Жила-была семья около леса. И был в этой семье сыночек, мальчик. Мальчик рос добрым и покладистым, сердечным и заботливым. И вот подобрал мальчик раненого зайчишку на опушке, вылечил ему лапку да в лес его отпустил.

Прошло немало времени. И вот в большой праздник стали родители говорить мальчику: «Ступай, позови в гости дядюшку и братца, тетушку и сестрицу, а еще кума да свата». И так много сказали имен, кого звать, что мальчик всех и не упомнил.

Вышел мальчик на улицу. Растерялся. Как поручение выполнить? Вернуться да переспросить не решился. И рассудил: «Позову всех, кого встречу, — авось там и те, кто нужно, попадутся!»

И побежал по деревне, ко всем соседям постучался, всех позвал.

Начали собираться гости, угощения ждут. А мать и отец испугались: «Что же происходит? Как много людей пришло! Дому почет, да только угощения на всех не хватит!» Подошел мальчик к родителям, рассказал, почему так много гостей. Повинился. А гости угощения ждут! Родители уж все на стол выставили — а не хватает!

— Ты кашу заварил, ты и расхлебывай, — сказала мать сердито мальчику.

Он напугался, что причинил родителям такое огорчение и позор, заплакал, за околицу побежал. Сел там на пенек и слезами заливается.

Скок-поскок — подбегает к нему заяц. Большой заяц, сильный, тот самый, что когда-то зайчишкой с переломанной лапкой был.

— Что же ты плачешь, мальчик? — заяц спрашивает.

— Как мне не плакать? Не запомнил я, кого в гости надо звать, всю деревню позвал. А угощения дома-то и не хватает. Родители мне и сказали: чтобы позора семье не случилось, придумать, что делать. А где я столько угощения возьму? — говорит мальчик зайчику.

Выслушал заяц. Усиками пошевелил. И говорит в ответ: «Не огорчайся так, ступай домой, глядишь, дело само и сладится».

Послушался мальчик, пошел домой. А там уже вся еда кончилась, а гости все сидят, не уходят, хозяев ругают. Праздник ведь! Пригласили и не кормят!

— Нечего звать было, коль угощать нечем, — сердитые люди говорят.

Посмотрел тут кто-то в окно и испугался. Всех посмотреть кличет!

Полным-полна улица всяких зверей — и маленьких, и больших. И каждый зверь что-то из леса несет:

Мишки — колоды с медом,

Белки — орешки сладкие,

Суслики, тушканчики да хомячки — зерно,

Олени — душистые лесные травы,

Зайки и ежики — грибы лесные,

Птицы разные — ягодки спелые!

Тесно во дворе — сложили звери угощение и в лес ушли.

От изумления замолчали гости, не могли слова выговорить.

А отец с матерью от счастья онемели — и давай хлопотать, угощение на стол ставить! Из грибов да круп с душистыми травами — крутой кулеш, медом ягоды полили — вот и сладкое! А больше всех мальчик радовался.

Три дня и три ночи пировала деревня в гостях у родителей мальчика. Ели, пили до отвала, всех от души потчевали, праздник праздновали!

И как разошлись гости — еще немало угощения осталось впрок, про запас.

Вот так заяц доброго мальчика от всей души сумел поблагодарить.

Жили-были в давние-давние времена два соседа, жадных-жадных богача. Звали их Заранбай да Тавлетбай.

Вот собрался Заранбай на ярмарку. Надо бы припасов в дорогу собрать! Встал поутру и давай думать, припасы считать: «Всего у меня много. И коз, и овец, и кур, и гусей, и зерна немало. И всего десять раз по сотне. А возьмешь от сотни кур одну — останется девяносто девять. Возьмешь от сотни гусей одного гуся — останется девяносто девять! Возьмешь от сотни овец одну — и девяносто девять останется. Испечешь хлеба в дорогу, и будет девяносто девять пудов, а не сто. Ровный счет добру потеряется, куда это годится? Но и голодным ехать не хочется».

Пошел с такими думами Заранбай к соседу.

Пришел и говорит: «Смотри, Тавлетбай, какое дело. Надо мне на ярмарку. Да вот, если я курицу или гуся в дорогу возьму, ровный счет потеряю. Как быть?»

А Тавлетбаю тоже на ярмарку надо было. Он и отвечает: «Это все не беда, Заранбай. Прикажи бедному соседу, Синнияту, гуся в дорогу приготовить да отвезти нас с тобой на ярмарку. Синният в долгу у нас, никак не откажет!»

Обрадовался Заранбай. Так и сделал. Отправился к бедному соседу.

— Здравствуй, Синният! Отвези-ка меня да Тавлетбая на ярмарку. А чтобы нам не голодать в дороге, зарежь да испеки своего гуся.

Не хотелось так делать Синният-агаю, но богатеям не стал он перечить, послушался. Зарезал своего гуся, испек его и повез богатеев на ярмарку.

Долог день, да и тот заканчивается — остановились они втроем в одной деревне на ночевку, пустили их на сеновал переночевать. Жадные богатеи только и думают о том, как бы гуся съесть и ни с кем не делиться.

И придумал Заранбай хитрость: «Гусь-то невелик, — сказал он. — Давайте выспимся, а кто самый хороший сон сегодня увидит, тот гуся и съест. Так будет по-честному».

Выспались путешественники. Утром встал Заранбай и начал рассказывать свой сон: «Что же, вот такой хороший сон я увидел: сижу я на крыльце своего дома. И к дому на упряжке коней хороших подъезжает нарядно одетый человек. Я встаю гостя приветствовать, а он и говорит: “Иди со мной, Заранбай-агай, будет тебе и благодать, и почесть!” И поехал я с ним. Привез он меня в такое место, что никак не описать: цветы, фруктовые деревья, журчат чистые источники, ходят красивые девы. Оказывается, привез меня тот посланник в рай. И подходит ко мне ангел и говорит: “За твои добродетели, Заранбай-агай, будешь ты жить тут теперь”. Я от умиления расплакался!»

Начал и Тавлетбай рассказывать свой сон: «А я на красивом белом коне вознесся на небеса к самому Богу. Прилетел я на небо и вижу — все уважаемые люди собрались тут. Все кланяются, меня встречают, с почтением приветствуют, дары подносят! Вот какой сон я видел!»

Настала очередь и бедняку свой сон рассказать. «Вы люди богатые, уважаемые и знатные. Кому, как не вам, положено место в раю и рядом с Богом. Чего, как не почестей и благодати, ждать! А я человек простой, и сон мне снился простой. Снилось мне, что один из вас отправился в рай, а другой к Господу вознесся, и, стало быть, останетесь вы там надолго. А я тут, бедный и голодный. Ну и приснилось мне, что я проснулся ночью и всего гуся и съел».

Открыли рты жадные Заранбай и Тавлетбай… а ничего и не скажешь — от гуся одни косточки остались.

Так и пришлось им голодными на ярмарку ехать.

Жили давным-давно девочка-сирота и ее бабушка. Бабушка старенькая была, слабенькая, работать не могла уже. А девочка, хоть и сирота, ужас какая ленивая оказалась.

Вот как-то весной бабушка и говорит: «Надо бы зерно нам посеять, внученька. На летнее кочевье мы не пойдем, скота у нас нет, так хоть зерном прокормимся».

— Не буду я сеять, — внучка отвечает. — Ты стара, а как помрешь, меня к себе богатые люди в дом возьмут. Так зачем стараться?

Вздохнула бабушка, а что поделать? Сама она не в силах зерно посеять.

Пришла осень. Бабушка жива осталась, сироту никто в дом к себе не взял. Живут, голодают.

Зашла к ним соседка. Видит, совсем обнищала бабушка, отощала. Говорит ленивой сироте: «Приходи, дам вам немного проса».

— Сходи, внученька! — бабушка просит.

— Не пойду, далеко она живет! Да, может, и просо-то у нее нехорошее!

Так и прожили они всю зиму, добрые люди иногда немного подкармливали.

А чуть весной солнышко засветило — внучка на поле идет, с мотыгой да лопатой, поле копать да зерно сеять. И ножки не болят у нее, и ручки не болят, не устают.

— Что же ты так работаешь, — смеются над ней соседи. — Бабушка твоя старенькая, глядишь, летом помрет, и возьмут тебя в дом богачи.

— Бабушке моей многих лет жизни я желаю, — внучка отвечает. — Поняла я теперь: чем счастья ждать, прежде засей поле. Счастье может и не прийти, а хлеб на столе будет.

Жили в Башкирии давным-давно старик со старухой, и был у них единственный сын — звали его Абзалил. Был он сильный и сметливый, настоящий егет — добрый молодец.

Однако старик со старухой были бедны, и сколь Абзалил ни старался заработать да родителей достатком почтить, так и умерли в бедности. В наследство осталась Абзалилу лишь охапка лыка.

Погоревал Абзалил о родителях. Подумал денек. Взял лыко и пошел к озеру.

Намочил он лыко, сделал мочало. А из мочала начал вить потихоньку крепкую, длинную веревку.

Вылез из воды хозяин озера. Смотрел-смотрел да и спрашивает: «Что ты делаешь, егет?»

— Веревку вью. А как совью всю, привяжу озеро да и утащу его к себе домой.

Испугался хозяин озера. Не слыхал он о таком!

— Не трогай озера, егет! Откуплюсь я от тебя. Чего ты хочешь?

— Доброго коня хочу, — отвечает Абзалил. — Такого, какого ни у кого нет! Самого лучшего коня дай мне, из тех, что на твоих берегах пасутся.

— Что ты, егет! Если я тебе лучшего коня отдам, с чем сам останусь? — испугался хозяин озера. — Проси что-то другое!

— Не хочу другого! Продолжу веревку свою вить и заберу твое озеро!

Призадумался хозяин озера. Подумал и говорит: «Раз ты такой богатырь, что можешь озеро утащить, давай будем соревноваться. Победишь — сделаю, как ты хочешь. Побежим сперва вокруг озера. Перегонишь меня?»

— А что я-то, — Абзалил отвечает. — С тобой и брат мой младший справится. Вон, в колыбели из травы спит.

Повернулся хозяин озера к зарослям сухой травы — а там заяц спит. Как трава зашуршала, так заяц подпрыгнул и побежал изо всех сил!

Никак хозяину озера не догнать зайца оказалось!

Запыхался хозяин озера, задохнулся — озеро обежал, вернулся к Абзалилу. Говорит: «Э, какой резвый твой младший брат оказался! Давай до трех раз состязаться. Теперь бороться будем! Вставай, выходи!»

— А что я-то, — Абзалил говорит. — Вон там, в тальнике, мой дедушка старенький спит, тебя и он поборет.

Повернулся хозяин озера к тальнику — а там спит здоровенный медведь. Разбудил его хозяин озера — заревел медведь! Рассердился! Схватил хозяина озера и бока ему намял.

Еле вырвался хозяин озера из лап медведя. Вернулся к Абзалилу.

— Ну и силен твой дед, я насилу от него вырвался! Ну что же, третье испытание осталось! Есть у меня шестидесятиаршинная пегая кобыла. Как солнышко, кругла, как ветер, быстра, как рассвет, красива. Обнесем-ка ее вокруг озера!

Подозвал хозяин озера кобылу, взвалил себе на плечи — да и понес вокруг озера.

Обнес ее, на землю поставил.

Говорит Абзалилу: «Что же, теперь твой черед, егет!»

Взял Абзалил веревку, сложил дважды. Встал и говорит хозяину озера:

— Не так-то ты и силен. Ты на плечи кобылу взвалил, а я между ног снесу, коленями зажму, да еще и быстрее тебя буду!

Накинул егет Абзалил веревку на морду кобыле — узда вышла! Запрыгнул на ее спину, сжал бока круглые коленями — и вмиг озеро и обскакал.

— Ну, Абзалил, вижу я, что ты достоин моего лучшего коня, — говорит хозяин озера. — Так и быть, дам тебе лучшего жеребца, такого, какого во всем свете нет!

И привел жеребца.

Самый лучший был конь: буланый, быстрый, с черными копытами, густой челкой и короткой гривой. Ноги у того жеребца были длинные и сухие, ляжки — как у зайца, грудь — как у коршуна, круп широкий, холка пологая, уши острые, глаза медные, а характер норовистый.

— Что же, — сказал Абзалил. — Достойный конь. Оставлю я твое озеро на месте, живи в нем. А коня я заберу.

И с того коня начались удача да богатство егета Абзалила.

Пошли от буланого жеребца лучшие во всей Башкирии кони, на которых и по сей день ездят лихие и бесстрашные всадники. Абзалила добрым словом поминают!

Жил-был в лесу медведь. Время шло — состарился медведь, стал слабым, решил хозяйство завести: пасеку вместе с дикими пчелами да и кур на подворье. Да вот беда, уносили кур ястребы.

Надо медведю курятник строить.

Прослышала о старом медведе лиса и пришла помощь предлагать.

— Я, — говорит лиса, — хорошо плотничаю. И в курах понимаю. Построю тебе курятник, не курятник — хоромы! Ни один коршун ни единой курочки не унесет!

Обрадовался медведь, пустил лису на свое подворье.

Начала лиса строить, быстро у нее все выходит, ладно. Построила курятник: стены крепкие, кормушки на месте, насесты с гнездами — все устроила, как надо. Остался медведь доволен.

Наградил он лису по чести, по совести. Ушла лисичка, а медведь стал жить да яичек от курочек ожидать.

Но вот напасть: пропадать продолжили куры. То одна, а то и две в ночь. И яиц недосчитывается хозяин. Что за беда?

Подумал медведь и нанял волка — курятник сторожить.

И в первую же ночь поймал волк около курятника лису. Ту самую, что курятник строила! Построить-то она построила, да и лазейку себе незаметную в уголке оставила, кур таскала и ела.

— Вот какая ты неблагодарная, — медведь сказал. — Я же тебя по-соседски нанял, по совести за работу заплатил. Теперь накажу тебя тоже по совести.

Держал волк лисицу за шкирку, а медведь гибкую лозину вырвал да и выпорол лису. Потому что кто ворует и обманывает — обязательно за это наказан будет.

Жили-были на свете муж да жена. Время шло, состарились они. И дочка их выросла в красивую невесту: пора ее замуж отдавать, жизнь устраивать.

Вот и задумались муж да жена. За кого дочь выдать?

— Отдам ее за того, кто сильнее всех на свете, — сказал отец. Да и отправился в путь, самого сильного жениха искать.

А тем временем зима настала. Идет отец, мерзнет. На пути речка встретилась.

Поскользнулся отец, упал. Воскликнул: «Лед на реке! Ты, как видно, очень силен, что с ног меня сбил! Возьми мою дочь замуж!»

Отвечает лед: «Будь я силен, разве таял бы я по весне, разве топило бы меня солнышко?»

Подумал отец и отправился к солнцу. Взошел на гору повыше и говорит: «Солнце! Лед сказал — ты сильнее его. Возьми мою дочь замуж!»

Отвечает солнце: «Будь я сильным, разве могло бы меня облако закрыть?»

И верно, набежало облако, закрыло солнце.

— Облако! — отец кричит. — Ты даже солнце закрываешь, ты сильнее всех! Возьми мою дочь замуж!

— Я сильно, да только дождь сквозь меня пройдет, меня и не останется, — так облако отвечает.

И правда, пошел дождь.

— Дождь, дождь! Ты сильнее облака, которое закрывает солнце, которое топит лед! — говорит отец. — Возьми мою дочь замуж!

— Да, я силен, — говорит дождь. — Но я не самый сильный, меня до капли выпьет поле.

Обратился тут отец к полю: «Поле! Ты пьешь дождь, который сильнее облака, которое закрывает солнце, которое топит лед! Возьми мою дочь замуж!»

А поле и отвечает: «Степной ковыль, который растет на мне, сильнее меня».

Пошел отец к ковылю, поклонился.

— Степной ковыль! Ты растешь на поле, ты берешь силу дождя, который берет ее у облака, которое закрывает солнце, которое топит лед! Возьми мою дочь замуж!

Ковыль степной и отвечает: «Бык пасется и ест меня, он сильнее!»

Пошел отец невесты к быку.

— Бык! Ты очень силен — ты ешь ковыль, который растет на поле, которое впитывает дождь, который сильнее облака, которое закрывает солнце, которое топит лед. Возьмешь мою дочь замуж?

— Я не сильнее ножа, которым меня заколют по осени, — отвечает бык.

Обратился отец к ножу. «Стальной нож! Ты сильнее быка, который ест степной ковыль, который растет на поле, которое впитывает дождь, который забирает силу у облака, которое закрывает солнце, которое топит лед… Возьмешь ли ты мою дочь замуж?»

— Рука, что держит меня, принадлежит человеку, — отвечает нож. — Человек сильнее всех!

Понял тогда отец, за кого надо дочь замуж отдать.

Вернулся он домой, и сыграли свадьбу с самым достойным парнем, что жил неподалеку. Потому что человек сильнее всех.

В широкой степи в травяной кибитке жили старик да старуха. Был у них один сын — отрада, а больше ничего и не было.

И вот умер старик, а нищета такая, что и завернуть его не во что. Не может сын отца в землю голым закапывать. Снял с себя бешмет, завернул тело, похоронил.

Прошло время. Заболела и мать, а там и померла. Остался сын круглым сиротой. Жалко ему мать в землю без покрова закапывать — снял он с себя рубашку, в ней и похоронил.

Повернулся сирота к своей кибитке спиной, да и пошел он по белу свету почти что голым. Одни штаны на нем, и те старые-престарые.

Идет по первой попавшейся дороге, куда, зачем — сам не знает. От голода и усталости кажется ему, что он на добром коне едет. Бьет себя по ногам, точно коня подгоняет, и сил вроде прибавляется.

И ехал на хорошей лошади по той дороге жрец-гелюнг, брат жены хана. Смотрит — голый парень по обочине бредет. Подъехал гелюнг и спрашивает: «Кто ты, куда идешь?»

— Я сирота, иду оттуда, где больше ничего нету, туда, где можно поработать, а потом и поесть, — парень отвечает.

«Хорошо говорит, может, пригодится такой, — гелюнг думает. — Возьму с собой».

Посадил он сироту позади себя на лошадь, велел за пояс держаться.

Сел сирота позади жреца и думает: «Мечтал я о лошади — и вот она. Пусть и другие мои думы так же сбудутся».

