© Лариса Гармаш, перевод, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

 К вящему возмущению всей женской эмансипации, или тех, кто так или иначе себя к ней причисляет, невозможно не согласиться с тем, как глубоко в корне всей жизни уже проявляется женский элемент как более низко развитый, как недифференцированный, – и именно поэтому, как ни парадоксально, выполняет свою выдающуюся миссию.

Маленькая мужская клеточка появляется, несмотря на свои крохотные размеры (как раз вследствие своей мизерности обязанная помочь себе пробиться), с самого начала как клеточка с врожденным инстинктом прогресса, как неудовлетворенный, ставящий себе новые цели, выполняющий новую работу, короче, как развивающийся в напоре и преодолении препятствий элемент. Он похож на неостановимо убегающую вперед линию, о которой неизвестно, куда она еще попадет, в то время как женская яйцеклетка замыкает вокруг себя кольцо, за пределы которого она не выступает. А зачем? Разве она не обладает в нем, в этом излучении себя самой, своей собственной прирожденной средой, как будто не сделав больше шагов, в определенной степени последних, из себя, в чужую среду, в пустоту, в тысячи вероятных возможностей бытия, она еще теснее связана со вседержащим бесконечным целым и оттого еще неразрывнее спаяна со своей исконной основой.

Но именно поэтому в основании женского начала лежит уже примитивно и элементарно обозначенная действительная гармония, надежная округл ость, таящееся в себе великое временное совершенство и заполненность. В нем имеется самодостаточность и собственное великолепие, и глубинные устремления сущности этого начала несовместимы с беспокойством и неутомимостью того, что вечно нацелено вперед, к последним внешним границам, и все сильнее и острее подтягивает и дробит свои силы на ограниченно-специализированные занятия. В этом смысле женское начало относится к мужскому со снисходительным величием знатного аристократа древнего рода, невозмутимо наблюдающего из окон собственного замка с вотчинными владениями за неутомимым выскочкой, который стяжает намного большие успехи, добиваясь богатства и славы, но который вновь и вновь видит, как ускользают от него идеалы последней красоты и совершенства, воплощенные в величественной позе аристократа, вроде того как линия горизонта, где, кажется, наконец сливаются небо и земля, все время отодвигается перед путешественником в неизмеримую даль, а он все шагает и шагает.

Это два способа жить, два способа привести жизнь к высочайшему развитию, которое без полового разделения должно было бы замереть на самых низких ступенях. Но бесполезно спорить о том, какой способ ценнее или требует больших усилий: тот ли, чьи силы специализируются на стремлении вперед, или другой, в котором они равномерно стянуты к собственному центру и обретают свою завершенность в самоограничении. Оба эти мира, сами чудесно усложняющиеся по мере развития, также нельзя рассматривать как две половинки одного целого, как это случается вследствие неверного понимания: например, в популярном изречении о женском начале как пассивно воспринимающем сосуде, а о мужском – как его активном творческом содержимом. Если подумать о том явлении, во время которого у людей соединяются мельчайшие мужские и женские тельца – о самом половом акте, – то расхожая фраза о производящем и воспринимающем становится особо прозрачной в своих превратно истолкованных истоках. И женщину, и мужчину отличают, как знак предельной зрелости – в определенной степени как избыток, который по мере роста больше не помещается в «старых мехах», – клетки, из слияния которых возникает человеческий зародыш, несущий в себе как отцовское, так и материнское содержание.

Но не говоря уже о равноценности этого творческого содействия в сотворении новой жизни, плюсом женской работы является то обстоятельство, что у высших животных ребенок созревает в материнском организме, – материнское тело подобно матери-Земле, где укрыто зерно – ребенок, – чтобы, вскормленное ею, прорасти к жизни.

То чисто локальное обстоятельство, что во время зачатия мужское семя проникает в женщину, а она его воспринимает, способствует укоренившейся путанице, с одной стороны, места, где происходит зарождение ребенка, а с другой стороны, женско-мужских составных частей, зачинающих ребенка. На самом деле тело женщины – лишь место встречи обеих частей. В действительности яйцеклетка не только равноценна сперматозоиду по силе оплодотворения, но именно она развилась изначально из того образования зародышевых клеток, которое было когда-то целостным носителем примитивного, еще дополового, зачатия. В определенной степени она – основной элемент процесса зачатия: в прежних примитивных созданиях его было достаточно для размножения за счет собственного омоложения и деления, пока позднее, на более сложном уровне развития, слияние воедино различных клеток не доказало свою необходимость, – и это усложнение всего процесса было привнесено мужскими половыми клетками.

Биологам известно, как трудно найти решающий критерий для отличия яйцеклетки от зародышевой: нелегко определить, имеем ли мы дело с зародышем и с размножающимся бесполым путем животным или с яичниками настоящей самки, чьи яйцеклетки обладают способностью спонтанного развития (см. д-р Карл Клаус, «Основы зоологии»).

Зрелая яйцеклетка, также и у позвоночных, перед началом процесса размножения именно без предварительного оплодотворения показывает такое обновление и иное распределение протоплазмы, при котором зародышевый пузырек растворяется в протоплазме. При «бесполом зачатии» этот процесс обновления может быть достаточным для образования нового организма. При «половом размножении» к омоложению яйцеклетки добавляется еще процесс конъюгации или копуляции различных протоплазменных частиц, причем способность яйцеклетки к развитию, вызванная омоложением, приобретает интенсивность, достаточную для создания нового организма. Слияние ядер гамет (в неоплодотворенном яйце) должно рассматриваться как своего рода конъюгация или копуляция разных протоплазменных тел, как вид оплодотворения, которое демонстрирует еще более тесную взаимосвязь между половым и бесполым зачатием. Неоплодотворенное яйцо проходит первые стадии развития (мейоз) планомерно, сообщая яйцеклетке высокую степень омоложения. При омоложении клеток материал остается тем же, но происходит новое его распределение, что является решающим моментом в каждом образовании клетки. Я сжато пересказываю аргументы из знаменитых физиологических штудий Иоганна Ранке, лишь чтобы подчеркнуть, в каком сильном противоречии находятся физиологически обоснованные представления к вышеприведенной фразе о женском элементе как пассивном придатке творческого мужского. С равным или большим правом могла идти речь о мужской составляющей как нуждающейся в присоединении, так сказать, об «отдающейся», которая используется женским удовлетворяющимся себялюбием как желанная добавка в ее развитии. И тогда при образном переносе в сферу психики становилась бы с большим правом заметной тайна мужской психики в ее самоотверженной отдаче цели, к которой она присоединяется, а женской психики – в ее самососредоточенном поглощении этой настойчивости.

Но что еще лежит в основе этой настойчивой самоотдачи, как не высшая избирательная сила мужского начала по сравнению с женским? Все дальше продвигающаяся дифференциация и изменение первичного во все более разнообразных функциях есть вся история мужского элемента, столь несовпадающая с той насыщенностью творческого самоповторения, собирания всех сил в собственном самопроизведении, характерном для всего женского. В одном месте своих записей, где Вирхов говорит о том, какие живые клетки в состоянии выступать как материнские (матрицы) для новых клеток, он делает примечание, что все клетки с явно выраженным предназначением очень мало способны к размножению, и, напротив, «более индифферентные клетки» обладают выраженной способностью к появлению новых клеток.

Органическая недифференцированность женского начала является одновременно его творческой силой, и это возможно доказать как на физическом, так и на психическом уровне. Это тот элемент, который должен быть направлен на себя, чтобы другой – мужской – отсюда мог бы вмешиваться в дальнейшее развитие; это то, к чему другой, более дифференцированный элемент должен все время возвращаться, во что он должен погружаться, чтобы оставаться в живых.

Искаженное понимание женского начала в основном допускает одну и ту же ошибку, все равно, подчеркивает ли оно «придаточность» по отношению к мужчине или налегает преимущественно на чисто материнское в женщине. Встреча полов со всеми своими результатами – это встреча двух самостоятельных для себя миров, из которых один более склонен к самоинтеграции, консолидации себя, а другой – к специализации себя самого. Это делает обоих способными в силу такого различия, дополняя и опираясь друг на друга, зачать третий высокосложный мир. Притом мужчина, хотя он и более агрессивная, более предприимчивая часть, участвует во всем процессе лишь частично и одномоментно, единственным поступком, ибо он живет в прогрессирующем выделении сил, стремящихся врозь к многочисленным отдельным действиям и отдельным занятиям. И помимо всего прочего, его миссия заключается в том, что он осуществляет и развивает таким образом женское существо, которое, оставшись более единым с собой, покоится и таится в том, что однажды вобрало в себя, идентифицировало с собой. Женское начало завершает свою деятельность не в изолированных и специальных занятиях, направленных на внешнюю цель, – оно органически срастается с тем, что делает, оно завершается тем, что вряд ли можно назвать делом, коль его суть в том, что из своей единой живой жизни оно снова излучает, испускает единую живую жизнь. Материнское начало бережет маленький двойной зародыш в себе и выпускает его лишь после того, как он становится не частью, не делом, неким произведением родительского бытия, а самостоятельным, совершенным человеческим бытием. Да, пока женщина платит жизни тем, что она есть, а не тем, что она делает!

В этом различии полов кроется та разновекторность их отношения друг к другу, которая одновременно делает женщину зависимее и независимее от мужчины, чем он от нее. Поскольку, как мы признали, в отличие от мужчины, рвущегося вперед и разрывающегося в этом стремлении, в женщине действие и бытие совпадают, все ее отдельные поступки являются не чем иным, как большим непроизвольным актом самого бытия. Из-за этого женщина – человек, более психически настроенный на унисон со своим собственным физическим началом. Она живет в намного более непосредственном, углубленном и вовлеченном отношении к своему телу, и потому через нее яснее, чем через мужчину, проступает тот факт, что интеллектуальная жизнь – это цветение, преобразование и тончайшее преображение великого сексуально определяемого корня всего сущего в абсолютно совершенную форму. Женщина не склонна отделять цветение от корня. Именно поэтому пол в женщине выступает не как изолированный отдельный инстинкт – он пронизывает и проникает ее насквозь, он идентичен с общим проявлением женщины, и потому ему не нужно протискиваться в сознание так локализованно и специализированно, как это происходит у мужчины. Так сталкиваются с кажущимся парадоксом, что женщина по своей половой предрасположенности менее «чувственный» пол в узком смысле этого слова. С точки зрения психологии, в этом глубоко не правы, когда ее в этой области пытаются мерить той же шкалой ценностей, что и мужчину.

В женщине должны произойти слишком глубокие изменения, чтобы научить ее, например, так свободно разобщать сексуальное удовлетворение и прочую свою человечность, как это часто бывает обычным у мужчины. Мужчина, способный к «сальному», мгновенному удовлетворению своей сексуальности, безо всякого вовлечения других чувств, без какого-либо стоящего сопереживания его прочим наклонностям, использует для этого или, если угодно, злоупотребляет высокой дифференцированностью своей физической конституции, дающую возможность изолировать действие так, что все остальное выступает как выключенное. Этот механический, почти автоматический характер удовлетворения придает процессу некое уродство. Впрочем, безобразность свойственна всем переходам и промежуточным фазам каждого развития как что-то непропорциональное, негармоническое.

Недифференцированная сущность женщины, не сломанное в ней еще тяготение к интимности, неотъемлемая устремленность к интенсивному взаимодействию всех склонностей одновременно, обеспечивает женскому эротизму глубинную красоту. Она иначе переживает эротику, ее физика и техника отражают это иначе, и поэтому ее надо иначе судить, если эта красота остается невредимой. Неслучайно, что женщина пробуждается только через опыт любви к половому влечению и что ей известно такое богатое изобилие возможностей переживания своей любви вне полового опыта. Парадоксально, но менее концентрированный, более рассеянный по всему существу эротизм объясняет большую свободу, которой наслаждается женщина по отношению ко всему, что лежит вне ее.

Далее, нам известно, наряду с уже рассмотренным внутренним физическим значением половых желез, и об их огромном значении для тонуса всего организма, который в здоровом состоянии превращает их в настоящие аккумуляторы нервной энергии. Да, больше нельзя исключать предположения, что, помимо своей общей ценности в качестве тоников, половые железы прямо влияют на мозг посредством периферической нервной системы. То, что выдает врачу, физиологу, заболевшая или выведенная из психического равновесия женщина изнутри своих исключительных состояний и благодаря им, в это могли бы внести определенную ясность и концентрированно высветить таинственные взаимосвязи здоровые представительницы пола, если бы среди них было бы столь же много поэтов и людей искусства, как среди мужчин.

Но как редко воспевали женщины себя, то ли непосредственно, то ли опосредованно через женское повествование о мужчине, или о мире, каким он им предстает. Имеющиеся попытки столь малочисленны, и в этом немногом опять-таки выпячено столько злободневного в защиту или опровержение мужских мнений и предначертаний, а значит, все это пребывает не на уровне искусства. Несмотря на то, что искусство мужчины на деле рассматривало женщину – даже в высоких шедеврах – то очень традиционно, то однобоко, с определенными известными у него предрассудками, нам придется и сегодня прислушиваться к произведениям его искусства, если мы хотим встретить самое глубокое и прелестное, самое простое и самое сильное, что живет в женщине. Разве не возмещают несколько лучших стихов в прозе Петера Альтенберга – пусть тоже однобоких и со слишком узкими взглядами – самые длинные женские исповеди и женские стихи? Разве не выставлено на нескольких страницах в них яснее в выгодном свете женское совершенство, самое суверенное и неприкасаемое в женщине, разве не эмансипирует это женщин действительнее и не стоит само по себе больше, чем все, что можно собрать о них при помощи большинства голосов их премудрых доказательств и горячих споров?

Я не хочу останавливаться здесь на поэзии Альтенберга, ибо своей тончайшей, интимнейшей оригинальностью она обязана не столько мужчине в нем, сколько пикантности, для определения которой пришлось бы слишком отклониться. Тем не менее остается верным то, что мужчина-мастер как таковой чрезвычайно близок женщине и поэтому очень хорошо понимает ее и именно как раз через свое творческое предназначение. Так как последнее отбирает у него многое из остро акцентированного у практичного и действующего представителя мужского рода, оно заставляет его пребывать в более едином, органическом состоянии, в слиянии с тем, что он создает, как это бывает у женщины, и погружает его в определенном смысле в счастье духовной беременности, глубоко вжившейся в себя и вынашивающей творение из глубины всей своей жизни. Не случайно у представителей искусства часто подмечают женские черты, и они вынуждены глотать упреки в немужественности.

Ибо подобно женщинам они тоже не являются хозяевами своих способностей и настроений, более чувствительны и подвержены влиянию того, что скрыто подгоняет их сущность за всеми мыслями и волевыми импульсами, подниматься, произрастать творениями из смутного ила их мечтаний: гениальный человек соприкасается в практике своего творчества с совершенно недифференцированным существом внутри себя и в такие часы становится подобным ему гораздо сильнее, чем самому себе в простые, бодрые, нетворческие часы. И хотя эта утрата типично мужской разорванности так тесно сближает художника и женщину, но лишь в художнике эта схожесть обнаруживает себя в действительной духовной производительной силе, подобно королевской короне, делающей все вещи своими подданными.

Напротив, в женщине основой ее существа, так напоминающей творца, остается все же ее способ жить, но не особая способность души создавать произведения об этой жизни. Исходя из единой точки, а именно из творчески еще живого, не разрушенного, синхронного взаимодействия всех наклонностей внутри себя, до и вне всякого разделения их, художник и женщина идут все же к различным целям.

В художнике, наверное, живет вся эта томная страсть к созиданию нового бытия внутри себя, но выражает себя в собственной форме и ясности в новую для себя вещь, которая была движущей потребностью всего процесса; с другой стороны, в женщине изживают себя примитивно художественные наклонности, но снова и снова и все глубже втянуты они в происходящее, чья движущая сила оживляет их своим теплом, не открывая им своих собственных решений.

В женщине все, кажется, должно разряжаться в жизнь, ничего из нее: так, словно жизнь описывает в ней концентрические круги, как будто она не может из нее выйти без раны и повреждения, как кровь сквозь кожу тела. Во всех высочайших достижениях она никогда не вырывается наружу, оторвавшись и отделившись, подобно тому как рядом с художником можно поставить его произведение как его высшее и лучшее бытие, а он, напротив, в практическом человеческом существовании оказывается его прислужником, его инструментом.

Возможно, женщине по извечным законам удалось уподобиться дереву – не тому, чьи плоды по отдельности срывают, отделяют, упаковывают, отправляют кораблем и используют в разнообразных целях, а тому, которое просто хочет быть – в священном буйстве своего цветения, созревания, красоты, дающей тень, потому что это значит, что из него возникнут новые побеги, новые деревья. Покачивает иногда ветер его вершину, или падает с нее под собственной тяжестью здесь и там плод – он хочет быть всегда спелым, а часто благородным и сладким, подкрепление страннику, но он лишь падалица, отброшенный без усилий, и, наверное, не хочет значить больше, чем она.

Другими словами, я считаю: как явление жизни, как совокупность жизни, женщина свою силу и свой сок тратит внутри собственного существа, и поэтому произведения ее духа нельзя сравнивать с творчеством мужчины, чьи лучшие творения возникают из того, что они все сконцентрированы в одну точку внимания, всю самую напряженную силу человека впитали в себя и истратили на себя.

Даже там, где женщина хотела бы таким образом проявиться в чем-то личном, это удалось бы ей только частично, причем в другой части она бы чувствовала себя в дисгармонии или в беспокойстве. Отсюда принципиальная духовная и практическая конкуренция с мужчиной, демонстрация равенства своего профессионального потенциала мужскому – настоящая адская работа, и внешнее тщеславие, пробуждающееся при этом, самое смертельное качество, которое женщина может в себе взрастить.

Ее естественное величие как раз в отсутствии этого тщеславия: в уверенности, что ей не требуется приведения подобных доказательств, чтобы чувствовать в себе как женщине высшее самоутверждение, что ей нужно только протягивать свои тенистые ветви, чтобы дать отдых уставшему, утоление – жаждущему, не заботясь о том, сколько ее плодов можно было бы сосчитать на рынке.

Если угодно, женщина в этом смысле – человек наслаждения, человек, которому присуще всякое жизнелюбие и самопостигающий поиск. Кого окружает мир женщины, тот начинает дышать им, как начинают вдыхать доброту весны, в которой нежатся. Но только мужчина обладает на деле той практической самоотверженностью, преследующей, вплоть до самопожертвования, одну цель, одно дело, одно занятие, которое его как человека в различных аспектах его сущности оставляет в убытке, однако позволяет за счет этого достичь высочайшего результата.

Находящийся в состоянии крайнего напряжения мужчина отказывается от гармоничной траты самого себя в таком взаимодействии всех сил, которое бы оставалось красивым, радостным и здоровым, если только он может достичь при сильной специализации своих сил манящей цели; дело, которое он высоко ценит, искажает его при определенных обстоятельствах, но именно тот факт, что он был в состоянии это сделать, делает его по-мужски великим. Такому выходу изнутри себя видна поэтому убегающая вдаль линия развития, и потому мужчине органически близка идея прогресса. Если захотеть образно представить оба пола в их существенных чертах, то это должны были бы быть Задыхающийся Бегун и Отдыхающая Купальщица.

Столь свойственная женщинам тенденция просто вести себя к более широкому и богатому самораскрытию, вместо того чтобы направить это собственное бытие на практическую отдачу отдельной цели, часто приводила их к обвинению в дилетантизме, непоследовательности и поверхностности. В действительности, женщине труднее придерживаться линии, которая просто ведет вперед, трудно не отклониться, не поддаться внезапному порыву, не получить удовольствия от разнообразия… Отсюда в женщине понимание вещей, которые пониманию как таковому не подлежат. Она способна «приютить» много противоречий, тогда как мужчина должен отвергнуть все, мешающее его представлению о ясности. Правда представляется мужчине наиболее убедительной, если к ней приходят путем логического заключения и если с ней будет согласно большинство нормально развитых мозгов. Убедительная правда для женщины – всегда только та, что оспаривается жизнью, та, по отношению к которой она может сказать «да» всей глубиной своего существа, даже несмотря на то, что в некоторых случаях одна только она и может сказать «да». Женщина хранит внутренний опыт того, что суть вещей в конце концов отнюдь не проста и логична, но многозначна и нелогична.

С такой правдой женщина находит особый отклик и непроизвольно мыслит индивидуально и конкретно, даже если ее логически обучить. И ее абстрактные мысли легко олицетворяются не только потому, что она соотносит их с определенными лицами, но и с собой: с мыслями, которые должны стать ценными для нее, она должна уединиться, она должна быть в состоянии их пережить, должна заключить их и себя в теплый мир, пока они больше не будут действовать как звенья логической цепи, а полностью завершатся в себе – маленькие картины вечности вместо ограниченных логических заключений.

В завороженности логикой есть то, что движет существо мужчины – и самого выдающегося мыслителя – до тех пор, пока он не выходит за свою личную оболочку, и во всех случаях, когда он не удовлетворяется формалистическим распределением мыслей, он не может не вливать в мышление горячую струю от своей жизненной силы, кровь от своей крови. Но то, что в нем действует лишь отчасти и замаскированно, до некоторой степени им контролируется и принимается в расчет, в женщине является доминирующей силой, провозглашающей совершенно независимо как высшее и главнейшее утверждение, то, что является для мужчины лишь досадной уступкой – что не соприкасается с нашим чувством, не занимает надолго наше мышление.

В этой своей духовной особенности женщина, как и в остальной сущности, намного сильнее обусловлена и повязана своим физическим естеством, чем мужчина. На этот пункт в большинстве закрывают глаза, и как раз женщины представляют дело таким образом, как будто вообще только болезненные женские существа что-то замечают в изменившихся планах своего телесного организма. И все же то, что присуще даже самой здоровой, цветущей женщине как определяющий закон всей ее физической стороны бытия в отличие от мужчины – это то, что жизнь женщины следует скрытому такту, ритмическому подъему и спуску, которые вовлекают ее саму в распускающийся и снова смыкающийся круговорот, в котором гармонически уравновешивается ее бытие со всеми ее манифестациями себя вовне.

Это свойство женщины – одним фактом своей жизни распускать «круги по воде»: и телесно, и духовно двигаться не линейно-наступательно, а равномерно-радиально наполнять собой пространства.

Странно замалчивать этот жизненный ритм либо представлять его как что-то совершенно безразличное к сути, в то время как он как раз у полностью здорового, уверенного в своем теле человека будит мысли о празднике и собраниях по воскресеньям, о часах глубокого радостного отдохновения, которые вытесняют и заставляют пересматривать будни и во время которых нужны цветы на столе и в душе: потому что в нем, этом ритме, еще раз психологически повторится то, что составляет внутреннюю сущность женщины в ее самых глубинных чертах.

Так, в силу мужской амнезии женщина становится для мужчины внешним символом его собственного забытого прошлого, и он нуждается в женщине, потому что она есть проекция того, чем он пока не является, чем он пожертвовал, чтобы стать мужчиной. И сама женственность – это то, что мужчина подавил в себе, позабыл и вывел наружу и как бы переложил на женщину. И потому она – то, к чему он иногда имеет доступ, никогда в долинах жизни, но всегда на верхушках гор… И тогда, когда мужчина потихоньку спускается с этих высот в обычную жизнь и видит женщину, тогда кажется ему, как будто он увидел внутренность своей души в форме молодого удивительного существа, в котором так и остается загадкой – становится ли оно на колени, чтобы быть ближе к земле или быть более открытой небесам. Она словно оживший библейский символ: «Все твое на этой земле, но сам ты принадлежишь Богу».

 В рамках эмоциональных отношений человека с окружающим миром, со всеми его живыми существами и вещами все можно, на первый взгляд, расположить в определенном порядке, разделив на две большие группы: с одной стороны, все однородное, симпатичное, интимно-близкое, а с другой – все неоднородное, чужое, враждебное. Наш природный эгоизм непроизвольно чувствует себя либо побуждаемым разделить радость, так проникнуться сочувствием к сущности другого, как будто речь идет о собственном «я», либо, наоборот, что-то заставляет его замкнуться, съежиться, отвергая внешний мир, выступая агрессивно, угрожающе против него. Такой тип эгоизма в более узком значении слова есть своеволие, которое любит только себя и прислушивается только к себе, а все остальное подчиняет собственным целям; напротив, тип так называемого самопожертвования есть натура самаритянина с ее идеалом всеобщего братства; этот идеал признает в каждом, даже самом отчужденном существе, стремление к великому единению со Вселенной. Оба эти свойства беспрестанно и неумолимо заостряются в ходе развития человечества, и от того, как решится конфликт между ними, будет зависеть характер культуры каждой отдельной эпохи. Они никогда не смогут окончательно примириться друг с другом. И если одна из этих двух противоположностей резко поднимется до уровня единственного повеления, то произойдет это только в том случае и будет лишь тогда оправданно, если другая в силу своей утрированности будет нуждаться в особенно резкой коррекции.

В реальной жизни трудно в каждом отдельном случае верно провести границы между слабостью и добром, между суровостью и силой духа, и то, как люди должны объединять в себе добро и силу, – предложений и мнений на этот счет существует множество, словно песка в море. Между тем это обстоятельство психологически интересно тем, что человек не может вступить ни в одно из этих состояний, не вредя себе, и что они оба, несмотря на их видимое противоречие, все же, в конце концов, могут находиться во взаимодействии.

Эгоист, который, по возможности, многое для себя требует, так же как и альтруист, который многое отдает другим, на своем языке творят одну и ту же молитву одному и тому же Богу, и в этой молитве любовь к самому себе нераздельно смешивается с отреченностью от самого себя в одно целое: «я хочу иметь все» и «я хочу быть всем» – они достигают своего апогея в сходстве самой интенсивности страстного желания. И что же?

Оба ничего не добиваются, ибо в этом и кроется суть противоречия. Эгоист должен превзойти свой эгоизм, точно так же, как альтруист должен постичь и принять эгоизм. Это наши стены, в которые мы упираемся и на которых рисуем свою картину мира.

Именно в абсолютном противоречии кроется новое, необыкновенно эффектное и плодотворное в них, поскольку оно вызывает такое состояние, что человек фактически уходит сам в себя и одновременно выходит из своей скорлупы обратно в целое жизни. Это касается и эротических отношений. Часто, и не без основания, замечают, что любовь – это вечная борьба, вечная враждебность полов, и даже если в отдельных случаях это звучит несколько преувеличенно, все же мало кто станет отрицать тот факт, что в любви встречаются две противоположности, два мира, между которыми нет мостов и не может быть никогда.

Неслучайно в природе действует закон, наказывающий близкородственное размножение неплодовитостью, дегенерацией, гибелью.

В любви каждого из нас охватывает влечение к чему-то иному, непохожему; это новое может быть предугаданным нами и страстно желанным, но никогда не осуществимым. Поэтому постоянно опасаются конца любовного опьянения, того момента, когда два человека слишком хорошо узнают друг друга и исчезнет это последнее притяжение новизны. Начало же любовного опьянения связано с чем-то неизведанным, волнующим, притягательным; это озарение особенно волнующее, глубоко наполняющее все ваше существо, приводящее в волнение душу. Верно, что полюбившийся объект оказывает на нас такое воздействие, пока он еще не до конца знаком. Но как только рассеивается любовный пыл, он тут же становится символом чужих возможностей и жизненных сил.

После того как влюбленные столь опасным образом открываются друг другу, они еще долгое время испытывают искреннюю симпатию. Но эта симпатия, увы, по своей окраске уже не имеет ничего общего с прошедшим чувством и характеризуется часто, несмотря на честную дружбу, тем, что полна мелких обид, мелкой досады, которую, как правило, пытаются скрыть.

В любви эгоизм распространяется не добросердечно и мягко, он во много раз заостряется как сильное оружие захвата. Но этим оружием не пытаются как-то захватить облюбованный предмет для собственных целей, этим оружием он завоевывается лишь для того, чтобы оценить объект со всех сторон, переоценить его, вознести на трон, носить на руках. Эротическая любовь скрывает весь возросший эгоизм под доброжелательностью, возникшая страсть, беспечная к противоречиям, соединяет доброжелательность и эгоизм в едином чувстве.

Любящий человек чувствует себя сильным: он чувствует, будто завоевал весь мир в силу этого внутреннего союза собственного «я» с тем, что привлекало его как высшее проявление всех прекрасных возможностей и необычностей всего мира. Но это чувство – только оборотная психическая сторона того физиологического процесса, при котором человеку фактически удается возвыситься над самим собой, в котором он себя ощущает самым полным образом и добивается наибольшего успеха: в любовной страсти он соединяется с другим не для того, чтобы отречься от самого себя, а для того, чтобы еще раз превзойти самого себя, чтобы продолжиться в новом человеке.

Итак, эротические отношения – это промежуточная форма между отдельным существом, эгоистом, и социально чувствующим существом.

В действительности эротическое чувство само по себе является таким же своеобразным миром, как и все социально окрашенные чувства или чувства отдельного эгоистического человека; эротическое чувство проходит все ступени – от самых примитивных до сложнейших в своей собственной сфере.

Понятно, почему такое по сути противоречивое своеобразие, как своеобразие любовных ощущений, оценивается обыкновенно как зыбкое; почему это своеобразие лишь в незначительной степени считается эгоистичным и переоценивается скорее как альтруистское. Это второе противоречие, из которого оно совершенно очевидно и полностью состоит. Тут физические способы выражения смешиваются с духовными и, несмотря на противоречивость, все же уживаются. Мы привыкли отличать наши самые сильные физические потребности и инстинкты от наших духовных исканий, но мы также знаем и то, как тесно они связаны между собой и как непременно сопровождают друг друга; таким образом физические процессы не выступают с такой требовательностью, чтобы постоянно притягивать к себе наше внимание и чтобы через нас самих себя осознавать. Эротическое чувство наполняет нас как никакое другое, насыщая всю душу иллюзиями и идеализациями духовного рода, и толкает нас при этом жестоко, без малейших поблажек на жертву такого возбуждения – на тело. Мы не можем его больше игнорировать, мы не можем больше от него отворачиваться: при каждом откровенном взгляде на сущность эротики мы словно содействуем древнему изначальному спектаклю – процессу рождения психического в своем полном великолепии из огромной, всеохватывающей утробы-матери – физического.

Но здесь мы связываем понятия «физическое» и «духовное» как отдельные представления, точно так же, как невольно пытаемся это сделать и с понятиями «эгоистическое» и «альтруистическое», чтобы по возможности целостно понять феномен любви и выразить это единым представлением.

Отсюда странный дуализм во мнениях об эротическом, и отсюда – изображение эротического, исходящее из двух совершенно противоположных сторон.

Резкости этих контрастов способствует еще одно обстоятельство. Наша половая жизнь, точно так же как и все остальное, физически в нас локализована и отдельна от прочих функций. Половая жизнь воздействует централизованно и так же обширно, как деятельность головного мозга, но отличие ее в том, что при этом она выступает на передний план намного грубее и выразительнее.

Да, «темное» чувство этого феномена любви может само прийти к влюбленным, и, возможно, это явится одной из самых сильных причин того глубокого инстинктивного стыда, который будут испытывать юные непорочные люди по отношению к своей физической связи. Этот первоначальный стыд не всегда восходит только к недостаточному опыту, а возникает спонтанно: они считали и ощущали любовь как целостность всей их взволнованной сущности, и этот переход к специальному физическому процессу, к процессу, на который падает ударение, сбивает с толку: это походит на то, как ни парадоксально это звучит, как если бы между двоими присутствовал еще и третий. И это вызывает такое ощущение, будто они сблизились преждевременно, в безусловном расточительстве своей духовной общности.

Тем не менее это сближение пробуждает в человеке пьянящее, ликующее взаимодействие продуктивных сил его тела с наивысшим духовным подъемом. И хотя нашему сознанию наша же собственная телесность знакома довольно плохо, и еще меньше подлежит контролю тот мир, с которым мы должны вступить в соединение, став единой сущностью, неожиданно возникает такая остро ощущаемая иннервация между ними, что все желания вспыхивают в одночасье, разом и одновременно.

Справедливо утверждение: всякая любовь – счастье, даже несчастливая. Справедливость этого выражения можно признать полностью, без всякой сентиментальности, понимая это как счастье любви в самом себе, которая в присущем ей праздничном волнении будто бы зажигает сто тысяч ярких свечей в затаенных уголках нашего существования, чей блеск яркими лучами озаряет нас изнутри. Потому люди с истинной душевной силой и глубиной знают о любви еще до того, как полюбили, – подобно Эмилии Бронте.

