На излете 1918 года высокая, со стройными ногами 25-летняя Дороти Шейвер ступила на платформу Гранд-Сентрал и через пару минут окунулась в суету Манхэттена. Зачесанные назад каштановые волосы подчеркивали ее резкие черты, особенно нос с горбинкой. На людном тротуаре у вокзала в ее душе нарастало чувство, что здесь она дома, пусть даже окружающее пространство ни капли не напоминало арканзасский городок ее детства. Дороти приехала не одна, компанию ей составляла сестра Элси. Миниатюрная – не больше 40 килограммов – с обрамляющими лицо густыми ярко-рыжими волосами, на два года младше, Элси относилась к этой поездке с куда меньшим энтузиазмом. Сестры были неразлучны, но при этом вы бы редко встретили бо́льшие противоположности. Дороти отличалась практичностью и способностями к математике, а Элси слыла мечтательницей, писала рассказы для детей, рисовала фантасмагорические акварели. Дороти тянуло к большому городу, а Элси больше любила открытые пространства, деревья, но старшая сестра всегда шла впереди, а младшая неизменно следовала за ней.

Сестры жили в Чикаго, где Элси училась в Академии изящных искусств, а Дороти посещала занятия в местном университете. Билеты на поезд они купили спонтанно, ради забавы – после того как Элси получила неожиданно крупный чек за иллюстрации для каталога детских товаров универмага «Маршалл Филдз». Бедным девушкам он показался золотым дождем.

Бурно празднуя свалившиеся на голову деньги и уже успев немного поостыть, Дороти отвела младшую сестру в сторону и прошептала тоном заговорщика:

– Слушай, нам сейчас жилось нелегко. Думаю, надо немного развеяться. Давай съездим в Нью-Йорк хотя бы на выходные?[24]

Родители пришли бы в ярость, но, к счастью, они остались в Арканзасе, так что девушки отправились на вокзал и купили билеты, не пожалев денег на отдельное купе с салоном.

У сестер был с собой единственный чемодан на двоих, они ничего не знали ни о городе, ни о его гостиницах, и в итоге сняли замызганную комнатушку в каком-то убогом хостеле на 23-й улице. Перед сном они придвинули к двери шкаф – от грабителей.

– Ну давай останемся еще на чуть-чуть! – взмолилась Дороти, когда их выходные подходили к концу.

– Но что скажут мама с папой? – спросила в ответ Элси.

– Как раз пишу им, что мы здесь и немного задерживаемся.

– А деньги?

– Если будем благоразумны, на пару дней хватит, – заверила Дороти сестру[25].

Дороти и в самом деле написала родителям в Мену, арканзасский городок в лесистых горах Уошито на границе с Оклахомой. Узнав, что дочки смылись без спросу в Нью-Йорк, взволнованная мать сразу переслала им телеграфом деньги и позвонила жившему там кузену, умоляя проверить, все ли в порядке. Тот выполнил просьбу и, увидев комнату племянниц, решил взять дело в свои руки – нашел им жилье получше на Восточной 38-й улице, на втором этаже приличного особняка, которым владела пожилая добродушная пара, позволившая Элси рисовать в свободной комнате третьего этажа на солнечной стороне. Но материальных проблем все это не решало.

«Средств хватило на неделю с хвостиком, и мы остались без гроша», – писала Элси. Пытаясь найти выход, Дороти напомнила сестре о финансовом успехе в «Маршалл Филдз». Когда они жили в Чикаго, родители слали им кое-какие деньги, которых хватало на еду и квартиру, но всевозможные городские чудеса оставались им не по карману. О возвращении в Мену они обе даже не думали. «Это было – пан или пропал, и мы решили поставить на “пан”»[26].

Среди друзей Элси по школе искусств считалось обычной практикой слоняться по городу, демонстрируя свои портфолио рекламным агентствам и крупным магазинам. Элси не была исключением – именно так она и набрела на огромный «Маршалл Филдз», чей собственный рекламный отдел заказал ей иллюстрации для каталога детских товаров. И заплатил более чем щедро. Так, может, в Нью-Йорке тоже сыщется что-нибудь подобное? Выдвинувшись на Пятую авеню, улицу лучших универмагов, в первом же из них – «Бест и K°» – Элси, показав свои рисунки, получила небольшой заказ. Переговорами об оплате занималась Дороти.

Элси, стало быть, пока пристроили, и Дороти приступила к поиску работы для себя. И в принципе нашла. Вполне приемлемое место, хоть и не вполне ее призвание – редактором кинопрограммы за 30 долларов в неделю. Они обе пребывали в поиске своего места в жизни. Потом настал момент, когда мать прислала последний чек. «С этого момента нам пришлось полагаться лишь на свои силы»[27].

Дороти и Элси приехали в Нью-Йорк в самом конце Первой мировой – когда по всей стране в большие города хлынула целая волна молодых незамужних женщин, надеющихся на карьеру. Национальное сознание завоевал новый женский стереотип – яркая, свободная от сексуальных предрассудков, финансово независимая «эмансипе», – для девушек тех лет этот образ служил воплощением невообразимых дотоле свобод. Тем же летом – после переезда сестер – Конгресс принял эпохальную Девятнадцатую поправку, гарантирующую женщинам избирательное право. Американская эра прогрессизма была в полном разгаре, университеты открывали двери все большему числу студенток, расширяли образовательные программы новыми курсами по специальностям, которые считались приемлемыми для девушек, – социальная работа, преподавание, уход за больными. Кроме того, женщины, которых во время войны массово брали на вакансии, прежде для них немыслимые, – оружейное, текстильное производство, стенография, бухгалтерия, – отнюдь не собирались сдавать свои позиции после возвращения мужчин с фронта. «Настала пора, когда мы обретаем право требовать свободы трудиться там, где нуждаются в нашем труде, – заявляла суфражистка Анна Говард Шоу, – свободы занимать подходящие для нас рабочие места»[28].

Тем временем вступил в силу сухой закон, и жизнь в Нью-Йорке постепенно делалась брутальной: прокуренные подпольные бары, бандитского вида бутлегеры – все это выплескивалось на улицы вместе с потоками самогонного джина.

От жизни на Манхэттене у сестер голова шла кругом. Иллюстрации для магазинного каталога и копирайтинг для кинотеатров – в целом неплохо для начала, но им не терпелось достичь большего. Как-то раз ночью девушкам не спалось, и они пустились в обсуждение своей ситуации. Дороти вспомнила статью о Роуз О’Нилл, художнице и авторе комиксов про малыша Кьюпи, которая – если верить журналу – заработала 50 тыс. долларов, превратив своего персонажа в реальную, завоевавшую народную любовь куклу.

– Придумай куклу! – убеждала Дороти сестру[29]. – Оригинальную, не похожую на другие. За тобой – дизайн, а за мной – продажи, и тогда у нас хватит денег, чтобы остаться в Нью-Йорке[30].

Обдумывая идею, Элси решила черпать вдохновение из историй, услышанных в детстве от деда. Городок Мена вырос вокруг железнодорожной станции на южной ветке от Канзас-Сити – между Форт-Смитом и Тексарканой. Их отец Джеймс – в надежде устроиться получше – переехал в Мену из Сентер-Пойнта, который в те времена был совсем мелкой деревенькой, «совершенной дырой»[31]. На новом месте он вел адвокатскую практику, а позднее стал судьей. Высокая брюнетка Дороти внешне пошла в него, а Элси выросла похожей на их мать Салли – миниатюрную, благонравную красавицу-южанку с гладкой кожей и огромными глазами василькового цвета. По меркам Мены их семья, где, кроме дочерей, было еще два старших сына, считалась зажиточной – ведь Джеймс состоял в школьном попечительском совете и в совете директоров местного банка, – но богатыми их было не назвать, и они, как и все местные жители, зачастую меняли услуги на товары. «Фермеры платили юристам своими продуктами, врач заботился об адвокате, а адвокат – о враче, – вспоминала Элси. – Я даже не помню, видела ли в детстве хоть раз бумажные деньги, хотя в ходу было серебро, и я порой слышала, как говорят о “двух монетах” или “шести монетах”»[32].

Шейверы жили в большом, опоясанном террасой доме с колоннами в греческом стиле и просторным задним двором, где выделялся гигантский дуб. Фруктовый сад с виноградником, огород, конюшня для двух пони, теннисный корт, который Джеймс построил для детей в сосновой роще за домом. Будучи начитанным человеком, он собрал неплохую библиотеку – Диккенс, Вальтер Скотт, путевые заметки Стоддарда[33] – и побуждал юную часть своего семейства наведываться к этим полкам почаще. Он всячески поощрял обсуждение острых вопросов, и вся семья за обеденным столом нередко вела дискуссии о политике и на другие актуальные темы.

Дети Шейверов были весьма неугомонной командой (они, к слову, росли под присмотром чернокожей няньки по имени Поп, которая вышла замуж за человека по прозвищу Ган[34], что служило поводом для их бесконечных шуток)[35]. Средняя по возрасту Дороти – ее в семье называли Диди – играла с братьями в бейсбол и теннис, была капитаном школьной баскетбольной команды. Она отличалась умом – окончила школу со вторым высшим показателем баллов и поступила в Университет штата Арканзас, – но также и импульсивностью, могла вспыхнуть на ровном месте. В семье частенько вспоминали, как Дороти однажды после нагоняя за очередной проступок ринулась на кухню, схватила там кусок сливочного масла и размазала его по стене гостиной. Сколько бы Салли ни переклеивала потом обои, жирное пятно проступало вновь и вновь.

В Арканзасе Шейверов помнили с давних пор. Дед Дороти по материнской линии был владельцем и главным редактором «Арканзас Газет», он прославился дуэлью с главой конкурирующей «Арканзас Баннер» после того, как обозвал того на первой полосе трусом. (Ружье дало осечку, и он получил ранение – но соперник сразу бросился к нему на помощь, дабы остановить кровь, и после того случая заклятые враги сделались неразлучными друзьями.) А дед по отцовской линии, Роберт Шейвер по прозвищу Боевой Боб, стал знаменитостью в битве при Шайло[36], где воевал на стороне конфедератов против армии генерала Улисса Гранта, – дважды оставался без коня и выжил после взрыва снаряда, несколько часов пролежав без сознания. Говорят, в той битве полк Боевого Боба сдался последним[37].

После поражения южан за голову Боевого Боба назначили награду, но он спасся, добравшись верхо́м до Нового Орлеана, а его семья последовала за ним на лодке по реке. Оттуда они все вместе сбежали в Британский Гондурас, где четыре года прожили в джунглях, строя себе шалаши из пальмовых ветвей и постоянно рискуя погибнуть от змеиного укуса или попросту от голода. К 1875 году сподвижники Боевого Боба вновь оказались у власти и позднее провели дискриминационные «законы Джима Кроу»[38]. Он вернулся домой героем и получил там пост окружного шерифа. Примкнул к Ку-клукс-клану – причем стал членом главного совета организации, имея в распоряжении отряд из 10 тысяч человек.

Для Шейверов – как и для многих других белых южан – воспоминания о Гражданской войне были унизительны и болезненны, и Джеймс, заставший гондурасские годы совсем еще мальчиком, призывал дочерей: «Нам следует быть добрее к отцу, относиться к нему с пониманием, ведь вся его жизнь – то одна война, то другая»[39]. Многие годы спустя Элси подчеркивала, что – несмотря на дикий расизм деда – ее отец «никогда не проявлял снисхождения к нетерпимости в любом ее проявлении». «Любой человек имеет такое же право на свою жизнь, как и вы», – учил он[40].

В их городке происшествия на почве расизма случались удручающе часто, и Дороти – вне всяких сомнений – в детстве многократно доводилось слышать исполненную ненависти риторику. Когда ей было восемь, афроамериканец по имени Джон Блейк сел в Мене на поезд, откуда его жестоко вышвырнули на полном ходу[41]. В том же году в той же Мене линчевали 36-летнего Питера Берримена, которого многие считали не вполне вменяемым. Его арестовали за то, что он дал пинок белой девочке 12 лет, якобы нанеся ей телесные повреждения, и в первую же ночь после ареста люди в масках, ворвавшись в камеру, выволокли его оттуда. Наутро Берримена нашли повешенным на дереве – «в него выстрелили, – как вспоминал свидетель, – ему проломили череп, перерезали горло»[42]. Тело оставили висеть для всеобщего обозрения, и туда успели наведаться сотни любопытствующих горожан[43]. За сведения об убийцах назначили награду, но так никого и не нашли. Местное черное население сделало выводы: из 152 афроамериканцев, проживавших в Мене по состоянию на 1900 год, к 1910-му осталось лишь 16[44]. В 1920 году во всем округе насчитывалось всего девять чернокожих, а в 1937-м умер последний. Мена относилась к числу так называемых закатных городов – их жители запретили афроамериканцам появляться на улицах после захода солнца, и правило это всячески реализовывалось с помощью угроз, рукоприкладства и прямого насилия. У въезда в городок красовался плакат с недвусмысленным предупреждением: «Ниггеры! Солнце да не зайдет, пока вы в Мене»[45].

Дороти никогда публично не высказывалась по поводу расистских настроений деда. Нам сегодня трудно судить, как именно они повлияли на ее мировоззрение, но кое-что мы можем понять, исходя из ее дальнейшей жизни. По мере роста влиятельности и власти она стала ярой сторонницей расового равноправия. В эпоху маккартизма, когда вовсю работала Комиссия по расследованию неамериканской деятельности[46], Дороти демонстративно отстаивала свободу мысли и открыто порицала конформизм.

Элси же была склонна вспоминать о тяготах белых южан сквозь призму семейной истории. Она писала, что после войны у Боевого Боба «не осталось ни гроша, не осталось вообще ничего. В те времена практически все южане жили очень трудно – из репы жалости не выжмешь». С приближением старости Боб перевез семью в Мену. «Мы порой видели в деде образ Бога, – вспоминала Элси. – Вот он сидит в своем кресле-качалке – седобородый, разомлевший на солнце, и именно так мы и представляли Бога – тоже в кресле-качалке, а седая борода плывет среди облаков»[47].

Боб был превосходным рассказчиком, ему доставляло удовольствие плести длинную нить своих повествований, а внуки обожали его фантастические истории. Ему особенно удавались сказки про Нигделяндию, волшебную страну, которой правила добросердечная принцесса Оли-ке-воб. «Мы с Элси относились к ней с нежностью, нам хотелось ее защитить, – писала Дороти. – Во всех известных нам сказках принцессы славились милыми, миниатюрными ножками, но стопы Оли-ке-воб были очень большими, и она всячески старалась скрыть это»[48]. Вспоминая дедушкины истории про Нигделяндию, она начала придумывать образы спутников принцессы.

В скором времени Элси воплотила ее замыслы в кукол, назвав серию «Пятеро Шейверят». Кроме самой принцессы там был, например, Томас Сквиликс, «самый младший член семьи» – оставшись «без мамы Феликс и папы Деликса», он мечтал, чтобы его «усыновили, приняли в дом и хотя бы чуть-чуть любили». Еще – трусишка Кетси Пайпер, которой нравилось, «когда ее прижимают к груди», вместе с Оли-ке-воб-малюткой, которая раньше была старой простецкой диванной подушкой. «Однажды ночью – пока никто не видит – из моих плеч вдруг выпрыгнула голова. На следующую ночь прямо перед моими глазами стала молотить воздух пара ножек, но я лишь перевернулась на другой бок. А на третью ночь вылезли две руки, прорезался голос – вот так я и появилась на свет». Пятую куклу звали Патсэй Дула, ребенок «индуски» и ирландца – «глаза синие, волосы рыжие, улыбка во весь рот, и – никаких забот!» Это были мягкие на ощупь, кремовые куклы с шелковой набивкой и волосами из пряжи ярких, необычных расцветок – канареечно-желтый, красная хна; нарисованные от руки личики с пухлыми розовыми щечками, распахнутые черные глаза. Элси уложила кукол в расписанные картонные коробки, снабдив их открытками с историями персонажей, выведенными кокетливым, задорным почерком.

Однажды поздним воскресным утром в дверь позвонили. Элси как раз закончила работу над образцами кукол, и сестры сели перекусить тостами с чаем. На пороге стоял высокий, седой, франтоватый человек – в цилиндре, визитке и брюках в полоску. Рядом с ним – женщина, под стать ему одетая с иголочки.

– Добрый день! Меня зовут Рэйберн. А это – миссис Рэйберн. Можем мы поговорить с мисс Шейвер?[49]

Дороти представилась и учтиво пригласила пару войти. Гадая, что это за люди, она припомнила – ведь мать говорила: к ним хочет наведаться ее нью-йоркский троюродный брат. За чаем завязалась светская беседа, но у сестер было слишком мало общего со старшими гостями, а семейная тема вскоре себя исчерпала. Пытаясь найти новый предмет для разговора, Дороти поведала о Шейверятах и велела Элси показать кукол. Художественность их исполнения сразу покорила сердце миссис Рэйберн. Ее супруг внимательнейшим образом рассмотрел каждую, вертя в руках, параллельно задавая вопросы о том, как Элси их делает и сколько они планируют за них выручить. Гости ушли, оставив сестер заинтригованными таким интересом к их скромному проекту.

Ответ они получили на следующее утро, когда в дверь снова позвонили. На пороге стояли четверо.

– Мы из «Лорд энд Тейлор», – сказал один из них. – Мистер Рэйберн рассказал нам о куклах. Не могли бы вы их показать?

– Мистер Рэйберн…?

– Да, мистер Рэйберн, наш президент. В смысле глава универмага «Лорд энд Тейлор»[50].

Дороти никогда не расспрашивала мать о том, чем занимается дядя, но этот сюрприз оказался весьма приятным. Среди неожиданных гостей был руководитель отдела игрушек в «Лорд энд Тейлор», и их визит увенчался первым заказом на партию Шейверят.

Элси принялась за работу, она шила и раскрашивала, не покладая рук, и через пару недель после визита Рэйбернов Шейверята украшали рождественские витрины «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню. И в первый же день, без всякой предварительной рекламы, универмаг продал 110 кукол. Известность Шейверят росла день ото дня, и «Нью-Йорк Трибьюн» даже посвятила целый разворот «новому племени кукол для детей и взрослых». В интервью Элси рассказала, что персонажи, по ее замыслу, предполагались «причудливыми» и «эксцентричными», дабы привить детям «вкус к абсурду». Среди учеников начальных школ Шейверята произвели настоящий бум – дети со счастливым видом шагали по тротуарам Нью-Йорка, а с запястий – словно дамские сумочки – свисали болтающиеся в разные стороны куклы. Они несли в себе дурашливый юмор, их покупали даже бизнесмены, дабы разбавить строгий декор своих офисов. «Трибьюн» назвала Элси «застенчивой, не сказать робкой», но – говорилось далее в статье – «не стоит недооценивать Дороти», поскольку «за практичность в дуэте» отвечает именно она. «Автор Шейверят – безусловно, Элси, но едва ли мир Пятой авеню имел шанс увидеть этих кукол, если бы не Дороти»[51].

Благодаря популярности Шейверят, Дороти и Элси стали получать предложения продать права на массовое производство. Но сестры отказались от этого пути, решив развивать бизнес собственными силами. Они арендовали помещение на 47-й улице рядом с Пятой авеню и открыли там свой магазин. Дороти обслуживала клиентов, работала с заказами от универмагов, а Элси руководила процессом в мастерской, где трудилась бригада нанятых швей. Для 1919 года было весьма необычно, чтобы две юные девушки своими силами вели столь успешный коммерческий проект. «Они развивают весьма прибыльный бизнес, – восхищался репортер из “Мена Стар”, местной газеты их родного городка, – делают себе имя на изобретательности – причем в городе, где изобретательностью никого не удивишь»[52]. Талант вкупе с деловой хваткой помогли сестрам остаться в Нью-Йорке.

В апреле 1905 года, как раз накануне Пасхи, в оживленном торговом квартале Ричмонда, Виргиния, впервые распахнул свои двери «Сент-Люк Эмпориум». В новый универмаг сразу же хлынули толпы посетителей – тут тебе и обувной отдел, и высокие стойки с галантереей, и вешалки со стильными готовыми платьями. Электрическая вывеска на фасаде, раскрашенные восковые манекены в витринах, но главное новшество – не в этом. «Сент-Люк Эмпориум» открыли афроамериканки для афроамериканок. И это при том, что мы – в бывшей столице Конфедерации, в городе, где вовсю действовали дискриминационные, антиправовые «законы Джима Кроу», где волеизъявление черного большинства подавлялось с помощью предвыборных махинаций, где налог на голосование фактически лишал черное население избирательных прав, где чернокожего директора школы могли запросто выгнать с работы, где в общественном транспорте действовали принципы сегрегации. Появление такого универмага в подобной атмосфере можно считать поистине историческим достижением.

Даже у белых работающих женщин жизнь в те времена была непростой, а что уж там говорить о женщинах с другим цветом кожи. Открытие «Эмпориума» стало на тот момент последним решительным шагом Мэгги Лины Уокер, одной из самых известных фигур в негритянских бизнес-кругах Ричмонда, поставившей перед собой цель дать толчок к развитию местного чернокожего сообщества. Ее универмаг, с одной стороны, предоставлял афроамериканкам шанс заработать, обрести финансовую независимость, построить собственную карьеру, а с другой – в нем все было ориентировано на чернокожих клиенток.

Афроамериканская пресса приняла новый магазин восторженно. «“Сент-Люк Эмпориум” – предприятие с огромным потенциалом, там во всех без исключения отделах – масса покупательниц», – писала, например, «Нью-Йорк Эйдж». А продавщицы – «хоть и без опыта в этом деле, принялись за работу не хуже ветеранов отрасли»[53]. В универмаге имелось «все, что может захотеть женщина», – признавала «Нью-Йорк Уорлд», восхищаясь «современнейшим огромным четырехэтажным заведением в самом сердце самого фешенебельного городского района»[54].

Успех Мэгги был для того времени явлением необычным. Ее мать – бывшая рабыня, которая позднее работала служанкой у Элизабет Ван Лью, известной шпионки Армии Союза и аболиционистки, а биологический отец – иммигрант-ирландец, сражавшийся за конфедератов и обрюхативший мать Мэгги, когда той было всего шестнадцать. Еще подростком Мэгги вступила в негритянский благотворительный Независимый орден Святого Луки[55]. Позднее – когда после замужества ей пришлось оставить работу школьной учительницы – она посвятила ордену много сил и занимала там ряд высоких постов. Создала афроамериканскую газету и страховую компанию для женщин, а в 1903-м – за два года до открытия «Эмпориума» – основала «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банк», чтобы приучить молодых чернокожих женщин делать банковские сбережения. Мэгги была первой афроамериканкой – учредительницей и главой банка. После ряда слияний с другими ричмондскими кредитными организациями он стал называться «Консолидэйтид Банк энд Траст», и перешел к новым владельцам лишь в 2005 году, поставив рекорд самого долгого существования банка с чернокожим президентом.

«Белые требуют, чтобы у нас были отдельные трамваи, церкви, школы, гостиницы, парки, общественные места, – провозглашала Мэгги, убеждая собравшихся черных мужчин поддержать ее универмаг. – Так зачем же навязываться там, где нас не хотят? Тратьте свои деньги у нас. Помогите нам помочь самим себе!»[56]

После торжественного открытия «Сент-Люк Эмпориума» первоначальное опьянение сменилось похмельем – на первых порах универмаг выживал с трудом. Услугами «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банка» чернокожее население пользовалось с удовольствием, чего нельзя сказать о магазине «Эмпориум».

«Вы прекрасно знаете места, где покупаете головные уборы, обувь, одежду, – продолжала Мэгги. – Там всегда есть белая женщина. Вы знаете, каково будет вашей жене с детьми, если они придут туда за шляпкой или галантереей. А белая женщина там всегда». И она там именно «благодаря вашим деньгам, вашему влиянию, благодаря тому, что вы – тамошние клиенты, в то время как ваши собственные женщины, плоть от плоти и кровь от крови ваши, вынуждены выкручиваться как могут»[57].

Универмаг предоставлял афроамериканкам хорошо оплачиваемую работу, но без поддержки сообщества ему было не выжить. «“Сент-Люк Эмпориум” – это во многом дело рук наших женщин. Раз мы смогли объединиться и ценой многих усилий добиться того, чего мы добились, разве сердце не велит вам тратить теперь свои деньги у нас?»[58]

Однако чернокожие клиентки в универмаг не спешили. Возможно, это объяснялось их ограниченной покупательной способностью, или, может, они считали, что в «белых» магазинах товары качественнее и моднее. В любом случае, поддержка универмага с их стороны была более чем скромной. Мэгги, кроме всего прочего, столкнулась с открытой дискриминацией со стороны белого населения Ричмонда – особенно других коммерсантов. Ведь прежде чем открыть магазин, она два года тайком подыскивала в торговом районе участок для будущего универмага. Но об ее планах в итоге узнали, и белые коммерсанты стали предлагать ей за этот участок на 4 тыс. долларов (128 тыс. в сегодняшних ценах) больше его тогдашней стоимости. «Если они дают такую сумму, значит, мы на верном пути», – заявила Мэгги партнерам, отказавшись от предложений[59]. Белые конкуренты подняли ставки до 10 тыс. (более 350 тыс. в сегодняшних ценах), но Мэгги оставалась непоколебима.

Мэгги продолжала воплощать свой проект, и, когда «Сент-Люк Эмпориум» в итоге открылся, белые владельцы окрестных магазинов поклялись вытеснить его из бизнеса. Они объединились в Ассоциацию розничной торговли. «Ну и зачем им это понадобилось? – вопрошала Мэгги. – А затем, чтобы попросту выдавить негритянских коммерсантов с рынка – наше присутствие для белого торговца оскорбительно, ведь черные конкуренты кладут в свой карман ту пару долларов, которая иначе оказалась бы в его кошельке»[60]. Владельцы «белых» магазинов разослали предупреждения всем оптовикам, имеющим дела с «Эмпориумом», требуя, чтобы те прекратили поставки, и грозя им бойкотом. Причем география рассылки отнюдь не ограничивалась Ричмондом – такие письма получали даже фирмы в Нью-Йорке. Некоторые поставщики стали требовать, чтобы «Эмпориум» расплачивался по счетам немедленно, отказывали универмагу в кредите, а иные и вовсе прекратили с ним отношения. Полки магазина постепенно пустели.

«“Сент-Люк Эмпориум”, негритянский универмаг на Уэст-Брод-стрит, где и руководители, и покупатели – исключительно представители цветной расы, – сталкивается с большими проблемами», – сообщала газета «Ричмонд Ньюз Лидер» в статье «Кредиторы преследуют “Сент-Люк Эмпориум”». Автор подробно рассказывал, как один из оптовиков подал против универмага иск на 960 долларов (33 тыс. в сегодняшних ценах) за неоплаченные счета[61]. Мэгги горько сетовала на развязанную против нее кампанию. «Белый человек не намерен ждать, пока негр станет финансовым гигантом, – говорила она. – Он скорее нападет на него, свяжет его по рукам и ногам, пока тот еще в колыбели, беспомощный младенец в пеленках»[62].

Несмотря на все эти трудности, «Сент-Люк Эмпориум» продержался на плаву целых семь лет. Но к январю 1912 года его финансовое положение стало совсем отчаянным, и он в конечном счете закрылся. «Если бы все зависело от уверенности в своих силах и здравомыслия, мы сегодня имели бы великий памятник готовности негра заплатить свою цену за бизнес и успех», – размышляла Мэгги[63]. В первый год существования универмага продажи составили 33 тыс. долларов (более миллиона в сегодняшних ценах), а к моменту закрытия этот показатель рухнул на 60 с лишним процентов[64]. «Мы, негры, понимали, что должны по крайней мере иметь возможность научиться самим покупать и самим продавать, – говорила Мэгги. – Но “Эмпориум” не выдержал конкуренции с обеих сторон, поскольку мы не встретили поддержки со стороны представителей нашей же расы». Это был нелегкий момент. «Опустив веки и обронив слезу, мы тяжко вздыхаем, вспоминая рождение, жизнь и смерть нашего предприятия»[65].

Однажды зимой 1932 года Гортенс наблюдала, как за высокими окнами ее жилища кружится легкий снежок. Каменный, на каркасе из темного дерева дом с округлой башенкой и крутыми скатами крыши напоминал средневековый замок, высящийся над зелеными газонами и чистыми белыми тротуарами. Получив прибавку к жалованию – а ведь Гортенс знала, что так и будет, – Флойд перевез семью из Бруклина в Форест-Хилс, утопающий в зелени фешенебельный район Куинса рядом с Лонг-Айлендом, который в те времена считался «фермерским островом». Гортенс оторвала взгляд от окна и оглядела комнату – ей нравилось смотреть на огонь в камине с его солидной мраморной полкой и висящей над ним картиной маслом, вдыхая еще свежий аромат рождественской елки. Так непохоже на пустынные холмы и саманные дома ее детства! И она наслаждалась этим чувством, тем, насколько безупречно выглядит обстановка вокруг нее. «В этой красоте и умиротворенности есть и мой вклад, – размышляла она, – все, что здесь происходит, люди, которые здесь живут, – это мои приятные хлопоты». «Я, – говорила себе Гортенс, – женщина, обретшая столь редкую и трудноуловимую вещь под названием “счастье”»[92].

Ее тихую идиллию нарушил резкий телефонный звонок – Флойд сообщил, что к ужину приведет кое-кого из коллег. Потом в комнату влетел десятилетний Брюс и, рухнув в свое любимое кресло – выбросить эту старую рухлядь не поднималась рука, невзирая на мольбы их дизайнера, – принялся за подробнейший рассказ о победе его хоккейной команды. Затем по комнате прошел сквозняк – это вернулся 18-летний Стенли, ему не терпелось похвалиться собственными подвигами – на танцевальном чаепитии.

Гортенс позвонила Энн, младшей сестре. Они всегда были дружны, но в последние годы сблизились еще больше после того, как Бойд, супруг Энн, стал работать вместе с Флойдом и их семья, покинув Юту, поселилась по соседству. Бойд, судя по всему, был в числе сегодняшних гостей, и Энн пригласила Гортенс прийти поужинать к ней. «Пусть они проведут вечер в своей мужской компании», – предложила она[93]. Прежде чем отправиться к сестре, Гортенс дала наставления прислуге: поварихе поручила приготовить ростбиф для Флойда и его товарищей, дворецкого проинструктировала по поводу вин, – потом посидела с Брюсом, пока он поглощал свой гамбургер, и помогла Стенли с «бабочкой» к фраку. Справившись со всем этим, она спустилась по ступенькам крыльца в тишину вечерней улицы.

У Энн беседа сестер коснулась одной их общей знакомой – той надоело заниматься исключительно домашним бытом, и она решила открыть свой бизнес по дизайну интерьеров.

– Не понимаю я этого, – сказала Гортенс. – Мне никогда не казалось, что моя жизнь может наскучить. А тебе?

– Не то чтобы наскучить, – ответила Энн, – Но я все же думаю, что женщину едва ли может серьезно увлекать домашнее хозяйство, если кроме этого больше ничего не делать. Лучше найти еще какое-нибудь интересное занятие.

– То есть, если хочешь сделать жизнь разнообразнее и интереснее, обязательно заниматься бизнесом? – не сдавалась Гортенс. – В сутках и без того слишком мало часов, чтобы все успеть, и есть еще бесчисленное множество вещей, на которые никак не выкроить время.

В ее представлении предпринимательница – дама суровая, неженственная, «жесткая и расчетливая», как выразилась она в беседе с сестрой[94]. Потом они переключились на другие материи, но позднее, годы спустя, Гортенс вспоминала тот разговор с изумлением – учитывая, какой оборот приняла ее жизнь.

В те дни мир переживал переломный момент. Экономика лежала в руинах, фирмы – от финансовых до промышленных – сыпались, как костяшки домино, оставляя миллионы американцев без работы. Промышленный индекс Доу-Джонса упал до 41, минимального за всю его историю значения, уровень безработицы достиг 24 процентов, а у Капитолия прошло в общей сложности около двух с половиной тысяч «голодных маршей»[95]. Франклин Рузвельт разгромил на выборах своего соперника, действующего президента Герберта Гувера, а группа конгрессменов ратовала за отмену сухого закона, то и дело приглашая на заседания разных экспертов – например, одного профессора из Йельского университета, который демонстрировал пробирки со спиртом, доказывая, что пара-другая бокалов в день оказывают тонизирующее действие. В лобби Рейхстага то и дело вспыхивали потасовки на кастетах между коммунистами и нацистами, а поддержка метившего на пост рейхсканцлера Гитлера тем временем росла. В Нью-Йорке, всего в нескольких кварталах от универмага «Бонвит Теллер», стихийно возникали импровизированные городки бездомных – в том числе Фоготтен Мэнс Галч[96], расположившийся на пыльной территории высохшего водохранилища Центрального парка площадью в два с половиной гектара, или Хардлаксвиль[97] на берегу Ист-Ривер, состоявший из 850 картонно-жестяных халуп[98].

