраатака, она вскоре достигла огромного влияния на царя и задумала приложить все старания, чтобы укрепить за своим сыном престол парфянский. Впрочем, она [вскоре] увидела, что достигнет этого не иначе как если коварным образом избавится от законных детей Фраата. Тогда она стала уговаривать последнего отправить законных детей в Рим в качестве заложников. Так оно и было сделано (Фраат не был в состоянии отказать Формусе в чем бы то ни было), и Фраатак, оставшись один, получал теперь подготовку к будущему правлению. Но вместе с этим юноше показалось слишком долгим ждать смерти отца для получения престола, и потому он задумал умертвить отца при содействии своей матери, с которою, как гласила молва, он даже находился в преступной связи. Все это, т. е. отцеубийство, равно как кровосмешение с матерью, возбудило в одинаковой мере ненависть к нему его подданных, и поэтому он, не успев достигнуть совершеннолетия, потерял власть во время мятежа и был убит» (Иуд. др. 18.2.4)
В результате у власти оказался новый ставленник Рима – Вонон. Однако парфяне изгнали в 12 г. по Р.Х. и его. Аршакидами стал править Артабан III – важное действующее лицо нашей истории. Тацит характеризует его как крайне умного, смелого и безжалостного правителя.
Первоначально Артабан жил в мире с империей. «Из страха перед Германиком он некоторое время сохранял, – рассказывает Тацит, – верность римлянам и справедливо правил своими, но потом стал заноситься пред нами и свирепствовать над соотечественниками, так как преисполнился самоуверенности, проведя удачные войны с окружающими народами.
Он пренебрежительно относился к Тиберию, считая, что тот по старости неспособен к войне, и жадно добивался Армении, властителем которой после смерти Артаксия поставил старшего из своих сыновей, Арсака; более того, он нанес римлянам оскорбление, послав своих людей с требованием выдать сокровищницу, оставленную Вононом в Сирии и Киликии, говорил о старых границах персов и македонян, бахвалясь и угрожая вторгнуться во владения Кира и Александра (Ан. 6. 46)».
Попытаемся понять, о чем сообщает римский историк. «Говорил о старых границах» и о «владениях Кира и Александра» – т. е. претендовал на контроль над Сирией и Малой Азией – фактически возврат к ситуации 30–40 гг. до Р.Х., когда парфяне господствовали в Сирии. Захват Армении, которая находилась под контролем Рима, – первый шаг к этой реализации этой программы.
Действительно, он «оскорбил империю», требуя вернуть государственную казну, которую увез ставленник Рима Вонон, а Тиберий фактически украл: «Вонон, парфянский царь, изгнанный соплеменниками и с огромной казною искавший убежища в Антиохии под защитой римского народа, был им [Тиберием] вероломно ограблен и умерщвлен» (Светоний. Тиберий. 50). Как можно понять, парфяне были убеждены в своем превосходстве над Тиберием, и политическое наступление сопровождалось пропагандистской активностью: «Артабан, парфянский царь, позорил его [Тиберия] в послании, где попрекал его убийствами близких и дальних, праздностью и развратом и предлагал ему скорее утолить величайшую и справедливую ненависть сограждан добровольной смертью» (Светоний. Тиберий. 66).
Захват Армении не мог произойти без подготовительной работы среди пропарфянской знати этой страны. А что делала парфянская разведка в Иудее?
Когда началась активность Артабана? По Тациту понятно: между 19 г. по Р.Х. (после смерти Германика) и 34 г. по Р.Х. (Арсак пришел к власти в Армении). 20—30-е гг. первого века – именно тогда, когда начиналась деятельность Иисуса Христа.
«
«
Православная традиция сохранила имена этих людей. Кто такие волхвы? Ориген считал, что их звали Авимелех, Охозат и Фикол, потом сирийская традиция давала им другие имена (Гормизд, Яздигерд и Перод)[197].
Христианская традиция со времен Климента Александрийского считает, что они пришли из Парфии. Раннехристианское искусство изображает их одетыми по-персидски (в штанах, войлочной круглой шапке и т. п.). Если мы остаемся на поле исторических реалий, то это, конечно персидские маги – зороастрийцы.
Парфяне заняли Иудею, как мы помним, примерно за 40 лет до рождения Иисуса, их ставленником был царь Антигон. Римляне, со своей стороны, сделали ставку на Ирода, будущего царя Ирода Великого, старавшегося ради себя самого лишить власти Антигона, который в Риме был объявлен врагом республики, чтобы самому вместо него занять, сообразно сенатскому постановлению, царский престол.
Конфликт великих держав сопровождался гражданской войной иудеев. Римляне при помощи войск Ирода осадили Иерусалим. «Собравшиеся отовсюду иудеи тем временем с большим рвением и мужеством сопротивлялись войскам Ирода и, будучи заключены в стенах города, сильно хвастались [неприступностью] храма и прославляли народ свой, которого Господь освободит-де от угрожающих опасностей». Однако после поражения парфян и гибели царевича Пакора перевес сил был на стороне Рима.