В эротическом опыте реальной жизни любовь и обладание другим человеком прибавляют к этому глубинному опыту особый вид счастья, как бы удвоенного, подобно эффекту эха. Удивление и радость от того, что вещи изнутри откликаются на наш возглас ликования.

Поэтому любой вид духовно-творческой деятельности в эротическом состоянии с особой силой подвержен влиянию, порою он повышается, воодушевляется, и это случается даже в тех сферах, которые практически очень далеко лежат от всего личного.

Обращенный в эту творческую глубину, наш дух, находясь в таком бессознательно-эротическом состоянии, обнаруживает силы, которые до этого были неведомы нам, наряду с утратой других сил, которые были известны ранее.

Это звучит странно, но есть тем не менее чудесные стороны бытия, которые воистину в полной мере связывают влюбленного с хваленой детской непосредственностью гениально творящих натур.

Эта детская непосредственность, в которую, в силу эротического омоложения, может впасть самый благоразумный и закоренелый педант, отличает строжайшим и неподкупнейшим образом подлинно эротическое от любого рода похоти, ибо та всегда остается изолированной, локальной в своем телесном возбуждении и не вызывает того исключительного состояния опьянения, которое охватывает человека целиком.

Определенные вещи стилизуются, ощущаются как бы вне реальности в своем собственном мире, и, может, потому, что они поэтически наполнены, и могут только в такой форме вообще восприниматься.

Художник выбирает только те вещи, которые его настраивают продуктивно, вплоть до гениальности, он может выбирать к тому же только определенные их стороны, а также только определенные отношения их сущности к самому себе, не обращая внимания на прочие качества.

Что касается объекта нашей любви, то не мы открываем его, как и не мы выбираем его для себя – мы выбираем в нем только то, что как раз необходимо нам, чтобы это открылось в нас самих. Поэтому любовь и творчество в корне своем тождественны.

Вот почему чувство эротического в нас, без всякого сомнения, должно быть по сути своей точно таким, как гениальное творчество, которое воспринимают чаще как периодичность, которое приходит и прерывается, и чью интенсивность или полноту счастья совершенно определенно измерить в отдельном случае нельзя, как нельзя предположить и его продолжительность. И все же, при любых обстоятельствах, сильное любовное чувство неспособно поверить до конца в крах своих же иллюзий.

В любви, как и в творчестве, лучше отказаться, чем вяло существовать. Лучше верить, что периодичность высшего счастья в любви, как и в творчестве, естественна. И все же колебания чувств переносятся с трудом, в особенности когда их фазы не всегда у двух людей совпадают.

Преходящий характер любой любовной страсти, как в творчестве, мог бы приводить к менее опасным кризисам, если бы к этому не добавлялись некоторые недоразумения.

Жизнь и любовь не совпадают и делают затем друг другу печальные уступки, чтобы вообще продолжать существовать: любви предоставляется несколько праздничных мгновений, но она неохотно соглашается снять после бала свои праздничные одежды и в самом скромном, повседневном платье ютиться в углу. Но этот печальный конец, который искушенный человек обычно с грустной уверенностью предвидит для всякого влюбленного, оттого и случается, что сначала блеск любви воспринимается как очень важный, но затем ее право на собственный и праздничный наряд и вечное возрождение праздника недооценивается.

Это, конечно, должно звучать печально, как проповедь все более глубокого одиночества для каждого, кто хочет выйти за его пределы. Между тем фактически только это возвращает любви ее право властвовать вместо того, чтобы отнять его после кратковременного первого опьянения и вместо того, чтобы смешать его с узкообусловленными выгодами жизни. Все же любовь действует как непрямой повод в том случае, если она используется любимым человеком в качестве огнива, а не в качестве самого огня, у которого он согревается. Однако за это остается ей ограниченная власть так долго, как она хочет этого, и так далеко, как только она может достичь во всех областях жизни. Дальше и дальше может она действовать подобно тому, как она поступает в физическом слиянии: охваченный ею, человек зарождает настоящую полноту жизни в контакте с другим человеком, в нем высвобождается творческая сила. Так дело всей жизни, вся внутренняя плодотворность и красота могут брать свое начало только из этого контакта, ибо именно это для каждого человека означает «все», – момент связи с недостижимой подлинностью вещей. Она – средство, при помощи которого с ним говорит сама жизнь, которая неожиданно становится чудесной, яркой, как будто она говорит на языке ангела, милостью которого находит необходимые именно для него слова.

Любить означает знать о ком-то, чей «цвет мира» – способ видения вещей – вы должны принять так, чтобы эти вещи перестали быть чужими и ужасными, или холодными, или пустыми, словно, приближаясь к раю, вы приручили диких животных. Так в самых прекрасных песнях о любви живет соль самой эротики, тоскующей о возлюбленной так, как будто возлюбленная – не только она сама, а также весь мир, вся вселенная, как будто бы она еще листочек, дрожащий на ветке, как будто луч, сверкающий в воде, – преобразовательница всех вещей, одновременно способная преобразовываться во все вещи: так, дробясь и соединяясь, оживает образ предмета любви в сотнях тысяч отражений.

Наибольшая опасность кроется не в том безрассудном ослеплении любовной страсти, когда человек в другом хочет увидеть больше, чем есть на самом деле: опасней, если вместо этого он попытается, наоборот, представить свою собственную сущность «по образу и подобию» другого. Только тот, кто полностью остается самим собой, может рассчитывать на долгую любовь, потому что только во всей полноте своей жизни он может символизировать для другого жизнь, только он может восприниматься как ее сила. Ничего поэтому так не искажает любви, как боязливая приспособляемость и притирка друг к другу и та целая система бесконечных взаимных уступок, которые хорошо выносят только люди, вынужденные держаться вместе лишь по практическим соображениям неличностной природы и должны эту необходимость по возможности рационально признать. Но чем больше и глубже два человека раскрыты, тем худшие последствия эта притирка имеет: один любимый человек «прививается» к другому, это позволяет одному паразитировать за счет другого, вместо того чтобы каждый глубоко пустил широкие корни в собственный богатый мир, чтобы сделать его миром и для другого. В этом причина такого своеобразного и все же отнюдь не редкого явления, когда после продолжительной и счастливой жизни смерть разделяет пару, и оставшаяся в живых «половина» неожиданно начинает расцветать по-новому. Иногда женщины, которые были для своих спутников слишком преданными, полностью сокращенными до «половины», узнают, став печалящимися вдовами, к своему собственному удивлению, чудесный поздний расцвет подавленной, почти уже позабытой собственной сущности.

На деле быть «половинами» всегда плохо для обеих сторон, и всегда бывает тесно в их «жилище», если они к тому же еще «притерлись» друг к другу: хотя они говорят теперь «мы» вместо «я», но «мы» уже не имеет никакой ценности, когда захвачено «я». И это относится не только к духовно бедным личностям, но свойственно и для личностей с богатым внутренним миром, где один у другого наивно отнимает его содержание, присваивает и пытается жить сам, и для этого прячет внутрь свое собственное, до тех пор, пока они не разлучатся. Теперь они, может быть, были бы по-братски родными, если бы не любили друг друга – с воспоминаниями и страстными желаниями, – были бы, если бы только по ошибке, из привлекательной, плодотворной новизны, которой они были друг для друга, не стали бы смертельной банальностью друг для друга.

Люди говорят о любви с громким преувеличением. Зачем они преувеличивают? Они вынуждены это делать, потому что не могут объяснить это по-другому – а в объяснении они никогда не были сильны, – как же это все-таки происходит, что становятся все больше уверенными в себе, когда любят другого, и что двое только тогда становятся одним, если они остаются двумя.

Они потому так редко остаются «двумя», что единство, по большей части, означает искажение.

Отсюда постоянно растущее взаимное недовольство, столь сильно охватывающее любовную страсть. Опасаются стать ограниченными, опасаются отсутствия больших возможностей для развития и перемен и смотрят с растущим недоверием на «возможность вечной любви в дальнейшем».

В прежней их вере скрывалось много наивной нетребовательности относительно действительно оживляющего любовного чувства.

Современный человек уже лучше знает, что люди никогда друг другом не «владеют», что они получают или теряют друг друга в любой момент жизни, что любовь вообще существует только в их фактическом спонтанном воздействии. По этой причине сегодня трудней отделить легкомыслие или игру от подлинной любовной страсти, и все же они перемешаны не сильней, чем раньше. Но если раньше даже довольно незначительное и бедное в чувственном смысле, весьма малоплодотворное внутреннее отношение пытались представить божьей милостью, то теперь можно отказаться, при обстоятельствах, от относительно богатой и глубокой любовной связи спустя непродолжительный отрезок времени (как раньше от флирта), потому что приходит понимание того, что она все же не является абсолютно всем, что может дать любовь, и что лучше идти дальше порознь. Конечно, в таком понимании лежит определенная жестокость. Эта жестокость знает, что там, где любовь хочет быть большим, чем чувственное или мечтательное времяпрепровождение, она должна сотрудничать с той же самой великой задачей жизни, которой принадлежат наши самые высокие цели и самые святые надежды, и что она из своей области, из самой себя должна завладеть отрезком жизни после другого. Самая совершенная любовь останется всегда такой, пока ей удается самым совершенным образом в большинстве моментов и областей сделать так, что человек переживает все посредством другого человека, – да, до тех пор, пока они в состоянии вместе быть «всем»: влюбленными, супругами, братом и сестрой, друзьями, родителями, товарищами, играющими детьми, строгими судьями, милосердными ангелами.

Если мы заглянем в мир простейших существ, то обнаружим, что амебы совокупляются и размножаются, попарно вжимаясь одна в другую, абсолютно сливаясь с другим существом. Нам кажется естественным, что люди в области физической уже не способны на столь полное слияние; наше тело удовлетворяется тем, что лишь частичка его самого должна пойти для оплодотворения, лишь она должна принять участие в этом полном слиянии и только в узкоограниченной функции.

Странным образом, но в том, что касается души, а не тела, нам хочется, чтобы это взаимопроникновение распространялось еще дальше – так, как это происходит у амеб. Душой мы хотим того же самого, что и телом: не растворения в другом человеке, а, наоборот, благодаря своему контакту, плодотворного становления, усиления, удвоения, вплоть до плодотворного роста. В таких же отношениях состоят художник и его творчество. Потому что автор, даже не соприкасаясь с предметом, пребывает с ним в «амебообразном соитии», поскольку этот предмет оплодотворил его фантазию.

За этой полной аналогией физических и духовных способов выражения любовного восприятия стоит то, что речь идет только о двух сторонах одного процесса. Как творческое возбуждение коренится в процессах фантазии, так эротическое возбуждение, подобно процессу творчества, нельзя вычленить из фантазии, являющейся его порождающим центром. Несправедливо относятся к эротическому процессу, если его ограничивают лишь грубым физическим действием, а все дальнейшее больше не хотят признавать. Но с не меньшей несправедливостью относятся к нему те, которые его лишь морализируют и эстетизируют, искажая при этом половую жизнь. Эротическое – это все то, что относится к изначальной силе притяжения, преодолевая при этом существующую разделенность и несходство между телесными и духовными проявлениями его сути, подчеркивая физический момент в духовном, и наоборот.

С этой суверенной областью – ведь эротическое являет свой собственный целый мир во всех его физических проявлениях – пребывают в разнообразных конфликтах другие области человеческой жизни и различные мнения человека. Пример тому – как часто люди могут одновременно любить и презирать. Я при этом предвижу, в очень частых случаях, что наше «презрение» только привито и что именно любовь в действительности совпадает с нашей глубинной оценкой вещей.

Притягательность предмета остается источником сильного опьянения, но опьянение нашей целостной сущности существует лишь в пределах определенных моментов, в то время как в другие моменты наступает уныние, разочарование. Если эта симпатия возникает в очень чувствительных местах души, ей противостоят в нашей сознательной личностной направленности очень сильные пристрастия и оценки: таков исток борьбы между любовью и презрением, – и, странным образом, от каждого человека, без исключения, ожидается, что он преодолеет свою страсть, хотя никто, даже он сам, не может предугадать, какие боги в глубине глубин борются тут за его сердце и на какой стороне может быть самая тяжелая потеря, серьезное увечье.

Как своеобразный итог этих размышлений напрашивается вопрос: почему любимый предмет так часто настолько мало нам подходит, по сравнению с большинством симпатичных нам людей, и почему тем не менее для нас все сосредотачивается в нем одном? Почти в каждой любовной страсти живет это недоразумение, и, невольно спрашивая себя о причине выбора и тайне своей зависимости, мы, как правило, не в состоянии их объяснить.

Это происходит тогда, когда в основе любовной страсти лежит физическое впечатление, причем это впечатление говорит на совершенно «другом языке», так сказать, символизирует, обещает совершенно иное, нежели то, чем оказывается душа этого человека при более близком знакомстве. Это происходит так, как будто его походка, его вид, его улыбка, его интонация, короче, все, до самых мельчайших черточек существа, рассказало о совершенно другом человеке, чем он есть на самом деле.

Если речь идет о страсти легкого рода, то этот парадокс не сильно ее разрушает, ведь она, собственно, и любит только физического человека, и потому ей не присущ трагический конфликт, подобно конфликту между любовью и презрением. В своих физических впечатлениях такая страсть не ошибается и никогда не ошибется: в этом человеческие инстинкты не могут заблудиться. Но может случиться так, что то, что она видит и чувствует в этом отдельном индивидууме, явственно подчеркнуто только физически – может быть, возрастом, предками, особенностями семьи, может быть, идущее из детства, то есть то, чего он лишился со временем, что было отрезано приобретенными позднее внутренними свойствами. Тело – более консервативная сила, и многое медленно в него «внедряется».

То, что мы любим, схоже со светом звезд, которые от нас так далеки, что их свет мы видим только после того, как они сами уже погасли. Мы любим потом нечто, что есть и чего одновременно нет, но даже потом мы любим не зря. Ибо даже потом этот еще видимый, уловимый луч угасающего света может зажечь огонь всей нашей сущности, который не смог бы так вспыхнуть ни от одной другой, самой богатой действительности. Эротически мы любим только то, что в самом широком смысле физически выражено, что, так сказать, стало физическими символами, обрело материальность. Это подчеркивает всю окольность пути от одной человеческой души к другой. Это означает, что мы уже действительно никогда не приблизимся друг к другу, и нечто подобное только изображаем физически. Между тем, по причине дарованного нам физического повода, сами в себе мы создаем блестящий портрет другого, и тем самым все наши силы высвобождаются и воодушевляются. В этом кроется и причина того, почему искалеченного или обезображенного человека можно продолжать безумно любить, поскольку он уже прежде подал нам не обезображено и не изувечено свою физическую символику.

Любовь – это как раз и полностью физическое, и самое глубоко духовное, спиритуалистическое, что в нас проявляется: она всецело удерживается в теле, но и в нем всецело является символом, подобием для любого человека и для всего, что прокрадывается через ворота чувств в нашу самую сокровенную часть души, чтобы ее разбудить.

Вечное отчуждение в вечном состоянии близости – древнейший, извечный признак любви. Это всегда ностальгия и нежность по недосягаемой звезде.

Только творческий человек знает, что счастье и мучение являются одним и тем же во всем самом интенсивном, самом творческом опыте нашей жизни. Но задолго до него чудак-человек, который любил, моля, простирал руки к звезде, не спрашивая, будет ли это радостью или страданием.

Где бы мы ни коснулись проблемы эротики, всегда остается ощущение некой однобокости. И больше всего это ощущается тогда, когда к ней пытаются прикоснуться средствами логики, то есть с внешней стороны.

Само по себе это означает долго и упорно оттягивать непосредственную живость впечатлений, пока находишься в безопасном согласии с общепринятыми установками большинства. Или, выражаясь иначе, представлять дело столь несубъективно и отчужденно по отношению к нам самим, чтобы вместо целостности, нераздробленности жизненного самопроявления получить дискретный, обрывочный результат, который, однако, благодаря этому может быть четко зафиксирован в слове, удобен в использовании на практике, но в своей тотальности обозрим лишь односторонне.

Однако теперь этот самый метод представления, по необходимости все овеществляющий и омертвляющий, нам предстоит сделать приемлемым для такого предмета, который по самому своему существу нам знаком лишь субъективно, только через индивидуальное переживание, через то, что мы привыкли называть «духовными» и «душевными» впечатлениями о вещах. Ради согласованности, которая при этом должна быть достигнута, мы должны и к другим подобным феноменам подойти опять же исключительно с позиций объяснения данного феномена, тогда как все другое, что могло бы быть высказано о них, может считаться не более чем характеризующим дополнением, которое, как бы оно ни пыталось соответствовать принципу логической согласуемости, тем не менее собственной формальной помощью может убеждать лишь более или менее субъективно.

Для проблемы эротики, однако, эта противоречивая половинчатость, двойственность особенно характерна в той мере, в которой сама эротика кажется совершенно неуловимо колеблющейся между телесным и духовным.

Однако не путем сглаживания и смешения различных методов мы справляемся с этим противоречием, а, напротив, только посредством его предельной актуализации, заострения, можно сказать, посредством того, что мы полностью получаем в свои руки некий еще не расшифрованный материал в виде взаимопротиворечивых частей, так подтверждается и оправдывается простирающийся над ним объем нас самих – носителей и исследователей эротического одновременно, не поддающийся никакому логическому сокращению. Таким образом, мы обозреваем не только созерцаемый предмет, но и сам метод: это путь о двух сторонах, именно тот путь, на котором пред нами разворачивается сама жизнь и который лишь иллюзией нашего зрения сходится вдалеке в одну точку. Ведь чем дальше мы продвигаемся, тем глубже нас разводит в оба направления – предмета и метода, и линия горизонта взлетает все выше с каждым шагом по направлению к ней.

Однако на каком-то участке пути мы наталкиваемся на «вещь-в-себе». Это происходит там, где наш собственный материал рефлексии, минуя чувство и разум, вытягивается вон – в неконтролируемое. По ту сторону короткой пограничной полосы, которая еще доступна нашему наблюдению, выявляется для внутреннего наблюдателя измененный масштаб относительно «правды» и «действительности». Даже самое материально осязаемое и логически понятнейшее, измеренное им, становится не более чем санкционированной людьми конвенцией, указателем для практической «ориентировки на местности», испаряясь по мере дальнейшего углубления в просто соответствующую символическую величину, чистый эйдос, как это произошло для нас с понятиями «духовный» и «душевный». И на обоих концах нашего пути, таким образом, поднимается на щит непреклонное требование: «Ты должен создать себе образ и подобие!» – чтобы и символ, реченный знаками и сравнениями, в которых остаются указанными все характеристики духа, мог быть признан основой человеческого познания. И в той черте горизонта, которая от шага к шагу все отодвигается от нас, продолжая «заглатывать» вдали «небо» и «землю», пусть мы найдем образ изначальной иллюзии, с которой мы пускаемся в путь за сущностью эротики и одновременно последнего символа, что ждет нас в конце нашего ученого путешествия.

Это совпадение априорной иллюзии и окончательного символа весьма далеко от того, чтобы недооценивать внешний, объективный характер вещей, но, скорее, заново подчеркивает независимость основы, базиса нашего предмета от всех традиционно относимых к нему дополнений. Только при условии постоянной оглядки на основание нам может быть обеспечено полностью непредубежденное проникновение во все уголки «материальнейшего» – телесного в эротике, – такой подход учит чувству вещественного уважения по отношению к ним. Уважению в том его значении, для которого мы все еще не стали достаточно простыми и готовыми на жертвы – жертвы всеми нашими этическими, религиозными и прочими установками, чтобы сосредоточиться на чистом смысле физического как такового. Нужно увидеть телесность как ставшие для нас наглядными страницы немыслимо длительного опыта, на которых до сих пор еще можно прочесть и «военные шрамы», и «знаки побед». Как будто духовное прочно покоится на фундаменте древнего и мудрого становления, в котором движение жизни, словно цепенея, отлилось в явственные для глаза формы и очертания, дабы нашему интеллекту, этому последнему и самому младшему отпрыску мира физического, будто нежному мальчугану-баловнику с любопытными пальцами, было позволено лазить по «летописям телесности», как по коленям Урана.

Для проблемы эротики нужна призма как минимум с двойным преломлением. Во-первых, она, как особый феномен, вообще должна рассматриваться в контексте физических, психических и социальных отношений, а не сама по себе, как это часто бывает. Во-вторых же, все эти три вида отношений еще раз соотносятся друг с другом и сплетаются в узел единой проблемы. Укоренившись в подпочве бытия, она всегда растет из одинаково плодородной земли, и до какой бы высоты и мощи она не развилась, у нее все равно достанет сил раздвинуть пространство своей древесной кроной; и даже если земля будет полностью загромождена, тогда она своей темной, хтонической силой подпочвенных корней будет упорствовать под ней. Именно эта неистребимая витальность – ее главное достоинство: независимо от способностей достигать высокой самоценности или олицетворять высокие идеалы она тем не менее на этом не останавливается и ради служения жизни приспосабливается к любым условиям. Так мы обнаруживаем, что эротика укоренена в почти самостоятельно протекающие вегетативные процессы нашей телесности. Поэтому на любой стадии развития и в любой разновидности, даже на вершине сложнейших любовных экстазов, она неистребимо хранит что-то от своего изначального простого происхождения: что-то от той хорошей, здоровой веселости, которая в непосредственности своего удовлетворения ощущается как вечно новое, вечно юное переживание – праздник жизни в его древнейшем мистериальном смысле. Как каждый здоровый человек, пробуждаясь поутру, или вкушая ежедневный хлеб, или совершая прогулку по свежему воздуху, ощущает радость вечно неповторимого, будто каждый день – это рождение заново, и как мы иногда верно определяем зарождающееся нервное расстройство по тому, что в эту повседневность и испокон веков вершащуюся круговерть бытия вдруг начинают проникать такие понятия, как «скука», «однотонность», «пресыщение», так и в любовной жизни, если только она не начинает чахнуть, всегда присутствует эта «неповторимость извечного», и ее как нечто само собой разумеющееся человек разделяет со всем, что дышит.

Однако эротике этого мало: высшее животное сопровождает свое сексуальное поведение мозговым аффектом, который приводит его нервную систему в экзальтированное состояние, – сексуальное сталкивается с чувственностью, наконец, с романтикой, вплоть до мельчайших нюансов и разветвлений на вершине предельной человеческой индивидуализированности. Однако все это прогрессирующее развитие любви с самого начала покоится на более чем шатком фундаменте: вместо вечного равновесия и «вечного сохранения» свою власть обретает тот закон всего живого, согласно которому сила возбуждения обратно пропорциональна количеству его повторений. Избирательность, даже прихотливость в выборе партнера, времени и обстоятельств страсти, словом, все, что всегда считалось доказательством подлинной страсти в ее отличии от простого инстинкта, оплачивается усталостью, степень которой определяется пылкостью пережитой страсти и сопровождается тягой к неповторимому, неослабевающему в своей новизне желанию, в итоге – стремлением к перемене. Можно сказать: естественная любовная жизнь во всех ее проявлениях, и особенно в наиболее индивидуализированных вариантах, построена на принципе неверности. Однако сила привычки, в той степени, в которой она вообще способна противодействовать данной тенденции, подпадает, со своей стороны, еще под действие вегетативно обусловленных потребностей нашего тела, которые по сути своей враждебны каким-либо переменам.

И все же, парадоксальным образом, эта вегетативно обусловленная тенденция оборачивается апофеозом духовнейшего в человеке: не следует считать ни слабостью, ни неполноценностью эротического тот факт, что оно стоит на стороне верности – скорее, это знак его присяги великому принципу Целостности, нерасщепленности и неразменности жизненного единства. Сложнейший механизм реагирования, который склоняет нас к переменам и избирательной реализации возбуждения, ничего не хочет знать о постоянстве и стабильности. Но там, где мы что-то соотносим с нашим сознанием и понимающим усилием, а не только с физическими и душевными желаниями, мы и переживаем эротичность не только в тающей силе насыщения от удовлетворения этих желаний, но, с другой стороны, во всевозрастающем интересе к пониманию единственности человеческой неповторимости. Только здесь полностью реализуется принцип, гласящий, что в любви тянет человека к человеку, как к Иному, другому уникальному «я», чтобы во взаимодействии с ним исполнить себя не как средство любви – для порождения новой жизни, а как самоцель. Здесь сокрыта такая степень духовной жизненности, в сравнении с которой сама тяга к перемене кажется недостатком внутренней подвижности, когда духовность нуждается в толчках извне, чтобы прийти в движение, это некое отсутствие внутренней гибкости, позволяющей ловить новизну в привычном и сотворять перемены, а не искать их.

При этом верность и постоянство приобретают совершенно иной подтекст: в этом превосходстве максимальной насыщенности и открытости жизни проявляются возможности новой организации чувственного опыта – мир постоянного становится вновь пригодным для эскалации желания, а не его рассеяния. Конечно, этими тремя стадиями – изначальная стабильность, тяга к переменам и новое постоянство – эротика исчерпывающе описана быть не может, к этому следует добавить факт их взаимосвязи. Поэтому размещение по рангам в пределах этой шкалы кажется более чем затруднительным, и в итоге эротика предстает не как ясное ступенчатое сооружение, которое теоретически можно было бы выстроить, а как вновь и вновь замыкающаяся на себя живая, неделимая целостность. Поэтому ни в каком отдельно взятом случае мы не способны узнать наверняка, охватывает ли здесь эротика всю полноту своего содержания, поскольку оно ей самой не может быть до конца известно: как, скажем, рождение ребенка, соответствующее на самом деле полноте достижения любовной цели, архаическое мифосознание приписывает не действию сексуального процесса, а проделкам какого-то демона. Так что, поскольку только целостный охват сути может помочь разрешить проблему, то все предварительное изложение, как и физический момент в эротике, требует соответствующего дополнения другими важными моментами.

 В мире одноклеточных, предельно недифференцированных живых существ акт совокупления происходит посредством такой в себе неделимой, закругленной и простой целостности процесса, что она вполне может служить символом самой сущности секса. В конъюгации одноклеточных сливаются оба клеточных ядра, образуя новое существо, новое тотальное единство. При этом происходит отмирание лишь несущественных периферийных частей клетки – зачатие, рождение новой жизни, новый организм, смерть и бессмертие сливаются воедино. Однако с усилением дифференциации с особой остротой встает противоречие: то, что дает жизнь, одновременно обуславливает и смерть, – родители в мире высокодифференцированных существ никоим образом не продлевают себя в продукте зачатия, он не есть экспансия и возрождение их былого «я», а в мире живых существ, наоборот, рождение потомства нередко покупается ценой смерти родителей. И, соответственно, секс в отличие от первичного слияния перестает быть только символом самоусиления, но приобретает глубоко амбивалентную окраску, одновременно включая в себя и принцип самоотречения.

Любопытно, что примитивный вид связи у животных, предполагающий тотальное растворение друг в друге отдельных существ, так удивительно соответствует тому идеалу любовного счастья, который воображает себе человеческий дух в своих наиболее возвышенных эротических снах. Вероятно, поэтому над любовью постоянно витает легкое чувство тоски и страха смерти, которые едва ли могут быть друг от друга четко отличены, витает нечто, подобное прадавнему сну, в котором собственное «я», любимый человек и ребенок могут быть едиными, где эти три сущности представляют собой лишь три разных имени для одного бессмертия. С другой стороны, здесь заложены предпосылки для нивелирования разящего контраста между грубейшим и просветленнейшим, что вообще глубинно свойственно эротике. Уже в царстве животных мы не без улыбки обнаруживаем, как некоторые меньшие наши братья соединяют удовлетворение сексуальных потребностей с чувственным гипнозом. В мире же людей, когда речь заходит о переходе от грубой чувственности до сверхчувственного, не всегда есть место ироническому отношению к вещам. Туманное представление об этом обуславливает и глубоко инстинктивный стыд, который могут испытывать совсем молодые и невинные люди по отношению к сексу: стыд не из-за неопытности и якобы высокоморальных принципов, а из-за того, что они в своем любовном натиске предполагали тотальность слияния своих «я»; переход же от этой позиции к частичному телесному соитию своей редукцией изначально чаемого максимума слияния расстраивает их почти так же, как стыд перед тайным присутствием третьего, чужого, а именно тела как отдельной части человека, создается впечатление, будто еще незадолго до этого в бессвязных бормотаниях страстного желания они были чуть ли не ближе друг другу, целостнее и непосредственнее. Между тем сексуальное само стремится разрешить в себе контрасты и противоречия, из-за которых оно вначале находится в спутанном состоянии. Сексуальное тянется охватить все инстинкты, которые хоть как-то оказываются в сфере его влияния. Вначале, возможно, это был инстинкт физического поглощения, который, как наиболее родственный и ранний по своему происхождению, распространялся на все, но вскоре, как слишком специализированный, должен был быть оставлен. Если и сегодня еще любящие, свидетельствуя о своем чувстве, говорят, что хотели бы съесть друг друга, или когда самки пауков в период размножения действительно проделывают это с маленькими, достойными сожаления самцами, то такой вопиющий перегиб происходит не от любви к пожиранию, а по причинам прямо противоположным: половое влечение как нечто тотальное по своему действию обладает качеством иррадиировать свое возбуждение на все специальные органы. И это ему удается вполне легко. Коль мы все до одного вышли из одной и той же «детской комнаты» (назовем так пространство половых органов), то в конце концов каждый из нас мог бы поиграть в «половые клеточки», если бы бес высокомерия не влек нас ко все большему разделению. Поэтому так мощно звенит в нас воспоминание о том, как сексуальное может всецело органически захватывать; мы забываем, как далеко зашли на пути специализации органов, и нас охватывает внезапная тоска о старом добром времени безраздельного органического взаимопоглощения.

На таком сентиментальном приступе ностальгии покоится неисчерпаемое волнение, охватывающее всю тотальность существа, которое вступает в половой акт. И чем более половой процесс, в ходе развития зажатый в угол, становится специальным актом, тем сильнее растет значение его общего влияния на остальные сферы, ибо в эротическом экстазе происходит не просто соединение, пусть даже совершенно особое, а взаимоперетекание двух существ. Прежде всего, мы сами становимся единой искрой, в которой вся особая жизнь двух душ и тел снова в совместно переживаемой тоске вспыхивает друг в друге, и это наконец-то происходит вместо того, чтобы, по привычке едва замечая факт присутствия другого, жить полностью аутично сосредоточенным в себе. К чем более сложным организмам мы будем подниматься в нашем рассмотрении, тем более празднично и восторженно будет встречаться ими событие соединения, заставляющее сердце стучать в набат, звук которого проникает в каждый отдаленнейший уголок нашего бытия, дабы ознаменовать великолепный праздник пола и слияния.

Вполне справедливо говорят: любовь делает счастливыми всегда, даже самых несчастных, если только это выражение принимают в должной степени не сентиментально, а именно не зацикливаясь на отношении партнера. Ибо хотя у нас и создается впечатление, что мы заполнены до краев именно им, но на самом деле все исходит именно от нашего собственного состояния, которое нас, как всех хмельных, делает не вполне способными что-нибудь глубоко понять. При этом предмет любви является для возбуждения всех чувств лишь поводом: точно так же, как мимолетный звук и запах извне может послужить толчком к замечательным изменениям в сумеречном мире наших сновидений. Любящие инстинктивно оценивают свою принадлежность друг другу исключительно по продуктивности духовно-телесного становления, что их настолько же концентрирует друг на друге, насколько и раскрепощает. Однако если вы будете слишком подозрительно относиться к восхвалениям другого, то не удивляйтесь грубому падению с облаков обожания, которое каждый опытный человек, покачивая головой, мог бы предсказать заранее; и при этом любовное сумасбродство, только что еще украшавшее золотыми блестками принцессу, безжалостно превратит ее в золушку. В блестящем платье она позабыла, что только благодарность другого существа за собственное воодушевление накинула на нее этот чудный наряд. Да, благодарность за собственное воодушевление и еще, быть может, неосознанное чувство вины, часто присущее эротическому эгоизму как смутное раскаяние за всегдашнее празднование себя и только себя. И все же из этого клубка спутанных эротических мотивов ткется, точно золотая тень, прокравшаяся между любящими, тончайший идеальный образ, назначение которого – быть посредником от сердца к сердцу.