Гортенс по большей части жила в отрыве от этих реалий, но, проезжая по улице в своей машине с шофером, она не могла не замечать растянувшиеся на целые кварталы очереди за хлебом, многочисленных бывших бизнесменов, торгующих на тротуарах яблоками, толпы трудяг, оставшихся без работы и стоявших теперь с плакатами на шее, умоляя помочь им устроиться.

При столь высоком уровне безработицы среди мужчин у безработных женщин шансов на трудоустройство практически не было. В 30-е годы женщины оказались в той же ситуации, с которой они столкнулись в начале века, когда из-за сексизма и отсутствия государственной поддержки постепенно лишились возможности получать даже те скромные доходы, что были доступны им в годы прогрессивизма. Эти «качели», когда женский труд попеременно то прославляют, то проклинают, сохранятся в последующие десятилетия – вплоть до конца 60-х. Женское освободительное движение постепенно размоет культ «хранительницы домашнего очага», парадигма сменится, и социокультурное принятие работающей женщины станет шире.

По мере усугубления Депрессии пресса все чаще отзывалась о работающей женщине как о наглой, навязчивой «гостье», отбирающей работу у более достойных ее мужчин. Избавлялись и от матерей-одиночек, вкалывающих у станка, чтобы прокормить детей, и от девушек на конвейерах, зарабатывающих ради материальной поддержки своих безработных отцов. При этом риторика приписывала им эгоизм и даже безнравственность. В своей статье «Лишатся ли женщины работы?», посвященной этой атаке на трудящихся женщин, журналист-либерал Норман Казинс очень хорошо резюмировал мнение своих оппонентов: «Сегодня в Соединенных Штатах около 10 млн безработных. И около 10 млн незамужних или семейных женщин, имеющих постоянную работу. Давайте же попросту уволим всех этих женщин, нечего им там делать, а мужчин поставим на их место. Вуаля! Никакой безработицы. Никаких пособий. Никакой Депрессии»[99].

Образованных женщин тоже настойчиво уговаривали поумерить свои карьерные амбиции и оставаться дома. «[Вы должны задуматься], насколько вам необходимо работать по найму, – говорил декан Джордж Маллинз, выступая перед выпускным классом женского Барнардского колледжа в 1931 году. – Если такой необходимости нет, то лучшая служба, которую вы можете сослужить нашему обществу и всей стране сегодня, когда бесчисленные тысячи людей сидят без работы, – это найти в себе мужество отказаться от поиска трудоустройства»[100].

Издания, некогда стоявшие в авангарде поддержки работающих женщин, теперь развернулись на 180 градусов. Одно из них, либеральный журнал «Форум», в 1893 году опубликовал статью «Жизнь трудящейся женщины», чей автор, эксперт по вопросам труда, исследовательница Клэр де Граффенрид указывала на никудышное трудовое законодательство и убогие условия жизни работниц[101]. В 1930 году тот же журнал уже призывал «согбенных под бременем труда» женщин «вернуться к традициям XVIII века и вести жизнь “истинных почтенных дам”, наслаждаясь радостями цивилизации»[102].

В 1932 году в том же «Форуме» появилась статья «Ты можешь получить работу, как у меня: феминистка обретает дом», где автор подробно описывала свое преображение из «распущенной молоденькой феминистки – одной из тех, о ком с тревогой предупреждал родителей мистер Фитцджеральд», в преданную хранительницу домашнего очага. «Я жгла свою свечу с обоих концов, черпала жизненный опыт в бутылке джина, всячески выступала за всю эту модную эмансипацию». Но однажды она случайно встретилась с подругой по колледжу. Эта подруга посвятила себя карьере, с годами научилась действовать «резко и жестко», но напрочь утратила радость и веселье. В страхе, что она вскоре превратится в свою подругу, автор статьи ушла с работы и окунулась в райскую жизнь матери-домохозяйки. «Раньше я презирала женщин, которые только тем и занимаются, что вышивают, плетут кружева, консервируют огурцы, возделывают свой сад, – писала она. – Но в подобной позиции мне увиделся непомерный снобизм, непонимание творческого характера этих занятий, недооценка умений, которых они требуют». По ее мнению, заниматься домом, ставя во главу угла семейную жизнь – «попросту слишком неподъемная задача для многих женщин, они смотрят на нее, растерянно моргая, и принимаются вопить: “Угнетение!.. Рабство!.. Двойные стандарты!”» Не желая ничего менять, «прибегают к всяческим отговоркам, жалобам и штампам феминизма»[103].

При всех подобных нарративах реальность состояла в том, что многие женщины в те годы были единственными кормильцами. Если быть точным, треть работающих замужних женщин полностью содержали свои семьи, а половина делила эту ответственность с другими родственниками[104]. Вдовы, одинокие и разведенные составляли четверть женской рабочей силы. Но программы поддержки безработных в рамках «Нового курса»[105] почти не уделяли внимания этим труженицам. А в ряде случаев на них еще и отыгрывались. Эта тенденция зародилась в частном секторе: если фирма сталкивалась с необходимостью сокращения штата, первыми увольняли замужних женщин: мол, есть супруг – он и прокормит. Потом в некоторых компаниях появился запрет на наем замужних или даже увольнения тех, кто уже там работал. Эта ограничительная по своему характеру политика была позднее закреплена и в государственном секторе – согласно принятому в 1932 году Закону об экономике, федеральные учреждения при сокращении должны были в первую очередь увольнять женщин, чьи мужья тоже служат в госсекторе. За один год своих мест лишились 1600 сотрудниц. Этому примеру последовала и школьная система, один из крупнейших работодателей для женщин. Около 80 процентов государственных школ отказались от приема на работу семейных учительниц, и почти в половине из них замужние были уволены.

За пару месяцев до того дня, когда Гортенс ужинала у Энн, журнал «Гуд Хаускипинг» опубликовал серию статей, посвященных различным взглядам на проблему работающих женщин: «Так ли вам нужна ваша работа?», «Замужество или карьера?» и с прочими подобными заголовками. Почти все авторы – за редким исключением – единодушно соглашались, что женщине нужно выбирать одно из двух. В материале приводились интервью с рядом известных дам. «Живопись – самая ревнивая в мире любовница, – сказала журналу портретистка Сесилия Бо, – и ни за что не потерпит соперниц. Можно ли быть одновременно художницей и домохозяйкой? Однозначно нет». «Одно можно сказать наверняка: карьера поглощает тебя всю без остатка», – заявила Клара Нойс, занимавшаяся в Красном Кресте средним медперсоналом, а в годы Первой мировой – созданием специализированных больничных отделений. Некоторые респондентки были настроены более философски – как, например, Энни Джамп Кэннон, астроном из Гарварда, создавшая классификацию звезд, которой ученые пользуются по сей день. «Счастье – оно внутри тебя, – ответила она. – Дайте юной амбициозной специалистке заниматься и наукой, и семьей, если она так хочет. Думается, в наше время у нее уже нет нужды выбирать между первым и вторым»[106].

Перед Гортенс подобный выбор никогда не стоял. Сначала, в своей бруклинской квартире, она охотно занималась сыном Стенли, а Флойд тем временем прекрасно зарекомендовал себя на работе, оставив позади прочих молодых юристов. Он произвел столь сильное впечатление на руководство одной из коммунальных компаний – подразделения «Дженерал Электрик» и клиента фирмы, где работал Флойд, – что они переманили его к себе – а ведь с тех пор, как он с молодой семьей переехал из Юты в Нью-Йорк, не прошло и полутора лет. На новом месте, где Флойд прослужил более десятка лет, он считался восходящей звездой, стабильно продвигался по карьерной лестнице и в итоге дорос до одной из руководящих должностей, зарабатывая 100 тыс. долларов в год (1,7 млн в сегодняшних ценах). В 20-е годы он уже смог позволить себе большой особняк в Форест-Хилс и перевез туда семью, которая к тому моменту пополнилась вторым сыном по имени Брюс. Еще пара купила себе сельский дом в Юте, в каньоне Логан, весьма живописной местности среди гор хребта Уосатч к северу от городка, где росла Гортенс. На лето она часто увозила туда детей, а Флойд, чья работа не позволяла ему надолго оставить Нью-Йорк, периодически их навещал. Все вместе они гуляли по лесу, рыбачили на горных речках и часами напролет купались в своем огромном бассейне.

В «эпоху джаза»[107] состояние Флойда росло, а Уолл-стрит переживала спекулятивный бум, и он решил инвестировать некоторую сумму в процветающий фондовый рынок. Они с Гортенс на паях с еще одной парой вложили в это дело 40 тыс. долларов (635 тыс. в сегодняшних ценах). Дела шли весьма успешно, и Флойд убедил своего свояка Бойда из Юты переехать в Нью-Йорк, чтобы помочь ему справляться с бизнесом. Средства их фонда, который они назвали «Атлас», достигли в итоге таких размеров, что Флойд решил покинуть пост в компании и вплотную заняться инвестициями.

К 1929 году активы «Атласа» составляли 6 млн долларов (100 млн в сегодняшних ценах). В сентябре, когда рынок – незадолго до обвала – достиг своего пика, Флойд привлек в «Атлас» сотни новых инвесторов, вложивших в общей сложности 9 млн (сегодняшние 150 млн), – то есть увеличил размеры фонда более чем вдвое. Но тут Флойд сменил свою политику. Позднее он утверждал, что у него появилось дурное предчувствие по поводу рынка. Он прозорливо решил воздержаться от реинвестирования новых средств и хранить их в наличных. Более того, он распродал половину других пакетов, которые держал «Атлас», а вырученные средства тоже перевел в наличные. Настал Черный понедельник[108], но крах Уолл-стрит практически не затронул «Атлас», поскольку 80 процентов его активов не зависели от состояния рынка. Практически все инвесторы судорожно пытались избежать банкротства, а «Атлас» имел в кубышке 14 млн (сегодняшние 240 млн).

Впрочем, не исключено, что расхожая история о проницательности и дальновидности Флойда прямо накануне биржевого краха – лишь легенда. Несколько лет спустя, давая показания перед Комиссией по ценным бумагам и биржам, Флойд признался, что «Атлас» потерял не 20 процентов, а больше, и что возместить убытки удалось не столько с помощью безошибочно сработавшей интуиции, сколько благодаря кратковременному «весеннему росту»[109] 1930 года[110]. Как бы то ни было, Великую депрессию Флойд встретил одним из богатейших людей Америки.

Флойда называли в том числе «Одлам пятьдесят процентов» за его способность скупать фирмы, получая доллар с каждых 50 центов, или «Спрут Депрессии»: все 30-е годы он провел, пожирая бесчисленные проблемные компании – от голливудских студий до обанкротившихся национальных авиалиний или высокорисковых урановых рудников. Стратегия «Атласа» состояла в том, чтобы дешево скупать крупные холдинги, а потом дорого распродавать входящие в них компании. Среди объектов его инвестиций были кинокомпания «РКО Пикчерз», «Трансконтинентал Эйрлайнз», «Грейхаунд Бас». А также – холдинг, чьи активы включали близкий к банкротству манхэттенский универмаг «Бонвит Теллер».

Вернувшись от Энн, Гортенс застала оживленную беседу между Флойдом, мужем Энн Бойдом и их коллегами. Она на мгновение заглянула в комнату к мужчинам, поскольку обычно не вникала в рабочие дела мужа, и направилась было в спальню, но ее неожиданно окликнул один из присутствующих.

– Миссис Одлам, не могли бы вы на минутку к нам присоединиться? – настойчиво предложил он. Гортенс вопросительно взглянула на мужа, но тот лишь кивком пригласил ее сесть.

– Не представляю, чем могу помочь, если речь идет о бизнесе, – ответила Гортенс, присаживаясь на ближайшее канапе.

Флойд объяснил, что речь идет о «Бонвит Теллер», в котором они сейчас крупные инвесторы.

– Он совсем на мели, а мы не знаем, как с ним быть. Никто из нас ни бельмеса не смыслит в дамских магазинах. Почему одни универмаги прекрасно работают, а другие закрываются? Почему в одни женщины ходят, а в другие – нет? Каково твое мнение о «Бонвит Тейлор»? Почему он сошел с дистанции? Почему его перестали посещать?

Гортенс понятия не имела, что ответить. Она не ходила в этот универмаг, в чем и созналась.

– Вот именно! – воскликнул один из мужчин. – О том и речь. Почему вы никогда не заглядываете в «Бонвит Теллер»?

Гортенс напряженно задумалась, но в итоге признала очевидное:

– Полагаю, я не слышала о нем ничего такого, что заставило бы меня надеяться найти там нужные мне вещи.

Собравшиеся тут же переключились с «Бонвит Теллер» на животрепещущую тему: что именно ищут женщины в универмагах? Все принялись сетовать, какими привередливыми могут быть дамы, а Гортенс, почувствовав, наконец, что может внести хоть какую-то ценную лепту, несколько оживилась.

– Для женщины одежда – нечто большее, чем для мужчины, – сказала она. – Одежда – маркер успеха или неудачи. Если женщина знает, что она хорошо одета, то обретает уверенность в себе.

Мужчины одобрительно закивали.

– Может, вам туда наведаться, побродить, посмотреть? – предложил один из них. – Понять, действительно ли «Бонвит» хуже других универмагов?

Остальные, включая Флойда, присоединились к этой идее[111].

Гортенс было неведомо, что у предложения Флойда могли иметься скрытые мотивы. Несколько месяцев назад он закрутил интрижку с одной напористой 26-летней блондинкой. В итоге он задумал уйти от жены и понадеялся, что, если Гортенс займется «Бонвитом», это, пожалуй, отвлечет ее, смягчит боль разлуки.

У истории знакомства Флойда со своей подружкой есть разные версии. Сидней Гиларофф, давний парикмахер Гортенс, рассказывал, что она сама невольно приложила к этому руку. Гиларофф работал в фешенебельном салоне «У Антуана» в универмаге «Сакс Фифт Авеню», где Гортенс – наряду с другими дамами из высшего общества – была постоянной клиенткой. Однажды она пришла туда в назначенный час и, поскольку время близилось к закрытию, оказалась единственной в салоне, если не считать самого Сиднея и маникюрши по имени Джеки Кокран. Между Сиднеем и Гортенс царило доверительное взаимопонимание, и она, обычно несловоохотливая, принялась в тишине салона непринужденно болтать о том о сем, пока ей укладывали волосы и красили ногти. Между делом она вскользь упомянула, что Флойд совсем заработался и решил в одиночку отправиться в круиз до Майами, чтобы хоть немного передохнуть.

Закончив работу, Сидней проводил Гортенс до машины и вернулся в салон. Там он застал Джеки у телефона, чему весьма удивился, поскольку личные звонки были у них категорически запрещены, но, услышав, с кем она говорит, он и вовсе лишился дара речи. На другом конце провода было пароходство «Фернесс Бермуда Лайн», а Джеки заказывала себе тот же круиз, на который собрался Флойд.

– Я знаю, что ты задумала! – закричал Сидней, придя в ужас от ее наглых планов. – Ты хочешь попытаться заполучить ее мужа!

– Не твое собачье дело! – отрезала, по его словам, Джеки[112].

Сидней описал эту историю измены в своей автобиографии «Венец славы», утверждая, что именно она послужила основой «Женщин», популярной пьесы Клэр Бут Люс – этот бродвейский хит позднее экранизировали на «Метро-Голдвин-Майер» с Джоан Кроуфорд в роли Джеки. Сюжет строится вокруг верной, благовоспитанной жены, потрясенной слухами о бурном романе своего мужа с алчной соблазнительницей, продавщицей из универмага. Там даже фигурирует тайный телефонный звонок, меняющий траекторию их судеб.

«Автор пьесы и сама была одной из моих клиенток, – пишет Сидней, – и многие из своих самых острых диалогов, по-видимому, подслушала у меня в салоне, но моего персонажа она заменила на женщину[113]. Правда, отдавая дань моему участию в этой истории, [Луис Б.] Маейр наказал в фильме назвать салон “У Сиднея” и оформить его под салон “У Антуана”»[114].

Джеки же со своей стороны рассказывала о знакомстве с Флойдом совсем иную историю. В ее версии руководство салона откомандировало ее в Майами обслуживать зажиточных клиентов, которые на зиму перебирались на юг. Фигуристая, с огромными карими глазами и светлой сияющей кожей Джеки к тому же прекрасно танцевала, и ее приглашали на бесконечные вечеринки с танцами в качестве партнерши для мужчин без дамы.

На одной из вечеринок в отеле «Серф Клаб» Джеки стала парой для Флойда. Он всячески отнекивался от посещения того ужина, поскольку терпеть не мог пьяную застольную болтовню, но хозяин уговорил его, пообещав, что там будет хорошенькая «девушка-профессионалка». Джеки оказалась полной противоположностью занятых бриджем домохозяек, с которыми Флойд привык общаться. Детство она провела босоногой, не знающей грамоты девчонкой в городке при лесопилке на северо-западе Флориды. Сидя за столом рядом с Флойдом, она пленила его, развлекая своими историями о жизни разъездной продавщицы, торгующей выкройками платьев с заднего сиденья своего «форда». С южным акцентом она рассказывала ему, как копила на машину и как училась чинить двигатель, поскольку не могла позволить себе механика.

По словам Джеки, очарованный Флойд через два дня закатил собственную вечеринку в ее честь. Но на следующее утро, не попрощавшись, отбыл в Нью-Йорк. Ему требовалось время все обдумать, и Джеки осталась в смятении. Когда она и сама вернулась в салон, то упросила управляющего позвать ее к телефону, если позвонит Флойд, – хоть это и против правил. Кончилась зима, наступила весна, а Джеки все ждала и ждала. И вот однажды в мае, как раз – утверждала Джеки – в ее день рождения, раздался долгожданный звонок.

Новое приобретение Флойда, «Бонвит Теллер», как и многие другие исторические универмаги Нью-Йорка, появился на свет в эру Дамской мили. Его основали в 1907 году Пол Бонвит и его номинальный партнер Эдмунд Теллер. Это была третья попытка Бонвита добиться успеха в коммерции. Он вырос на немецкой ферме, а в Америку эмигрировал в 21 год. Недолго прожив на Западе, где собирался стать актером, Пол вернулся в Нью-Йорк и решил попробовать себя в активно развивающемся розничном бизнесе. Европейская душевная организация придавала ему экзотический шарм, и вскоре он приобрел легион верных покупательниц.

В 33 года Бонвит – к тому времени уже женатый человек с ребенком – решил пуститься в свободное плавание. Сначала он открыл магазин на 18-й улице, а затем и второй в паре кварталов к северу от первого. Столь поспешное расширение оказалось шагом слишком самонадеянным, и Бонвит был вынужден закрыть оба магазина. Однако неудача его не смутила, и, скооперировавшись с Теллером, он открыл на 23-й улице универмаг под вывеской «Бонвит Теллер». Новое предприятие получило известность, благодаря отличному выбору верхней одежды, разнообразию привезенных из Парижа платьев, а также видному, элегантному хозяину.

В начале нового века Бонвит выкупил долю партнера и, когда другие розничные предприятия стали массово покидать Дамскую милю вслед за уезжающими из пригородов зажиточными семьями Нью-Йорка, тоже решил перебраться ближе к центру. Лучшие магазины вскоре сконцентрировались в районе 57-й улицы, Бонвит, который всегда следил за последними поветриями, последовал их примеру. В 1930 году, когда Великая депрессия все сильнее сжимала свои клещи, он загорелся желанием открыть новый шикарный флагманский универмаг.

Здание, на котором Бонвит остановил свой выбор, отличалось идеальным расположением – на углу Пятой авеню и 56-й улицы, раньше в нем находился фешенебельный универмаг «Стюарт и K°.» (не путать со знаменитым «Чугунным дворцом» А. Т. Стюарта), лопнувший после биржевого краха. Его спроектировало архитектурное бюро «Уоррен энд Уэтмор», известное дизайном Центрального вокзала Нью-Йорка. Двенадцатиэтажное здание было построено, описывает «Нью-Йорк Таймс», «из известняка в строгом, почти без украшений стиле – верхние этажи оформлены уступами на манер шумерского зиккурата», а на самом верху основной части фасада – орнаментальные барельефы в виде двух полуобнаженных женских фигур, чьи округлые формы едва прикрывали полотна легкой ткани, которые, казалось, развевались на ветру. Вход – «будто опрокинутая шкатулка с драгоценностями», выполнен из декоративной платины и бронзы, кованого алюминия, глазурованной керамики и витражного стекла. Из-за струящегося изнутри света конструкция напоминала продолговатый Джек-Фонарь[115][116]. Его строительство обошлось в 7,5 млн долларов (130 млн в сегодняшних ценах). Злополучный «Стюарт и K°.» открыл для покупателей двери своего нового, роскошного универмага 16 октября 1929 года. Но грянувший всего 12 дней спустя Черный понедельник молотом сокрушил стремительно росший фондовый рынок, вслед за которым рухнул и «Стюарт».

Игнорируя все предупреждающие знаки, Бонвит продолжал выплачивать круглую сумму за аренду здания, не жалея денег на реконструкцию, изменившую его облик до неузнаваемости. Он пригласил архитектора Эли Жака Кана, который удалил наиболее яркий декор и упростил внешний вид вычурного главного входа, создав шедевр ар-деко из стеклянно-металлических геометрических узоров. 15 сентября 1930 года новый «Бонвит Теллер» открылся. Но – как его владелец мог бы догадаться и раньше – продажи просели, а дорогая аренда подчистую съедала всю выручку. Бонвит щедро платил своему руководящему штату, но если в сытые времена это помогало создать крепкую команду специалистов-продажников и верных делу менеджеров, то в тот момент – лишь добавляло расходов. А главной катастрофой стало решение, принятое Бонвитом чуть ли не накануне биржевого краха: выпустить акции, превратить частную фирму в акционерное общество. Поначалу они прекрасно торговались, но Депрессия их не пощадила, и «Атлас» – хищник, зорко высматривающий добычу, – тут же ринулся на свежую жертву и выдрал из нее жирный кусок.

В некотором смысле «Бонвит Теллер» остался в руках у Флойда волей случая. Изначально «Атлас» собирался приобрести головной холдинг, а сам нерентабельный универмаг закрыть, поскольку его рыночная стоимость оценивалась в ноль долларов ноль центов[117]. С этой новостью Флойд и отправил в «Бонвит Теллер» своего свояка Бойда, но, когда тот приехал на место, дабы «порадовать» штат универмага мрачными перспективами, его вдруг обуяли сомнения. «В то время найти работу было очень трудно, – напишет позже Флойд, – и явившиеся на собрание сотрудники стояли, окоченев от ужаса»[118]. Закрытие оставит сотни людей без работы, а в годы Депрессии это означало, что им месяцами придется ограничивать себя во всем или даже голодать и нищенствовать. Бойд вернулся к Флойду обсудить, есть ли все же какие-то способы оставить тонущую компанию на плаву? Именно за этим и собрались у Одламов руководители «Атласа» в тот судьбоносный вечер – обдумать возможные планы спасения универмага «Бонвит Теллер». И, к счастью, они в итоге обратились за советами к Гортенс.

Отправляя жену в «Бонвит Теллер», Флойд, как мы видели, мог руководствоваться личными соображениями, однако у Гортенс, по-видимому, тоже имелись некоторые тайные мотивы. Мы не знаем, было ли ей известно о романе Флойда с Джеки, но она, скорее всего, надеялась, что потраченное на «Бонвит Теллер» время даст ей шанс укрепить связь с постепенно отдалявшимся мужем, ведь речь шла о главном предмете его страсти – работе. Также не исключено, что ею двигало желание доказать свою состоятельность в сфере, где всегда доминировал супруг.

Прежде чем совершить визит в универмаг, Гортенс подождала пару дней, пока Флойд не отправится в очередную деловую поездку. После первой неловкой встречи с Бонвитом она чувствовала себя растерянной, ее переполняли сомнения, мучительный страх и чувство, что она пытается прыгнуть выше головы. Выйдя из его кабинета, она несколько часов бродила по универмагу, приглядываясь и наблюдая.

Тем вечером она, задрав ноги и ужиная с подноса, размышляла, насколько безрадостная, унылая атмосфера царит в «Бонвит Теллер». На дворе стояли самые мрачные дни Депрессии, ощущалась она и в универмаге: обстановка вся обшарпанная, продавщицы все усталые, а вешалки и полки с одеждой кажутся почти пустыми, особенно женщинам, ограниченным в средствах. Ситуация выглядела катастрофической, но – хотя Гортенс понятия не имела, чем она тут может помочь, – свойственный ей решительный настрой в духе «я справлюсь» вкупе с врожденным упорством не позволили ей сдаться без боя. Она терпеть не могла оставлять дело незавершенным. Именно эти качества когда-то сблизили ее с Флойдом, и вместе они из весьма скромно живущей четы превратились в одну из самых богатых семей Америки. Утром она проснулась, сосредоточенная на новой задаче, и отправилась в магазин, исполненная решимости ходить туда ежедневно, пока не найдет решение.

Возвращаясь в «Бонвит Теллер» день за днем, Гортенс перестала стесняться делать персоналу замечания и указывать на проблемы. «Нечего мне бояться мистера Бонвита, – говорила она себе, – или сонных продавщиц, которых я раздражаю». Ее роль, может, и скромна, просто бесплатный консультант, но за ней все же стоит власть Флойда и его поддержка. «В этом отделе нет ни единого платья, которое захочет носить элегантная женщина, – говорила она Бонвиту. – Я в жизни не видела на одежде столько рождественской мишуры. Выбор невелик, да и продавщиц не хватает». «Товара мало, а тот, что есть, плохо подобран», к тому же «при недостатке рабочей силы имеющиеся сотрудники очень нуждаются в помощи и моральной поддержке». Гортенс попеняла президенту универмага на то, что продавщицы «апатичны и мрачны», и отругала за «низкий боевой дух», который «заражает клиентов на каждом этаже, в каждом отделе»[119].

Критика была конструктивной, однако и Бонвит, и его сотрудники не желали ничего менять. «Наверное, человеку со стороны, миссис Одлам, это кажется осуществимым, – сказала одна из продавщиц в ответ на какое-то предложение Гортенс, – но на деле все не так». «Это попросту нереально!» – в подобной ситуации отрезала другая[120]. Менеджеры доказывали, что знают больше нее. Помилуйте, мистер Бонвит создал этот универмаг с нуля и успешно им руководил десятилетиями. Гортенс же не имеет опыта в коммерции и пришла в команду просто как консультант. В письмах друзьям Бонвит выражал гнев, а Гортенс и Флойда презрительно именовал «эти люди», а порой даже обзывал «интриганами». «В бизнесе я никогда так не умничал, как эти люди», – жаловался он в послании к Глэдис Тилден, редактору парижского «Вог», которая прежде частенько наведывалась в «Бонвит Теллер». «Все время волнуюсь, что эти люди придумают еще»[121].

Со временем Гортенс становилась все увереннее в себе. Она старалась меньше обращать внимание на сделанное до нее, поскольку оно откровенно не работало, и стала больше думать о том, как именно она может выправить ситуацию.

В 30-е годы непременным компонентом полного костюма, не менее важным, чем белье или туфли, считался головной убор. И Гортенс была убеждена, что шляпный отдел – который в «Бонвит Теллер» был запрятан где-то в дальних уголках верхних этажей – должен располагаться на самом видном месте, легкодоступном для клиентов. Шляпка – относительно недорогой аксессуар, импульсивная покупка, спонтанное приобретение на входе или выходе, совершенное «из любви к приключениям, – размышляла она, – или как средство поднять себе настроение в хмурый день. Сколько раз мне доводилось слышать: “Я была так подавлена, что пошла и купила себе шляпку, и теперь чувствую себя другим человеком”». Всем, кто ее слушал – то есть довольно ограниченной аудитории, – Гортенс не уставала повторять: шляпка – ключевой элемент, превращающий праздную посетительницу в активную покупательницу. Разумеется, если дама пришла именно за шляпкой, она отыщет ее, даже если этот отдел заткнули в угол под самой крышей. «Но почему бы нам не облегчить ей задачу, потакая ее безобидным капризам?»[122]

Бонвит, конечно же, не соглашался. Но Гортенс гнула свою линию. «Я посоветовалась с покупательницей, побеседовала с архитектором, поговорила с рабочими», – вспоминала она[123]. Вечером после закрытия магазина началась сборка и установка витрин, стеллажей, полок – зажужжали пилы, застучали молотки. Наконец, когда задуманная Гортенс перестройка завершилась, одним прекрасным будним утром «Бонвит Теллер» представил покупателям новый шляпный отдел.

В уверенности, что рисковала она не зря, Гортенс встала неподалеку в ожидании покупательниц. Долго ждать не пришлось. Вокруг витрин отдела шумно засновала целая толпа, щупая и примеряя шляпки. Продажи головных уборов в «Бонвит Теллер» вскоре утроились. «Выгоды от расположения отдела распространились на весь этаж, – писал “Вименз Уэр Дэйли”. – Женщина приходит за сумочкой или украшением и непременно покупает шляпку. Или наоборот, хочет приобрести шляпку, а выходит из магазина также и с другими покупками»[124]. Гортенс шла к цели, не обращая внимания на скептиков, и одержала верх. Но теперь встал вопрос – кто же на самом деле руководит в «Бонвит Теллер»?

В ту неделю 1904 года, когда Бесси Гаррисон пошла в старшую школу, отец заболел, а мать родила седьмого ребенка. Их теперь девять в трех комнатах над складом в сан-францисском районе Миссии. Ее отец портняжничал, выплачивая за жилье десять долларов в месяц, свой недельный заработок. Но как-то раз он уколол палец и занес инфекцию. Проходили недели, месяцы, а он с опухшей до самого плеча рукой так и лежал в постели, порой впадая в бред от лихорадки.

После родов миссис Гаррисон оправлялась всего неделю, а потом стала брать кое-какое шитье на дом, чтобы заполнить дыру в семейном бюджете, образовавшуюся из-за болезни супруга, и оплачивать растущие медицинские счета. Она всегда надеялась, что старшая дочь Бесси после окончания школы пойдет в учительницы и будет получать вдвое больше отца. Но вскоре стало ясно, что 16-летней Бесси придется помогать семье уже сейчас.

Для юной девушки в поисках респектабельной работы все дороги вели на Юнион-сквер, где несколько крупных торговых центров недавно распахнули свои двери для хлынувших туда покупателей – включая «Сити оф Пэрис» с 20-метровой копией Эйфелевой башни на крыше или «Эмпориум» со стеклянной аркадой и устремленным ввысь куполом. «Мне запомнилось то утро, – писала Бесси позднее. – С залива гнало туман, а я шла в большой универмаг на Маркет-стрит, про который узнала из объявления о найме»[125].

Войдя в помещение, где сидел кадровик, она стала ждать своей очереди на собеседование вместе с дюжиной других соискательниц, многие из которых были гораздо старше ее. Бесси спокойно разглядывала мужчину за столом. «Он обладает огромной властью над судьбами девушек, но при этом совершенно не походит на злодея из мелодрам, – подумала Бесси. – Это лицо не хитрого негодяя, а взрослого, доброго человека». Когда настала ее очередь, тот вежливо поинтересовался об образовании и причинах поиска работы.

Бесси была застенчивой девчушкой небольшого роста с черными распущенными волосами и выглядела лет на двенадцать, слишком юной для будущей сотрудницы. Но когда она ответила на все вопросы, ее отправили в отдел фарфоровой посуды, где ей предстояло протирать полки от пыли за четыре доллара в неделю. Начальница отдела начинала здесь с самых низов, девочкой на побегушках – ниже рангом только девочка для уборки пыли, – но как-то сумела с этой скромной должности выбраться наверх. Стоило Бесси ступить на порог отдела, начальница тут же материализовалась рядом с ней.

– Тут на счету каждая масленка, – предупредила она строгим шепотом. – Пропадать ничего не должно – хоть случайно смахнула с полки на пол, хоть… – она потянулась к 12-дюймовой супнице и жестом показала, как прячет ее под передник. – Если что-то пропадет, сразу отправишься домой, если, конечно, у тебя есть дом.