Произошла страшная резня, так как римляне были разъярены продолжительностью осады, а иудейские приверженцы Ирода не желали оставлять в живых ни одного противника. Тогда происходили массовые избиения на улицах, в домах и в храме, где жители искали убежища. Не было пощады никому – ни детям, ни старцам, ни слабым женщинам.
Победил Ирод, парфяне ушли, но их сторонники, точнее противники Ирода, остались. Кроме того, «военачальники парфянские, захватили в плен Гиркана, бывшего сперва первосвященником, а затем и царем».
Парфянский царь Фраат, видимо, решил использовать Гиркана в борьбе против Рима – ведь Гиркан имеет на престол Иудеи права не меньшие, чем ставленник Рима – Ирод. Кроме того, в Вавилонии, провинции Парфии было много иудеев. «Когда же Гиркан был привезен к парфянскому царю Фраату и последний узнал о его знатном происхождении, то к нему стали относиться более мягко. Ввиду этого царь освободил Гиркана от оков и разрешил ему жить в Вавилоне, где тогда было много иудеев. Последние почитали Гиркана как первосвященника и царя, равно как делали это и все прочие иудеи, жившие у Евфрата». (выделено мной.
Ирод Великий понимал, что власть его непрочна, и нанес превентивный удар. Он решил выманить Гиркана, полагая, что, пока у Рима с Парфией мир, Фраат не решится на вторжение, а в поддержке Августа Ирод был уверен. «Ирод прислал письмо, в котором советовал упросить Фраата и тамошних иудеев не сердиться на него, если он, Гиркан, разделит царскую власть с Иродом… Ирод одновременно с этим послал к Фраату послом Сарамаллу с богатыми дарами и просьбою дольше не препятствовать ему воздать должное по заслугам своему благодетелю. Впрочем, Ирод тут вовсе не имел в виду оказать услугу Гиркану: но так как он правил вовсе не так, как следовало, то он опасался всяких осложнений и потому скорее желал иметь в руках Гиркана или же совершенно от него избавиться. Последнее он, впрочем, несколько позже и сделал» (Иуд. др. 15.2.3).
Можно полагать, что Фраат рассчитывал на то, что Гиркан станет знаменем антииродовской партии в Иудее. Иосиф Флавий прямо пишет о спорах, которые шли вокруг миссии Гиркана: «Вследствие мягкости своего характера Гиркан ни в это, ни в другое время не желал интриговать и вообще касаться политики, удовлетворяясь тем положением, которое дала ему судьба… Все это мы описываем, как рассказано в мемуарах самого царя Ирода. У других писателей имеются, впрочем, на этот счет разногласия, а именно будто Ирод велел казнить Гиркана не за это дело, но основываясь на всегдашних интригах последнего против него» (выделено мной.
Следующие годы прошли в постоянных попытках иудеев избавиться от Ирода – заговоры и восстания. В конце I в. до н. э. «иудеи только и рассчитывают на нового царя для совершения государственных переворотов», – писал Флавий.
И вот «
«
Волхвы вернулись в Парфию. Мы не знаем точно дальнейшей судьбы этих людей, но по преданию встреча с Младенцем перевернула их жизнь. Спустя десятилетия их крестил апостол Фома. Иоанн Златоуст назовет их «первенцами Церкви».
Как мы помним, в 20-е гг. по Р.Х. при царе Артабане началась активизация парфянской политики на Ближнем Востоке. Мы знаем уже, что парфяне имели свою агентуру в Иудее. Безусловно, они должны были вербовать сторонников среди самых разных политических сил.
Если бы война началась, то очевидно, что самой антиримски настроенной силой были зелоты. «Родоначальником [этой] философской школы стал галилеянин Иуда. Приверженцы этой секты во всем прочем вполне примыкают к учению фарисеев. Зато у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога. Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека». (Иуд. др. 18.1.6.).
Иуда Галилеянин – политический и военный вождь иудеев в 4–6 гг. по Р.Х. Тогда после смерти Ирода Великого по всей стране вспыхнул ряд восстаний, и про одно из них, которое произошло в Галилее, Иосиф Флавий пишет: «Этот Иуда собрал около галилейского города Сепфора огромную толпу отчаянных людей, сделал набег на царский дворец, захватив все находившееся там оружие, вооружил им всех своих приверженцев и похитил все находившиеся там деньги. Так как он грабил и брал в плен всех, кто ему попадался на пути, то он всюду вселял ужас. При этом им руководило желание добиться высшего положения и даже царского достоинства; впрочем, он рассчитывал добиться этого не столько доблестью, сколько дерзким захватом». Обратим внимание: зелоты – монархисты. Зелоты верили, что Бог поможет освободить страну от римского владычества. Но для победы необходимы активные усилия патриотов – вооруженная борьба против оккупантов. Именно Галилея была центром сопротивления зилотов. В «Иудейской войне» Флавий называет Иуду очень уважительно – «замечательным законоучителем, который укорял иудеев в том, что они, кроме Бога, признают над собой ее и власть римлян».