Лишь удивление вызывает то, как несправедливо трактуют эротику именно в этом пункте. Прежде всего, это касается элемента участия духа в любовном порыве. Все, чего касается дух, достойно внимания. Но здесь, как говорят, он выдает столь явные симптомы опьянения, что не остается иного выхода, как рассматривать его сквозь призму романтического подхода или заподозрить в той или иной степени патологии. На протяжении всей истории человечества это было больным местом, про которое говорили, что здесь сознание, дескать, надевает шутовской колпак, который удерживает от серьезного отношения к собственному состоянию. В общем, удовлетворяются тем, чтобы держать сексуальность под лупой в таком ракурсе, в каком она локализованно предстает в низших центрах мозга, а затем в довесок присоединяют к ней чувственный материал неэротического типа, который, хвала и слава Богу, постепенно все же может к ней присоединиться, как например, благосклонность, дружелюбие, добросердечие, ответственность и т. п. Впрочем, все это в хмельном буйстве запредельных перехлестов эротического не благоприятствует любви, а, наоборот, стоит ей поперек дороги.

Однако что-то слишком человеческое упускается в сексуальной жизни, если пренебрегают столь характерной для людей любовной одержимостью. В безумных излияниях влюбленных всех времен и народов мы получаем полный объем того, что человек, силой своего пылкого интеллекта сделал из секса, но получаем лишь в том случае, если не рассматриваем эти содержания ни романтически, ни с медицинским интересом. Эти содержания переводят на духовный язык то, что с древнейших времен пол стремился передать средствами телесной выразительности, как свой единственный смысл: что он берет целое и отдает целое.

Понятно, почему еще Шопенгауэру понадобилось так глубоко запустить руку в свой метафизический мешок, чтобы поставить любовную иллюзию как таковую вне закона (как в этом чувствуется праведный гнев всех обманувшихся в любви!): на поверку вместе со своей соблазнительной приманкой эта иллюзия оказалась лишь хитроумной мышеловкой для его «воли к жизни». Это прежде всего объясняется тем, что с того момента, как половая функция была введена на правах одной из многих в ряд локализованных процессов высокодифференцированного организма, жгучий напор всеохватывающего сексуального волнения должен был в определенной мере уходить в пустоту. Согласно распространенному мнению, любовная иллюзия может быть лишь предметом роскоши, который, как соблазнительный аксессуар, прилагается к голой прозе секса, дабы в своем чрезмерном приукрашивании быть обреченным на всегдашнее несоответствие действительности. И тем не менее нельзя сказать, что любовная иллюзия – исключительно орудие самообмана: в ней эротическое впервые пытается чисто духовными средствами пробить через телесное стеснение духовную дорогу до некогда утерянного рая. Потому мы переживаем иллюзию тем интенсивнее, чем глубже любовь в нас, а если к этому примешивается еще и вся сила нашего разум а, то эта иллюзия – прошу прощения за каламбур – становится совершенно безумной.

Нередко во всем поведении любящих по отношению друг к другу отстраненному взгляду вполне очевидно, что тот род сновидения, в котором они живут, осуществляется как бы по принципу согласия по умолчанию. Что поделаешь, определенные вещи – лучшие вещи – поддаются только стилизации, невозможно до конца пережить полноту их бытия, как будто великая поэтическая полнота, которую они хранят в себе, может быть воспринята только в определенной форме – форме, унаследовавшей свои очертания от благоговейной тоски по прекрасному, которой человек отдается в удивительном сочетании мало свойственной ему сдержанности и одновременно бесцеремонности. Посредством эротической иллюзии, которая устанавливает отношения взаимовлияния между влюбленными, осуществляется связь человека со всей остальной действительностью: Другой, всегда оставаясь вне нас, освящает своим присутствием внешний круг вещей; он становится той точкой единения, в которой мы впервые обручаемся с миром той реальности, которая никогда полностью не входила вовнутрь нас. Жизнь для нас становится красноречивой: она начинает звучать нотами и тактами, превращающими наши души в свой камертон. Так эротический образ любимого существа расширяется до бесконечности вселенной, с тем чтобы, в каком бы уголке мира не находились влюбленные, магия преображения коснулась волшебного края их прирученных вещей. Именно поэтому так оправданно боятся того, что слишком глубокое самопознание может положить конец любовному порыву, именно поэтому каждая настоящая любовь начинается с творческого толчка, приводящего в вибрацию чувство и дух. Поэтому при всей поглощенности Другим, нас охватывает лишь незначительное любопытство, каков же он все-таки сам по себе, безотносительно к нам. И даже если Другой превзошел все самые смелые ожидания, что, несомненно, должно было углубить и укрепить наш союз во всех смыслах, нам предстоит испытать глубокое разочарование, и все потому, что настанет время, когда игровое пространство перестанет существовать, а к Другому уже невозможно будет отнестись творчески – «сочиняя» его, «играючи» в него. Мы начинаем испытывать какое-то особое раздражение по поводу именно тех черточек, которые прежде для нас были особо волнующими: даже задним числом они не могут оставить нас равнодушными – либо восхищение, либо отторжение – и вследствие этого неравнодушия еще более раздражают, напоминая о том мире, которому наши нервы некогда отвечали дрожью, о мире, ставшим чужим.

 Больше всего мы узнаем о своеобразии побудительных причин эротического, когда сравниваем его с другими сильными всплесками фантазии, особенно с фантазией в искусстве. Конечно, здесь перед нами предстает глубокое, хотелось бы сказать, кровное, родство, которое объясняется тем, что произведение искусства рождается от взаимодействия освященных временем образцов с амбициозными устремлениями того, что было приобретено индивидуально: оба явления содержат таинственный синтез прошлого и настоящего, порыв к эросу и к творчеству и там и там рождается из этого тайного взаимодействия. В этих темных пограничных областях роль, которую в обоих случаях могла бы играть «зачаточная плазма», еще совсем не изучена; однако то, что инстинкт творить художественные формы и половой инстинкт порождают глубокие аналогии, что эстетическое восхищение незаметно переходит в эротическое, а эротическая тоска, в свою очередь, невольно тянется за эстетическим, за украшательством (тоска, которая на животном уровне, например у самцов пернатых, делала украшения непосредственно из тела), – все это может быть признаком глубокого «сестринства», развития из одного и того же корня. Создается впечатление, что мы имеем дело с тем же самым подъемом до высот наиболее индивидуализированного и с тем же самым возвращением в состояние рассеяния, в теплые глубины земли, – процесс, на котором вообще покоится все творческое и в результате которого нечто рукотворное может родиться как живая целостность. И если уж сексуальное можно назвать пробуждением самого древнего, того, что скрыто в телесной памяти, то для творца так же верно то, что наследственная мудрость, увязавшись с современностью, должна стать в нем личным воспоминанием, своего рода зовом к пробуждению ото сна прошлого, зовом, исходящим от всеобъемлющего волнения данной минуты. Однако во взволнованности художника физическое возбуждение выполняет роль не более чем сопровождающего момента, причем сам результат выступает как продукт интегрирующей функции мозга; в сексуальном же, напротив, физические процессы допускают духовную экзальтацию лишь на правах сопутствующего факта, не заботясь ни о каком другом «деле», кроме физического осуществления ребенка.

На этом основании эротическое по сравнению с художественным выражает свой порыв в более бесплотных и куда как менее правдивых свидетельствах, чем творческие артефакты. В художнике, однако, при некоторых обстоятельствах его особое состояние может переживать различные надломы, то перехлестывая через норму до аномалии, то превращаясь в насилование настоящего, то разрываясь между требованиями прошлого и нынешнего. Само это состояние внутренней заряженности любовью, чуть ли не самое ценное из всех возможных, находит как свое последнее прояснение, так и свое окончательное исполнение на той же духовной почве, сосредоточиваясь и воплощаясь более или менее без остатка в произведениях искусства, в то время как эротическое духовное состояние из-за отсутствия такого оправдывающего финала продолжает восприниматься в контексте обыденного течения жизни.

Художник, не будучи стесненным жизненными обстоятельствами, по сравнению с любящим может куда более свободно фантазировать, потому что на самом деле только он своими фантазиями способен создавать из наличного материала новую действительность, тогда как любящий лишь одаривает ее своими выдумками. Вместо того чтобы отдохнуть, наслаждаясь гармонией совершенного дела, как это позволительно фантазии художника, поэзия любви, вечно чего-то ища и вечно кого-то одаривая, неприкаянно проходит через жизнь, причем ее трагизм тем более велик, чем менее она способна освободить свою память от порабощающих воспоминаний о былых объектах ее вожделения. Любовь, таким образом, оказывается самым телесным, самым душевным и самым одухотворенным из всего, что в нас есть; она целиком и полностью держится за тело, но держится не просто так, а превращая тело в символ, в знаковое письмо для всего, что хотело бы через калитку чувств прокрасться в нашу душу, дабы разбудить ее для самых дерзновенных сновидений. В результате этого повсюду к факту обладания примешивается представление о недосягаемости, братскими узами сплетаются согласие и отказ, которые в данном случае отличаются друг от друга не качеством, а степенью. Любовь делает нас творцами сверх наших способностей, ведь ее тоска направлена на объект не только в ипостаси его эротической желанности, но и в ипостаси его самого возвышенного, предельного, абсолютного бытия, о котором мы можем только мечтать.

В то время как в сфере искусства соучастие телесного волнения в творении оказывается лишь незначительным обертоном, назначение которого полностью отзвучать еще до появления конечного продукта, то в собственно эротической сфере отношения лейтмотива и аккомпанемента уже иные. Всегда присутствующий рядом духовный избыток начинает резонировать со вновь взятым основным тоном, и страстное желание, которое вначале едва ли могло быть вербально оформлено, сейчас обретает слово. Кажется, будто что-то очень простое, лишь благодаря тому, что оно было индивидуализировано до духовности, одновременно сохранив свои отличительные черты и более не позволяя использовать себя как вспомогательный инструмент или сопроводительное средство, отныне просто обязано продвигаться вперед в своей организующей потенции, пусть даже речь идет о том, чтобы оживить своим дыханием самый призрачный и фантастический мир.

Здесь перед нами встает вопрос: какие обстоятельства связаны с этим стремлением идеализировать предмет обожания, которое, как кажется, слишком сильно напоминает творческий процесс. А не оказывается ли в итоге стремление к идеализации наиболее существенным моментом творческого осуществления, ведь оно происходит как синтез внутреннего и внешнего, дальнего и ближнего, синтез пространства мира и пространства души, первопричины и кульминационной точки?

Даже там, где речь идет не о столь исключительных явлениях, а о нашем повседневном существовании, все равно становится очевидным, что сам факт человеческого сознания покоится на том же основании – на необходимости равновесно соединить противоположности мира и себя, внутреннего и внешнего. Сам масштаб этого равновесного соединения указывает на те высоты, которые могут быть достигнуты человеком по сравнению с животным. С повышением уровня осознанности жизни происходит и усиление эротического процесса, захватывающего все более глубокие и отдаленные пласты, что в итоге приводит ко все большему сближению эротического и творческого. Это движение будет продолжаться до тех пор, пока решающее противостояние не окажется преодоленным, пока оно не будет снято в плодотворном единстве становления мира и рождения собственного «я», что, несомненно, даст созданному нами не бледный отсвет иллюзорного бытия, а аутентичную и полнокровную сущность.

Если подобное произойдет, нам будет дано увидеть развитие идеализирующей деятельности на полном ходу. Любящий, как и созидающий, узнаваемы по их наивному, зачастую не соответствующему реальности, восхищению. Чем более значительным представляется упомянутое противостояние эротического и творческого, тем более очевидным становится то, что достижение ими общего основания может произойти только на том условии, если в сфере эротического будет царить примат взаимного возвышения партнеров; только при таком условии можно уравновесить силу притяжения и силу отчуждения, собственно говоря, достаточно лишь обостренного ощущения жизни, чтобы этот процесс запустился автоматически. В результате достижения эротического синтеза у партнеров может создаться впечатление, будто их союз получил благословение на Святой земле, будто то, что мы называем идеализацией, в действительности есть самый первый творческий акт только что сотворенных существ, который своей силой кладет начало всей последующей череде жизни. Именно поэтому феномен идеализации впервые проявляет себя уже в телесном инстинкте спаривания, а по крупному счету, его начало можно вообще приурочить к первым актам деятельности мозга. Будто его силой осуществляется восторженный порыв бытия, который подобен упоительным голосам птиц поутру, когда солнце уже приготовилось взойти над новым днем творения, ибо на Земле нет более тесно и глубоко переплетенных вещей, чем три фундаментальных человеческих порыва: творчество, религиозное поклонение и радость Эроса. Если на ощупь пробираться к самым темным глубинам происхождения человека, то, как на последние узнаваемые места, натыкаешься на религиозные проявления. Первое, с чем пробудившееся сознание, неожиданно противопоставленное миру, хочет соединиться, всегда так или иначе является Богом. Именно благодаря этому воссоединению происходит становление того единства, от которого потом отпочковываются различные побеги первобытной культуры. Становление сознательным само по себе является, по сравнению с недостаточно пробужденным, чисто животным самоопределением, подъемом жизни до таких высот, которые позволяют понять, как из беспомощности и груза неисчислимых трудностей, вопреки всему, первым актом человеческого творения появляется представление о божественном. Это означает, что решающим оружием в жизненной борьбе уже не была исключительно материальная сила животных, а во много раз превосходящая ее сила фантазии. Не то чтобы мы недооценивали то, что нам фактически чуждо, отдавая несомненное предпочтение преображающим чудесам сознательной жизни, но бесспорно, что в данном пункте мощь человеческого воображения чувствует себя неизмеримо углубленней и неуязвимей по сравнению с голой материальностью видимого.

И потому, при всем напоре конкурентов, борьба за существование – уже не просто сиюминутный поиск жертвы, а одновременно понимание единства со всем, что существует рядом, попытка познать это единство в божественном, волшебно преображающем, – кровь, что пролита, мясо, что поедается: человек, получая силу своего врага, заключает что-то вроде союза, религиозного бракосочетания, он объявляет действительность всеобщей мистической сопричастности непреложно существующей. А через некоторое время, намеренно голодая и мучаясь жаждой, он празднует ужин своего духовного избавления, на сей раз объявляя реально существующей действительность своего незримого пока будущего.

Только потому, что эта внутренняя потребность возносить вещи на пьедестал, идеализировать их, изначально означала «вести себя творчески», мы находим ее также и на пиках человеческой деятельности, которые соответствуют самым глубоким переживаниям. На этом основании наша пиковая способность творить имеет своеобразный характер: она скорее ощущается как акт зачатия чего-то иного, чем как конечное заострение нашего самодвижения; по этой же причине внешним достижениям всегда сопутствует желание отстраниться от их воплощенной ценности. Став полными властителями жизни благодаря акту творения, мы, как никогда, близко подходим к настроению религиозного посвящения и благоговения перед высшим – это не просто особые переживания, а последние аккорды творческой активности par excellence.

Создается впечатление, словно существует нечто, что, начиная с символических изображений прадавнего божества под тысячью разнообразнейших одежд и личин сохранилось во всем, было попутчиком всем временам и народам: это сама творческая сила, которая и является обратной стороной поклонения божеству, конечным символом всего сущего и одновременно тем, что дает ему начало.

 Тот факт, что религия относится к явлениям, вокруг которых нагроможден ворох разнообразнейших определений, суть которых объясняется противоречивейшим образом, связан с тем, что она по своему основному аффекту входит в ряд наших интимнейших переживаний: она связана с такими реальностями внутренней жизни, которые вполне способны или свалить нас с ног или еще крепче утвердить в нашей позиции. И потому между нами и религиозным чувством необходима дистанция – для того чтобы занять позицию теоретической отстраненности.

Изначальный сплав эротического с религиозным, возникший на основе того же витального всплеска, который (благодаря плодотворному синтезу внутреннего и внешнего) привел к возникновению сознания, в итоге специализировался до собственно телесного и собственно духовного видов наслаждения. Исходная взаимосвязь эротического и религиозного была столь же синкретичной, как и связь между всеми другими человеческими проявлениями, нынче же распознать эротический оттенок в религиозном можно лишь по специфической окраске основания и пика мистического экстаза. Особенно очевидной становится связь мистики и эротики, если провести аналогию с тем, как пробивается творческое начало в акте чисто телесного зачатия, ведь то головокружение, которое испытывается при этом, придает всему процессу характер тотального, а не лишь сексуального экстаза, и возникает ощущение как бы неотложно удовлетворенной духовности. Если духу для высшего переживания сексуального чувства необходимо привлечь и мозговое возбуждение, то, с другой стороны, в религиозной страсти, как и в любой иной интенсивной психической деятельности, с необходимостью задействована вся тоническая сфера организма; между обоими чувствами – сексуальностью и религиозным экстазом – расстилается весь массив человеческого развития, однако между ними нет непреодолимой пропасти: все их многообразие начинается единством и заканчивается единством. Собственно говоря, и религиозный пыл не мог бы существовать, если бы в нем не было заложено предчувствие того, что самое высшее в наших чаяниях может прорасти из самого земного, что таится в нас. Поэтому религиозные культы древности связаны с сексуальной символикой в значительно большей степени, чем с какими-либо другими явлениями жизни; и даже в так называемых высших религиях эта связь – хотя бы в редуцированном виде – все равно продолжает сохраняться. Кроме того, религиозные и эротические чувства по большей части разворачиваются параллельно, что достаточно глубоко проясняет их сущность, особенно в том, что связано с их идеологией.

Поистине от возвышенного до смешного один шаг: с должным почтением присматриваясь к ментальным построениям верующих, не без удивления обнаруживаешь, что в смысле трезвого рассмотрения действительности интеллектуальный мир, построенный на религиозном чувстве, по меньшей мере в одном аспекте проявляет роковое сходство с чрезмерными фантазиями влюбленного, а именно в методе, каким осуществляется там и там сотворение нового, а также в содержании этих фантазий. Различия же между ними заключаются в той ценности, которая приписывается предмету чувства: даже самая пылкая любовь не требует от постороннего взгляда, чтобы он глядел на дорогой ей предмет исключительно ее собственными ясновидяще-слепыми глазами, в то время как религиозная вера претендует на то, что ее святой образ несет всеобъемлющую правду, принять которую должен каждый. Причем последнее происходит отнюдь не из-за узколобой нетерпимости к другим культам, как часто можно услышать, а из внутренней необходимости в полном преображении посюстороннего, которая диктуется самим смыслом религиозного феномена. Имеет место и второе отличие: религиозный образ появляется благодаря еще более безудержной субъективности, которая в данном случае практически не встречает никаких препятствий со стороны реальности. Там, где любовное влечение все еще имеет своим побочным эффектом наслоение иллюзий на предмет действительности, или там, где художественное творчество, несмотря на всю свободу в сотворении образов, все же обязано задать определенный масштаб условий для их возможной реализации, там верующий проецирует свои представления без необходимости «оправдывать» их ни в отношении происхождения, ни в отношении цели, – он совершенно беспрепятственно выводит их из своей единичной души и сверхъестественным образом распространяет на все небеса.

Однако здесь присутствует лишь кажущееся противоречие: чтобы так суверенно высказываться, религиозное, конечно же, должно изолировать свой интеллектуальный мир от всего прочего профанного мировосприятия, но этот суверенитет, по сути, есть лишь эффект той всеохватности и изначальности практического значения религиозного настроения для всего, что иначе просто не смогло бы существовать; тем самым религиозное соучаствует в жизни каждого, обосновывая ее в глубине и венчая ее на пике. Это кажущееся противоречие – между всеобщностью религиозного мировосприятия и его предельной субъективностью – показывает лишь, как мало жизни улавливается в теоретизировании по поводу религиозного чувства, как бывает порой искажен образ того, что своим прототипом имеет модель высшей жизни. В вере для этого существует глубокомысленная формула о том, что Бога можно познать только в непосредственном переживании себя самого, найти в собственном сердце, и степень правдивости, которая может быть достигнута в богопознании, в данном случае наиболее высока.

Потому вечно ткущееся полотно иллюзий, как в религии, так и в эротике, не является подлежащей искоренению ошибкой, а есть, скорее, свидетельство, удостоверяющее истинную жизнь; однако во влюбленном физиологически обусловленный перехлест чувства выбрасывает в образах полноту духовного переживания – причудливые, странные, трогательные, туманно-возвышенные отражения реальности, в то время как благочестивый, желая достигнуть высшего духовного переживания, должен отречься от интеллектуальной требовательности, опуститься с ментальных высот, вернуться к менее духовному, и в результате он берется всегда за вечно прошедшее. Воистину, мощный гранитный мир, вышвырнутый внутренними силами безудержного жизненного брожения в мертвую статику! И потому это такое уютное убежище для тех, кто ищет «зонтик» и защиту от жизненных невзгод! Эта двойственность остается уделом любой религии: она – не всегда крылья и не всегда костыли.

Если бы любовь и религия воздерживались от применения рефлексии в ходе своего развития, то достигли бы лишь того, без чего совсем нельзя обойтись, ибо ничего не происходит без того, чтобы не быть и внешним достижением, и внутренним символом одновременно. Однако формы этих символов несут тем больше информации о непередаваемом, чем меньше они на это претендуют: лучше всего им это удается там, где они не стремятся отразить спонтанные экстазы и непостижимую реальность, а, наоборот, вступив, по возможности, как можно в большую связанность друг с другом, поддерживая и обусловливая друг друга, почти что без заметного участия с нашей стороны они позволяют «проговориться» нашим подсознательным интуитивным образам и оказываются в состоянии сами себя утвердить, или, как мы это называем, адекватно представить трансцендентную действительность.

Отсюда можно вывести серьезный урок как для религиозной, так и для эротической жизни: в определенном пункте их путь должен повернуть назад, к самой жизни – от иллюзий к действительности. Живущему заказан иной путь, и, словно в подтверждение невозможности двигаться вперед на каком-то отрезке, он оказывается загроможден и безнадежно завален, ведь только жизнь может отразить жизнь. Для религиозного этот поворот назад – безграничное проникновение во все, что существует, ибо сущее не может стать троном и скамейкой для ног верующего, как не является ими Вселенная для Бога! В случае же любви поворот назад, к жизни, означает ее реализацию в социальном.

 То, что эротическое занимает промежуточное положение между эгоистическим и альтруистическим порывами, вполне очевидно: ему знакомо сужение, стягивание нашей индивидуальной воли до безразличия, до отчуждения и враждебности, так же как и расширение ее до включения изначально противостоящего нам Другого в качестве неотъемлемой части нас самих. Оба полярных чувства с течением времени постоянно меняют соотнесенность друг с другом в смысле тех оценок, которые выносятся им людьми, и то, каким образом будет разрешено их противостояние, обуславливается характером эпохи. Каждое из этих чувств всегда нуждается в другом, и значительный перекос в одну сторону мог бы оказаться довольно опасным, ибо, чтобы себя отдавать, нужно вначале владеть собой, а чтобы владеть собой, нужно уметь взять у вещей и у человека то, что не берется грабежом, а приобретается в силу открытости души как подарок. Эти две противоположности лишь на поверхности несводимо разрастаются в разные стороны, в корне же – глубочайше взаимоустремлены и нацелены на то, чтобы принадлежать друг другу: саморасточающее «я хочу быть всем!» и ненасытно-хищное «я хочу иметь все!», доведенные до высот всеобъемлющего желания, передают один и тот же смысл.

Похоже, как будто из этого материнского корня произрастает и третья, эротическая, группа чувственных отношений. Как по отношению к людям, так и по отношению к животным вполне справедлив избитый афоризм, согласно которому любовь полов есть вражда полов, и ничто так легко не переходит друг в друга как любовь и ненависть. Ведь когда изначальное себялюбие дрейфует в сферу сексуального, происходит его обострение до пароксических приступов эгоистических желаний, которые парадоксальным образом стремятся все завоеванное и присвоенное посадить на трон – даже выше себя самого.

Однако на основании такой взаимосвязанности любви и ненависти, эгоизма и альтруизма было бы ошибкой заключить, что эротика, по сути, представляет собой лишь первую ступень для таких более утонченных стадий развития, как духовный эгоизм самоутверждения человека или даже духовное братство всех со всеми. Напротив, она внутри своих пределов дает возможность развернуться всем стадиям, от примитивнейших до сложнейших, от телесно-ограниченных до духовно-освобожденных, – все они разыгрываются на ее почве. Однако в тех случаях, когда перипетии жизни привносят в эротику отношения, произрастающие на других основаниях – на почве дружбы или сострадания, – это не облагораживает ее, а, наоборот, подвергает опасности тем более серьезной, чем глубже по своему источнику инстинктивные силы, подпитывающие эротическую тягу человека. Будучи сама по себе полна творческими элементами как эгоистического, так и альтруистического типа, она самостоятельно себя расточает в обоих этих направлениях. И как прежде она с умышленной односторонностью рассматривалась лишь в аспекте ее собственнического порыва радости, сплачивающего все силы «я» на достижение желаемого, что в итоге приводило к апофеозу голой правды лишенного иллюзий эгоизма, то сейчас с таким же успехом можно рассматривать ее в аспекте альтруистическо-продуктивном: можно увидеть в личности Другого, до сих пор являвшегося только поводом для собственной чрезмерной страстности, настоящее событие жизни, которое, порождая благодарные иллюзии, утверждает иную, незнакомую правду. Прежде всего, кажется, что и «эгоизм вдвоем», который, как справедливо подозревают, является не меньшим эгоизмом, преодолевается только путем установления отношений с ребенком, то есть только в той точке, в которой социальная и половая стороны любви, примирившись, дополняют друг друга. Однако половая любовь, осуществляющая свое назначение сугубо в телесном смысле, имеет характерную черту, заключающуюся в том, что это физическое действо уже имплицитно содержит в себе все, чему на духовном уровне еще предстоит развиться. Хотя по праву можно сказать, что любовь создает двоих людей – того, кто рождается от физического соединения, и идеального Андрогина, рожденного от духовного соития, – тем не менее именно ребенок является тем, кто впервые выводит пару из состояния любовного оцепенения. По крайней мере настолько, насколько осуществляется социализация более примитивного причинно-следственного отношения «течка – приплод» до сознательной мотивации «любовь – ребенок».

Интересно, что в женщине, которая вообще более склонна к повышенной идеализации любовной жизни, наблюдается и повышенное стремление к социализации. В материнской любви, превозносимой, с одной стороны, за самоотверженность и несколько порицаемой за неразборчивость – с другой, обе склонности находятся в тесной взаимосвязи. С одной стороны, материнская любовь не позволяет никакой действительности мешать себе любить: никакая правда не может убедить ее в том, что это маленькое существо является не действенной причиной идеализаций, а всего лишь их поводом. И, однако, все это имеет место потому, что материнская любовь сама по себе не что иное, как особо растянутый акт зачатия, будто продолжающий осуществлять все те возможности и все то тепло, которое некогда было обещано еще не развившемуся семени. По воле матери идеализация и творчество тесно соединены братскими узами в соответствии с их древнейшим и высшим смыслом; по ее воле все поступки и молитвы, посредством нежных любовных имен, которыми она ласкает свое дитя, изо дня в день все глубже зазывают его в жизнь.

На этом основании она, в противоположность мужчине, из своей экзальтации выносит что-то еще, кроме интеллектуального фейерверка, порожденного незанятым избытком сексуальной энергии. Когда она в своем ребенке – по ту сторону всех присущих любви беззаботных прославлений – видит, по сути, только одну изумительную действительность его маленькой жизни, то становится очевидным, что за лучезарной накидкой иллюзий, делающих ее мужчину единственным и неповторимым, проступает все тот же образ вечного ребенка, драгоценного самим фактом своего существования. За всеми идеальными картинами, которые она, кажется, так требовательно-смиренно шлет ему навстречу, скрывается такое огромное количество тепла, причастившись к которому прекращается индивидуальное одиночество отделенного существа, будто оно снова возвращается в объятия всематеринской стихии, охватывавшей его до фактического рождения. Этим она как бы на некоторое мгновение возвращает ему ощущение мирового центра – той исключительности, которая, будучи свойственной любому в силу прирожденного нашего эгоцентризма, именно поэтому не может быть гарантирована каждому в отдельности. Но, невзирая на такое положение вещей, в каждом существе этот посыл безусловного тепла продолжает жить дальше как чувство, что даже самому низменному из них по праву принадлежит самая возвышенная любовь «от всего сердца и изо всех сил». Таким образом, мать воздает своему ребенку, наряду с социальной, еще и эту высочайшую справедливость презумпции любви, притом никого не обделяя, ведь для ее ребенка это вся небесная ширь, а для других – не более чем еще немного голубизны над землей. Не только никого не обделяя, но и показывая всем, как достигается статус человека как такового, когда из немного смешного в своей наивности образа, порожденного эротической страстью, силой ее мудрости получается глубочайший символ истинного человека. По сравнению с этим все иллюзии, которые способна породить человеческая фантазия, кажутся не более чем игривыми фонтанчиками, время от времени брызжущими над поверхностью мощного потока, в светлых водах которого размываются даже границы любви мужчины и женщины. Мать настойчива только в том, чтобы некой крохотной частичкой себя заселить абсолютно все, начиная с того, что соседствует с ее сердцем, и заканчивая самым последним зверем в поле, – ее чувство расширяется до целой вселенной, и благодаря этому она начинает говорить с нами по-новому, голосом любви.

Характерно, что в феномене родительства – отцовства и материнства – повторяется всегдашняя трагедия, трагедия парадокса: чем более существа высокоорганизованны и дифференцированны, тем с большей необходимостью они должны размножаться, преодолевая свою разделенность: в телесном акте любви и вынашивании ребенка их слияние торжествует над предшествующей разделенностью, но лишь затем, чтобы с рождением этого ребенка еще приумножить череду дифференцировавшихся и отколовшихся друг от друга. Так осуществляется дальнейшее дробление и измельчание Андрогина.

Мать столь полно отдается порожденной ею жизни не для того, чтобы физически продолжить свое существование в ребенке, и даже не для того, чтобы запечатлеть в нем свой портрет, а для того, чтобы достигнуть той окончательной, тончайшей самоотрешенности, которая, обогащая и возвеличивая ребенка, превращает его в такую целостность, для которой больше немыслима никакая «спаянность» с личностью матери, и – еще раз таким образом выказывая фундаментальную расщепленность высокоорганизованных существ – устанавливает между ними связь совершенно иного типа.

Материнство предельно осуществляется только в этом сознательном удалении от себя своего как чужого, в этой болезненной добровольности отказа, в этом высочайшем самозабвении, отстраненности от того, чему, едва произведя как свой плод, она дала свеситься с ветки и осенней порой упасть на землю. Однако для женщины, познавшей материнство, осень превращается в начало бесчисленных весен. Ребенок, соединяясь по-новому с жизнью и теплом того, кто его не только любил, но и, породив из себя, затем отнял от своего сердца и отпустил в состояние полной независимости, – такой ребенок предоставляет матери возможность пережить его как особый неповторимый мир-в-себе, когда-то странным образом бывший ее частицей. Поэтому среди всех человеческих отношений только материнство является тем, чему позволено осуществить переход от глубочайшего праисточника до высочайшего пика человечности, – оно вмещает все: опыт трансформации собственной плоти и крови в чужое духовное «я», которое вновь становится началом мира.

И все же материнство – не единственный путь, по которому может следовать женщина в своем развитии от чисто эротического до общечеловеческого. Другой путь – тот, на котором таким же сверхэротическим образом празднуется высочайший символ любви, явленный в образе Мадонны. Если само зачатие ребенка посредством Бога, как это, согласно мифу, произошло в сакральные времена, позднее могло быть списано на махинации священнической касты, тем не менее нет оснований отрицать, что этот образ возник из потребности санкционировать сексуальное посредством религиозного, что особенно касается оргиастических культов. Прежде всего, первоначальное восприятие Мадонны оказывается приближенным к восприятию сегодняшних женщин свободного поведения: самоотдача без выбора, непреднамеренно и без обдумывания, в конце концов, означает самоотдачу исключительно из эротических побуждений. Женщины свободного поведения и женщины типа Мадонны, схожие не более, чем намалеванная неумелым художником рожица и божественный праобраз, соприкасаются в крайнем. Это то, благодаря чему женщина вообще является женщиной: ее чрево как носитель плода, как храм божий, как место потехи и как снимаемое помещение для полового акта, становится нарицательным понятием, символом той пассивности, которая делает ее в равной степени способной свести сексуальное до самого низменного и возвысить его до небесных пределов.

Чем глубже женщина укоренена в любви, чем более личностно она переживает ее, тем легче она отстраняется в сексуальном от несущего чистое наслаждение и тем в большей степени оно приобретает для нее качество духовного поступка, живого исполнения и служения Эросу. В этом пределе чувственность и целомудрие, страсть и святость, в конечном счете земная мать и Мадонна, сливаются воедино: в каждом высшем часе женщины мужчина – не более чем плотник Иосиф рядом с Марией, которой дано чудо общения с Богом.