Бесси оскорбили подобные подозрения, но и немало напугали. «Все эти стопки тарелок казались такими неустойчивыми, такими хрупкими, – напишет она в 1917 году в автобиографической статье для журнала “Форум”. – Нервничать я со временем перестала, но и не расслаблялась на рабочем месте – с половины девятого утра до половины шестого вечера минус перерыв на обед».

Отдел Бесси располагался в подвальном этаже рядом с машинным залом, откуда постоянно звучал барабанный бой системы кондиционирования, и с лифтами, чьи моторы издавали громкий стук и начинали шипеть всякий раз, стоило кому-нибудь вызвать кабину. «Там жужжали и щелкали подъемники для перемещения денег между отделами и кассой, разгружался транспорт с глиняной и фарфоровой посудой, – писала Бесси. К тому же «подвальный воздух отказывался подчиняться вентиляционным системам. Это было шумное, затхлое, изматывающее место». В подвале трудилось около сотни человек, включая дюжину администраторов, надзиравших за персоналом, и бригаду упаковщиц. Работая посреди этого хаоса, Бесси все время задавалась вопросом, может ли девочка-уборщица вроде нее в один прекрасный день выбиться в продавщицы? Ведь ее начальница же доросла до своей теперешней должности – да и то над ней все равно еще целая пирамида менеджеров и боссов. Поначалу Бесси не оставляла надежды осуществить мечту матери и стать учительницей, однако мало-помалу, невзирая на все трудности, в ее душе «зародился замысел сделать карьеру в торговле».

В магазине Бесси, как и во многих других элитных универмагах тех лет, на одном из верхних этажей был просторный зал для отдыха, где работники во время перерыва могли пообедать, выпить чашку чая или кофе. Именно там Бесси заводила знакомства с товарками по работе. «Как выяснилось, большинство из них рассчитывали как можно скорее выйти замуж. Флиртовать на территории универмага запрещалось, но в конце рабочего дня за углом у служебного входа всегда поджидала кучка парней». Девушки с помолвочными кольцами обычно работали спустя рукава, они могли думать только о будущей свадьбе и о том, что вскоре отсюда уйдут.

– Надеюсь, Бесси, ты не собираешься в ближайшее время выскочить замуж? – однажды спросила ее начальница. Бесси с уверенным видом покачала головой. – Тогда мы из тебя сделаем что-нибудь путное, – улыбнулась начальница.

В первую для Бесси рождественскую неделю в универмаг нахлынули покупатели, и она получила шанс заняться не только уборкой пыли. Продавщиц не хватало, и начальница поставила ее у столика в одном из проходов – продавать солонки и перечницы по 10 долларов 15 центов за штуку. Утром она явилась с отмытым до блеска лицом, вся сияющая и розовощекая, в своей лучшей белой блузке и черной юбке по щиколотку, которая прекрасно гармонировала с цветом ее длинных волос. Накануне «я все свободное время изучала свой товар, вертела в руках журнал учета продаж, практиковалась с товарными чеками, – вспоминала Бесси. – Но при первом наплыве покупателей я впала в смятение и напрочь забыла все, что знала. Некоторые товарные чеки возвращались назад, чтобы я исправила ошибки в оформлении, а парочка женщин отпустили колкости по поводу моей работы». Но подруги из зала для отдыха сказали ей не волноваться.

– У этих дамочек с задранными носами наверняка долги в бакалейной лавке, – съязвила одна из коллег.

Постепенно Бесси приноровилась, и к концу недели торговля солонками уже шла вовсю. Способности девушки не остались незамеченными, и ее перевели в продавщицы. Новая должность удвоила ее зарплату, а кроме того, она получила возможность получше узнать «кухню» универмага. Бесси начала взаимодействовать с супервайзерами и другими сотрудниками, в том числе с одним парнем, который помогал закупщику фарфора. Однажды они разговорились, и он пожаловался, как долго приходится растолковывать каждой продавщице особенности того или иного товара.

– Не трать я на это такую уйму времени, уже давно сам стал бы закупщиком.

– А закупщики хорошо зарабатывают? – поинтересовалась Бесси.

– Закупщики? Спрашиваешь! Плюс дважды в год командировка в Нью-Йорк, а порой – и в Лондон или Париж.

Бесси нигде дальше Окленда бывать не приходилось, но теперь, вооруженная новой информацией, она задалась целью стать закупщицей и разработала целую стратегию. При следующей встрече с тем парнем она спросила, смогут ли они закупить для их отдела новые тарелки. Не простые белые одноцветные, а чтобы на них был золотой ободок. Он отказался, объяснив, что для рабочего класса из района Миссии прекрасно сойдут и простые белые. Но Бесси не сдавалась.

– Они имеют право получить то, что могут себе позволить, – возразила она, – и если они хотят золотой ободок, значит, нужно им его дать.

Он согласился, и через пару недель Бесси распродала все поставленные им тарелки с золотым ободком, но главное – не сам этот факт, а то, что отдел получил бо́льшую выручку от продажи более дорогого товара. Этот успех привлек внимание закупщика – Эдельсона, – и он послал за Бесси. Проведя собеседование, он предложил ей стать его ассистенткой.

Бесси была вне себя от радости: ее тактический ход обернулся предложением работы от закупщика. Но всего через пару дней после их разговора окружающий мир рухнул. Великое землетрясение 1906 года и последовавшие пожары в Сан-Франциско унесли жизни 3 тысяч человек, оставили без крова 250 тыс. жителей (при общем населении 400 тыс.), разрушили 80 процентов городских домов. Семья Бесси, к счастью, не пострадала, но от универмага остались лишь руины. Несколько недель спустя магазин попытался продолжить бизнес и вновь открылся в виде небольшой временной пристройки рядом с развалинами бывшего здания. Бесси вновь взяли туда продавщицей, но она оставила всякую надежду на дальнейшую карьеру. «Я видела некоторых из прежде раздражавших меня богатых дам», – вспоминала она о тех непростых днях. Теперь они «у столика с мелочевкой покупали себе дешевые тарелки, чтобы хоть как-то вести домашнее хозяйство. Пожары отобрали у них все».

Но спустя еще несколько недель Бесси пережила настоящий шок, увидев внезапно вернувшегося Эдельсона. Он сказал, что вновь налаживает дело и по-прежнему хочет видеть ее у себя в ассистентках. Бесси, разумеется, тут же ухватилась за эту возможность. «В этом офисе-клетушке на Ван-Несс-авеню с видом из окна на разрушенный город я начала узнавать о бизнесе и о человеческой природе больше, чем могла мечтать», – писала Бесси о том периоде. Она наблюдала, как Эдельсон ведет переговоры с оптовиками, торгуется со спекулянтами, которым не терпелось поскорее сбыть свой товар, избегает дел с недобросовестными торговцами, которые обещают импортные поставки из Парижа, а вместо этого подсовывают хлам из Огайо. Бесси проработала у Эдельсона три года, постепенно продвигаясь по службе, и в итоге уже получала 40 долларов в неделю (примерно 1340 долларов в сегодняшних ценах).

Бесси было всего 20 с небольшим, но она уже смогла себе позволить перевезти семью из тесного района Миссия на другой берег залива Сан-Франциско, в город Беркли, в район с живыми изгородями из герани. Она помогла отцу открыть собственную швейную мастерскую, а сама оставалась полностью сосредоточенной на карьере. Однако личная жизнь не входила в число ее приоритетов. «Торговцы порой дарили мне цветы и конфеты. Время от времени кто-нибудь приглашал пообедать», – писала она. Но «мать наставляла меня блюсти себя в строгости, и я следовала ее назиданиям». Бесси сторонилась отношений, хоть и считала «большинство мужчин джентльменами», отмечая, правда, что «независимая девушка может поставить их на место».

Тем временем Бесси по-прежнему работала у Эдельсона, не занималась собственными закупками, чего очень желала, осознавая, что для этого понадобится выйти из тени своего шефа – тот на покой не собирался, а продвигаться внутри его фирмы было уже некуда. Она все время чувствовала, что застряла, пока однажды вышедшая недавно замуж закупщица при отделе товаров для рукоделия не объявила о своем увольнении. Несмотря на профессию отца, Бесси абсолютно не разбиралась в шитье, но все же решила сходить на собеседование. Там она поделилась своими опасениями, но ее успокоили: «главное – ты знаешь методы бизнеса и политику универмага», а остальное приложится. Бесси получила должность закупщика с годовым доходом 10 тыс. долларов (230 тыс. в сегодняшних ценах). «Я начинала с 4 долларов в неделю, мне было шестнадцать, а сейчас мне двадцать восемь, – писала она. – У меня есть дом, где мы живем, и я имею возможность помогать родителям, братьям и сестрам. Каждый год я по нескольку недель провожу за границей. Я еще достаточна молода, чтобы выйти замуж, если захочу». Если юные, амбициозные, как она сама, девушки, – заверяла Бесси читателей, – выберут карьеру в универмаге, это будет мудрым решением.

Весной 1944 года некий модельер созвал гостей в отель «Сент-Реджис» на званый обед, где продемонстрировал восемь больших, вычурных дамских шляп. Больших – не то слово. Широченные поля, цветные ленточки, завитушки из фетра, соломка, атлас с тонкой сеткой – все это изобилие буквально переливалось через край, вызывая опасение, что шея владелицы вот-вот надломится под тяжестью декора. Шляпки были якобы созданы самыми знаменитыми французскими домами высокой моды и вывезены контрабандой из оккупированного Парижа через Испанию. Пару дней спустя некоторые нью-йоркские дамы – из тех, что мгновенно подхватывают каждый писк моды и гордо наряжаются в новинку, неважно, идет она им или нет, – были замечены на улицах города с этими несуразными уборами на головах. Еще несколько недель, и вот уже целый ряд магазинов Пятой авеню потоком погнали коллекции с вариациями на тему новой моды. Внезапное распространение подобных шляпок казалось странным, но еще страннее было то, как в почтовые ящики отделов моды солидных изданий, модельеров, закупщиков из универмагов вдруг хлынули никому доселе неведомые модные журналы, битком набитые фотографиями моделей, щеголяющих в этих самых шляпах. Первый из этих журналов назывался «Плэр» – 154 полосы на толстой дорогой бумаге. За ним вскоре появились еще два издания того же типа с похожими фасонами, – все это взбудоражило специалистов отрасли – как же, сенсация, новое в моде!

Но не все отнеслись к новому стилю со всей серьезностью, нашлись и скептики, засомневавшиеся в его происхождении. Вид у этих шляпок – «словно их вытащили из бабушкиного сундука на чердаке, – написала одна из критиков, – …воплощение представлений немецкой “хаусфрау” об элегантности»[184]. «Ну что я могу сказать. Если эти изделия и впрямь французские, – съязвил другой, – значит, страдания погубили искусство»[185].

Когда выяснилось, что использовавшиеся в изготовлении шляпок типы материалов и их количество превышает лимиты военного времени, подозрения усилились. Расследование, проведенное Комитетом по военно-промышленному комплексу и ФБР, показало, что эти шляпы – изощренная уловка нацистов, призванная втянуть модниц в покупки продукции врага. Поскольку там были задействованы дефицитные нормированные материалы, не исключено, что нацисты также преследовали цель ослабить военный сектор промышленности союзников. Это был «дерзкий пропагандистский план, реализованный по образцу рекламной кампании магазина, – говорила Сара Пеннойер, одна из топ-менеджеров “Бонвит Теллер”, – его целью были американские женщины, в силу своей бестолковости готовые купиться на любой эрзац парижской моды, предложенный немцами»[186]. Этот нелепый инцидент продемонстрировал, до какого мелочного уровня могли опускаться нацистские пропагандисты. Но он также показал и то, что американский модный сектор, в число главных поборников которого входила Дороти, был отраслью достаточно серьезной, чтобы противник мог расценивать его как потенциальное оружие.

Когда в середине XIX века возникло понятие «высокая мода», «от-кутюр», Париж превратился в солнце, вокруг которого вращалось все остальное, а его силу притяжения обеспечивали кутюрье. Понятие «от-кутюр», что дословно переводится как «высокое шитье», подразумевает баснословно дорогую одежду по индивидуальному заказу богатых клиентов, которую изготавливают в ателье бригады швей, корпящих над каждым стежком и швом. Первым великим кутюрье был английский модельер Чарльз Фредерик Уорт – в 1845 году он переехал в Париж, где быстро обрел верных привержениц. В 1858-м он открыл Дом Уорта и, благодаря своим платьям тонкой работы, пошитым из экзотических материалов – включая, например, павлиньи перья, – приобрел всемирную известность и заполучил в клиенты членов королевской семьи. Среди его преданных поклонниц была императрица Евгения, супруга Наполеона III, в чьем гардеробе имелось немало примечательных вещей от Уорта, включая непомерно дорогую юбку из алансонского кружева, на изготовление которого, говорят, ушло 11 лет.

Иерархическую парижскую швейную экосистему контролировал и регулировал Синдикат высокой моды, созданный в 1868 году тем же Уортом. Ателье напоминало жужжащий улей, где кутюрье был пчелиной маткой, главным помощником выступал modelliste, а закройщик, кроме собственно кройки, выполнял функции старшего мастера. Швеи – рабочие пчелки, рукодельницы, которые учились ремеслу годами, если не поколениями, дабы освоить сложное искусство плиссе и вышивки, – скрупулезно, шаг за шагом превращали фантазию кутюрье в объект физической реальности.

В городе, где пошив одежды сродни живописи, платье от Мадлен Вионне[187] обладало той же значимостью, что и импрессионистский пейзаж Клода Моне. Париж немалой частью вращался вокруг индустрии моды, город гудел в предвкушении, пока кутюрье готовили свои сезонные показы, пока отрезы сотканной вручную ткани кроились и складывались в детально продуманные, выразительные линии, а высшее общество стекалось в демонстрационные залы полюбоваться на молодых и стройных моделей, грациозно вышагивающих по кругу перед зрителями, демонстрируя последние модные фасоны. Сделанный клиенткой заказ тут же запускал сложнейший процесс, включавший целую серию периодических примерок, где ни единая малейшая деталь не оставалась без внимания – одна только спина замерялась не меньше пяти раз. Кульминация этого бесконечного, в высшей степени персонализированного и чрезвычайно дорогостоящего процесса наступала месяцы спустя, когда изготовленное вручную платье доставлялось заказчице. Одну юную американку, которая в 20-е годы жила в Париже, делая первые шаги в модном бизнесе, весь этот процесс приводил в недоумение, но в то время казался неизбежным. «Это средневековый анахронизм, – напишет Элизабет Хоуз почти 15 лет спустя. – Почему все красивые платья должны шиться непременно во Франции, а все женщины должны непременно их хотеть?»[188]

Американская мода – если это можно было назвать таким словом – ни в какое сравнение не шла с французской. Париж считался городом высокого стиля, где кутюрье творили в ателье свои произведения для изысканной клиентуры. Нью-Йорк же был центром швейной промышленности, сосредоточенной в районе Среднего Манхэттена, который позднее назовут Гармент, с его закопченными, похожими изнутри на огромные пещеры складами, где, сгорбившись над швейными машинками, сидели толпы эмигрантов – поначалу в основном евреев – и клепали дешевую, одинаковую, безликую одежду.

Американская швейная промышленность начала развиваться в середине XIX века и была представлена группой оптовых торговцев – большей частью германских евреев, – которые вели бизнес в Нижнем Ист-Сайде. В последующие несколько десятилетий этот сектор расширялся, благодаря притоку дешевой квалифицированной рабочей силы в виде эмигрантов из Южной и Восточной Европы – на сей раз не только евреев – и стремительной индустриализации (включая изобретение швейной машинки), которая повысила продуктивность вместе с прибылью.

В 1880-е годы в нью-йоркских потогонных цехах по выпуску массовой готовой одежды работало уже свыше 25 тыс. человек. К началу следующего века эта цифра выросла почти до 84 тыс. Они трудились в тесных, битком набитых помещениях, вынужденные терпеть эксплуататорский произвол в виде накрытых тряпкой настенных часов или запертых дверей, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не ушел раньше времени[189]. Катастрофический пожар 1911 года на фабрике «Трайэнгл Шертуэйст», унесший 146 жизней – большей частью женщин и юных девушек, – подстегнул развитие нарождавшегося рабочего движения, которое в итоге добилось сокращения рабочего дня, повышения оплаты и безопасности на производстве.

Фабриканты начали уходить из тесных, неприспособленных зданий Нижнего Ист-Сайда, подыскивая новые недорогие помещения, чтобы разместить там свои расширяющиеся цеха. К началу 20-х годов швейная промышленность сосредоточилась в вестсайдском районе, прозванном «Тендерлойн»[190], постепенно вытеснив оттуда местных жителей – преимущественно афроамериканцев и ирландцев. К 1926 году понятие «Тендерлойн» уже успело уйти в историю, а район, ограниченный 34-й и 42-й улицами между Девятой авеню и Бродвеем, теперь называли Гармент. В последующие десятилетия здешнее производство бурно росло. В середине 1950-х в Гарменте выпускалось 100 млн единиц одежды в год – то есть 80 процентов всей американской швейной продукции[191].

Увлечение Модой с большой буквы внезапно охватило Америку в начале 20-х. Нарастив состояния на раздутых фондовых рынках, американцы толпами ринулись путешествовать по Европе, где, познакомившись с парижским стилем, тут же в него влюбились. Женщины набивались в маленький бутик Коко Шанель на Вандомской площади, горя желанием выкинуть свои эдвардианские корсеты, заменив их свободно облегающим трикотажем, и капнуть на шею духи «Шанель № 5». Они наводняли собой магазины Жанны Ланвен, вожделенно разглядывая свободные вечерние платья смелых расцветок с заниженной талией, и Жана Пату – с его дерзкими теннисными платьями без рукавов, свитерами, украшенными кубистскими фигурами, и косметическим маслом «Шальде», первым лосьоном для загара (сам модельер был известен тем, что всегда выглядел загорелым). «Мода стала демократичной, но все равно пока продолжала платить дань Парижу, – писал Моррис де Камп Кроуфорд, долгие годы возглавлявший отдел моды в “Вименз Уэр Дэйли”. – Океанские лайнеры плыли под завязку набитые новыми клиентами. В парижских отелях и ресторанах яблоку негде было упасть. Американские миллионеры, казалось, только тем и занимаются, что ходят непрерывной чередой менять доллары на франки»[192]. Дороти тоже наблюдала эту тенденцию, отмечая «колдовской эффект», который на покупательниц производит фраза «прямо из Парижа». «Великие имена мира парижской высокой моды буквально в одночасье зазвучали в устах едва не всех женщин от Кейп-Кода до Золотых Ворот», – написала она[193].

Учитывая общественный настрой на парижскую моду, фабриканты с Гармента были вынуждены обращать внимание на новые заграничные стили, а не просто повторять фасоны предыдущих сезонов. Швейная отрасль Нью-Йорка выработала новую систему – импортировать и копировать французскую одежду. И производители, и оптовики, и закупщики из универмагов, специализированных магазинов и даже из мелких региональных сетей – все командировали своих представителей во Францию на показы. Там они покупали лучшие приглянувшиеся им «модели» (так называли одежду от-кутюр) и доставляли на Седьмую авеню, где тамошние мастера беззастенчиво их копировали, адаптируя для массового американского рынка. Модельеры, занятые внутри этой механизированной системы, оставались анонимными – обычные работники на зарплате в складских помещениях, чья единственная задача – перекроить парижский фасон под американского потребителя. В результате универмаги в конце 20-х – начале 30-х были наводнены дешевыми, упрощенными копиями французских оригиналов. «В 1928 году, – писала Элизабет Хоуз, американский модельер, жившая в Париже, – вы могли встретить в Нью-Йорке даму в платье от Шанель, которое она купила на рю-Камбон за 200 долларов. Эта дама могла увидеть на улице другую даму в таком же платье, но купленном в магазине у Хэтти Карнеги за 250 долларов. Та, в свою очередь, могла приметить такую же «шанель» на еще одной даме, которая приобрела ее в «Лорд энд Тейлор» за 59,50 доллара. И еще много разных дам в этом же платье – ну, разве что материал другой, а фасон тот же, – за 19,75 или 10,50 доллара»[194].

Подобный курс вел рынок к нарастающему хаосу, вызывая растерянность как у модельеров, так и у потребителей. Некоторые, пока немногие, лидеры отрасли – в их числе Дороти – пришли к осознанию того, что вся бизнес-схема нуждается в коренной перестройке. Они начали понимать, что французские кутюрье ориентируются на крошечную аудиторию, состоящую в основном из зажиточных светских дам. Старая система, – размышляла Дороти, – плохо соотносится с потребностями большинства американских женщин, которые днем работают секретаршами или гоняются по кухне за своими малышами, а в выходные идут с мужьями на футбол. Копирование французских фасонов не только ведет к ценовому беспорядку и снижает качество продукции. Из-за этой практики остается неохваченным целый огромный сегмент внутреннего рынка. «Мы постепенно поняли, что американки – будь то юные девушки или зрелые женщины – по своему образу жизни радикально отличаются от француженок», – рассказывала Дороти[195]. Только что вернувшиеся из Парижа закупщики жаловались: «Это все нам не годится. Почему они не шьют дневные платья? А где спортивная одежда?»[196]. Начало назревать негативное отношение к Парижу. «Наша работа – держать руку на пульсе моды и отслеживать малейшие признаки перемен в общественном спросе, – писала Дороти, – и мы как раз начали то тут, то там подмечать американок, ищущих “чего-нибудь другого”. Они еще оставались под влиянием великих парижских имен. Им по-прежнему хотелось иметь копию французского платья, но все же “не найдется ли у вас чего-нибудь другого?”»[197]

Биржевый крах 1929 года ускорил смену парадигмы. Попав в тиски Депрессии, американцы перестали ездить в Париж и теперь считали каждый цент. После повышения импортных пошлин парижские платья подорожали особенно сильно. Дороти – у нее на такие вещи был особый талант – тут же разглядела открывающиеся перспективы. В 1928 году целью ее выставки ар-деко было дать американским модельерам и дизайнерам творческий импульс, открыв для них лучшие французские образцы, но сейчас требовалось ровно обратное – полностью вытеснить французский дизайн и создать пространство для развития оригинального, уникального американского облика. Главные препятствия на этом пути заключались в традиционном культурном доминировании Франции, следствием которого стала расхожая убежденность, что в Америке, мол, стиль отсутствует. «В Штатах не было ни единого модельера с именем, – говорила Дороти. – Но я при этом знала, что у нас полно талантливых молодых ребят, которым требуется лишь моральная поддержка и толчок к развитию. Но как преодолеть снобское влечение к Парижу? Как убедить американские модные журналы и американскую общественность в том, что вокруг нас – уйма дизайнерских талантов?»[198]

Примерно в то же время, когда Дороти поставила под сомнение господство Франции, американские модельеры, которые анонимно трудились на крупных фабрикантов, начали задаваться теми же вопросами. Наряду с закупщиками и производителями они – до биржевого краха – точно так же бывали в Париже, посещали показы высокой моды, заходили в ателье. Некоторых эти поездки вдохновили в достаточной мере, чтобы попытаться вырваться из системы. Хэтти Карнеги, например, уже продавала и собственную оригинальную одежду, включая знаменитый «маленький костюм Карнеги» – приталенный жакет и юбку с округлой линией бедер.

Урожденная Генриетта Каненгайзер, она появилась на свет в 1886 году в венской еврейской семье. После переезда вместе с родителями в Америку 13-летняя Хэтти начала карьеру в мире моды, устроившись посыльной в «Мейсиз», а к 1920-м годам сумела выстроить многомиллионный бизнес, начав со скромного магазина одежды на Восточной 49-й улице. Но ее успех в те времена нельзя было назвать обычным делом. Да, на тот момент сформировалось андеграундное сообщество молодых модельеров, однако большинство из них все еще оставались неизвестными. К счастью, демонстрация их талантов не прошла мимо Дороти, у которой имелся уникальный билет на первый ряд. После удачной выставки 1928 года она быстро продвигалась по карьерной лестнице, и к 1931-му доросла до поста вице-президента. В качестве топ-менеджера Дороти могла, используя свое положение, выводить на передний план отечественных дизайнеров.

Весной 1932-го Дороти развернула новую кампанию под неофициальным слоганом «Американский облик», нацеленную на продвижение малоизвестных модельеров. «Мы по-прежнему с благодарностью снимаем шляпу перед Парижем, – говорила она. – Париж наделил нас вдохновением и продолжает вдохновлять. Но нам кажется, Америка просто обязана иметь американскую по своей природе одежду, и создать ее может лишь американец»[199]. Для популяризации новой идеи она опубликовала в «Нью-Йорк Таймс» рекламный материал на целую полосу. «“Лорд энд Тейлор” приветствует новую тенденцию в моде – американская одежда, сделанная американскими женщинами для американских женщин», – заявлялось в тексте жирным шрифтом. «“Лорд энд Тейлор” всегда стремился оказывать поддержку свежим идеям, и сейчас в работах трех молодых модельеров мы видим новую выразительность одежды, созданной ими для американской женщины. В этой одежде – понимание американского образа жизни, ее образа жизни».

Под текстом стояли карандашные рисунки, изображавшие трех по-разному одетых женщин. Первая – в клетчатом дневном платье с темной накидкой и в подходящей к ним шляпке. Картинка называлась «Дитя города». Нарисовала ее Элизабет Хоуз, которая к тому времени уже вернулась из Парижа и открыла собственный магазин по образцу Хэтти Карнеги. Второй комплект одежды, «Ночь в казино», представляла модельер Аннетта Симпсон: откинувшаяся назад женщина в облегающем платье с украшенным огромными фестонами корсажем. А на третьем рисунке была женщина в чепчике с цветочным рисунком от Эдит Мари Рус. «Знакомя вас с этими коллекциями, – утверждала реклама, – мы верим, что вы выйдете на новый уровень удовлетворенности покупкой и полюбите одежду, которая понимает вас»[200].

«Лорд энд Тейлор» был не первым универмагом, открывшим широкой публике имена американских дизайнеров («Бест энд Ко.» уже делали нечто подобное несколько лет назад), но чтобы подобная реклама вызвала столь огромный интерес – такое случилось впервые. «В магазин приходили женщины с газетой в руках, – рассказывала Дороти, – и интересовались конкретными моделями, произнося их названия. Всего за пару дней мы продали 50 комплектов одного фасона и 150 – другого. Это укрепило нашу убежденность, что все спланировано правильно»[201].

В рамках кампании «Лорд энд Тейлор» создал серию витрин, посвященных американской моде, с плакатами, где кратко, в непринужденной манере были представлены предлагаемые наряды с фотографиями модельеров – как правило, улыбающихся, чей дружелюбный взгляд был направлен прямо в камеру. Если не считать выполненных в человеческий рост швейных игл, катушек с нитью и прочих портновских инструментов, оживлявших экспозицию, эти витрины были относительно просты, без лишней помпы, которая ассоциировалась с высокой модой, и лишь кое-где использовались дополнительные элементы. Так, в витрине Клэр Поттер с манекенами в ее спортивной одежде каплю романтического ореола добавила взятая из журнала «Вог» фотография Кэтрин Хепберн, где актриса стоит в беззаботной позе, одетая в одну из белых льняных ветровок от Клэр[202].

Клиенты «Лорд энд Тейлор» с готовностью восприняли «Американский облик» Дороти, но вот самим американским модельерам предстоял неравный, напряженный бой за признание. «В последующие несколько лет, – шутила Хоуз, – в любом месте, где собралась модная публика, можно было играть в одну игру. Ты просто говоришь: “Назовите американских модельеров”. А потом просто стоишь и наблюдаешь, как они суетливо рыщут по всем углам в поисках этих самых модельеров». Тому было две причины. В отличие от «Лорд энд Тейлор», который всячески продвигал отдельные конкретные имена, почти все остальные коммерсанты упорно продолжали считать, что модельеры должны оставаться анонимными. Они полагали, что таким образом повышается важность собственного бренда магазина, создается впечатление исключительности. Второе и, пожалуй, более существенное препятствие состояло в том, что многие газеты и журналы отказывались их рекламировать. Молодые модельеры – например, та же Хоуз – тогда пытались встать на ноги и нередко соглашались заключить с универмагом эксклюзивное соглашение на свой товар. Издания опасались, что, если они назовут имя автора, это разозлит магазины, чьих модельеров не упомянули, и те перестанут размещать у них рекламу. Некоторые издания ставили под материалом небольшой блок с информацией и формой, заполнив которую, читатель сможет узнать, где найти ту или иную модель. Но в большинстве случаев там были просто заголовки без всяких имен – «Одежда, созданная в Америке» или «Наши собственные американские фасоны». Это ужасно злило Хоуз. «“Наши собственные американские фасоны!” Чьи именно? Ну как же, американцев, – возмущалась она. – Кто эти американцы? Как их зовут? Да ладно, не важно. Сказано же – “одежда, созданная в Америке”. Круто! Созданная абсолютно безымянными людьми, может, даже роботами»[203].

Почти через десять лет, в 1940-м, Франция попала под власть нацистов, и весь расклад изменился. Парижские модные дома были отрезаны от внешнего мира, и Нью-Йорк остался без своих европейских контактов. Комендантский час, пайки, флаг со свастикой над Триумфальной аркой – из-за всего этого многие парижские модельеры свернули бизнес, кто-то решил уехать из страны, а кто-то – сотрудничать с оккупантами. «Над Парижем нависла мучительная, гнетущая тишина, – писал Моррис де Камп Кроуфорд. – Единичные выжившие из мира от-кутюр превратились в призраков, влачащих жалкое существование: модные дома почти все закрыты, а большинство художников, которые правили бал до июня 1940 года, покинули Париж – возможно, навсегда»[204]. «Десятилетиями наша модная отрасль черпала вдохновение в работах горстки парижских модельеров, зависела от них», – отмечал Стенли Маркус, чья семья основала в свое время универмаг «Найман-Маркус». «Нормандия», самый быстрый пассажирский корабль той эпохи, «перевезла из Нью-Йорка в Париж и обратно столько закупщиков, что ее уже стали называть “Экспресс Седьмой авеню”. Сейчас она стоит на якоре на Норт-ривер[205], а американская швейная индустрия осталась брошенной на произвол судьбы. Интересно, как она справится?»[206].

Для Дороти, которая в 1937 году получила очередное повышение – ее назначили первым вице-президентом, отвечающим за рекламу и связи со СМИ, – оккупация Парижа стала сигналом ускорить работу по продвижению «Американского облика» и укрепить позиции отечественных модельеров. Через несколько месяцев после начала оккупации Франции в «Лорд энд Тейлор» открылся «Магазин модельера», бутик внутри универмага, где продавалась исключительно продукция американских авторов, причем на каждом ярлыке – вышитое четкими буквами имя. Универмаг зарегистрировал права на марку «Американский облик» («Американ Лук») и учредил ежегодную награду «Американский дизайн» в размере 1000 долларов каждому из четырех победивших счастливчиков. Кроме того, «Лорд энд Тейлор» расширил список модельеров для продвижения, включив туда Клэр Поттер, которая создала свои модели женских платьев с открытыми руками и спортивных брюк, а также всячески популяризировала открытые купальники, и Клэр Маккардел с ее велосипедными шортами и некоторыми фасонами, навеянными мужской одеждой – например, вечернее платье-рубашка на базе мужской тиковой сорочки.

В своем увлечении работами американских модельеров Дороти не была одинока. Некоторые ее единомышленницы и конкурентки тоже выступили с собственными начинаниями – в основном, через «Фэшн Груп» (Группы моды; позднее – «Фэшн Груп Интернешнл»), влиятельную отраслевую организацию, созданную в начале 30-х при участии Дороти и других известных женщин, включая главного редактора журнала «Вог» Эдну Чейз и авторитетную модную публицистку Элинор Ламберт. Инициативы Эдны включали публикацию на глянцевых страницах «Вог» платьев от Нормана Норелла и воскресных костюмов от Веры Максвелл, а Элинор была в числе организаторов таких программ, как Неделя моды Нью-Йорка (первая Неделя прошла в 1943 году, и ее с самого начала прозвали «Неделей прессы»). Даже Элеонора Рузвельт – которая вошла в состав «Фэшн Груп», будучи на момент ее создания первой леди штата Нью-Йорк, – оказывала поддержку многочисленным кампаниям и давала разрешение использовать ее имя.