Едут они по степи, едут, озираются.

Полетели над ними журавли.

Гелюнг и говорит важно: «Журавли в степи травку щиплют сочную, кричат ласково, уху приятно — крык, крык! Что за благородная птица!»

А сирота отвечает: «Журавли в болоте живут, в грязи ходят, лягушек едят. И птицы они самые обычные, кричат громко — курлык, курлык!»

Рассердился гелюнг на сироту, спихнул его с лошади и давай бить. Сирота не промах, жрецу-гелюнгу отвечает сполна.

Подрались — помирились, как в путешествии случается. Одному ехать хорошо, а вдвоем все веселее.

Едут дальше. Приехали к озеру. Там утки плавают, крякают. Жрец и говорит: «Утки — наилучшие пловцы. И пух у них под пером легкий, теплый, и лапы широкие, и лучше них не плавает никто».

— Как же, — сирота говорит, — вот уж. Ни пуха у него нет, ни лап, а плавает быстрее утки!

Разозлился жрец-гелюнг. Снова столкнул сироту с лошади и давай драться.

Дрались-дрались, устали — помирились. Дальше поехали.

Ко дворцу хана приехали. Тут взяла гелюнга досада, что безродный, голый сирота всю дорогу ему перечил, а на его лошади ехал.

И стал жрец сестре-ханше на сироту жаловаться: «Пожалел я нищего путника, взял с собой, а он все время обижал меня, драться лез. Казни его, не хочу, чтобы он дальше жил».

Ханша злая была и приказала сироту казнить. Ей что, жив он, мертв, дела мало.

А сирота и говорит: «Вот вы жена хана, а не знаете, что такие дела, как казнь или помилование, овечья женская голова не решает, а только баранья голова, голова хана! Пусть он меня и казнит, как вернется!»

Рассвирепела ханша — а стражники кивают. Говорят, прав сирота. И не стали его казнить, стали хана дожидаться.

Приехал хан. Услышал обо всем деле и зовет к себе сироту: «Как ты посмел гелюнгу перечить? Как ты посмел ханшу овечьей головой обозвать?»

А сирота и отвечает: «Послушай, хан, всю историю целиком. Как я отца и мать схоронил и от травяной кибитки в степи ушел. За что с гелюнгом дрался и почему с приговором ханши не согласился».

Выслушал хан сироту и постановил — оставить его живым при дворце. Пусть ума-разума набирается и вместе с мудрецами-келмерчи на испытания приходит. Одежду дал и место при конюшне сироте определил.

Шло время. Придумал хан своим мудрецам-келмерчи задачу. Зовет их, приказывает: «Возьмите все по тощей овце и кормите ее. Сделайте так, чтобы жир в овце был, но такой, чтобы его видно не было, а мясо стало нежным и вкусным».

Взяли мудрецы-келмерчи по овце и разошлись. И сирота свою овцу взял.

Пришел на конюшню. Раздобыл шкуру волка, соломой ее набил — чучело получилось.

Кормит сирота овцу, а затем ей чучело волка и показывает. Овца кругами бегает, блеет. Успокоится — сирота ей еду дает. А потом снова чучело волка показывает!

Пришло время забивать овец. Келмерчи толстых и жирных овец привели. Забили всех — у каждой слой сала в ладонь. А мясо овцы, что у сироты была, — ни одной жиринки не видно! Но половина чана сала натопилась, а мясо было такое — на губах тает.

Похвалил хан сироту, а мудрецов-келмерчи заставил все сало с их овец съесть, чтобы урок усвоили. И дает следующее задание: «Берите по щенку из моей псарни и учите его говорить».

Взяли мудрецы-келмерчи по щенку. И сирота своего щенка взял.

Привел его на конюшню. Еду показывает, да не дает. А как показывает, говорит: «Казы, казы» — колбаса, значит.

Долго думал песик, в чем дело, отощал и потом догадался. Показывает ему сирота еду, а пес и говорит: «Казы, казы!» Тогда сирота ему колбасу и дает.

Пришли келмерчи и сирота к хану. Тот смотрит — все собаки круглые, толстые.

А пес сироты тощий, все ребра видны.

— Ты свою собаку голодом заморил! — говорит хан.

— Нет, не заморил, — сирота отвечает. И потихоньку колбасу собаке показывает.

Пес и говорит: «Казы, казы!»

А у важных келмерчи ни одна собака ни слова не сказала.

Тогда хан сделал сироту мудрецом-келмерчи, поставил над прочими. Хорошую одежду дал.

Шло время. И сделался сирота самым уважаемым и славным мудрецом-келмерчи в степи, мудрым и добрым. Во всем за народ перед ханом заступался, справедливые советы давал, уму-разуму учил.

Случилась эта история давно, когда калмыки кочевали по привольным степям. Приходили на новое место, ставили там хотон — поселок из кочевых кибиток. А как трава заканчивалась, на новое место шли.

И защищали хотоны батары — богатыри, значит. В те времена кто сильнее, тот и прав, — придет, скот твой угонит, и ищи-свищи ветра в поле.

Вот жил давным-давно в одном хотоне калмык Очир. Бедный был, но хороший человек — пожил на белом свете да умер, а остались после него вдова и маленький сын.

Плачет вдова, как жить ей на белом свете без мужа?

И пришел к ней добрый старик — дядя Очира. Взял мальчика на руки, погладил его по головке. Долго держал младенца на руках старик. И спрашивает потом:

— Как назвала ты мальчика, сына Очира?

— Мазаном.

— Не простой он будет человек. Вырастет, много добра сможет сделать. Береги его, балуй, во всем потакай.

Почитали старика как мудрого человека, да только не стали сбываться его слова.

Мазан рос ласковым и добрым, да только некрасивым и неловким. Не было видно в нем ни силы, ни удали — ножки тоненькие, головенка как шар, побежит — упадет, понесет что-то — непременно уронит.

Все в хотоне жалели вдову, что такой неудачный сын на ее долю достался. Льет она слезы по ночам, а старик, дядя Очира, все посмеивается. Говорит — не пришло время Мазана.

Так и шли годы. Мазан подрос, стал юношей. Как-то раз пошел Мазан с табунщиками лошадей поить. Пришли к колодцам степным и видят — стоит в степи караван. И верблюды тут, и лошади, и повозки, и палатки расставлены. Много доброго народа по торговым делам едет.

Смотрит Мазан — на одной повозке стрелы да луки лежат. Заблестели у него глаза, подбежал юноша к повозке и начал пальцем трогать луки дорогие из стран заморских. Трогает, в руки взять не смеет.

Заметил это купец, человек торговый. Видит — юноша нескладный, тощий, неуклюжий. Решил посмеяться над Мазаном этот человек.

— Что же ты робеешь, — говорит. — Выбери себе лук, постреляй.

— А мне можно? — спросил Мазан.

— Отчего же нельзя? Стрелу не сломаешь, тетиву не порвешь, — купец смеется.

Собрались люди — как не посмотреть на Мазана? Луки-то эти добрые, из дальних краев. И взрослый человек такой не натянет, не то что юноша Мазан.

Мазан же посмотрел на луки и выбрал самый большой. Схватил лук, в единый миг натянул тетиву так, что концы у лука сошлись, да и пустил стрелу длинную вдаль — в дерево, что едва на горизонте виднелось.

Заговорили люди, загомонили. Конного послали дерево проверить. Лук испытывают — нет, не согнуть его без силы батара, богатыря!

Попросил тогда Мазан продать ему тот лук.

— Хорошо, — купец говорит. — Хочу за этот лук косяк лошадей! Будешь брать?

— Буду! — отвечает Мазан. — Дядю отца попрошу, даст он лошадей!

Побежали табунщики к дяде Очира. Тот уже совсем старик к тем дням был.

— Мазан косяк лошадей за лук дать хочет! Так у него своих лошадей нет, твоих просит!

Выслушал старик все, что случилось. Как Мазан лук выбрал и стрелял из него. Лицом посветлел.

— Не прекословьте, — говорит. — Пусть отдает за лук моих лошадей. Сбылись мои слова — вырос Мазан в батара, защитника нашего хотона. Долго я ждал, что Мазан сильнее других станет, свой народ защитит, вот и дождался.

Очень скоро по всем хотонам молва пошла: нет никого, кто с Мазаном в лучном деле сравнился бы.

С утра до ночи стрелял Мазан, умение оттачивал. Стрелы его облака протыкали, точно в цель били — и ни одна мимо не пролетела. Никакой стрелок с Мазаном сравниться не мог.

И сам Мазан изменился. Сделался рослым да статным, ловким да сильным. Все как дядя его отца обещал.

Мать на Мазана не нарадуется. С охоты он всегда с добычей приходит. Добрый он и справедливый — слабых защищает, сильным их место указывает. Свой хотон и свой народ калмыцкий никому в обиду не дает. И народ в Мазане своего батара, богатыря-защитника, видит.

Раз проснулся Мазан утром — слышит, плачут женщины, кричат мужчины.

Оделся Мазан, выскочил из кибитки — а это приближается к хотону батар Байхтан-Эретын. Тогда среди калмыков никого свирепее и непобедимее Байхтан-Эретына не было. Приходил он, как ветер степной, брал все, что захочет, уходил — словно перекати-поле. Не нагнать его, не отыскать, не победить.

Ходила молва, что Байхтан-Эретына никакое оружие не берет — ни сабля, ни копье, ни кинжал, ни стрела. Весь он точно заговоренный. Только одно место у него и есть уязвимое — это горло. Но на шее Байхтан-Эретын всегда железный ворот высокий носил.

Подъехал Байхтан-Эретын к Мазану, насмехается, удалью своей хвастается.

Молчит Мазан. Стоит и терпит. Знает он, что батара Байхтан-Эретына так просто не одолеть — надо не силой, надо умом его брать.

Увидел Байхтан-Эретын, что Мазан не делает ничего, не перечит, на бой не вызывает — расхохотался. Поскакал вокруг хотона, собрал весь скот — коз, овец, лошадей — и погнал как добычу. Зарыдали женщины, закричали дети.

Посмотрел вслед Байхтан-Эретыну Мазан, сын Очира. Пошел в свою кибитку, взял верный лук, что целый косяк лошадей стоил, и особую стрелу — стрелу аминсомун, стрелу-душу. Когда она летела в цель, пела особую песню — песню батара Мазана. И поехал Мазан по следам Байхтан-Эретына.

Никогда и никто не побеждал Байхтан-Эретына. Всегда он брал свое и скрывался, неуязвимый и быстрый.

Скакал Мазан по степи на добром коне, с луком и стрелой аминсомун в колчане. Искал Байхтан-Эретына и думал. Понимал он, что просто так этого батара не победить, скот в хотон не вернуть, свой народ не накормить.

И вот встретились богатыри. Байхтан-Эретын, как увидел Мазана, вынул меч из ножен узорных, стегнул коня черного и поскакал к батару — вот-вот голову ему снесет!

Не дрогнул Мазан, свою лошадь не стегал, вперед не скакал, но и назад не отступил. Взял стрелу любимую, лук над головой поднял, тетиву натянул так, что концы лука вместе сошлись. И внимательно вверх смотрит, точно в облако целится.

Удивился Байхтан-Эретын. Что за диво? «Я же батара на бой вызываю, убью его сейчас своим мечом острым. Что он там высматривает, куда целится?»

Не удержался Байхтан-Эретын, тоже голову вверх задрал — что же там такое, наверху? Поднял подбородок, показал горло над железным воротником. И Мазан тут же стрелу в шею Байхтан-Эретыну пустил.

Широка и длинна была стрела аминсомун. Начисто срезала она с плеч голову батара Байхтан-Эретына.

Покатилась голова по калмыцкой степи, точно перекати-поле. Да только слишком силен и могуч был Байхтан-Эретын. Продолжил он скакать на Мазана, хоть и без головы, с острым мечом в руке. Доскакал — рубанул так, что чуть пополам Мазана не рассек, тот едва увернулся.

Доскакал Байхтан-Эретын до вершины холма, слез с коня, расстелил ковер валяный, кошму, воткнул в землю добрый меч. Лег на кошму, ноги вытянул да и затих.

Так закончилась история про батара Байхтан-Эретына.

А Мазан отыскал скот и вернул его в свой хотон. Вот радости было!

Однако настигла судьба и самого Мазана. Было у Байхтан-Эретына двое сыновей. Как узнали они про смерть отца, решили отомстить во что бы то ни стало.

Ночью отыскали Мазана, когда он один степью ехал. Набросились на него вдвоем, изрезали кинжалами и в глубокий колодец бросили.

Стали похваляться своей победой. А калмыки им и говорят: «Зря вы только время тратили и кинжалы кровью пачкали. Как только на небе звезды появляются, заживают все раны у батара Мазана, сына Очира. Вылезет он на рассвете из колодца, возьмет свой лук и стрелы, и тогда посмотрите, кто победил».

Опечалились сыновья Байхтан-Эретына. Стали искать совета. И один из стариков так сказал: «Когда Мазан из колодца выползет, будет он сперва слабый, как новорожденный верблюжонок. Однако как солнце засияет вовсю, наполнится он снова силой батара. В честном бою вам его тогда не одолеть».

Братья так рассудили: победил Мазан их отца хитростью, так что же с ним по-честному биться?

Подстерегли его, когда он едва из колодца появился. Каким был, когда мать-вдова его дяде отца показывала. Схватили его сыновья Байхтан-Эретына, заново убили, на четыре части разрубили тело, в четыре разных колодца на четырех сторонах света куски раскидали.

Так и погиб славный батар Мазан, сын Очира. А то бы и поныне калмыков от всякой беды защищал.

Скачет по веточкам воробышек. Маленький, веселый; скок-поскок. Все ему в радость, все на пользу.

— Чик-чирик, — смеется воробушек. Червячка нашел — вот и обед, водицы с листочка попил — вот и освежился, зернышки из снопа насыпались — вот и целый пир! Отчего же не скакать, не радоваться?

Смотрит на него ворона, черная, важная. Завидно ей, что воробышку так живется привольно. Сердится она, что он свои нехитрые песенки все поет да поет.

— Эй, ты, воробей, — спрашивает ворона, — как живешь?

— Да вот овес нашел, клюю себе вволю! — воробей отвечает.

— У овса ость длинная, жесткая. А ну как подавишься? — ворона спрашивает.

— А я лапкой поскребу и ость и вытащу, — воробей отвечает.

— А если до крови себя оцарапаешь, что тогда? — не нравится вороне, что воробью все в радость.

— Тогда водицу найду, попью, ранку промою, царапинка и заживет.

— А ну как в воде промокнешь, простынешь? Болеть начнешь?

— А я тогда костер разведу, у костра и согреюсь.

— А ну как от костра твоего пожар займется? — ворона каркает, беду кличет.

— Крылышками махать буду, затушу огонь!

— А если крылья обожжешь, летать не сможешь?

— К лекарю доберусь! Вылечусь!

— А если не найдешь лекаря? — не нравится вороне воробей!

— В кустиках отлежусь! Червячка найду, росы выпью, зернышки кто-нибудь обронит — крылышки и заживут! Что бы ни было — надо жить и радоваться, думать о хорошем, о себе заботиться, на других не сердиться! Всяк как может живет, — чирикнул воробей и вспорхнул с ветки.

А ворона так и осталась сидеть, на добрых людей каркать да беду накликивать.

А ты — как воробушек или как ворона? Как живешь-можешь?

Текут ручьи, кричат маралы с маралухами, листья распускаются. Зеленая трава поля покрывает, птицы поют, деревья зеленеют. Клекочут птицы хищные — добычу ищут. Весна пришла! Рады люди, что снова тепло и солнечно.

В такой славный день и родился на земле батар Овше. Отцом его был Енкэ-Мэнкэ (Спокойствие-Вечность), а матерью Ердени-Джиргал (Драгоценность-Радость).

Как родился Овше, так сразу понятно стало: великий богатырь в мир пришел. По спине его провели — не нашли позвонка, который был бы слаб. По ребрам провели — и не нашли такого места, куда злой человек мог бы кинжал воткнуть. Глаза ясные, руки и ноги сильные — вот таким с рождения был Овше. Славный батар, что весной родился!

Построили для Овше на равнине Тюлькюр (Ключ) красную ставку. Ни у кого на всей белой равнине такой стоянки больше не было. Из чистого золота опоры для кибитки сделали.

На семидесяти пяти подпорках ставка стояла. Накрыли ее двадцатью четырьмя покрывалами, завязали двадцатью четырьмя красными поясами. Переднее покрывало крыши было наполнено шкурами оленей, а сверху обшито драгоценным белым полотном. Широкое покрывало сшили из радужного шелка, а все завязки — из крепких красных нитей.

На дверцах ставки был изображен Гаруда — царь птиц, наполовину человек, наполовину орел. А на косяках — собаки Басар и Хасар, на верхнем косяке — попугай. Решетки и жерди крыши и те изукрасили, вырезали на них козлов бодающихся, а на подпорках — тигров и львов.

Здесь и рос Овше. Что бы ему не расти? Давным-давно такого батара не видел народ.

И родился в одно время с Овше и Аранзал, его конь. Как родился Аранзал — по спине его провели — не нашли позвонка, который был бы слаб. По ребрам провели — и не нашли такого места, куда злой человек мог бы кинжал воткнуть. Рос Аранзал, как дуб молодой, и нес своего хозяина и по земле, и по небу; мчался он, как снежная буря, с холма на холм перескакивал, с горы на гору перепрыгивал.

Вот и вырос Овше. И пришло время показать своему народу, что не зря батару красную ставку на равнине Тюлькюр строили, не зря опоры да покрывала украшали.

Стали на людей злые чудовища нападать — мангадхаи. И был у них предводитель, особенно злобный и огромный, и никого сильнее его не было — даже Овше было с ним не сравниться.

Угоняли мангадхаи скот, жгли ставки и кибитки, детей брали в плен, рабами делали. Где проходили они, горела степь, стоял стон и плач.

Пришли люди к Овше, защиты у батара просить. Долго не думал Овше. Вскочил на коня верного, на Аранзала, попрощался со всеми да и отправился на бой.

Напутствовали его люди из разных кочевьев, мангадхаями разоренных. Говорили ему: «Счастлив будь! Удачлив будь! Пусть дела твои прославят тебя!»

Ехал Овше, ехал да и устал. Решил отдохнуть — слез с коня, лег под деревом. Аранзала пастись оставил.