Женщина, какую бы ипостась она ни принимала, в любви значительно более целостна, чем мужчина. То, что женщины любой ценой и любыми средствами хотели бы еще более дифференцировать свою духовно-эротическую жизнь и одновременно оставаться при этом преисполненными любовью, как Мадонны, так и Матери, – не совсем верно. Однако вполне позволительно было бы представить себе вид нового, более утонченного стыда, который, в противоположность старому, прививаемому традиционным воспитанием, не был бы столь щепетилен по отношению к телесности, а, скорее, наоборот, воспитывал бы в себе ту неприемлемость жеманной безвкусицы, которая позволяет отдаваться без всяких ужимок чистой радости физиологической потребности, что, в свою очередь, должно было бы распахнуть ворота в сферу душевных процессов, ворота в сферу внутреннего «я».

Если у женщин в эротический аффект прорывается так много психического, то здесь действуют те же самые причины, которые в случае с душевнобольными приводят к целиком противоположной картине. В своей работе «Сексуальные вопросы» Форель обращает внимание на тот факт, что сексуальность у мужчин возбуждает нижние центры головного мозга, а у женщин, очевидно, те места в коре, где обыкновенно локализуются и причины психических нарушений. Когда идешь через мужское отделение психической лечебницы, то поражаешься застенчивому безразличию и сексуальной индифферентности почти всех больных мужчин, говорит он, что же касается женщин, то даже самые скромные и сексуально прохладные из них, душевно заболевая, могут впадать в дикий эротизм и временами вести себя как настоящие проститутки. Таким образом, один лишь факт того, что душевное расстройство способно превращать женщину в публичную девку, может быть подтверждением той исключительной роли, которую – уже на уровне закономерностей высшей нервной деятельности – в ее жизни играет любовь.

У женщины все развитие проходит по зигзагообразной линии, колеблясь между половой и индивидуальной жизнью: будь то когда женщины и матери чувствуют отсутствие интереса к своим индивидуальным способностям, или когда вынуждены развивать их за счет женского или материнского начала. Хотя существует множество рецептов, которые рекомендуются для устранения этого дисбаланса, однако в принципе нет и не может быть единого общепринятого решения этого конфликта. Однако, вместо того чтобы горевать по поводу трагичности, присущей женскому существованию, уместнее было бы радоваться той бесконечной полноте жизни, в которую в связи с этим вовлечена женщина: не имея возможности пройти свое развитие «по прямой», она вынуждена улаживать противоречия своего положения благодаря уходу «вглубь». И это не менее значимо, чем то, от чего мужчина отбивается снаружи в своей борьбе с бытием: если еще и сейчас считается, что мужчина может быть по достоинству оценен только в связи со своими внешними достижениями, то для женщины все заключается в том, как она разрешит загадку своего собственного существования, – собственно говоря, это и является причиной того, почему грация в значительной степени остается единственным адекватным мерилом по отношению к ней. Предельное преимущество женского пола заключается в том, что он способен преобразовать «этическое» и «прекрасное» так, что они приобретут значение «святого» и «высоко эротичного».

 Что-то педантичное, вечно взыскующее порядка в мужчине, порой приходит в негодование от всей женской породы, ее манеры любить, которая попеременно то смущает его, то импонирует ему, то вызывает презрение. Это связано с тем, что, рассматривая понятие женщины в частностях, его пытаются сделать внутренне согласованным, тогда как на самом деле женщина – всегда воплощенное противоречие-в-себе: легкомыслие и серьезность, сумасшествие и здравомыслие, беспокойство и гармония, капризность и глубина, гном и ангел. Отсюда бесконечность и безнадежность дискуссий, в ходе которых вся острота противоположности женщины по отношению к мужчине будет вменяться ей в вину. Наверное, так было во всех предшествующих эпохах и продолжает существовать по сей день: для взаимопонимания полов было бы куда легче, если бы образ «Катюши» был более характерным для крайних проявлений женственности, чем образ «Тогенбургца» для крайних проявлений мужественности[1].

В том чтобы сводить все самое важное в понимании существа полов к разработке идеала любви во всем его совершенстве, сводить до него все, что может относиться к гармонизации человечества, которое в этом, как говорят, «совсем не нуждается», – проявляется в высшей степени характерное для нашего времени общее преувеличение. Женская сущность, с точки зрения идеала, предлагаемого мужчинами, воспринимается как нечто плаксиво-преувеличенное, позволяющее ей не замечать, что лишь совместные усилия приводят к нашему дальнейшему развитию. Мужчины же предпочитают в свою очередь не замечать, что деятельность, направленная вовне, вынуждена осуществляться путем отказа от самой возможности духовной гармонии, что пребывающее в поиске саморазвитие должно преодолеть массу препятствий и что существуют паузы отдохновения даже для наиболее рьяного мужского напора, который в своем порыве торжественно и любовно мечтает соединиться с красотой. И если, в конце концов, идеал гармоничности более соответствует женской сущности, чем мужской, то возникает подозрение, а не потому ли мужчины имеют такую ярко выраженную склонность следовать по пути, который им предлагается каждой отдельно взятой из их способностей и каждым из их задатков, – его сущность экспандирует себя в любом из них, как в духовном смысле, так и в смысле удовлетворения инстинктивного влечения. Его эротические и эгоистические аффекты социализируются, используя что-то отличное от себя. Такая социализация будет происходить скорее у ответственного, самодисциплинированного, общественно значимого для других мужчины, склонного вовлекаться в то, что он делает, – она будет проявляться в форме порождения новых социальных норм, в то время как естественная норма женщины в ее неразделимости тела и души учит синхронному совпадению с ритмами жизни, тем самым вообще ставя под вопрос возможность дальнейшего социального развития. Поэтому мужчина любит женщину больше всего и сильнее всего именно за то, что она стала для него подобным образцом естественной пульсации жизни, в следовании которому возникает интегрированный он сам и возникнут его дети. Его любовь также коренится в том, что может дать только женщина: ее тело необыкновенно мягкое, в ее голосе сквозит юность, своей властью она наследует одного человека другим – она кажется воплощением вечного материнства, оставаясь вечным ребенком.

В настоящее время наличие половых различий рассматривается как столь фундаментальная характеристика человека, что идея о каком-то ином положении вещей кажется просто невозможной; несомненно, что факт их существования должен основываться на веской причине. Чем более остро делается вывод об особенностях половых различий, тем более очевидным кажется существование некого места, локуса, в пределах очертаний мужчины и женщины, где должны пересекаться линии их сущностей, – должна существовать некая точка, исходя из которой далее их жизни развиваются как некие целостности, сверхполые андрогины; ее наличие столь же очевидно, как и то, что все мы произошли от отца и матери. И чем в более глубокие слои мы будем погружаться в нашем исследовании, тем яснее будет проступать единство половой раздвоенности. В наибольшей степени это касается духовно-творческой деятельности, словно бы она, приходя к нам из необозримой дали поколений ради того, чтобы освободиться от собственной чрезмерной полноты жизни, некогда и положила начало половой двойственности, породила полюса, перепад напряжения, импульс к развитию. Поэтому не удивительно, что для объяснения данного феномена столь часто обращаются именно к личностям художников, к гениальности как таковой.

Там, где наше побуждение к сотворению чего-то внешне материального нуждается в наличии дополняющей половины, острота противостояния полов не только сглаживается, но и впервые осознается как таковая. Все, что интегрируется в нас самих под влиянием эротического аффекта, имеет смысл, скорее, только для достижения этой цели прорыва за рамки половой разделенности – человек как представитель своего пола в таком состоянии кажется буквально перегруженным собственным полом, ведь лишь выступая в качестве дополняющего «другого мира», он приходит к желаемому единству. И действительно, решающий характер этого состояния и процесса с большей очевидностью обнаруживается в пределах крайнего заострения преувеличения половых различий, в том смысле, что только в данном случае содержание понятия «мужской» или «женский» раскрывается в отношении отдельно взятого человека.

Поскольку тот аспект дела, который в состоянии направить наше исследование от чрезмерных абстрактностей к многостороннему освещению конкретики, первоначально оказался выпущенным, то имеет смысл взяться за него сейчас. А именно это касается рассмотрения обстоятельств того, как между отдельными личностями может возникнуть такое переживание, как любовь, которое существенно преобразует их обоих.

Если критерием совершенно осуществившейся любви избрать принцип разделенности испытываемого чувства и возможность утверждать, что любящие переживают его одинаковым образом, то такая любовь сама по себе будет совмещать обе гендерные ипостаси человека, она соединяет их приблизительно так же, как в телесном плане зачатие соединяет мужское и женское. Мужчине это дает возможность, несмотря на обострение межполовых различий, наряду с этим осознать и противоречия, которые заключаются в рамках его собственного пола[2].

Если в телесных процессах зародышевая плазма, семя, могла стать физической причиной, оказывающей на нас скрытое и всевозрастающее влияние, то духовно взлелеянная любовь получила бы возможность освободить в нас то, что на данный момент в нашем развитии не предусмотрено. Чувственное опьянение, которое всегда сопутствует физическому возбуждению, в данном случае было бы почти полностью освобожденным для творения положительных духовных ценностей. В итоге можно было бы добиться того, что на фундаменте раскрепощенного воображения два человека смогли бы выявить в каждом из них двоих и в своем ребенке ту латентную психическую двуполость, которая является творческим принципом в созидании всего сущего. Здесь разполовиненность впервые самостоятельно стремится к своей духовной интеграции ради осуществления «своего сверх». Присутствие мужественности в женщине и женственности в мужчине, которое наблюдается у всех нас, работает по-разному в каждом из индивидуальных случаев. Иногда это совершенно раскрепощает персону от того пола, к которому она принадлежит, и нарушает гармонию, хранимую самой сущностью его/ее бытия, смывая клеймо женственности с женщины и феминизируя мужчину. Но только в тех людях, которые ориентированы постоянным присутствием своего партнера «внутри себя», наша психическая бисексуальность может стать плодотворной.

Поэтому если физический любовный оргазм, посредством своей объединяющей нас силы, несет с собой ощущение блаженства, то «духовный оргазм», как редкостное переживание любви, действительно может оказаться совершенным счастьем и внутренней полнотой. Безошибочный инстинкт подталкивает нас к предположению, что любовь, согласно своему изначальному и совершенному смыслу, таит в себе более глубокое предназначение, чем физическое сотворение новой жизни.

Поэтому именно здесь, где любящие друг друга еще раз с почти первозданной подлинностью внутренне переживают свою судьбу, они впервые кажутся прочно связанными друг с другом, связанными той связью, которая не ограничивается принципом простого взаимодополнения недостаточных в самих себе половинок, а ради преодоления противоположностей привносит в любовь инородные ей компоненты. Два человека, мужчина и женщина, посредством друг друга достигают сверхличностного единства и взаимопроникновения, которое парадоксальным образом оборачивается внутренней глубочайшей независимостью, повсеместной и вечной самостоятельностью.

 То, что по сути своей проявляется только в своей особенности, а именно сущность живого, пик жизненности в нем, не может быть однозначно определено и, по-видимому, всегда будет проясняться в противоречивой форме. Время от времени эротика претендует на то, чтобы масштаб и границы рассмотрения радикально менялись, ставились с ног на голову, раскрепощали ее до состояния первоначальной спутанности, в котором она еще не достаточно ясна и очевидна, но столь разнообразна в своей действительности и изобилует всеми возможностями. Эта ее претензия становится особенно значимой, если вспомнить о нерасторжимой общности объемлемых ею феноменов, отдельные черты которых становятся достоянием всех остальных, а результаты прогресса и утончения эротического сознания с необходимостью должны опираться на более низкие, изначальные формы манифестации эротики в мире.

Таким образом, мы не можем приступить к последнему и высшему без того, чтобы не уважить его святое право быть рассмотренным с позиции самого изначального, согласно тому принципу, что чем ближе мы проникаем к основанию эротического, тем более всеопределяющим оно нам кажется. Это напоминает, как растет индийская смоковница, это древо мира: ее ветви, свисая до земли, превращаются в воздушные корни, что дает смоковнице возможность как бы заново укорениться в почве, – каждое из отдельных ответвлений в виде столпов поддерживает нижние ярусы дерева, в то время как над ними, освещенная солнцем, шумит крона материнского ствола, растущего от исконного корня.

Уже в животном мире мы мало что можем обнаружить из высших душевных проявлений эротического, которые на этом «ярусе» могут быть представлены лишь их физиологическими коррелятами, но пускай и в почти кромешной, едва освещенной тьме здесь все-таки тоже властвует божественная сила Эроса. Неслучайно мы здесь наталкиваемся не только на животную грубость, но и на восторги половой любви до нежнейших эстетических проявлений, до самопожертвования в заботе друг о друге и о своем потомстве. Попугаи и некоторые виды обезьян являются весьма последовательными в реализации своей моногамной предрасположенности (что, к сожалению, нельзя сказать о человеке), пчелы и муравьи демонстрируют нам такие совершенные образцы социального инстинкта, которые мы едва ли сможем превзойти даже в самом отдаленном будущем.

До некоторой степени это можно отнести и к сохранившимся расам, которые временами кажутся нам «людьми из рая»: несмотря на явную грубость и мрачность некоторых их ритуально обусловленных обычаев, они зачастую превосходят нас в какой-то естественной чистоте, добродетели в верности. Существенные превращения полового инстинкта происходят как у нас, так и у примитивных существ, однако если в человеке при любых трансформациях остается нечто, за что его можно любить, то животный мир под влиянием постоянно развивающегося интеллекта может выразить себя по двум совершенно различным направлениям: животная жизнь либо подвергается сублимации, либо направляется в русло разрушения. То, что у одаренного разумом существа мозг уже является не просто автоматическим регистратором всеохватывающего возбуждения, а поводом для злоупотребления в произвольном возбуждении ради получения искусственно спровоцированного телесного удовольствия, разрушает непосредственность в переживании сексуальности. Все большая раскрепощенность инстинктивной жизни, наконец, выход за временные рамки периода течки высокоорганизованным существом может использоваться для стимулирования все более локальных и все менее непосредственных переживаний, и все это вместо достижения большей сопричастности Другому, более глубокой способности к сочувствию и вовлеченности в жизнь ближних, то есть в ущерб развитию эротического «вчувствования» в иного и иное. Разум, достигший стадии значительной рафинированности и склонный при этом исповедовать доктрину «регулярного удовлетворения своей физиологической потребности», может служить превосходной иллюстрацией того, до какой стадии греховного упадка может дойти половое влечение, дарованное нам как аванс экстаза полноты и нерасщепленности бытия.

Однако при возгонке сексуального до «эротического образа» происходит нечто противоположное: поскольку наше воображение, не зная меры в преувеличении ценности своих объектов, накладывает на них масштаб собственной духовности, то вполне естественно, что они постоянно вводят его в иллюзии. В связи с этим все, что связано с практической деятельностью, осуществляется воображением с удивительным легкомыслием. Поскольку в действительности сексуальное влечение подчиняется закону о взаимосменяемости возбуждения и удовлетворения, причем с каждым повторением (циклом) сила желания уменьшается, вполне понятно то стремление к смене партнеров, которое характерно вообще для всего животного царства. Вряд ли кто-нибудь будет возражать, что индивидуализация и утончение полового влечения преимущественно коснулись не основ эротизма, а тяги к «гурманизации» процесса.

Если в прежние времена загулявший супруг для сопровождения в командировке выбирал себе женщину в зависимости от того, была ли она шатенка или блондинка, худая или полная, – даже до сих пор мы такие нюансы различаем вплоть до полной казуистики – то на сегодняшний день мужчина ищет женщину, «годную для поездки»: сдвиг критерия в психологическую и игровую плоскость! Но, впрочем, всевозрастающая дифференцированность эротического во все времена и у всех мужчин повышает потребность в разнообразии внутри самих отношений и несколько снижает стремление к переменам.

Необходимо спокойно следовать за виражами эротики, на которых она проявляет себя столь опасно и столь соблазнительно. Состояния, высоко взмывающие над средним уровнем, над обыденностью жизни, склонны рассеиваться под влиянием времени, особенно если они представляются как идущие друг за другом неразрывно. Это происходит вследствие необыкновенной концентрации их энергии, которая в связи с этим расходуется чрезвычайно стремительно, придавая таким состояниям ореол «преходящей вечности», и состояния эти, в свою очередь, мистическим эхом отдаваясь во всех сферах жизнедеятельности человека, позволяют ему физиологическое удовольствие переживать духовно, а душевную боль воспринимать физически. Два человека, которые с полной серьезностью воспринимают «преходящую вечность» своей любви как масштаб своих деяний, но при этом не желают рассматривать верность как необходимый залог блаженства совместного бытия, живут в сумасбродном лихорадочном обожании, и даже если их глубже понятая специфическая верность выглядит по-своему эффектно и длится дольше, чем у иных, то все-таки это происходит не более чем из-за страха потери, из-за страха пустоты жизни, из-за жадности или слабости. Со всеми своими издержками они приходят только к полузаконченному эскизу любви, тогда как окончательное завершение и высшее мастерство исполнения достаются в удел другой картине бытия. В описанных же случаях эротическое получает свое оформление благодаря отважному любовному легкомыслию, смелой вере в бессмертие эмоции, той величине, которую она выбирает своим масштабом, особому сочетанию нежности и искренности, и все это вызывает большие опасения, что основы этой «девственной» этики будут поколеблены, ибо все, что находится вне ее, находится ниже ее, несоотносимо с ней, неприемлющей в себя никаких «инъекций повседневности».

Трагичность, однако, заключается в том, что эротический аффект подчиняется законам, масштаб которых слишком велик для обыденной жизни, и потому аффект характеризуется не только своей быстротечностью, но и искаженным представлением о своем стремлении к вечности. Поэтому там, где не пренебрегают его иллюзорным характером, он перерастает в болезненное состояние напряжения и тревоги по его поводу, искусственного цепляния за то, что по своей сути может осуществляться только преходящим образом. Доведенный до опасной концентрации, сведенный в своем действии до побудительных сил организма, в чем-то механический, более не прогрессирующий по шкале жизненности, эротический аффект становится в такой же степени преобладающим, в какой и чужеродным душе элементом, которому в лихорадке постоянной борьбы «за удержание чувства» здоровая личность пытается найти подходящую отдушину. Если посредством обоюдного обожания происходит развитие стерильно-духовной сферы людей, то посредством рождения ребенка, что, казалось бы, соответствует более примитивному уровню, тем не менее происходит действительное вступление в «другое», в жизнь, и тем самым приобщение ко всеобщему. Учитывая, что эротическое вмещает в себе продуктивные противоречия, но многое из него не способно быть впитанным повседневной жизнью, то потребность дальнейшего позитивного, а не акцентированно-болезненного развития аффективной сферы становится очевидной. Аффективная часть эротического стремится сохранить себя, и, отдавшись круговороту текущей жизни, не поглотиться им, а исподволь управлять его руслом в направлении реализации суверенных целей человека, которые в глубине своей всегда эротичны.

 Для того чтобы полностью отдать себе отчет в специфике наших любовных мечтаний, нам, словно с трамплина, необходимо совершить прыжок с небес на землю, и он будет тем более затяжным, чем смелее были наши мечты. Первоначально в иллюзии сублимируются только сопутствующие явления, только побочные эффекты физических процессов. И уже тогда они не являются опережением собственной действительности, продлением жизни, знаком и обещанием будущего; их напор приводит к забыванию того, что инстинкт жизни должен охватывать всю широту действительности, какой бы примитивной и грубой она не представлялась; как человек, зачарованный собственной влюбленностью ради того, чтобы в итоге прийти к самому себе, охватывает им самим рожденную призрачность. Непонятно, почему люди в порыве любви, сколь глубоким ни было бы их чувство, иногда все же могут испытывать определенное разочарование от соприкосновения с тем, что существует вовне: и это касается не только тех случаев, когда мечта не смогла осуществиться, но и тех, в которых все складывается, казалось бы, наилучшим образом. Тем не менее все живое всегда осуществляет свое бытие исключительно путем распада, деления и смешивания, посредством расщепления собственной личности, приблизительно так, как это происходит с зародышем в утробе матери, который длит свою жизнь путем деления и дробления. Допустим, что порыв любви и жизненный союз, брак, значительно не совпадают друг с другом, тогда не совсем ошибаются те, кто иронически утверждает, что некоторым свойственно находить нечто там, где другие только теряют, и это связано не с различием целей, которые они себе ставят, а с существованием двух фундаментально различных способов переживать любовь.

На самом деле эротический аффект заканчивается в особой этике чувства приблизительно так же, как река заканчивается в море: достигая общности, он прекращает свое существование, но вместе с тем облагораживается и начинает вбирать, впитывать в себя внеэротические явления. Жизненный союз осуществляется путем исчезновения более раннего аффекта, в тот момент, когда к нему присоединяется компонент воли. Ничего не поделаешь: смерть предыдущего в последующем – основа всего. Мужскому, чисто «головному», этически обусловленному понятию верности необходимо найти основу в женской интуиции целостности влечения. Вполне допустимо, что на основании новых данных психофизиологии будут сделаны выводы в пользу сексуальной воздержанности, следование которой было бы не только приемлемо в отношении здоровья, но сказывалось бы полезно в смысле аккумулирования жизненной энергии, а также имело бы преобразующий эффект. И тогда найдется немало женщин, которые с тайной улыбкой чувствовали бы, что они об этом давно уже что-то знали, они, в которых принудительное сексуальное воспитание всех христианских столетий, по меньшей мере на некоторых уровнях, обернулось естественной независимостью в противоположность голой потребности инстинкта. Хотя именно эротическая любовь служит основанием для становления жизненного союза, все же она учит лишь тому, что к ней следует относиться по преимуществу как к некоему феерическому промежуточному этапу, высшее назначение которого задавать пространство для дальнейшего развития. Дух, который перед тем возвысил эротическую любовь от сексуального инстинкта до праздника слияния душ, на этом этапе относится к ней как к буднему дню и оказывается вынужденным покинуть ее ради дальнейшего продвижения и углубления. Ему предстоит одухотворять новую, еще не испробованную форму бытия – жизненный союз двоих. В данном случае верность оценивается уже не как побочный продукт той сверхценности, которая приписывается тем особенным отношениям, что чудесно и восхитительно сложились между мужчиной и женщиной, а как принцип некой универсальной связи всего живого. Любовный порыв по отношению к жизненному союзу подобен буйству весеннего цветения по отношению к долговечности самого дерева, способного каждую весну черпать из почвы силы для нового роста. Любой радиус, в котором сконцентрировалась эротика, превращается в спасательный круг вечности в потоке временности. И чтобы покрывать вечность, к которой мы прикованы якорем эротики, дух должен отдавать должное природе. Вообще попытка разъять единое развитие на два отдельных потока – духовное восхождение и природную эволюцию – не более чем абстракция, ужасное расщепление неразделимого. Является ли брак чисто духовным установлением, санкцией, дарованной небесами, или результатом естественного отбора наиболее жизнестойких форм существования? Во всяком случае, мало какой жизненный союз способен удержаться от смешения самого возвышенного с откровенно пошлым. Враги супружества упрекают его чаще всего именно за этот эклектический характер. Знаменитая венчальная формула «навеки в радости и горе» еще не открывает, как практически, совсем по-иному, чем в порыве любви, должна проявиться подлинность супружеского чувства – претерпевание горестей и разделение радости не в непосредственности аффективного экстаза, а для конечной цели полной общности. В конечном счете тайна брака заключена в том, что он означает жизнь друг в друге, а не друг с другом, пусть даже в религиозном, совершенно идеальном смысле. Супруги «друг в друге» – это одновременно любимые, брат и сестра, беженцы, укрыватели, суровые судьи, милосердные ангелы, снисходительные друзья, непосредственные дети; более того – два распахнутых навстречу друг другу бытия, доверчивые в своей божественной наготе.

 Наш первый опыт, исключительное переживание – это опыт утраты. Когда-то изначально мы были неделимым целым, полностью и неотъемлемо принадлежали Единому, и вот мы были выброшены в рождение, стали маленьким фрагментом этого Единства и с тех пор неотступно озабочены тем, чтобы не подвергнуться новым «ампутациям». Уберечь хоть осколок цельности и заявить о себе внешнему миру, который наваливается на нас в своем многообразии и в который, покидая наше абсолютное величие, мы упали, как в пустоту, – ту, что поначалу лишила нас всего.

Первая «память» – именно так мы назовем это чуть позже – одновременно шок, разочарование, связанное с потерей того, чего больше нет, и необъяснимая уверенность, запрятанная в каком-то уголке сознания, что это должно еще быть.

Здесь скрыта проблема детства – первая и изначальная. Это же присуще и всему человечеству в эпоху его детства – чувство принадлежности к бесконечной Вселенной, напоминающее о себе по мере того, как человеческое сознание пробуждается от соприкосновений с испытаниями жизни: кажется, здесь исток великого мифа об исконной причастности ко всемогуществу. И первые люди умели поддерживать эту веру с такой убежденностью, что мир вероятностей казался полностью зависимым от магии, практикуемой людьми. Последние всегда слегка сомневались в независимости внешнего мира, который, казалось, еще недавно представлял с ними единое целое: они всегда исправляли кажущийся разрыв, прокравшийся в их сознание благодаря воображению. Этот невидимый, но переживаемый мир над и рядом с собой, это воображаемое возражение посюсторонней проблематичности существования человек назвал своей религией.

И он был способен и смог по-детски непосредственно совместить в своем сознании религиозные верования с объективными ощущениями, потому что его пробуждающаяся способность здравого смысла еще очень слаба, а его природная склонность не хочет ничего признать невозможным и принимает любые чрезмерности как правдоподобные, – все превосходности сплелись магически в человеке.

Пусть не думают, что ребенок, не подвергшийся какому бы то ни было религиозному влиянию, может полностью избежать этой первой фазы: его смутная способность распознавания реальности никогда не оспаривает силу его желаний, по преимуществу чрезмерных. Потому что вначале мы не склонны отказываться от нашего чувства принадлежности ко всей Вселенной, которое достигает невиданных пропорций, охватывает все и непроизвольно переносится на предметы наших первых привязанностей или наших первых несогласий, требуя преображений или деформаций. Да, скажем ТАК: если время не помешало ребенку сохранить на дне души этот изначальный вид опыта и на него слишком плотно наслоились разочарования, которые неизбежно накапливаются, когда его ощущение реальности вынуждено слишком рано сделаться критическим, остается опасаться, что его естественное желание фантасмагорировать, которое предшествует во всей широте пробуждению сознания, будет насильственно подавлено и по-особому отомстит однажды прозаической действительности химерными экстравагантностями, и тогда увлеченная этой запоздалой реакцией личность может совсем лишиться критерия объективности.

Но нужно добавить и следующее: у нормального ребенка воспитание его слишком религиозным как бы стирает реальный облик того, что он замечает вокруг, и если на определенном этапе его особая любовь к сказочным историям не уступит место живому интересу к жизни, произойдет чаще всего воспрещение развития, разнобой между составными частями сознания – теми, которые ему представляют «вкус самой жизни», и мифопластами, которые его удерживают от смиренности перед ограничениями этой жизнью навязываемыми.

Фактически при нашем рождении происходит разрыв (между миром и чем-то другим, откуда, как нам кажется, мы могли бы явиться), который разделяет отныне две формы, и само наличие этого разрыва взывает к существованию «связного» между мирами. В моем случае многочисленным столкновениям раннего детства удалось спровоцировать определенную регрессию: тогда как мое суждение уже достаточно хорошо адаптировалось к реальности, я перенеслась в мир чистых эйдосов, безграничного воображения; родители, взгляды родственников были тогда мною оставлены (почти что преданы) ради более полного состояния, большей принадлежности к высшей силе, которая приближает к тотальной суверенности, даже ко всемогуществу.

Образно говоря, все происходит так, словно покидаешь утробу родителей, от которой однажды нужно оторваться, чтобы погрузиться в утробу Бога, который кажется Главным Отцом, пестующим нас безусловнее, позволяющим все, сверхвеликодушным, будто карманы его полны подарков, и это делает нас такими же сильными, как он, хотя и не такими «добрыми»; он представляет фактически слияние двух родителей – тепло материнской утробы, соединенное с отцовским всемогуществом. Разделять, разводить эти миры силы и любви означает насильственно взрывать состояние изначального блаженства, которое предшествует рождению и находится еще по ту сторону любых желаний, любых стяжаний из внешнего мира.

Но где человек берет способность извлечь продукт своего воображения для истинной действительности? Без сомнения, источник этого – в упрямой неспособности человека самоограничиться во внешнем мире, признать реальным, что то, что вне «Нас», уже не является нашим продолжением, что оно нас полностью исключает.

В моем случае эта неспособность оказалась причудливо связанной с моими отражениями в зеркале. Когда я должна была смотреться в него, я была странно поражена открытием, что Я – только то, что там вижу: существо, ограниченное со всех сторон и обреченное больше не существовать в других вещах, даже самых близких. Когда я не смотрелась в зеркала, это впечатление стиралось, и в какой-то степени мое чувство отказывалось верить в «неприсутствие» во всем: если частички моего «я» не находили больше приюта во всем, что окружало меня, это означало потерю вселенского пристанища. Порой мне кажется, что подсознательно эта проблема сбереглась во мне и позднее, во времена, когда внутреннее самоотражение давно уже выражает положенную четкую самоидентификацию: я всегда инстинктивно сливалась со внутренними мирами других, мне было непросто четко отмежевывать себя от близких.

Благодаря маленькому детскому воспоминанию, мне удалось позднее отрефлексировать, как мне приходилось тогда поступать, чтобы ограждать себя от сомнений. Однажды отец принес мне с праздника при Дворе изумительную папилотку, в которой я представила себя в одеждах из настоящего золота, но когда я узнала, что одежды были из тонкой шелковой бумаги с позолотой по краям, я просто не развернула пакет. Значит, там все-таки была, несмотря ни на что, одежда из золота, просто я оставила ее в волшебной неприкосновенности.

Так, подарки Бога-Праотца не должны были быть видимыми для меня, потому что их ценность и обилие представлялись мне огромными; они абсолютно присутствовали и не имели никакой привязки к реальным поводам, как другие, несакральные подарки, получаемые от людей в знак их внимания. Ведь всякие дары на празднества и дни рождения присутствовали там не абсолютно, а потому, что ты был послушным, или как аванс будущего послушания. Но я часто была непослушной девочкой, и из-за этого меня ужасно наказывали березовой веточкой, на которую я никогда не упускала случая пожаловаться надменно Доброму Богу. И он был полностью на моей стороне и даже разгневан иногда…

Конечно, эта живость моего воображения постепенно подводила меня к расширению рамок каждодневной жизни видениями, которые я накладывала на реальные события и которые чаще всего вызывали улыбку. Однажды летним днем, когда я возвращалась с прогулки с одной родственницей чуть старше меня, нас спросили: «Ну хорошо, что вы видели на прогулке?» Со множеством подробностей я рассказала целую драму. Моя маленькая спутница, по-детски честная и простодушная, посмотрела на меня с расстроенным видом и оборвала, крича ужасным голосом: «Но ты же лжешь!»

Мне кажется, что именно с того дня я старалась выражаться точно, пытаясь ничего не добавлять, даже самую малость, хотя эта ограниченность, которую мне навязывали, меня страшно огорчала.

Слишком многие не проводили различия между мифом и ложью. После этого случая я поняла, что нужно заменить слушателя своих историй на бесконечно щедрого и доверчивого: я начала рассказывать свои сказки о подлинной жизни Доброму Богу по вечерам в темноте. Я ему изливала легко, без понукания, целые истории. Эти истории были особенными. Они порождались, мне кажется, из желания обладать властью, чтобы присоединить к Доброму Богу внешний мир, такой будничный рядом со скрытым миром. И совсем не случайно, если я заимствовала материал для своих историй в реальных событиях, во встречах с людьми, животными или предметами, иметь Бога в качестве слушателя было достаточным основанием, чтобы придать им сказочный характер, который мне не нужно было подчеркивать. Напротив, речь шла только о том, чтобы убедиться в существовании реального мира. Конечно, я ничего не могла рассказать такого, чего Бог в своем вечном всеведении и могуществе уже бы не знал; и это как раз гарантировало в моих глазах несомненную реальность моих историй. Поэтому, не без удовлетворения, я начинала всегда с этих слов: «Как Тебе известно…»

О «маленькой трагедии», из-за которой эта воображаемая связь, хоть и неясная, оборвалась, мне вспомнилось во всех подробностях только очень поздно, на склоне моих дней; о ней упоминается в маленьком рассказе, названном «Час без Бога», но ребенок из рассказа помещен в другом месте и других условиях: может быть, для того, чтобы выразить свое скрытое «я», мне нужно было всегда создавать определенную дистанцию.