Во время войны Дороти не только занималась модной отраслью, но и помогала фронту. В 1942 году генерал-квартирмейстер пригласил ее в качестве консультанта по закупкам, и Дороти пришлось часто наведываться в Вашингтон, при том, что днем она продолжала работать в универмаге. В военном ведомстве она вошла в проект по созданию новой формы для фронтовых медсестер. Важность этой задачи стала очевидной после битвы за Батаан, кровопролитного сражения против японцев в филиппинских джунглях. Оказавшись на поле боя, медсестры с ужасом осознали всю неуместность их формы – белые накрахмаленные юбки и блузки с кучей пуговиц, белые чулки и полуботинки-оксфорды. Белый цвет делал их легкой мишенью для японских летчиков-истребителей, которые вели стрельбу на бреющем полете, а из-за низких оксфордов на их лодыжки слетались несметные полчища москитов, после чего ноги болезненно распухали. И еще один момент – не такой критичный, но все же важный: в тех условиях невозможно было поддерживать опрятный, отглаженный вид белой одежды, не говоря уже о том, чтобы ее крахмалить. Сестрам приходилось выменивать свою форму на солдатские камуфляжные штаны, а оксфорды – на военные ботинки, пусть даже неподходящие по размеру, одалживать рубашки у самых низкорослых солдат.

Дороти пригласили консультантом, чтобы выбрать наиболее рациональные варианты формы, и спустя месяцы исследований и сравнительных оценок она одобрила ряд продуманных и куда более практичных моделей. Новый комплект включал в себя рубашку со слаксами из ломаной саржи камуфляжного цвета, а также стальную каску и полевые ботинки. Сестрам также выдали холщовые леггинсы на шнуровке – при необходимости их натягивали сверху на слаксы для защиты от москитов – и запахивающиеся платья в коричнево-белую полоску. Эта форма не требовала ни крахмаления, ни глажки, зато в ней были карманы и прочие полезные детали. Некоторые части комплекта даже давали возможность комплексного использования – например, к водо- и ветрозащитной шинели прилагалась съемная шерстяная подкладка, которую можно было использовать как халат. «Многие думают, что женщина в армейской форме в силу ее строгости будет выглядеть безликой, – говорила Дороти. – Они совсем не понимают, что хорошо сидящая форма смотрится шикарно и что женщина в ней всегда эффектнее своего коллеги-мужчины, будь то хоть солдат, хоть матрос, хоть морпех»[207].

Большинство специалистов встретили новый дизайн дружелюбно. «Отороченные мехом двусторонние парки, сшитые для пущей практичности из двустороннего материала, и множество других изящных идей призваны сэкономить место в сумке и обеспечить комфорт нашим армейским медсестрам в любых климатических условиях», – гласило обозрение в одной газете[208]. Но без дискуссий, разумеется, не обошлось. Так, нашлись недовольные тем, что в комплекте фигурируют брюки. (Бегать по джунглям в юбке опасно? Подумаешь!) «Вчера наша армейская медицинская служба вышвырнула за борт 40-летние традиции и нарядила свой младший женский персонал в длинные штаны», – сетовала «Нью-Йорк Уорлд Телеграм»[209]. Дороти старалась не воспринимать эти претензии всерьез, заверяя критиков, что, если сестра носит брюки на поле боя, она едва ли будет это делать дома. «Если кто-то думает, что женщина жить не сможет без брюк, этот человек, вероятно, игнорирует все теории о человеческой природе со времен Евы, сорвавшей первый фиговый лист. Слаксы? Не смешите меня! Большинству из нас не грозит встретить смерть в слаксах»[210].

Дороти помогала женщинам на войне, но не забывала и о бойцах домашнего фронта – тех, кто ведет хозяйство и в одиночку растит детей. «Воздавая дань самой многочисленной женской армии в мире, “Лорд энд Тейлор” на этой неделе посвящает все свои витрины на Пятой авеню ЖЕНАМ, – объявлял “Вименз Уэр Дэйли”, – солдатам с вениками в руках, тем, кто занимается домом, заботится о детях – молча вносит свой вклад ради сохранения сердца семьи и родного очага, за который сражаются их мужчины»[211]. Каждая из огромных витрин, смотрящих на Пятую авеню, была оформлена по-своему – тут манекены занимаются уборкой, тут – чинят одежду, делают заготовки. У Дороти эта идея родилась на одном из обедов, из рассказа сидевшей рядом с ней женщины, которая, пока муж на войне, полностью поглощена тремя маленькими детьми – из-за недостатка времени она не смогла пойти работать на военный завод.

Вторая мировая война – как в свое время и Первая – изменила гендерный состав рабочей силы. Мужчин снова призвали на фронт, а женщины заняли рабочие места, прежде для них недоступные. В период между 1940-м и 1945-м число занятых на производстве мужчин сократилось на 9 млн, а число женщин – на 7 млн выросло[212]. Это было время прославившейся на весь мир «Клепальщицы Рози» с ее красной банданой и бицепсом. Военная комиссия по человеческим ресурсам набирала работниц на оборонные фабрики, а федеральное правительство понизило возрастной ценз для рабочих с 18 до 16 лет. Многие женщины пошли к станкам, а специалистки с университетскими дипломами массово устраивались служащими в офисы, учительницами, медсестрами, соцработниками. Ревущие из радиоточек и бесконечно копируемые в газетах патриотические тексты убеждали, насколько важно остановить Гитлера, – ведь если его не остановят, женщину вновь отправят на кухню или – согласно пропаганде в более фривольных СМИ – сделают из нее «секс-рабыню».

Многие универмаги встретили те годы в состоянии нестабильности – не успев толком оправиться от Депрессии, они столкнулись с реалиями военной экономики. Сокращали штат, закрывали дорогие чайные комнаты, открывая вместо них обеденные стойки, увеличивали кредиты для малоимущих покупателей – все лишь бы нарастить продажи. В 1939 году, когда День благодарения выпал на самый конец месяца, развернулась целая кампания, дабы убедить Рузвельта официально перенести праздник на четвертый четверг ноября, поскольку это продлило бы доходный для универмагов рождественский сезон. Президент поддался на уговоры, вымостив тем самым дорогу сегодняшним шоппинговым «черным пятницам»[213].

Несмотря на постоянные сокращения штата, вакансии в универмагах порой все же появлялись, но найти подходящих людей было очень сложно, поскольку женщин больше привлекали хорошие зарплаты в растущей как на дрожжах оборонной промышленности.

Вакансии возникали из-за двух одинаково важных факторов – военный призыв и широкая доступность рабочих мест с хорошей зарплатой. Их наличие открывало новые возможности для соискателей-афроамериканцев обоего пола. До войны большинство крупных универмагов ставили чернокожих работников на низкооплачиваемые должности – учет товаров на складе или уборка помещений. Очень редко бывало, чтобы у универмага был чернокожий владелец (один из немногочисленных примеров – «Сент-Люк Эмпориум» в Ричмонде, Виргиния) или чтобы белые владельцы ставили афроамериканцев на заметные посты – как, скажем, в чикагском «Саут Сентер», где основную часть постоянных клиентов составляли чернокожие покупатели. Владельцы «Саут Сентер», братья Гарри и Луис Энглстайн, в первый же год работы магазина, в 1928-м, назначили заведующим по эксплуатации здания Ричарда Ли Джонса, который стал единственным на тот момент в США афроамериканцем, занимающим столь высокий пост в крупном универмаге. В 1939-м Джонс вошел в состав совета директоров компании.

Следует также упомянуть движение «Не покупай там, где не можешь работать». В зачаточном состоянии оно появилось еще в 1919 году, постепенно расширяясь в 20-е годы и позднее, во времена Депрессии. Его участники бойкотировали магазины, проводившие расистскую кадровую политику, и убеждали покупателей поступать так же[214].

Но в 40-е, когда у универмагов возникли трудности с наймом белых мужчин и женщин, некоторые из них стали назначать афроамериканцев на более заметные должности. «Лорд энд Тейлор» был в этом ряду одним из первых, приняв на работу в 1942 году четырех чернокожих продавщиц. В их числе была Руби Харрис, которую поставили на ответственный первый этаж продавать аксессуары для зонтов. «Увидев эту девушку, я едва не лишился дара речи, – написал Ричард Дайер, журналист из газеты “Афро-Американ”. – Она как две капли воды похожа на пленительную киноактрису и певицу Лену Хорн. Юная, хорошенькая, с обворожительной улыбкой. Я сразу понял, почему ее все так любят»[215].

К 1947 году афроамериканки работали уже в 14 крупнейших нью-йоркских универмагах[216]. Но в абсолютных цифрах их общее число оставалось довольно скромным. Из трех тысяч работников «Лорд энд Тейлор» лишь 135 были чернокожими. Причем универмаг ввел специальную расовую квоту – пусть и неофициальную, но все же. «Мне представляется справедливым, если человека принимают на работу по его квалификации, а не по цвету кожи… хотя, разумеется, с некоторыми ограничениями, – сказал Ричарду Дайеру один из топ-менеджеров. – Вполне естественно, что мы не хотим наводнять свой магазин цветными людьми, даже самыми квалифицированными»[217].

Пока тянулась Вторая мировая война, универмаги и модные издания все больше проникались «Американским обликом» Дороти. Вместе с тем крепли и позиции американских модельеров, благодаря возросшему во время войны патриотизму, а также из экономической целесообразности развивать отечественную швейную индустрию. В мае 1945 года журнал «Лайф» опубликовал многополосный, щедро проиллюстрированный фотографиями материал под названием «Что такое “Американский облик”?» Текст включал в себя интервью с Дороти, которая сказала, что это – «тот самый тип американской фигуры – длинные ноги, широкие плечи, тонкая талия, высокая грудь»[218]. Но «гвоздем» публикации были, несомненно, фотографии, размещенные по бокам вдоль интервью – по всей видимости, они должны были отражать саму суть этой эстетики – атлетичные и естественные модели, беззаботно позирующие на велосипеде в коротких шортах, или модели секретарского вида – в очках, с блокнотом в руке.

Армейский персонал, дислоцированный в далеких местах – от Тихоокеанского театра войны до Чехословакии, – изголодался как раз по такому «типично американскому корму», и отчаянно мечтавшие пообщаться с этими моделями солдаты завалили Дороти письмами. «Как насчет сделать одолжение одному из своих галантных, мужественных соотечественников в форме?!! – умолял ее некий морпех Уэлби Вуд, чьим объектом желаний стала цветущая модель 20 с лишним лет в кокетливой шляпке и с широкой улыбкой. – Пусть даже это немного не по делу. Пришлите мне имя и адрес, чтобы я смог ее разыскать, когда вернусь». Он был одним из многих десятков тоскующих по дому солдат-поклонников, писавших Дороти после той публикации. Лоренс Демарест, энсин[219] из Резерва ВМС, вздыхал по той же модели: «Мы насмотрелись на этих вырезанных из журналов девушек, и лично я от них устал». Ему хотелось подружку приземленную, основательную, и именно эта модель казалась ему похожей «на одну из тех девчонок с твоей последней пляжной вечеринки, или на твою пару в колледже на давнем, но незабвенном выпускном, или на ту, с которой ты весь отпуск прокатался на лыжах и коньках»[220].

Через несколько месяцев после статьи в «Лайф» головная компания магазина «Лорд энд Тейлор», холдинг, чей совет директоров целиком состоял из мужчин, снова повысил Дороти – на сей раз ее назначили президентом универмага. К этому давно шло, и решение приняли бы гораздо быстрее, будь Дороти мужчиной. Как бы то ни было, впервые за всю 109-летнюю историю «Лорд энд Тейлор» его возглавила женщина. Кроме того, не исключено, что Дороти стала еще и женщиной с самой высокой на тот момент зарплатой в Америке – 110 тыс. долларов в год (1,65 млн в сегодняшних ценах), хотя ее предшественник на этом посту все равно получал на 400 сегодняшних тысяч больше[221]. В новой статье о Дороти в «Лайф» вместо длинноногих красоток с белозубыми улыбками ведущее место заняло ее фото: в своем обычном темном, консервативном костюме она сидит за столом под громким заголовком – «Бизнес-леди № 1».

Летом 1925 года свежеиспеченная выпускница Вассара[222] Элизабет Хоуз – за много лет до того, как Дороти включила ее в число первых модельеров, продвигаемых универмагом «Лорд энд Тейлор» в рамках кампании «Американский облик», приехала в Париж. На тот момент Хоуз была совсем неопытным новичком и с готовностью впитывала все, что касается мира французской моды. Тем утром она пришла на Фобур-Сент-Оноре, где ей предстояло работать в типичном парижском «копировальном ателье». Изготовление копий чужих фасонов процветало тогда не только на Седьмой авеню, оно считалось и бичом Парижа, где на мощенных булыжником боковых улочках было полным-полно мелких швейных мастерских, предлагавших «бюджетные» версии платьев от-кутюр.

В ателье, куда явилась Элизабет, делами заправляла миниатюрная мадам Доре, ушлая бизнес-леди, несказанно гордившаяся тем, что изготавливает подделку только в случае, если у нее в гардеробе имеется оригинал. Элизабет потянула на себя тяжелую, окаймленную камнем дверь, пересекла темный неприбранный подъезд и, поднявшись по винтовой лестнице, подошла к двери с фамилией хозяйки на большой медной табличке прописными буквами – DORET. Рядом висел гонг, но дверь стояла открытой, ее запирали, лишь если ждали, что вот-вот нагрянет полиция, ведь этот бизнес считался противозаконным. Копии мадам Доре могли купить только проверенные клиентки, те, за кого поручились уже испытанные люди. Если на пороге появлялась неизвестная женщина, ей показывали несколько простеньких собственных фасонов, скроенных на скорую руку, – они служили легальным прикрытием. А клиенток, заслуживших доверие, приглашали в небольшой салон, где демонстрировали доступные для копирования образцы высокой моды – костюм от Ланвен или платье от Вионне. Большинство образцов были незаконченными заказами в процессе изготовления, и клиентке предстояло сделать свой выбор, основываясь на этих полуфабрикатах или на набросках того или иного фасона.

Подделки мадам Доре были почти безупречны – материал, цветовая гамма, декор, все в точности повторяло оригиналы. Проработав в «копировальном ателье» несколько месяцев, Элизабет досконально изучила, как это все функционирует. «Я постепенно заслужила доверие и сделалась соучастницей их воровского бизнеса»[223], – написала она в книге воспоминаний под названием «Мода – это шпинат. Как победить ее рэкет». (Название книги отсылает к популярной в 1928 году карикатуре из «Нью-Йоркера». На рисунке девочка за обеденным столом недовольно смотрит в тарелку. «Это брокколи[224], милая», – говорит мать умоляющим тоном. «А по мне так это шпинат[225], – отвечает ребенок. – Так что ну его к чертям!»[226])

Оригиналы, которыми пользовалась мадам Доре, порой приобретались вполне легально, этим занимались ее подручные, включая Элизабет, которые, исполняя роль клиенток, заказывали платья у знаменитых кутюрье. Иногда оригиналы предоставляли постоянные клиентки, чей гардероб состоял в равной мере из подлинников и подделок, взамен они получали скидку при заказе очередной копии. Источником оригиналов также служили любовницы известных модельеров, и одна из них была в числе лучших поставщиц. Поскольку приток новых моделей происходил непрерывно, сама мадам Доре делала на этом левый бизнес, сдавая их напрокат коллегам из других таких же мастерских.

И наконец, еще один важный поставщик: американские закупщики. Отправляясь во Францию по заказу фабрик или универмагов, они прибегали к помощи своих местных коллег, закупщиков-«резидентов»: те доставали билеты на модные показы, обеспечивали доступ на разные мероприятия, содействовали организации транспортировки товара в Америку. Элизабет как-то раз лично участвовала в одном из трюков, где фигурировали местный «резидент», бобровая шуба и несколько платьев от Шанель. Мадам Доре тесно дружила с мадам Эллис, американкой, уже много лет работавшей в фирме парижского закупщика. «В свои примерно пятьдесят пять она обладала более чем привлекательной внешностью и острым умом, – писала Элизабет. – А если ума на что-то не хватало, она компенсировала недостачу опытом». Однажды мадам Доре попросила Элизабет надеть бобровую шубу и отправила ее в офис мадам Эллис. «В Париже меховую шубу на рабочем человеке можно увидеть нечасто. Как оказалось, моя обладала особой ценностью». В кабинете, кроме мадам Эллис, никого не было, она сидела среди огромной груды коробок от Шанель. «Мы поспешно вскрыли коробки и вытряхнули платья из их шелковистых бумажных оберток», – вспоминала Элизабет.

– Засунь их под шубу, – поторапливала мадам Эллис, – и верни как можно скорее[227].

Элизабет в раздувшейся от добычи шубе стремглав бросилась вниз по лестнице, запрыгнула в такси, вбежала через черную лестницу в ателье и выгрузила трофеи на пол кладовки мадам Доре. «Швеи уже разошлись по домам. Но закройщицы ждали. Они схватили платья и тщательно, один в один, скопировали выкройки, пока я делала наброски. Мадам Доре с еще большей тщательностью изучила каждый шнурок, сделала пометки на местах для пуговиц, местах для поясов, отрезала по крошечному кусочку ткани со швов и еще раз просмотрела результат работы». Когда все было готово, «у нас появилось шесть или семь новых “шанелей”». Элизабет запихнула платья обратно под шубу, поймала на улице такси и помчалась к поджидающей ее мадам Эллис. Закупщица аккуратно упаковала платья в ту же бумагу, уложила их в коробки, «и отправились они себе в Нью-Йорк по морям, по волнам»[228].

Карьера Элизабет как художницы по контрафакту на этом не завершилась. После недолгой «стажировки» у мадам Доре она подрядилась делать наброски для одного американского фабриканта. «В те годы, когда я работала в Париже, – писала она, – служебные обязанности американских закупщиков были крайне просты. Если занимаешься закупкой дорогих французских фасонов для их массового производства в Штатах, то ты тащишь все, что плохо лежит, а деньги платишь только там, где без этого не обойтись». «Практически у каждого крупного закупщика была своя художница, которую он брал с собой под видом ассистентки на первые показы того или иного кутюрье. Ее реальная работа состояла в том, чтобы детально запомнить как можно больше фасонов, а потом составить по памяти наброски, которые закупщик увезет в Нью-Йорк, где на их основе сделают копии»[229].

Делать эти наброски – отнюдь не простая задача. Начать с того, что во время показа рисовать было не на чем. Зрителям вручали программки с номерами и названиями моделей. Разглядывая наряды дефилирующих мимо них манекенщиц, закупщики отмечали в программке то, что их заинтересовало. На выходе они сообщали отмеченные номера продавщицам, которые договаривались с ними о времени, когда можно прийти еще раз посмотреть отобранные варианты и оформить заказы. Художница должна была ухитриться тайком сделать в программке кое-какие заметки, надеясь, что ее не поймают – ведь в противном случае ее больше туда не пустят, – и прощай, карьера. «Все модные дома прекрасно знали, что каждый восьмой зритель на показе составляет наброски, – писала Элизабет. – Эти художницы, как правило, молоды» и «одеты не особо изысканно. У художницы – особый, фотографический взгляд на платье, его образ запечатлевается у нее в памяти, и поэтому заметки в программке значат для нее не так уж и много»[230]. Модные дома поменьше обычно терпели художниц и смотрели на них сквозь пальцы, но крупные кутюрье безжалостно следили за соблюдением правил.

И, наконец, важнейший аспект ремесла – зрительная память. На одном из ее первых показов на новом месте работы – его проводил модный дом Преме – Элизабет сидела между двух закупщиц, которые работали на ее босса, того самого американского фабриканта. «Всякий раз, когда одна из двух хотела получить набросок какого-нибудь фасона, она пихала меня локтем, и я, не отрываясь, принималась разглядывать платье, пока манекенщица не сделает финальный заход и не вильнет напоследок бедром… После этого я изо всех сил старалась ни на что больше не смотреть до следующего тычка в ребра»[231]. Элизабет делала в программке стенографические заметки по каждому заказанному ей платью, и, как только просмотр заканчивался, она, стараясь удержать в голове теснящиеся там образы, ныряла в первое же такси. Вернувшись к себе, она осушала стакан молока вместо обеда и принималась за наброски по заметкам. «Потом – снова такси, и – к половине третьего – в дом Ланвен. После Ланвен – опять к Преме, где нужно быть в пять, чтобы, пока закупщицы оформляют пару платьев, еще раз взглянуть на те, что им понравились. К семи я снова дома, чтобы подкорректировать наброски платьев Преме и нарисовать те, что были у Ланвен. В половине восьмого – снова бежать, захватив все сделанное за день. Если не застану закупщиц, пока они наряжаются перед веселым вечером, то уже их не найду»[232].

В 20-е годы модные показы чаще всего продумывались до мелочей. Показы у Жана Пату, например, «проходили в просторных залах, изящно декорированных Луи Как-его-там[233] и битком набитых покупательной способностью всего мира, – писала Элизабет»[234]. «Мы сидели спиной к длинным, наглухо задраенным окнам. Снаружи – безмятежная Вандомская площадь. Внутри – пелена табачного дыма, постепенно густевшая над реками изысканности Пату, его новых цветовых гамм, его шампанского»[235].

А вот показы у Шанель, «которые в течение десятилетия оставались “боевым кличем” мира моды», были самыми эксклюзивными. Лишь два маленьких салона, число билетов ограничено, шансы попасть – только у крупнейших закупщиков. «Мы проходим, шляпки набок, пальто едва накинуты на плечи, – вспоминала Элизабет. – Пробираемся через толпу вопящих мужчин и женщин, заполняющих своими стенаниями всю рю-Камбон. А орут они потому, что им не досталось билетов, но Шанель непреклонна». У Пату шампанское бьет ключом, зрители свободно фланируют туда-сюда, общаясь между собой – не то, что у Шанель, где никаких напитков и никакой дружеской болтовни. «Там лишь высоченные продавщицы в каждом углу, ледяным взглядом надзирающие за зрителями, одинаково подмечая и каждую серенькую художницу, и каждую закупщицу в норковой шубе. Никаких программок, где можно хоть что-то записать. Лишь клочок бумаги. И никакой возможности долго разглядывать манекенщиц. Они мгновенно влетают и вылетают». Показ у Шанель, – писала Элизабет, – это «упражнение, требующее высшего напряжения умственных сил. Стоит сделать карандашом больше движений, чем необходимо для написания цифры, над твоим плечом тут же кто-то наклоняется и выхватывает бумажку прямо у тебя из руки»[236].

У Шанель сразу после показа закупщики, толпясь и работая локтями, направляются прямиком к чопорным высоким продавщицам, умоляя пропустить их в шоурум первыми. В шоуруме – сумасшедший дом. «Одежда валяется вялыми грудами на стульях. Снующие вокруг взмыленные продавщицы просят своих ассистенток разыскать – ради всего святого – № 234. Стоит кому-нибудь услышать, что разыскивается № 234, как все до единого присутствующие в ту же секунду начинают тоже его хотеть». Закупщицы Элизабет отводят ее в примерочную, одна остается у дверей на страже, а другая – отправляется добывать наряды. Уютно устроившись вне царящего вокруг хаоса, Элизабет каждые пару минут получает очередное платье для зарисовки. Оперативно сделав набросок, она возвращает платье закупщице, которая у дверей. «В итоге у нас – почти вся коллекция. Окрыленная успехом, одна из закупщиц начинает распихивать образцы по карманам своей норковой шубы. Другая тем временем отрывает по кусочку бахромы со всех платьев, на которых она есть, чтобы потом материал скопировали в Нью-Йорке. В довершение ко всему одна из них крадет пояс от какого-то платья»[237]. Вскоре после этого у Шанель запретят брать пояса в примерочную.

Художественная карьера Элизабет – вместе с жизнью в Париже – завершилась с разоблачением ее трюков. «Однажды летом 1926 года – это был уже мой третий и последний сезон зарисовок – мы с закупщицами договорились встретиться на показе у сестер Миллер», – писала она. «Сестры Миллер» раньше были «копировальным ателье», но на тот момент уже занимались оригинальным моделированием. Элизабет прибыла немного раньше времени. «Стоило мне войти, они все поняли с первого взгляда, – вспоминала Элизабет. – “Извините, но мы не можем вас впустить”. “Вы совершенно правы”, – сказала я в ответ и ушла с ощущением, будто у меня гора с плеч свалилась»[238]. После этого она совершила велосипедный тур по французской глубинке, отдохнула в Италии и, решив покончить с модными набросками, отчалила в Нью-Йорк.

Однажды весной 1937 года Сальвадор Дали провел ночь без сна, оформляя витрины «Бонвит Теллер». Он взял старый восковой манекен, одел его в неглиже из нескольких кокетливых зеленых перьев и в белокурый парик с жучками в волосах, а по щекам пустил кровавые слезы. Получившуюся фигуру он поставил так, как будто она собирается ступить в стоящую тут же алюминиевую ванну на львиных лапах, которую он покрыл мехом персидского ягненка и наполовину наполнил грязной водой. Из глубин жижи торчала сотня рук с зеркальцами, отражавшими лицо манекена. Дали назвал эту витрину «День», она, по замыслу художника, иллюстрировала древнегреческую притчу о Нарциссе и о том, какие несчастья сулит излишнее самолюбование. В соседней витрине, которая получила имя «Ночь», еще одна женщина-манекен распростерлась на кровати, укрытая черной атласной простыней. Изголовье кровати было выполнено в форме индийского буйвола, или, точнее, по словам самого Дали, «отсеченной головы и грубых копыт буйвола-сомнамбулы, ослабленного тысячелетним сном», а матрас якобы горел или, как выразился художник, изображал «тлеющие угли вожделения»[270].

Протрудившись 12 часов над сюрреалистическими образами, Дали вернулся в свои апартаменты в отеле «Сент-Мориц», где тут же забылся сном. «Бонвит Теллер» тем временем, открыв с утра двери и витрины, сразу столкнулся с бесконечной чередой жалоб от клиентов и просто прохожих, которые сочли новое оформление возмутительным и непристойным. К двум часам дня руководство магазина устало отвечать на всю эту критику и решило заменить полуголую героиню из экспозиции «День» традиционным манекеном, одетым в обычный костюм. К четырем Дали проснулся и пошел прогуляться к расположенному в паре кварталов универмагу, чтобы посмотреть на плоды своих трудов. Обнаружив замену, темпераментный художник осатанел от ярости. Он бросился на 11-й этаж и ворвался в кабинет Сары Пеннойер, директора по рекламе – той, что написала «Полли Такер». Там на смеси французского с испанским Дали громогласно возмущался, что ему заказали «произведение искусства» и что он отказывается «иметь отношение к примитивному оформлению витрин»[271]. Гортенс, которая при этом не присутствовала, позднее признала «несомненную гениальность» Дали, но отметила, что «конкретно эти образцы были, пожалуй, несколько провокационными и мрачноватыми для витрины на Пятой авеню»[272].

Юрист магазина, чью беседу с Сарой Пеннойер прервал своим внезапным появлением Дали, владел французским и попытался вмешаться, чтобы уладить конфликт. Но он не успел и рта открыть, как художник выскочил из кабинета, ринулся вниз по лестнице, пронесся мимо опешивших сотрудников и, воспользовавшись боковой дверью, вошел внутрь витрины «День». С громким воплем Caramba! Дали что есть мочи толкнул отделанную мехом персидского ягненка тяжелую ванну. Она опрокинулась, разбила огромную стеклянную панель и повисла над тротуаром Пятой авеню, застряв в зазубринах осколков. Художника вместе с ванной с трудом вытащили через окно, и он, целый и невредимый, стоял на тротуаре, бодро стряхивая осколки с брюк. «Я прониклась огромным сопереживанием, – писала Гортенс, – представляя себе, что он, должно быть, почувствовал в первую секунду, насколько был ошеломлен», но все же «его выход со сцены получился несколько драматичным»[273].

Суматоха у магазина привлекла внимание проходивших мимо полицейских. Дали арестовали, и тем же вечером каталонский сюрреалист сидел с угрюмым видом между адвокатом и женой на жесткой деревянной скамье, запивая молоком консервированные груши. Суд в Нижнем Манхэттене признал его виновным в умышленном причинении ущерба и назначил штраф 500 долларов – ровно ту сумму, на которую был заказ в «Бонвит Теллер»[274]. «Вот такие привилегии причитаются темпераментным художникам», – сухо отметил судья[275].

С момента появления универмагов их витрины играли в деле достижения успеха принципиально важную роль, не менее значимую, чем качество фирменных платьев или ассортимент товаров. В некоторых ситуациях из-за витрины, как мы видели, могла разгореться драма, но в своих лучших проявлениях они завлекали покупателя, который иначе мог пройти мимо, не удостоив магазин даже беглого взгляда. Современная витрина родилась, когда на смену магазинам одежды и домашней утвари, где из окон на тебя смотрели различные товары, случайным образом подобранные и небрежно сложенные, пришли универмаги с демонстрационными секциями из листового стекла с ярким, изобретательным оформлением, важность которых коммерсанты оценили довольно быстро. Уже на первых порах, когда досужее разглядывание витрин стало новым массовым развлечением, владельцы универмагов даже нанимали профессиональных «созерцателей», которые, якобы поглощенные зрелищем за стеклом, привлекали толпы новых зрителей. Витрины служили идеальным инструментом продажи – они возбуждали любопытство потенциальных клиентов с помощью заманчивых визуальных образов, ставя при этом заслон другим чувствам – ведь товар за стеклом ни понюхать, ни пощупать. Это заставляло людей идти внутрь, где можно полностью удовлетворить любопытство: хочешь – нюхай, хочешь – щупай. К 1940-м годам уже считалось аксиомой, что треть всех продаж составляют спонтанные покупки, импульс которым дают витрины[276].

В списке известных пионеров витрины стоит имя Л. Фрэнка Баума, автора «Удивительного волшебника из страны Оз». Актер и владелец кочевых театров, Баум занимался и разными подработками – в том числе разъездной торговлей, – ведь его увлечение требовало денег. В конце концов они с женой осели в Южной Дакоте, в доме ее родителей, где прожили с конца 1880-х по начало 1890-х. Он обратил внимание, как мелкие магазины в их городке экспериментируют с визуальной подачей товаров – как раз в те времена торговцы начали об этом задумываться. Перебравшись вместе с семейством в Чикаго, на родину известного на всю страну универмага «Маршал Филдз», Баум был очарован новыми подходами к оформлению витрин, которые он наблюдал вокруг себя. А в 1897 году, уже с головой погрузившись в создание прославивших его детских книг, он тем не менее нашел время, чтобы начать выпуск ежемесячника «Шоу Уиндоу» с рекомендациями коммерсантам, как использовать витрины для привлечения покупательского внимания. Опираясь на свой опыт работы в театре и в разъездной торговле, Баум давал всевозможные советы по правильному освещению витрины, по ее размерам и пропорциям, убеждал применять движущиеся механические элементы. На следующий год Баум основал Национальную ассоциацию оформителей витрин, в которой вскоре насчитывалось 200 членов. Однако шумный успех опубликованного в 1900 году «Волшебника из страны Оз» (знаменитый фильм снимут лишь через 39 лет) заставил Баума забросить эти занятия[277].

На момент выхода в свет бестселлера Баума оформленные витрины уже успели войти в моду, и этот новый вид искусства продолжал развиваться. Они не только служили для рекламы товаров, но и привлекали внимание к актуальным вопросам. Чикагский универмаг «Карсон Пири Скотт», например, в 1916 году использовал свои витрины для поддержки суфражистского движения накануне съезда Национальной женской партии, а «Блумингдейлз» создал «окно района», выделив отдельную витрину для освещения местной благотворительной деятельности. В годы Первой мировой в витринах рекламировались облигации военного займа, и это считалось настолько важным делом, что занимавшиеся им дизайнеры и монтировщики освобождались от военной службы[278]. К тому времени, когда «Бонвит Теллер» открыл для показа скандальные композиции Сальвадора Дали, изготовление подобных витрин уже стало хорошо отлаженной практикой, их открытие превратилось в популярное еженедельное шоу, собиравшее толпы людей, сгоравших от нетерпения увидеть – что же там, за занавесом, экстравагантного на этот раз? Становясь все более обыденным явлением, оригинально оформленные витрины тем не менее не утратили способность развлекать, шокировать, а главное – притягивать публику.

«Лорд энд Тейлор» тоже прославился в этой области, представив, например, экспозицию, где манекены в купальниках резвились на настоящем песке с прибрежной травой, и парфюмерную рекламу с гигантскими пульверизаторами, распылявшими духи на стоявших у витрины зрителей. Однажды, когда зима оказалась аномально теплой – в ноябре воздух прогревался до 25 градусов, – к огорчению руководства универмага, продажи зимней одежды шли ни шатко ни валко, и тогда директор по наружной рекламе придумал создать в витринах искусственный снегопад. Снег сделали из английской соли и выкрашенных в белый цвет кукурузных хлопьев, воздух подавался из спрятанных за витриной воздуходувок, и создавалось впечатление, будто снежинки весело кружат в вихрях ветра. Эффект усиливали установленные на балконе динамики, откуда вниз на тротуар транслировались звуки завывающего ветра. Посреди всей этой бури установили – нет, отнюдь не шубы, а плакат с надписью как бы от руки «Она наступит», а дальше – словно детские каракули пальцем – приписка «рано или поздно»[279]. За сутки продажи зимних пальто удвоились, а в последующие дни возле универмага то и дело останавливались машины, из которых выбегали поглазеть на диковинку проникнутые священным трепетом дети.