Отзвук этих событий есть и в Евангелии. «
Именно в Галилее действовал знаменитый вождь зелотов Иуда галилеянин, о котором говориться в Деяниях апостолов: «
Очень яркий рассказ содержится в Евангелии от Иоанна. После чуда с насыщением 5000. «
Кто эти люди, которые пытались использовать Иисуса в политической борьбе? Скорее всего, зелоты, потому что только они готовились к политической борьбы за провозглашение царства.
Однако и после того как Христос отказался от сотрудничества с ними, зелоты не должны были оставлять Иисуса и учеников без внимания (Кроме того, есть предположение, что с зелотами был связан Иуда Искариот). Как относились зелоты к Иисусу? Мы знаем о том, что в Его окружении они были. Точно один апостол носил такое прозвище – Симон Зилот. Некоторые исследователи считают, что их было больше. Наверное, установление царства отвечало тайным ожиданиям и некоторых апостолов. По крайней мере, именно так думали сыновья Зевдеевы еще перед самым входом в Иерусалим.
Вместе с тем, убежден, что, столкнувшись с выбором «Иисус или партия зелотов», они выбрали бы Иисуса. Однако, может быть, партия зелотов не требовала такого выбора от них. Зелоты могли рассчитывать, что Галилеянин, все таки решит стать царем, и тогда они смогут использовать Его в своей борьбе против Рима. Вдруг Он все-таки решит призвать на помощь «
Конечно, сам Иисус другого ожидал от иудеев. «
Мы знаем, что Иисус знал о своей гибели в Иерусалиме. Он понимал, что силы тьмы огромны. Но очевидно, также, что долго время надеялся, что Иудея и Иерусалим встретят Его не только враждебностью и не только надеждой на чудесное могущество. Наверное, если бы это произошло, судьба еврейского народа была бы другой.
С точки зрения зелотов, не понимающих замысла Иисуса, все складывалось в целом неплохо. Иисус вошел в Иерусалим под возгласы Осанна (Хошиана) – «Спасай нас!» возглас, которым приветствовали царей.
«
Иисуса поддерживали прежде всего галилеяне, ведь именно среди них Его проповедь получила наибольшее распространение. Здесь следует учитывать контекст. Восстания в Иерусалиме чаще всего в дни религиозных праздников, о чем сообщает Иосиф Флавий. Это понятно – растет энтузиазм и возбуждение народа. Но главное в город стекаются десятки тысяч паломников, которые и являются главной силой восставших. «огромные толпы народа собирались в город не только с целью помолиться, но и для того чтобы выразить свое негодование по поводу насилий» римских властей (Иуд. древности.17.10.2) Среди паломников выделяются свой наивной и самоотверженной верой и своим неприятием Рима галилеяне – земляки Иисуса. Наоборот, сами иерусалимцы часто скептически относятся к сопротивлению и не хотят рисковать. Так например, во время восстания 4 г. до н. э. «городские же жители, старались умыть себе руки от соучастия в восстании, объявляя, что они лично ни в чем не нарушали спокойствия; ради праздника они были вынуждены впустить в город народную массу, но… ничего общего не имели с мятежниками» (Иуд. война.2.5.2).
Историки давно обратили внимание на одно обстоятельство. В Евангелии от Иоанна сообщается, что в аресте Иисуса, видимо, принимала участие когорта – «
Вспомним и другое. Главные обвинения в адрес Иисуса, которые озвучивают старейшины перед Пилатом: «
Вернемся к тому, как видели Иисуса политики. Парфяне перешли в политическое наступление против Рима. В Иудее брожение, которое разжигают зелоты. В этой ситуации проповедь Иисуса, которого считают пророком, должна вызвать интерес парфян, ведь если начнется реальное восстание, это может стать удачным моментом для начала войны с Римом. Делали ли они попытки установить связь с Галилеянином?
Здесь самое время привести исторический факт, который до этого не привлекал внимания историков. У Иосифа Флавия написано, что в 37–38 году по Р.Х. Агриппа (друг Калигулы) обвинил царя Ирода Антипу в заговоре с парфянским царем Артабаном, направленном против Рима:
«Агриппа обвинял последнего в участии в заговоре Сеяна при императоре Тиберии и в заговоре с парфянским царем Артабаном, направленном против Гая. Он подкреплял свой донос указанием, что в арсенале Ирода лежит заготовленное для 70 000 воинов оружие. Гай, прочитав письмо, пришел в беспокойство и спросил Ирода, правда ли то, что сказано в письме об оружии. Не имея возможности отрицать истину. Ирод признался, что это так. Тогда Гай поверил также обвинению в соучастии его в заговоре, отнял у него тетрархию и присоединил ее к царству Агриппы».
Попытаемся разобраться в смысле этого сообщения. Оружие на 70000 солдат не могло быть приготовлено в одночасье. Ирод готовил его давно, много лет, то есть еще до Калигулы, при Тиберии. 70000 это целая армия! На Ближнем Востоке Рим имел тогда 20–25 тыс. Кого собственно Ирод собирался вооружать? В первую очередь своих галилеян (он же тетрарх Галилеи) затем и других иудеев. А против кого? С кем он собирается воевать? Для борьбы с арабами такая армия не нужна. Да и вообще с врагом Ирода, Аретой фактически воевали римляне. Кого собирался вооружать Ирод? Именно в Галилеи действовали зелоты и, видимо, они вступили бы в его войско.