А как проснулся утром — не нашел друга верного своего. И сразу Овше догадался, кто Аранзала увести смог.

Снял Овше богатые одежды, прикинулся пастухом. И пошел по следам своего коня по белой равнине. Видит он следы: коня повелителя мангадхаев — побольше, следы копыт Аранзала — поменьше.

Так и шел по следам, пока не нагнал он повелителя мангадхаев.

Тут решил Овше не силой, а хитростью действовать.

— Я, — говорит, — сирота бедный. Взял ты коня, которого я пас. И если вернусь один домой, то прибьет меня хозяин лошади. Отдай коня.

Отвечает мангадхай, точно гром гремит:

— Садись на коня и поезжай, только не к хозяину своему, а ко мне. На меня работать станешь!

Дрожит старая земля — такой страшный мангадхай. А узду Аранзала не отпускает.

Делать нечего. Сел Овше на своего коня да так в поводу за повелителем мангадхаев и едет. Ехали, ехали в ставку мангадхаев, приехали.

Сел повелитель мангадхаев есть. Тысячу бараньих ляжек съел. Затем два колодца простокваши выпил и три колодца водки из кумыса. Наелся, стал добрее. Зовет к себе Овше.

— А ну-ка, развесели меня. Расскажи, как батары твоего народа живут, что замечательного делать могут.

Отвечает Овше: «А могут батары моего народа расплавленный чугун пить! Целый казан такого чугуна выпивают и глазом не моргнут!»

Усмехнулся мангадхай. Велел себе десять казанов чугуна вскипятить и все десять одним глотком выпил, и ничего не сделалось ему — жив остался.

Видит Овше — не удалась эта хитрость.

— Еще что могут батары твои слабосильные делать? — мангадхай спрашивает.

— Умеют они в ледяной воде стоять по самую грудь, пока вода не замерзнет. А как замерзнет река, они этот лед телом своим ломают и из воды невредимыми выходят.

— Что же, поехали, — мангадхай говорит.

Сели они на коней и поскакали в ту страну, где была зима студеная.

Залез мангадхай в воду по самую грудь, подождал, пока река льдом покрылась. Пошевелил руками, плечами — лед раскололся, начал вылезать из воды мангадхай.

— Погоди, ошибся я, — кричит ему Овше. — По шею, по самые уши вода быть должна! А ногами дна нельзя касаться!

Ухмыльнулся повелитель мангадхаев, перебрался туда, где поглубже было. Подождал, пока река льдом не схватилась. Начал вылезать, а не получается. Глубоко, ногами не упереться.

От злости кряхтит, все жилы на теле надулись — а лед проломить не может.

Тут обрадовался Овше. Выхватил свой меч алмазный и бросился к мангадхаю.

Но не тут-то было! Дунул на Овше повелитель мангадхаев — и батар на многие версты отлетел, в воздухе вместе с конем десять тысяч раз перевернулся, едва кости себе не переломал.

Тогда вскочил Овше на Аранзала, прискакал обратно и с другой стороны к мангадхаю по льду подходит.

Говорит Овше повелителю мангадхаев:

— Вот и пришел твой час, злой батыр! Не будешь ты больше мой народ мучить и скот его забирать!

Отвечает мангадхай: «Вот сглупил я — надо было мне не на тебя дуть, а в себя воздух втянуть. Ты бы уже у меня в животе сидел, а уж я бы потом как-то да выбрался бы.

Тут ему Овше алмазным мечом голову и разрубил. А на той голове еще несколько голов поменьше было. Отрубил и их Овше, к седлу привязал и домой поскакал.

Как узнали мангадхаи о том, что предводитель их погиб, сами разбежались, по скалам и теснинам попрятались.

А жена мангадхая за Овше в погоню бросилась, за мужа отомстить.

Мчалась она за Овше на повозке, запряженной быками: и колеса повозки были такими большими, что оставляли позади себя ущелья, а быки такими громадными, что рогами из земли скалы поднимали.

Да не догнать было Овше на его верном Аранзале. И равнину, что на три года пути, проскакал он за трое суток. А жену мангадхая далеко позади себя оставил. Встречал его народ и благодарил за славную победу!

Так победил добрый батар Овше, что родился весной, злого предводителя мангадхаев — и с тех пор мангадхаи больше войско и не собирали снова, по одному в скалах прятались.

Жили да были старик со старухой; старуха умная, а старичок недалек, глуповат.

Пошел как-то старик за дровами — иглу нашел. Хорошая иголка, ровная да блестящая; решил старик ее старухе подарить. В вязанку с хворостом сунул да и потерял.

— Эх ты, — старуха говорит, — надо было иглу в шапку воткнуть.

Пошел старик снова в лес, видит — топор лежит. Взял его, в шапку сунул и так домой и донес, а шапку-то топором и порвал.

— Эх ты, — старуха говорит, — топор-то надо было за пояс заткнуть.

Пошел старик снова в лес, видит — щенок бежит. Схватил его старик, за пояс засунул и так домой и принес — щенок чуть не помер.

— Эх ты, — старуха говорит, — щенка-то надо было за собой звать — «кить, кить» кричать!

И еще раз пошел старик в лес. А на обратном пути ему жрецы-гелюнги встретились. Закричал им старик: «Кить, кить!» Испугались жрецы и своим путем скорее отправились.

— Эх ты, — старуха говорит старику, — гелюнгов-то домой с поклоном надо было звать, привечать!

В следующий раз пошел старик в лес. Видит — семеро волков на опушке стоят. Снял старик шапку, пошел к волкам — домой к себе их зовет, кланяется.

Волки старика и съели.

Жила-была вдова. Было у нее четверо детей: три сына и дочь. И все дети были ладные и складные, а дочь особенно: такой красавицы нигде в округе не найдешь. Кто хоть раз эту девушку видел — навсегда запоминал.

Любили ее и братья, и мать. Холили ее и лелеяли, берегли как могли; лучший кусок — ей, лучшее место на ковре у очага — ей.

А братья никогда без добычи домой не возвращались: ладные, удалые, хорошие и всадники, и охотники. Всегда в котле на огне мясо варилось. Никогда без добычи домой не возвращались!

Собрались раз братья на охоту. Решили разного зверя набить, мясо засолить и насушить, меха к зиме заготовить на обновы матери и сестре. Поели густой простокваши из овечьего молока, взяли с собой копченую баранью ногу, обняли родных да и пошли себе втроем.

Остались дома мать и дочь.

А когда вечер настал, вышла мать из кочевой кибитки — чтобы хозяйством заняться да топлива для костра принести. Тут и влетело через отверстие для дыма в кибитку страшное чудовище, мангус, схватил он и унес красавицу.

Вошла мать, смотрит — а в кибитке пусто. Звала она, и плакала, и искала — а не отзывается доченька. Посмотрела мать на очаг, на орко — отверстие для дыма, — и догадалась она, что случилось. Упала на землю у кибитки и заплакала.

Утром только вернулись молодцы с охоты, смотрят — мать лицом потемнела, вне себя от горя.

Встала мать им навстречу и говорит: «Каждого из вас я люблю, каждого под сердцем носила. Все вы сильны и доблестны, как и отец ваш был. Пришло время вашу силу и сноровку испытать! Какие у вас есть особенные умения? На что вы готовы ради родного человека?»

Заговорил старший сын: «Нет такой вещи на белом свете, которую бы я не нашел. Иголку в степи отыщу, монетку в море, любые замки отомкну».

— Нет такой вещи на белом свете, которую я бы стрелой своей не достал, — сказал средний сын. — В дождевую каплю на лету попадаю, пять зайцев одной стрелой добываю.

— А я что угодно могу поймать, хоть камень с горы, хоть яблоко с дерева. Даже если бы целый бык с неба падал, и его бы поймал!

Обняла мать сыновей по очереди и говорит дальше:

— Нет больше у меня — дочери, у вас — сестры. Похитили ее ночью. Ищите ее скорее, сделайте все, что вы умеете, чтобы вернуть нашу красавицу любимую домой! И простите меня, что я из кибитки вышла, одну ее оставила…

Опустились у братьев руки. Как же так? Сестрица их единственная пропала! Что же делать?

Первым опомнился старший брат.

— Ну, что же. Только время потеряем. Попрощаемся с матерью, оставим ей припасы добытые и пойдем по белому свету, сестрицу искать. Нечего нам мешкать, ведь может мангус ее съесть!

Согласились средний и младший братья со старшим и пошли в путь.

И дня не прошло, как разыскал старший брат облако, в котором чудище-мангус спрятался.

Взял средний брат свой лук, нацелился как следует. Натянул тетиву так, что концы лука воедино сошлись, — и пустил стрелу вверх.

Запела стрела, достигла облака и пронзила злое сердце мангуса. Погиб мангус — и выпустил из рук красавицу девушку.

Камнем полетела она с облака на землю, но тут подхватил ее младший брат, обнял и на землю поставил.

Пошел слух по земле, как братья сестру от мангуса спасли!

Собрались старики, мудрецы-келмерчи из разных поселений, хотонов. Начали решать, кому из братьев награду за спасение сестры присудить.

— Старшего брата надо наградить — он мангуса нашел, даже на облаке отыскал! — один мудрец говорит.

— Среднего надо наградить — это он мангуса убил! — другой келмерчи сказывает.

— Младший брат награду заслужил, — третий гнет свое. — Иначе упала бы девица да и разбилась бы об землю.

— Нечего было бы младшему ловить, если бы не старший и средний! — отвечают ему.

Так и спорят мудрецы-келмерчи до сих пор, никак не решат, кому из братьев награду присудить.

Всем троим?

Не по правилам.

Одному? А которому?

Как по справедливости будет?

Только мать дочь обняла, сыновей обняла, и никакой награды ей больше не нужно. Ведь вся семья снова вместе.

Всякий знает речку-Кокшагу, да не всякий ведает, кто имя это ей дал. Много вод унесла она с тех пор. Ни прадед мой, ни прадед прадеда его не скажут, когда это было, а случилось тогда вот что.

Владел берегами той реки Вараш — человек жадный и злой. Кто охотой промышлял — нес ему и лису, и белку, и горностая, и другую добычу. Кто пчел держал — медом и воском откупался. Кто землей кормился — те отдавали урожаем ржи, да ячменя, да снеди огородной.

А людей гордых, не согласных Варашу подчиняться, велел он розгами пороть, да так, что и поныне помнят о том и прадед мой, и прадед прадеда его.

Так и жили люди. Но однажды у бедняков в лесном илеме-хуторе родился мальчик. Имя ему дали — Кокша, а спать уложили в плетеную колыбельку и подвесили ее поближе к очагу.

Настала ночь, и пришел к мальчику первый гость — богатырь Кугурак. Подошел к колыбельке и так сказал:

— Дарю тебе, Кокша, свою силу. Смелости тебя научит отец.

Следующей ночью пришел к мальчику второй гость — богатырь Чоткар:

— Дарю тебе, Кокша, свою ловкость. А доброту подарит тебе мать.

День миновал, и пришел к мальчику третий гость — богатырь Акпатыр:

— Дарю тебе, Кокша, свою мудрость. А любви к земле родной научит тебя народ.

И стал мальчик расти не по дням, а по часам и вырос настоящим богатырем.

Раз отправил его отец на охоту. Кокша взял отцовы лук и стрелы. Приладил стрелу, натянул тетиву да и выстрелил вверх. Лопнула тетива, а стрела полетела в облака, за облака, да так и не вернулась. Другой нужен лук богатырю!

Отправился Кокша в кузницу, выковал для своей стрелы другой наконечник, весом не меньше пуда. Лук смастерил из молодого дуба. Добыл лося и из жил его свил тетиву. Славный вышел лук, да и стрела под стать силе молодецкой. Выстрелил Кокша в вековое дерево, и стрела прошила его насквозь, так, что ствол раскололся.

Вскоре владыка Вараш прознал о новом богатыре и захотел отнять у него силу. Послал своих слуг на дорогу, по которой Кокша с охоты возвращался. А дело было зимой. Там, где дорога шла по речному льду, слуги Вараша сделали прорубь, а когда ее затянуло тонким льдом, присыпали снегом, будто и не было ничего. Идет с охоты Кокша — много добычи у него, тяжела котомка, устал шагать по снегу. Ступил на тонкий лед — да и провалился. Стал тонуть — плавать научиться не успел, да и легко ли выплыть с тяжелой ношей? Ушел под воду Кокша, уж и с жизнью готов расстаться, как вдруг словно говорит ему кто-то:

— Вспомни мой дар — силу Кугурака. Встань на дно и оттолкнись.

Так и сделал Кокша-богатырь.

Недолго радовались слуги Вараша. На их глазах лед речной поднялся, пошел трещинами, распался на льдины, а из воды вышел Кокша как ни в чем не бывало и пошел себе на берег.

«Что ж, — думают слуги, — Кокша промок до нитки, что вода не взяла, то ветер да мороз доделают».

Холодно Кокше. Подумал он, что конец его близок. Но тут послышался ему голос:

— Вспомни дар мой — ловкость Чоткара. Надевай лыжи и поспеши.

Кокша встал на лыжи и понесся к дому. А пока бежал, вспомнил, чем славен был богатырь Чоткар. По преданию, умел Чоткар пробежать на лыжах сорок верст до озера, порыбачить и вернуться с уловом, пока жена его дома только и успевала, что нагреть воду для ухи. Так и Кокша — явился домой в срок, словно и не было на его пути ледяной ловушки, а на нем — промокшей одежды. Ни вода, ни ветер, ни мороз не погубили его.

Но скоро Кокша узнал, кто хотел его смерти. Он отправился к крепости, за стенами которой жил владыка Вараш, и крикнул:

— Вараш! Выходи на бой! Узнаем, не трус ли ты?

Ответил Вараш:

— Кокша, если ты не трус, то сразись со мной на ристалище в крепости!

Ворота крепости открылись.

А Кокша еще раз услышал голос:

— Вспомни дар мой — мудрость Акпатыра. Мудрый соберет друзей, они помогут победить врага. Много врагов нажил Вараш в этих землях, позови их.

Но не внял Кокша голосу мудрости. Не ведал он, что вся сила осталась в реке, где он сломал лед, а ловкость развеялась в снегах, что миновал он на лыжах.

Вошел Кокша в крепость, напала на него стража Вараша. Это был неравный бой, ведь врагов было видимо-невидимо. Заковали Кокшу в цепи, а на ноги надели кандалы.

Вараш приказал слугам:

— Бросьте его в колодец о сорока саженях!

Слуги так и поступили. Долго сидел Кокша на дне колодца. Но пришел день, и села на край сруба сорока-белобока. Кокша обрадовался гостье, попросил птицу:

— Сорока-белобока! Лети к родне, передай весть обо мне, что сижу я в колодце у Вараша. Пусть на помощь идут.

— Ты сам виноват в том, что оказался в западне, — отвечает сорока. — Глупых я не выручаю.

Крыльями взмахнула да и улетела.

Сколько прошло дней, сколько ночей, то неведомо, а прилетел к колодцу коршун, сел на край сруба.

Обрадовался Кокша, попросил коршуна:

— Коршун, коршун! Лети к родне, передай весть обо мне, что бросили меня в колодец.

— Вараш мне друг, — ответил коршун, — а кто в колодец брошен — тот мне на корм пойдет. Скоро и твоих костей отведаю.

Крыльями взмахнул и улетел.

Снова день ночь сменяет, сил у Кокши все меньше.

Но однажды сел на край колодца гусь.

Из последних сил обратился к нему Кокша:

— Выручай, передай…

Не дослушал его гусь.

— Знаю твою беду, богатырь Кокша. Сорока-белобока по миру летает, трещит да тараторит, что Кокша-богатырь у Вараша в колодце, только кто ей поверит? Вот и родители твои не поверили. А ведь прошло уже пять лет.

— Тебе, гусю, поверят, — ответил Кокша.

Гусь слетел на дно колодца, выдернул перо из крыла и дал его Кокше. Богатырь смочил перо в своей крови и на белом птичьем крыле написал свое имя.

Гусь улетел, и в тот же день все люди узнали правду, что за беда приключилась с богатырем. Старики да мудрецы устроили совет, стали думать, как Кокшу из беды выручить.

Много ли, мало ли времени прошло, а случилось вот что.

Раз был у Вараша на дворе праздник. За воротами послышалось громкое мычание. Открыли ворота — за ними стадо быков. Старейшины, что быков пригнали, говорят:

— Это наш дар на твой праздник, владыка. Вели заколоть этих быков и угостить твое воинство.

Вараш согласился. Он приказал половину быков заколоть и сварить в котлах, а остальных загнать в хлев.

Старейшины разложили костры. Слуги и воины Вараша наелись вареного мяса, и их потянуло в сон. Дождавшись, пока все заснут, старейшины разрезали бычьи шкуры, связали из них прочный и длинный ремень и спустили его в колодец. Кокша обвязался концом этого ремня, и старейшины его вытащили, а потом вывели из крепости.

Собрались воины со всех илемов, а кузнецы выковали вдоволь мечей и наконечников для стрел. Кокша вылечил свои раны, набрался сил и встал во главе этого войска.

Вскоре они победили Вараша и навсегда выгнали его с речных берегов. Народ объявил Кокшу своим предводителем, а речку в его честь назвали Кокшагой.

Теперь и вы знаете, что на этих берегах когда-то жил и совершал подвиги Кокша-богатырь.

Ни одной душе на всем белом свете не было известно, отчего так мачеха возненавидела Тойдемара — пасынка своего. Работал он сутки напролет под ее гнетом, все прихоти исполнял.

Весной, когда пришло время в поле работать, Тойдемар совсем в труде забылся. Не заметил он, как колосья до пояса выросли, как лето знойное их накрыло да ласкать стало, наливая золотистым светом.

Засмеялся Тойдемар. Пошел по полю, вдруг заметил следы. Кружили они его окольными тропами, умаялся он идти, но привели его следы к озеру тайному.

Огляделся Тойдемар. Красиво тут и благолепно; деревья до неба, кусты зеленые. А что-то не так.

Начал парень озираться да и заметил в кустах раненую лебедушку. И такая она ладная, перышко к перышку, такая складная!

Принес бедную птицу домой, выхаживать начал.

Отошел он однажды, отвлекся. Схватила тут мачеха лебедушку, перья ее ощипала — и в котел с водой кинула. Радуется, приговаривает: «Добычу славную ты принес, шулюм будет!»