Витрины, конечно, чаще всего оформлялись экстравагантно, но «Лорд энд Тейлор» порой использовал сдержанные, упрощенные – но не менее захватывающие – образы. В 1938 году, например, когда страна все еще никак не могла выбраться из Великой депрессии, на самом пике рождественского сезона, универмаг решил не заманивать покупателей праздничными товарами, а сделать акцент на само́м духе праздника: витрину, смотрящую на Пятую авеню, оставили практически пустой, если не считать набора крупных безмятежно звенящих колокольчиков, фоном для которых служил простой бархат.

Пока Гортенс посвящала себя усмирению ущемленного эго художников-сюрреалистов, мужского царства в совете директоров и сотен подчиненных (это не считая материнских забот и трещащего по швам брака), Джеки Кокран наслаждалась бурным романом с ее супругом. Джеки была младше соперницы на 25 лет и сторонилась традиционных ценностей, к которым стремилась Гортенс, предпочитая острые ощущения и приключения.

История Джеки, урожденной Бесси Питман, изобиловала яркими, необычными деталями – и многочисленными выдумками. Она заявляла, что выросла в нищете при флоридской лесопилке (это правда), что была сиротой (ложь) и что детство ее было диким и бродячим (более-менее правда, но с оговорками). Также Джеки утверждала, что работать начала в восемь лет – толкала тележку с катушками на хлопчатобумажной фабрике – и что первую зарплату потратила на красные туфли на каблуке, а до этого у нее обуви не было никакой. По ее словам, в школу она ходила только два года, читать выучилась, разглядывая товарные вагоны на путях за ее домом, а что до еды, то ей приходилось пробавляться дикими растениями и рыбой из местной речки. В десять лет – если верить ее рассказам – она жила полностью самостоятельно, в Джорджии, где работала в салоне красоты по 14, а то и 16 часов в сутки. Нос у нее был длинноват, а подбородок крупноват, но зато она обладала харизмой, хорошей фигурой, светло-русыми волосами, огромными карими глазами и, по словам одной подруги, «самой прекрасной на свете кожей», «как восхитительнейшие взбитые сливки»[280]. В 14 лет она забеременела, вышла замуж за отца ребенка, торговца Роберта Кокрана, пятью годами старше ее, и через три месяца родила сына, Роберта Кокрана-младшего.

Когда брак распался, Джеки оставила ребенка на своих родителей во Флориде, а сама направилась в Монтгомери, Алабама. Там она нанималась на разные случайные работы, чаще всего в салоны красоты, и в итоге накопила на машину. Она приобрела «форд», о котором рассказывала Флойду на вечеринке в отеле «Серф Клаб», и стала зарабатывать разъездной торговлей. Когда двигатель выходил из строя, а это случалось довольно часто, она чинила его сама, не прибегая к инструкции, поскольку ее навыков чтения не хватало на расшифровку такого текста. Еще Джеки утверждала, что выучилась на медсестру и что, мол, самой интересной операцией в ее жизни было кесарево сечение у лилипутки из бродячего цирка, зимовавшего в Монтгомери.

Дальше – ряд фантастических поездок, но все закончилось в 1925-м, когда на 19-летнюю Джеки обрушилась трагедия. Играя со спичками в дворовом туалете у бабушки с дедушкой, ее сын случайно поджег постройку. Он скончался от ожогов, успев лишь рассказать, что произошло. Убитая горем Джеки все бросила и помчалась к родителям на похороны. Через пару недель у нее подошли к концу деньги, и, поскольку во Флориде ее больше ничего не держало, Джеки продолжила свои путешествия. Она побывала в Мобиле, Пенсаколе, Билокси и Филадельфии, порой устраивалась парикмахером, а порой – занималась разъездной торговлей, успев по ходу дела закрутить пару романов с летчиками авиации ВМС. В 1929-м, как раз тогда, когда Флойд делал себе состояние, она села на поезд до Нью-Йорка. Едва ступив на платформу, Бесси Питман вновь превратилась в Жаклин Кокран. Пустив в ход свое очарование, она в итоге получила место маникюрши в салоне «У Антуана» универмага «Сакс Фифт Авеню»[281].

Флойд неплохо разбирался в людях, но вслух высказывал суждения нечасто, и делал это тонко, иронично, с серьезной миной. В амплуа трудящейся девушки Джеки, в ее дерзких манерах ему виделось своеобразное загадочное обаяние. В Форест-Хилс его окружали беззаботные женщины, дни напролет занятые сплетнями и игрой в карты, и ему доставляло удовольствие наблюдать, как колоритные ужимки его подруги оживляют даже самое консервативное застолье. «Интереснейший человек из всех, кого я встречал», – говорил он о Джеки[282]. Она утверждала, что во Флойде ее привлек ум, а отнюдь не капитал. «Он мог быть хоть провинциальным адвокатишкой в зимнем отпуске на юге, мне было без разницы, – говорила она. – Конечно, каждая сирота мечтает о муже-миллионере, но я поначалу даже не представляла, что у Флойда Одлама такая прорва денег»[283].

После знакомства с Флойдом в Майами зимой 1932 года Джеки вернулась в Нью-Йорк к своему маникюрному столику. В ожидании его звонка она мысленно прокручивала их беседу на гостиничной вечеринке – как она сказала, что хочет снова путешествовать по дорогам, торгуя из машины косметикой. Учитывая Депрессию, – ответил он ей, – чтобы заработать хоть какие-то деньги, ей вместо машины понадобятся крылья. И Джеки тогда – уже не впервые – задумалась о летной лицензии, «но только на сей раз это обретало смысл, практический смысл», – рассказывала она[284]. Когда они стали встречаться, Джеки взяла в «Антуане» отпуск и начала посещать занятия по управлению самолетом на учебном поле аэропорта «Рузвельт Филд» на Лонг-Айленде. У нее был явный талант к работе с двигателями и прочей техникой, и свою лицензию она получила уже через несколько недель, летом 1933 года. При финансовой поддержке Флойда Джеки уволилась из салона, чтобы посвятить себя новой страсти.

В те времена авиаторы-женщины были редкостью[285], и Джеки быстро обратила на себя внимание, установив рекорд по скорости и высоте на трансконтинентальном перелете. В течение следующих трех десятилетий она стала первой женщиной, пересекшей Атлантику на бомбардировщике, первой женщиной, преодолевшей звуковой барьер, первой женщиной, установившей американский рекорд по высоте полета, обойдя участников-мужчин, и всемирный рекорд по скорости среди летчиц; кроме того, она обращалась к Элеоноре Рузвельт с предложением создать в ВВС специальную женскую дивизию.

Для Гортенс Джеки с ее головокружительными достижениями превратилась в реальную соперницу. Они с Флойдом по-прежнему состояли в браке, и тот попросил свою подругу не распространяться об их отношениях. «Он не хотел огласки, – рассказывала Джеки. – Учитывая размеры его состояния и то, что никто из нас не хотел портить себе репутацию, я не видела никакого смысла выставлять нашу связь на всеобщее обозрение». По ее словам, к тому времени, когда они начали встречаться, брак Флойда уже «существовал лишь на бумаге»[286]. Однако их статус оставался в прежнем виде еще почти четыре года. Лишь осенью 1935-го, в первую годовщину своего назначения на президентский пост в «Бонвит Теллер», Гортенс поехала в Рено, Невада, и там оформила развод, приведя в качестве причины «чрезвычайную жестокость»[287]. Весь остаток дней, стоило при ней упомянуть Джеки, Гортенс называла ее не иначе, как «эта маникюрша» и déclassé[288][289].

Стенли с Брюсом весьма негативно восприняли новость, что отец в течение многих лет изменял матери. Вскоре после того, как Гортенс подала на развод, 20-летнего Стенли выгнали из Дартмутского колледжа за пьянство[290]. Через несколько месяцев после развода Флойд и Джеки решили официально пожениться, приурочив свадьбу к ее 30-летнему юбилею и к дате, когда Флойд сделал тот судьбоносный звонок. За два дня до церемонии Стенли устроил сцену и вскоре тайком обвенчался с девушкой на несколько лет старше, с которой познакомился в Форест-Хилс. Брюс никаких скоропалительных поступков не совершал, но он, как и мать, не испытывал к своей мачехе ничего, кроме презрения. Когда Джеки в очередной раз сказала, что надеется стать первой женщиной на Луне, Брюс съязвил, мол, хорошо бы «это был полет в один конец»[291].

Стенли с женой остались в Нью-Йорке, поближе к Гортенс, а Брюс уехал учиться в Университет Южной Калифорнии, поближе к отцу. Флойд с Джеки купили – неподалеку от города Индио, в долине Коачелья – ранчо, где был обширный участок в 700 акров с цитрусовыми рощицами, полем для гольфа, конюшнями, стрельбищем и штатом прислуги. Кроме того, на ранчо работали телефонистки, секретари и счетоводы, что позволяло Флойду вести свой бизнес прямо оттуда. Еще там имелся олимпийский бассейн с подогревом, который стал для Флойда спасением, когда его начали прихватывать болезненные приступы ревматоидного артрита. Он часами не вылезал из бассейна и даже проводил в нем рабочие совещания, устроившись с мелкого края.

На ранчо к прославленному авиатору Джеки и миллионеру Флойду постоянно стекались гости из числа знаменитостей. Туда наведывался эксцентричный магнат Говард Хьюз, который и сам считался одним из пионеров авиации. Однажды он приехал на торжественный обед, обутый в полукеды и в невероятного размера штанах, подпоясанных веревкой, и гордо известил присутствующих, что приобрел целых три пары этих простецких штанов всего за доллар[292]. Среди друзей четы был и президент Дуайт Эйзенхауэр – он неоднократно использовал ранчо в качестве своего офиса, а позднее – некоторое время прожил там в гостевом домике, работая над мемуарами. Джеки тесно общалась с известными авиаторами, включая Чака Йегера[293], написавшего предисловие к ее автобиографической книге «Звезды в полдень», и Амелию Эрхарт[294], нередко подолгу гостившую на ранчо. Амелия приезжала обычно без мужа, менеджера по связям с общественностью Джорджа Путнама, которого Джеки недолюбливала, и, даже если самой хозяйки там в эти дни не было, могла остаться пожить, ночуя в спальне подруги. Амелия приобщилась к растущему увлечению Флойда и Джеки парапсихологией, к их новому нестандартному хобби – экстрасенсорике. Чета любила заниматься «автоматическим письмом» – закрыв глаза и поднеся карандаш к листу бумаги, они бесконтрольно записывали тексты, которые, по их убеждению, рождало их подсознание. Джеки верила, что ее паранормальные способности несколько раз спасали ей жизнь в полетах и что именно парапсихология помогла Флойду добиться финансовых достижений. Она также заявляла о духовной связи между нею и Амелией и писала, что накануне последнего, рокового полета подруги ее мучили дурные предчувствия. После исчезновения Амелии Джеки утверждала, что она сообщала Джорджу Путнаму, где искать жену, но все без толку. «Если бы моя необъяснимая способность чего-нибудь стоила, – писала Джеки позднее, – это спасло бы Амелию»[295].

Гортенс была прежде всего продуктом ее поколения, она отдавала преимущество традиционным женским ролям и принижала свои многочисленные достижения в «Бонвит Теллер». Когда она подала на развод, ее начали регулярно приглашать на радио и в женские клубы, она стала героиней огромной массы льстивых газетных публикаций. Ее имя знали в каждом доме, а «Вименз Дэй» поместил ее между Флоренс Найтингейл и Марией Кюри в рейтинге по результатам опроса читателей о женщинах, вызывающих наибольшее восхищение[296]. Однако в интервью и в приватных текстах Гортенс зачастую выглядела женщиной, которой некомфортно в роли бизнес-леди, – она предпочитала видеть себя матерью и хозяйкой дома. Ее позиция отражала преобладающие в то время идеалы и отдавалась эхом в массовой культуре – например, в популярном фильме «Женщина года» (1942). Кэтрин Хепберн играет объездившую весь мир журналистку, а Спенсер Трейси – ее мужа, скромного спортивного обозревателя, огорченного тем, что она упорно ставит карьерные амбиции выше их отношений. Картина завершается голливудским хэппи-эндом: в финальной сцене персонаж Хепберн осознает свои ошибки и, сожалея о предыдущих решениях, отправляется на кухню готовить мужу завтрак, твердо настроенная стать идеальной женой.

Но для Гортенс менять сюжет ее жизни было уже поздно. Брак распался, а карьерные успехи не могли заполнить пустоту одиночества. Стенли и Брюс теперь жили отдельно. После долгого дня в универмаге она садилась в черный «паккард» с шофером и через 25 минут езды входила в свой похожий на за́мок дом в Форест-Хилс, шла с сэндвичем к себе в рабочий кабинет, съедала холодный ужин и принималась за оценку дневной выручки. «Я теперь живу одна, – сказала она в интервью для “Вименз Уэр Дэйли”, которое проходило в ее кабинете. – Вчера вечером я вышла отсюда уже после семи, пришлось спускаться на грузовом лифте, и, полагаю, этот рабочий график на какое-то время сохранится»[297]. Огромный пустой дом стал вскоре казаться слишком большим, и Гортенс сменила его на стильный отель «Дрейк» на Парк-авеню в Среднем Манхэттене. Там были шикарные, занимающие целый этаж апартаменты с полками, уставленными книгами в кожаных переплетах, и просторной столовой с зеркальными стенами, но она не смогла полюбить их так, как любила свой дом, где счастливо растила сыновей. «Мне до сих пор больно об этом думать, – говорила она. – Сейчас у меня нет дома. А это – просто место, где я ем и сплю»[298].

Несмотря на обстоятельства, Гортенс по-прежнему считала, что она – такая же, как ее приятельницы, с которыми она общалась в Форест-Хилс, – грациозная, элегантная, изысканная жена, которая приглашает гостей на званый ужин, заботится о детях, ставит свой дом превыше всего. Она тщательно следила за своей внешностью – делала укладку в салоне «У Антуана» вместе с другими состоятельными дамами, оставалась моложавой и подтянутой, придерживаясь на завтрак строгой диеты (два сырых яичных желтка в стакане апельсинового сока), густо покрывая лицо дорогими кремами против морщин, но при этом куря одну сигарету за другой. Кроме того, она попыталась как можно скорее избавиться от статуса одинокой женщины. Но ее новые отношения не продлились и пяти месяцев.

Чтобы внести в жизнь разнообразие, Гортенс стала вместе с закупщицами ездить в Париж на сезонные показы. Она успевала и к Шанель, и к Эльзе Скиапарелли, и к Мадлен Вионне, разглядывая вышагивающих мимо нее манекенщиц в кружевах и тюле. Где-то среди этой стремительной череды мероприятий Гортенс познакомилась с мужчиной. Порфирио Доминичи родился в Доминикане, был врачом и дипломатом, временным поверенным Представительства Доминиканской Республики во Франции, Бельгии и Италии. Обладающий пленительным обаянием красавец-брюнет вскружил недавно разведенной женщине голову. Поддавшись эмоциям, Гортенс всего через несколько недель после начала их романа пошла под венец в третий раз. За венчанием в муниципалитете Монмартра последовал прием в отеле «Риц». Когда новобрачные прибыли в Нью-Йорк, Порфирио приступил к врачебной практике, а «миссис Доминичи» наслаждалась вновь обретенным статусом супруги. Но семейная жизнь продлилась недолго, и уже в 1938 году Гортенс в третий раз занялась расторжением брака. В официальных документах она указала, что Порфирио «дал ложную информацию о своем финансовом и социальном положении». И миссис Доминичи вновь стала миссис Одлам[299].

Много лет пройдет, прежде чем Гортенс в очередной – и последний – раз попытает счастья в любви. Четвертое замужество, как и три предыдущих, оказалось неудачным. Почти два десятилетия спустя после бурного парижского романа она обвенчалась с Ангелом Куюмджийски – он отличался переменчивым нравом, а в годы Второй мировой шпионил в пользу американцев. На церемонии в Нью-Йорке присутствовали только Стенли с женой, приглашенные свидетелями[300]. Однако, подобно первому браку Гортенс с лос-анджелесским торговцем автомобилями Флойдом Мэнджизом и последнему – с Порфирио, этот союз оказался кратким и малопримечательным. Флойд Одлам, с которым она два десятка лет делила кров и бизнес, отец ее детей, оставался ее единственным мужчиной, и, как Гортенс ни старалась, вычеркнуть его из своей жизни она так и не смогла, память об их отношениях преследовала ее до самой смерти.

Полная ярких событий совместная жизнь Флойда и Джеки шла полным ходом, а Гортенс тем временем оказывалась все в большей изоляции, что делало ее несчастной. Она решила перебраться в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к Брюсу и его семье, но, пробыв там совсем недолго, вскоре вернулась в Нью-Йорк. «Я знаю, Тенни сподвигло на переезд желание участвовать в жизни Брюса и его детей, – писал Флойд свояку, – но Брюс участвовать в жизни матери не пожелал, и ей пришлось уехать». В этом письме бывший муж просил брата Гортенс забрать в Калифорнии ее вещи, поскольку она уезжала в спешке и ничего с собой не взяла[301].

Чем безрадостней становилась личная жизни Гортенс, тем жестче она высказывалась о женской карьере. На третий год своего президентства, в 1937-м, она говорила в интервью: «Женщины, занимающие высокие посты в торговле, получают все более широкое признание, и они удостаиваются его благодаря собственным успехам»[302]. Но в 1938 году ее интонация уже осторожнее. «Крутая бизнес-леди, – говорит Гортенс, – пугает меня до смерти». «Не старайтесь быть жесткими, не натягивайте на себя мужские брюки», – советует она женщинам, стремящимся сделать карьеру в модном бизнесе. «Главнейший капитал деловой дамы – женское очарование и женская одежда»[303]. А в 1939-м тон становится еще резче: «Никогда в жизни не испытывала ни малейшего желания быть бизнесвумен. Никогда! И я как не любила бизнес в начале моей карьеры, так не люблю его и по сей день», – заявила она в интервью для «Вименз Уэр Дэйли». «Для меня на первом месте всегда дом, а наивысшее удовлетворение я получаю, вдохновляя мужчину на пути к успеху. Что бы ни думали читатели, – утверждала Гортенс, – быть президентом универмага – это не “работа” или, боже упаси, “карьера”». «Я смущаюсь до слез, когда люди говорят, какую, мол, чудесную работу я тут проделала, – ведь своими достижениями я обязана отнюдь не должности в бизнесе»[304].

В 1940 году, после шести лет за штурвалом «Бонвит Теллер», Гортенс покинула пост. За время своего президентства она преобразила почти обанкротившийся универмаг в одно из самых успешных розничных предприятий страны, бьющее рекорды по прибыли и сумевшее добиться 200-процентного роста продаж.

«Когда я пришла в «Бонвит Теллер», его шансы на успех или провал были равны, – сказала она, выступая перед подчиненными с прощальной речью. – Я всегда говорила вам: я – не бизнесвумен. И никогда не хотела ею быть, а тем более сейчас, когда я могу взглянуть на магазин и с чистой совестью сказать, что дальше он уже справится сам… Как вам всем известно, я взялась за эту работу, поскольку в то время больше было некому. Но никогда не планировала заниматься ею всю жизнь»[305].

На место Гортенс назначили Уильяма Холмса, ее давнего верного заместителя. Из документов, поданных в Комиссию по ценным бумагам и фондовому рынку через полгода после увольнения Гортенс, видно, что она зарабатывала 18 978 долларов (377 тыс. в сегодняшних ценах). А вот Холмсу, который был рангом ниже, платили вдвое больше – 42 184 (838 тыс.)[306]. На должности президента зарплата Холмса выросла до 50 тысяч (более миллиона в сегодняшних ценах)[307].

Для коллег Гортенс ее решение стало полной неожиданностью. Она предупредила совет директоров, что собирается уйти, но никто не думал, что это случится так скоро. И всего через пару месяцев, на следующем заседании совета, она объявила, что покидает пост уже на текущей неделе. На самом деле остается загадкой, откуда у 49-летней Гортенс вдруг появилось столь непреодолимое желание оставить бизнес – ведь мужа у нее на тот момент не было, а дети разъехались. Освободив президентское кресло, она еще несколько лет занимала должность председателя правления «Бонвит Теллер», посвящая свободное время участию в предвыборной кампании Уэнделла Уилки, соперника шедшего на третий срок Рузвельта. Она, по ее собственным словам, «терпеть не могла» Элеонору Рузвельт и в ходе подготовки к выборам много выступала на радио и в газетах, восхваляя миссис Уилки[308]. «Все мы знаем, – говорила Гортенс, – что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, его путеводная звезда – любящая и вдохновляющая. Миссис Уилки – как раз и есть та самая женщина для своего мужа, она скромна и проста, но и велика в своем мужестве, своей верности, терпимости, понимании, доброте и бескорыстии»[309]. Когда Уилки проиграл, она с головой окунулась в работу для фронта – руководила кампаниями по распространению облигаций военных займов, давала интервью, где призывала женщин не делать больших запасов, чистила вареные яйца и делала сэндвичи с индейкой в Клубе моряков торгового флота[310].

Тем временем у Стенли, который все эти годы жил в Нью-Йорке с женой и двумя детьми, проблемы становились все серьезнее. Он работал у отца, занимая ряд должностей в «Атласе», как, впрочем, и Брюс, который тоже к тому времени женился и жил на ранчо Флойда. Но в случае Стенли это была работа «для галочки», без реальных служебных обязанностей. В отличие от отца, который всегда внимательно относился к своему здоровью, не ел красного мяса, воздерживался от кофе и чая, не позволял себе ни капли спиртного, Стенли очень любил выпить. Будучи старшим сыном одного из успешнейших финансистов с Уолл-стрит, Стенли постоянно делал упорные попытки обрести собственную цель, выйти из-под величественной тени отца.

Проблемы с алкоголем начались у Стенли еще в подростковом возрасте. В 17 лет, через четыре дня после выпуска из старшей школы, он вел машину неподалеку от своего дома в Форест-Хилс и врезался в другой автомобиль. Водитель автомобиля не пострадал, но его 61-летнего пассажира, бывшего работника городского транспорта из Бруклина, выбросило через ветровое стекло на мостовую, где он скончался. Стенли ехал без водительских прав и, по всей вероятности, был сильно пьян[311]. Полицейские доставили его в участок, предъявили обвинение в убийстве и сообщили отцу. Флойд немедленно задействовал все свои обширные связи в политических кругах, и на той же неделе с его сына сняли все обвинения. Но та авария стала лишь первым пунктом в длинном списке дальнейших инцидентов, поскольку Стенли завязывать с выпивкой даже не собирался и то и дело попадал в разные неприятности с участием полиции.

Однако в 1943-м Стенли пошел в военную авиацию. Он летал на бомбардировщиках В-17 и совершил более двух десятков боевых вылетов, но в сентябре 1944-го его самолет сбили в Австрии, и он попал в лагерь для военнопленных. Стенли стал одним из 9 тысяч союзных летчиков, интернированных на север Германии. Гортенс узнала о судьбе сына непосредственно перед беседой с журналистом из «Пи-Эм»[312], и интервью получилось особенно откровенным и жестким. «Я чувствую себя абсолютно потерянной, никому не нужной, – сказала она. – Женщине необходимо, чтобы ей было для кого жить. В этом состоит ее первостепенная роль». Она обвинила работу в том, что та отняла у нее драгоценное время, которое можно было посвятить материнским заботам, и послужила причиной большинства ее личных разочарований. Гортенс об этом очень сожалела. «Единственная карьера, которой я всегда хотела заниматься, – продолжала она, – это дом. Но я была вынуждена занять эту должность. Я работала на износ… Но все это – пустое»[313].

В длинном донжуанском списке Дона Дрейпера из сериала «Безумцы» Рэйчел Менкен, трезвомыслящая красавица-президент универмага, стоит особняком. Энергичная, амбициозная, она покорила Дона интеллектом и остроумием – при том, что сумела возглавить мероприятие в конференц-зале, наполненном самоуверенными рекламными менеджерами в эксклюзивных костюмах. Когда не помнят ее имени, то называют «та, которая ушла», имея в виду, что она – одна из немногих, кто сам порвал со всеми желанным казановой. У нее даже есть своя ветка обсуждения на «Реддите» – «Подлинная любовь Дона Дрейпера?»

Прототипом Рэйчел в реальной жизни послужила Беатрис Фокс Ауэрбах, которая, хоть и не обладала внешностью кинозвезды, могла произвести еще более сильный эффект, когда дело касалось управления самым крупным в стране семейным универмагом. Беатрис, как и Рэйчел, была незамужней еврейкой, унаследовавшей универмаг после смерти отца (это произошло в 1938 году). В отличие от Рэйчел, Беатрис была вдовой с двумя детьми на руках, и хотя она, может, и не вступала в романтические отношения с людьми, подобными Дону Дрейперу, но ходили упорные слухи о ее связи со своим юристом.

Под универмагом «Менкенз», соответственно, подразумевается «Г. Фокс», который более столетия оставался неотъемлемой частью жизни Коннектикута. «Г. Фокс» основал дед Беатрис еще в 1848 году, но именно она сделала из него один из самых успешных универмагов Америки. Она любила прохаживаться по торговым залам в белых перчатках, проводя пальцем по полкам или по внутренней стороне прилавков в поисках пыли, а в остальное время сидела у себя в кабинете на высоком стуле, тогда как для посетителей стояли стулья пониже, дабы завуалировать тот факт, что ростом она была около 150 см. Рэйчел отличалась придирчивостью и жесткостью. Как писал издатель Беннет Серф, «миссис Ауэрбах не терпит других точек зрения, она их вообще не признает. Когда она шествует по своим владениям, даже стальные стойки начинают слегка трепетать»[314].

Она утверждала, что раньше других сделала несколько важных шагов в управлении магазином. В годы Депрессии, когда компании регулярно увольняли замужних женщин, Беатрис поступала наоборот – брала их на работу, и даже более того – нередко повышала в должности. И вообще, в течение всего периода экономического спада «Г. Фокс» не уволил ни единого человека[315]. В 1942-м она вновь изменила устоявшемуся правилу – начала принимать афроамериканок, причем как продавщицами, так и менеджерами. «“Г. Фокс” – один из весьма немногих универмагов, – писала в 1948 году Марджори Грин в журнале “Оппортьюнити”, – где сотрудница-негритянка может со спокойной уверенностью сказать: “Я усердно работаю, чтобы расти дальше”». По состоянию на тот год в «Г. Фокс» работало 2500 человек, включая 250 чернокожих – продавщиц, телефонных диспетчеров, офисных работников, упаковщиц, швей, учетчиц, лифтеров[316]. Афроамериканца Лестера Холмса, бывшего рядового, сначала взяли заниматься товаром на складе, но в итоге повысили до начальника отдела постельного белья. Консультантом по персоналу, принимавшим на работу новых сотрудников, была Анарета Шоу, чернокожая мать шестерых детей. Когда она уволилась, ее место заняла другая чернокожая, Сара Мерфи, майор Женского армейского корпуса, выпускница курсов подготовки специалистов по руководству кадрами при Нью-Йоркском университете. Прекрасно разбираясь в работе с персоналом, Сара при этом ничего не смыслила в розничных продажах, и поэтому, прежде чем приступить к основным обязанностям, она прошла стажировку в отделе нижнего белья. И это особенно примечательно, поскольку в отделы нижнего белья очень редко ставили афроамериканок, предполагая, что белые клиентки не захотят, чтобы чернокожие трогали руками их подштанники. Национальная лига городского развития[317] не оставила без внимания эти успехи Беатрис, и Национальная ассоциация содействия развитию цветного населения предоставила ей пожизненное членство.

«Она была совсем крошечной. Миниатюрной и худенькой, почти эфемерной», – рассказывала о Беатрис Джанет Крамер, которая в начале 60-х, старшеклассницей, подрабатывала в «Г. Фокс». Сначала Джанет стояла в отделе купальников («это ужасно – говорить женщинам, что у них прекрасные фигуры, когда это отнюдь не так»), потом в ювелирном (ее перевели туда после ошибки со счетом), а после него – у стойки с шоколадом от «Рассел Стовер» (ее любимое место). Беатрис выделила девушке стипендию, чтобы та поступила на курсы педиатрических медсестер при Университете Коннектикута, и когда Джанет пришла с благодарностями, это был первый и единственный ее визит в кабинет босса. «Она гордилась, что в силах помочь приличной еврейской девочке вроде меня стать медсестрой», – говорила Джанет, вспоминая их разговор[318]. Через пару лет Беатрис решила продать «Г. Фокс» за 41 млн долларов (380 млн в сегодняшних ценах) сети универмагов «Мэй». Когда новость о сделке появилась в газетах, Беатрис сказала, что бо́льшую часть денег она раздаст. «Можете быть уверены, я не спущу их на яхты и лошадей», – усмехнулась она[319].

В истории американской торговли у евреев – своя длинная глава с массой сюжетов и легенд. В начале XIX века многочисленные еврейские мигранты из Германии, Восточной Европы и других мест приезжали в Америку, открывая там магазины, чьи названия стали со временем известны каждому. В Нью-Йорке, например, были Исидор Штраус с братом Натаном, Джозеф Блумингдейл с братом Лайманом, Хорас Сакс с кузеном Бернардом Гимбелем. «Лазарус», «Кауфманз», «Найман-Маркус» – эти названия знала вся страна. Еврейки тоже занимались коммерцией, многие из них работали в этих магазинах на заре их истории, делали карьеру в продажах или рекламе, а некоторые – как та же Беатрис – сами становились у руля, создавая свой бизнес или получая готовый по наследству.

Дочь голландского раввина Мэри Энн Коэн в 15 лет вышла замуж за англичанина Айзека Магнина и родила ему восьмерых детей. В начале 1870-х семейство эмигрировало в Америку, где сразу направилось в Сан-Франциско. Там Айзек нашел работу в универмаге «Гампс», а Мэри Энн открыла прямо в своем доме лавочку, где, будучи умелой портнихой, шила нижнее белье для богатых дам с Ноб-Хилл[320]. Ее изделия приобрели популярность, и она расширила свой ассортимент, включив в него свадебные платья и одежду для малышей, заказывая кружева и льняную ткань из Европы. Ее товар стоил дорого, но бизнес все равно шел бойко – тем более ее состоятельные клиенты располагали своим транспортом, – и в 1880 году Мэри Энн уже открыла магазин в центре города. Она назвала его в честь мужа – «И. Магнин».

Катастрофическое землетрясение 1906 года сравняло «И. Магнин» с землей вместе с остальными домами центральной части Сан-Франциско, но крупный заем дал семье возможность отстроить новое здание, а дальнейшие успехи в бизнесе позволили его хозяйке к 1912 году увеличить торговые площади. «И. Магнин» специализировался на элитных товарах – от 500 долларов за дневное платье до пяти тысяч за вечернее. Одна клиентка ежегодно заказывала платьев на 25 тыс. – причем по телефону. Другая однажды прилетела в Сан-Франциско из другого города, чтобы с нее сняли мерки и в дальнейшем отправляли ей по почте каждый свежий фасон платьев «Норман-Норелл» с блестками. Первые три года закупщик отсылал ей эти платья, а в ответ получал записки, где дама рассыпалась в благодарностях. И вдруг в один прекрасный момент записок не стало. Закупщик продолжал высылать клиентке платья с блестками, по-прежнему получая за них чеки, но была ли та довольна его выбором, оставалось тайной. Через несколько лет тайна раскрылась. Как-то раз закупщик отправился по делам в город, где жила та дама, и столкнулся с ней в одном доме в гостях. С момента их первой встречи она заметно поправилась, но предпочла ежегодно выплачивать тысячи долларов, чем сознаться, что ей теперь нужны платья на два размера больше[321].

К началу ХХ века к бизнесу Мэри Энн присоединились сыновья. Но мать семейства, хоть уже и была немолода, на покой не собиралась. Она регулярно к трем часам приходила в магазин с ежедневной инспекцией и – даже в инвалидном кресле – продолжала эту практику, пока в 1943 году не скончалась, дожив до 95 лет. Один из сыновей, Джозеф, откололся от семьи, влюбившись в шляпницу из магазина и нарушив тем самым установленное матерью правило, которое запрещало членам семьи крутить романы с подчиненными. Он взял эту девушку в жены и открыл неподалеку конкурирующий магазин «Джозеф Магнин Компани», заработавший известность тем, что в 1967 году в нем покупали приданое для дочери президента Линды Берд Джонсон.