Конечно само накопление оружия – безусловно, недружественный по отношению к Риму шаг. Именно поэтому Калигула и поверил в причастность Ирода к заговору.
Когда происходили все эти события? Есть разные варианты датировки проповеди Иисуса Христа (наиболее распространенные 28–29 гг. или 30–33 гг.). Заговор Сеяна был раскрыт в 31 г. по Р.Х. Если Ирод действительно участвовал в нем, то он мог вести самостоятельную игру и с Парфией. Более того, казнь Сеяна должна была напугать его и еще подтолкнуть к контактам с Артабаном.
Кто такой Ирод Антипа? В Евангелии он упоминается часто. Сын царя Ирода I и его жены, самаритянки Малтаки – по сути не иудей. Родился около 20 г. до Р.Х. После смерти Ирода I Август утвердил Ирода Антипу правителем Галилеи и населенных евреями областей Заиорданья. Ему было тогда 16 лет. Причем по первому завещанию он должен был наследовать все царство, но перед самой смертью Ирод Великий изменил завещание в пользу старшего брата Архелая. Спор братьев разбирал Август, и он объявил Ирода Антипу правителем (тетрархом) Галилеи и Переи.
Первоначально Ирод был надежным союзником римлян. «Тетрарх Ирод, находившийся в очень дружественных отношениях с Тиберием, основал в честь последнего в самой плодородной местности Галилеи, у Генисаретского озера, город Тивериаду» (Иуд. древности. 18.2.3.). Тивериада была заселена не иудеями, а эллинами. Но эта «дружба» была крепка, пока Тиберий был силен. В 20-ые гг. ситуация стала меняться.
Ирод был женат на дочери арабского царя Ареты. «Влюбившись в жену брата, Иродиаду (она была дочерью их общего брата Аристобула и сестрою Агриппы Великого), он рискнул предложить ей выйти за него замуж. Иродиада согласилась и сговорилась с ним войти в его дом, когда он возвратится из Рима. При этом было условлено, что Ирод прогонит дочь Ареты» (Иуд. др.18.5.1). Эти события описаны и в Евангелии. «
Развод Ирода с первой женой, дочерью арабского царя Ареты, привел к вооруженному конфликту, в котором войска Ирода были разгромлены арабами.
Иисус называет его очень образно: «лисица»! Хитрый. Это он убил Иоанна Крестителя. Потом он искал возможности увидеть Иисуса. Ирод считал, что это Иоанн воскрес. «
Рассмотрим внимательно рассказ о встрече Ирода Антипы с Сыном Давида в Иерусалиме. Пилат отправляет Иисуса к Ироду:
«
Первое, что бросается в глаза – в этом рассказе крайне мало информации. Мы много знаем про разговор Иисуса с Пилатом, о вопросах префекта и ответах Иисуса. А ведь свидетели этого скорее всего только римляне. Допустим самое вероятное, что источник евангелистов сотник, который командовал казнью и потом обратился в христианство (у евангелистов об этом есть). Предание утверждает, что его звали Лонгин (апокрифы называют его Петроний, а Булгаков почему-то Марком). Но при допросе у Ирода должно быть много иудеев, причем земляков-галилеян. Иисус исцелил Иоанну жену Хузы домопрователя Ирода (!) (Лк.8,3) она одна из жен-мироносиц, присутствовала при казни. Уж, кончено, она бы расспросила и мужа, и приближенных. Вместе с тем мы знаем очень мало об этом разговоре. Скорее всего, дело в том, что Иисус просто отказался говорить.
Ирод очень обрадовался потому, что давно хотел Его видеть. Об этом известно – Ирода интересовала способность творить чудеса.
Задал Ему вопросы (какие? о чем? о ком?). Кстати упоминаются и воины Ирода – то есть он привел в Иерусалим вооруженный отряд. Так или иначе – контакта не произошло. Как можно понять, Ирод решил, что Иисус не представляет для него интереса. С какой точки зрения? В свете того, что мы теперь знаем понятно с какой. Он не может быть использован как марионетка в антиримской игре которую Ирод ведет, опираясь на парфян. (Кстати, в Евангелии упомянуты воины Ирода, то есть он привел в Иерусалим вооруженный отряд.)
Что крутилось тогда в голове тетрараха? «Тиберий стар, в Риме разложение, и парфяне решили воспользоваться ситуацией. Артабан готовится занять Армению, предъявил претензии вернуть парфянскую казну. Куда он пойдет дальше? В Сирии у Рима три легиона. Иудеи ждут Мессию, а он, Ирод Антипа, потомок Ирода Великого, незаконный в глазах иудеев, да еще и сын самарянки». Так или примерно так рассуждал этот человек. Он ведь очень хочет стать царем, как минимум как его отец. Евангелисты даже часто оговариваются и называют его царем. Мне кажется, он играл на альтернативах. «Надо чтобы Иисус сначала освободил Иудею от Рима, а там видно будет. Всяко может случиться. Детей у Пророка нет. Если победит Артабан, то договариваться будем с ним. Если – Рим, всегда есть возможность все свалить на Иисуса, а самому попытаться остаться в стороне». Так или иначе, он не стал ничего делать потому, что не встретил поддержки у Христа.