Парень, себя не помня, выхватил птицу из кипятка, к груди прижал и шепчет: «Лебедушка моя милая, ты меня прости, обиду отпусти…» И покатились из глаз его слезы.

Опомнился Тойдемар. Утерся от слез, глядит, а у него на руках девушка лежит. Узнал он в ней свою лебедушку: коса русая до пояса, точно лебединое крылышко, губки клювиком, глаза большие-пребольшие.

Обнял он ее крепко, решил никогда больше от себя не отпускать.

Сыграли молодые свадьбу громкую и веселую. Богатые наряды отец Тойдемара молодым дал: красные сапожки да серебряную шапочку лебедушке, вышитую рубашку да пояс богатый — сыну, Тойдемару.

Да только недолго веселье длилось: обозлилась мачеха и на лебедушку. С утра до ночи работает девица не покладая рук, мужу не жалуется, терпит. Но не смогла больше обиду в себе держать:

— Тойдемар мой любимый, давай улетим вместе на юг, зима скоро, не выживу я под гнетом мачехи твоей да на холоде таком!

— Как же я с тобой полечу? Нет у меня крыльев, на земле мне место, здесь и останусь…

Расстроилась лебедушка, расплакалась, убежала ночью к озеру своему.

Слезы ее в три ручья катятся, смотрит в воду — себя не узнает. Вдруг заметила в кустах перышко. Взяла его, а чуть поодаль другое лежит. Стала лебедушка каждую ночь на озеро бегать, перья собирать.

Собрала она перьев сколько смогла, дома под половицу спрятала надежно.

Проснулся однажды Тойдемар в полночь, смотрит — жены нет! Побежал знакомой тропой через поле в лес, сам не заметил, как его ноги к озеру принесли. Притаился он в кустах, наблюдает.

Лебедушка к озеру подошла, перышки собранные вверх подкинула да обернулась вновь птицей.

Улетела лебедушка, а Тойдемар и горько расплакался. Понял он, что жену от мачехи не защищал, почувствовал, как тяжело любимой с людьми жить было.

Плачет, смотрит на озеро и говорит: «Лебедушка моя милая, ты меня прости, обиду отпусти…»

Опустил Тойдемар голову, слезы его в воду упали. Да в отражении на воде Тойдемар лебедя увидел. Посмотрел на руки свои — крылья увидел! Глянул наверх — лебедушка над ним кружится.

Взмыли они в небо да пропали вместе за облаками.

Давным-давно был в марийских лесах хутор — илем. Там жила женщина по имени Окалче. Муж ее долго был в солдатах, вернулся раненым да нездоровым и почти сразу умер. И осталась она вдвоем с маленьким сыном, которого звали Эчан. Вскоре мальчик подрос и взял на себя все мужские заботы. Радовалась мать такому помощнику, только боялась она, когда сын уходил на охоту. Провожая, говорила ему:

— Пойдешь на дальнее озеро, увидишь утку с золотыми крыльями — отвернись, не трогай ее, дальше иди. Много бед принесет она тебе.

Соглашался Эчан, но лишь для виду. Давно ему хотелось узнать, что это за птица такая — утка с золотыми крыльями. Эх, если бы молодые да слушали старших!

Однажды отправился Эчан на охоту. В пути его застала гроза. Эчан переждал непогоду, а когда вместо туч на небесах засияла радуга, вышел к берегам запретного дальнего озера. Тут-то и увидел близ берега в зарослях тростника утку с золотыми крыльями.

Нельзя упустить такую добычу! Хоть и волновался Эчан, хоть и солнце глаза слепило, а отправил он стрелу точно в цель. Повез добытую утку домой, а сам мечтает: «Продам утку и разбогатею. Землю куплю, ярких тканей, красивой одежды, женюсь на своей возлюбленной, красавице Пампалче».

Вернулся Эчан с охоты и отправился в город на ярмарку. Стал показывать свой товар — утку с золотыми крыльями.

Недолго пришлось ему стоять. Вскоре подошли к нему слуги городского сборщика податей — лужавуя, повели его в богатый шатер. Сам лужавуй встал ему навстречу и сказал во весь голос:

— Верно говорят, ты охотник хоть куда. Добычу мне принес богатую.

Хотел Эчан сказать, что подати они с матерью давно уплатили, а утку он хотел продать на ярмарке, да не тут-то было. Лужавуй его и слушать не стал, а продолжил:

— Матери своей можешь передать, что порадовала она меня, за то буду ее помнить, а внукам и правнукам своим накажу не обижать ее семью и весь ваш род. Сам же садись со мной, угощу золотой медовухой.

Пришло время Эчану возвращаться от лужавуя домой. Пока шел, помнил, что лужавуй ему посулил руэм, целое поле, где лес рубили, земли. Думал, обрадуется мать. Но она, услышав, опечалилась.

— Говорила я тебе, не ходи на дальнее озеро, не трогай утку с золотыми крыльями! Милость богача — до поры да и не к добру!

Прошло немного времени, и явились к ним слуги лужавуя. Забрали Эчана с собой.

Снова оказался он в богатом шатре. Хозяин ласково произнес:

— Не тебе ли, Эчан, я обещал руэм земли? Обещание свое я исполню вдвойне, но прежде принеси мне драгоценный камень, что спрятан где-то за полями, за лесами. Ты мой лучший охотник, кто, кроме тебя, сможет его найти и принести?

Хотел Эчан возразить, да лужавуй и слушать его не стал, лишь угостил медовухой и отправил восвояси.

Вернулся Эчан домой. Рассказал он матери своей, что лужавуй посулил ему уже два руэма земли, но хочет получить камень драгоценный. Закручинилась мать, опечалилась.

— Говорила я тебе, не трогай утку с золотыми крыльями, почто меня не послушал? Вот тебе и милость хозяйская. Ну да что теперь поделаешь. Ступай к доброй старушке, что живет на краю нашей земли. Может, она тебе поможет, как помогла многим прежде тебя.

Взял Эчан котомку, что собрала ему мать, и отправился в путь. Дошел до самого края земли, а там и старушка нашлась. Встретила она Эчана такими словами:

— Немало я повидала бедняков. Они спрашивали, где земля хорошая да вольная. Еще многие найти хотели землю, где нет богачей лживых и жадных. Все знать хотят, как правду найти. Ты первый, кто спросил о камне драгоценном. Как помочь тебе — знаю. Где-то есть озеро, а на дне его лежит сундук, а в сундуке том — еще сундук. А чтобы дорогу туда найти, следуй за птицей белой, вещей. Куда она полетит, туда и ты.

С этими словами старушка махнула рукой, и прилетела белая гусыня.

Все сделал Эчан, как старушка сказала. Домой вернулся радостный. Думал: «Уж теперь-то будут у меня два руэма земли, можно и сватов засылать к возлюбленной, красавице Пампалче».

Но не тут-то было. Взял лужавуй камень драгоценный, а грамоту о двух руэмах земли вручить не поспешил. А вместо того медовухой потчевал да приговаривал:

— Слышал я, что далеко-далеко, не в наших землях, а за их пределом, живет мастер из мастеров. Он может сделать гусли, которые сами заиграют. За гусли такие три руэма земли получишь.

Хотел Эчан отказаться, рассказать про любовь свою, про скорую свадьбу, но лужавуй и слушать его не стал.

Так и вернулся Эчан к матери. Поведал ей о новом задании и трех руэмах земли. Не поверила мать посулам богача, опечалилась:

— Неблагодарна служба у богатого! Послушал бы меня, не убивал бы утку с золотыми крыльями, не было бы сейчас беды. Гусли, что сами играют, многие хотели найти, да только никто из охотников не вернулся. Однако что ж теперь делать, взялся служить — слово держи.

С этими словами она обошла вокруг Эчана трижды, взяла несколько волосков с его головы и послала Эчана к возлюбленной его, красавице Пампалче, — попрощаться.

Пампалче обняла его крепко, поцеловала и подала солык — полотенце, которое сама расшила реками да березами.

— Возьми, Эчан, этот солык! На нем вышила я рощу, где мы встречались с тобой. Иди же, а я буду тебя ждать.

Взял Эчан котомку, что собрала ему мать, и отправился в путь. Добрался до той старушки, что помогла ему найти драгоценный камень.

Поведал старушке о задании лужавуя.

Загрустила старушка:

— Непростая это задача, Эчан. Хозяин послал тебя на смерть. Но попробую тебе помочь. Тебе понадобятся сорок свечей. Когда найдешь мастера, будешь ему светить. Если уснешь, он тебя убьет. Но тебя спасет подарок твоей любимой. Положи его на колени и гляди на него не отрываясь. Тогда и сон тебя не сморит, и гусли-самогуды тебе достанутся. Ну а уж когда их получишь, тут и лужавуй тебе будет не страшен. Надо только сказать: «Играйте, гусельки». А когда захочешь их остановить — скажи: «Хватит!»

Взял Эчан сорок свечей, что дала ему старушка, и отправился в путь. Сколько он шел, то никому неведомо, а пришел к дому мастера. Тот принял его как гостя и принялся за работу. Сел Эчан рядом, зажег свечу, а сам смотрит на подарок Пампалче. И десять свечей сгорело, и двадцать, а Эчан смотрит и смотрит на чудесную вышивку. Мастер тем временем работу закончил, стал настраивать чудесные гусельки. Тут Эчан заслушался, забылся и начал засыпать. Мастер достал саблю, что была припасена под рукой, и только приготовился отсечь Эчану голову, как увидел вышитый солык. Разглядел и речку вышитую, и березовую рощу над ней. Отложил он саблю и разбудил гостя:

— Счастье твое, Эчан. Обычно те, кто засыпает, пока я работаю, не выходят отсюда живыми. Но я не могу поднять руку на того, кто владеет такой красотой. Где ты взял эту чудесную вышивку?

— Это подарок от моей любимой. Нет вышивальщиц лучше марийских девушек. Приходи в гости, убедись в этом сам.

Мастер отдал Эчану чудесные гусли-самогуды и отпустил его с миром. Эчан вернулся домой. А дома он узнал о новой беде: лужавуй взял Пампалче в наложницы. Но она отказалась стать одной из жен лужавуя, и ее заперли в темницу.

Тогда Эчан пришел к лужавую в дом и достал гусельки. Затем он скомандовал: «Играйте, гусельки!» Тут лужавуй, и все слуги лужавуя, и его воины, и советники пустились в пляс, и никто из них не мог остановиться.

Наконец лужавуй взмолился:

— Эчан! Забирай три руэма земли, забирай свою Пампалче, только останови свои гусли, прикажи им больше не играть!

— Что ж, я исполню твою просьбу, — ответил Эчан, — если ты отпустишь всех наложниц и дашь слово не брать больше с наших людей подать-ясак.

— Обещаю! — ответил лужавуй и дал слово.

Тогда Эчан скомандовал: «Хватит!» Чудесные гусли-самогуды тут же смолкли.

Вышла из темницы Пампалче, и они с Эчаном вместе вернулись домой, а вскоре сыграли свадьбу.

Говорят, на той свадьбе чудесные гусли играли веселей волынок и громче барабанов. Еще говорят, что мастер тоже был на той свадьбе, нашел себе марийку, красавицу да мастерицу, и с тех пор живет в наших краях.

А марийские гусли по всей земле славятся.

Эта история случилась так давно, что даже самые древние старики и старухи не помнят, сколько лет с тех пор миновало. Одни говорят, триста, другие — что пятьсот, а третьи утверждают, что не меньше тысячи. В те времена марийцы мирно жили на берегах лесной реки Ветлуги. Они охотились, рыбачили, растили хлеб. Но однажды в прибрежных болотах появился Турни — злой змей-людоед. Он портил посевы, губил речную рыбу, сдувал стрелы охотников. Но самое страшное случалось в новолуние. В ночи нарождения новой луны Турни налетал на хуторы-илемы, похищал девушек и уносил их в свое болотное царство. И никто не мог их спасти. Змей был невидим, ни догнать его, ни поймать. И спрятать девушек не получалось, ведь не узнаешь, не угадаешь, где появится злодей в следующее новолуние.

Раз на реке собрались марийцы на весенний праздник — день сохи. Был меж них Юанай — молодой охотник, который славился храбростью и удачей. Белке он попадал стрелой точно в глаз и на медведя ходил один с рогатиной.

Но не только рогатиной да луком управлялся Юанай. На волынке играл он так, что птицы смолкали от зависти, а если брался за гусли, то и безногие пошли бы в пляс. И собой был Юанай хорош: и статен, и пригож. Не было на берегах Ветлуги девушки, что не заглядывалась бы на него, однако свободно было его сердце.

И вот на празднике сохи Юанай впервые увидел синеглазую Юкчи. Плыла она по кругу, как лебедь по реке. Отложил Юанай волынку и гусли отдал другу, сам же подошел к Юкчи, и рука об руку ушли они на солнечную поляну. Там и сказал Юанай девушке заветное слово.

— Всем сердцем, — прошептал Юанай, — хочу я взять тебя в жены. Моя невеста достойна лучшей свадьбы на свете! Завтра, едва встанет солнце, я уйду на охоту и через две недели вернусь, и мы справим богатую свадьбу.

— Возьми меня с собой, — попросила его Юкчи. — Буду снимать шкурки и поддерживать огонь, не стану тебе обузой.

— Видано ли, чтобы невеста на охоту ходила! Готовься к свадьбе да выбирай наряд.

— Боюсь змея лютого, Турни. Унесет он меня.

— Не бывать тому. Я медведя на рогатину поднимал и Турни подниму; белке в глаз попадал и мимо злодея не промахнусь!

Не утешили Юкчи эти слова. Проводила она любимого до лесной опушки. А следующим утром ушел Юанай на охоту.

Удача сопутствовала ему как никогда. В первый же день наполнил он охотничий шалаш шкурками белок, да лис, да горностаев, и с каждым днем добычи становилось все больше.

И Юкчи не сидела сложа руки. Успела и меду-пива наварить, и фартуки-полотенца расшить. И остался до свадьбы один день.

Рано утром, когда солнце позолотило листья и согрело землю, отправилась Юкчи по воду на родник. А вода-то в нем чистая, как хрусталь. Наклонилась Юкчи, залюбовалась своим отражением, задумалась, как милого встретит, как свадьбу сыграют. Вдруг все померкло, солнце скрылось в тучах, в листьях засвистел ветер. Что-то схватило девушку, подняло выше деревьев и унесло ее вдаль.

А Юанай вернулся домой с богатой добычей. Но не вышла любимая навстречу. Пошел тогда Юанай к ней домой, а там старики в тревоге: ушла утром Юкчи к роднику, да так и не вернулась.

Бросился Юанай к роднику. Видит — ведра пустые стоят и коромысло возле них, только невесты его нигде нет. Тут понял он, что беда приключилась, Турни-злодей унес его любимую.

Напрасно он кричал и грозил злодею. Только злобный хохот был ему ответом. Тогда Юанай взял верный лук со стрелами, острый нож и отправился в болотное царство Турни.

Только встал на первую кочку, как поднялся ветер, схватил его и перебросил через лес обратно к лесному роднику.

Взял тогда Юанай белолапую собаку и снова пошел на болото. Впереди себя собаку пустил, а сам за ней. Прыгнула собака Белолапка на болотную кочку, ветер ее поднял и понес обратно, а хитрый Юанай тем временем перебрался через трясину прямо на остров посередине болота, где жил злодей Турни.

Стал тогда Юанай звать свою любимую, не откликнется ли Юкчи? Но вместо голоса девушки снова услышал он злобный хохот, поднял его ветер, как пушинку, и снова перебросил через болото, через лес к роднику.

В печали вернулся Юанай к отцу своей невесты, все ему рассказал.

— Нам не победить Турни, — сказал ему старик.

— Почему, отец?

— Никто не может сладить с Турни, ибо он силен, хитер и невидим. Однако если взять силу всех, кто пострадал от него, можно одолеть Турни. Но ты не догадался об этом, потому что любовь сделала тебя слепым.

— Как же мне собрать эту силу?

— Предание гласит, что погубить Турни можно только волшебным мечом. Много девушек унес этот злодей, безутешны их родители. Навести каждого из них, и пусть они дадут тебе украшения, которые хранят в память о дочерях, и слезы, которыми оплакивают их. А затем я научу тебя, как выковать меч.

Тут же последовал Юанай совету. Украшений различных собрал он сорок пудов да слезами горькими наполнил большую кадку. Так много девушек похитил Турни, так сильно их родители горевали!

Взяли все это Юанай и отец Юкчи и принесли к кузнецу. Тот им наказал разделить украшения на две части. Из медных да железных кузнец выковал клинок, а из серебряных — рукоятку. Затем он охладил этот меч, снова раскалил докрасна и опустил в кадку с материнскими слезами.

Стал клинок таким острым да крепким, что легко перерубал любой другой, а рукоятка столь тяжела, что не мог ее пошевелить никакой ветер.

Снова отправился Юанай в болотное царство Турни, и весь народ вышел провожать его на битву.

Тут прознал Турни о том, что выкован на него волшебный меч. Разгневался он, взлетел над болотом, ураганом налетел на людей, разметал их по речным берегам. Только Юанай остался стоять на месте, ведь в его руках был волшебный меч, с рукояткой, что сильнее любого ветра.

Тогда Юанай взмахнул мечом над головой — и стих ураган. А прямо перед Юанаем возник, словно из ниоткуда, трехголовый змей. Одна голова жгла огнем, вторая источала зловонную воду, третья извергала дым, который ел глаза, а огромный хвост бил по земле с такой силой, что сама земля дрожала.

Крепко взялся Юанай за волшебный меч. Раз взмахнул — и слетела та голова, что извергала дым. Взвыл Турни и опалил богатыря горячим пламенем. Другой раз взмахнул Юанай волшебным мечом — и огненную голову отсек, словно и не бывало ее. Турни плюнул в богатыря зловонной водой, но она лишь потушила на нем горящую одежду. А Юанай третий раз взмахнул волшебным мечом, и осталась от Турни безглавая туша.

Тут земля заколыхалась, затряслась, расступилась, и провалилась та туша в глубины подземные. А болото забурлило, вышло из берегов, и его воды потекли прямо в реку Ветлугу. А на его месте осталась поляна, а на поляне, одна за другой, проявились тропинки, и вдруг на одной из этих тропинок все увидели Юкчи. Вслед за ней появились и другие девушки, которых унес злодей Турни.