А дело было так.

Слуга, который зимой приносил в город свежие яйца из нашей сельской усадьбы, рассказал мне, что видел посреди сада, перед домиком, который принадлежал только мне одной, «семейную пару», которая хотела войти, но которую он выпроводил. Когда он в следующий раз пришел, я спросила о парочке конечно же потому, что мысль о их страданиях от холода и голода меня беспокоила:

– Куда же они смогли уйти?

– Ну, – сообщил он мне, – они не ушли.

– Тогда они все еще перед домиком?

– И это не так: они полностью изменились и, можно сказать, исчезли. Потому что однажды утром, когда он подметал перед домом, он нашел только черные пуговицы от белого манто женщины, а от мужчины осталась лишь совсем мятая шляпа; а земля в том месте была все еще покрыта их застывшими слезами.

То, что взволновало меня больше всего в этой истории, не было чувством жалости к паре, это была непонятная загадка времени, которое проходит и уносит с собой вещи неоспоримые и реальные…

Что-то, казалось, лишает меня настоящего объяснения этой загадки времени, и все во мне страстно требовало ответа. Обычно Бог не обязан был мне отвечать, ему требовалось только быть, так сказать, очень внимательным к тому, что он уже сам знал. На этот раз я тоже не просила у него много, но мне нужна была разгадка, окончательная. Своими невидимыми губами немого рта ему нужно было произнести только несколько слов: «Мсье и мадам Снег». Но он молчал, и это стало катастрофой. И это было не только моей личной катастрофой: она разорвала покрывало, скрывающее невыразимый ужас, который нас подстерегал. Потому что не только я одна видела, как уходит Бог, – его потеря коснулась всей Вселенной.

Эта катастрофа коснулась даже героев моих сказок и историй. Я помню, в разгар моей кори, в приступе горячки, кошмар, в котором я наблюдала многочисленных персонажей своих историй, бездомных и одиноких, покинутых мною. Без меня никто из них не знал, куда идти, ничто не могло их освободить от смятения. Ведь теперь мои истории не начинались, отдыхая какое-то время на нежных руках Бога, и он не извлекал их из своих огромных карманов, чтобы сделать мне подарок, полностью освященными и оправданными. Были ли они настоящими с тех пор, как я не начинала их больше с уверенного: «Как Тебе известно…»?

Отсутствие Бога, конечно, не превратило меня в маленькую дьяволицу: оно, что удивительно, сделало меня намного послушней, несомненно, потому, что моя удрученность должна была смягчить мое привычное неповиновение и строптивость. Я чувствовала непреодолимое сострадание к своим родителям, для которых я не должна была теперь быть причиной дополнительных забот, ведь они тоже были поражены в самое сердце, как и я; да, они тоже потеряли Бога, но они этого не знали.

Иногда я думаю, что «прививка» детской богоутраты уберегла меня позднее от шока и невроза «смерти Бога», который так смял душу Ницше, заставив его религиозный гений болезненно сконцентрироваться на себе самом вместо обращения к живительной силе, лежащей вне его и включающей его. Я слишком хорошо если не знала, то чувствовала благодаря этому столь мимолетному и столь глубоко запечатленному в душе эпизоду детства, что в утрате Бога всегда кроется… пусть не вина, но некое странное соучастие. Так, я помню, как во время наших обычных молитв я была буквально выброшена из оцепенения, когда имя дьявола или дьявольских сил было произнесено вслух: «А существует ли еще он, тот?» – вспыхнуло во мне. Он ли окончательно освободил меня от утробы Бога, где мне было так хорошо и спокойно? И если это он, то не облегчила ли я ему таким образом задачу? Ведь поразительная банальность обстоятельства, которое меня заставило подвергнуть моего Господа испытанию, с трудом позволяло верить в достаточность такого повода. И все же в своем самом первом детском стихотворении, начертанном в таинственном свете бессонных ночей бабьего лета, я обращалась если не к Богу, то к Небу:

 Бывает, что для всей жизни наступает момент, когда стремишься к новому дебюту, разновидности возрождения, и формулировка, определяющая чувственную зрелость как второе рождение, верна. После того как проходит несколько лет привыкания к миру, который нас окружает, к его законам и способам мыслить, которые, вполне естественно, заполоняют нашу маленькую голову, в нас внезапно пробуждается жизненный инстинкт приближения физического созревания, восстающий против отвлеченных материй с таким пылом, что мир, кажется, только начинает создаваться; это мир, куда пришел ребенок – не знающий ничего и ничего не желающий знать, будучи отданным неистовству первых желаний.

Даже самый прозаичный опыт может породить это очарование, это чувство, что мир становится совершенно другим, новым, и все, что ему противоречит, – не более чем невероятное недоразумение. Но мы не можем упорствовать в этом отважном утверждении, так как мир, такой, какой он есть, заканчивается, когда мы обретаем разум; именно поэтому, много позднее, когда мы оглядываемся на наше прошлое, весь этот «романтизм» пересиливает меланхолия – как озеро в лесу, освещенное луной, или призрачные развалины. Глубокая пульсация нашего существа тогда смешивается в нашей душе с всплесками чувств, связанных с какими-то прошлыми событиями нашей жизни, и непропорционально, и бесплодно. Но то, что напрасно называют романтичным, разыгрывается в реальности того священного пространства, что в нас является совершенно незыблемым, крепким, оригинальным, даже нашей жизненной силой, единственно способной смело выступить против внешнего мира, так как она уверена, что внутреннее и внешнее имеют единый корень.

Вот почему годы, когда подготавливается физическое созревание и которым вообще присущи конфликтность и бунтарство в отношении всяческих норм, вместе с тем являются лучшими для разрешения вторично появляющихся трудностей или запретов.

Вот что со мной произойдет – детские химеры и грезы переплетутся с реальностью. Существо из плоти и крови, посланное мне судьбой, нисколько не нуждалось в «нимбе» из моих грез и химер, но с неизбежностью было окутано ими. Волнение, которое это существо высекало во мне, лучше всего выразить словами «человеческое существо»; это было нечто самое удивительное и самое невероятное из всего, что было до того в моей жизни, и в то же время такое, что не могло быть мне ближе, такое, какого я всегда ждала. И потому оно порождало неизбывное удивление: разве что Добрый Бог был столь же близок для ребенка, поскольку, в противоположность ограниченному внешнему миру, он реально присутствовал в его душе. Эта вездесущность и это всемогущество приводили реальность к человеческому существу. Но этот богочеловек, казавшийся врагом любой химеры, решительно стремился дать моей душе более позитивную перспективу, и я ему повиновалась с тем большей страстностью, чем труднее мне было привыкать к этой перемене: любовный хмель, который поднимал меня над собой, не мог придать мне реальности, а значит, в одиночку я все еще не дошла до края той пропасти, с которой срываешься в реальный, до сих пор остававшийся незнакомым для меня мир.

Этот учитель, встреченный сначала тайком, был принят моей семьей и помог мне подготовиться к урокам, которые я должна была позднее слушать в Цюрихе. Таким образом, вопреки суровости, он неизбежно становился достаточно расточительным, каким был когда-то «Божественный дед» моей детской религии, который всегда внимал зову моих желаний: Господин и Средство сразу, проводник и соблазнитель, он, казалось, служил всем моим незамутненным намерениям. Но насколько он должен был оставаться для меня в некотором роде замещением, двойником, возвращением к утраченному Доброму Богу, настолько он был не способен дать мне подлинно человеческую развязку нашей истории любви.

Конечно, меня многое оправдывало: и разница в годах, и полярность последней страсти и первого пробуждения любви, к чему прибавлялся еще и тот факт, что мой друг был женат и имел двоих детей приблизительно моих лет (последнее обстоятельство меня не смущало по той простой причине, что оно характеризовало Бога как существо, связанное со всеми существами и принадлежащее всем, хотя и без упразднения исключительности его индивидуальной связи с Лу). Но, кроме того, я была еще ребенком – тело юной девочки с севера развивалось медленно. Следовательно, тело, со своей стороны, должно было высвободить эротический импульс, который оно получило, но без того, чтобы психика взяла на себя или компенсировала это освобождение. Когда подошел решающий и непредвиденный момент, в который он предложил мне осуществить на земле высшее наслаждение жизни, я почувствовала себя совершенно не готовой. То, что я обожествляла, вдруг одним ударом покинуло мое сердце, мою душу и стало мне чуждым. Чувствовать нечто, что имело чистые притязания, и не довольствоваться самореализацией в малости, и вдруг натолкнуться на то, что, наоборот, этой реализации угрожало и пыталось даже отклонить правый путь усилий, которые я тратила, чтобы найти себя (гарантом чего и был до сих пор мой учитель); обрести себя, и лишь для того, чтобы отдать себя в рабство Другого, – все это при свете дня привело к упразднению Другого для меня. Подле меня был действительно другой человек: мужчина, которого я обожествляла и которого, вне этого усилия мифотворчества, я не могла ясно воспринимать. Между тем это обожествление было мне выгодно, так как до сих пор оно было таким властным, что его магия оказывалась необходимой для моей полноценной самореализации. Впрочем, амбивалентная установка, которая всегда лежала в основе моей личности, по отношению к нему проявилась в том странном факте, что я никогда не была с ним на «ты», даже когда он обращался ко мне именно так, и это невзирая на то, что мы вели себя как любовники (на деле ими не являясь). Моя жизнь протекала в интимных нюансах, и «ты» не могло их передать.

Мой друг работал в голландском посольстве: моряков необходимо было приводить к присяге, посему потребовалось создать пост священника; он проповедовал в капелле на Невском как на немецком, так и на голландском. Сколь много времени посвящал мой друг, дабы вовлечь меня в работу, явствовало из того, настолько я изменялась, готовясь к его проповедям и помогая ему их писать: я не пропускала ни одной службы в силу любопытства видеть, испытывают ли присутствующие надлежащий подъем и достаточно ли они пленены (он был блестящим оратором). Закончилось это в тот день, когда в творческом пылу я не воспротивилась искушению выбрать навеянную гётевским «Фаустом» тему «Имя как звон и дым» вместо библейской цитаты: ему это стоило выговора папского посла, о котором он мне сообщил с явно расстроенным видом.

К счастью, Церковь и государство в Голландии полностью разделены, священнические обязанности моего друга также позволяли ему играть и другую важную для меня роль. Перед своим отъездом в Цюрих я не могла, покинув Церковь, добиться личного паспорта от русских властей. Он предложил достать сертификат о конфирмации благодаря одному из своих друзей, имевшему соответствующие полномочия в маленькой голландской деревушке. Мы оба были растроганы этой странной церемонией, на которой присутствовали окрестные крестьяне и которая происходила в одно из воскресений в прекраснейшем из месяцев – мае. Нам нужно было сразу же после нее расстаться – то, чего я боялась как смерти. Моя мать, которая нас сопровождала, к счастью, не понимала ни слов священной церемонии, происходившей на голландском, ни слов конфирмации, произнесенных в конце, – почти что слов о браке: «Не бойся ничего, так как я тебя выбрал, я тебя назвал твоим именем, ты есть во мне». (Это действительно он дал мне мое имя, потому что не мог произнести его русский вариант – Леля или Ляля.)

 «Mihi ipsi scripsi!» («Обращаю к самому себе») – не раз восклицал Ницше в своих письмах, говоря о каком-либо законченном им произведении. И это немало значит в устах первого стилиста нашего времени, человека, которому удавалось найти, можно сказать, исчерпывающее выражение не только для каждой мысли, но и для тончайших ее оттенков. Тому, кто вчитался в произведения Ницше, слова эти покажутся особенно знаменательными. Ведь, по сути, он и думал, и писал только для себя, и только самого себя описывал, превращая свое внутреннее «я» в отвлеченные мысли.

Если задача биографа заключается в том, чтобы объяснить мыслителя данными его личной жизни и характера, то это в очень высокой степени применимо к Ницше, ибо ни у кого другого внешняя работа мысли и внутренний душевный мир не представляют такого полного единения. К нему наиболее применимо и то, что он сам говорит о философах вообще: все их теории нужно оценивать в применении к личным поступкам их создателей. Он выразил эту же мысль в следующих словах: «Постепенно я понял, чем до сих пор была всякая великая философия, – исповедью ее основателя и своего рода бессознательными, невольными мемуарами» («По ту сторону добра и зла»).

Этим я и руководствовалась в своем этюде о Ницше, набросок которого прочла ему в октябре 1882 года. К самому «учению Ницше» я еще тогда не приступала. Однако из года в год, по мере появления новых произведений Ницше, мой этюд о нем разрастался. Свою исключительную задачу я видела в характеристике основных черт духовного облика Ницше, которые обусловливали развитие его философских идей. Тот, кто стал бы оценивать Ницше как теоретика, взвешивать, что внес он в отвлеченную философскую науку, тот испытал бы разочарование и не постиг бы истинного источника силы Ницше. Значение этих идей не в их теоретической оригинальности, не в том, что может быть теоретически подтверждено или опровергнуто; все дело в той интимной силе, с которой личность обращается к личности, в том, что, по его собственному выражению, может быть опровергаемо, но не может быть «похоронено».

Кто, с другой стороны, захочет руководствоваться лишь внешней жизнью Ницше для понимания его внутреннего мира, тот опять-таки будет держать в руках лишь пустую оболочку.

Ведь, в сущности, никаких внешних событий в его жизни не происходило. Все переживаемое им было столь глубоко внутренним, что могло находить выражение лишь в беседах с глазу на глаз и в идеях его произведений. Монологи в миниатюре, которые составляют, главным образом, его многотомные собрания афоризмов, образуют единый и весьма обширный корпус мемуаров, высвечивая его собственный духовный облик. Этот облик я и попытаюсь воспроизвести здесь, передавая события/картины его душевной жизни через его же философские изречения.

 Однажды вечером в марте 1882 года в Риме несколько друзей собрались в доме Мальвиды фон Мейзенбух. Неожиданно раздался еще один звонок. В комнате появилась управляющая и шепнула на ухо хозяйке некую потрясающую новость, после чего Мальвида поспешила к секретеру и, достав деньги, вышла. Когда, смеясь, она вернулась, прозрачная косыночка из черного шелка от волнения соскользнула с ее головы. Вместе с Мальвидой в комнату вошел молодой Пауль Рэ, ее давнишний друг, которого она любила как сына. Он примчался из Монте-Карло, чтобы вернуть долг человеку, ссудившему ему деньги, когда Пауль проиграл буквально все до последнего су.

Меня слегка взволновало начало наших отношений, в чем-то забавное и неожиданное: завязались они почти мгновенно, возможно, потому, что Пауль Рэ, над которым парил некий ореол неординарных событий, разом затмил все происходившее до него. Его выразительный профиль, умные глаза показались мне близкими, в них явно читались раскаяние, юмор и доброта.

В тот вечер наша страстная, взахлеб, беседа закончилась глубоко за полночь. После многочисленных уловок задержаться – и так продолжалось потом все вечера – мы покинули Ла Виа делла Полверьерра и отправились в пансион, где я жила с мамой. Эти прогулки по улицам Рима, освещенным луной и звездами, сблизили нас настолько, что я, не мешкая, принялась разрабатывать изумительный план на будущее, который способствовал бы продолжению наших отношений вопреки намерению матери вернуть меня в Санкт-Петербург.

Однако Пауль Рэ, увы, совершил грубейшую ошибку: он заговорил с моей матерью о нашем браке, и в итоге мне стоило немалого труда склонить его к принятию именно моего плана. Я убедила его в том, что замкнутость моей личной жизни и моя необузданная потребность в свободе диктуют мне совершенно иные задачи.

Сознаюсь честно: я была совершенно убеждена в том, что мой план – настоящее оскорбление общепринятых норм, и тем не менее план этот был осуществлен, хотя сначала я увидела все это во сне. Мне приснился замечательный рабочий кабинет с книгами и цветами, где проходили наши беседы, рядом – две спальни, а в зале – веселый и одновременно серьезный круг друзей-единомышленников.

Нельзя отрицать, что пять лет, или почти пять лет нашей совместной жизни с Рэ поразительно похожи на этот сон. Пауль сказал однажды, что разница была лишь в том, что наяву я не проводила различия между книгами и цветами: я брала внушительные университетские тома, чтобы подкладывать их под горшки с цветами; занимаясь таким дизайном, я приводила окружающих в замешательство. Наконец, когда я еще боролась с мамой, не терявшей надежду вернуть меня домой живой или мертвой, Мальвида, к моему великому изумлению, обнаружила еще больше предрассудков, коренившихся в непоколебимости религиозных принципов и благородных традиций высшего общества. Я с удивлением открыла для себя, до какой степени идеал свободы может подавлять реальную свободу личности: чтобы служить ее пропаганде, этот идеал старается тщательно избежать любого недоразумения, предпочитая любую «фальшивую видимость». Отвечая на письмо своего наставника[14], который тоже, как мне казалось, не был расположен меня понять, я написала из Рима о своем несчастье и разочаровании. Вот это письмо в Санкт-Петербург:

 На улице Шеллинга в Мюнхене, в одном из так называемых «княжеских домов», где с начала 1897 года я устроилась с Фридой фон Бюлов, некоторое время я получала по почте анонимные стихи. И вот в один из вечеров вначале нового театрального сезона, после декламаций Якоба Вассермана, в очередном выступающем я вдруг – именно по стилю, так напомнившему мне первое из этих писем – узнала автора посланий. Позднее он прочел мне другие стихотворения, такие как «Видения Христа». Вспоминаю, что тогда, читая первое письмо, мне почудился в этих стихах некий негативный, упаднический привкус. Сейчас трудно восстановить эти стертые впечатления наверняка, поскольку, невзирая на мои позднейшие усилия достать эти стихи (а сам автор уничтожил эти ранние пробы), даже подключив издательский дом «Инзель», их так и не удалось найти, так что можно без сомнения считать их навсегда утерянными, хотя были те, кто тогда держал их в руках, и даже готовилась публикация в альманахе «Общество».

Прошло совсем немного времени, и Рене Мария Рильке, мой таинственный отправитель, стал Райнером. Мы – он и я – начали поиски удаленного от города уголка вблизи гор. Продолжая наши скитания, мы дважды меняли свое пристанище в Вольфратхаузене: когда мы поселились в нашем первом домике, Фрида фон Бюлов все еще оставалась с нами; второй раз мы выбрали ферму у самого подножия горы, где нам отвели несколько комнат над хлевом; на снимке, который был там сделан позднее, была даже корова… Из нашего окошка под самой кровлей была хорошо видна дорога, что терялась среди пейзажа, а сверху вился на ветру наш флаг из грубого полотна, где огромными черными буквами было выведено – «Луфрид» («Гавань Лу»). Флаг был сделан и водружен Огюстом Энделем, известным молодым архитектором, позднее приятелем Райнера; он помог превратить наши три смежные комнатки в уютное гнездышко, принес красивые покрывала, подушки и кое-какую посуду. Осенью к нам на некоторое время подъехал муж с нашей собакой; время от времени нас навещал Якоб Вассерман, после того литературного вечера величавший себя нашим «сватом», приезжали и другие – так, нас посетил один русский из Санкт-Петербурга[20], и хотя он оставил по себе не лучшие воспоминания, именно с ним я начала всерьез изучать русский.

В совсем еще юном Райнере изумляло количество всего, что он уже успел написать и издать, – стихи, рассказы, журнал «Wegnarten» («Дикий цикорий»), издателем которого он был, однако тогда этот человек не производил впечатления поэта с великим будущим, которым он станет намного позднее, но поражала присущая ему удивительная особенность быть Человеком. Именно потому, что он был очень уверен в своей мечте (он говорил, что с раннего детства ощущал, будто поэтическая миссия – его бесспорное призвание), он не переоценивал всего того, что уже сделал; это только толкало его беспрерывно возобновлять попытки выразить себя, попытки, в которых муки техники и борьба слов были совершенно естественны, порождены излишком, «перехлестом» чувств, искавших для себя образов, – эта «сентиментальность» должна была компенсировать то, что он еще не полностью мог реализовать спрессованно и емко. Эта «сентиментальная тенденция» была оттиском его характера и вписывалась в рамки технических пробелов, но он не стеснялся ее в своей нерушимой уверенности в том, что быть Поэтом – его рок. Его товарищ Эрнст фон Вользоген однажды шутя назвал его в письме: «Чистый Рене, непорочный Мария» – и в самом деле, не было в природе ничего более интимного и трогательного, чем Райнер со своим ожиданием поэтических чудес, казалось бы, столь женственным и детским, но одновременно со столь присущим ему мужеством полусвятой аристократической деликатности. К нему было так применимо выражение «мужественная грациозность», простая в своей нежности и нерушимая в своей гармонии. И когда, зная это, я думаю о Поэте, каким он стал позднее, о Поэте, который достиг своей цели и реализовал себя сполна в своем искусстве, я прекрасно понимаю также, что это стоило ему собственной гармонии личности.

Без сомнения, в любом процессе творчества, если посмотреть вглубь вещей, есть доля опасности, доля соперничества с жизнью. Для Райнера эта опасность была тем более очевидна, что сама его природа побуждала его поэтически переосмысливать то, что почти невозможно выразить словами. Именно поэтому, разворачиваясь с годами, его жизнь, с одной стороны, и творческая гениальность – с другой, уже не стимулировали друг друга, а развивались вопреки друг другу, порождая конфликт между требованиями, которые он предъявлял к своему искусству, и стремлением обрести полноту жизни по мере того, как его творчество воплощалось в книгу невероятно и исключительно правдивую.

Потребовались годы, прежде чем его талант проявил себя во всей полноте. То, что должно было со временем стать «книгой», накапливалось, приобретая глубину и ясность, но недели и месяцы между вспышками воодушевления сводились к простому ожиданию, от которого страдал его разум. В это время я начала бороться за Райнера: мне казалось, что любая работа, самая заурядная деятельность была бы для него лучше, чем опустошающее ожидание, когда он только и делал, что осыпал себя напрасными упреками (впрочем, эта потребность в самобичевании сама по себе приводила его в отчаяние). Кончилось тем, что мы назвали в шутку эти метания «решением стать бродячим почтальоном». Мы годами притворялись наигранно беззаботными, поскольку тот неумолимый рок Райнера, что прорывался иногда наружу в виде отчаяния или болезни, все же приносил с собой восхитительные моменты, которые, увы, облекались в несбыточную мечту.

Всюду мы появлялись вместе, две наши судьбы давно уже тесно переплелись, и все у нас было общим. Райнер полностью разделил ту скромную жизнь, которую мы вели на опушке леса в Шмаргендорфе, недалеко от Берлина; за несколько минут по лесу можно было выйти в сторону Паульсборна, и когда мы гуляли босиком, как приучил нас мой муж, к нам подходили ручные косули и обнюхивали наши карманы и подолы пальто.

В нашем небольшом доме кроме кухни и библиотеки мужа была еще только одна комната, служившая салоном, и Райнер частенько сиживал со мной на кухне и наблюдал за моей стряпней, особенно когда готовились его любимые блюда – русская каша или борщ; в нем почти ничего не осталось от того балованного дитяти, который некогда рыдал при малейших лишениях и жаловался на скудное содержание. В своей неизменной косоворотке с красной застежкой на плече, он помогал мне колоть дрова или вытирать посуду, не отрываясь от разговора о наших «штудиях». Хотя эти «штудии» и касались множества вещей, предметом истинной его страсти – для него, с головой ушедшего в русскую литературу, – были русский язык и культура, в особенности после того, как мы всерьез решили посетить эту страну. В конце концов, в 1899 году на Пасху мы втроем поехали в Санкт-Петербург к моим родным, а затем в Москву; через год мы с Райнером проехали по российской глубинке.

Несмотря на то что в первый наш приезд мы так и не побывали в Туле у Толстого, именно благодаря его образам для нас открылись двери России. Хотя уже Достоевский показал Райнеру всю глубину русской души, Толстой стал в его глазах наивысшим воплощением русского человека благодаря поэтической мощи, пронизывающей все его описания. Наша вторая встреча с Толстым в мае 1900 года состоялась уже не в его зимнем доме в Москве, как в первый раз, а в его поместье Ясная Поляна, что в семнадцати верстах от Тулы. Конечно же, понять его душу во всей полноте можно было только в деревне, а не в городе, в рабочем кабинете, даже если этот кабинет своим деревенским стилем явно контрастировал с остальной обстановкой в особняке графа. В своем же поместье хозяин как бы открывался нам заново, когда он спокойно латал рубаху или что-то мастерил, или сидел за фамильным столом перед тарелкой каши или щей, весьма контрастировавшими с изысканной пищей остальных домочадцев.

Самым сильным, самым ярким для нас впечатлением стало событие, которое произошло во время небольшой прогулки втроем. Толстой спросил у Райнера: «Чем вы занимаетесь?» – и когда тот ответил: «Пишу стихи», обрушил на него целый водопад резкостей, развенчивающих любую поэзию, но у ворот фермы наше внимание было полностью отвлечено от этой гневной филиппики завораживающим спектаклем. Пришедший издалека странник, почти старик, подошел к нам. Он не попросил милостыни, он просто пришел поприветствовать писателя, наверное, так, как все, кто с той же целью отправляется в паломничество – посетить храмы и святые места.

Тем летом луга были сплошь усеяны невиданными по высоте и красоте цветами, каких не сыщешь нигде, кроме России; даже под сенью леса болотистые места были укрыты невероятно высокими незабудками. Воспоминания об этих цветах навсегда запали в мою память и ассоциировались с ярким образом Толстого – как он, внезапно прерывая оживленную и поучительную беседу, резко наклонялся и хватал рукой, словно ловил бабочку, пучок незабудок, яростно прижимал их к горящему лицу, словно хотел вобрать их в себя, а потом небрежно бросал на землю. Издалека к нам долетали почтительные приветствия крестьян, казалось, на все лады они говорили: «Как я рад, что мне довелось видеть тебя». И я тоже произнесла эти слова благодарности и признательности, вложив в них все те чувства, которые мы испытывали: «Как мы рады, что нам довелось увидеть вас!»

Может, именно этот момент отчасти и поспособствовал странной прихоти Райнера, желавшего видеть теперь в любом мало-мальски характерном мужике возможность союза простоты и глубины. И он был не так уж неправ, как, к примеру, в Третьяковской галерее в Москве, куда мы пошли в сопровождении нескольких мужиков. Перед большим полотном «Коровы на лугу» один из них недовольно произнес: «Коровы! Невидаль какая! Нам-то какое дело?» Другой с хитрым видом перебил его: «Они нарисованы, потому что тебе есть до них дело. Потому что ты должен их любить, так-то. Для этого они и нарисованы. Ты должен их любить, хотя тебе с того никакого толку. Так-то вот». И сам поразившись собственному объяснению, мужичок повернулся, вопросительно глядя, к Райнеру, стоявшему с ним рядом. Вне себя от радости Райнер энергично воскликнул на своем плохом русском: «Ты знаешь это!»

И наконец мы прибыли туда, где у Райнера не могло не сложиться более властного и устойчивого впечатления от встречи с Россией: он нашел «родину своей души» в пейзажах Волги, в ее людях, в ее свободном потоке с юга на север, там, где мы устроили временное пристанище после посещения Ярославля. Здесь судьба предоставила нам случай по-настоящему вобрать в себя запах русской избы. Молодая пара, построившая эту избу, уже почерневшую от дыма и непогоды, сдала нам угол. Круглая скамья, самовар, на земле – большой мешок сена, рядом у пустого стола – еще одна копна, принадлежавшая соседке-крестьянке: нас веселили даже такие мелочи, что наш стог был больше…

Стоило ли нам покидать борт корабля? Воспринимали ли эти крестьяне нас как своих гостей? Во всяком случае, знаменитый крестьянский поэт Дрожжин был нашим гостем в этом доме. Не были ли эти мгновения целыми книгами, наполненными впечатлениями, пробуждавшими в нас постоянный интерес? Не так ли мы сами провели многие годы? Было ли это на самом деле днем, неделей, от силы месяцем? Все это сконцентрировалось в образе одного-единственного часа, одной-единственной избы. Мы жили тем, что жило здесь: мы встречали утро на пороге, сидели перед самоваром, спокойно дымящимся на земле, и весело разглядывали кур, выходивших из соседних изб; самые любопытные из них переминались с ноги на ногу, будто хотели предложить нам по яйцу к чаю.

«Стоянка-изба» как бы символизировала собой часть того, чем стала для Райнера Россия и что явилось для него предвестием России. Эта изба, с искусно резьбленой крышей, символизировала место и время обретения им нового дыхания, того самого, в котором мы так нуждались и которого, увы, не было до начала нашего путешествия. Здесь жил народ, привыкший к страданию и нищете, народ, чья глубокая натура сочетает в себе смирение и веру. Райнер как бы вживался вглубь этого народа, в его историю, в его внутреннюю готовность принять все происходящее. Предопределенность судьбы народ называет «Богом»: это не власть, со своей высоты прощающая грехи, а лишь присутствие невидимой защиты, которая не допустит последнего уничтожения, – русский Бог Лескова, который «живет в левой подмышке». И хотя Райнер не принял этого Бога, все же в русской истории и теологии он нашел горнило, где растворились самые глубокие внутренние тревоги и усилия, крик отчаяния и хвалебный лепет. Вначале было слово – была молитва.

Не стоит вводить себя в заблуждение видимостью противоречий в различных главах «Часослова», где речь идет об одном и том же Боге, которого Райнер позаимствовал у русских: в особенности это касается соотношения божественной веры и божественной защиты, парадоксально сосуществующих в человеке, который верует, создает Бога и в тот же самый момент является тем, кто обязан брать Бога под защиту.

Месяц, который соединил нас. И если апрель заставляет меня столько думать о тебе, это не случайность. Он вмещает в себе все четыре времени года, со всеми их проявлениями – запах зимы и снега перемешан с припекающими солнечными лучами и осенними ливнями, которыми влажная земля поит бесчисленную рать потрескавшихся почек, и разве постоянно в земле не пульсирует весна, эта весна, которую ощущаешь, еще не увидев? Именно из этого всего родились тишина и очевидность, которые связали нас как нечто давнее-предавнее.

И если я была твоей женщиной годами, то именно потому, что ты был для меня первой реальностью – когда тело и душа неразделимы как бесспорный факт самой жизни.

Я могла бы повторить тебе слово в слово то, что говорил мне ты, заверяя свою любовь: «Ты единственно настоящая». Мы стали супругами раньше, чем друзьями, а сдружились не по выбору, а повинуясь узам заключенного в неведомых глубинах брака. Это не две нашедшие друг друга половины, а тот случай, когда целое с трепетом узнает себя в другом целом. Нам суждено было стать братом и сестрой, но еще в те мифические времена, когда инцест не превратился в грех…

Странное дело: вопреки нашей общности душ и невзирая на всю их музыкальность, певучесть, я совсем не понимала твоих первых стихов (потому-то ты меня и утешал, что все же сможешь когда-нибудь написать так, чтобы я тебя поняла). Но было одно чудесное исключение среди стихов, которые ты мне посвятил; и когда ты принес тот листок в мою комнату, в восхищенном порыве мне захотелось повторить тебе все твои признания, разве что без рифмы и в прозе. Разве не жило в нас обоих это таинственное заклинание – в нас, которые жили телом и несли его в крови, в каждом жесте своего существования. И потому по моей просьбе этому стиху нашлось место в «Часослове», появившемся через годы:

 Рильке к Лу Андреас-Саломе

Мюнхен, 8 июня 1897 года

 Есть две совершенно противоположные вещи в моей жизни, которые поразили меня и сделали особо восприимчивой к психоанализу Фрейда: с одной стороны, я хорошо понимала, что у каждого индивидуума есть своя психологическая судьба, таинственная и необыкновенная; с другой – я выросла среди людей, спонтанно выплескивающих вовне свою внутреннюю жизнь. Итак, вторым пунктом стала Россия.