Кстати, здесь же написано что Ирод враждовал с Пилатом (т. е. с римскими властями!) – очень показательно, если мы будем помнить, что Антипа переметнулся к Артабану. Именно к нему Пилат отправил Иисуса для суда. Почему? Если Ирод давно накапливает оружие в своих замках, то до римских властей должны доходить слухи. Пилат проверял Ирода? Провоцировал его?
А ведь Ирод Антипа мог попытаться спасти Иисуса. Достаточно было просто оставить Его у себя. Может все повернулось бы иначе в том числе и в его судьбе (через несколько лет Ирод потеряет власть и будет сослан Калигулой в Испанию). Но тетрарх видимо испугался, что донесут в Рим, о его готовности сохранить жизнь, Человеку, которого сами иудеи обвиняют в заговоре против империи. («
«Сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою». И это понятно – замысел Ирода использовать Иисуса не реализовался («предлагал Ему многие вопросы, но Он ничего не отвечал ему»), а сам Ирод боялся выступить против Рима.
Ничего из того, что обдумывал тетрарх, не случилось. Иисус не стал звать «легионы ангелов», и Ирод потерял к нему интерес. Иерусалим не освободился. В этот момент Рим получил шанс нанести контрудар. В 35 г. по Р.Х. в «Рим прибыли знатные парфяне без ведома царя Артабана… На отправлении тайного посольства к Тиберию настояли один из наиболее родовитых и богатых парфян Синнак и близкий к нему евнух Абд». (Ан.6.31). Тацит сообщает также, что Синнака поддерживал его отец Абдагез, который по словам Иосифа Флавия был начальником царских телохранителей (Иуд. древности.18.9.4). Рим получил очень сильную фигуру в свое распоряжение! Как можно понять Абдагеза возмутила готовность Артабана использовать вавилонских иудеев, для контроля за парфянской знатью: «виду воспользоваться доблестью этих иудейских братьев в свою пользу, а именно думая сделать из них себе оплот против своих собственных сатрапий, которые уже возмутились или собирались возмутиться» (Иуд. древности.18.9.3). По наущению римлян, на Парфию напали скифы, а заговорщики свергли царя и посадили римских ставленников – сначала Фраата, а затем Тиридата. Началась гражданская война, в которой противники Рима продолжали считать своим знаменем Артбана. Его разыскали на берегах Каспия, «покрытый грязью, оборванный, он добывал себе пропитание луком и стрелами». Вскоре Артабан вернул себе власть. «При известии об этом Тиберий пожелал заключить с Артабаном дружественный союз. Получив приглашение в этом смысле, старик охотно принял предложение. Тогда Артабан и римский военачальник Вителлий встретились у берегов Евфрата. На реке был сооружен мост, и посредине этого моста они сошлись, сопровождаемые каждый отрядом своих телохранителей. После того как они обо всем условились, тетрарх Ирод угостил их в роскошной палатке, которую он с большими расходами велел для этой цели соорудить на самой средине моста».
Как можно понять, роль Ирода сводилась не только к тому, чтобы финансово подготовить встречу. Он, видимо, претендовал на то, что является действующим лицом, готовившим соглашение с Артабаном. «Желая, чтобы император от него первого узнал о получении заложников, тетрарх Ирод отправил к нему посланных с письмами, где все было в точности донесено, так что консуляру (Вителлию] не приходилось ничего прибавить к этому. Когда император известил Вителлия, что он уже все знает из донесения Ирода, Вителлий страшно рассердился, видя в этом поступке [Ирода] оскорбление… Однако он подавил в себе гнев до тех пор, пока власть не перешла к Гаю Калигуле». Через два года заговор Ирода стал известен Калигуле. Он лишил Антипу царства и сослал. Иродиада кстати поехала с ним в ссылку, хотя император предлагал ей забрать деньги и вернуться в Иудею.
Интересна и другая деталь: Симон Зилот отправился проповедовать христианство в Парфию.
Подведем некоторый итог. Традиционно при чтении Нового Завета внимание уделяется прежде всего духовному смыслу происходящего, и это правильно. Вместе с тем если иудеи воспринимали все происходящее в их стране в то время с точки зрения возможностей национально-религиозного возрождения, то также воспринимали Иисуса. Если оппозиционные Риму иудейские партии видели в Спасителе прежде всего потенциального царя, то также рассматривали Его и политики и спецслужбы и Рима и Парфии. Сын Человеческий должен был прокладывать путь, для учеников, так, чтобы не втянуть их в политическую интригу: «Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое; тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил и никто из них не погиб…» (Ин. 17.12).
Восстание рабов в Сицилии, движение Аристоника, «восстание Савмака», восстание Спартака и др.
Причерноморье в эпоху эллинизма. Тбилиси, 1985. С. 635–636.
Там же. С. 569.
Там же. С. 570.