Говоря о знаменитых коммерсантках еврейского происхождения, можно вспомнить и Лену Гиммельштейн, создательницу «Лэйн Брайант». Юность не сулила ей ничего хорошего. Ее родители, жившие в литовской деревне, погибли при погроме в 1879 году буквально через пару дней после рождения дочери. Вырастившие Лену дед с бабушкой по достижении 16-летия отправили ее в Америку. Девушку сопровождали дальние родственники, которые и купили ей билет, но забыли сообщить, что единственная цель ее путешествия через океан – немедленный брак с неказистым сыном этого нью-йоркского семейства. Лена отказалась подчиниться и отправилась к сестре, которая на тот момент уже жила в Нью-Йорке, работая там швеей в потогонной мастерской за доллар в неделю. В 1899-м, когда Лене исполнилось 20 лет, она решила наконец выйти замуж, но ее супруг, бруклинский ювелир Дэвид Брайант, скончался от туберкулеза вскоре после рождения первенца. На его лечение ушли все деньги четы, и единственным, что осталось ценного у Лены, была пара серег с бриллиантами – свадебный подарок мужа. Ей ничего не оставалось, кроме как заложить эти серьги, купить себе в рассрочку швейную машинку и, дабы прокормить себя вместе с новорожденным сыном, начать шить на заказ неглиже и чайные платья. У нее появились постоянные клиентки, и ее заработков хватило, чтобы в 1904 году открыть свой магазинчик в верхней части Пятой авеню, в Гарлеме. Из-за ошибки малограмотного художника вывеска гласила: «Уздечки для лошадей» вместо «Платья для невест»[322].

Хотя жизнь Лены была сплошной чередой неудач, одна из ее идей в итоге привела к процветанию. Все началось с очередной описки. В 1907 году в ее гарлемской лавке одна клиентка заказала наряд, который можно было бы носить во время беременности, и Лена изменила фасон одного из своих чайных платьев, снабдив его плиссированной юбкой, скрывавшей живот. Для соединения юбки с лифом она использовала вместо пояса эластичную ленту. Платье произвело фурор, и на Лену посыпались заказы. Она фактически основала будущий рынок одежды для беременных. Взбудораженная успехом, она однажды второпях подписывала в банке приходный ордер и случайно поменяла местами две буквы в своем имени – вместо Lena («Лена») написала Lane («Лэйн»). Поначалу смутившись, она потом вдруг поняла, что новое написание ей очень нравится. Когда прибыль от нового вида одежды позволила ей переехать на Западную 38-ю улицу в помещение побольше, на вывеске красовалось имя «Лэйн Брайант».

Компания бурно развивалась, но новый рынок оказался не без подводных камней. Главной проблемой стало то, что газеты упрямо придерживались ханжеского правила не публиковать рекламу одежды для беременных из-за ее «непристойности». Первой это правило нарушила «Нью-Йорк Геральд», после чего продажи у Лены выросли вдвое. «Будущим матерям больше не нужно ни волноваться о моде, ни сидеть до самых родов в одиночестве, – говорилось в одном из первых рекламных текстов “Лэйн Брайант”. – Врачи, медсестры, психологи – все они сходятся во мнении, что в этот период женщина должна жить максимально нормальной жизнью… “Лэйн Брайант” создала одежду, в которой будущая мать сможет чувствовать себя, как любая другая женщина, поскольку и выглядеть будет так же»[323].

К тому времени Лена вышла замуж во второй раз – за инженера-механика Алберта Малсина. Он принял участие в бизнесе жены и сумел убедить фабрикантов с Седьмой авеню запустить массовое производство ее моделей. Алберту принадлежит блестящая идея создать каталог для почтовых заказов, а также он был в числе первопроходцев в области производства одежды для «дам солидной комплекции»[324]. Будучи инженером, Алберт хорошо управлялся с цифрами. Они вместе с Леной изучили документы страховых компаний и – с помощью изобретенного Албертом специального портновского метра, учитывающего все изгибы человеческого тела, – исследовали более четырех с половиной тысяч фигур клиенток. В результате «Лэйн Брайант» начала выпускать одежду нестандартных размеров, которая учитывала бы любые особенности телосложения, и к 1923 году продажи только такой одежды составили 5 млн долларов (85 млн в сегодняшних ценах). В 1915 году компания создала свой первый магазин-филиал в Чикаго. А в 1947-м «Лэйн Брайант» объявила об открытии флагманского магазина на углу Пятой авеню и 40-й улицы. «Это – чудо, но все же, полагаю, это еще и типичная американская история успеха», – сказала Лена[325].

Летом 1959 года закупщица из «Генри Бенделя» Джин Розенберг впервые в жизни посетила европейский показ моделей прет-а-порте. Утро выдалось теплым, Джин сидела в центре Парижа за столиком в кафе с чашкой кофе и круассаном, глядя, как поджарые манекенщицы спускаются по ступенькам лестницы и проходят мимо, демонстрируя одну из ранних коллекций «Клоэ». «Народу было человек двадцать – несколько репортеров-французов, парижские закупщики, еще, может, пара итальянцев», – вспоминала Джин, единственная американка на том показе[453].

Джеральдина отправила 35-летнюю Джин в Европу с широкими полномочиями: прочесать парижские боковые улочки, лондонские блошиные рынки и флорентийские текстильные ярмарки в поисках неразведанных дизайнерских талантов. В те времена масса молодых модельеров по всей Европе трудились в подвальных швейных мастерских или за кухонными столами в родительских домах, предпринимая попытки работать вне иерархии высокой моды – у них получались вполне профессиональные, качественные, хоть и не под заказ, изделия, которые продавались по умеренным ценам. Интуитивно предугадывая моду нового сезона, Джеральдина поставила перед Джин задачу исследовать эту сферу. Джин обнаружила, что передовые позиции занимает прет-а-порте, а значит, «Бендель» – в первых рядах. «Поезжай в Европу, купи, что понравится, – напутствовала ее Джеральдина. – Если ничего не понравится, ничего не покупай». «Ни один коммерсант в Нью-Йорке, – вспоминала Джин, – да и в любом другом месте Америки, ничего подобного бы не сказал. Я отправилась в путь без бюджета и просто покупала то, что приглянулось лично мне»[454].

А приглянулись ей некоторые платья от «Клоэ» и «очаровательные безделушки», которые она обнаружила в Лондоне[455]. Дальше Джин поехала в Швейцарию, но не приобрела там ничего, а вот в Италии – наоборот, закупилась по полной, благодаря двум миланским фотографам, друзьям Джеральдины. Фотографы отвели Джин в небольшой домик с мастерской на нижнем этаже, где она застала погруженную в шитье «каких-то очень милых платьев» Мариуччу Манделли, которая позднее создаст модный дом готовой одежды «Криция»[456]. Джин набрала там, сколько смогла унести, и на следующие три десятилетия «Бендель» останется верным поклонником этого итальянского бренда.

В тот же месяц, когда Джеральдина под скептическими взглядами критиков открывала свою революционную Улицу лавок, «Бендель» представил европейские находки Джин в новом отделе – лавке «Малый тираж», чье название намекало на то, что здесь продаются отборные изделия тонкой работы, изготовленные в чрезвычайно ограниченных количествах. То есть отдел предлагал оригинальные модели и – святой грааль розничной торговли – эксклюзив. «Если не считать жестокой простуды или ссоры с возлюбленным, – писала “Нью-Йорк Таймс” в модном обзоре, – самое деморализующее событие в жизни женщины – это прийти на светское мероприятие в последней обновке и увидеть там еще двух дам в таких же нарядах. Отныне в “Генри Бенделе”, где уделяют самое пристальное внимание психологическим нюансам дам и моды, можно купить нечто вроде страховки от катастрофы»[457].

Охота за эксклюзивом была жизненно важным элементом стратегии «Бенделя». По мере укрупнения предприятий отрасли, расширения филиальных сетей и дискаунтеров, в конце 50-х и начале 60-х конкуренция между универмагами предельно обострилась. При этом «Бендель», будучи по размерам раза в четыре меньше «Бергдорфа Гудмана» или «Блумингсдейла», физически не мог делать крупные заказы у известных французских модных домов. В результате его стали вытеснять с имеющего первостепенное значение рынка европейской высокой моды, поскольку модельеры обходили универмаг стороной, предпочитая выгодно продавать эксклюзивные права на свои изделия магазинам покрупнее.

Вместе с тем рынок наводнили качественные копии моделей французской высокой моды. «Бендель» тоже торговал копиями парижских оригиналов, но в 1961 году Джеральдина приняла радикальное решение, подведя черту под этой многолетней традицией. Переломный момент наступил, когда закупщицы «Бенделя» в очередной раз отправились на парижские показы, планируя отобрать наряды, не привлекшие внимания конкурентов – так называемые «дремлющие фасоны». Но потом они поняли – хотя было уже слишком поздно, – что «Орбахс», универмаг из среднего ценового сегмента, уже успел закупить ровно те же самые модели. «Мы не могли тягаться с “Орбахс”, – рассказывала Джеральдина. – Там делают прекрасные копии, но им это обходится дешевле, чем нам»[458].

«Бендель», с одной стороны, оказался без эксклюзивных контрактов, а с другой – больше не мог себе позволить торговать копиями французских моделей, и Джеральдина объявила, что отныне закупщицы прекращают посещать парижские показы высокой моды. «С нашей стороны неразумно инвестировать существенные суммы в просмотр этих коллекций, – говорилось в письме Джеральдины, где она объясняла французским кутюрье свое решение. – Мы, по понятным причинам, не можем рассчитывать на эксклюзивность, и при этом не считаем изготовление недорогих копий хорошей идеей для нашего универмага, поскольку вынуждены конкурировать с магазинами, продающими копии тех же самых моделей по ценам гораздо ниже наших»[459].

Джеральдина, блестяще сумевшая вывести «Бендель» на передовые позиции мира моды, твердо придерживалась идеи, что дело универмага – удовлетворять потребность клиенток, «но это – потребность не в знаменитых брендах с Седьмой авеню, которые и без того продаются в любом магазине, а в стильной, сделанной со вкусом одежде». Чтобы найти такую одежду, – говорила она, – «наши закупщицы должны проявить творческий подход»[460]. Джин, которая до «Бенделя» работала в «Гюнтере Екеле», меховом магазине старой школы, с готовностью взялась за эту задачу. Слоняясь по Парижу в начале 60-х, она «как-то набрела на магазинчик с прелестными, прелестными свитерами в витрине», – вспоминала Джин. Она осторожно вошла внутрь, и человек за прилавком в ответ на ее расспросы рассказал, что эти свитера придумала его жена. «Человека звали Сэм Рикьел, а его жену – Соня, – говорила Джин о женщине, которая скоро станет одним из самых известных в мире модельеров. – Соня не знала английского и сильно смущалась. Я потом часто говорила ей, что ни одна другая женщина так не домогалась ее мужа, как я. В те годы Джин также открыла Эммануэль Хан, которая занималась тогда коллекцией для «Кашарель», и еще она стала первой американкой, купившей меха от «Фенди», «задолго до того, как они появились в других местах». Однажды, – шутила Джин, – ей довелось поработать моделью для Валентино на их встрече в Италии. «Господин Валентино подготовил тогда свою первую коллекцию прет-а-порте для “Бенделя” и решил все примерить на меня! – вспоминала она. – В общем, как видите, мне жилось нескучно»[461].

Джин, которая была на два года старше Джеральдины, устроилась в «Бендель» незадолго до того, как ту назначили президентом, и этот дуэт проработает бок о бок следующие 30 лет, подталкивая друг дружку вперед и совместными усилиями выстраивая репутацию универмага в мире моды. «За все закупки у нас отвечает Джин Розенберг, блестящий коммерсант в модной сфере, которая пришла в “Бендель” за полгода до меня, – будет рассказывать Джеральдина много лет спустя. – Моя задача – очертить образ и стиль нашего магазина, а Джин подбирает одежду, которая этот стиль отражает»[462]. В узком кругу Джин считали «камертоном моды “Бенделя”»[463], говоря, что она для Джеральдины – как Иоанн Креститель для Иисуса[464]. «Джеральдина и Джин жили в симбиозе, – рассказывал модельер Джеффри Бэнкс. – То, что нравилось Джин, неизменно нравилось и Джерри»[465].

В те времена, когда Джин рыскала по Европе в поисках малоизвестных модельеров, рынок прет-а-порте продолжал пребывать в состоянии «Дикого Запада». «Никто не давил на нас, не заставлял размещать крупные заказы, – вспоминала она. – Можно было взять на пробу все что угодно. Купить шесть экземпляров. Им просто нравилось продавать, это было славно». Занимаясь закупками, Джин прислушивалась к внутреннему голосу, следовала интуиции. «Джеральдина всегда говорила: “Мы не можем покупать то, что покупают все. Не будем никого копировать”». «Товар у нас должен быть свой, – наставляла она закупщиц, – такой, какой хотим мы сами»[466]. Ее постоянная мантра: «Мода говорит: “Будь, как все”, стиль говорит: “Будь собой”»[467].

Джин закупалась у мелких модельеров, которых инструктировала по поводу американских размеров и нередко просила кое-что поправить в подборе тканей или в отделке. «Мы ездили с мерными лентами, где одновременно были сантиметры и дюймы», – рассказывала Пат Теннант, закупщица, пришедшая в «Бендель» чуть позднее Джин и часто сопровождавшая ее в первых поездках в Европу[468]. У Джин была тонкая кость и миниатюрная фигурка идеального 6-го размера (сегодняшний нулевой), и она порой выступала в качестве модели, примеряя одежду на предмет соответствия стандарту. И нередко именно по ней – как это было в случае с Валентино – подгоняли готовую одежду. Джин утверждала, что она отчасти ответственна за пристрастие в «Бенделе» к женщинам с небольшими размерами. «Возможно, именно на мне лежит вина, что у нас такие худенькие клиентки – потому что я сама худая», – говорила она[469].

Мало того, что Джин и Пат во время европейских поездок пользовались беспрецедентной свободой выбора и могли закупать на свой вкус все, что заблагорассудится, Джеральдина еще и буквально требовала, чтобы они тратили деньги напропалую. «Она всегда настаивала, чтобы мы останавливались в “Рице”, “Хасслере”, в лучших отелях, – рассказывала Пат. – Чтобы мы наблюдали, во что одеты люди, за их манерами – пожалуй, несколько по-снобски»[470]. По выходным юные дамы расширяли кругозор. Пат, которая в то время специализировалась на закупках для «Юной Бендель», отдела сравнительно недорогой одежды для стильных девушек, порой пересекалась со своей главной соперницей, закупщицей для отдела «Мисс Бергдорф» универмага «Бергдорф Гудман», и они вдвоем могли отправиться, например, в Вену – послушать оперу или посмотреть на липицианских лошадей. «Это было фантастически увлекательно», – вспоминала Пат[471].

Но в работе с новичками-модельерами в сфере прет-а-порте имелись свои минусы. Как правило, они вели малый бизнес со скудным бюджетом и без должного опыта. В отличие от крупных европейских модных домов, которые выстроили налаженные, симбиотические отношения с американскими универмагами, регулярно, каждый сезон поставляя им очередную коллекцию, новички были куда менее организованы. «Несоответствие размеров, ненадежность поставок, неровное качество, завышенные цены, сложности с повторными заказами» – вот лишь некоторые из претензий в их адрес со стороны американских магазинов, согласно статье в «Нью-Йорк Таймс»[472]. Но в «Бенделе» приняли этот хаос – он, мол, повышает увлекательность шоппинга. В «Малом тираже» ассортимент мог меняться без всякой системы: прибыла новая коллекция, и в отделе все по-другому. Поэтому посетительницы никогда не знали заранее, что они застанут, придя в магазин, – «из катастрофического беспорядка рождалось приключение»[473]. Чтобы модели оставались эксклюзивным, в «Бенделе» соблюдался режим секретности, на одежду нашивались ярлыки универмага, дабы другие не умыкнули модельера, прознав его имя. «Вот уже полтора года посланцы “Бенделя” прочесывают парижские закоулки в поисках эксклюзивных дизайнеров, – сообщала “Нью-Йорк Таймс”, – но имена находок спрятаны в “бенделевских” папках с грифом “Совершенно секретно”»[474].

Поначалу стратегия конкурентной борьбы «Бенделя» работала, но долго так продолжаться не могло. Если летом 1959 года Джин была единственной американкой на показе «Клоэ», то уже к зиме американские закупщики наводнили всю Европу, копируя каждый ее шаг. «Нам приходилось теперь все делать украдкой, – вспоминала Пат, – закупщицы из других магазинов следовали за нами по пятам или попросту подходили и спрашивали, какие у нас планы. Мы даже глазом не успели моргнуть, как все это стало широко известным»[475]. Через три месяца после открытия «Малого тиража» «Нью-Йорк Таймс» опубликовала список универмагов, направляющих закупщиков в Европу, в их числе «Бергдорфс», «Лорд энд Тейлор», «Мейсиз», «Блумингдейлс», «Орбахс». «Объемы сделок нью-йоркских закупщиков впечатляют, – написала газета в статье под названием “Европейская готовая одежда манит закупщиков из Нью-Йорка за границу”. – Суммы оцениваются по-разному – одни говорят о “самом крупном в истории магазина зарубежном бюджете”, а другие – о том, что “это больше, чем когда-либо выделялось на покупку оригиналов от-кутюр”». Один только «Блумингдейлс» приобрел 40 коллекций[476].

К началу 60-х прет-а-порте окончательно перестал быть рыночным сектором, который «Бендель» считал исключительно своей вотчиной. «Американским закупщикам сейчас что съездить в Европу, что – на Седьмую авеню, одинаково несложно», – с грустью говорила Джеральдина[477]. «Мы обладали чуть ли не исключительным правом на европейский прет-а-порте, в то время как остальные магазины сосредотачивались либо исключительно на высокой моде, либо на недорогих товарах»[478]. Но Джеральдина продолжала твердо стоять на тезисе о том, что «эксклюзивность абсолютно необходима» и что прет-а-порте для «Бенделя» – товар первостепенной важности, где бы его ни закупили, хоть в Париже или Флоренции, хоть на Седьмой авеню или в Гринвич-Виллидж[479].

Для французских кутюрье не имело особого смысла предоставлять «Бенделю» эксклюзивные права, и фабриканты с Седьмой авеню в этом плане ничем не отличались. Но Джеральдина придумала умную стратегию нейтрализации главного минуса – сравнительно мелких размеров ее универмага. «Как, учитывая сумму выручки “Бенделя” от продажи прет-а-порте, Джеральдине все же удалось убедить видных фабрикантов с Седьмой авеню заключать с нею эксклюзивные контракты, если ее покупательная способность не приносит им ощутимого дохода?» – задавался вопросом отраслевой журнал «Клоутс». «Будучи некогда редактором модного раздела в “Гламуре”, – отвечал сам себе автор, – Джеральдина не испытывала недостатка в деловых связях. Трудно отмахнуться от решительно настроенной – и весьма привлекательной – главы универмага». Джеральдина, по его выражению, «вкрадчивостью и лестью» выторговала себе контракты с исключительными правами, но на весьма ограниченные периоды – порой всего на одну-единственную неделю. «Но зато в эту неделю все витрины и рекламные публикации буквально трубили о новом эксклюзиве. Кроме того, и у самой Джеральдины, и у ее закупщиц вместе с главой отдела продаж тоже было что предложить взамен – они, казалось, знали, каким будет рынок моды завтра и нередко указывали фабриканту на некоторые тенденции, которые только начинали маячить на горизонте»[480].

Наряду с ростом сектора прет-а-порте на розничном рынке 60-х возникла еще одна знаковая тенденция – начали появляться бутики, новая реалия на рынке. Они были меньше универмагов, их целевая аудитория включала в себя стильную, «продвинутую» молодежь, которой они предлагали уникальные, авангардные, то и дело обновляющиеся фасоны, отражающие последние веяния в моде. Бутики стали результатом взрывного всплеска молодежной культуры тех времен, когда поколение бэби-бумеров входило в подростковый возраст, а тинэйджеры 50-х пересекали рубеж 20-летия. Появилась «новая экономика, взлелеянная небывалым урожаем послевоенных детей, которые, достигнув совершеннолетия, оказались в условиях самого высокого за всю историю человечества уровня жизни», – писал «Вименз Уэр Дэйли», отмечая, что эта волна не обошла стороной даже дам постарше – «современную породу женщин, – как выразился журнал, – тех, что делают акцент на молодости вне зависимости от возраста, их внешность отражает нашу новую эру освоения космоса». «Мы живем в эпоху метрикала, апельсинового сока и физкультуры, – усмехалась Джеральдина, поминая популярный в 60-е диетический порошок, – у нас нет таких вещей, как платье для дам в возрасте»[481].

Так называемое «молодежетрясение»[482] тех лет в мире моды проявилось в работах таких модельеров, как Мэри Куант, владелица лондонского модного бутика «Базар» в Челси – она считается одной из создательниц и популяризаторов мини-юбки, – или француз Андре Курреж, любивший работать с нетрадиционными материалами, включая прозрачную пластмассу, автор летних, на низких каблуках сапог «гоу-гоу», трапециевидных платьев и прочих вызвавших ажиотаж вещей. Вслед за Лондоном в Нью-Йорке появятся свои бутики – в том числе «Параферналия» на Мэдисон-авеню, где продавались, например, модели, созданные Бетси Джонсон и Дианной Литтел. Джеральдина тоже желала заполучить в клиенты покупательниц, нацеленных на молодежную моду. «Я говорю не просто о женщине, которая живет в районе 60-х Восточных улиц, обедает в “Орсини”, а потом, хотелось бы надеяться, сворачивает за угол и идет в “Бендель”, – говорила Джеральдина, упоминая модный ресторан, чья реклама приглашала к себе “дам, которые обедают”. – Мы живем в эпоху грандиозного уничтожения различий – деньги, развлечения, телевидение, публичность, путешествия – на этой почве выросло множество уверенных, продвинутых женщин по все стране – от Лонг-Айленда до Ларедо, от Реддинга до штата Орегон». Эта новая женщина, «если она не слепоглухонемая, не может не замечать, что молодежная волна, молодежный протест, молодежный переворот стали одним из основных факторов жизни в текущий год нашей эры, и если она хочет идти в ногу со временем, то должна иметь это в виду»[483].

Джеральдина больше всего боялась, что «Бендель» может вернуться к своей предыдущей версии, во времена до ее президентства, когда он считался местом, где знатные пожилые дамы пополняют свой гардероб. «Я обожаю этих молоденьких девчонок, – говорила она. – Хочу видеть их в “Бенделе” и не желаю, чтобы магазин старел вместе со мной. Хочу оставаться молодой»[484]. И – если верить «Космополитену» – у «Бенделя» вполне получалось соответствовать ее желаниям. В статье под названием «Юные богини» автор судачил о молодых представительницах нью-йоркской элиты, тех, кого Труман Капоте называл «мои лебеди», самых амбициозных женщинах эпохи вроде Глории Вандербильт, Джейн Хольцер или Джеки Кеннеди. В статье описан типичный день в «Бенделе»: «Магазин открывается в одиннадцать утра, и туда начинают стекаться восхитительные посетительницы – укутанные в пальто юные дамы с тщательно уложенными волосами и в “статусной” обуви на низком каблуке (в этом году – “Гуччи” с металлическими клипсами, пришедшие на смену колониальным туфлям с крупными пряжками). В конце декабря их знакомые из “рождественского списка” получили в подарок “Кофе в зернах от Бенделя” в джутовом мешочке или словарь для любителей кроссвордов в твидовой обложке»[485].

Для Джеральдины удерживать репутацию «магазина номер один» означало непрерывную гонку с препятствиями. Чтобы «Бендель» оставался на плаву в море крупных конкурентов, ей пришлось с новой силой включить свою интуицию. Она прочесывала весь земной шар в поисках затаившихся талантов и использовала универмаг как платформу для продвижения модельеров из сферы прет-а-порте – будь то европейцы, американцы или японцы, не имеет значения, лишь бы они олицетворяли собой «Стиль Бенделя». А если их никто не знает, – так даже лучше. Развивая концепцию Улицы лавок, она выделяла для новых модельеров индивидуальные площади в обмен на исключительные права. В числе первых была Джин Мюир, представительница культуры «свингующего Лондона» 60-х. Джин – короткая стрижка в стиле Видала Сассуна, большие глаза и нос кнопкой – обладала огромным сходством с популярнейшей супермоделью Твигги, а ее непринужденная, женственная одежда, безупречно сшитая и сидящая, идеально вписывалась в «Стиль Бенделя». Джеральдина следила за ней с самого начала, с того момента, когда оказалась в 1966 году на ее вечернем показе в переполненном зале, где манекенщицы без всякого музыкального сопровождения дефилировали перед зрителями, сидящими на небольших, золотого цвета стульчиках. Увиденное восхитило Джеральдину, и она, примкнув к дюжине фотографов и моделей, отправилась на празднование показа в отель «Дорчестер». «Она просто-напросто лучшая», – скажет потом Джеральдина, которая и сама регулярно носила ее изделия. Она предложила Джин небольшое, в персиковых с белым тонах помещение на втором этаже, где та выставляла свои узорчатые атласные брюки, запахивающиеся платья из ткани в цветочек или свободные, в восточном стиле, украшенные вышивкой. В рекламе нового бутика «Бендель» назвал Джин non-pareil[486]. «Кто еще, кроме нее, знает все до единого нюансы кроя и формы, непременных элементов высочайшего модельерского профессионализма, кто еще работает с кожей, словно она жидкая, или знает с десяток способов вшить хоть мягкие, хоть жесткие подплечники?»[487]

Из модельеров Джеральдина также тесно общалась с Дональдом Бруксом, который возьмет на себя важную роль в «Бенделе». Он в свое время занимался дизайном витрин в «Лорд энд Тейлор», и его хорошо знали на Бродвее как художника по костюмам. С годами Дональд стал одним из лучших друзей Джеральдины, а позднее – ее арендодателем и соседом, когда она переселится в его таунхаус на Восточной 64-й. Джеральдина любила изделия Дональда, часто носила одежду, сшитую им специально для нее и, отталкиваясь от его фасонов, даже ввела специальное понятие, которое назвала «актуальным индпошивом». В «Бенделе» появится возможность заказать такую одежду, но, в отличие от высокой моды, здесь не потребуются бесчисленные примерки и месяцы кропотливой работы. Новая методика Дональда Брукса совместит в себе черты прет-а-порте и традиционного ателье. «Пусть остальной мир бредет в Париж. А в “Бенделе” будет собственная коллекция, разработанная модельером прет-а-порте и изготовленная в знаменитых мастерских универмага», – писала «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[488].

Новаторская схема Дональда Брукса заключалась в том, что клиентка сначала из уже готовых фасонов выбирает подходящий, определяет цвет и материал, потом с нее снимают мерки, кроят и сметывают на живую нитку. Требуется лишь одна примерка, и после этого – в течение двух недель – изделие доводят до конца и доставляют заказчице. Джеральдина называла эту идею «крошечной, великолепной и чистой, как вода, драгоценностью». Как и в случае с другими ее начинаниями, стоило ей объявить о новой услуге, как уже через несколько недель «Бонвит Теллер» зазывал клиенток в такой же отдел. Правда, в «Бонвит» тут же «повалили заказы от дам крупных размеров», немыслимая вещь в «Бенделе», где ни одной клиентке даже в голову бы не пришло сделать такой заказ[489].

Развивая концепцию Брукса, Джеральдина заявила о дальнейших шагах «Бенделя» в сторону производственного бизнеса и назначила Пат Теннант руководить новым отделом, «Ателье Бенделя», созданным в арендованном складском помещении через дорогу, где выставлялись коллекции, разработанные эксклюзивно для универмага и им же произведенные. Другими словами, Джеральдина превратила «Генри Бендель» из клиента Седьмой авеню в конкурента. Через несколько лет «Ателье Бенделя» уже выпускало коллекции ряда видных модельеров, включая Карла Лагерфельда, Джин Мюир, Джона Клосса. Это была, «пожалуй, первая “вертикальная” по структуре организация в истории розничной торговли прет-а-порте», – писал «Вименз Уэр Дэйли»[490].

Все эти годы, даже добившись немалого успеха, Джеральдина поддерживала тесную связь с младшей сестрой Кэрол, несмотря на то что их жизненные пути разошлись. Джеральдина в свое время уехала из Чикаго, чтобы делать карьеру в нью-йоркском мире моды, а Кэрол тем временем закончила учебу и пошла преподавать в их бывшей школе при монастыре Святой Схоластики, а потом вышла замуж и родила семерых детей, став домохозяйкой. Однако брак завершился болезненным разводом, и перед Кэрол – как когда-то перед их матерью Эстеллой – встала необходимость вернуться к работе. Она окончила магистратуру и устроилась коррекционным педагогом, переселившись вместе с детьми на север Чикаго, где они с Джеральдиной выросли. Кэрол была худощавая, ростом выше сестры, но, в отличие от нее, никогда не стремилась модно приодеться, предпочитая собственную униформу с сандалиями «Биркеншток» и носками в полоску. В холодное время она надевала замшевую куртку с бахромой по моде 70-х, которая порой сменялась присланным Джеральдиной пончо от «Берберри». Шкаф Кэрол был битком набит престижной дорогущей одеждой, которую ей поставляла модница-сестра, и ей случалось прийти на урок в авторских штанах за тысячу долларов в сочетании с неизменными сандалиями. Как подобает старшей, Джеральдина оказывала Кэрол моральную поддержку после развода, помогала ей советом. Она называла Кэрол «необыкновенной женщиной», изумлялась тому, что та смогла вынести жизнь в «традиционном католическом супружестве», а потом стать «вторым человеком на кафедре в Университете Лойолы»[491].

Так и не заведя собственных детей, Джеральдина частенько наведывалась в Чикаго бурно провести с сестрой выходные и «понянчиться» со стайкой племянников и племянниц. Правда, к приверженцам строгой дисциплины она никогда не относилась, и, когда дети вступили в подростковый возраст, Джеральдине было бы проще позволить им пить и курить, чем читать лекции о приличном поведении. Эффектная, брызжущая энергией Джеральдина всегда приезжала с огромной грудой подарков. Еще она могла в гостях у сестры часами переставлять мебель: этот диван двигаем сюда, а эти тумбочки – туда. А потом, собираясь в обратный путь, уже на пороге громко объявить: «Теперь, дорогая, можешь все вернуть, как было», и выпорхнуть за дверь[492].

После смерти матери сестры так и не восстановили отношений с отцом, покинувшим семью, когда они были еще подростками. Но Александр Гамильтон Шутц по прозвищу Задира с удовольствием наблюдал издалека за успехами Джеральдины и нередко писал «письма от почитателя» в газеты и журналы, где появлялись статьи о дочери. И в итоге их общение возобновилось. В юности «я была полностью на стороне матери, – вспоминала Джеральдина. – Но уже в солидном возрасте я познакомилась с отцом, который, уйдя из-под ее крыла, жил самостоятельной жизнью». Она называла отца «довольно располагающим мужчиной»[493].

Общение Джеральдины с детьми Кэрол, а также с юными закупщицами, которых в «Бенделе» работало немало, помогло ей проникнуться духом молодежного движения той эпохи. Уделяя особое внимание юности, она разглядела огромное и почти неосвоенное поле для бизнеса – бьюти. Она ухватилась за эту мысль и превратила весь шестой этаж «Бенделя» в «Этаж красоты». Женщины, – говорила она, – «раньше думали, что мода начинается под подбородком и заканчивается краем подола. Но сегодня мода – это еще и румянец, хорошее здоровье, темперамент, стройное, подтянутое тело, прекрасное состояние волос, грамотный макияж, гладкая, ухоженная кожа»[494]. Руководить парикмахерским салоном на шестом этаже Джеральдина пригласила известного дамского мастера Дэвида Креспина, «энергичного экспериментатора в духе времени», как назвала его «Нью-Йорк Таймс»[495], а дизайнера Улицы лавок Х. Маккима Глэйзбрука она попросила создать интерьер в духе садовой беседки в бледно-зеленых тонах со шпалерами, увитыми плющом, и драпировками из ситца с цветочным узором. Одной из главных особенностей салона было то, что он состоял из отдельных кабинетов. «Терпеть не могу сидеть в общем пространстве, – говорила Джеральдина. – В салоне красоты я люблю, чтобы с меня сдували пылинки, чтобы меня холили и лелеяли… но только в приватных условиях»[496].