О русских часто говорили – в том числе Фрейд, – что этот «материал», патологический ли, здоровый ли, сочетает в себе две вещи, которые не так уж часто встречаются вместе: простоту структуры и способность в определенных случаях описать даже самые сложные вещи, используя все выразительное богатство языка, находя название самым сложным психическим состояниям. Именно на этой выразительности основана вся русская литература. Не только ее великие, но и менее значительные произведения. Эта безграничная откровенность и прямой, идущий из самого раннего детства отголосок начальных стадий становления, словно бы ведет нас к первоначальной сфере формирования самосознания. Когда я мысленно воссоздаю в памяти тот тип человека, с которым я столкнулась в России, я очень хорошо понимаю, почему сегодня он видится нам более «анализируемым», оставаясь при этом честным перед собой: процесс подавления у него менее глубок, менее интенсивен, тогда как у представителей древних культур он создает барьер между сознанием и бессознательным. Это позволяет лучше понять то, что является центральной и главной проблемой практики анализа: в какой степени наша природная эволюция остается обусловленной инфантильными составляющими психики? В какой степени это дает толчок патологической регрессии, заставляя нас откатываться на тот уровень сознания, которого мы достигли на предшествующих стадиях, так и оставшихся для нас непреодоленными?

И когда я занялась психоанализом, мне пришлось осознать, что, для того чтобы понять структуру человека здорового, мне придется углубиться в состояние патологии, словно через лупу прочитать то, что у нормального человека спрятано под привычным и нераспознаваемым. Крайне осторожно и кропотливо анализ раскапывал слой за слоем, извлекая на поверхность некие сугубо примитивные элементы, и уже с самых первых ударов кирки великого Фрейда неопровержимость его выводов упрочилась, но чем больше копали, тем больше осознавали, что психический субстрат не только больного, но и здорового человека – настоящая витрина того, что мы называем похотью, насилием и т. п., в общем всего того омерзительного, чего мы больше всего стыдимся. Как бы ни были обоснованы эти выводы и какую бы движущую силу этого обоснования нам ни предлагали, об этом нельзя сказать ничего более позитивного, чем сказал Мефистофель в «Прологе к Небу» о человеке, этом маленьком Боге на земле:

«Он жил бы намного лучше, если бы ты не принес ему отблеск небесного огня;

Он зовет его разумом и использует, чтобы быть большим зверем, чем сам зверь».

Ибо если процесс цивилизации и позволяет преодолеть эту стадию – через случайности практического опыта, то только ценой ослабления инстинктов, а стало быть потерей энергии и жизнеспособности: наш исход – человекозверь, лишенный своей сущности, перед лицом которого животное, в его состоянии дикой некультурности, предстает почти что истинным хозяином земли. Грустная перспектива, которую рисует нам эта точка зрения, – а она едва ли более оптимистична для здорового человека, чем для больного, который мог бы, по крайней мере, мечтать о лекарстве, – сбила с пути многих изучающих психоанализ: она ввергает в пессимизм, который сродни безнадежному неврозу.

Если бы мне было позволено добавить личные замечания, я бы констатировала в первую очередь, что благодаря ориентации, взятой психоанализом с самого начала, я поняла одну очень важную вещь: нельзя позволять себе впадать в общие выводы, провоцируемые малоприятными результатами, к которым время от времени приходишь, а нужно полностью погружаться в тщательное изучение каждого индивидуума и каждого отдельного случая, каким бы ни оказался итог. Именно этого-то мне и не хватало. Меня все еще переполняли впечатления прошлого, а я уже верила, что распознала в типе человека примитивного неразложимую основу детства, которая даже в зрелости остается нашим тайным богатством. Кропотливо и внимательно останавливаться на каждом человеке необходимо, чтобы избежать опасности впасть в ту «приятную» психологию, которая не ведет к реальности, а позволяет нам резвиться в эдеме собственных фантазмов.

Я никогда не сомневалась, что если мы, сторонники Фрейда, и нажили себе врагов и потеряли сторонников, то только по одной-единственной причине: несмотря на множественность точек зрения, наша внутренняя, совершенно естественная потребность толкает нас получить ответы на вопросы, которые мы бы предпочли оставить в стороне, в подвешенном состоянии, те самые вопросы, о которых мы заранее знаем, что не получим приятный для нас ответ. Могу предположить, что ситуация изменится, когда люди привыкнут к наиболее «шокирующим» откровениям психоанализа и когда они станут для всех банальностью. Хотя всегда остается соблазн добавить в вывод личную крупицу соли для усиления вкуса.

Вот почему психоанализу так долго пришлось ждать своего основателя, человека, который действительно захотел увидеть то, перед чем всегда из осторожности стыдливо опускали глаза. У него одного был тот независимый ум, который не смущали шокирующие или отталкивающие стороны его открытий. (Они его не озлобляли, но в то же время не приносили удовольствия.) И мы понимаем оправданность этого отношения, после того как он смог констатировать, что речь идет о вполне реальных фактах; простыми словами, радость мыслителя, любопытство искателя соединились в нас со столь великою способностью любить, с такой сильной жаждой подчинить себе суть вещей, что он ни на минуту не задумывался, какое же место они займут в иерархии привычных ценностей. Лишь только потому, что это была чистая увлеченность ученого (куда не примешивались ни второстепенные вопросы, ни второплановые чувства), он смог постичь вещи точно и откровенно, и ничто в мире его не остановило, даже то, что уважение к людям побуждало его хранить их тайны. Парадокс: человек, целиком посвятивший себя рациональному, – и иррационалист в нем срывает маску с рационального. Вот почему Фрейда невзлюбили раз и навсегда, едва он доказал, что самые первые стадии развития ребенка являются основополагающими для дальнейшей интеллектуальной и физической жизнедеятельности и их-то и нужно брать за основу. Не столько из-за того, что он заговорил о детской пансексуальности – утверждения самого по себе спорного, – сколько из-за того, что он показал, что это как раз тот источник, из которого постоянно черпается материал для личностного роста. А стало быть, чтобы лечить, нужно вернуться к истокам, к этой примитивной стадии, на которой начинает прорисовываться дальнейшая эволюция нашего существования; к этой первичной стадии, от которой мы никогда не освободимся, каким бы здоровым ни было наше поведение, даже если мы предпочитаем считать это на данном этапе «сублимированным».

Фрейд очень быстро ввел слово «сублимация» в свою терминологию и для него самого это слово значит – отклонение от сексуальной цели. Он подобрал слово-ключ (одно из тех, что сразу же снимает все недоразумения), согласно которому даже самые табуированные сексуальные извращения должны быть изучены как сублимации, потому что эти отклонения происходят в том же самом отделе психики, где и самые общественно ценимые сублимации, ведущие к духовным успехам в искусстве или науке, и в них участвуют все те же самые заблокированные, но неискорененные инфантильные элементы. Наше сознание своими собственными методами и по своей воле открывается проявлениям бессознательного, в котором мы никогда не переставали отрицать нашу изоляцию и возвращать себя к нашим общим корням со всем сущим. Вот почему яснее всего мы понимаем это на так называемом сверхличностном уровне наших интересов, соединяющих наиболее потаенные стихийные глубины нашей личности с тем, что во всех отношениях выходит за ее рамки. Вот почему нам удается «сублимировать», то есть отказываться от насильственности наших сексуальных стремлений. Я не преувеличу, если скажу, что сублимация тем сильнее, чем глубже она коренится в первобытных глубинах наших инстинктов, которые все еще остаются центром, определяющим наше сознательное поведение. Чем выше развиты эротические способности индивидуума, тем больше уверенности, что эти способности будут сублимированы, и тем дольше ему удается подпитывать эту сублимацию, не рискуя впасть в конфликт между проявлением своих инстинктов и приспособляемостью к реальности. Тем меньше в нем от аскета, в смысле бедного на инстинкты индивидуума, выдающего необходимость за добродетель, или же ослабленного болезнью человека, находящего утешение в слове «сублимация». Нет, здесь главенствуют «триумфаторы», а не аскеты, те, что способны даже в самом враждебном окружении почувствовать тайные узы, связывающие их со всем на первый взгляд чужеродным, колдуны, в самых иссушенных землях находящие источники воды, люди-творцы, а не люди-затворники, – именно поэтому они способны воздерживаться годами, чувствуя приближение к своей гавани и к своему внутреннему «я». Главное то, что они не делают концептуального различия между телесным и духовным, для них они гармонично сопряжены, образуя единую созидательную силу, – так струя воды в фонтане падает в бассейн, откуда снова берет свое начало. <…>

Когда осенью 1911 года, возвращаясь из Швеции, я встретила Фрейда на конгрессе по психоанализу в Веймаре, он от души рассмеялся над той решительностью, с которой я заявила о своем желании познать психоанализ, ибо в то время никто еще и не думал об институтах, которые были созданы позднее в Берлине и Вене для подготовки последующего поколения психоаналитиков.

Спустя шесть месяцев, после усердного самообразования в этой области, я специально приехала к Фрейду в Вену, и он еще раз пошутил над моей безрассудностью, когда я поделилась с ним своим намерением помимо него иметь наставником Альфреда Адлера (оба успели стать заклятыми врагами). Фрейд добродушно согласился с условием, что ничего из того, что происходит в одной и другой группе не будет распространяться. «Мы должны были прервать контакты между нашей группой и адлеровскими отщепенцами, – со всей откровенной прямотой потом написал он мне, – поэтому врачи поставлены перед выбором: посещать лекции или там, или тут. Не слишком это хорошо, но поведение отщепенцев не оставляет другой возможности. Не хочу налагать на Вас ограничений, но прошу, как не упоминать о посещении наших лекций там, так и у нас не говорить о лекциях Адлера. Сожалею, что не могу прикрыть перед Вами кулис научного движения».

Этот «обет молчания» был строго соблюден, так что прошли месяцы, прежде чем Фрейд узнал, что я оставила рабочую группу Адлера. Но то, что я хотела бы рассказать, не относится к теоретическим концепциям, ибо даже самая соблазнительная среди всех возможных концепций не могла бы меня отвлечь от того, что открыл Фрейд. Когда знакомишься с его методом исследования, понимаешь, что самому блестящему теоретику психоанализа не удалось бы заговорить меня от его чар и что никакие несовершенства теории Фрейда не смогли бы обесценить сам метод в моих глазах. Теории – в то время некоторые из них были еще в стадии разработки – были для меня скорее необходимым инструментом, обеспечивающим понимание Фрейда сотрудниками.

Но если бы я принялась объяснять, что ему позволило сделать свои открытия, я бы рассмешила его в третий раз. Это все равно, что пытаться уточнить, каким силам подвластны пальцы скульптора или рука художника. То, что провоцировало его открытия, было всегда внезапным откровением: ничего не было слишком изолированным или слишком эфемерным для его взгляда, который в любом нюансе, сколке психической жизни открыл бы полное выражение человека. Вместо того чтобы неспешно разворачивать свои мысли – пусть бы они были при этом самыми глубокими и самыми пророческими, – он был всегда готов действовать, причем с большой строгостью и скрупулезным вниманием, и поэтому этот метод, свободный от всякой теоретической зашоренности, – единственный, о котором стоит говорить.

В один из первых вечеров, когда собралась рабочая группа (это был первый год, когда в нее вошла женщина), Фрейд сказал вначале, что мы должны высказываться безо всякого стыда и смущения о предметах изучения, какими бы шокирующими они ни были со многих точек зрения. С присущей ему деликатностью, наблюдать которую доставляло мне удовольствие, он добавил, шутя: «Как всегда у нас будут тяжелые рабочие дни – с той разницей, что теперь среди нас есть „лучик солнца“».

Этот комплимент, сказанный по случаю, впоследствии тесно ассоциативно связался у меня именно с ним и его подходом к вещам, оказавшись столь емким: даже если в чем-то новые открытия были шокирующими и пугающими, для меня всегда пробивался «лучик солнца» за поступью рабочих дней. В моменты разочарования Фрейд удивлялся моему растущему интересу к психоанализу: «Однако я не занимаюсь ничем другим, как только учу стирать грязное человеческое белье».

Разумеется, и до него знали, что такое гладить и вытягивать белье, производя серию необходимых манипуляций, прежде чем сложить его в шкафы. Но то, что можно было извлечь из самого изношенного белья, собственного ли, чужого ли, не являлось больше отдельным фрагментом, но теряло свое свойство и самое суть фрагмента, потому что проходило трансмутацию опыта, и за ним начинала мерцать тайна целостного человеческого существа.

Даже когда крайне шокирующие и отталкивающие вещи были оголены, это не было помехой для моего ощущения за всем этим «лучика солнца». Эту мысль выразил однажды Фрейд, когда мы затронули эту тему, – он заметил с нескрываемым удивлением (и на этот раз он не подшучивал надо мной): «Даже когда речь идет о наихудших мерзостях, у Вас такой взгляд, как если бы дело происходило на Рождество».

Самое живое и наиболее яркое воспоминание о нашей последней встрече в 1928 году, которое я храню, – это огромные грядки, покрытые анютиными глазками вблизи замка Тегель, – голубой, светло-желтый, пунцовый калейдоскоп. Их пересаживали летом, и они терпеливо ждали следующего года, доцветая среди деревьев, которые роняли на них свои листья. Было настоящим отдыхом созерцать эти цветы, плавно варьирующие свои оттенки. Фрейд нарвал мне букет. Это была наша последняя прогулка по Берлину.

Несмотря на растущие трудности, которые появились у Фрейда с речью и слухом, перед его долгими годами страданий было еще несколько незабываемых бесед. Мы вспоминали 1912 год, начало моих психоаналитических штудий: где бы я ни находилась тогда, я всегда оставляла в своем отеле адрес, чтобы Фрейд имел возможность найти меня как можно быстрее, как только у него выпадет свободная минутка. Однажды, незадолго до моего визита, он получил ницшевский «Гимн к жизни» – это была моя «Молитва к жизни», написанная в Цюрихе двадцатилетней девушкой, которую Ницше положил на музыку, слегка изменив. Это было совсем не во вкусе Фрейда. Он, выражавшийся всегда с предельной сдержанностью, не мог одобрить оскорбительный энтузиазм, которым без всякой меры злоупотребляет лишенная опыта утрат юность. В приподнятом поначалу настроении, веселый и чистосердечный, он прочитал вслух последние строчки:

 В силах ли человек высказать о себе самое существенное и сокровенное? Смахивает на то, что невысказанным остается самое главное. Но когда остается замолчанной позитивная сторона этого главного, оно все равно прорывается через негацию – намечает свои контуры с помощью умолчаний. Проглядывает в ошибках и изъянах.

То, о чем я хочу сказать, началось внезапно, в пути, при очень личных обстоятельствах – выросло из недоразумения между лучшим, ближайшим другом моей молодости Паулем Рэ и мной: словно совершенно исправный экипаж столкнулся на полном ходу с препятствием и развалился на части. Внешних препятствий на нашем пути вроде бы и раньше встречалось немало. Но мы беззаботно и безмятежно шли своей дорогой: куда бы ни вела эта дорога, она, как нам казалось, никогда не разойдется с магистральной стезей нашей собственной судьбы. Недоразумение возникло из-за того, что я сделала шаг в сторону другого человека, и не в силах была передать – ради этого другого – всю правду и все мотивы этого поступка. Пауль Рэ – человек, которому труднее всего на свете было поверить в то, что его любят, увидел в этом шаге доказательство внутренней готовности к разрыву. Он и не подозревал, что никогда – ни до того, ни после – я даже близко не испытывала такой нужды в нем, как в тот роковой момент. Ибо давление обстоятельства, из-за которого я совершила этот необратимый поступок, разлучило меня не только с ним – разлучило с самой собой.

Только тот, кто всесторонне и глубоко знал моего мужа, кто любил и принимал его неординарный характер и темперамент, мог бы догадаться, что стоит за этими словами – «давление обстоятельств».

Причиной, породившей это давление, была неодолимая сила. Ее жертвой и стал мой муж. Неодолимая, ибо она не только заявляла о себе могучими зовами инстинкта, но и была одновременно неизбывной реальностью. И свое воплощение она нашла не в уговорах, она воплотилась в самой фигуре моего мужа. Бессмысленно рассказывать об этом тому, кто не сталкивался с особенностями, которых я не встречала ни у кого больше, кроме него.

У меня осталось впечатление, что Андреаса совсем не интересовали тогдашние мои чувства, к примеру эротическое возбуждение, которое могло бы подвигнуть меня на безрассудный шаг. Наоборот, он строго отделял то, что он называл нашей «роковой принадлежностью друг другу» от моих душевных движений по данному поводу. Что до моих чувств, можно сказать, что я относилась к происходящему совсем не по-женски: вообще мое восприятие Андреаса было таким же чувственно нейтральным, как и неизменного спутника моей юности Пауля. Но в случае с Рэ у меня было для того внятное основание, которое, хотя и проявлялось почти незаметно, все же явственно отделяло чувство самой глубокой дружбы от любви. Потому что чувствами мы всегда – глубже или поверхностней, – но все же воспринимаем телесную чуждость, некий телесный барьер.

Здесь же ни о чем подобном речь не шла: ни в самом начале, ни в последующие десятилетия. По-видимому, тут могли действовать иные причины: та известная очень многим женщинам непреодолимая скованность, которая яснее и лучше всего истолкована в психоанализе[24]. Однако опыт моей поздней молодости опровергает верность и таких умозаключений. Что бы ни думали об этом другие, мой муж был тогда уверен, что подобные «девичьи выдумки со временем пройдут». Однако «со временем» – обернулось всей жизнью и вобрало в себя даже его смерть, чего мой муж просто не принял в расчет.

Когда задумываешься над тем, насколько он был старше и опытней меня, и насколько я, кроме того, была наивней и ребячливее по сравнению со своими сверстницами, то его надежды и несокрушимая уверенность кажутся почти чудовищными. Меня же в то время настолько захватывала и занимала все мои помыслы потребность в полноте жизни, нежели упомянутый частный вопрос, что я не дала на него ответа не только ему, но и самой себе; сильнее меня волновала и переполняла скорбь по исчезнувшему спутнику: я поставила мужу условие, что не расстанусь с другом молодости, и он, в конце концов, пошел на этот компромисс. Мы оба еще недостаточно знали меня, мою «натуру» или, говоря иначе, то, что без нашего ведома управляет нашими поступками. Те девичьи представления, о которых говорил он, или даже выработанные воззрения, которых я придерживалась, не играли для меня решающей роли. Для понимания этой проблемы какой-то намек дает пример из совсем другой области, которого я уже касалась в своих воспоминаниях, – мой выход из лона церкви. Выход этот не был для меня проявлением своеволия или, тем более, фанатизма правдолюбия; я боролась с этим побуждением, которое так расстраивало моих родителей и вело к неизбежному скандалу. Боролась не только рассудком – я, если можно так выразиться, морально осуждала и страшилась своего возможного решения как формы нездоровой экзальтации. Но выбор сделала не я, выбор сделал мой сон, в котором на церемонии конфирмации мои губы выговаривали: «Нет!» Не скажу, будто я, проснувшись, убоялась, что поступлю точно так же и наяву; точнее будет сказать, что просто я тогда окончательно поняла, насколько невозможно мне будет выдавить из себя другой ответ даже для проформы.

То, что мы считаем своими мотивациями и убеждениями, очень часто напоминает, скорее, паутину в пору бабьего лета, которая рвется и улетает от малейшего ветра.

Когда вдруг поймешь это, жизнь может резко измениться. И вот однажды мы с мужем пришли к такому пониманию спонтанного изменения жизни, хотя в тот момент мы хранили молчание и так никогда больше не осмелились затронуть эту тему. Быть может, его подтолкнуло внезапное решение застать меня врасплох и овладеть мною. Во всяком случае, я проснулась не сразу. Меня разбудил какой-то звук, слабый, словно долетающий с другой звезды, – в нем был какой-то странно резкий оттенок, словно он действительно доносился из бесконечности… К тому же у меня было такое чувство, что мои руки не со мной, а где-то надо мной. Я открыла глаза и увидела, что они сплелись на чьем-то горле… Странный звук был хрипом моего мужа – я пыталась во сне его задушить. То, что я увидела над собой глаза в глаза – его лицо, – я не забуду до конца своих дней…

В связи с этим воспоминанием у меня всплыло другое: как незадолго до нашего обручения на меня едва не пало подозрение в покушении на его убийство… Возвращаясь вечером домой, в свою квартиру, которая располагалась довольно далеко, Андреас всегда прихватывал с собой короткий, тяжелый перочинный нож. И вот этот нож лежал на столе, за которым сидели мы с Андреасом. Спокойным движением он взял его и вонзил себе в грудь.

Я, не помня себя, выскочила на улицу и бегала от дома к дому в поисках врача. Попадавшиеся навстречу люди спрашивали, что случилось, и я бормотала, что человек упал и наткнулся на нож. Пока, наконец, найденный мною врач обследовал лежавшего на полу без сознания Андреаса, несколько брошенных им вскользь слов и выражение его лица дали мне понять, кого именно он подозревает в преступлении. Он не поверил мне, но, впрочем, вел себя тактично и оставался любезен. При ударе нож выскользнул из руки и сложился треугольником, поэтому лезвие не задело сердце, но рана долго не заживала.

Это был не единственный случай, когда мы оказывались на грани смерти, решали свести счеты с жизнью и улаживали свои дела, с тем чтобы навсегда покинуть этот мир. Нас обоих в одинаковой степени характеризовали приступы беспомощности и отчаяния. Правда, это были лишь мгновения, по которым едва ли можно судить о наших переживаниях и нашей внутренней жизни вообще. Нас ведь многое связывало: не только мировоззрение, но и врожденные склонности и пристрастия. Обычно, как мне кажется, эту сторону сильно переоценивают: да, такого рода близость наводит мосты, доставляет минуты радости и связывает чувством деловой общности, но не менее часто она лишь прикрывает глубинное несходство, и скорее сглаживает острые углы, чем по-настоящему спаивает между собой двух людей.

Само собой разумеется, я с самого начала старалась приспособиться к тем формам поведения, которые соответствовали его жизненной цели. Я даже была готова оставить Европу, когда на первых порах у нас появилась возможность отправиться в Армению, туда, где находился монастырь Эчмиадзин. Наш образ жизни тоже все больше и больше отвечал запросам моего мужа: подражая ему, я стремилась к простоте в одежде и пище, к жизни на лоне природы – вопреки своим изначальным северным привычкам я решительно переменилась и оставалась уже такой до конца своих дней: босиком ходила по траве, кормила с руки животных и птиц. Это вообще была область, где мы с мужем сразу нашли общий язык и на чем безусловно сошлись наши интересы – мир животных.

Мне вспоминается один характерный эпизод, случившийся в первые годы после нашего бракосочетания. Мы приобрели в качестве сторожевой собаки огромного водолаза, и однажды летней ночью мой муж решил прокрасться из сада к входной двери, дабы проверить, почувствует ли еще не привыкший к нему пес в нем хозяина или вора: он крался обнаженным, таким собака его еще не видела. Пробирался он так осторожно и ловко, с таким самозабвенно серьезным лицом и так напоминал подбирающегося к жертве хищника, что оба (это трудно выразить словами) походили друг на друга, как две тайны. Внутренняя драма, терзавшая собаку, эта борьба «за или против», так захватила Андреаса, что он, казалось, уже не играл, не притворялся, а весь отдавался противоречивому желанию, ибо ему и впрямь хотелось, чтобы его новый товарищ не только охранял, но и любил его. Собака страшно напряглась, но все же с блеском выпуталась из этой ситуации: угрожающе ворча, она отступила назад. Невероятно довольный таким исходом своей затеи, Карл громко рассмеялся и принялся восторженно обнимать прыгнувшего ему на плечи пса.

…Я гляжу из окон на фруктовый сад и представляю, как Андреас, закончив работу, еще раз обходит его; это обычно бывало в предрассветные сумерки перед отходом ко сну. Я вижу, как он, пробираясь неслышной звериной поступью по саду, будит черных дроздов, так ловко подражая их голосам, что они тихо отвечали ему и вдруг затевали свою услаждающую слух болтовню; слышу, как петух, крепко спавший в курятнике, с задорным тщеславием старался перекричать чужака-соперника.

Словом, мы с Андреасом совершенно одинаково относились к любому животному, но стоило делу коснуться какого-то конкретного человека, как наши взгляды чаще всего кардинально расходились.

В противоположность почти воинственной деловой устремленности моего мужа, мое приспособленчество было частью моей натуры, чуждой тщеславию и не знавшей конкретной цели. Я даже не могла бы сформулировать, что бы я назвала для себя первостепенным и главным, видимо, потому, что для достижения самого необходимого и увлекающего мне никогда не требовалось напрягаться, перебарывать себя или прилагать усилия. За какое бы дело я ни бралась, если все шло как надо, оно непременно должно было привести к этому загадочному главному. Правда, при этом всегда надо иметь в виду некое глубинное, тайное отчаяние, которое, каким бы ни было мое поведение внешне, всегда следовало за мной по пятам и от которого я так окончательно и не избавилась. Разница между моим нынешним и прежним поведением – в частности, относительно всех моих спутников – заключалась, собственно, в том, что если прежде вопрос, можно ли идти вместе с тем или иным из них одной дорогой и как далеко следует заходить по ней, казался мне имеющим разумный ответ, то позже вопрос этот едва ли имел для меня значение – по причине невыполнимости обязательств, которые я на себя возлагала.

Вследствие этого любая духовная деятельность, которой я занималась, обретала чрезвычайную самостоятельность, становилась самоцелью, которая требовала самоуглубления и одиночества. Как правило, она не имела отношения к нашей совместной жизни и к проблемам, которые эта жизнь перед нами ставила. Все то, что называют притиранием друг к другу, у нас практически отсутствовало. Поэтому годы – в конечном итоге четыре десятилетия – не принесли слияния интересов. Зато и не вынудили каждого из нас отступиться от того, что составляло смысл жизни.

Все это вряд ли объяснимо только на понятийном уровне, и все же было бы неверно видеть здесь отсутствие близости, которая с годами только нарастала. Доказательством мог бы послужить небольшой эпизод, произошедший незадолго до того, как муж вступил в последний год своей жизни. Тогда, поздней осенью, я заболела и около полутора месяцев пролежала в клинике, а так как с четырех часов дня я продолжала свои занятия психоанализом, муж получил разрешение навещать меня до трех часов – официальное время посещения строго ограничивалось. Для нас было совершенно внове вот так сидеть друг против друга: мы, понятия не имевшие, что такое семейные вечера «при уютном свете лампы», и даже во время прогулок старавшиеся не мешать друг другу, очутились в совершенно необычной ситуации, которая внезапно нас захватила. Мы растягивали и берегли минуты, как некогда во время войны люди, чтобы выжить берегли хлеб насущный. Свидание за свиданием проходило так, словно наконец-то свиделись после долгой разлуки возвратившиеся издалека. Когда я поделилась этой тихой радостью с Фрейдом, он с теплым восхищением писал мне, что «так долговечно проявляет себя только подлинное». Когда я, наконец, встала на ноги и вернулась домой, эти «больничные посиделки» стали невольно повторяться, и не только между тремя и четырьмя часами.

Я всегда живо интересовалась его внутренней жизнью. Но она никогда не была темой наших разговоров. Мне кажется, в течение многих лет мы затрагивали ее лишь дважды. Нам была свойственна эта манера: не смотреть друг другу в глаза, а жить, как бы повернувшись друг к другу спиной; взаимоотношения наши менялись, но манера эта сохраняла свою неизменную основу. Кроме того, мои занятия были сопряжены с молчанием, поскольку то, что я узнавала во время психоаналитических сеансов о переживаниях других, не предназначалось для пересказа; к тому же своими рассказами я легко могла отвлечь мужа от главного дела его жизни.

Довольно поздно, но все же на целых два с половиной десятилетия, Андреасу досталась профессорская должность в Геттингене; впрочем, уход на пенсию мало что изменил в его жизни: ученики и зарубежные коллеги, с ним работавшие, его не оставили. Я во всех подробностях помню его семидесятилетие. Празднование, устроенное официальными лицами и друзьями, застало его врасплох, тем более что его предыдущие юбилеи невозможно было отметить столь торжественно в силу тогдашних исторических потрясений. Его, ложившегося спать только под утро, в буквальном смысле снова подняли с постели. С каким внутренним волнением он стоял тогда среди собравшихся, отвечая экспромтом на поздравления, на слова искренней благодарности и на деликатные напоминания тогдашнего ректора университета, что от него еще многого ждут. Пылко и убежденно Андреас экспромтом набросал картину того, что, по его мнению, в грядущие десятилетия вообще в состоянии дать наука. Он предвещал уже начинавшееся взаимодействие, взаимопроникновение филологических дисциплин по примеру естественнонаучных. Я заметила, что у некоторых слушателей на глазах выступили слезы.

Однажды его едва не пригласили работать в Берлин, но приглашение так и не последовало из-за того, что готовившуюся к публикации работу нужно было завершить быстрее, чем полагал возможным мой муж. Вообще требования, которые невольно встают перед авторами работ научно-публицистического характера, помимо счастья заниматься любимым делом доставляли Андреасу изрядную толику раздражения, которое рождалось из естественного желания возложить ответственность за свою медлительность на какие-нибудь внешние помехи: так, например, в нем разгорелась почти безмерная по интенсивности ненависть к хозяину расположенного напротив трактира, из которого к нам доносился звук (надо признаться, весьма слабый) патефона.

Полностью отдавая себе отчет в недостатках его весьма своеобразной личности, нельзя пройти и мимо того, что именно эта своеобычность подарила ему такую насыщенную молодость и сохранила в нем юношеский задор. Над чем бы он ни работал, все было овеяно мыслями о будущем: благословенным или обреченным будущем, но о будущем вне каких бы то ни было временных рамок. Иногда он чувствовал себя беспомощным, иногда работал, не зная усталости, иногда впадал в состояние беззаботного ничегонеделания, но всякий раз его внутреннее содержание обновлялось с такой силой, какую я не встречала больше ни у кого. Даже в преклонном возрасте он оставался прежним: годы согнули плечи, он хуже слышал, но седая голова придала его облику большую выразительность, а темные глаза, вопреки синим старческим кругам под ними, казалось, обрели еще большую проницательность. Точно их сиянию мало было одной только темной глубины.

Абсолютная свобода, с которой каждый из нас отдавался своему делу, в то же время осознавалась нами как общность, которую мы старались сберечь; пожалуй, можно даже сказать, та особая тональность уважения друг к другу, к которой мы в конечном счете пришли, воспринималась нами как общее достояние и взаимная защищенность. Ибо об одном только муж проявлял удивительную заботу, даже если был очень занят: чтобы другой уверенно и радостно шел своим путем. Приведу в доказательство запомнившийся мне случай. Как-то в виде исключения я принялась сочинять рассказы – урывками, потому что с началом занятия психоанализом я совершенно отошла от прежних своих литературных увлечений, и необходимость концентрации и в том и в другом случае заставляла меня с головой погружаться в работу. Терзаясь угрызениями совести, я потом с несколько натужным смехом восклицала: «Наверняка все это время я была ни на что не годна и невыносима!» На что муж с таким просветленным лицом, которое невозможно забыть, ответил с ликованием в голосе: «Ты была такой счастливой!»

В том, что мы могли радоваться успехам друг друга, была не только доброта, как бы сильно она не проявлялась. Способность радоваться за другого… эта замечательная его черта, всегда означала, что он относится к другому как к себе, понимая, что в обоих действует одна и та же первопричина. Отсюда мощное, впечатлявшее всех выражение его лица, которое появилось у него со временем, – впечатление открывшейся ему реальности. Даже и сегодня, вопреки смерти, которая никогда его не интересовала, это особенное выражение находит свое продолжение во мне: каждый раз, когда я погружаюсь в потаеннейшие глубины своего естества, я встречаюсь с этой способностью радоваться за других. Быть может, именно он научил меня этому, когда, несмотря ни на что, признавал правоту каждого из нас.

Не было ли восхищавшее меня выражение его лица связано с тем, что оно отражало знание некой конечной истины? Не знаю. Прости, прости, не знаю. Но в те мгновения радости мне казалось, что эти мгновения знают это лучше меня.

Вспоминая Андреаса, я думала не о том, что миновало, а о том, что ждет впереди. Не поминовением усопшего это было, а постижением жизни.

 Из современных немецких писательниц почти все выдающиеся таланты принадлежат Австрии; зато в самой Германии мы находим писательниц, так сказать, наиболее передовых. Лучшие произведения германских женщин возникли под влиянием новейшего умственного течения: они являются прямым результатом участия женщин в духовной и социальной борьбе современности, главным образом – развития самой женской психики, ставшей более восприимчивой к волнующим ныне человечество задачам, скорбям и надеждам. В Австрии же появились произведения, которые благодаря таланту их авторов надолго сохранят свое вневременное значение праздника подлинной художественности. Самый тип современного человека остается ими почти незатронутым: одни из этих писательниц начали свою литературную деятельность еще в период «до-равноправия», другие вообще не обнаруживают интереса к этой равноправности женщин, третьи, наконец, исходят из точки зрения, диаметрально противоположной нынешней, и остаются верными старым идеалам.