Карышковский П.О. О титуле Митридата VI Евпатора (к вопросу об иранских и эллинских традициях в Понтийской державе)» / ПЭЭ. Тбилиси, 1985. С. 572–579, 637.
Там же. С. 205.
Там же. С. 414.
Гуленков определяет его в 60 тыс. талантов.
250 тыс. пехотиы и 40 тыс. конницы. См.
Там же. С. 317.
Там же. С. 318.
Там же…
Й. Кромайер определял численность армии Архелая в 40–50 тыс.
Считается, что это кометы 134 и 120 гг. до н. э. См.
Ее надо отличать от царицы Лаодики Младшей, сестры и жены Митридата VI.
Поздний римский историк Евтропий пишет, что Митридат VI Евпатор царствовал 60 лет.
К.Л. Гуленков предлагает считать датой рождения 131 г. до н. э. (по свидетельство Страбона) и предполагает, что цифра Мемнона восходит к придворной историографии, которая пыталась задним числом связать рождение царя и комету.
С.Ю. Сапрыкин предлагает более позднюю дату убийства Митридата Эврегета – 123 г. до н. э. Он отталкивается от даты рождения царя 134 г. до н. (по комете), а возраст его в момент убийства отца предлагает определить по сообщению Страбона – 11 лет. См.
В сообщении Помпея Торга молодость Митридата удивительным (и подозрительным) образом напоминает молодость основателя Персидской империи, великого царя Ахеменида – Кира Великого. Следует помнить, что официальная пропаганда считала понтийских царей Ахеменидами. В этом случае понятно, почему биография самого знаменитого правителя Понта так похожа на биографию Кира.
При этом следует помнить, что позиции римских и греческих авторов далеко не совпадают.
Об иконографии Митридата см.:
Перевод А.А. Вигасина (см.
Там же. С. 76.
III. 350–362. Цит. по: Книги Сивилл. Перевод М. Витковской и В. Витковского. М., 1999.
Там же. С. 191.
Кажется лишним напоминать, что Митра – бог Солнца.
Книги Сивилл. Кн. III. Стихи 367–379. Здесь, мне кажется, важно учитывать, что автором кн. Пророка Исайя основатель династии Ахеменидов Кир Великий одно время рассматривался как возможный Мессия.
См. об этом в отечественной историографии.
По мнению С.Ю. Сапрыкина, который предлагает «поднять» традиционную хронологию Митридата на два-три года, это было в 109–108 гг. до н. э. См.:
Уже одно это качественно отличает ментальность Митридата и Сталина: вождь СССР, придя к власти, никогда уже не покидал территорию, контролируемую его войсками. Может быть, в энциклопедии, которую читал Дон Левин, нет этого факта?
См. об этом:
Ряд исследователей допускают, что Афинион и Аристион – одно и то же лицо. См. об этом:
См.:
Так знаменитый обол «Дионис-горит» царской чеканки датируется сейчас 100—75 гг. до н. э., а не 81–75 гг., как раньше. (Горит – футляр для лука и стрел у древних греков, скифов и др.)
См. подробнее:
Там же. С. 20.
Дата устанавливается на основании нумизматического материала.
Сапрыкин предполагает, что можно говорить о его армянских корнях.
По мнению С.Ю. Сапрыкина, Марий на самом деле лишь «изучал возможность войны, но не стремился вызвать ее во что бы то ни стало» (Понтийское царство. С. 193). См. также:
См. об этом:
См. об этом:
Так поступают А.В. Короленков и Е.В. Смыков, см.:
Греческий историк Мемнон, правда, называет другие цифры: 190 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы (Memn. XXXI, 1).
Если принять эту версию, то получится, что в отряде Аркафия, Архелая, Неоптолема была сосредоточена вся понтийская конница.
Там же.
Мемнон называет другое имя понтийского полководца – Менофан (Memn. XXXI. 2).
Митридат верил в сновидения, по мнению многих, обладал пророческим даром.
«Стратоника… была, по-видимому, дочерью какого-то старого и бедного арфиста. Играя на арфе однажды во время ужина, она сразу произвела на Митридата столь сильное впечатление, что, забрав ее с собою, он отправился в опочивальню, а старика отослал домой, раздраженного тем, что у него не спросили в вежливой форме разрешения. Однако, проснувшись на следующее утро, отец увидел в своей комнате столы с серебряными и золотыми кубками и толпу слуг, евнухов и мальчиков, протягивавших ему драгоценные одежды; перед дверью стоял конь, украшенный роскошной сбруей, подобно коням, принадлежащим друзьям царя. Полагая, что это шутка, что над ним издеваются, старик собирался уже выбежать за дверь, но слуги задержали его, объявив, что царь подарил ему большой дом недавно умершего богача и эти дары – только начатки и малый образец остального добра и сокровищ, которые его ожидают. В конце концов, насилу поверив своему счастью и надев на себя пурпурную одежду, старик вскочил на коня и поскакал по городу с криком: “Все это мое!” Людям, которые смеялись над ним, он говорил, что не этому должны они удивляться, а тому, что он, обезумев от радости, не бросает в них камнями. Такой-то вот породы и крови была Стратоника» (Plut. Pomp. 36). Точное время этой истории неизвестно, но вряд ли прав Л. Баллестерос-Пастор (Некоторые аспекты образа Фарнака II в античной литературе // ANTIQVITAS AETERNA, Казань, Нижний Новгород, Саратов. 2005, № 1), который считает, что это произошло раньше 100 г. до н. э.