Юанай на руках вынес свою невесту на светлый речной берег, и скоро они сыграли славную свадьбу.

Девушка-красавица легко найдет жениха, если только она не княжеская дочь. А если и красива, и умна, и богата, и в играх умела, и в речах искусна, то и вовсе не просто найти себе ровню. Не на княжьем же дворе искать? Советники, что при князе состоят, — все как один надменные бездельники. Стражники да воины — люди грубые, недалекие. Подручные — те и вовсе подхалимы, да и на руку нечисты. Только и остается княжеской дочери, что скучать в тереме да женихов отваживать. И отца своего, князя могучего, тем огорчать: давно пора дочь-красавицу замуж выдать, а за кого? Всех гонит, да еще и смеется вслед.

Однако оставим князя и его прекрасную дочь с их заботами и заглянем в дальний илем (так мари называют свои деревни).

А жили в том илеме, что от княжьего двора за тридевять земель, старик со старухой. Было у них три сына. Жили они дружно, работали усердно, был у них хлеб, хватало и на масло. Младший же сын, по имени Кори, сильнее братьев старался, за самую тяжелую работу брался и стариков своих почитал.

Пришло время старикам умирать.

Старик-отец позвал сыновей и такой дал наказ:

— Оставляю вам, дети мои, по равной доле денег. Первые же три ночи по смерти моей зажигайте по сорок свечей на моей могиле.

Сказал — и испустил дух. Похоронили.

Настала первая ночь. Время идти старшему сыну, но не захотелось ему в темноте на кладбище сидеть. Вот и говорит он младшему брату:

— Ты у отца ходил в любимчиках, тебе и свечи на могиле зажигать.

Кори не стал возражать. Купил свечи и пошел к могиле. Всю ночь просидел, как отец велел.

Следующей ночью пришел черед среднего брата. Но страшно было ему, да и денег жаль на свечи тратить. А Кори нанялся к соседу, на заработанное купил свечи — и отнес на могилу отца, как и было наказано. Всю ночь глаз не сомкнул.

Вот и третья ночь настала. Кори зажег на могиле свои свечи и задремал: шутка ли, третью ночь без сна.

А как полночь пробило, стало вокруг светло как днем. Прямо с неба спустился к могиле среброгривый крылатый конь и заговорил человеческим голосом:

— Ты труда не боишься, ты памяти верен, за то я буду служить тебе. Возьми три серебряных волоска из моей гривы и сожги один, как понадоблюсь. Теперь же прощай!

И исчез конь, как сон.

Да не сон это был, остались в руке три серебряные нити, волосинки из гривы коня чудесного.

Наутро вернулся Кори домой. Что такое? Братья седлают лошадей.

— Братья, куда это вы?

— Едем ко двору княжескому на состязания. Самый сильный да ловкий получит в жены княжескую дочь.

— Поеду с вами!

— Куда это ты собрался? Сено не кошено, рожь не жата, дом не прибран. Оставайся дома да не ленись.

Так и уехали братья, даже не оглянулись.

Кори же вышел в поле и зажег серебряный волосок, что прятал от братьев. Дунул ветер, задрожала земля, встал перед ним среброгривый скакун. Кори вскочил на него и стал коню под стать — рослым да нарядным молодцем.

Конь, как птица, поднялся в небо, полетел над полями, над лесами, а Кори за гриву держится, песню поет:

Мигом домчали до княжьего двора.

Весь народ собрался на поляне. Посреди поляны стояла высокая ель, а на ее макушке висел шелковый платок. А состязание было — на полном скаку пустить стрелу в платок. Кто попадет, тому сама княжеская дочь тот платок подарит.

Многие пытались попасть в платок, да никто не смог. Даже рядом ни одна стрела не пролетела.

Дождался и Кори своей очереди. Как ветер, промчался по опушке и пустил стрелу точно в цель. Стрела сбила платок, а пока он падал, Кори на быстром своем скакуне его подхватил, спрятал за пазуху да и был таков.

И на следующий день собрались братья на состязания, попытать счастья да на нового чудо-богатыря поглазеть. А Кори с собой не берут.

— Рожь не молота, стойла не чищены, скотина не кормлена. Работай, не ленись! — с теми словами и ускакали, не попрощались.

А Кори быстро с делами управился и зажег второй серебряный волосок. Явился к нему среброгривый скакун. Миг — и они уже на княжеском дворе.

А испытание уже другое.

Сама княжеская дочь вышла на балкон высоко-высоко, под самой крышей княжеского терема. Надела на палец обручальное кольцо и молвила:

— Кто сможет на коне допрыгнуть до балкона, а сам с коня не свалится, а затем и кольцо с моего пальца снимет, за того замуж и пойду.

Много было храбрецов, да ничей конь до балкона не допрыгнул, никто до руки красавицы не дотянулся.

Понял Кори, что пришел его черед. Пронесся он как вихрь на среброгривом скакуне, как птица взмыл к балкону, снял с пальца девушки колечко и даже улыбнуться ей успел. А потом исчез, и след его простыл. И опять вернулся домой прежде братьев.

На следующий день снова старшие братья собираются со двора. Кори спрашивает:

— Неужели снова состязания?

— Нет, — отвечают братья. — Новый-то богатырь кольцо невесты снял и с ним ускакал. Чтобы его найти, князь устраивает пир.

— Ну, на пир-то и я, пожалуй, поеду.

— Кто не состязался, тому и на пиру нечего делать. Да и куда тебе, конопля не мята, лыко не драно, лапти не плетены.

И уехали братья, только обдали грязью из-под копыт.

А как скрылись они из виду, так и Кори вслед отправился — в обычной своей одежде.

А в тереме у князя пир горой. В верхних комнатах — кто познатней да побогаче. Там и стражники, и воины, и сборщики податей, и советники, там же и богатыри-молодцы, что пытались княжескую дочь сосватать. А в нижних комнатах — простой люд. Там Кори и примостился, в уголке у самого порога.

А княжеская дочь пошла среди гостей жениха искать. Взяла ковш с брагой, гостям подливает, а сама на руки смотрит, не блеснет ли ее кольцо? В верхних комнатах всех обошла, нет кольца! Пошла она в нижние, а князь не пускает:

— Откуда там жениху взяться? Внизу мужичье угощается, где им на конях скакать, им бы за коровами ходить.

Но не послушалась княжеская дочь. Спустилась в нижние комнаты, а там люд простой сидит чинно, опрятно, не ругается, не бахвалится. Каждый угощается с достоинством и благодарить не забывает.

Не думала красавица, что найдет здесь чудесного богатыря, на руки смотреть не задерживалась. Так и до Кори очередь дошла.

Поблагодарил он ее поклоном, а когда она пошла уже дальше, достал из-за пазухи шелковый платок. Заметила это красавица, да виду не подала, хоть и дрогнуло ее сердце. Вернулась к гостям, каждого угостила, никого не пропустила. А после велела наполнить медом самую большую чашу и вернулась к Кори. Пришлось ему взять чашу двумя руками, тут-то и блеснуло на его пальце золотое кольцо обручальное. Тогда красавица взяла Кори за руку и подвела к князю.

— Вот, отец, нашелся мой суженый.

Не рад был князь такому зятю, в лаптях и бедной одежде. Помрачнел, как грозовая туча, но не молвил и слова.

А за день до свадьбы князь позвал Кори и наказывает:

— Налови-ка для свадебного пирога в озере рыбы.

А сам недоброе задумал. Приказал слугам утопить лодку, а если Кори выплывет — стрелять в него из лука.

Дали слуги Кори лодку с пробитым дном и снасти. Только невеста не пожелала Кори одного отпускать, прыгнула в лодку вслед за ним. На середине озера лодка стала тонуть. Тут-то щелкнул Кори огнивом да и запалил третий серебряный волосок.

Пронесся над озером среброгривый скакун, Кори с невестой на него вскочили, и исчезли все трое в вышине. Стрелять из лука никто и не пытался; а попытался бы — лишь стрелу бы потерял.

А Кори и жена его молодая не вернулись ни к старшим братьям, ни к князю в терем. Построили себе новый дом и зажили там в согласии и любви, да и теперь живут.

И скакун среброгривый больше не исчезал, так и живет с ними. Говорят, и сейчас порой выручает своего хозяина из любой беды.

Издавна говорили люди о Золотом дьяволе. Откуда он появился, где живет — того не ведали. Знали же — и деды, и прадеды, и их прадеды, — что уносил он красивых девушек неведомо куда. А однажды, в давние-давние времена, погубил он и мужчину, который ушел сплавлять лес.

А жена того мужчины была на сносях. Так и родился на свет Маршан — ребенок, не знавший отца.

Матери его пришлось нелегко. Одна на хозяйстве осталась. Ей и сеять, ей и пахать, ей и урожай собирать. Так и работала она день и ночь, пока не подрос сынок на подмогу. Стал он собирать в лесу грибы да ягоды, а мать носила их продавать на базар, тем и жили.

Время шло, вырос Маршан, обучился плотницкому делу, на ноги встал. Пришла пора жениться. Нашел себе Маршан невесту в соседнем хуторе-илеме. Девушка была и красивая, и работящая, а звали ее Саскай. Всей душой полюбил ее Маршан, захотел привести в дом, познакомить с матерью. Не согласилась мать:

— Не спеши, сын. Справим Кинде пайрем (праздник нового урожая), поставишь себе новую избу, тогда и хозяйку приведешь.

Стал Маршан работать не покладая рук. И урожай собрали богатый, и избу под крышу подвели. Вот-вот готова будет! Забрался Маршан наверх, кроет крышу сосновыми досками и напевает песню о любви к своей невесте.

Вдруг светлое небо затянули тучи, ударил гром. Мигом скатился Маршан на землю, а как посмотрел в ту сторону, где жила его возлюбленная, так и похолодел: огонь сверкает, дым клубится, горит дом Саскай. Бросился туда со всех ног, да поздно: только угольки на месте дома, где жила Саскай.

Сидит на пепелище отец, причитает:

— Горе нам! Доченька наша пропала, добро сгорело, урожай сгорел.

— Горе, горе, — вторит ему мать. — Сгорела дочь наша, дом сгорел, знать, судьба нам, старикам, пойти по миру.

Тут вышел вперед один из старейшин по имени Аксай и сказал:

— Не сгорела Саскай. Я видел, как в блеске молний поднимался в небо Золотой дьявол. Это он сжег ваш дом и унес вашу дочь. Нет на него управы! Долго я живу, да и года не вспомню, когда бы не унес этот злодей новую красавицу. Много горя принес он нашему народу и еще принесет.

Все молча слушали старца и плакали, а пуще всех — родители Саскай. Подошел к ним Маршан и сказал:

— Ваше горе не меньше моего, но и мое не меньше вашего. Живите в моем новом доме. А я отправлюсь на поиски Саскай и верну ее, мою невесту, вашу дочь.

С этими словами взял он лук и стрелы, наточил саблю-керде и отправился в путь.

Шел он день и ночь и вышел к высокой горе. Высока гора — не взобраться. Широко основание ее — не обойти. Тогда поставил Маршан шалаш из веток и остался в нем ночь коротать.

Ночью случилась гроза. Молния сверкает, гром гремит. Тут зовет его кто-то:

— Вставай, богатырь! Счастье свое проспишь!

Отвечает Маршан:

— Счастье свое я уже упустил, бояться мне нечего. А вот поспать бы не мешало, надо сил набраться, чтобы утром отправиться дальше — на поиски Золотого дьявола. Если же ты, добрый человек, ищешь ночлега, то заходи, места хватит.

Вошел гость, и увидел Маршан, что лет гостю немало. С человеком старым, мудрым хорошо беседу вести.

Все ему рассказал Маршан, и как рос, и как невесту нашел, и как потерял. Ответил ему старец:

— Знаю я про Золотого дьявола, знаю и про Саскай. Она нынче у него под замком. Человеку бедному, нищему никогда ее не вызволить. Очень уж Золотой дьявол золото любит. На этой горе, возле которой твой шалаш стоит, золота видимо-невидимо. Ступай туда, набери золота полную корзину, отдай Золотому дьяволу за Саскай, он ее и выпустит.

— Как же мне забраться на такую крутую гору?

— На коне крылатом, которого я тебе пришлю.

Старец хлопнул в ладоши, и появился перед шалашом конь с крыльями легкими, как облака, и глазами горящими, как угли. Маршан вскочил на этого коня и тут же оказался на самой вершине горы. Оглянулся он и увидел, что золота вокруг видимо-невидимо. Слез с коня, принялся собирать золото в лыковую корзину и очень скоро наполнил ее доверху. Стал он искать коня крылатого — а его и след простыл. Опечалился Маршан: как теперь вниз спуститься? Вдруг слышит голос старца:

— Зачем же ты, Маршан, коня отпустил? Привязал бы к дубу, не было бы тебе печали. Что ж теперь делать? Скинь вниз золото, а затем распусти-ка ты лыковую корзину, свей веревку и спускайся.

Маршан так и сделал, только прежде самый большой кусок золота положил к себе в карман.

Старец получил золото, а как Маршан веревку спустил — вырвал ее из его рук. Смеется:

— Что же ты, Маршан! Однако хорошо ты послужил Золотому дьяволу! Нельзя же быть таким доверчивым! Теперь жди смерти на этой горе! Умрешь, как и другие прежде тебя умирали, в том числе твой отец!

Рассмеялся в последний раз, и наступила тишина.

Только недолго она продержалась. Вскоре с разных сторон послышалось шипение и показались синие и зеленые огоньки, которые медленно Маршана окружали.

Тут-то и вспомнил Маршан, что лук и стрелы свои он забыл в шалаше. Зато сабля-керде была за поясом!

Маршан выхватил свою саблю и принялся рубить змей — только головы летели! Все новые и новые змеи выползали из щелей на место зарубленных. И так много их стало, что смог Маршан связать шкуры убитых змей в длинную веревку.

Привязал он эту веревку к дубу над обрывом и благополучно спустился на землю.

В шалаше он подобрал свой лук со стрелами и отправился дальше — искать дворец Золотого дьявола.

Долго ли, коротко ли, пришел Маршан к белокаменному дворцу. Ограда его была высока, и мраморные ворота закрыты. Но Маршан был хорошим плотником — быстро смастерил лестницу, перебрался через ограду и вошел во дворец.

Пуст был тот дворец. Тридцать палат обошел Маршан, тридцать сундуков с драгоценностями, тридцать корзин с золотом миновал, но никого не встретил.

Потом нашел еще одну комнату, но ее дверь была заперта на замок. За дверью кто-то пел. Маршан прислушался и услышал:

Узнал Маршан голос Саскай и рванул замок. Тот и не шелохнулся.

— Маршан! — сказала ему через дверь Саскай. — Этот замок волшебный. Его может открыть только Золотой дьявол, если я соглашусь пойти за него замуж. Но я скорее умру за этой каменной дверью, чем изменю тебе.

Долго думал Маршан, как ему выручить свою возлюбленную. Наконец он вспомнил про кусок золота в кармане. И говорит невесте:

— Послушай, Саскай. У меня есть большой кусок чистого золота. Я пойду и повешу его на березу, что на берегу озера. А ты скажи Золотому дьяволу, что согласна на его уговоры. Только перед свадьбой ты должна помолиться в священной березовой роще у чистой воды. Скажи, что таков обычай предков. А когда пойдете к роще, смотри во все глаза. Как только увидишь в воде отражение самородка, укажи на него Золотому дьяволу.

— Хорошо, — отвечала Саскай. — Как раз рядом с дворцом есть такая роща-кюсото. Сделаю все по слову твоему.

Тут ударила молния и грянул гром. Маршан спрятался за колонну и увидел, как во дворец влетел Золотой дьявол.

Маршан вышел из дворца, нашел рощу, привязал самородок на самой высокой березе, что росла ближе всех к воде, и стал ждать. Прошло немного времени, и из дворца вышел Золотой дьявол. Гордо и надменно шел он к озеру. За ним робко шла Саскай.

Золотой дьявол подвел ее к воде и сказал:

— Молись, любимая, а затем сыграем свадьбу.

— Что это? — спросила Саскай, указывая на отражение самородка в воде. — Уж не золото ли это?

Золотой дьявол, прямо в одежде, прыгнул в воду. Долго шарил руками по дну, но ничего не нашел. Поднял он голову из воды, тут Маршан ее и срубил.

Молодые вернулись домой. И свадьбу сыграли, да так весело и славно, что о ней и по сей день молва идет.

Жили-были муж с женой. В положенный срок родилась у них дочь. Потом родилась вторая, а за ней и третья. После появился и сын, назвали Иваном. Так и жили.

Настала пора родителям помирать.

Наказал отец сыну:

— Надо тебе сестер замуж выдать. Первому жениху отдай старшую сестру, за ней среднюю, а потом и младшую.

Сказал так и умер.

Ночью стук в дверь — первый жених на пороге. Иван, по наказу отца, выдал за него старшую сестру.

Наутро средняя сестра по воду пошла, и соседка с ней. По дороге спросила соседка:

— Видела в вашем доме свет, не спали нынче ночью?

— Не спали, старшую сестру замуж выдавали.

— А откуда жених, кто таков?

— Сами не знаем.

— Кто ж так делает? Надо было у соседей спросить совета.

— Что ж теперь, выдали и выдали.

На другой день явился второй жених. Иван выдал за него среднюю сестру.

А на третью ночь и третий жених пришел — за младшей сестрой.

Остался Иван один.

Скучно ему. Пошел на базар, погулял по рядам, остановился у того, где торговали портретами красавиц. Купил Иван портрет самой красивой и решил жениться непременно на этой девушке.

Взял котомку с провизией, закрыл дом свой и пустился в путь — искать избранницу.

Долго ли шел, коротко ли, дошел до перепутья дорог. А там на земле писанка лежит. Иван взял ее, перевернул, а там — портрет красавицы, даже лучше, чем та, что у него на портрете. Тогда он решил жениться на девушке с новой писанки, а тот портрет, что купил на базаре, порвал и выкинул на обочину.

Шел он, шел, дошел до леса. Смотрит — стоит в лесу медный дом. И стены из меди, и крыша, и крыльцо. Из дома того вышла ему навстречу старшая сестра, позвала в гости. Предупредила:

— Надо тебя, братец, хорошенько спрятать. Скоро придет мой муж, твой зять. Он может тебя убить.