Говоря об австрийских писательницах, нельзя обойти старейшую и самую знаменитую из них – Марию фон Эбнер-Эшенбах, хоть она и принадлежит к прошлому поколению. Безусловно, именно она должна быть поставлена во главе всей австрийской женской литературы, а ее лучшие произведения настолько популярны, что имя ее, вероятно, небезызвестно и в России. Немногие литераторы вообще могут сравниться с ней по силе дарования и тем более возвыситься до того глубоко юмора, мудрого и теплого, с каким она воспроизводит явления человеческой жизни. Но если по прочтении ее романов, новелл, философских сентенций и пр., вам представится случай с ней познакомиться, с этой маленькой, тихой, благородной седой женщиной с мягкими и плавными движениями, уловить на себе ее испытующий взгляд, полный почти подавляющего ума, то вас охватит такое чувство, как будто эта писательница все-таки не вылила в свои произведения тончайшей эссенции своей души, не вложила в них наиболее зрелых и сладких плодов своего богатого опыта. Складывается впечатление, словно она припрятала все это для себя, точнее, не для себя одной, а для бесконечно более интимной, тихой деятельности в кругу близких ей. Дочь графа Дубского и жена фельдмаршала, Мария фон Эбнер-Эшенбах творила, повинуясь исключительно глубокой внутренней потребности. И хотя, быть может, она видела в этом свое величайшее жизненное благо, но прежде всего и при всех обстоятельствах она оставалась женщиной, а не профессиональной писательницей. И эта-то особенность, по моему мнению, настолько отличает ее от нарождающегося типа женщин-писательниц, что она кажется принадлежащей иному, уходящему миру. Но, с другой стороны, именно эта черта и придает ей необыкновенное личное обаяние. Чарующее впечатление на собеседника производит то невысказанное или неописанное, неподлежащее обнародованию, те неизъяснимые душевные движения, о которых можно лишь догадываться по тонким складкам вокруг милого рта, по мимолетной выразительности взгляда. Можно ли сохранить в силе такое очарование или оно с неизбежностью изменит свои формы всюду, где отныне современная женщина-романистка из возвышенных побуждений решается показать в своих произведениях, беспощадно и беззаветно, всю свою внутреннюю жизнь с ее интимными откровениями и настроениями. На нескольких произведениях современных писательниц я попытаюсь показать, как совершается этот переход от прошлого к настоящему, как далеко он идет и какое значение имеет для литературы.

Впервые замечается влияние нового направления в романах австрийской писательницы Лели Киршнер, известной более под псевдонимом Осип Шубин, и, надо сказать, она принадлежит к числу тех художников, которых можно оценить только лишь в целом ряде картин, ибо ее оригинальность и красота выражаются не столько в строго определенных основных очертаниях, сколько в пленительно разнообразной игре ее духовной физиономии. Она то игрива, то задумчива, порой от мягкого настроения переходит неожиданно в иронический тон; она всецело вас захватывает и насмешкой, и серьезностью, кокетливой улыбкой и жгучими слезами. Изображает она почти исключительно жизнь австрийской аристократии и отчасти творческий мир, преимущественно жизнь музыкантов. Таким образом, круг, из которого она черпает материал, ограничен и находится в резком несоответствии с живостью и подвижностью ее настроений. Это напоминает ландшафт, лежащий перед нами в строго определенной, неизменной форме, тогда как над ним, точно другой ландшафт, расстилается небо, покрытое движущимися пушистыми облаками причудливой формы, полное игры светотени и придающее всей картине особое освещение. Но каково бы ни было это освещение – яркое или темное, ясное или туманное, – реалистическая отчетливость рисунка остается та же. Эта смесь строго реального изображения действительности с искрящейся субъективностью настроения в высокой степени характерна для таланта Осипа Шубина. Вот почему очень рано, уже в первом романе «Честь», автору удается достигнуть почти филигранного мастерства в обработке самого сюжета, тогда как слить в одно целое сюжет с проникающим его настроением посчастливилось ему гораздо позже, да и то в немногих произведениях.

У этой писательницы то несомненное преимущество, что, хотя она сама принадлежит к аристократии и имеет возможность более или менее близко наблюдать ее жизнь, она в то же время по своим мыслям и чувствам стоит гораздо выше своей среды и никоим образом не отождествляет себя с типами, так охотно изображаемого ею сословия, не разделяет его симпатий, надежд и стремлений. В этом кругу она чувствует себя так же уверенно и непринужденно, как в своем домашнем, будничном платье. К сожалению, эти благоприятные условия знакомости и освоенности в материале нередко увлекали Киршнер охотнее останавливаться на легких и игривых сюжетах, которые можно исполнять в форме грациозной болтовни вместо мучительного углубления в последние психологические бездны. После первого романа «Честь», за которым последовало множество других, собственно, только в «Gloria Victis» писательница значительно шагнула вперед. Полного расцвета ее талант достиг в двух тесно связанных между собой романах – «Асбеин» и «Борис Ленский». Но, словно не удержавшись на этой высоте, она снова падает и создает уже целый ряд весьма посредственных произведений.

В «Асбеине» и «Борисе Ленском» автор уже изображает не аристократический круг, а мир художников, и соответственно с изменившейся средой самый центр романа переносится из чисто внешних явлений во внутренний мир. Словом «Асбеин» автор обозначил те чарующие звуки, которые словно роковые, демонические аккорды врываются в жизнь Бориса Ленского, увлекают его на блестящий и беспорядочный путь виртуоза и, в конце концов, губят его гений. Рядом с необузданным Ленским, злоупотребляющим и музыкой, и женщинами, подобно ангелу-хранителю, стоит его жена Наталия. Принадлежа к высшей русской аристократии, она, не задумываясь, бросает родную семью, чтобы выйти замуж за плебея-художника, до самозабвения увлеченная благородством и самобытностью его таланта, – так женщина берет в ней верх над аристократкой. Но в неравной борьбе за нравственное и духовное величие своего возлюбленного с мрачными силами Асбеина Наталия, в конце концов, оказывается побежденной; она оставляет Ленского и возвращается в родную семью, где медленно угасает от неумирающей, безнадежной, глубоко печальной любви. И любовь эта, с такой страстной верой цепляющаяся за высшие проявления духовной личности избранника, хотя и не могла предотвратить его падения, но, подобно отвергнутому ангелу, постоянно витала вокруг художника, как бы указывая на утерянные небеса. Вторая часть «Бориса Ленского» – сжигающая его тоска по умершей жене и умершему величию, тоска, которая всюду его преследует и, в конце концов, доводит до экстаза, до галлюцинаций. Это же настроение овладевает им в момент смерти. Этот герой, с его сложной, тонко нюансированной душевной жизнью высокоодаренной и беспутной натуры, полной пронзительных подъемов и глубоких бездн, так ярко противостоит более или менее шаблонным представителям своего пола во многих женских романах, которые в лучшем случае могли бы послужить материалом для меткого очерка или ловкой карикатуры. То же самое можно сказать и о женских типах Осипа Шубина: начиная с первых романов, ее внимание приковано к некому женскому типу, резко отличающемуся своей самостоятельностью и оригинальностью от окружающих, и своего лучшего, врезающегося в память воплощения он достигает в героинях «Асбеина» и «Бориса Ленского» – Наталии и Ните. Последняя представляет полную противоположность Наталии, безгранично и беззаветно любящей. Из всех окружающих Ленского женщин одна только Нита сумела перед ним устоять, хотя в душе она боготворит его. И когда Нита увидела в своем гении-полубоге зверя, она совсем от него отрекается. Как и Наталия, Нита сбрасывает с себя светские путы, но не для того, чтобы отдаться влечению, – эта художница с недюжинным талантом ведет тихую, внутренне насыщенную жизнь, и, разочарованная в Ленском, сосредоточенная на зове своего дара, она постепенно отрешается от жажды личного счастья и семьи. Тем не менее ей чужда какая бы то ни была эмансипационная черта, которой непременно наделяется всякий самостоятельный женский тип, выводимый в современных романах. В ней, как и во всех женщинах Осипа Шубина, еще глубоко сидит «дама». Так, она очень смущена, когда ей приходится одной, без подобающего сопровождения, остановиться в гостинице; она возмущена и оскорблена, когда на выставке ее картин мужчины относятся к ней как к коллеге, совершенно игнорируя в ней женщину. И тем не менее она ставит на карту всю щепетильность светской дамы, когда своим самоотверженным вмешательством спасает Машу, дочь Ленского, ее честь и даже жизнь. Такие незначительные черточки в произведениях последнего времени производят на нас впечатление анахронизма и показывают заодно, как далеки все же от современного движения и брожения женских умов те аристократические сферы, в которых живут герои Осипа Шубина. Но с художественной точки зрения эти незначительные особенности служат тому, чтобы характернее оттенить героинь Осипа Шубина, и являются грациозным, пикантным придатком к натуре Ниты. В жизни Наталии же эти мелочи играют гораздо большую роль: здесь они являются не только пикантными подробностями, а имеют почти трагическое значение. В тот момент, когда Наталия слепо идет за своим возлюбленным, женщина побеждает в ней «даму», но впоследствии, когда композиторская карьера мужа все более и более идет вразрез с ее аристократическими привычками и ей приходится принимать у себя самое разношерстное общество, она энергично восстает против этого. Этот единственный и, по-видимому, незначительный проступок ее по отношению к мужу влечет, однако, за собой все неудачи Ленского как композитора, заставляет его гнаться за мишурными лаврами виртуоза и постепенно губит его талант. Таким образом, оба эти наиболее значительных женских лица сохраняют бессознательные привычки и повадки той среды, которую они переросли по своим идеалам. Но не то же ли самое касается самой Лели Киршнер, которую так увлекает легко ей дающаяся форма виртуозного изложения, которую так влечет писать для «занимательного чтения»? Ей недостает того, что в высшей степени характеризует ее соотечественницу Эмилию Матайя, известную под псевдонимом Эмиль Марриот.

Перейдя от Осипа Шубина к Эмилю Марриоту, испытываешь такое впечатление, словно взгляд наш перенесен с экспрессивной, умной и подвижной физиономии на спокойные очертания энергичного и замкнутого лица. Беллетристический облик Марриота далеко не так блестящ и привлекателен, но зато представляет настоящий литературный характер в самом строгом смысле этого слова. Ее первенец «Эгон Талмор» обладает почти единственной прелестью, той, которая свойственна всем, хотя и значительным, но незрелым пробам ее пера, – в них много говорится об основном настроении и идеях самого автора, но они не сполна еще воплощены в художественные образы. Но уже здесь Марриот затрагивает тему, с которой она затем почти не расстается и наиболее талантливой выразительницей которой она оказывается. С самого начала она рисует трагедию расшатанной семейной жизни и при этом указывает на то великое значение, какое для единичных личностей может иметь любовь к семье. Эту тему Марриот разрабатывает без всякой предвзятости или приверженности к пиетизму и традициям в обыденном смысле слова. С беспощадной резкостью рисует она картины семейной жизни среднего класса в Австрии. И эта бескомпромиссная критика всего существующего наряду с самым понимающим отношением к нему создает Марриот в высшей степени интересное положение среди современных писателей. Она не принадлежит к защитникам прошлого, с его идеалами благочестия, отрицающего право личности на самостоятельное развитие, но, с другой стороны, не сочувствует и проповедникам индивидуализма – она занимает между ними совершенно самостоятельное место. От первых ее отделяет спокойное, истинно беспристрастное отношение к предмету, от последних – само направление, которое приняло ее творчество. Она никогда не останавливается на исключительных явлениях или особенно выдающихся личностях; ее интересует скорее тайна заурядной человеческой жизни. Вот почему лучшим и наиболее глубоким образом в ее произведениях, который она рисует с особой нежностью, является образ матери – доброй, настоящей матери, которая, как естественный центр семьи, придает ей и святость, и крепость. Смягчается и успокаивается разлад, вызываемый такими противоположными чувствами, как самоутверждение и самоотречение, сливаясь в лице матери в одну любовь. Тем с большей страстностью нападает Марриот на жестокость и тщеславие родителей, которые засоряют этот живительный источник. И вместе с этим Марриот весьма естественно стала изобразительницей того сословия, которое лишено возможности основать семью и вынуждено влачить жизнь без очага, – католического духовенства. Ее новелла «С тонзурой», и еще более ее роман «Духовная смерть» принадлежащий вообще к лучшим творениям современной литературы, – ее подлинные шедевры. Духовенство обрисовано здесь с полным знанием быта, без какого-либо видимого пристрастия. Дефицит духа семьи – вот, по мнению автора, глубинная сокрытая причина мелочности, жесткости и бездушия, столь часто присущих этому классу людей, но в этой же точке – исток того, что делает их порой по-настоящему возвышенными и в некоторых случаях даже величественными. Потрясающее впечатление производят в «Духовной смерти» та кротость и покорность судьбе, с какими высказывается в этом смысле Гартек, вопреки своему призванию очутившийся в рядах духовенства. Гартек потому и не создан быть священником, что он человек и только человек. Борьба его против церкви не есть борьба скептика с авторитетами в делах веры, или мощный протест выдающейся личности против церковных преград и стеснений; это просто человек, страдающий за свои самые лучшие и простые сердечные потребности, за жажду теплых семейных радостей и обязанностей. В характере Гартека рельефнее всего выступает то, что в особенности выделяет Марриот между всеми другими писательницами: умение в нескольких пластических штрихах пронзительно подать в обыденном и простом общечеловеческое. Большинство женщин-писательниц, изображая мужчин, впадают в одну характерную ошибку, превращая каждую данную личность в олицетворение одной какой-нибудь необыкновенной стороны, неважно, дурной или хорошей, или открывают такую необыкновенную сторону в отношении своих героев к женщинам. До сих пор во всех женских романах мужчины то неумеренно предавались любви, то оказывались отрешенными аскетами и мечтателями. К счастью, герои Марриота не выходят из-под ее пера в каком-нибудь отношении чересчур мужчинами; вообще, в отличие от большинства писательниц, в ее текстах поражает спокойная, как мрамор холодная и неподвижная объективность. Ей в одинаковой степени чужд и ужас, и очарованность, которые высекают в душах большинства незаурядные личности. И взор ее отличается одновременно проницательностью и мягкостью, тою мягкостью, которая вытекает не из подъема чувства, а, наоборот, из переработки всякого чувства и основанных на нем суждений в спокойное, глубокое созерцание. Этому внутреннему характеру ее творений соответствует и форма, в которую она их облекает, – благородная, строгая форма сдержанной мощи, придающей своеобразную силу каждому выражению. Марриот избегает пользоваться дешевыми эффектами, чтобы подчеркнуть настроение; в особенно сильных местах она обходится без лишних слов и зачастую довольствуется недомолвками. Потому и женские типы у Марриота лишены преувеличенной мягкости и слащавости, и особой ее удачей я считаю бесконечно человечный и чарующий образ Паулы из «DER GEISTLICHE TOD». Не вознося Паулу на какой бы то ни было пьедестал, автор притом убедительно рисует ее как гармонически цельное создание, в котором художественно слиты односторонности и контрасты прочих натур. Так, Паула, питающая склонность к священнику, страстно и самоотверженно стремится к нему, но в то же время, когда это нужно, подавляет свое чувство. Мы видим, как она духовно превосходит все условные рамки женской морали и, невзирая ни на что, идет к Гартеку по первому его зову. Ее любовь побеждает и в нем всякие предрассудки. Наконец, мы видим ее, в молчаливой и нежной преданности готовящей ему его последнюю обитель, среди гор, в бедной деревушке, где ему суждено так скоро умереть. Какой поразительной правдой звучат ее слова, которые она произносит после его смерти: «нет больше утешения и примирении». И все же над трагической любовью Паулы, над ее глубоким страданием парит благодать – благодать семейной сплоченности – ее неподдельной близости с отцом и сестрами, которая, по ее собственным словам, дает ей почву под ногами и мужество продолжать эту жизнь. Никакая горечь не омрачает этот прекрасный образ, в котором ценно именно то, что он остается истинно женственным.

После этого романа Марриот долго не создавала ничего, равного ему по талантливости. Быть может, так протекал период внутренней борьбы, когда разыгравшийся в ней мировоззренческий разлад лишал ее душевного спокойствия и внутренней сосредоточенности, необходимых для создания чего-нибудь зрелого. Но вот борьба эта окончилась, и Эмиль Марриот, твердая в своих убеждениях, оказалась на каменистой и бесплодной почве церковно-католической традиции. Но и на эту почву Марриот встала так уверенно, что в ней вновь раскрепостился творческий дух, и, не изменяя своему религиозному настроению, она смогла проявить себя как художница с полной свободой в выборе сюжета и формы. Тогда-то она и написала одно из значительнейших своих произведений – «Его божество».

В этом произведении она прибегает к довольно рискованному приему, доступному только ее сильному, чисто мужскому таланту: она избирает для романа форму дневника, в котором рассказ ведет от первого лица мужчина, по всем своим воззрениям и личной жизни представляюший самую резкую противоположность с миросозерцанием автора. Эта смелая попытка блестяще удалась Марриоту, и, читая этот роман, никто бы не мог догадаться, насколько различны на самом деле точки зрения автора и героя. Тем не менее этого героя нельзя лучше охарактеризовать, как сказав о нем, что он во всем и везде ярый враг и антипод Марриота. Материалист, атеист и социал-демократ по убеждениям, он вышел со дна общества и упорным, прилежным трудом становится известным хирургом. Он влюбляется в очень юную девушку-идеалистку и становится ее женихом. Но невеста, испуганная его чувственной, хотя искренней и горячей любовью, оставляет его, а он в припадке неудовлетворенной страсти убивает ее. На каторге он пишет историю своей жизни, и, читая его исповедь, мы не можем не следить с живым интересом и симпатией за этим деятельным и по-своему здоровым характером, и невольно ставим его выше того несколько истерического создания, сопротивление которого довело его до убийства. Тогда как своего героя Марриоту посчастливилось воплотить с замечательной художественной правдивостью, несмотря на все антипатии к нему, парадоксально ей оказалось не под силу сколько-нибудь жизненно изобразить свою героиню столь же живой и невымышленной, хотя она и проникнута к ней такой необыкновенной любовью. Эллен в своей неспособности любить кажется не возвышенной, а просто холодной натурой. Чтобы избегнуть этого, автор должен был бы менее идеально, но более жизненно мотивировать характер своей героини, так, чтобы мы неподдельно ощутили, как разрушал герой иллюзии ее юности, как коробил ее чувствительность своей грубоватостью. Автор мог бы раскрыть в этой трагедии глубочайшую и интимнейшую тайну связи между опьянением и отвращением, увлечением и отчуждением, стянувшей тугим узлом судьбы двух героев. В одном месте, где испуганная Эллен молится в церкви перед ликом святого, пробуждающего в ней воспоминание о ее прошлой любви к священнику, кажется, вот здесь автор и читатель – в полушаге от истинной причины трагического конфликта между влюбленными. Это тайна скольжения двух символических миров мимо друг друга, а вовсе не следствие какой-то абстрактной чистоты Эллен. Но Марриот этого полушага не делает. И здесь выступают два роковых недостатка ее таланта: во-первых, некоторая ограниченность ее миросозерцания, которая мешает ей обнять все то, что волнует современного человека, а во-вторых – отсутствие в самом авторе эмоциональности и вибрирующей чувственности в широком смысле слова, которые необходимы, чтобы утонченными и чуткими нервами улавливать в явлениях их тонкие колебания. Короче говоря, в ней недостает лиризма. Если бы Марриот была лиричней, она искупила бы и смягчила свои самые ретроградные взгляды, ибо, благодаря более интимной и колоритной игре нюансов, она давала бы вместо правды сознательной мысли другую, более глубокую правду жизни. Но этот недостаток – закономерная изнанка ее дарования: ее талант скорее талант ваятеля, чем живописца. Вот почему типы Марриота являются перед нами всегда в таких твердых, резких, законченных очертаниях, что нам трудно проникнуть в изменчивость переливов их душевных состояний. Вообще, нельзя не обратить внимание на то любопытное явление, что в наше время, когда в произведениях мужчин-писателей то и дело преобладает филигранная и чувственная прорисовка настроений, среди женщин так мало лирических талантов. Почти всех их больше интересует изображение характеров, чем настроений, и они лучше владеют рисунком, чем красками.

Впрочем, о соотечественнице Марриота, австрийской писательнице Марии Яничек, живущей уже давно в Берлине, составилось мнение как о лирическом таланте, богатом красочными эффектами. Я не могу согласиться с таким мнением, хотя и допускаю, что ее романы, эскизы и новеллы отличаются насыщенностью палитры. Но я вижу в них не художественную колоритность, а только эффектный фейерверк слов. Ее излюбленные темы всегда носят до некоторой степени эротический характер, и трактует она их всегда с пылкой страстностью, часто в экзальтированных и высокопарных выражениях. В ее манере мыслить проглядывает любовь к эффекту, к остроумию, лишенному, однако, оригинальности, и при этом видно сознательное подражание ницшеанству или другим новейшим философским направлениям. Несомненно, темперамент играет весьма значительную роль в художественном творчестве, и этим объясняется интерес, вызываемый некоторыми страницами из Марии Яничек. Точно также, благодаря своему темпераменту, автору удается иногда более наглядно и живо изобразить внутреннюю жизнь, чем это может сделать даже более мощный талант, лишенный такого темперамента, или чем это вообще было бы возможно в более осторожную и сдержанную эпоху.

Считая сильно преувеличенными все отзывы о таланте Марии Яничек, за ней все-таки следует признать известные достоинства, в особенности если поставить ее рядом с прославленной австрийской писательницей баронессой Бертой фон Зуттнер. Судя по ее популярности, ей пришлось бы уделить на этих страницах чересчур много места; но на самом деле ее произведения составляют весьма незначительный художественный вклад в современную литературу. Имя ее никогда бы не достигло такой известности, если бы она не принимала самого живого участия в злобах дня, как, например, в назревшем вопросе о войне. Главным образом ее талант страдает от отсутствия чисто художественного элемента, единственно способного придать серьезным вещам глубину, а безделкам – их изящную прелесть. Свои типы и ситуации Берта фон Зуттнер освещает с одинаково скучной и однообразной, резонерствующей холодностью. Ее воззрения носят печать той банальности, которую охотно смешивают с ясностью изложения. От такой манеры веет чем-то уж очень старомодным. И мы давно уже переросли время, когда художественная литература, не без ущерба для нее, привлекалась к пропаганде временных задач. Самое незначительное явление, освещенное с какой-нибудь новой и своеобразной точки зрения, интересует нас бесконечно больше, чем длинные и скучные эскапады «социально-возбужденных» тем. В особенности женщины-писательницы должны как огня бояться всякой банальности, если только они хотят теперь что-нибудь высказать. В лице баронессы Берты фон Зуттнер Австрия дала весьма полезного и деятельного человека, достигшего громкой известности. Но гораздо важнее, что та же Австрия дала Эмиля Марриота и Осипа Шубина, два таланта, которым Германия вряд ли может противопоставить что-нибудь равное по благородству, грации и силе.

 Желание поразмыслить о том, что именно в современной немецкой драме может оказаться интересным для русского зрителя, возникло у меня впервые два года тому назад, когда я увидела на петербургской сцене «Ганнеле» Герхарта Гауптмана. Подобно картинам, повешенным на соответствующем месте и в подходящей раме и которые зритель рассматривает с надлежащего расстояния – географического и культурного, – немецкая драма именно в России, подумалось мне, может найти наиболее спокойную и глубокую оценку, вдали от шумной арены борьбы новейших литературных течений внутри самой Германии. В «Ганнеле» русская публика сразу познакомилась с наиболее высоким и зрелым произведением, какое только до сих пор создавала именно современная драматическая литература, и еще в такой характерной области, как психология детской души и поэтических грез. Поэтом у, намереваясь говорить о новых немецких драмах, я охотнее всего начну с «Ганнеле», подобно тому, как взбираешься на вершину горы, чтобы оттуда лучше обозреть окружающий ландшафт.

Во всех своих драмах Гауптман придерживался одного и того же художественного метода: он постоянно стремился изобразить человеческую жизнь преимущественно в заурядных ее проявлениях, не останавливаясь на исключительных моментах и редких эффектах. Этот художественный прием явился как бы протестом против односторонности прежней, отжившей художественной манеры – новому направлению, без сомнения, удалось одержать уже многочисленные победы. В самом деле, постепенно раскрылись глаза на многое, что до сих пор казалось нам обыденным, незначительным, но что, однако, теперь, со сцены, производит на нас глубокое впечатление. Это победное шествие нового принципа, конечно, далеко еще не завершено; напротив, можно предвидеть момент, когда и сцена с ее средствами, и публика с ее художественными взглядами на людей и вещи достигнут такого развития и усовершенствования, что нежнейшие и неуловимейшие проявления человеческой души обретут недоступное сегодня драматическим средствам красноречие. Но вместе с тем нет сомнения, что тогда для сцены и ее способности развиваться наступит предел. Как только сцена усвоит все то, что она, по существу своему, способна вместить, она должна будет отвечать новым, совершенно изменившимся требованиям. Уже в «Ганнеле» сильно чувствуется, как, в сущности, для драматурга недалек этот предел возможного и доступного на сцене. Местами лучшие сами по себе сцены пьесы кажутся лишь иллюстрациями ко всему произведению, которое необходимо читать, чтобы им вполне проникнуться. И вот что чрезвычайно интересно: в поэтическом произведении Гауптмана перед нами раскрывается огромное богатство душевных движений, и хотя они все без исключения скрыты в довольно несложном сюжете, но понадобилось живую действительность перенести в область грез и сновидений, чтобы заставить нас пережить все притаившиеся в сюжете оттенки эмоций, иными словами, пришлось прибегнуть к новому художественному приему для проявления внутреннего психологического элемента, для того, чтобы, так сказать, немая душа заговорила.

И в самом деле, с внешней точки зрения сюжет «Ганнеле» крайне несложен и даже беден. Здесь выведена кроткая, печальная, почти бессодержательная жизнь ребенка, умирающего тихо, без слов и жалоб. Только в горячечных видениях девочки развертывается необыкновенное богатство душевных переживаний, переворачивающее все в наших чувствах: на место простого сострадания к ребенку приходит глубокий интерес ко всем переживаниям нежной, взволнованной детской души. Этот переворот настолько же глубок, как и тот, что происходит на сцене с бедной Ганнеле, когда она после смерти из жалкой «Lumpenprinzeschen» в ободранной юбочке превращается вдруг в настоящую принцессу в белом шелковом платье, с чудесными стеклянными башмачками на ногах.

И здесь Гауптман в полной мере выступает мастером своего знаменитого метода, заставляя нас обращать внимание на мелкие, незаметные черточки человеческой жизни, на которых он, однако, умеет показать, с какой красотой и глубиной они могут быть воспроизведены. И тут форма сновидения является как бы волшебною лупою, которая делает доступным нашему глазу то, что без нее осталось бы навсегда незамеченным. И потому сюжет для него – лишь тот ровный фон, на котором лучше всего должна выделиться играющая всеми цветами, беспокойная, мятущаяся жизнь мира грез и сновидений. Убогая постель в ночлежном доме и на ней в нищенской, безобразной обстановке больной ребенок – все это напоминает намеренно грубо выточенную деревянную раму для нежнейшей пастелью написанной картины.

Если бы Гауптман вместо этой маленькой детской души выбрал более развитую и искушенную жизнью душу, то его прием – психология грез – мог бы осветить лишь весьма незначительный пласт имеющегося у него материала, и перед автором, таким образом, предстала бы альтернатива: либо совершенно оставить нетронутой обширную полосу психологического мира своего героя, тем самым лишив его образ ясных очертаний, или же внести в эти грезы самые запутанные, неуловимые в своей изощренности элементы, что еще в большей мере повредило бы художественной цельности произведения. Именно благодаря простоте и непосредственности детского мира Ганнеле перед нами проходят отчетливые, яркие картины, в которых художественно сливаются в одно целое и грезы, и действительная жизнь. Каждую из этих картин воспринимаем мы сквозь фантазирующую детскую душу, и потому они получают своеобразное двойное освещение – как бы дневное и лунное одновременно, – и в этом кроется одна из тончайших прелестей его произведения: оно оборачивается, мигая, то реальностью, то фантасмагорией. Оно реально постольку, поскольку мы на все происходящее на сцене смотрим лишь как на воспроизведение действительности, пережитой Ганнеле, но играет в фантастическом свете, ибо сама эта действительность представлена нам в сказочных формах, в которые лихорадочный бред больного ребенка непроизвольно облекает все свои заветные стремления и желания. И это таинственное двойное освещение, которое каждому знакомо из собственных сновидений и грез, сгущает напряженность и интерес – возникает такое полное смысла сцепление всего разрозненного в отдельных сценах, часто создается впечатление, словно в этих грезах разыгралась перед нами действительная драма. Но для наблюдательного зрителя настоящая драма кроется не в сценах, которые проходят перед нами, а где-то позади – в той мотивировке, которую дает им душа Ганнеле. И чем дальше разыгрывается драма, тем все яснее из фантастических сцен проступает духовный образ Ганнеле: стоит лишь вспомнить большую центральную сцену, в которой злой отчим дает перед гробом ложную клятву, чем обрекает себя на муки ада. Она была бы резка и груба, напоминала бы скорее пошлое нравоучение, если бы не имела мотивировки в самой душе бредившего ребенка, – а благодаря этому сцена эта является просто маленьким психологическим шедевром. Безответное, терпеливое дитя удовлетворяет свою детски-наивную жажду мести. Что-то дикое и страшное вспыхивает в маленьком торжествующем сердце Ганнеле, когда ей хотя бы в бреду удается видеть, как ее злой мучитель низвергается в ад, и затем в гробу у нее в руках начинает светиться ключ от рая. Все остальные персонажи постепенно стушевываются, пока, наконец, ночь опять сменяется днем, и в заключение мы снова оказываемся там, где автор хочет нас видеть, – в богадельне, у одра умирающего ребенка.

Так повсюду, где Гауптман остается верным своему основному методу – находить в простом глубину и разносторонность, – он является перед нами волшебником, открывающим все новые и новые сокровища, волшебником, способным глубоко трогать нас.

Разбирая Гауптмана, я хотела бы остановиться еще на одной его драме, которая на этих днях благодаря игре знаменитого итальянского актера Эрметте Заккони, снова воскреснет для берлинской публики. Я говорю об «Одиноких»[27] (известных в переводе и в России) – драме, которая неподдельно изумляет изяществом формы и нежностью оттенков, из которых так тихо и трепетно произрастает большая, сильная любовь, почти лишенная чувственности. Все что происходит перед нами на сцене, окутано этой любовью, которой мы почти не видим, но чувствуем, как она витает и ложится на все окружающее, точно как в современной живописи краски и контуры часто служат лишь для того, чтоб отчетливее наметить невидимый воздух, окружающий предмет и таким образом придать ему настоящее освещение и живую пластичность. Есть что-то глубоко современное в любви «Одиноких» – тех людей, которые не перестают чувствовать себя одинокими даже тогда, когда они любят, даже когда становятся «удвоенной сущностью». Быть может, в глубоком понимании своей собственной натуры они черпают силу и мужество – не принадлежать всецело друг другу, а лишь посылать один другому из своего одиночества сочувственный привет, чтобы затем снова разлучиться. Ибо они отлично понимают и чувствуют, что всякая любовь, даже самая сильная, горячая и самоотверженная, преобразовывающая всю жизнь, в конце концов, не что иное, как лишь привет – понимающий взмах руки человека человеку, звезды звезде – без надежды на окончательное слияние, без изживания одиночества в себе самом.

Слабые стороны этого произведения лежат отчасти в психологии обоих влюбленных как двух нравственно выдающихся личностей. Гауптман не нашел здесь для своей цели подходящих средств. Насколько поразительно правдивой и жизненной вышла у него молодая жена Иоганна, нравственно ничем особым не выдающаяся, но нежная и ласковая, настолько же слабо и недостаточно рельефно обрисована перед нами душевная жизнь студентки Анны Марр, в которую влюбляется Иоганн. С особой тщательностью, не упуская ни малейшей характерной черточки, создает Гауптман над Анной ореол крайней эмансипированности и самостоятельности. Но в смысле духовного превосходства все эти преимущества Анны имеют лишь отрицательное значение, и для нас остается непостижимой та более глубокая причина, по которой именно эта девушка способна понимать душевную жизнь одинокого Иоганн а и слиться с ним в одно существо. Без сомнения, само звание «цюрихской студентки» – уже известный ярлык для современной молодой девушки; но этого одного еще мало, чтобы получить живое представление об ее индивидуальности.