См. об этом:
Just. XXXVIII. 8. 7.
Аппиан считает, что «эфесская вечерня» предшествовала осаде Родоса (Арр. Mithr. 23–24), Мемнон утверждает, что Митридат отдал приказ уничтожать римлян после неудачной осады острова (Memn. XXXI. 3). В историографии утвердилась первая точка зрения. См. об этом:
См. об историографии этой дискуссии:
В 94 г. до н. э. войска полководца Митридата Гордия при поддержке армии царя Армении Тиграна Великого заняли Каппадокию, но были изгнаны римлянами (Plut. Sulla. 5).
Так же считает и
Аппиан утверждает, что высота стен была 40 локтей, Орозий говорит о «семерной стене».
Следует помнить, что эти 5 (или 6) легионов – далеко не полной численности, в когортах около 300 воинов.
Среди военных историков существует дискуссия о том, что скрывается за этим термином. Доминирует точка зрения, что имеется в виду средняя пехота, которая служила связующим звеном между фалангой и конницей. Эта версия идеально согласуется с размещением отряда Таксила между фалангой и конницей Архелая.
Мне кажется, что в карте, которая приведена в работе Молева, содержится ошибка. Архелай стоял не в центре, а на правом фланге.
Сколько их было, неизвестно, но из реконструкции построения видно, что по фронту они занимали 0,6–1 км, то есть вряд ли насчитывали более 5–6 тыс. Собственно, это традиционная численность отряда гипаспистов в эллинистических армиях.
Уже это показывает, что после падения Афин военные ресурсы Митридата были почти исчерпаны.
У римлян Венера – покровительница счастливого случая.
«Греки получили хорошие уроки мстительности и жестокости Митридата… пришел черед хиосцев, на которых царь затаил зло еще со времени “теракта” во время боя с родосцами» (
По дороге на понтийские корабли напали гераклейцы и освободили часть жителей Хиоса (Memn. XXXIII).
В это же время вспыхнуло восстание в Галатии (Арр. Mithr. 46).
См. об этом:
Арр. Mithr. 53.
«Митридат проводил время не за пиршественным столом, а в поле, не в развлечениях, а в военных упражнениях, не среди сотрапезников, а среди [ратных] товарищей; с ними состязался он в конной езде, в беге, в борьбе. И войско свое ежедневными упражнениями он приучил к такой же [выдержке] и терпению при перенесении военных трудов. Таким образом, сам непобедимый, он создал себе неодолимое войско» (Just. XXXVII, 4. 1–2).
См. об этом:
Об этом условии сообщает только Мемнон и добавляет, что римляне его нарушили: «ведь впоследствии римляне поработили многие из этих городов».
«Митридат сохранил за собой часть укреплений в Пафлагонии и Каппадокии, а Сулла подверг разгрому города, перешедшие на сторону царя Понта» (
Если не учитывать, конечно, «заговор Лаодики», который был за 20 лет до этих событий, и вряд ли Сулла его имеет в виду.
В реальности ситуации в Афинах была, видимо, сложнее и среди сторонников Аристиона было много представителей знатных семей. Вероятно, они руководствовались патриотическими и (или) антиримскими чувствами. См.:
См. дискуссию об этом:
Наиболее подробный рассказ о войне и победе Митридата содержится у Аппиана. Мемнон сообщает о том, что война закончилась «вничью»: «В первых стычках войска царя побеждали. Затем успех в битвах стал почти равным, и, наконец, воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв… Поэтому Митридат отправился в области вокруг Фасиса и Кавказа, а Мурена отступил в Азию» (Memn. XXXVI. 3). В Риме победу приписали себе, а Мурена был удостоен триумфа.
Memn. XXXVI. 3.
Там же. С.148.
Там же. С. 329.
«Когда я сотворил Митру, я сотворил его, чтобы ему поклонялись, как и мне» (Авеста Митр-Яшт I).
См.
Мальчик воспитывался матерью – селевкидской принцессой. См. также:
Авеста. М., 1989.
Собственно масштабным был только бой у мыса Тенедос – участвовали 150 кораблей с обеих сторон (о размахе боя флотов Лукулла и Неоптолема в 85 г. до н. э. мы не знаем).
После того как часть ее вернулась в Понт, т. к. «многие из них пришли в негодность и из-за зимы, и, отчасти, из-за морских сражений», в эскадре оставалось еще почти 80 кораблей (Memn. XVLIII.1).
Потери большие и вызывают сомнение. Аппиан сообщает о других потерях в морском бою: «Из римлян было убито до 3000, в том числе один из сенаторов, Люций Маллий» (Арр. Mithr. 71). Кроме того, он утверждает, что римляне потеряли 64 корабля.
Мемнон, правда, осторожно говорит, что царь «теряет некоторые триеры» (Memn. XLII.2).