Накормила она брата, напоила, спрятала в большой сундук.

Вскоре вернулся ее муж.

— Чувствую, жена, чужой запах. Что такое?

— Ты, муж мой, весь день провел среди чужих людей, знать, и запах с собой привез. А не заезжал ли ты к моему братишке?

— Не заезжал, — ответил муж. — Надо бы заехать! Родня все-таки!

— Так Иван сам к нам в гости прибыл! — сказала жена и выпустила Ивана из сундука.

Упрекнул ее муж:

— Зачем же ты гостя дорогого, брата своего, в сундуке закрыла?

— Тебя боялась!

Сели они за стол. Зять налил водки целое ведро, а Ивану дал четвертину. Пьет сам водку через край, а Иван два стакана выпил да и заснул.

Наутро зять спросил:

— Куда, Иван, путь держишь?

Иван показал зятю карточку, которую на дороге нашел:

— Еду искать вот эту красавицу, хочу на ней жениться.

Покачал зять головой:

— Знаю я эту красавицу. Право, не стоит тебе ее искать. Это Настасья Прекрасная, царь-девица. Три жениха три года пытались ее добиться, да так ни с чем и остались. Выбери лучше другую себе невесту.

— Не проси, зять мой. Найду Настасью Прекрасную и женюсь на ней.

— Что ж, не буду тебя держать. Однако возьми от меня подарок!

С этими словами подал Ивану чулки и волос со своей головы.

— Попадешь в беду — сожги этот волосок. А если натянешь эти чулки, то полетишь как птица.

Ни зять, ни сестра не уговорили Ивана остаться. Попрощался с ними и пошел дальше.

Натянул чулки и полетел как птица. Прилетел к серебряному дому. Смотрит, перед крыльцом его средняя сестра дорогу метет. Узнала его, обрадовалась:

— Здравствуй, Иван! Заходи погостить!

Вскоре и муж ее вернулся. Накормили они гостя, напоили и спрашивают:

— Куда, Иван, путь держишь?

— Иду искать девушку, что на этой писанке. Хочу на ней жениться.

Посмотрел зять на портрет, начал отговаривать:

— Не стоит тебе, Иван, ее искать. Мы втроем три года ее добивались, а не добились Настасьи Прекрасной, и ты не добьешься.

А Иван и слушать не хочет.

Поставил тогда зять на стол два ведра водки себе, а Ивану две четверти. Да и во хмелю Иван от своей затеи не отказался.

— Что ж, — говорит зять, — вижу, решение твое крепкое. Ежели приключится с тобой беда, сожги волосок с моей головы. И скатерть дарю, будешь голодать — разверни скатерть, будут у тебя и яства, и напитки.

Вручил Ивану подарки, с тем и отпустил.

Пошел дальше Иван.

Шел он быстро и вдруг видит — стоит перед ним дом из чистого золота. И стены его сияют, и крыша, и крыльцо. Смело взошел Иван на крыльцо, дверь открыл и видит: сидят за столом младшая сестра и муж ее, а имя ему — Орел Орлович.

Хозяева встретили его радушно и посадили с собой обедать. Зять налил три ведра водки, а Ивану — три четверти поставил. Спрашивает:

— Куда путь держишь?

— Иду я, — ответил Иван, — за своей невестой. — И показал карточку, что нашел на дороге.

Зять посмотрел на карточку, нахмурился.

— Оставайся-ка ты лучше у нас. Не найдешь ты царь-девицу, Настасью Прекрасную, а если и найдешь, то не добьешься. Мы втроем три года добивались, ни с чем остались.

Иван на своем стоит:

— Пойду, найду, в жены возьму!

— Что ж поделать с тобой, иди. Возьми в дорогу мои подарки. Вот тебе волосок с моей головы, приключится беда — спали его в огне. А вот и гармонь волшебная, в твоих руках будет петь как птица, а в руках чужака — молчать как камень.

Отправился Иван дальше, и подарки при нем: три волоска, чулки, скатерть и гармонь. Натянул чулки и скомандовал:

— Несите меня прямо туда, где царь-девица, Настасья Прекрасная, живет!

Мигом перенесли его чулки в город, где жила Настасья Прекрасная, прямо на базар. Иван выпил водки, заиграл на гармони и пошел по городу гулять. А в том городе была стража царь-девицы, особая полиция. Стража эта Ивана посадила в тюрьму, а длина той тюрьмы — полверсты, да ширина — тридцать саженей.

Видит Иван — тюрьма битком набита, смрад стоит. Кто еле жив, кто уже и вовсе умер, а из еды только тухлая брюква и капуста.

Пришел стражник. Вывалил он в корыто брюкву и капусту, зажал посильнее нос и убежал.

А заключенные, у кого силы были, бросились к этому корыту, накинулись на тухлятину. Посмотрел на это Иван и сказал:

— Дело ли, люди добрые, есть эти помои? Завтра, как стражник зайдет, вывалите все это ему на голову!

Сам же развернул скатерть и продолжил:

— Вот вам еда, вот и питье, ешьте на здоровье.

Всем хватило волшебной еды, а кто болен был, тот поправился, даже умирающие на ноги встали. И силы у них прибавилось.

На следующий день, когда пришел стражник, они опрокинули на него корыто с гнильем и вытолкали его взашей.

— Нечего, — сказали, — кормить людей как скотину!

Стражник побежал прямо к Настасье Прекрасной, доложил:

— Не едят арестанты, опрокинули на меня корыто.

Царица задумалась:

— Видно, посадили в тюрьму нового заключенного. Узнай, кто таков.

Стражники узнали, ответили:

— Два дня, как посадили в тюрьму некоего Ивана.

Приказала царь-девица:

— Следите, не кормит ли он узников.

Стали стражники караулить. Увидели, как Иван развернул скатерть и позвал:

— Идите, ешьте!

Тогда стражники отобрали скатерть-самобранку и унесли к Настасье Прекрасной.

А Иван думает:

— Знать, и мне придется поголодать. А пока силы есть, повеселюсь-ка напоследок.

Взял он свою гармонь, растянул, заиграл — и запела она как птица. Все, кто слышал, в пляс пустились. И заключенные, и стражники, кто на посту стоял. Так и отплясывали, пока не утихла гармонь.

Часовые побежали к царь-девице:

— Отобрали мы у Ивана волшебную скатерть-самобранку, а он на гармони заиграл. Не простая у него гармонь! Ноги сами в пляс пошли!

— Ступайте отберите у него эту гармонь!

Часовой пошел и отобрал у Ивана гармонь, принес Настасье Прекрасной.

Решила Настасья Прекрасная сама поиграть на волшебной гармони. И так старалась, и сяк, молчит гармонь как камень.

Послала царь-девица за Иваном. Привели Ивана.

Царь-девица приказала ему:

— Твоя гармонь не издает ни звука. А ну, поиграй на ней, покажи, как это у тебя получается!

А Иван ответил:

— Как на этой гармони играть — секрет великий. Могу я его открыть только тебе. Вели всем удалиться, а комнату закрой на ключ.

Настасья Прекрасная так и сделала.

Взял Иван гармонь, заиграл. Гармонь запела как птица, тут и царь-девица сама в пляс пошла. Приказала Ивану:

— Довольно!

— Нет уж, — ответил Иван и стал играть дальше.

Совсем утомилась Настасья Прекрасная, взмолилась:

— Перестань играть, сил у меня нет!

— Хоть умри, не перестану!

Изнемогла Настасья Прекрасная так, что и ноги держать перестали, упала.

Не остановился Иван. Сказал:

— Позволишь тебя поцеловать да в жены взять, тогда только играть перестану.

На том и порешили.

Стали они мужем и женой, царем и царицей. Настасья Прекрасная дала Ивану царскую корону.

Стал Иван править. Особую полицию по домам отпустил, мужчин верных на службу призвал.

Настасья Прекрасная оставила Ивана править, а сама отправилась погостить к сестре на три дня. Иван проводил ее с музыкой, как подобает царице, а сам взялся за дела.

И перво-наперво заключенных из тюрьмы выпустил. Стал затем обходить царский дворец. Дошел и до подвала. Видит, дверь закрыта на ржавый замок, а из скважины торчит ржавый ключ. Повернул ключ — замок и открылся.

Иван открыл дверь и увидел старика, закованного в ржавые цепи. Не знал он, что это был злой волшебник, который хотел завладеть Настасьей Прекрасной, только она его хитростью победила и заковала в цепи много лет назад.

Сказал старик:

— Наконец-то ты, Иван, пришел! Давно я жду тебя. Ты должен меня освободить.

— Как же я это сделаю? Цепи хоть и ржавые, а прочные, не снять их, не распутать.

— Нет нужды трогать цепи. Ты заколи корову, чтобы я ее съел вместе с кровью.

Пожалел Иван старика. Так и сделал. Старик съел корову вместе с кровью, разорвал цепи, вышел и сказал:

— Спасибо тебе, Иван, за освобождение. Настасья Прекрасная теперь будет моей, а ты поищи себе другую жену.

Сказал так и исчез. Иван ему не поверил, стал ждать Настасью Прекрасную домой.

Прошло три дня, а она не вернулась.

Иван рассердился. Пошел к своей старшей сестре.

— Не пришла ли к тебе Настасья Прекрасная?

— Пришла три дня назад, уже должна дома быть.

Тогда Иван понял, что не обманул его старик. Как же найти жену?

Натянул Иван волшебные чулки и приказал:

— Несите меня, чулки, туда, куда Настасья Прекрасная ушла!

Чулки перенесли его в самую середину черного леса, к истоку ручья с черной водой. Посмотрел Иван по сторонам, увидел рядом черную гору, а на горе черный дом. Открылась в доме дверь, вышла оттуда Настасья Прекрасная и пошла вниз по воду. Увидела Ивана, который в ручье умывался, сказала:

— Что ж ты наделал! Зачем открыл подвал, выпустил злодея? Теперь мне не уйти отсюда.

Иван сказал:

— Садись на мои плечи, полетим домой.

Но чулкам волшебным двое были непосильной ношей. Медленно понесли они в сторону дома.

Тем временем волшебник спросил у своего коня:

— А что нынче делает моя жена, Настасья Прекрасная?

— Жена твоя по воду пошла, да только встретил ее там Иван и увез к себе домой.

— Догоним ли?

— Догоним, догоним!

Вскочил волшебник на коня, мигом догнал Ивана и Настасью Прекрасную. Одним ударом волшебник Ивана наземь свалил и бросил в костер. Иван сгорел, а вместе с ним и те три волоска, которые зятья ему дали.

Поняли зятья, что случилась с Иваном беда, поспешили на помощь.

Орел Орлович созвал птиц. Попросил большого орла:

— Лети, орел, в огненную страну. Там есть два ключа, с живой водой и с мертвой. Принеси мне на перьях своих и той воды, и другой.

Полетел орел, вернулся с живой и мертвой водой.

Взял Орел Орлович перо с мертвой водой, опрыскал угли, что от Ивана остались. Угли побелели, соединились, стал Иван как прежде, только мертвый.

Тогда Орлович взял перо с живой водой, напоил Ивана, и тот ожил.

Дали зятья Ивану во что одеться и сказали:

— Не делай глупых поступков больше. Помогает волшебнику его конь. Пойди спроси у жены, где взял такого, ходкого, быстрого да сильного?

Иван пошел к источнику ручья с черной водой. Дождался, пока Настасья Прекрасная пришла по воду, показался ей — что жив, и попросил:

— Узнай у волшебника, где он добыл своего коня.

Хитростью вызнала Настасья Прекрасная у волшебника про коня. Рассказала Ивану:

— В лесу стоит дом на курьих ногах, у ворот двенадцать приворотных столбов, на одиннадцати висят человечьи головы, а в доме том живет ведьма. Кто три дня пасет ей лошадей, получит в подарок коня. А кто не справился, того ведьма съест, а голову на столб повесит.

Поведал Иван об этом зятьям. Те дали ему плетку и совет:

— Иди, Иван, к той ведьме в пастухи. Будешь выпускать лошадей, каждую ударь по спине.

Иван пошел в лес и нашел дом на курьих ногах, а возле дома — старуху с черной кожей и черными волосами, о трех зубах, с торчащими клыками. Стал наниматься в пастухи.

Ведьма ему говорит:

— Паси мой табун три дня. Если ни одна лошадь не пропадет, возьмешь в награду любую. А если пропадет, то быть тебе в котле, а голове твоей — на столбе.

Утром выпустил Иван в поле одиннадцать лошадей и каждую по спине ударил плеткой. Вдруг все лошади исчезли. Что делать?

Пошел искать. Вдруг в лесу услышал чьи-то голоса. Пошел туда и увидел, что там его зятья собрали всех лошадей и охаживают плетками. А ему говорят:

— Иди отворяй ворота. Кони сами вернутся.

Иван так и сделал. Вернулись лошади, все в крови. Иван закрыл ворота, пошел к ведьме и сказал:

— Ну, бабушка, табун на месте, первый день прошел.

— Добро, — ответила ведьма.

Отвела она Ивана на ночлег. Нашел Иван в стене дырку от сучка и стал подглядывать. И увидел он, как одиннадцать девушек заходят в избу, все в крови и слезах. Ведьма на них дунула, плюнула, стали они красивее и здоровее прежнего. И говорит им:

— Давненько не ела я человечины, головы не хватает на столбе! Спрячьтесь получше, чтобы Иван вас не нашел и не поймал!

На следующее утро снова выпустил Иван одиннадцать лошадей и каждую ударил плеткой. Как только лошади убежали, Иван, не теряя времени, сразу пошел туда, где были зятья. Видит, зятья лошадей окружили и охаживают железными цепями, да так, что кожа рвется. Побили и говорят Ивану:

— Иди, Иван, домой, табун сам за тобой пойдет.

Иван так и сделал. Открыл ворота, загнал лошадей и закрыл за ними. Пошел к ведьме:

— Ну, бабушка, и второй день позади. На месте твои лошади.

Пошел на ночлег и посмотрел в дырочку в стене, как ведьма подручных своих наставляет:

— Неужто ни одна не может от плетки увернуться? Вот уж я вам задам!

На следующее утро стал Иван выпускать лошадей, а одной не досчитался: превратилась она в птицу и улетела. Зятья согнали десять лошадей и спрашивают:

— Где, Иван, последняя лошадь?

— Превратилась в птицу, не достала ее плетка.

Орел Орлович позвал птиц, слетелись все птицы. Спрашивает:

— Нет ли среди вас новой птицы?

Ответила ему ласточка:

— Видела я, как в дупле на большом дубе спряталась маленькая птичка. Не нашей она породы.

Орел Орлович нашел тот дуб, нашел и дупло, а в нем — маленькую испуганную птичку. Он ее вытащил из дупла, а она превратилась в лошадь. Орлович пригнал ее в табун. Снова зятья побили всех лошадей, а ту, что спряталась, побили вдвойне и сказали Ивану:

— Открывай, Иван, ворота, загоняй табун. А лошадь себе возьми самую плохонькую.

Так зятья помогли Ивану в беде.

Иван погнал лошадей домой. Десять с ним идут, а одиннадцатой нет. Совсем изнемогла, еле идет, на каждом шагу останавливается. Ведьма, как увидела, побежала навстречу, три раза на лошадь дунула, три раза плюнула, тем и спасла от смерти. Так и вышло, что Иван три дня пас одиннадцать лошадей и ни одну не потерял.

Утром пошел Иван к ведьме. Встретила его ведьма:

— Хотела я тебя съесть, а голову отрубить и посадить на столб, да не получится, целы мои лошади. Что ж, придется отдать тебе одну в награду. Выбирай!

Вышли одиннадцать лошадей. Десять ладные да нарядные, а одиннадцатая — пегая да хромая, шерсть клоками, того и гляди упадет. Кто бы смог догадаться, что она была среди всех лошадей лучшей, над всеми главной?

— Ну же, — говорит ведьма, — выбирай лошадь получше!

— Куда уж мне хорошую лошадь, — отвечает Иван. — С хорошей мне не справиться. Возьму вон ту, плохонькую.

— Что с такой плохонькой взять? — отвечает ведьма. — Десять лошадей как на подбор, бери любую!

— Нет, уж возьму, как решил.

Надел уздечку на самую плохую лошадь да и повел прочь.

Ведьма вслед закричала:

— Та лошадь мне что правая рука! — И наземь грохнулась.

А Иван оседлал лошадь, и поднялась она с ним как вихрь. Иван спросил у лошади:

— А что, сможем ли мы жену мою, Настасью Прекрасную, от волшебника злого увезти?

— Увезем, увезем!

Иван на волшебной лошади примчался к истоку ручья с черной водой и подождал, пока жена его по воду пошла. А как вышла, позвал ее:

— Беги скорее сюда!

Настасья Прекрасная бросила коромысло с ведрами и прибежала к Ивану. Села на лошадь позади Ивана, и полетели они в свою страну. Поужинали и как ни в чем не бывало отправились спать.

А волшебник увидел, что жены долго нет. Подошел к своей лошади и спросил:

— Где моя жена, Настасья Прекрасная? Что-то долго ее нет.

Лошадь отвечает:

— Уехала твоя жена с Иваном. Давно уж они дома, спят сладким сном.

— Как такое возможно? — спрашивает волшебник.

— Иван три дня пас ведьмин табун, — отвечает лошадь, — и забрал в награду лучшую из нас.

— Нет уж, — говорит волшебник. — Скачи следом, вернуть хочу свою добычу!

Отказалась лошадь скакать за главной над собой. Волшебник сел на лошадь, ударил ее кнутом. Лошадь взлетела вверх и заржала, так что услышала ее лошадь Ивана:

— Старшая сестра, могу ли я прийти к тебе?

Лошадь Ивана ответила:

— Нет, не смей и близко подходить!

А Иван услышал, как лошадь ржет, пошел в конюшню, спросил:

— Почто ржешь?

— Едет к нам волшебник!

— Под силу ли тебе не пускать его сюда?

— Под силу, под силу!

Приказала лошадь Ивана свой подруге, что волшебника на спине несла:

— Приходи ко мне, но прежде подними своего всадника как можно выше и стряхни с себя.

Послушалась лошадь волшебника. Подняла его в самое небо да и стряхнула, так что он упал и разбился в лепешку.