Еще резче проявляется этот недостаток в самом Иоганне – центральной фигуре всей драмы. Духовное величие его остается для нас в тени. Все, что мы видим в нем, рисует его как человека вспыльчивого, несколько слабовольного, невоздержанного, страдающего от своей нервной организации и мучающего жену всеми капризами неуравновешенных людей. О том, что он человек выдающийся, известный учеными трудами, что он стоит одиноко и непонято со своими душевными устремлениями, – об этом нам рассказывает автор, но мы отнюдь не можем сделать такого вывода из жизни самого героя. В результате совершенно неожиданна для нас двойственная мотивировка его последующего поведения. С одной стороны, не только духовное одиночество, страстные поиски души, которая могла бы его понять в совершенстве, являются логическим мотивом его любви к Анне Марр, но в такой же степени эта любовь зависит от его нервной, шаткой натуры, благодаря которой он постоянно является игрушкой всевозможных настроений. Вместо того чтобы производить впечатление человека сильного в своем одиночестве, он кажется нам, скорее, слабым и безвольным. В результате этого причина и следствие то и дело обмениваются здесь ролями. Психологическая мотивировка, которая, казалось бы, должна объяснить нам весь трагизм одинокой жизни выдающегося человека, на самом деле незаметно все больше и больше уступает место какому-то патологическому фактору. Поэтому вся ситуация начинает казаться нам весьма печальной, но лишенной высокого трагизма. При этом наиболее достойной сожаления оказывается жена Кэти, осужденная жить с таким человеком, да к тому же еще неподдельно любящая его.

И все же эта тонкая психология с ее теплыми, мягкими красками, чисто современное отвращение к прописной морали добра и зла, глубокое сострадание ко всем действующим лицам, и вообще мягкий тон, которым пронизана пьеса, – все это составляет прелесть чисто гауптмановской манеры диалога со зрителем, которую ни с чем не спутаешь.

В «Одиноких» талант Гауптмана далеко шагнул вперед в своем развитии. Но все-таки не свернул с первоначально избранного им пути, и это обстоятельство сослужило большую службу немецкой драме, уже давно ожидавшей того творца, который был бы в состоянии освободить ее от всего искусственного, надуманного. Вокруг Гауптмана группируется кружок людей, которым дороги и понятны его интересы. В нем одном видят они воплощение и осуществление своих надежд на утверждение нового направления в немецкой драматургии.

Среди этих горячих поклонников и продолжателей молодой писатель Макс Гальбе, уже известный по его первой драме «Юность», которая имела такой блестящий успех, какой трудно себе вообразить для дебютанта, и уже вскоре после своего появления праздновала сотый юбилей своей постановки. Полагаем, что этого одного достаточно, чтобы подробнее на ней остановиться: такой колоссальный успех, продолжающийся к тому же так долго, не может считаться случайным, тем более, если принять во внимание, что автор еще так юн. Успех такого произведения весьма типичен для нашей литературной эпохи и для читающей интеллигентной публики, ибо пьеса обязана своим успехом именно публике, а не «толпе». Автор настолько художественно овладел сюжетом, что, несмотря на реализм, даже довольно грубый натурализм изображения, в пьесе излился в конце концов весь имеющийся у автора запас лиризма, и все произведение проникнуто одним сильным поэтическим настроением. Содержание драмы может быть передано в нескольких словах. Молодой студент заезжает в дом католического священника в Восточной Пруссии. Здесь юноша снова встречается с Анной, подругой своего раннего детства. Оба влюбляются друг в друга, и в одно прекрасное утро он соблазняет ее. Анна – несчастный плод такого же обольщения ее матери – сознается во всем священнику, ее приемному отцу. Последний объясняется по этому поводу со студентом Гансом и решает, что тот теперь должен уехать, чтобы затем вернуться за Анной. Этой в высшей степени сомнительной надеждой на будущее закончилась бы драма, как вдруг слабоумный брат, полукретин, исполненный ревности и гнева против Ганса, стреляет в студента. Анна бросается между ними, пуля вместо Ганса попадает в нее и убивает. Развязку эту, с насильственной смертью от руки третьего лица, очень порицали с технической точки зрения. И в самом деле, с чисто технической стороны можно оспаривать художественную необходимость этой пули. Но, оставляя в стороне технику, я лично нахожу весь образ действий полоумного, и всю его фигуру, как ее вывел Гальбе среди остальных действующих лиц, чрезвычайно правдоподобной и удавшейся. Без этого идиота, казалось бы, не хватало существенного штриха для цельности почти символического характера всей драмы. Со своей звероподобной улыбкой, с тупоумным выражением, с только что сорванными в огороде весенними редисками, которые он тут же пожирает вместе с прилипшей к ним землей, он, конечно, представляет странный и резкий контраст с первой любовью этих двух юных существ. По своей грубой и низменной натуре кретин напоминает кусок дикой, необработанной почвы, он находится на границе между природой и людьми и воплощает собой человеческую натуру со всеми ее инстинктами, он – слепая разрушительная сила неосознанных влечений. И глубокий смысл скрывается в том, что этот пасынок природы сыграл такую роковую роль, – явился судией и разрушителем счастья любящей пары. Подобно тому как с весной и ее поэзией красота связана лишь внешним образом, но не определяет сущности совершающегося в природе страшного брожения сил, так и в глубине наивной любви Ганса и Анны скрыто нечто такое, что больше напоминает дикого зверя, чем нежный весенний цвет. И в их взаимном притяжении блаженство идет рука об руку с разрушительной силой, самоотречение слито с бессознательной жестокостью, так что люди являются, собственно, игрушкой в руках всемогущей воли, обновленных, творческих и властных природных сил. И эти слепые силы в одном и том же объятии приводят их к высшему расцвету и низвергают в бездну небытия.

Психология обоих влюбленных проста и ясна. Анна – очень молодая женщина, по природе своей предназначенная к ранней и сильной любви. При всех обстоятельствах первому, кто пошел бы ей навстречу, она отдала бы вызревшую в ней готовность к любви и связала бы с ним свою судьбу – безразлично, насколько он отвечал бы ее порыву. Страсть Анны к Гансу по своей внезапности и невоздержанности – весьма здоровая и непосредственная: в любви ранней юности предмет почти всегда случаен, но на него изливается вся возбужденная фантазия. Ничто не заставляет Анну ни бороться, ни отнестись критически к своему поступку, ибо такое отношение является лишь результатом опыта и интеллектуальной зрелости, а робкое раздумье в минуту сильной страсти – всецело результат воспитания. Анна же неопытна, невоспитанна, неумна, и это-то особенно и трогает нас в этой фигуре: с такими случайная первая любовь всегда становится роковой.

При первом пробуждении своего сердца она вся израсходовала себя, она отдается – и затем жизнь делает с ней все, что захочет. Все эти переходы в драме весьма правдоподобны и хорошо изображены, в особенности хорошо отмечено различие между нею и Гансом. Вначале он представляется в сравнении с ней юношей очень развитым, с широкими устремлениями, и здесь ее подчиненность как женщины совершенно естественна. Но вскоре она встает рядом с ним как более зрелая в своей любви, более опытная. Его же, наоборот, мы видим теперь неуверенным в себе, почти беспомощным, робким мальчиком. Гансу противостоит католический ксендз, который также любит Анну, но как аскет – он убеждает ее уйти в монастырь. Весьма интересно следить за тем, как это узкое миросозерцание ксендза берет верх над миросозерцанием Ганса, поскольку последний, несмотря на свободу своих воззрений и все преимущества интеллектуального развития, не только не в состоянии справиться с собой, но и оказывается на краю пропасти. Ганс представляет собой не только воплощение первой молодости, но вполне определенной современной молодости, представителей которой мы, к удивлению своему, находим во всевозможных слоях. Эти люди по слабости воли до известных пределов отдаются страстному желанию, то есть наперекор всему их существу прислушиваются к голосу своей страсти, но только под условием неизбежно следующих за этим угрызений совести. Их любовь не составляет одну из ступеней той лестницы, взбираясь на которую они надеются стать людьми, напротив, в лучшие минуты она кажется им заблуждением. Характерно, что герой последней драмы Макса Гальбе – «Мать-Земля» – такого же покроя, как и Ганс; он, так сказать, Ганс, успевший вырасти и возмужать, причем он от этого ничего не выиграл. Мы будем знать содержание всей драмы, если представим себе, что Анна не была убита, но через несколько лет вышла замуж за толстого помещика и что Ганс, покинув ее, женился в столице на другой женщине, привлекшей его умом и энергией и сумевшей своей рассудительностью всерьез привязать к себе. Но затем жена его теряет, когда он, возвратясь на родину, снова встречается с подругой юности. В его первой возлюбленной воплощаются для него воспоминания детства и любовь к родине – то, что он называет «матерью-землей» и куда он уходит от душевных бурь, хотя бы только для того, чтобы вместе со своей возлюбленной покончить счеты с жизнью. Его возвращение на родину психологически совершенно понятно, ибо все его духовные стремления свелись лишь к тому, чтобы уцепиться за юбку женщины, которая пользовалась им как орудием для борьбы за женские права. Можно также допустить, что возлюбленная его могла предстать перед ним в еще более идеальном освещении, хотя ничего идеального она не совершила и лишь из-за денежных расчетов вышла замуж за нелюбимого толстого помещика. Все это вызывает такое заключение, что если эти люди и сродни людям из «Юности», то все же молодость им куда более к лицу, чем зрелый возраст.

Однако – да простится мне смелость такого обобщения – не является ли обаяние юности спасительным кругом всего этого нового направления, единственной естественной средой немецкого натурализма самого по себе?

Современная драма начала с того, что отбросила совершенность фразы и красноречие, господствовавшее до этого в искусстве, и противопоставила им смелый реализм, назвав это все своим «натурализмом». Само собою, что в этом направлении она не остановилась перед самыми резкими преувеличениями, но тем не менее это была поправка, которая вскоре сама собой уравновесилась и принесла спасение всей драме: она вдохнула в нее и во все сценическое искусство новую, свежую юность. Реализм в его резких преувеличениях постепенно теряет свое значение, и если вначале к нему особенно охотно прибегали для изображения непременно уродливых явлений и самых гротескных из форм, то вскоре одумались и сообразили, что ведь не для этого вызван к жизни реализм, а для того, чтобы вообще провозгласить свободу художественного творчества. Таким образом, настало время драме целиком окунуться в современную жизнь, раскрыть современного человека во всем том, что его мучает, восхищает, удручает и причиняет ему страдания; одним словом – человека, испытавшего тысячу новых бурь и пережившего тончайшие духовные эмоции. Но, заметьте, почти ничего из всего этого не отразилось ни в драме, ни на сцене. Без сомнения, реалистический рисунок значительно усовершенствовался в сравнении с устаревшими приемами художественной приукрашенности, но мы не довольствуемся одним только реальным изображением того, как люди говорят, пьют кофе, одеваются или смотрят из окна. Пока нас захватывала сама новизна формы, мы не так живо ощущали отсутствие достойного ее содержания, и на всей драме была разлита красота первой молодости. Теперь же, когда эта красота уже увядает, и мы жаждем увидеть одухотворенным выражение всех черт лица, тронутого печатью опытности. Ведь если лицо – в том числе лицо искусства – не преображается струящейся от каждой морщинки силой духа, в его состарившихся чертах отражается только тривиальность.

В одном из отделений спального вагона шла оживленная беседа. Голоса разговаривающих доносились через открытые двери в соседнее отделение, особенно один голос, нервный, слегка хрипящий, переходивший на верхних нотках в фальцет. В тоскливой духоте вагона слова его звучали страстно и убедительно:

– Меня волнует этот процесс. Я ненавижу газеты с их рекламами и шантажными сообщениями, я никогда не читаю душераздирающих описаний всех этих убийств из-за любви, с финалом на скамье подсудимых. Но в этом процессе есть что-то особенное.

В руке говорившего зашелестела газета.

– Вы, Адриан Петрович, пожалуй, не поймете того, что именно произвело на меня такое впечатление… Эта девушка не выходит у меня из головы. Почти библейский образ! Она омывала ноги своего любовника. А он бил ее по голове.

Адриан Петрович вынул тонкий носовой платок и, медленно развернув его, ударил им по коленям, стряхивая дорожную пыль и пепел. Потом он смял платок в руке, молча и пристально посмотрел на собеседника и ответил мягким приятным баритоном:

– Для меня эта подробность с омовением ног грубому любовнику только противна. В этом есть что-то истерическое. Восторженная любовь, коленопреклоненная – и в результате окровавленный нож. В этом есть что-то невыносимое для нервов. Право, я удивляюсь вашему пафосу, Сергей Дмитриевич. Не нужно никакой особенной морали – достаточно одной капли эстетического чувства, чтобы понять всю пошлость этой мелодрамы.

Собеседник ответил стремительно, но несколько смущенно:

– Вы не поняли… Меня заинтересовал не финал, не само убийство, а совсем, совсем другое. Ведь настоящая трагедия разыгралась гораздо раньше, тогда, когда эта девушка перестала омывать ноги своему любовнику, когда кончились все эти истерические, как вы выражаетесь, нежности. Нежности-то и спасали любовь от грубости жизни. Любовь – как нежное растение, за которым надо ухаживать, осторожно, бережно… Умерла любовь, наступило отчаяние с его безрассудными жестокостями.

Адриан Петрович пренебрежительно рассмеялся.

– Экая поэтическая душа у вас, Сергей Дмитриевич! – заметил он. – К чему эти цветы красноречия! Любовь всегда одинакова, она живет мгновениями, много-много – часами, загорается, потом потухает. Такова она была от рождения времен, такой она и должна быть – случайной, летучей…

– Нет, вечною! – острым фальцетом вскрикнул Сергей Дмитриевич. – Вечною, до смерти. Но для этого надо жить любовью, не разлучаться, отдаваться ей, служить ей и ничему другому. Ничему и никому, ей одной.

Адриан Петрович соболезнующе вздохнул и сказал с игривой улыбкой:

– Я вижу, мой друг, вы в каком-то сентиментальном настроении!.. Уж не хорошенькая ли блондинка, которая только что проходила по коридору? Хотите знать, кто она? Я был ей однажды представлен. Она вдова, а теперь, говорят, у нее завязалась какая-то любовная история. Кажется, им пришлось на время расстаться…

Поезд выбежал из тесной горной лощины и загремел по высокому железному мосту. Гудение колес заглушило слова собеседников.

Молодая дама, сидевшая в соседнем отделении, у самой двери, напряженно прислушивалась к замирающему разговору. По ее бледному продолговатому лицу, которое казалось измученным, помертвевшим, пробегали живые тени. Облокотившись на мягкую сафьяновую подушку, она с заметным волнением следила за горячим спором, доносившимся из открытых дверей. Одного из собеседников она назвала про себя «романтиком». Его доводы что-то шевелили в ней. Она чувствовала себя одинокой, подхваченной отливающей от берега волной, которая уносила ее вдаль, и она невольно цеплялась за каждое слово, которое соединяло ее с прошедшим. Когда беседа заглохла в шуме и грохоте колес, она откинулась к спинке дивана и закрыла глаза. Пред ней встало неправильное, острое, страдающее лицо того, с кем она простилась сегодня на станции железной дороги. Он стоял без шапки, и потом, склонившись, припал пересохшими губами к ее руке. Он целовал эту затянутую в перчатку руку безмолвно, долго и, удерживаясь от рыданий, слегка защемил ее губами. Раздался свисток локомотива, вдоль поезда пронеслось хлопанье вагонных дверей. Колеса дрогнули… Ей вспомнилось, что в последнее мгновение, когда он, не отпуская ее руки, пошел за двинувшимся вагоном, она произнесла одно только слово: «Осторожно!» Поезд ускорил ход…

Теперь они неслись по открытой равнине, залитой солнечным зноем. В вагоне было тихо. По коридору то и дело пробегал поездной кельнер, призываемый тонкими электрическими звонками пассажиров, которые требовали освежающих напитков. Из соседнего купе вышел молодой человек среднего роста с бледным безбородым лицом. Она сейчас же подумала, что это «романтик». Проходя обратно, он по ошибке схватился за ручку ее двери, растерянно посмотрел близорукими глазами, вспыхнул и, многократно извинившись, скрылся. Разговор за стеной возобновился, но уже более сдержанно, негромко.

Она продолжала чутко прислушиваться к долетавшим до нее отрывочным словам. Ничего нельзя было разобрать. Она нетерпеливо встала, прошлась по купе и, выйдя в коридор, остановилась у окна, прильнув лбом к прохладному стеклу. Ей хотелось еще раз взглянуть на «романтика». Его слова, вырвавшиеся в горячем споре по поводу петербургского судебного процесса, вызвали в ее душе целым рядом неотвязчивых воспоминаний образ только что покинутого человека. И он говорил недавно то же самое. И он говорил, что любовь – чувство нежное, которое боится всякой, даже случайной резкости и дуновения житейского холода. Он не хотел, он боялся разлуки. Он убеждал ее бросить все эти заграничные дела, которые остались нераспутанными после смерти ее мужа. Она взвесила их значение перед судом общественного мнения и с доверием к своему сердцу решилась на время уехать.

Теперь ей было больно, жалко, как если бы она выбросила из гнезда неоперившегося птенца – их новорожденную любовь.

Поезд, тяжело пыхтя локомотивом, подошел к пограничной станции. Публика хлынула на платформу. Молодая женщина сейчас же заметила «романтика» и, узнав его собеседника, пошла к ним навстречу. Они провели некоторое время, сидя за общим столом, в незначительной беседе. Возвращаясь в вагон, она приветливо предложила обоим спутникам провести некоторое время в ее купе.

– Будьте как дома, – сказала она с улыбкой на бледных губах. – Если курите, пожалуйста, не стесняйтесь. Я сама курю.

«Романтик» сел возле нее, по-студенчески заложив ногу на ногу. Адриан Петрович сел у окна напротив. Он провел своей выхоленной рукой с длинными пальцами по густым, низко подстриженным волосам. Это тихое движение руки по темной щетине волос, очевидно, доставляло ему неуловимое удовольствие. Затем он вынул из жилетного кармана небольшую матово-серебряную спичечницу с золотой монограммой, чиркнул спичкой и закурил тонкую сигарету. Казалось, он чего-то ожидает. Он бросил беглый взгляд на своего товарища, приготовляясь к молчаливому участию в его беседе с красивой блондинкой. На нее он как будто не смотрел. Но когда она вынула папироску, он вежливо нагнулся и протянул зажженную спичку.

– Это вы, Сергей Дмитриевич, заинтересовали меня вашею беседою, – сказала она, обращаясь к «романтику» с покровительственной добротой в утомленных глазах. – Ваши мысли казались мне более верными, чем возражения Адриана Петровича, и даже прекрасными. Только в одном пункте я с вами совсем не согласна. Вы отказываете любви в способности выдерживать разлуку. Мне кажется, вы этим оскорбляете любовь.

– О, нет, я боготворю любовь! – с живостью отозвался «романтик». – Но именно потому-то я и говорю: нужно любить любовь, чтобы не потерять ее.

Она ответила не сразу. В душе ее толпилось много возражений, но слова не приходили. Она не могла уловить их. И, кроме того, что-то мешало ей в эту минуту. Она потянула дым из папироски и, выпустив его, невольно подняла глаза на Адриана Петровича. Он все еще как будто не смотрел на нее, занятый игрою собственных мыслей. Солнце клонилось к закату, и красновато-золотистый столб света шел от окна. Вдруг она заметила, что прямо навстречу легким крутящимся кольцам ее папиросного дыма быстро неслось голубоватое облачко, выдыхаемое ее красивым молчаливым спутником. Два дымка сплетались, смешиваясь в солнечной полосе, и вместе улетучивались в открытое окно. Это повторялось всякий раз, как она выпускала тонкую дымную струю своей папиросы.

Несколько смутившись, она сказала:

– Я совсем не философ, Сергей Дмитриевич. Я только что ощутила сильное возражение вам, но оно куда-то улетучилось… Впрочем, это понятно: любовь – как музыка, которая поется сердцем, а не рассудком. О ней трудно рассуждать. Ум молчит, но сердце говорит мне, что вы неправы. Оно говорит мне, что настоящая любовь сильна, смела, мужественна. Она может все переждать и перетерпеть.

– Какие сильные слова вы употребляете для такого нежного предмета! – заметил «романтик» с грустным упреком в голосе. – Мне кажется, любовь похожа не на бестрепетного героя, а на слабого ребенка, жизнь которого всегда в опасности. За ним надо следить во все глаза, иначе он не вырастет. Вспомните, как изображается Амур: это дитя с мягкими крылышками.

Молодая женщина опять промолчала. В купе сгущались сумерки. Беседа прервалась. Глаза ее невольно следили за тем, как на светлом фоне окна все еще сплетались, сливались и отлетали два играющих дымка. Теперь для нее было несомненно, что дым сигареты посылался ей с тонким расчетом – как раз в тот момент, когда она рассеянно выпускала свои маленькие, расплывающиеся колечки. Что-то странное, тревожное разлилось по ее телу. Она почувствовала, что серые глаза Адриана Петровича остановились на ней и смотрят ей в лицо упорно и откровенно.

Кондуктор вошел в купе, чтобы зажечь фонарь, прикрепленный к потолку. «Романтик» встал и на несколько минут вышел в соседнее отделение. Когда кондуктор удалился, молодая женщина внезапно почувствовала неловкость. Острая боль кольнула ее сердце. Этот чуждый ей человек что-то губил в ней – дорогое, важное, нарушал священное одиночество ее любовной скорби. И однако у нее не было сил сопротивляться. Она чувствовала раздражение и смятение во всем своем существе. В окно неслось прохладное веяние вечернего воздуха, и она ощутила в теле легкую дрожь. Чтобы прервать томительное бездействие, она встала и потянулась к сетке, в которой лежал ее плед. Адриан Петрович приподнялся помочь ей, и так как на быстром ходу поезда она покачнулась, он поддержал ее свободной рукой, слегка обняв за талию. Она не противилась: рука его казалась тяжелой и вместе с тем приятной. Чуть слышное дуновение пронеслось в ее душе. Она ничего не сказала и опустилась на скамью, выронив поданный ей плед. Он поднял его, развернул, прикрыл ей колени и заботливо расправил на ногах до самых носков.

Когда вернулся Сергей Дмитриевич, в купе стояла тягостная тишина. Он попробовал возбудить разговор, но спутники почти не откликались. Молодая женщина все более уходила в себя. Представления ее теряли форму, расплывались, а над ними брезжил новый тусклый свет. Ей хотелось остаться одной. «Романтик» казался ей теперь наивным, а другой, который незаметно вторгся в ее настроение, становился ей невыносим. Оба заметили ее тревожную молчаливость. Оставалось только вежливо распрощаться до завтрашнего утра и уйти.

Теперь она была одна. Служитель приготовил постель. Она закрыла за ним дверь и, медленно раздевшись, легла. Мысли ее с внезапною силой вернулись к тому, с кем она рассталась и от кого поезд уносил ее все дальше и дальше. Но черты его лица ускользали, теряли свою живую пластичность. В первый раз она со страхом и болью поняла, что время заключает в себе разрушительную силу. Где он теперь? Что он чувствует? Холодная ночная мгла лежала между ними. Курьерский поезд несся с сумасшедшей быстротой. Тяжелые колеса вертелись с гудением и ревом, в котором слышался суровый ритм. Она лежала в полузабытьи, и неизвестно почему прозвучало в ее душе последнее слово, сказанное ему на прощание: «Осторожно»… И с каждым поворотом колес слово это само собою повторялось и как бы сливалось с угрожающим напевом бегущего железного чудовища.

Вдруг ей почудилось, что кто-то ходит по коридору мимо ее двери. Это стало волновать ее. Она раздраженно поднялась, приникла к двери ухом и ясно услышала, что шаги как раз подле ее купе замедляются. Она сейчас же поняла, кто еще раз пытается нарушить глубокую скорбь ее опасного одиночества. Она с отвращением и негодованием упала на постель и зарыдала…

В половине шестого утра поезд остановился у центральной станции Берлина. Молодые люди бросились к соседнему купе, чтобы предложить новой знакомой помочь вынести вещи, но она была уже в коридоре и, отвернувшись, быстро вышла на платформу. Она еще раз мелькнула перед ними в толпе с мертвенно-бледным лицом.

1. Имеется в виду баллада Шиллера «Ritter Togenburg».

2. Дружба между различными полами, где она действительно лишена всякой эротической окраски, возможно, была бы в состоянии оказать подобное обоюдное влияние на становление таких существенных черт, которые вследствие рудиментарной представленности в сфере половой жизни помимо данного вида отношений вообще проявляются крайне редко. Если же эти черты чрезмерно акцентируются с самого начала, то отсюда имеет обыкновение развиваться особый вид эротики, предполагающий извращенную сексуальность с обеих сторон. В ее пределах возможны любые созвучия, начиная от созвучий в сфере духовного гермафродитизма и кончая резонансом в сфере чисто телесной.

В таких случаях возможно нечто вроде удвоения, которое соучаствует в основании нашего существа и которое в мире действительности потеряло бы свое одностороннее значение поддерживающего фундамента, так что оно не могло бы достигнуть синтетического единства и найти волшебное слово для освобождения от чар. В этом пункте проблема соприкасается с феноменом двойственности и с особенностями духовно-творческой деятельности, как если бы посредством дружеских отношений человек обретал бы нечто существенное вместо того, чтобы, помешавшись на телесности, замкнувшись в ее сфере, страдая от физической беспомощности, искать себе мир гармонии путем установления отношений с гомосексуальным партнером.

3. Перевод Е. Герасимовой.

4. Такое же значение он придавал своим необычайно маленьким и изящным ушам, о которых он говорил, что это настоящие уши для того, чтобы «слушать неслыханное».

5. «Может ли влечение к жестокому, страшному, злому, загадочному исходить из полноты, даже избытка здоровья?.. Бывают ли – вопрос для психиатров – неврастеники здоровья?» («Опыт самокритики» к новому изданию «Рождения трагедии, или Эллинство и пессимизм»).

6. «В один прекрасный день мы достигаем своей цели и тогда с гордостью указываем на то, какой мы совершили для этого длинный путь. Но мы зашли уже так далеко, что повсюду мним себя дома» («Веселая наука»).

7. В силу этого влечения Ницше превращался больше, чем сам того желал, в «Дон-Жуане познания», которого он характеризовал следующим образом: «он умен, предприимчив и с наслаждением заигрывает с истиной, охотится за ней, преследуя ее до самых высоких и далеких звезд познания! До тех пор, пока уже ничего не остается, за чем бы охотиться, кроме доставляющего неизбежно страдание. Таким образом, ему хочется, в конце концов, познать ад – это последнее увлекающее его познание. Быть может, оно тоже разочарует его, как все, что познано! И тогда пришлось бы ему стоять среди вечности, будучи прикованным к разочарованию и превратившись самому в каменного гостя, с жаждой вечерней трапезы познания, которая уже никогда более не выпадет на его долю! Ибо во всем мире предметов уже нет куска, который можно было бы предложить в пищу этому голодающему» («Утренняя заря»).

8. «Необходимость побеждать инстинкты – такова формула декаданса; пока жизнь идет вверх, счастье инстинктивно», – говорит он в «Сумерках богов».

9. Тут Ницше понимает Гете совершенно иначе, чем несколько лет спустя (в «Сумерках богов»). Здесь он еще видит в нем антипода своей собственной негармоничной натуры, а впоследствии усматривал в нем глубоко родственный дух, который не был гармоничен по природе, а создал сам свою гармонию, переделав себя и принеся в жертву свое прежнее «я».

10. Эта книга возбудила при своем появлении сильное неодобрение в кругу филологов, поскольку автор осмелился в ней не только следовать учению ненавистного академическим кругам Артура Шопенгауэра, но и разделять эстетические взгляды столь же непризнанного в тот период «музыканта грядущих времен» Рихарда Вагнера. Молодой энтузиаст, филолог Ульрих фон Вилямовиц-Мелендорф, принадлежащий ныне к самым выдающимся представителям классической филологии, выступил (не особенно, впрочем, счастливым образом) глашатаем сектантской односторонности. Не отдавая ни в каком отношении справедливости книге Ницше, он напал на нее в брошюре «Философия будущего» с очень узкой, филологически-цеховой точки зрения. За Ницше вступились: во-первых, тот, кем его книга была незримо вдохновлена, – Рихард Вагнер, напечатавший в «Norddeusche Allgemeine Zeitung» от 23 июня 1872 года открытое письмо Фридриху Ницше, и затем Эрвин Роде, уже успевший явить блестящее доказательство своего знания греческой древности. В прекрасно написанном полемическом сочинении «Aft erphilologie» он, став на почву, избранную противником Ницше, отражает все его нападки и обвинения.

11. Он откровенен в предисловии: «…и не нужно забывать, что я воспитанник более древних эпох, и главным образом греческой, и потому прихожу к таким несвоевременным понятиям о себе, сыне современности».

12. «Пусть свершится истина, хотя бы погибла жизнь» (лат.).

13. Иногда, когда он это чувствовал особенно сильно, он склонялся к тому, чтобы считать истинным гением женский гений: «духовная беременность делает характер созерцателя похожим на женский – это мужчины-матери» («Веселая наука»).

14. Имеется в виду пастор Гийо. – Прим. пер.

15. Лу намекает на Элизабет Ферстер-Ницше. – Прим. пер.

16. Генрих фон Штейн, учитель сына Вагнера, Зигфрида, с которым Лу познакомилась в Байрейте, был одним из самых активных членов берлинского кружка Саломе и Рэ. Впоследствии стал близким другом и преданным учеником Ницше, который писал в июле 1883 года: «Генрих фон Штейн, несомненно, обожатель m-lle Саломе, мой последователь в этом, как и во многом другом». – Прим. пер.

17. Генри Лу – от Hendrik Gillot + Lou Salome. – Прим. пер.

18. Ф. Теннис – крупнейший немецкий социолог. – Прим. пер.

19. Г. Эббингаус – один из основателей экспериментальной психологии. – Прим. пер.

20. Лу имеет в виду Акима Волынского, русского переводчика Канта, издателя сочинений Вагнера, редактора популярного в России журнала «Северный вестник», совместно с которым она написала новеллу «Amor». – Прим. пер.

21. Возможно, никто не постиг эту тайну Рильке глубже, чем Марина Цветаева, которая писала к нему: «Тот свет… ты знаешь лучше, чем этот, и знаешь его топографию со всеми горами, островами и замками. Топография души – вот что ты такое. И твоей книгой про бедность, молитву и смерть ты сделал для Бога больше, чем все философы и проповедники в мире… Бог. Ты один сказал Богу что-то новое». – Прим. пер.

22. Перевод А. Немировского.

23. Рильке говорит о наиболее известной фотографии Лу, которая была сделана в мюнхенском фотоателье «Эльвира». – Прим. пер.

24. Вероятно, Лу имеет в виду пресловутый отцовский трансфер – она не раз признавалась, что муж напоминал ей ее отца, Густава фон Саломе (они даже называли друг друга «мой старичок» и «доченька»). – Прим. пер.

25. Речь идет о Георге Ледебуре, влиятельном политике, члене Рейхстага, главном редакторе левой газеты «Форвардс», который позднее встречался с Троцким. По мнению большинства биографов, именно он был первым мужчиной в физической жизни Лу. Нигде больше в других местах своих воспоминаний она не упоминает ни его, ни эту историю. – Прим. пер.

26. Название тюрьмы в окрестностях Берлина. – Прим. пер.

27. По мнению некоторых биографов, прообразом Анны Марр из «Одиноких» для Гауптмана послужила Лу. Впрочем, сама Саломе утверждала, что «Гауптман не сумел убедительно показать превосходство Анны над своим окружением». Узнав об этом, Гауптман, говорят, пробурчал: «Ну уж, извините: наверное, слишком глуп для Лу». В архиве Гауптмана сохранились некоторые его записки к Лу довольно страстного содержания, что достаточно странно для Гауптмана, имевшего обыкновение уничтожать всю свою личную переписку. – Прим. пер.