«Войско фимбрианцев… тайно послало к Митридату с обещанием перейти на его сторону». Однако, когда представитель Митридата прибыл в римский лагерь, «фимбрианцы захватили его, а тех, кто был с ним, убили» (Memn. XL). Мемнон даже называет имя посла Митридата – Архелай, но большинство исследователей отрицают возможность того, что это был знаменитый полководец Митридата.
Может быть, и корпус Вария (см. выше) попал в руки римлян по причине предательства этого человека, а сновидения Лукулла – только образ?
«Мурена и Митридат отправляют послов к гераклеотам, призывая их каждый в свою очередь к союзу против другого. Но, в то время как им представлялась страшной сила римлян, они боялись и соседства Митридата. Поэтому они отвечают прибывшим к ним послам, что при стольких разразившихся войнах можно едва лишь сохранить свою землю, не то что помогать другим» (Memn. XXXVI. 2).
Стратег царского флота «захватил двух знатных мужей из Гераклеи – Силена и Сатира – и не отпускал их, до тех пор пока не убедил помочь ему в войне с римлянами пятью триерами» (Memn. XXXVI.2; Memn. XXVIII.1).
См. об этом:
Там же. С. 103.
Мемнон считает, что 40 000 пехоты и 8000 конницы, но последняя цифра вызывает сомнения (см. ниже) (Memn. XLIII, 3).
У Мурены оставался один (по другой версии – два) легион.
В крайне интересной статье К.Л. Гуленкова этот вопрос даже не ставится, кажется естественным, что после неудачи в конном бою Лукулл избегает сражения.
По версии Мемнона, который считает, что конницы у Митридата было 8000, поведение царя еще менее объяснимо.
80 кораблей погибли у мыса Тенедос, 60 – в буре и 50 – у Лемноса. Часть кораблей, вернувшихся в Понт, видимо, нуждались в ремонте.
Хазанов считает, что для катафрактариев характерны три признака: тяжелая броня у всадника, тяжелая броня коня и длинная пика. Нет оснований утверждать, что у всадников Митридата и Тиграна были все три признака. Поэтому термин этот применяется условно. Вероятно, правильнее – тяжелая конница.
Или несколько меньше, ведь около 1100 тыс. драхм он раздал солдатам в качестве платы за год службы, что-то заплатил за корабли, а что-то подарил меотским вождям в качестве приданого.
Самому Помпею он дал 6000 талантов, солдатам из его войска – по 50 драхм каждому, центуриону – по 1000, а военным трибунам – по 10 000. (Арр. Mithr. 104). Примерно такие же цифры называет и Плутарх, только он считает, что трибуны получили по 6000 драхм, а о доле самого Помпея умалчивает: юношеству об этом знать не надо (Plut. Pomp. 33).
Ряд историков сомневаются в существовании на Боспоре храмовой чеканки. Наличие последней объяснимо в Команах – там было большое храмовое хозяйство и могла быть своя монета. Храмы и святилища на Боспоре, конечно, не имели таких возможностей.
См. краткий обзор дискуссии:
Аппиан упоминает еще сыновей Дария, Ксеркса и Оксатра и дочь Эвпатру, но подчеркивает, что старшим по возрасту (40 лет) и по опыту был Артаферн. Из указания возраста Артаферна можно сделать несколько выводов: он старше Фарнака, которому было 35 лет, и родился Артаферн около 104 г. до н. э. Получается, он мог быть еще сыном Лаодики Младшей (от Митридата или того самого «друга царя», с которым царица изменила?). Если это так, то становится понятно, почему наследником провозглашен был Фарнак.
«Небольшой отряд воинов во главе с дочерью Митридата Клеопатрой прорвался сквозь ряды фанагорийцев и, укрепившись в приморской части города, отчаянно сопротивлялся. Узнав о случившемся, Митридат немедленно отправил на помощь своим несколько кораблей с подкреплением. Но они смогли лишь спасти отряд Клеопатры. Взять Фанагорию оказалось выше их сил».
По сообщению Диона Кассия, Митридат быд убит заговорщиками. Анализ различных версий смерти царя см.:
Речь не идет о полной независимости полиса; Рим, видимо, сохранял покровительство над городом. См.:
Страбон сообщает об ограблении Фарнаком святилища мосхов и цитирует Еврипида: «После разорения страны страдает божество». Иными словами, он говорит о завоевании Колхиды.
См. например:
Уничтожен понтийский легион, и из двух галатских остался один (см. ниже).
Этническая или социальная группа на Боспоре.
Кажется, что здесь на всякий случай уместна биографическая справка. Д. Клугер не только писатель (автор детективов и фантастики). Клугер по образованию физик (окончил Симферопольский университет). Много лет занимался клинической дозиметрией, автор нескольких изобретений.
В прилагаемых фрагментах из трудов древних историков написание некоторых исторических имен и географических названий может отличаться от современного. –
Первая публикация: Альфа и Омега, 2009, № 1.
Западноевропейская традиция приписывает волхвам имена Каспар, Мельхиор и Бальтасар (Валтасар). –