А лошадь его прискакала к своей старшей сестре-подруге, и с тех пор у Ивана своя лошадь, а у Настасьи Прекрасной — своя. Так они и живут, народом правят, детей рожают.

Жил-был на свете купец. Да вот жена у него заболела, помирать стала.

Перед смертью и говорит: «Оставь дочери нашей мои платья. Если новую жену возьмешь, не отдавай их ей». И скончалась.

Похоронил купец жену. Погоревал да и женился на молодухе. Стала новая жена в доме хозяйничать. Делает что хочет. Да только ключи от сундука с платьями первой жены у нее нет — не дает ей купец.

Стала она говорить: «Не буду я жить с тобой, ты свою дочь больше меня любишь, не дашь ключи от сундука — уйду от тебя».

— Ладно, — купец говорит, — да только, если ты хочешь то, что в сундуке лежит, купи моей дочери какое-нибудь платье.

Пошла мачеха, купила падчерице платье из перьев. Надела на нее и принялась хохотать: «Ну что ты за чучело такое, просто чучелка в перьях, а не девица! Ну, давай ключи от сундука».

— Закажи у попа службу по моей матушке, — девушка отвечает, — тогда отдам.

Пошли купец с новой женой службу по умершей заказывать. А девушка сундук открыла, все платья матери в узел связала да в лес убежала.

Пошла она по лесу. День идет, два идет. Из ручьев пьет, лесную ягоду ест.

А в том лесу в ту пору охотился на зверя и пушнину всякую царский наследник. С егерями да прислужниками ехал. Вдруг видит — в кустах дивная птица притаилась, такая ему не встречалась никогда. Раз — а то не птица, а девица!

— Кто ты такая? — спрашивает.

— Я — чучелка в перьях, — девушка отвечает. — Во дворец меня к себе возьми, будешь гостям показывать.

Подумал наследник — да и согласился.

Привез девушку во дворец. Когда пирует, велит девушку в птичьих перьях позвать, чтобы гостей повеселить.

Вот раз собрался наследник царский на посиделки со своими приятелями идти. Моется-умывается на кухне, волосы причесывает, а девушка и спрашивает его:

— Ты зачем так долго причесываешься?

— Не твое дело, чучелка в перьях! — наследник отвечал да и бросил в нее расческой. И ушел.

Девушка сняла платье из перьев и другое, из маминого узелка, достала. Да и пошла на посиделки. Много там было красавиц, а она оказалась лучше всех. Приметил ее и наследник. Подходит, спрашивает: «Откуда ты тут взялась такая? Не видел тебя раньше!»

— Оттуда взялась, где расческами кидаются! — девушка ответила да и убежала.

«Завтра обязательно узнаю, кто она такая», — наследник думает.

А купцова дочка уже переоделась в платье из птичьих перьев и слушает, как наследник отцу с матерью про нее рассказывает, красоту ее расписывает.

На следующий вечер снова собирается наследник царский на посиделки. Наряжается, чулки с золотым узором надевает.

Дочка купца у него и спрашивает: «Ты зачем так наряжаешься?»

— Надоела ты мне, чучелка в перьях! — наследник воскликнул и хлестнул девушку чулком.

Только он ушел на посиделки, достала девушка из маминого узла другое платье, еще наряднее, переоделась и отправилась следом.

Искал-искал наследник среди гостей красавицу вчерашнюю, да так и не нашел. Расспрашивать начал. Не видел ли кто, не знает ли, откуда такая была. И вдруг входит девушка еще красивее, чем вчерашняя.

Наследник к ней бросился, начал конфетами да калеными орехами угощать.

Спрашивает: «Кто ты такая? Откуда тут появилась?»

— Я оттуда появилась, — купцова дочка говорит, — где чулками дерутся!

Да с посиделок и убежала.

На кухне переоделась снова, села в платье из птичьих перьев и ждет.

Слушает, как наследник отцу и матери рассказывает: «Встретил я девушку еще красивее вчерашней, да только она взяла и убежала! Но вот если найду ее, то другой жены мне не надо!»

И снова наследник на посиделки начал собираться. Золоченый кафтан надел, шелковым поясом подпоясался.

— Кого ты хочешь в жены взять? — купцова дочка спрашивает.

— Только не тебя, чучелка в перьях! — рассердился наследник да и вытолкал девушку из дворца.

И тут достала купцова дочка последнее платье из узла — самое лучшее, самое нарядное. Да и пошла на посиделки — точно королевна плывет, красотой сияет.

А наследник тем временем расспрашивает, не видел ли кто-нибудь на посиделках вчерашнюю гостью, не знает ли, кто такая, где живет.

И вошла в лучшем платье из тех, что мать ей оставила, купцова дочка. Наследник к ней кинулся, а про вчерашнюю красавицу и думать забыл. Суетится, не знает, чем угостить, куда посадить.

— Красивее тебя не встречал я девушку, откуда же ты явилась? — спрашивает.

— Оттуда, где ни за что ни про что из дома гонят, — купцова дочка отвечает.

Тут испугался наследник, что и эта девушка от него убежит. Схватил ее за руку, держит крепко.

— Я жениться на тебе хочу, — говорит, — пойдем во дворец, к отцу да матери, пусть благословят!

Кивнула тут купцова дочка, ни слова не вымолвила.

Пришли они во дворец. Поклонились царю и царице.

— Кто ты? — царь спрашивает, — как зовут тебя?

Заговорила тут девушка.

— Я чучелка в перьях, — говорит. — Расческами в меня кидали, чулками били, из дворца выгоняли. А имя мое — Маришка.

Догадался тут наследник, почему три красавицы писаных так ему на посиделках отвечали. Не разные это были девушки, а одна и та же.

— Что хочешь проси, что хочешь желай, — говорит, — а только будь ты моей женой!

Кивнула Маришка, согласилась.

Вскоре и свадьбу сыграли.

Так и не вернулась Маришка в отчий дом, во дворце замужем жить осталась, а как время пришло, и царицей сделалась.

Шли мы ее поздравить, кулеша поесть — да сказали, гостей не счесть. Чтобы шли своей дорогой, а угощения не трогали.

Жили на свете старик со старухой, и были у них два сына и дочь по имени Дуболго Пичай. Братья славились охотничьей удачей, а сестра их — красотой несравненной.

В положенный срок умерли отец с матерью, остались дети одни.

Братья очень любили свою сестру. Бывало, провожает она старшего брата на охоту, а он сулит, прощаясь:

— Добуду зверя и птицу, куплю тебе, сестрица Дуболго Пичай, бусы и браслеты!

А выйдет младшего на охоту провожать, и он обещает:

— Будет со мной удача, будут и тебе и серьги, и кольца!

Братья всегда, что сулили, покупали. Были они с добычей, а сестрица их Дуболго Пичай — с украшениями.

Пришло время, один брат женился, а за ним и второй. Только жены им достались злые, вздорные да ворчливые. И друг с другом они не ладили, и мужей своих каждый день бранили. А сильнее всего невзлюбили они невестку свою, Дуболго Пичай, во всем ей завидовали. И красоте ее несравненной, и нраву доброму, а более всего тому, что братья, собираясь на охоту, всегда сулили ей что-нибудь и всегда выполняли. Они, бывало, и женам своим сулили, только не было у них удачи в такие дни. Вот и бранились невестки на Дуболго Пичай, и мужьям своим на нее наговаривали, только те их не слушали. И задумали невестки погубить Дуболго Пичай.

Уехали братья на охоту. А жены их сговорились:

— Изведем-ка мы лучшего вороного жеребца. А мужьям, как приедут, скажем: «Это ваша любимая сестрица Дуболго Пичай жеребца погубила!»

Взяли и убили жеребца.

Приехали братья с охоты с богатой добычей да с гостинцами для сестры. А жены их встречают в слезах, причитают, мужьям своим жалуются:

— Ох и зла же сестрица ваша любимая! Нехорошее дело сделала: убила вороного жеребца! Только и думает, как бы вас извести, и нас, жен ваших, заодно, а вы гостинцы ей привозите.

А братья в ответ:

— Жаль жеребца, да много хороших коней на свете, а сестру такую, умную да добрую, нигде больше не найдем.

Так братья и не рассердились на Дуболго Пичай и подарили ей все гостинцы. Невестки пуще прежнего разозлились, еще сильнее захотели ее извести.

Загадали про себя: «Все равно погубим тебя, Дуболго Пичай, разлюбят тебя братья, подарки отберут, а саму привяжут к конскому хвосту!»

Другой раз поехали братья на охоту. Дуболго Пичай пошла их провожать, а сама плачет горько-горько.

Принялись братья ее утешать:

— Не плачь, милая сестрица! Если не отвернется от нас удача, будет у нас богатая добыча, много привезем тебе гостинцев!

В тот раз попадалось братьям много зверя и птицы, далеко ушли они от дома и решили заночевать в лесном шалаше. Да не спится им.

Говорит младший брат:

— Сердце мое ноет и болит, почему бы это, брат?

А старший отвечает:

— И мне неспокойно, братец мой. Тревожусь я за сестрицу нашу, Дуболго Пичай. Она добрая и кроткая, как бы кто не обидел ее.

А тем временем их жены затеяли дурное дело — хитростью погубить Дуболго Пичай.

Старшая научила младшую: ты пойди истопи баню, а в большом котле растопи воск. Как будет все готово, мне скажи.

Младшая так и поступила.

Невестки притворились добрыми, стали звать Дуболго Пичай:

— Баня истоплена, пойдем с нами, помоемся, попаримся.

Не ждала беды Дуболго Пичай, пошла с ними в баню.

В бане невестки добрые да ласковые:

— Отдыхай, Дуболго Пичай, помоем и тебя, и волосы твои, и потрем, и водой окатим!

И друг другу говорят:

— Ну, что, окатим Дуболго Пичай теплой водичкой!

Принесли они котел, а там не вода, а воск расплавленный. Вылили они весь котел прямо на Дуболго Пичай, та и упала как подкошенная. Лежит, не шевелится: и тело воском покрыто, словно скорлупкой, и горло залито воском, и уши, и глаза. Рады невестки, наконец-то удалось им извести Дуболго Пичай.

Забрали они ее из бани и принесли домой. Причесали, убрали, обрядили, на лавку положили, а сами мужей своих дожидаются.

Настало утро, и с первым лучом солнца вернулись братья домой.

— Где же, — говорят, — сестрица наша любимая Дуболго Пичай? Почему не встречает нас?

А навстречу бегут их жены, причитают:

— Горе, горе случилось! Сестра ваша Дуболго Пичай вдруг упала да и померла. Мы вас день ждали, ночь ждали, а потом сами ее вымыли и обрядили. Можно в гроб класть. Ступайте, на сестрицу свою посмотрите и гроб готовьте.

Сказали так и заревели, будто бы жалко им Дуболго Пичай.

Опечалились братья, зашли в избу. Видят — лежит на лавке их сестра Дуболго Пичай под белой холстиной. Открыли они лицо ее, и кажется им, что сестра вымолвить хочет: «Почто не уберегли меня, братья мои? За что меня погубили ваши жены?»

Разрыдались братья. Сделали гроб из лиственницы и положили в него сестрицу свою любимую Дуболго Пичай. Потом отвезли его в дальний лес, на перекресток трех дорог. Там построили помост и на него поставили гроб, а возле гроба — две корзины с пшеницей и вернулись в печали домой. Долго выспрашивали жены, куда отвезли гроб Дуболго Пичай, да только так им мужья и не сказали.

А за тем дальним лесом, да за рекой, жила старая вдова, у которой был единственный сын Виртян. Парнем он вырос ладным, сильным да красивым, работать любил, да ни в чем не знал удачи. За что ни примется, все из рук валится, ни в чем счастья нет. Одно только у него и получалось — за гусями ходить. Лучше его гусей ни у кого в деревне не было. И приметил Виртян, что повадились его гуси в одну и ту же сторону ходить. Вот и решил он за ними проследить.

Наутро выпустил Виртян своих гусей и ждет. Побродили гуси по лужайке, а потом все в одну сторону пошли, и Виртян за ними. Гуси через поле перешли, за ними и Виртян. Гуси дошли до реки и переплыли ее, переплыл и Виртян. Пошли гуси дальше и дошли до леса. И видит Виртян, у леса, на перекрестке трех дорог, стоит помост, а на помосте — гроб. Вокруг гроба две корзины, а в них пшеница. Просыпалась пшеница на помост да под помост, там ее гуси и нашли. Бродят под помостом, зерна с земли подбирают.

И решил Виртян гроб тот с собой забрать. Поднял его на плечи и понес, а сам думает: «Если через реку перенесу, то матери своей покажу, а уж она скажет, что делать». Так и дошел до реки.

Вошел в реку — по щиколотку ему вода. До середины дошел, вверх по реке посмотрел — что за диво? Вода в реке остановилась и стоит стеной. Вниз посмотрел — ушла вода дальше по руслу. Он скорее перешел на другой берег, а только на сушу ступил, за спиной снова покатила река свои воды.

Виртян, как и загадывал, принес гроб домой и показал своей матери. Мать сказала ему открыть гроб, он так и сделал. Запахло тогда вокруг цветами луговыми. Откинули холстину и видят — лежит там девушка красоты несравненной. Посмотрела на нее мать Виртяна и подумала: «Может быть, спит красавица? Не похожа она на мертвую!»

Присмотрелась старуха и увидела, что у девушки горло чем-то залито. Еще присмотрелась — и уши залиты тоже. Тогда она поняла, что это воск, и приказала сыну:

— Виртян, сынок, сходи-ка истопи баню, да погорячее!

Виртян сделал, как мать ему велела.

Тогда она снова ему говорит:

— Отнеси эту девушку в баню, а сам уйди. Я ее там попарю.

Снова Виртян мать свою послушался. А вдова сняла с девушки рубашки, положила ее ничком на полок и стала парить веником березовым. Вскоре воск начал таять. Освободилось у девушки горло. Она застонала и сделала вдох. Тогда старушка перетащила ее с полка на лавку, накрыла холстом и сына своего позвала.

Увидел Виртян, что девушка ожила, и обрадовался. Сидели они с матерью подле девушки до глубокой ночи. А в полночь девушка стала дышать глубже, повернула к ним лицо свое. Тут Виртян словно язык проглотил, никогда не встречал он такой красавицы.

А девушка открыла глаза и заговорила:

— Братец мой милый!..

Но тут поняла, что нет братьев возле нее. А стоит рядом незнакомый юноша и не может ни глаз отвести, ни слова молвить. Подле него старушка, мать его.

Тогда девушка стала у них спрашивать, как она здесь очутилась. Все они рассказали, как было. Дуболго Пичай оделась и пошла к ним в избу. А о себе ничего им не поведала:

— Ничего я о себе не помню. Да и стоит ли вспоминать?

Стала она жить с ними в избе. С этих пор у Виртяна стала всякая работа ладиться, всякое дело получаться. Он дал девушке имя Уцяска, что значит «счастье». Вскоре они поженились, и у него еще лучше дела пошли.

Однажды сидела Дуболго Пичай у окна. Вдруг видит — идут мимо два человека. Нелегко ей было узнать в них братьев своих любимых: оба оборванные, изнуренные, сами грязные, нечесаные, одетые в обноски.

Как увидела их сестра, так и зарыдала.

А братья к дому подошли, до земли поклонились и молят:

— Сжалься над нами, добрая хозяйка! Не откажи в воде и хлебе бедным людям.

Растворила перед ними двери Дуболго Пичай, пригласила в дом:

— Входите, люди добрые. Поведайте, откуда и куда путь держите, что в мире творится?

Братья вошли, переговариваются:

— Как же похожа хозяйка на сестрицу нашу милую Дуболго Пичай! Когда бы не знали про гроб на перекрестке трех дорог, подумали бы, что это она и есть.

А Дуболго Пичай их и накормила, и напоила, и баню им истопила. Братья хозяйку поблагодарили и засобирались уходить. А она их не отпускает, спрашивает:

— Ночь наступает, куда же вы, люди добрые, пойдете? Оставайтесь ночевать. Скоро и муж мой, Виртян, с охоты вернется. Он рад будет послушать, о чем странники расскажут.

Остались братья. Вскоре и Виртян с охоты вернулся и говорит жене:

— Богатая сегодня добыча! Счастье твое от меня не отставало.

Поприветствовал он гостей, стали они вести беседу. Старший из гостей вздохнул и поведал свою историю:

— Были мы раньше, добрый хозяин, удачливы и богаты, как и ты. Жили мы с братом с нашей любимой сестрицей по имени Дуболго Пичай. Больше всего на свете любили мы ее. Была она красива, а еще более умна. И похожа была, добрый хозяин, на жену твою. А погубили ее наши злые жены. Мы и сейчас не знаем, как им это удалось. А как не стало у нас сестры, не стало и удачи. Ни одно дело с тех пор не ладится, ни одна работа не удается. Так мы и разорились, обнищали и живем с тех пор подаянием.

Тут заплакал рассказчик, и у брата его слезы посыпались градом.

Дуболго Пичай, глядя на них и их горе, тоже разрыдалась. Даже Виртян опечалился.

А когда все успокоились, Дуболго Пичай сказала:

— Милые братья, я и есть ваша сестрица родная Дуболго Пичай! А муж мой, Виртян, и мать его вернули меня к жизни снова. Не будем же больше разлучаться! Оставайтесь с нами жить.

Братья обрадовались любимой сестре, и стали они жить все вместе.

А счастья и удачи на всех хватило.

Раз пришла лиса к своему соседу, медведю, и говорит: «Сосед-соседушко, я сиротинушка, а у тебя сил на десятерых хватит, давай вместе поле распашем да засеем. А как урожай созреет, соберем его да и на базар повезем».

— А не обманешь ты меня, лиса?

— Что ты, мишенька, как ты мог такое подумать на меня, сироту! А половину урожая ты себе сам выберешь, какую захочешь.

— Ладно, — медведь говорит.

Схватил большой пень с острыми корнями, поле и распахал. Семь потов с медведя сошло.

А позади лиса шла, прутиком махала, семена в землю кидала да на медведя покрикивала — дескать, плохо стараешься, косолапый!

Как поспел по осени урожай, лиса медведю и говорит: «Что же, миша, выбирай свою половину урожая: вершки тебе или корешки?»

А ботва у репы выдалась зеленая, сочная да густая.

«Возьму вершки, — медведь подумал. — Много ли проку в корешках? А листья вон какие наросли, любо-дорого посмотреть!»