Кроме салона, на шестом этаже создали студию пилатеса – причем, благодаря стараниям Джеральдины, ее возглавил не кто иной, как Йозеф Пилатес, изобретатель этой системы упражнений. Подобно многим другим фигурам в мире нью-йоркской моды, Джеральдина была энтузиасткой пилатеса. Просыпаясь утром, она запрыгивала в трико, перекидывала через руку утреннюю одежду, хватала такси и мчалась в студию на Восьмой авеню. После упражнений она переодевалась и шла в универмаг. А теперь для занятий ей было достаточно подняться на шестой этаж. Зал в «Бенделе» стал первой студией пилатеса в Нью-Йорке, не считая студии самого Йозефа. Джеральдина заказала оборудование – включая пилатес-реформеры – в цветовой гамме, гармонирующей с остальным пространством этажа: белые лакированные ручки, белая виниловая набивка, рамы из шлифованной древесины вишневого дерева. Йозеф утром вел занятия в «Бенделе» и лишь потом шел к себе в студию. «В этот магазин ходят известные люди», – объяснил он «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[497].

Перемены коснулись и мехового отдела. Универмаг всегда славился своими мехами, еще со времен Генри Бенделя, у него по-прежнему имелась своя мастерская для ремонта и хранения меховых изделий. Но в последние годы из-за конкурентов репутация магазина стала тускнеть. Джеральдина «поняла, что не сможет конкурировать против меховщиков крупных универмагов, – писал “Клоутс”, – но отказываться от прибыльного сектора тоже не хотелось». Ей пришла в голову «идея уйти с популярного “норкового” рынка и специализироваться на более редких мехах». На прилавках «Бенделя» появились весьма экзотические вещи – накидки из ягуара или длинные подпоясанные плащи из пумы, – а кроме того, он стал первым, кто начал работать с одним из европейских «открытий» Джин, с мехами итальянского дома «Фенди», почти неизвестного в те времена в Америке.

Еще «Бендель» создал у себя спортивный отдел, продававший на самом деле одежду больше повседневную, чем спортивную, нацеленный – по выражению «Клоутс» – на «поездки скорее в такси, чем в грузовом пикапе»[498].

К 1962 году Джеральдина как раз успела выполнить намеченный вместе с Макси план – в пятилетний срок перейти из красного сектора финансовых сводок в черный. И этим успехом она в немалой степени обязана Чарльзу Фриману, или просто Чарли, как все называли вице-президента «Бенделя» по финансам, одного из немногих мужчин в штате универмага и единственного бухгалтера в океане творческих личностей. «В магазине всем заправляли женщины, одни сплошные женщины за исключением Чарли, – вспоминала Кэрол Браун, одна из закупщиц. – Он был лучший в своем деле»[499]. На девять лет старше Джеральдины, Чарли в работе с ней самой и с закупщицами вел себя по-отечески. «Для всех наших закупщиц я – отец-наставник, – говорил он, – и учитель розничной математики. Они – творческие люди, художники, которые приводят клиентов. Я же конвертирую продажи в доходы»[500].

Каждую среду после обеда закупщицы – нередко в компании с Чарли – собирались в кабинете Джеральдины обсудить последние находки – шелковый халат из магазинчика в Китайском квартале или новое крафтовое мыло из итальянской деревушки. Они дискутировали по поводу оформления прилавка с чулками и дизайна новых пакетов для косметики. Собрание могло длиться часами, Джеральдина курила одну сигарету за другой, жестикулировала, характерно всплескивая руками и позвякивая многочисленными браслетами, и со своей театральной интонацией называла всех «дорогушами». Порой она приглашала подчиненных в салон на шестой этаж, сама усаживалась в кресло к педикюрше и, пока та безмолвно, с тщанием наносила лак на ногти, четко и бодро отвечала на вопросы, которыми ее засыпала стоявшая вокруг команда.

Отечески-учительский стиль Чарли контрастировал с бродвейским колоритом Джеральдины, и они частенько подтрунивали друг над другом. «Чарли любили все, – вспоминала Пат, – они с Джерри были прекрасным комическим дуэтом и постоянно шутили»[501]. Для статьи в «Эсквайре» под названием «Когда босс – женщина» ее автор Мэрилин Бендер беседовала с разными мужчинами, работающими под началом женщин, в том числе с Чарли. На одном из собраний в «Бенделе», где Мэрилин сидела в качестве гостя, Чарли принялся с пеной у рта что-то доказывать Джеральдине по поводу денег.

– Но Марджори! – вдруг вырвалось у него. Он нечаянно вместо «Джерри» произнес имя жены.

– Нечего тащить личные проблемы на работу, – парировала она, не замешкавшись ни на мгновение, и все вокруг рухнули на пол от смеха[502].

Джеральдина могла гордиться сплоченной командой, она раз и навсегда продумала стратегию, которая, судя по всему, работала. Своими размерами «Бендель», конечно, выглядел карликом в сравнении с конкурентами, но он смог стать неоспоримым «магазином № 1» для самых стильных дам. Штат Джеральдины отличался «поразительной слаженностью и взаимопониманием, что нечасто встретишь сегодня в розничной торговле, – писал “Клоутс”, – этим, пожалуй, и объясняется бо́льшая часть успеха»[503].

Имя Джеральдины частенько мелькало в журнале «Лайф», хотя она, в отличие от Дороти Шейвер, так и не удостоилась отдельной полноценной статьи. Джеральдина и Дороти с десяток раз встречались, но не были близкими подругами. Дороти часто куталась в плащ языка и манер директора-мужчины, «Лайф» назвал ее «бизнес-леди № 1», а Джеральдина зато фигурировала в шестиполосной вставке, озаглавленной «Революционное поколение», где фигурировали «добившиеся признания» личности младше 40 лет, включая, например, писателя Филипа Рота, музыканта и композитора Андре Превина, бродвейского продюсера Гарольда Принса.

Джеральдина была не женской версией бизнесмена, а, скорее, – находчивой, стильной, привлекательной дамой, ведущей бизнес. Жизнерадостная, в нарядах от своей любимой Джин Мюир, она принадлежала к новой породе, которая не поддается узкому определению «деловой женщины». В отличие от Гортенс, которая отвергала ярлык «бизнес-леди», или Дороти, которая вживалась в образ «мужчины-босса», Джеральдина олицетворяла частицу некоего абсолютно нового, современного явления. В 1963 году в свет вышел бестселлер Бетти Фридан «Загадка женского», который помог обществу осознать масштабы проникновения сексизма и предложил новый взгляд на женскую карьеру. Джеральдина была живым воплощением этой концепции, а «Бендель» под ее руководством стал универмагом, отразившим эти перемены в нарративе.

В конце 50-х годов в одной маленькой лондонской квартирке жила Адель Рутстайн. Она приехала из Южной Африки и занималась изготовлением париков и разного рода реквизита для витрин. Манекены – полноразмерные куклы, которых магазины наряжали в модные новинки и выставляли в витринах для привлечения покупателей, – делались в то время из гипса. Это были роботоподобные, всегда застывшие в одной позе фигуры с тяжелыми, громоздкими торсами, руки вытянуты вдоль туловища, взгляд неживых глаз устремлен куда-то в пустоту, поверх голов шагающих мимо людей. Некоторые были совершенно неподъемными – женская фигура могла весить до 90 килограммов, – чтобы перенести такую статую, ее распиливали пополам, после чего на бывшем месте манекена оставались фрагменты ступней и кистей, а жертвами могли порой стать и витринные стекла. С началом расцвета моды «бушующих 60-х» эти огромные, неуклюжие манекены стали выглядеть совсем уже неуместно – словно взяли викторианскую старушку, нарядили в серебряный облегающий комбинезон и сапоги «гоу-гоу» и засунули в витрину стильного лондонского бутика.

Адель могла поспорить, что сможет сделать манекены, которые будут смотреться современно, свежо и куда лучше подойдут для маленьких фасонов тех дней. Через рекламу в местной газете она нашла 15-летнюю модель, чья мальчишеская фигура буквально воплощала новую эстетику, и взяла ее в натурщицы. Адель просила ее бегать, прыгать, принимать разные активные позы – лишь бы не скучная стойка традиционного манекена – «одна нога вперед, другая – назад», – и запечатлевала все это в глине. Затем она взяла получившиеся глиняные скульптуры, отлила их в гипсе и сделала копии из стеклопластика. В результате получились легкие фигуры, несколько зловещие, поскольку своими позами в движении напоминали живого человека. На изготовление первых стеклопластиковых манекенов у Адели ушло несколько месяцев, но к тому моменту, когда они были готовы, ее модель нежданно-негаданно стала звездой. Неприметная нескладная девочка с веснушками вдруг превратилась в ту самую Твигги – это примерно как «Битлз», только не в музыке, а в моде. И все до единого лондонские магазины вдруг хором захотели себе манекены от Адели.

У манекена – длинная, обросшая легендами история. В те века, когда у женщин не имелось под рукой глянцевого журнала, чтобы узнать, какая длина юбки нынче в моде или как оперные перчатки способны украсить вечерний наряд, существовали специальные куклы – в сущности, маленькие манекены, – служившие главным средством широкого оповещения об актуальных стилях. Само слово произошло от голландского mannekijn, «маленький человечек», ими изначально пользовались фламандские ткачи и коммерсанты для демонстрации товаров. Эти деревянные или фарфоровые фигурки в изысканных платьях и даже порой в обуви на высоких каблуках отправлялись за моря-океаны, от одного королевского двора к другому, чтобы ввести знатных дам в курс последней моды. Первое письменное упоминание о них относится к 1396 году, когда королева Изабелла Баварская отправила несколько таких кукол в Англию для демонстрации раскроя местных корсажей. В 1490-х годах еще одна Изабелла – Кастильская – заказала ежегодную поставку французских полноразмерных версий. 1645 годом датируются задокументированные жалобы немок – они, мол, тратят «на этих кукол столько, что хватило бы на тряпки дьявола», а в 1788-м одна почтенная матрона из Калькутты описывала, как местные дамы поначалу ошибочно носили накидки на головах и, лишь получив партию манекенов, поняли, что их следует оборачивать вокруг плеч[504].

В начале ХХ века женщины, выбирая цвет накидки или степень затянутости корсажа, уже обращались к иллюстрациям в модных журналах. Кроме того, «Бон Марше» и прочие универмаги тех лет в своих новых огромных стеклянных витринах начали выставлять полноразмерные фигуры, дабы продемонстрировать модную одежду во всей красе. Те ранние манекены были, как правило, обычными безногими торсами, какими пользовались портные, хотя еще в 1894 году на одной парижской выставке немецкие фабриканты уже представили 90-килограммовую человекоподобную куклу из воска. Это была жутковатая, почти гротескная версия женской фигуры с настоящими волосами, которые изготовитель тщательнейшим образом втыкал вручную по пряди за раз, и настоящими зубами из кабинетов дантистов[505].

К началу 1920-х торговые манекены уже можно было увидеть почти в каждом магазине, большинство из них имели тряпичные туловища и восковые головы. Но у этой версии был фатальный дефект: если на заднее отражающее стекло витрины попадал яркий солнечный свет, голова манекена начинала оплывать, воск затекал внутрь туловища, образуя липкую кашу. Магазины нашли единственное рациональное решение – убрать эти головы вообще. Те, что пореспектабельнее, надевали им вместо голов бумажные конические колпаки или втыкали сверху прут, а на него сажали изысканную шляпку. «Стоит вроде бы женская фигура, но там, где полагалось бы находиться изящной головке, торчит черная деревянная втулка, эти странные фигуры стояли повсюду в самых кокетливых позах, совсем как живые»[506], – так описывал Герберт Уэллс безголовых манекенов в своем романе «Киппс. История простой души» (1905).

Тем, кто вернул манекену голову, стала Гортенс, президент «Бонвит Теллер», а это, в свою очередь, привело к появлению гипсовых манекенов. Случай с Сальвадором Дали был не первым конфликтом Гортенс по поводу витрины. За несколько лет до того универмаг получил из Парижа новейшую коллекцию свадебных платьев, но когда Гортенс увидела, какую витрину для них подготовил оформитель, она, по ее словам, «едва не разрыдалась». Манекены выглядели «окоченевшими, без малейшего намека на грацию», и она назвала их «странными штуковинами вроде портняцкой болванки, только с руками». Хуже того, «эта окаменевшая мумия была одета в очаровательное платье, а рядом на стуле – уму непостижимо – фата!»[507]. Она наказала сотрудникам найти манекен с головой – чтобы хотя бы фату можно было надеть. Обыскав все закутки подвала, витринная команда нашла старый восковой манекен и, прежде чем нарядить, как следует отмыла. Но это было лишь временное решение, а значит – далеко не лучшее, и Гортенс поставила задачу придумать что-нибудь поудачнее. В итоге художник-иллюстратор «Бонвит Теллер» Джин Спадеа вместе с молодым дизайнером Корой Сковиль предложили новую, усовершенствованную версию – манекен из гипса. Гортенс заказала шесть штук.

Гипсовые манекены были гораздо легче восковых. Они позволяли добиться большей реалистичности, и это их качество в 30-е годы помогло прославиться одному дизайнеру витрин по имени Лестер Габа. Он создал Синтию (почти все манекены имели имена), которую сажал в тележку и везде возил с собой, сделав ее местной «знаменитостью» в Нью-Йорке. Возможно, это был рекламный трюк, а может – художественная акция, но они появлялись вместе повсюду – в ночном клубе «Эль Марокко», на телевидении, даже на венчании бывшего короля Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон. «Однажды вечером, – писал Лестер, – Синтия в сопровождении четырех детективов отправилась на бал с легендарным бриллиантом “Звезда Востока” на шее. Другой одежды на ней не было, поскольку ей предстояло изображать леди Годиву»[508]. Прототипом Лестерова творения послужила нью-йоркская светская львица и модель Синтия Уэллс. Синтия-манекен весила 55 килограммов, у нее были накладные ресницы, белокурый парик, бледная кожа и маленький нос. Ее известность достигла таких высот, что «Лайф» посвятил Лестеру и его гипсовым приятельницам, «девочкам Габы», как их все называли, целый репортаж. В 1941 году журнал «Хаус энд Гарден» опубликовал «интервью» с манекеном Синтией, где она подробно описала свою повседневную жизнь. «Я сижу за пианино и приветствую появляющихся на пороге гостей Лестера, – “рассказывала” она. – Каждый подходит ко мне и что-то говорит, но вскоре – как я заметила – все удаляются в другой конец комнаты и ведут там свои беседы. Мне порой ужасно хочется быть не только манекеном-красавицей, но и превосходным собеседником, но, полагаю, совмещать мало кому удается»[509]. Когда Лестера призвали на фронт, их связь оборвалась. Вернувшись с войны, он попытался возродить отношения, но былая магия ушла навеки – трюк наскучил, публика утратила интерес к паре. Лестер забросил эту игру и устроился в «Вименз Уэр Дэйли» писать колонки об оформлении витрин. Что касается Синтии, поговаривают, он отнес ее на чердак к одному приятелю в Ист-Виллидж, где она, возможно, валяется по сей день.

Создавая свою революционную Твигги из стеклопластика, Адель не знала, что пионер в этой области – не она. Первый стеклопластиковый манекен изготовили во время Второй мировой, он был побочным продуктом в ядерном проекте. Создателям атомной бомбы понадобилась полноразмерная человеческая фигура из пластика, которую – вместе с вмонтированной в нее записывающей аппаратурой – можно было бы сбросить на парашюте над эпицентром взрыва во время испытаний на атолле Бикини, и они обратились к фирме-производителю пластиковых протезов кистей рук для раненых. «Мы решили, что если стеклопластик уцелел в ядерном взрыве, – рассказывал представитель фирмы в журнальном интервью, – то жара в витрине ему подавно нипочем»[510]. Эти стеклопластиковые манекены порой использовались наряду с гипсовыми версиями, но лишь после появления Твигги от Адели они стали отраслевой нормой.

Адели нередко удавалось ухватить дух времени, у нее был талант предугадывать модные тренды. В 1966 году Дониель Луна стала первой чернокожей моделью, попавшей на обложку британского «Вог», – американский собрат отважится на это лишь через восемь лет. Эта публикация сделает Дониель звездой. Адель к моменту выхода журнала уже вовсю трудилась над полноразмерным манекеном, копирующим высокую – выше 180 см – красавицу. Когда завершенная стеклопластиковая Дониель в характерных для манекенов Адели динамичных позах появилась в витринах английских магазинов, это вызвало бурные дискуссии, и манекен приобрел собственную славу. Однако не все согласны, что Дониель была первым «чернокожим» манекеном; Лестер Габа, например, утверждал, что он сделал их целую серию еще в 1938 году – по заказу универмага Блумстайна в Гарлеме на 125-й улице[511].

Адель раздвигала рамки представлений о торговых манекенах, создавая модели с полными или, наоборот, болезненно худощавыми формами, а еще – «анатомически точные» модели, – правда, последняя группа в США понимания не нашла. «Они испугались сосков, – рассказывала Адель об американских универмагах, – просили их убрать, а мы им предложили воспользоваться наждачной бумагой»[512]. Хотя большинство американских магазинов проявили себя пуританами, Джеральдина, например, закупила манекены с соска́ми для «Бенделя», решив, что они идеально подходят для рекламы популярных в 70-е годы просвечивающих блуз. «Манекены долгое время оставались буквально одеревенелыми и выглядели, как портновские куклы», – рассказывал Роберт Руфино, главный оформитель «Бенделя», одного из первых и самых верных клиентов Адели в Нью-Йорке. Но ее изделия, – продолжал он, – «реально живые. Порой работаешь с группой манекенов Адели, и тебе не нужно никакой дополнительной бутафории, они сами за себя говорят»[513].

Чутье Адели на новые тренды не ослабевало. Она изготовила манекен Джоан Коллинз за несколько месяцев до того, как телевизионный хит «Династия» возродил угасавшую славу актрисы, а в 1989-м она пригласила позировать пышногрудую Диану Брилл, непременную участницу всех главных нью-йоркских клубных вечеринок – Энди Уорхол называл ее «Королевой Ночи». Полноразмерный манекен Дианы с параметрами 102×61×99 был завершен как раз к началу массового помешательства на пуш-ап бюстгальтерах «ВандерБра», и он еще годы простоял в витринах салонов нижнего белья «Ажан Провокатёр». Адель в то же время проявляла разборчивость, отказавшись, например, делать манекены супермоделей Линды Евангелисты и Кейт Мосс, сославшись на то, что они недостаточно высокого роста. Одну из самых популярных своих работ она выполнила по заказу Джеральдины, которая захотела себе копию модели Сары Капп, сочтя далекое от идеала лицо Сары с длинным носом и косящими зелеными глазами чрезвычайно интересным.

На каждый новый манекен у Адели уходило полтора года кропотливого труда. Сначала отбирали натурщицу, которая проводила три недели в мастерской скульптора, создававшего ее полноразмерные глиняные модели в различных позах. Потом изготавливались формы и отливались гипсовые оригиналы. Затем вручную, медленно, наждачной бумагой удалялись выявленные дефекты и только после этого появлялись окончательные стеклопластиковые версии – их отправляли в специальную студию, которую случайный наблюдатель вполне мог принять за «человеческий» салон красоты. В студии модель обретала прическу и макияж. Жизнь манекенов Адели была увлекательна и шикарна – правда, нередко мимолетна, порой всего пара лет, в зависимости от интенсивности использования. В материале о Саре Капп – в смысле, о ее манекене – «Нью-Йорк Таймс» писала: «Она ведет жизнь краткую, но роскошную. В ее гардеробе – десятки авторских платьев, чудесные меха, украшения, и в некоторых лучших домах города она – всегда желанный гость… У нее тысячи поклонников, но улыбается она нечасто. И это не удивительно. Ее жизнь в последнее время полна опасностей: в “Бенделе” она умерла от передозировки, в “Блумингсдейле” ее нашли повешенной, а в “Сан Франциско Клотинг” ей пытались откусить нос»[514].

Адель отошла от дел в 1990-м, а в 1992-м умерла. Незадолго до смерти она продала основанную ею компанию одной японской фирме. Эта фирма в течение долгого времени продолжала изготавливать достойные манекены под присмотром Кевина Арпино, давнего верного помощника Адели, которого «Нью-Йорк Таймс» называла «вспыльчивым и привередливым», «противоречивой и мощной фигурой в мире пластиковых людей»[515]. В итоге Арпино ушел, и с 2019 года бывшей компанией Адели владеет итальянская семейная фирма «Бонавери». Художественное мастерство людей, которые создают копии других людей, чтобы продавать одежду третьим людям, продолжает жить.

Как-то вечером в 1964 году Джеральдина спешила на званый ужин. Все знали, что опоздания – ее вечная проблема, так что хозяйка, легендарная модная публицистка Элинор Ламберт, не слишком удивилась. Джеральдина влетела в заставленную дорогим антиквариатом столовую, когда гости уже усаживались за стол.

– Прошу меня простить, – извинилась она, сбрасывая пальто и благодаря судьбу за то, что на этот раз у нее есть уважительная причина. – У нас в парикмахерской пожар!

Большинство гостей на мгновение подняли на нее взгляды, а потом вновь вернулись к своим беседам, и лишь сидящий рядом галантный и высокий британский арт-дилер Дэвид Гиббс 42 лет с гривой непослушных волос и, пожалуй, великоватой эспаньолкой, одарил ее озадаченной улыбкой. Из слов Джеральдины Дэвид поначалу заключил, будто она – парикмахер. «Когда мы познакомились, я понятия не имел, что у Джеральдины бизнес, – рассказывал он. – Я подумал, что она работает у кого-нибудь в салоне красоты»[539]. Сорокалетняя Джеральдина с коротко стриженными кудряшками в обычном для нее облегающем свитере от Сони Рикьел и слаксах решила позволить себе легкий флирт с соседом по столу. Она пустилась в оживленный пересказ сегодняшней драмы в самом шикарном на Манхэттене универмаге, и Дэвид вскоре осознал, что первое впечатление его обмануло.

Прошло уже семь лет с тех пор, как Джеральдина ушла из «И. Миллера» ради возможности проявить себя на посту руководителя универмага «Генри Бендель», и все это время она была сосредоточена на деле и амбициозна, не позволяя себе отвлекаться на романы. Но после десятка с лишним лет на кушетке у психоаналитика, потраченных на то, чтобы побороть – как она выразится позднее – «чрезвычайно пагубное» влияние строгого католического воспитания, Джеральдина наконец обрела внутреннюю гармонию и почувствовала, что готова к отношениям[540]. В школе ее приучили не только к «дисциплине, сдержанности и усердию», но и быть «отличницей», что подразумевает не столько высокие отметки, сколько послушание. «В жизни я все время стремилась хорошо показать себя перед вышестоящими, – рассказывала Джеральдина. – Угодить матери, матери-настоятельнице, Матери-Церкви – именно в таком порядке»[541].

Однако несмотря на время, проведенное у аналитика, некоторые вещи все равно оставались покрытыми тайной и вне ее контроля – как, например, та же привычка всюду опаздывать – и это при ее стремлении к дисциплине! А вот почему у нее никак не складываются длительные романтические отношения, ей удалось понять гораздо лучше. «Меня воспитывали в монастырских школах, – говорила она, – где монахини считались “вторым эшелоном” в сравнении со священниками, да и семья у нас была патриархальная»[542]. Джеральдина осознала, что обзавестись кавалером ей мешает не работа, а ее собственный искаженный взгляд на вещи. «Углубившись в психоанализ, я начала понимать, что мои проблемы связаны отнюдь не с карьерой, а с моим личным взглядом на женщину как на существо второго сорта»[543].

У Джеральдины случались романы – многим запомнилась ее связь с энигматическим владельцем издательского дома «Конде Наст» Саем Ньюхаусом-младшим, – но серьезными их было не назвать. «Мне попадались мужчины, которые воспринимали меня не полноценной личностью, а лишь объектом для секса, это меня просто бесило, – вспоминала она. – Еще попадались те, кто все время хотел со мной конкурировать, по-моему, это скучно, да к тому же постоянное желание с кем-то соперничать присуще только весьма незрелым мужчинам»[544].

На том ужине у Элинор Ламберт между Джеральдиной и Дэвидом проскочила искра, они влюбились друг в друга без памяти. «Он немного напомнил мне ее отца – высокий, худощавый, учтивый, – вспоминала Эллен Хопкинс, племянница Джеральдины. – Она вся такая жизнерадостная, а он весь такой английский»[545]. Дэвид в качестве арт-дилера представлял творческое наследие идеолога абстрактного экспрессионизма, художника Джексона Поллока[546], и любил Америку. В его глазах эта страна олицетворяла свободу – здесь он был вдалеке от деспотичной матери и от ужасов Второй мировой, которую повидал, находясь в самой гуще боев, когда служил в Уэльском гвардейском полку. Американок Дэвид тоже любил. «Они естественнее, чем большинство европейских женщин. Они по-настоящему живые»[547].

Но при всех плюсах Дэвида у него на плечах висел немалый груз в виде живших в Лондоне жены и двух дочек – младших школьниц. Он был «питером пэном» – обаятельный, остроумный, с невозмутимым юмором, но чуждый всякой ответственности. Дэвид заполучил престижное – и довольно прибыльное – право на продажу работ Поллока, приехав в Америку и соблазнив его вдову, художницу Ли Краснер. От страсти к англичанину на 17 лет моложе Ли потеряла голову, она надеялась, что Дэвид разведется и они смогут пожениться. Однако не прошло и года после оформления права на продажу, как их отношения постепенно угасли. Окружение Ли давало разные оценки Дэвиду – кто-то называл его «самолюбивым карьеристом», а кто-то говорил, что этот молодой человек, конечно, «бабник, но отнюдь не мерзавец и не бессердечен»[548]. На момент знакомства Дэвида с Джеральдиной их отношения с Ли уже завершились. «Они полюбили друг друга, у них начался роман, – вспоминала Эмма Тернер, старшая дочь Дэвида, – и мать ему сказала: “Или ты выбрасываешь все это из головы, или разводимся”. И отец уехал в Нью-Йорк к Джеральдине»[549].

В 1965-м, через год после знакомства, Джеральдина с Дэвидом обвенчались в деревенской церкви в Коннектикуте. А в Нью-Йорке модельер Дональд Брукс, близкий друг Джеральдины, устроил в честь новобрачных торжественный прием в ресторане «Дельмоникос». «Поскольку президент “Бенделя” Джерри Штутц горячо любима друзьями, ее роман с английским художником Дэвидом Гиббсом оставался одним из самых трепетно хранимых секретов в истории», – писала Юджиния Шеппард в «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[550]. После свадьбы Дэвид оставил профессию арт-дилера, полностью посвятив свое время живописи, и пара стала жить в дуплексе Джеральдины на Восточной 64-й улице на верхних двух этажах особняка Дональда Брукса. Дэвид быстро стал своим среди друзей-знаменитостей жены: новобрачные часто проводили время в компании театрального режиссера Хала Принса и певца Бобби Шорта, были завсегдатаями в знаменитом кафе «Элайнз» на Верхнем Ист-Сайде. Они ужинали с великосветскими дивами Диди Райан и Ли Радзивилл, принадлежавшими к числу преданных клиенток «Бенделя», обедали в «Орсини» с колумнисткой Лиз Смит, посещали разные статусные мероприятия – например, презентацию книги Трумана Капоте у Глории Вандербильт и Уайета Купера. Для рекламы имиджа «Бенделя» Джеральдина также присутствовала на разных важных светских вечеринках – таких как день рождения певицы Дайаны Росс с участием огромного числа знаменитостей, включая Бьянку Джаггер и Лорен Бэколл. «Отец любил успех Джерри, любил, что он вхож в эту жизнь», – рассказывала Эмма, отмечая, что «его собственная карьера шла где-то сбоку»[551].

Для отдыха от потока развлечений Джеральдина с Дэвидом купили 200-летний сельский дом на просторном участке размером три с лишним гектара в Коннектикуте. Дом они расширили и осовременили, заменили его обстановку на уютную смесь уэльской мебели от матери Дэвида с модернистскими стеклянно-хромовыми элементами. Прислугу нанимать не стали, и, поскольку у обоих не лежала душа к кулинарии, они привозили на выходные закупленные в Нью-Йорке овощи с фруктами и полуфабрикаты. Зато Дэвид был страстный садовник – хобби, которое Джеральдина тоже научится любить. Она называла себя «созидательницей»[552], а садоводство – тем активным занятием, «первым обнаруженным мною после моды делом, где требовалось мое чутье на форму и цвет»[553].

Еще одна светская львица, Си Зи Гест, уговорила прославленного ландшафтного архитектора Рассела Пейджа проконсультировать Джеральдину по поводу их с Дэвидом участка, который одной стороной полого спускался к речке Шепог и смотрел на водопад Роксбери. Немолодой уже англичанин, в чьих клиентах значились герцог Виндзорский и бельгийский король Леопольд III, согласился при условии, что Джеральдина заберет его у отеля «Карлайл» ровно в девять утра и привезет назад не позднее семи вечера. Как-то ухитрившись не опоздать, Джеральдина подъехала к отелю на Мэдисон-авеню, где ее ждал 73-летний Пейдж, «высокий мужчина, – рассказывала она, – одетый в идеально подходящие к случаю, слегка потертые вельветовые штаны с резиновыми сапогами, свободную куртку с дважды обвивающим плечи шарфом и берет, поскольку шел дождь. Он был как дерево, выстоявшее наперекор ненастью». Когда они прибыли на место, «он берёт свой зонт с заднего сиденья, открывает его, вручает мне и, не проронив ни слова, отправляется в путь», – рассказывала потом Джеральдина. Следующие два часа она провела, тащась за ним сквозь дождь и слякоть вдоль заросшего диким лилейником речного берега. По дороге она обратила внимание Пейджа на небольшой коттедж постройки 1740-х годов, который некогда служил почтовым отделением, а сейчас использовался как садовый сарай. Экспедиция проходила в полном молчании. Джеральдина держала зонт над головой Пейджа – а это было нелегкой задачей, учитывая его двухметровый рост, – а он подбирал с земли листья и изучал почву[554]. Позднее Пейдж прислал Джеральдине рассчитанный на десять лет план устройства сада, и она скрупулезно этому плану следовала.

Живя с новой женой в Америке, Дэвид редко виделся с дочерями. Джеральдина познакомилась с ними лишь в 1966-м, через год после свадьбы. Решили, что встреча произойдет на Мальте, куда Дэвид вылетит из Лондона, а Джеральдина – из Нью-Йорка. Для смягчения удара к ним присоединились мать Дэвида и его сестра с мужем и детьми. Джеральдина, как водится, отставала от графика – ей пришлось задержаться в Нью-Йорке, чтобы закончить рождественский каталог, которому в «Бенделе» придавалось огромное значение. Когда она, наконец, прилетела, то долго не могла оправиться от джетлага. «Отец поехал за ней в аэропорт, и мы не видели ее еще три дня, – вспоминала Эмма. – Только подносы обслуживания номеров у ее дверей».

Наконец настал момент, когда десятилетней Эмме сказали, что она может войти в номер и познакомиться с Джеральдиной. Эмма представляла себе «Круэллу де Виль, которая похитила отца». Но, открыв дверь, она увидела улыбающуюся женщину, первыми словами которой был вопрос: «Ты когда-нибудь видела плавающее мыло?» Джеральдина заговорщически взяла Эмму за руку и повела к огромной ванне, полной воды и с целой горой пены. «“Залезай и попробуй найти мыло!” – сказала она. И я ее тут же полюбила. Я безгранично любила ее с того момента и до самой ее смерти. Джерри умела найти подход к младшим. Она не вела себя по-матерински и никогда не навязывалась мне в матери, но с ней никогда не бывало скучно»[555].

В первые годы замужества Джеральдины Нью-Йорк пребывал в постоянном движении, все слои общества и культуры постоянно смыкались и перемешивались. Энди Уорхол создавал из обыденных предметов дорогостоящие произведения искусства – например, копии упаковки металлических кухонных губок «Брилло», – а композитор Леонард Бернстайн устраивал благотворительные вечера по сбору средств для «Черных пантер». Стоунволлские бунты в Гринвич-Виллидж придали импульс формирующемуся Фронту освобождения геев; нарастала Вторая волна феминизма вместе с сопутствующей «сексуальной революцией»; вовсю набирало мощь движение за гражданские права. Джеральдина оценила момент и отразила это невероятное смешение в «Бенделе»: оставаясь магнитом для тонких вкусов светских дам из фешенебельных районов, он стал известен и как модное место среди тусовщиц из даунтауна.

Одним из средств, которые помогли Джеральдине встроить «Бендель» в эту прогрессивную, не признающую границ атмосферу, стали витрины. В «Бенделе» они всегда работали на формирование его публичного образа, а при Джеральдине расцвели как отдельный вид искусства. Гением, создававшим эти витрины, был отчисленный из семинарии 25-летний Роберт Керри, именно он придумывал для них сюжеты – всегда оригинальные, нередко забавные, порой шокирующие. Как уже не раз бывало, Джеральдина обнаружила Роберта благодаря своему особому чутью на самобытные таланты. Однажды в 1973 году она шла по Мэдисон-авеню и в какой-то момент случайно подняла взгляд. Ее внимание привлекло окно на втором этаже, а в нем она увидела нечто напоминавшее стройплощадку: уличные заграждения в оранжево-белую полоску, высокие трубы, через которые стравливают пар отопления, знаки «СТОП». Окно оказалось витриной начинающего модельера Нормы Камали. Роберт, автор композиции, хотел привлечь внимание прохожих к высоко расположенному магазину, но никаким особым бюджетом не располагал и поэтому просто вышел ночью на улицу и украл там все необходимое. Выяснив его имя, Джеральдина тут же позвонила и предложила работу.

Уже через несколько недель Роберт стал известен как один из первопроходцев нового стиля, где эстетика уличного театра переносится в магазинную витрину, а выставляемый товар участвует в создании драматического – нередко вызывающего или даже эпатирующего – нарратива. Каждый четверг в шесть вечера, когда «Бендель» закрывался, Роберт со своей командой принимались демонтировать предыдущую композицию и устанавливать новую. Витрины универмага вскоре превратились в инсталляции, собиравшие в пятницу по утрам массу зрителей, которым не терпелось посмотреть, какая перверсивная психодрама откроется их взору на сей раз. Это могла оказаться распростертая на полу женская фигура с раскинутыми в стороны руками и с валяющейся рядом склянкой из-под яда – она лежит в окружении глядящих на нее таких же, как она сама, манекенов, а над сценкой висит надпись: «Кто убийца?» Или другая фигура – одетая в новейший наряд от Джин Мюир, отчаянно дерущая стену с изысканными обоями в цветочек, лицо вымазано косметикой, ногти все переломаны – и надпись: «Мюир сведет вас с ума»[556]. В одной витрине компания манекенов выпивает в лесбийском баре, а в другой – они в блейзерах в стиле преппи стоят окруженные грудами мусора. Однажды очередная композиция, где группа «ночных бабочек» в нижнем белье лежала поперек кровати, привлекла столько внимания, что посетительница универмага купила эту кровать. Но Роберту не позволялось делать совсем уж что угодно, некоторые пределы все же существовали. Когда он сказал Джеральдине, что в следующей витрине будет гроб с похоронами, она шутливо отрезала: «Только через мой труп»[557].

Еще один дизайнер, поделившийся с «Бенделем» своим талантом, позже прославится самостоятельно и в совсем иной сфере – снимет в Голливуде такие блокбастеры, как «Огни святого Эльма» и «Бэтмен навсегда». А первым, кто обратил внимание на 22-летнего Джоэла Шумахера, была Джеральдина, которая приметила его еще в 1961 году, когда он оформлял витрины в «Лорд энд Тейлор» и «Саксе». Четыре года он днем учился в дизайнерской Школе Парсонса, а вечерами работал в «Бенделе». В 1965-м он получил диплом, ушел из «Бенделя» и открыл «Параферналию» – бутик современной одежды с танцорами гоу-гоу в витринах, где запросто можно было встретить Эди Седжвик или застать концерт группы «Велвет Андеграунд». Но в том же году у Джоэла умерла мать, и его легкое увлечение наркотиками переросло в тяжелую зависимость. «Я буквально жил на спидах, – вспоминал он, – кололся по шесть раз в день. Потерял пять зубов. Весил шестьдесят кило»[558]. Джеральдина всегда отдавала должное таланту Джоэла, и даже после его ухода из «Бенделя» они оставались на связи. Его зависимость продолжала нарастать, но тут в 1970 году на помощь пришла Джеральдина, которая вновь взяла его к себе на работу. «Наставница, спасительница, мой первооткрыватель и лучший друг», – так говорил о ней Джоэл[559], отмечая, что в «Бенделе» он «заново отстроил» свою жизнь[560].

Джоэл отплатил Джеральдине добром за добро, познакомив ее со своим другом, 26-летним модельером Стивеном Берроузом, который станет одним из важнейших открытий «Бенделя». Однажды утром в назначенный час Стивен вошел в кабинет Джеральдины, одетый в один из собственных нарядов – запахивающееся пальто, сильно напоминавшее банный халат. Джеральдина сразу захотела разглядеть пальто поближе, примерила его и слегка покружилась. Внутренний колокольчик оповестил ее о таланте, лицо расплылось в улыбке, и она предложила начинающему модельеру открыть в универмаге свой бутик.

Джеральдина выделила Стивену под ателье одно из пустующих помещений, даже предоставила ему лекальщицу, и осенью 1970 года на третьем этаже «Бенделя» открылся «Мир Стивена Берроуза». Чтобы отпраздновать событие, Джеральдина организовала показ, куда до отказа набились друзья Стивена, закупщики, репортеры. Подиумом служили дорожки, обозначенные вмонтированными в пол светильниками. У некоторых моделей были прически в стиле афро, у других – волосы стянуты на затылке в пучок, а у одной – вообще полностью сбриты. Наряды внушали интерес и впечатляли самобытностью – костюмы в стиле гаучо из черной кожи с орнаментами из заклепок, пэчворком, аппликациями, кожаными вставками радужных оттенков. Улыбающиеся модели вышагивали по подиуму, а аудитория тем временем разошлась не на шутку – все топали ногами, протягивали руки, пытаясь коснуться одежды, а когда появился сам модельер в черной коже, зрители «в едином порыве чудовищно заревели», – как выразился в своем обзоре «Нью-Йоркер». Показом руководила сама Джеральдина, одетая в одно из самых несложных изделий Стивена – черное трикотажное платье до колен со светло-желтым воротником, с окантовкой и вставками, – она сидела, «беспокойно ерзая, с видом либеральной, снисходительной мамаши на дне рождения сына, когда над столом уже начали летать куски желе». «Нью-Йоркер» признал, что «модели Берроуза созданы для стильной жизни клиенток “Бенделя” и их аристократических фигур». «“Генри Бендель” – это женский универмаг, но с принципами успешного бутика – главное внимание в нем уделено материям эксклюзивным и мимолетным, таким как этот молодой модельер в полном расцвете творческих сил… Только не очень умная или эксцентричная особа придет в “Бендель”, если она безвкусно одета, у нее лишний вес или же ее сопровождает мужчина, не подходящий под понятие стильного аксессуара»[561].

Когда Стивен окончательно обжился в «Бенделе», а его имя зазвучало в полный голос, он сосредоточился на разработке платьев из яркого одноцветного тонкого трикотажа, ниспадающего складками, облегающих платьев из металлической сетки, и на ставшей его визитной карточкой технике под названием «салатный подол» – когда край остается недообработанным для создания особого рельефа. К середине 70-х в нарядах от Берроуза ходили и Лайза Миннелли, и Фарра Фосет, и Барбра Стрейзанд, и прочие большие звезды, его платье стало едва ли не обязательным «билетом для прохода» в «Студию 54», да и в любую другую часть диско-сцены Нью-Йорка, которая определяла в то время ночную жизнь города. Поговаривают, Мик Джаггер однажды специально прилетал на закрытую примерку в «Бенделе». Журнал «Пипл» прозвал Стивена «модным королем соблазнительных форм». В опубликованной «Бенделем» рекламе Стивена текст гласил: «Стивен Берроуз, Стивен Берроуз… Что растишь ты вместо роз? Радуги и платье, зовущее в объятья, крыльев бабочки нежней, словно ты с рожденья в ней»[562]. В 1973 году Стивен был самым молодым – и единственным чернокожим – участником Битвы при Версале, грандиозном, вошедшем в историю модном показе, который свел на подиуме пятерых неизвестных в Европе американских модельеров, включая Роя Хальстона, Оскара де ла Ренту, Билла Бласса и Анну Кляйн, и их французских соперников, суперзвезд Ива Сен-Лорана, Пьера Кардена, Юбера де Живанши, Эмануэля Унгаро и Марка Боана. В том же году Стивен стал первым афроамериканцем, награжденным Премией Коти́[563] (позднее он получит еще две).

Руководительница «Ателье Бенделя» Пат Теннант однажды пришла к Джеральдине с предложением: раз Стивен – такое явление, то не стоит ли создать под его изделия отдельную швейную компанию? Джеральдина не просто сказала «да», но и инвестировала в проект личные средства. Фирму назвали «Пат Теннант Инк.», она шила наряды Стивена и продавала их по всей стране, но в Нью-Йорке их можно было купить исключительно в «Бенделе». Однако у Стивена возникли проблемы с темпами работы, поскольку вечера он предпочитал проводить на танцевальных вечеринках со звездными клиентками, а днем ему бывало непросто заставить себя сесть за разработку выкроек. В итоге его переманил к себе один из конкурентов-фабрикантов. Ему было настолько неловко бросать женщин, которые вывели его в люди, что он не решился встретиться с Джеральдиной лично, а лишь просунул записку под дверь ее кабинета.

Поскольку бизнес «Бенделя» в те годы строился на эксклюзиве, закупщицы универмага – в том числе Джин Розенберг – повсюду, от Китайского квартала до Токио, прочесывали небольшие ателье и магазинчики, – как в свое время на европейских улицах – в поисках затаившихся талантов. «Мир Стивена Берроуза» был не единственной важной частью «Бенделя» – его худощавые покупательницы оценили, например, и изделия парижанки Сони Рикьел, которую в свое время обнаружила Джин. Нельзя не вспомнить и британку Зандру Роудс, известную в том числе по работе с принтами, декоративными дырками и булавками. В 1969 году ее представили легендарной Диане Вриланд, главному редактору «Вог». «Я вошла в ее нью-йоркский кабинет, – вспоминала Зандра, – вся экзотически накрашенная, в ниспадающей шали, ярком шифоновом кафтане с принтом и белых высоких сапогах из “Бибы”. Диане понравилось, как я одета». Диана решила взять наряды Зандры для фотосессии актрисы Натали Вуд. Когда съемка завершилась, Натали «сняла трубку и позвонила Джеральдине Штутц», сказав, что одежда Зандры обязательно должна быть в ее магазине. «Я тут же отправилась туда, перекинув одежду через руку». Вскоре они с Джеральдиной заключили эксклюзивный договор. У «принцессы панка», как прозвали Зандру, довольно быстро появилась масса преданных поклонников – от Фредди Меркьюри и Джоан Риверз до Мики Эртегюна и Чесси Рейнер[564].

За связи «Бенделя» с модельерами, включая Зандру, отвечала Мэрион Гринберг, молодая закупщица в «Капризе», отделе вечерней одежды. Темноволосая Мэрион родилась в Нью-Йорке и была, как и большинство закупщиц у Джеральдины, красавицей с деликатным чувством стиля. Она прекрасно понимала, что эксклюзивные договоры с модельерами – залог успеха универмага, и поэтому трепетно подходила к отношениям с Зандрой: уезжая в командировку на другой конец страны, она позволяла ей складировать у себя в кабинете свои чемоданы с одеждой, а когда известная светская дива – и одна из Зандриных поклонниц – Бэйб Пейли оказалась в больнице, Мэрион составила Зандре компанию, и они вместе проведали Бэйб в отдельной палате «Мемориал Слоун Кеттеринг»[565]. «Я притащила две полные сумки нарядов, – вспоминала Мэрион, – и мы устроили перед Бэйб показ специально для нее. Она была растрогана». Но, несмотря на все эти дружеские любезности, на третьем году действия эксклюзивного соглашения между «Бенделем» и Зандрой вдруг открылся ее бутик в «Блумингдейле». «Мне позвонили и сказали, что ее одежда висит в “Блумингдейле”», – рассказывала Мэрион, которая в тот момент была в Лондоне. Джеральдина тоже находилась в Лондоне, жила в своем любимом отеле «Конот», и она пригласила Мэрион вместе погоревать за обедом. «Не волнуйся, – сказала ей Джеральдина. – Таких, как Зандра Роудс, сотни, а Мэрион Гринберг – только одна»[566].

Малоизвестные модельеры многое бы отдали, лишь бы их изделия оказались на вешалках «Бенделя», – ведь результатом почти наверняка стали бы публикации в библиях моды вроде «Вог» или «Вименз Уэр Дэйли». Но стоило им завоевать себе имя, они – как это было со Стивеном Берроузом, Соней Рикьел и Зандрой Роудс – уходили от «Бенделя» к его конкурентам покрупнее. «Бендель» предлагал своим клиентам эксклюзивный, тщательно отобранный товар, но именно из-за этого он был ограничен в демонстрационных площадях, в свободных денежных средствах и в возможностях для расширения. Джозеф Чичо, например, который в то время занимался продажами в «Мэйсиз», рассказывал, как однажды за обедом модельер Дэвид Люн воодушевленно хвалился, что «Бендель» закупил у него крепдешиновые шорты. «Отлично, – – и много они купили?» – спрашиваю я, полагая, что речь идет о нескольких сотнях. «Шесть, – отвечает Дэвид. – Двое маленьких, двое средних и двое больших». «Ничего себе! – подумал я про себя. – Такое возможно только в «Бенделе»»[567]. В любом другом магазине столь мизерная партия затерялась бы на полках, но в «Бенделе» шесть пар шорт – это полноценная коллекция.

Главная угроза для «Бенделя» исходила от «Бергдорф Гудман», конкурирующего универмага, стоявшего прямо за углом, на 58-й улице. Президентом «Бергдорфа» был Айра Наймарк, опытный специалист, который начинал свою карьеру посыльным в «Бонвит Теллер» еще при Гортенс Одлам и которому стипендия Полли Такер[568] помогла окончить Бизнес-школу Колумбийского университета. Оказавшись в президентском кресле, он первым же делом привлек Дон Мелло, знакомую ему со времен его работы в Коннектикуте на Беатрис Фокс Ауэрбах – в ее универмаге «Джи-Фокс» он дорос до вице-президента, а Дон занимала там пост директора по вопросам моды. На какие только ухищрения Наймарк с Мелло ни шли, лишь бы умыкнуть у «Бенделя» очередного эксклюзивного модельера. Весной 1976 года, например, они решили увести итальянский бренд «Фенди» и тайком, чтобы никто не прознал, договорились с пятью сестрами Фенди о секретной встрече в Риме. Они планировали после завершения парижской недели моды незаметно проскользнуть в самолет до Рима. Но не предусмотрели, что аэропорт Шарля де Голля будет битком набит разными представителями нью-йоркского мира моды, и едва лицом к лицу не столкнулись с Джоном Фэрчайлдом, могущественным издателем и главным редактором «Вименз Уэр Дэйли», сидевшим у выхода на посадку в ожидании своего рейса. «Уж кто-кто, а он, – вспоминал Наймарк, – если бы обнаружил, что мы летим не в Нью-Йорк, а в Рим, – непременно сложил бы в голове два и два»[569]. Наймарк успел шмыгнуть в ближайшую телефонную будку и притворился, будто с кем-то оживленно беседует. Соседнюю будку заняла Мелло, которая – так же как и шеф, – приложив трубку к уху, слушала гудок «Франс Телеком».

Наймарк с Мелло добрались-таки до места встречи – палаццо неподалеку от Колизея. Там, за спагетти с кальмарами, они принялись убеждать сестер, что тем следует расторгнуть эксклюзивный договор с «Бенделем» и открыть бутик Фенди в «Бергдорфе». Женщины некоторое время помялись, но в итоге уступили.

«Как только Дон Мелло появилась в “Бергдорф Гудман”, она постоянно пыталась переманить у нас сотрудников и модельеров, – вспоминала Коко Хашим, которая в то время работала в «Бенделе» закупщицей. – “Бергдорф” всячески силился вычислить, в чем состоит магия “Бенделя”, что именно делает этот универмаг особенным»[570]. «Шик» «Бенделя» – фактор неосязаемый, его нельзя пощупать и воспроизвести. «Фишка “Бенделя” – в том, что, вот, входят туда эти потрясающие женщины, Глория Вандербильт, Шер, Барбра Стрейзанд, и это воспринимается обыденно, ничто вокруг не меняется, – рассказывала Жаки Венцель, которая в 25-летнем возрасте занималась закупками для отдела “Каприз”. – Он отличался элегантностью, тонким вкусом, там всех окружали одинаковой заботой»[571].

На публике Джеральдина сохраняла достоинство, и, если какой-нибудь бренд – тот же «Фенди» – собирался уйти, она никого не умоляла остаться. «Уже пару сезонов назад стало ясно, что поддерживать эксклюзивность больше не получится, да и наплевать, – говорила Джеральдина в беседе с журналисткой. – Так устроена наша жизнь, милочка. Я не беспокоюсь о месте “Бенделя” в мире»[572]. Однако наедине с собой Джеральдина испытывала тревогу, опасаясь, что ее универмаг уйдет в прошлое, что она утратит хватку и он состарится вместе с ней. Как бы то ни было, в течение всех 70-х ее «Бендель» продолжал поддерживать высокий уровень и стиль.

В 1973 году журнал «Нью-Йорк» описал разницу между клиентками «Бенделя» и «Бергдорфа»: «В отличие от дамы “Бергдорфа”, дама “Бенделя” такой не родилась, ее создают, – иронизирует автор. – Одетая во что-нибудь модное, вывернутое наружу от Стивена Берроуза или ослепительно сияющая в блузке от Клоэ, заткнутой в обтягивающие джинсы, в свою очередь засунутые в сапоги за 400 долларов, она всегда оценит по достоинству красивую вещь. Она прекрасно знает – и для этого ей не требуется совет от ее инструктора по йоге, – что 4-й размер ей тютелька в тютельку. Дама “Бенделя” тонка и немного застенчива – подыскивая накидку попроще, долларов так за 275, она прячет свои брови, как у Пенелопы Три, под огромными солнечными очками; ее развевающиеся прямые волосы прикрыты тюрбаном или беретом; ее ноги со свеженакрашенными ногтями облачены в открытые сабо. Она не ест в течение дня – ну разве что чуть-чуть спаржи. Предпочитает другим магазинам бутики своего универмага с их максимумом шика и минимумом товара. Она методична и всегда все продумывает наперед, но если вдруг, увлекшись покупками, задержится позднее половины четвертого, на то, хвала Господу, есть Бастер, он поймает такси»[573].

Пока Джеральдина изо всех сил старалась удерживать «Бендель» в статусе самого стильного в Нью-Йорке универмага, ее брак начал давать трещины. «Отец обладал видной внешностью, но “хромал” в эмоциональном плане», – рассказывала Эмма[574]. Джеральдина, вне всяких сомнений, была финансово более успешна, но Дэвид на публике всегда заявлял, что ее карьера не причиняет ему неудобств. «Я считал ее любовь ценнейшим подарком, – говорил он, – и никогда не беспокоился, что ее работа может чем-то навредить»[575]. Однако в реальности его чувства были, скорее всего, не так однозначны. «Ему нравился сам факт, что она успешна», – вспоминала Эмма, – но в семье именно она была добытчицей – в том числе оплачивала его студию, – и он мог опасаться, как бы не попасть от нее в зависимость. В живописи Дэвид добился определенных успехов. В 1966 году в одной из галерей Сохо его картину под названием «57-я улица» приобрели Макси Джармен с женой. А в 1971-м у него прошла персональная выставка в галерее Ричарда Фейгена. Но позднее напряженность в их с Джеральдиной отношениях стала нарастать. «Как-то летом я зашла их проведать, – рассказывала Эмма. – Это было как ходить по минному полю»[576].

В 1976 году после 11 лет супружества Джеральдина и Дэвид договорились пожить врозь. «Это своего рода проверка, – писала “Дэйли Ньюз”. – Они решили проверить – может, раздельная жизнь благотворно скажется на их отношениях»[577]. Выяснилось, что врозь им в самом деле лучше, и на следующий год они развелись. «Крах нашего брака меня глубоко огорчил, – рассказывала Джеральдина позднее. – Я люблю неудачи не больше, чем любой другой, тем более, если речь идет о таких важных вещах… Но у меня был счастливый брак, пусть и не очень долго»[578]. По ее словам, развод прошел гладко. «Мы с Дэвидом разошлись полюбовно, без всяких взаимных претензий. Никто из нас не собирался на ком-то жениться или за кого-то замуж. Просто мы в итоге поняли, что наши отношения уже не наладить»[579].

Джеральдина больше замуж не выходила, и, похоже, вполне смирилась с этим решением. «Слушайте, у нас в браке случилась масса потрясающих вещей, но я ни по чему не скучаю, – говорила она. – Просто он оказался недолговечным»[580]. «Очень может быть, – сказала Эмма в интервью, – что она любила “Бендель” больше, чем его»[581]. Еще в 1970-м, задолго до развода, Джеральдина с Дэвидом дали журналу «Нью-Йорк» совместное интервью, где вспоминали свою первую встречу и обсуждали вопросы феминизма. «Движение за освобождение женщин мне представляется делом благим и разумным, – сказал Дэвид. – Но я не верю в равенство между полами. Мужчина и женщина равны в правах, но они разные. Это движение может нанести огромный вред, если свалит оба пола в одну кучу». Джеральдина согласилась. «Думаю, в идее освобождения женщин делается слишком сильный акцент на необходимости избавиться от различий, – добавила она. – И дело не только в пенисе и вагине, но и в разных потребностях. Мне, например, хотелось бы, чтобы меня любили романтически, нежно и все такое… Знаю, люди одиноки, но одиночество исчезло из моей жизни, когда я встретила Дэвида»[582].

После развода Джеральдине, похоже, комфортнее жилось без постоянного романтического партнера. «Лучшая на свете жизнь – это та, которую ты счастливо делишь с другим, – сказала она своей подруге Хелен Герли Браун, главному редактору “Космополитена” и автору бестселлера “Секс и незамужняя девушка”, – но если с другим ты несчастна, то лучше спокойно жить одной»[583].

«Номер 52» вспыхнула и пронзительно завизжала. Сторонний наблюдатель решил бы, что она только что победила в телевикторине. Но для 24-летней Анны Лайбенспергер, как звали «номер 52» в обычной жизни, художницы по костюмам и дизайнера дамских сумочек, сегодняшний выигрыш был куда значимее. Кроме 250 долларов, она только что получила заветную возможность выставить свои сумки на ремне в универмаге «Генри Бендель». «Сбылась мечта», – прокомментировала Анна, придя в себя через пару минут. Это была ее вторая попытка выиграть на «пятничной утренней линейке» – открытом еженедельном конкурсе, который еще с начала 60-х проводила Джин Розенберг. Каждую пятницу в полдевятого утра шелкографы, чеканщики по меди, кожевники, вязальщицы – кто-то из Квинса, Нью-Йорк, а кто-то – из Квинсленда, Австралия – выстраивались к служебному входу «Бенделя» на Западной 57-й улице ради драгоценного момента встречи с закупщицей универмага.

В то утро за Анной стояли бухгалтер-аргентинец, который тоже позиционировал себя как изготовитель сумок, беременная женщина, в итоге обнаружившая, что она два часа простояла не к той закупщице, бабушка с кожаными поясами для чулок. Некоторые пришли сюда впервые, а некоторые – чей дух не сломили предыдущие отказы – каждую пятницу ходили сюда, как на работу. Там были дизайнеры спортивной одежды с сумками через плечо, ювелиры, сжимающие в руках маленькие плоские футляры, ткачи с огромными баулами на молнии и по меньшей мере одна изготовительница аксессуаров, которая принесла свой товар в крупноватом для этой цели бельевом мешке. «Пятничная линейка» служила «Бенделю» щедрым каналом поставки нового товара: 15 процентов вещей на прилавке попали туда именно таким путем.

В десять утра магазин открылся, соискатели прошли внутрь под неусыпным оком знаменитого «бенделевского» привратника Бастера и выстроились вдоль узкого, жарко натопленного коридора, ведущего к грузовым лифтам. Там им в порядке очередности выдали талоны, и началось ожидание. Самым везучим достались складные стульчики, а остальные либо уселись на корточки, либо подпирали стены – некоторые вежливо болтали с соседями, нахваливая товары друг друга, другие молча стояли, покусывая ногти или уставившись в пространство. В этой очереди люди порой находили новых друзей, деловых партнеров, а иногда – даже любовь. Известно, что одна из таких пар в итоге поженилась. Конечно, было тоскливо и, в определенном смысле, унизительно – часами ждать аудиенции, которая могла продлиться всего минуты полторы. «Я стояла и думала: “Неужели я в самом деле хочу подвергать себя этому всему?”», – рассказывала Айлин Данчиг, чьи ткани в конце концов выбрали для закупок[584]. Анну же подобные сомнения не терзали. Несмотря на многочасовые ожидания, возможную неудачу, тесный, душный коридор, на то, что впереди – очередь из 51 человека – несмотря на все это, – «Да, да, да, и еще раз да!», и если не получится, то приду снова[585].

Джеральдина очень надеялась, что процессия дизайнеров-любителей – талантливых и никому не известных – не иссякнет, несмотря на все неудобства. «Через эту заднюю дверь поступает живительная кровь магазина, – говорила она[586], добавляя, что «Бенделю» «необходимы собственные модели, а иначе мы превратимся в “крошку-Бонвит” или “мини-Бергдорф”»[587]. Для Джеральдины в «пятничных линейках» отражалась сама суть «Бенделя». «Компании становятся все крупнее, ведь так? – сказала она в интервью. – Сегодня коммерческий рынок консолидирует крупный бизнес. И совсем обходит стороной этот очаровательнейший мир мелкого, индивидуального бизнеса, который работает в подвалах и лофтах… В пятницу прийти может кто угодно и показать что угодно кому угодно. И молодым наш магазин делает именно этот постоянный приток свежих идей»[588].

В пятничное утро закупщицам приходилось нелегко – ведь им предстояло за несколько часов просмотреть работы десятков – порой больше 80 – дизайнеров. «Я к каждому подхожу серьезно, – рассказывала журналистке “Нью-Йорк Таймс” 31-летняя Клэр Николсон, закупщица аксессуаров, одетая в кремово-белые дамские шаровары и рубашку от “Кензо”, на запястьях – браслеты в виде змеек. – Ведь никогда заранее не знаешь, кто из дизайнеров станет очередной “бомбой”»[589].

– У меня назначено к Клэр Николсон, – произнесла гибкая блондинка, протягивая талон караулящему дверь сотруднику.

– У всех назначено, – откликнулся кто-то из очереди, и по коридору прокатились смешки.

Вооружившись калькулятором и миллионом способов вежливо сказать «нет», Клэр принимала в среднем 45 дизайнеров за один пятничный сеанс, хотя ее личный рекорд – 88. Она «выписывала заказ» – иными словами, говорила «да» – одному из пяти. Остальные слышали от нее что-нибудь вроде «просто прелестно, но это не мое». Или «мне ужасно жаль, но мы пока перестали брать узоры с листьями». Или «очень красиво, но для “Бенделя” слишком подростково». Или «я не работаю со стегаными материалами». Или «в этом сезоне я металл не беру». Клэр не скупилась на похвалы даже тем, кому отказывала. «Они очаровательны», – сказано дизайнеру медных браслетов. «Они обворожительны, – это про керамические булавки, – но, боюсь, слишком хрупки для наших условий». «Они совершенно, совершенно чудесны», – заверила она следующего кандидата, пытаясь смягчить удар[590].

Без инцидентов, разумеется, не обходилось. Одна женщина, получив отказ, запустила в Клэр чуть не килограммовым ожерельем. Другая – рухнула в обморок, а потом попросила позволения позвонить своему психиатру. Клэр, чей муж писал песни и был, в частности, одним из авторов хита «Лев сегодня спит» (это где поется «А-вима-вэ-э, а-вима-вэ-э…»), каких только странностей ни слышала. «Привет, вот мои маленькие друзья», – сказала одна дама, вынимая комплект обвязанных крючком гребней. «Опоздала к дантисту в Китайском квартале, поэтому у меня с собой только это», – сказала другая, показывая обычное страусиное крыло. Когда Клэр только поступала на работу, Джеральдина дала ей наказ, который стал для нее главным руководящим принципом: «Покупай только то, что надела бы лично ты. Только то, что тебя саму восхищает, а купят или не купят – про это вообще не думай»[591].

Уже занимая пост главы отдела по формированию ассортимента, Джин все равно с удовольствием принимала участие в «пятничных линейках» вместе с закупщицами. Она постоянно охотилась за эксклюзивом, и, если на «линейке» ей приглянулись, скажем, чьи-то разноцветные свитера, она обращалась к автору с просьбой «изготовить что-нибудь особое для “Бенделя”»[592]. Обычно закупка делалась скромная – может, пара одинаковых вещей или порой пять-шесть. Но если тот или иной товар приобретал популярность, автору делали повторный заказ на бо́льшие количества. У Миры де Мосс, например, которая была в числе пришедших на «линейку», поначалу купили всего несколько вечерних платьев. Но вскоре она начала получить от «Бенделя» повторные заказы на 100 и даже на 300 тыс. долларов в сегодняшних ценах. Дизайнера дамских сумочек Карлоса Фальки тоже впервые открыли на «линейках», и он со временем дорос до собственного бутика в «Бенделе». Можно вспомнить и ювелира-дизайнера Теда Мюхлинга, который принес обувную коробку со скульптурными работами, а всего полгода спустя получил Премию Коти́. Также среди лауреатов этой премии, прошедших через «Бендель», – два дизайнера головных уборов – Дон Кайл, который, вспоминая «линейку», назвал ее «нервотрепкой», и Патриция Андервуд, охарактеризовавшая эти мероприятия как «чистой воды шоу-бизнес», добавив, впрочем, что, стоя в очереди, она успела получить предложение стать импортером и два предложения о партнерстве[593].

Годы спустя после ухода из «Бенделя» Джеральдины и Джин другие компании тоже пытались проводить нечто подобное. В августе 1995 года, например, журнал «Пейпер» припарковал рядом с Юнион-сквер «Трейлер моды» – автофургон с сидящими внутри модельерами, журналистами и редакторами модных изданий и разделов. Весь день они привечали шедших к ним дизайнеров, включая Серену да Консэйсан, представившую единственный наряд для рейва, и Гаэтано Каннеллу с целой коллекцией, включавшей свадебное платье, – этих вещей хватило бы на полноценный показ. Также там отметился тогда еще мало кому известный Джереми Скотт вместе со своей музой Дженни Демброу, моделью и представительницей нью-йоркских «клубных деток», одетой в его ярко-розовое полупрозрачное платье из органзы[594].

В 2009 году «Бендель» и сам возродил было традицию, пообещав организовывать «утренние линейки» дважды в год. Дизайнеры провели бессонную ночь, простояв – невзирая на мартовский холод – в очереди на манхэттенском тротуаре, чтобы встретиться с представителями универмага. Первым оказался студент из дизайнерской Школы Парсона с аксессуарами для волос, и его стойкость была вознаграждена: у него, правда, ничего не купили, но пообещали встречу с закупщиком. Еще в число счастливчиков попали ювелир, специализировавшийся на напульсниках из змеиной кожи, которые – как он утверждал – носила Рианна, и самодовольный дизайнер, приведший с собой стайку моделей в его неоновых юбках-пузырях. Тринадцатилетней девчушке в клетчатом платье и с брекетами пришлось прогулять школу ради шанса показать украшения, над которыми она работала «всю свою жизнь», и «Бендель» купил у нее пару колец.

Но другим повезло меньше. Твердое «нет» получил, например, создатель «подглядок», носков с отсутствующей передней частью для надевания под открытые шлепанцы. Изобретатель «кэмел-фляжа» – треугольного куска ткани, который, по его задумке, следует засовывать в переднюю часть обтягивающих женских плавок, дабы избежать неприличного рельефа, – тоже получил от ворот поворот. (Впрочем, неудача его не смутила, ведь цель его жизни – как он выразился в беседе с репортером – «вести войну на передовой»[595].)

Но все эти современные реинкарнации являли собой лишь жалкие подобия тех изначальных легендарных «пятничных утренних линеек», которые при Джеральдине и Джин были мероприятием высокостатусным и многообещающим. «Словно Камелот, мимолетное мгновение в истории», как назвала их одна из закупщиц[596]. Стоило измениться формуле, и вся магия исчезла, как и сама площадка для художественных открытий и поиска инноваций в моде.