Забрал медведь ботву, а лиса репу выкопала и на базар повезла. Быстро продала ее. А ботву мишкину никто не покупает. Да еще и смеются: «Эх ты, простак!»

Огорчился медведь. Думает: «Ну, уж в следующий раз я не оплошаю!»

Наступила весна. Тут уж сам медведь к лисе идет. Идет и говорит: «Давай, соседка, снова поле засеем. Да только в этот раз ты меня не обманешь — я уже знаю, как выбирать надо!»

И снова пахал медведь поле. А лиса за ним шла и все причитала: «Мало стараешься, вся легкая работа тебе, знал бы ты, как тяжко за тобой идти да семена в землю кидать!»

А посеяла лиса рожь.

Как осень настала, поспела рожь. Стали медведь с лисой урожай делить.

— Выбирай, мишенька, — лиса говорит. — Вершки тебе или корешки?

Помнит медведь прошлый год.

— Корешки возьму, соседка!

Так и поделили. Лиса рожь намолотила, на базар свезла да и продала сразу же. А медведь корешков надергал — никакого толка с них, никакого прока. Снова смеются над медведем, пальцем на него показывают.

Совсем разозлился медведь:

— Ну, — говорит, — лиса, с рук тебе это не сойдет! Садись рядом со мной. Реветь станем! Кто кого переревет, тот того и съест! На этот раз не схитрить тебе, я верх одержу!

Сели они на кочки друг напротив друга. Медведь как заревел басом, а лисица тоненько завыла да затявкала. Медведь старается — глаза закрыл, пасть разинул. Лисичка с кочки соскочила, за кустик юркнула — только ее и видели.

Открыл глаза медведь… а лисы и след простыл. Так лиса медведя и обхитрила.

Мало от Вирявы толку, если не знать, как с хозяйкой леса столковаться. И защекотать она до смерти может, и по лесу увести так, что заплутаешь; однако же и богатств у нее припасено в самой чаще несметно. Боятся Виряву, и правильно делают. Много у нее сил, много и коварства.

Жил на свете один портной. И так уж повелось, что шил он плохо. И все время люди его ругали и бранили.

— Что же ты шьешь криво и косо, — говорили.

А если удавалась ему вещь, все равно ругали и завидовали: «Как хорошо сшил! Чтоб у тебя руки отсохли, чтоб ты в лесу пропал, у других портных хлеб не отбирал!»

И вот надоело это портному. Собрал он хлеб да соль в котомку и пошел куда глаза глядят. А глядели глаза его на темный лес. Бредет он по лесу, смотрит — медведь.

— Куда ты, портной, идешь? — мишка спрашивает.

— Да вот от людской злобы и зависти подальше иду, — портной говорит. — Денег я не заработал, дом не построил, жены не нашел. Так что все равно мне, где жить, как быть.

— И я с тобой пойду! — медведь говорит. — Люди меня просто зверем считают! И скотину я пугаю, и пасеки разоряю, бабы мной ребятишек стращают! Куда это годится!

— Что же, — портной говорит. — Пойдем, медведь, вдвоем — оно веселее. Будем искать место, где уши хулы не слышат.

Идут они, идут, и нате — навстречу им черт.

Подходит черт и спрашивает: «Вы куда это собрались?»

— Идем, — портной с медведем говорят, — туда, где уши хулы не слышат. Обижают нас, плохо о нас говорят, надоело нам такое.

— Ой, и я с вами, — черт говорит. — Как только меня люди не поминают, как только не ругают, чего только про меня не говорят! Именем моим ругаются! Обижают меня не меньше вашего! С вами пойду!

— Что же, возьмем и тебя, — портной с медведем говорят. — И ты нам в товарищи пригодишься.

Пошли они дальше. Шли, шли, зашли в самую чащу леса. И стоит в этой чаще избушка. Видят они — никто в той избушке не живет. Вот и поселились в этой избушке приятели. Обжились, к месту привыкли да и решили пиво варить.

— Чтобы пиво варить, солод нужен, — портной говорит. — Где солоду возьмем?

— Солоду я добуду, — черт говорит. — У реки есть мельница, там солод помольцы оставили. Нет никого на мельнице, никто взять не помешает. Вмиг слетаю!

Слетал черт и взял солода на мельнице. Притащил.

— Да и бочки-корчаги у нас нет, где солод заварить надобно!

— Принесу я корчагу, — медведь говорит, — в лесу у озера зуб стоит, там весной бабы брагу варят. А корчагу в деревню не несут, чтобы мужики не видали. Вот я ту корчагу и добуду.

Отправился медведь к дубу, притащил корчагу.

Стали приятели пиво варить.

Попробовал портной пиво на вкус и говорит: «Эх, не забирает! Вот бы крепости пиву медком добавить!»

Медведь и отвечает: «Ну, мед уж точно по моей части! Знаю, где пчельники в лесу, принесу дикого меда сколько угодно».

И притащил меда темного и светлого, сладкого, в сотах.

Добавили меда в пиво — эх и славное вышло пенное! Вкусное, густое!

Убрали приятели готовое пиво в погреб.

День прошел, два. Пошли за пивом, освежиться в полдень. Смотрят — а затычка у бочки вынута! Уже лакомился кто-то пивком сладким, хмельным!

И заговорили приятели: «Братцы, а кто-то нашим пивом-то уже лакомится!»

— Надо бы вора подкараулить, — портной говорит. — Будем по очереди сторожить.

И стал медведь сторожить первым. Сидит, ждет, что будет.

В полночь темную послышался ему шум да гром. Вроде как подъехал кто-то, не то на таратайке, не то на санях с колокольцами, звеня да бренча.

Притаился медведь, чтобы не выдать себя. Потому что приехала-то сама Вирява. Едет она на ухвате, пестом по сковороде звенит. Кочергой путь расчищает, метлой след заметает!

Приехала Вирява, в погреб вошла, к бочке бросилась и давай пить, точно в три горла. Медведь храбрости набрался да из угла-то и выскочил:

— Так это ты, старая, наше пиво воруешь?

А Вирява уже во вкус вошла. Не может от пива оторваться! И так ее медведь рассердил, что схватила она кочергу и медведю по лбу и заехала! Попробовал медведь ее обороть, а не выходит — Вирява его и сковородкой, и метлой, и пестом охаживает, уму-разуму учит!

Заохал медведь, отступил. А Вирява напилась вдоволь да и уехала.

Вернулся медведь в избу. Стонет, печалится.

— Кого ты видел? — портной спрашивает. — Кто нашим пивом балуется?

— Никого не видел!

— А что стонешь, жалуешься?

— Скатился по лестнице я, оступился, бока намял, едва жив остался!

Что поделать. Опять убыток — не хватает пива.

Пошел на следующую ночь черт сторожить.

И повторилось все в точности как с медведем. Только Вирява рассердилась еще пуще, побила черта, кончик хвоста ему отгрызла-откусила за то, что помешать пробовал.

Вернулся черт в дом сердитый да обиженный.

Спрашивают его портной и медведь: «Кого видел? Кто пиво наше пьет?»

— Никого не видел! Хвост дверью прищемил до крови, вот и злюсь!

А пива-то снова недостает. Ну и собрался на третью ночь караулить пиво портной. Взял он с собой балалайку, линейку портновскую — железный аршин — да и возле пива спрятался.

В полночь темную послышался ему шум да гром. Вроде как подъехал кто-то, не то на таратайке, не то на санях с колокольцами, звеня да бренча.

Притаился портной. Потому что приехала-то сама Вирява. Едет она на ухвате, пестом по сковороде звенит. Кочергой путь расчищает, метлой след заметает! Приехала Вирява, в погреб вошла, к бочке бросилась и давай пить, точно в три горла.

Тут портной как заиграл на балалайке да и запел: «Пей до дна, пей до дна, будешь сыта и пьяна!»

Понравилась Виряве песня. Напилась она вволю и говорит: «А теперь, портной, играй плясовую!»

Ударил портной по струнам. Играет, старается — Вирява пляшет, и ее утварь вокруг нее тоже.

Наплясалась баба вдоволь. Устала. Говорит: «И напилась я, и натанцевалась, теперь есть хочу. Иди-ка ко мне, портной, проглочу тебя!»

— Да я не против, — портной отвечает. — Что бы мне тебя и так не потешить? Да только ты перед едой-то еще пивка попей, сладкого да густого!

Пошла Вирява к бочке. Открыла затычку, глотает, пиво рекой течет.

А портной снова запел:

Обрадовалась Вирява. Пьет изо всех сил, чтобы до дна добраться. Пила-пила да и свалилась на пол хмельная.

Этого портной и дожидался. Скрутил Виряву веревкой да и давай ее железным аршином бить-колотить. Бил-бил, все похмелье из бабы выбил! Мечется Вирява, а не убежать. Воет, пищит, кричит — и взмолилась наконец:

— Портной, а портной! Отпусти-ка меня! Проси что хочешь!

— Ага, — портной говорит. — Давно бы так! А что же ты можешь сделать для меня?

— Я за тебя свою красавицу-дочку выдам!

— Маловато будет! А что еще?

— Избу вам в приданое поставлю!

— Маловато будет, — свое гнет портной. — Что еще дашь?

— Скотину дам, до скольки считать умеешь, да семь мер серебра, семь мер золота, семь мер жемчуга отборного!

— Маловато будет, — говорит портной. — А ну как обманешь?

— Дам я тебе платочек волшебный в залог, — Вирява говорит. — Как только утрешься им, станешь сам добрым молодцем, писаным красавцем, и все желания твои сбудутся!

Подумал тут портной да и согласился:

— Ладно!

Развязал Виряву да отпустил. Восвояси она и уехала.

Приходит поутру портной в избу — черт с медведем сидят, ждут его.

— Ну, кого ты там видел? — спрашивают.

— Виряву видел! Она наше пиво пьет! Да я за пиво стребовал с нее награду!

— Чем наградила она тебя?

— Как чем? Дочь свою мне в жены отдает, а еще избу новую, скота, сколько я счесть сумею, да по семь мер серебра, золота и жемчугов!

Черт с медведем слушают, ушам не верят. А портной продолжает:

— А еще платок волшебный. Утрусь я им — и добрым молодцем сделаюсь и все мои желания сбудутся!

Тут медведь с чертом обиделись:

— Мы с Вирявой тоже дрались! И пиво вместе варили! А ну давай спорить, кому придется жениться-то, кому приданое достанется.

— Как спорить будем? — портной спрашивает.

— Двое дома останутся, а третий тех двоих пугать станет. Кто сильнее всех других напугает, тому и платочек, и жена достанутся!

Говорит так медведь и думает, что ладно придумал — уж он-то всех страшнее!

И черт доволен: «Я-то пугать сызмальства научен, в этом деле никого лучше меня нету!»

Портной соглашается. И то верно, все вместе пиво варили. Негоже без честного испытания прибыль делить.

Первым медведь пугать и пошел.

Сел в кустах и давай реветь страшным голосом. Ревет, кусты с деревьями вырывает, треск, шум стоит!

Черт напугался и собрался убежать. А портной и говорит: «Сиди, это же медведь нас пугает. Пугает-пугает, а не прибьет».

Черт и остался.

Высунулся портной из избушки и говорит:

— Тебе, медведь, только баб с детьми пугать. Иди домой. Черта черед.

Пошел черт пугать портного да медведя.

Залез черт на высокое дерево и начал дуть оттуда на избушку. Поднял такой ветер, что столетние дубы гнуться начали. На избушке крышу вот-вот сорвет да унесет, стекла из окон повылетают…

Струсил медведь. Говорит: «Надо убегать из дома, повалится ведь!»

А портной посмеивается:

— Это черт дует, будто буря началась. Пугает нас! Сиди, не беспокойся. Бежать незачем.

Дул-дул черт — не боятся портной с медведем, не бегут никуда.

Вернулся к ним. К окошку подкрался и закричал, будто на много голосов:

— Глядите, черт, черт летит, страшно, страшно!

Высунулся портной из окошка и говорит:

— Все, хватит! Не напугал ты нас! От того, что ты «страшно» кричишь, страшно не становится!

Огорчился черт. Но делать нечего, пришел в избу.

Отправился пугать товарищей портной.

Дождался он ночи, взял сковороду, пестик да ухват, вышел потихоньку на двор.

И слышат в ночи медведь да черт: шум да гром. Вроде как подъехал кто-то, не то на таратайке, не то на санях с колокольцами, звеня да бренча.

Вроде как едет кто-то на ухвате, пестом по сковороде звенит. Кочергой путь расчищает, метлой след заметает!

Напугались черт да медведь! Под стол залезли, шепчут: «Уж не Вирява ли пожаловала?» Должно быть, она! Прячемся, бежим!»

А портной к окну подошел и как загремел изо всех сил да и закричал не своим голосом:

— Выходите, выходите, мне ворота отворите! Я Вирява, сама пришла, колотушек принесла! Сейчас вас съем, ваше пиво выпью!

Выскочили из избы медведь да черт и побежали в лес, дороги не разбирая. Очень уж они Вирявы боялись! Так и убежали, а куда — отсюда не видно.

Остался портной в избушке один. Достал волшебный платочек, лицо умыл да и платком утерся. И встала на месте ветхой избушечки новая изба рубленая. В избе сидит красавица — дочка Вирявы, его дожидается. И сам он стал молодец хоть куда! Двор хорошим забором огорожен, во дворе скот — сколько портной сосчитать может. А в избе на лавке стоят семь мер серебра, семь мер золота да семь мер жемчугов отборных. Вошел портной в избу, подошел к дочке Вирявы — и полюбилась ему эта девица. Она ему пояс вышила, а он ее в жены взял.

Так в любви и достатке и живут по сей день. Вот и выходит, что и с Вирявы польза бывает.

А медведь да черт так и бродят по свету и слушают — не едет ли Вирява за ними, не бренчит ли сковородой да ухватом?

Жили на свете муж да жена. Жили бедно, земли у них было мало, да разные горести преследовали — то скот падет, то засуха урожай погубит. Всего и богатства было, три сына. Все трое — крепкие, сильные да красивые.

Стали сыновья родителям в работе помогать. Да не спорится работа, точно удачи нету. Как шло, так и идет — то мор, то пожар, то еще какое несчастье.

Смеются соседи: «Гляньте, каковы молодцы, трудятся до седьмого пота, а стариков-родителей прокормить не могут! Шли бы в батраки нанялись, и то было бы честнее!»

Обидно стало сыновьям. И вправду, живут старики впроголодь, в бедном домике, и своей земли — надел с платок богатея.

Пришли сыновья к родителям. Просят: «Отпустите нас на чужбину, будем мы счастье добывать! Коли тут нет для нас удачи, так в дальних краях ее найдем!»

Опечалились муж и жена:

— На кого же вы нас, старых людей, сыночки, покинете?

Говорит старший сын:

— Пойдем искать вольную землю, где надел большой взять можно!

А средний ему вторит:

— Свою землю найдем, поле засеем!

И младший с ними заодно:

— Мы вас, батюшка и матушка, никогда не забудем, во всем поможем! Как счастье найдем, так и вас к себе заберем!

С трудом, но согласились муж с женой сыновей отпустить счастья искать. Собрали их в дорогу. Обняли да попрощались.

А сыновья в память о себе посадили молодую зеленую ветлу у отчего дома. Наказали: «Поливайте нашу ветлу, берегите от всякого зла. Если жива ветла — и мы живы-здоровы, а как начнет болеть-погибать — значит, с нами беда приключилась!»

Шло время. И ни слуху с тех пор о сыновьях, ни духу и не было. Попечалились муж и жена. Однако делать нечего, живут потихоньку. И родилась у них доченька. Ладная, красивая, пригожая. И как родилась девочка — так и пошли дела мужа с женой на лад. То урожай удался, то у скотины хороший приплод.

Побогаче зажили, в амбаре зерно, в погребе припасы всякие.

Растет ветла у избы, растет и девочка. Вот уже совсем девушкой стала. Вот приходит она как-то раз с улицы, с прогулки. Вся в слезах! Спрашивают муж да жена, что приключилось, почему дочка заплакана.

Она и говорит:

— У всех в деревне или брат, или сестрица есть, а я одна-одинешенька!

Подумали муж с женой да всю правду про братьев девушке и рассказали. Стала она за ветлой ухаживать: листики сухие убирать, плетень от скотины сплела. Поет ветле песни, лелеет дерево, будто это ее братья любимые.

И вот стала замечать девушка, что на ветле сухие веточки начали появляться.

«Как бы ни приключилась беда с братьями любимыми!» — всполошилась девушка.

Пришла к родителям и говорит:

— Стали на ветле сухие ветки появляться, не к добру это! Пойду и я на чужбину, поищу братьев, выручу из беды их!

— Куда же ты пойдешь, доченька? Одна по белу свету? — закручинились родители.

— Братья пошли, и я пойду! Найду братьев своих старших!

Поспорили-поспорили муж с женой, да делать нечего — отпускают дочку. Нарядила мать ее в сорочку белую, шушун с золотыми блестками да красной тесьмой дала, сарафан нарядный. Кушак кумачовый, бусы — каменья да бисер, хорошие туфельки, бусинами расшитые, дала. А в косу вплела ленту в ладонь шириной. Платок дала набивной голову в пути покрыть. И вышла девушка точно царевна, нарядная да пригожая.

Обняла ее мать, и упали две слезинки материнские на грудь дочери.

— Доченька моя милая, иди по свету, чужим не доверяй. Ищи своих братьев родных, расскажи им о ветле и о нашей тревоге. Скажи, счастье и к нам в дом пришло, в достатке старость встречаем. А от беды лихой защитят тебя мои слезинки. Не смывай их, береги — всюду смогу тебе на помощь прийти!

Простилась девушка с отцом, с матерью — и отправилась в дальний путь.

Долго она шла, притомилась. Много сел на ее пути пролегло, много полей она прошла, в темных лесах плутала.

Вот в дремучем лесу и пристала к ней злая старуха. В лохмотьях, грязная, на палку опирается — следом увязалась.

— Здорово, доченька! Куда идешь?

— В дальние края, бабушка, — а девушке и невдомек, что это злая старуха и остерегаться ее надобно, — старших братьев своих разыскиваю!

— Давай-ка я провожу тебя! Вместе оно веселее и сподручнее!

— Пойдем, бабушка, — девушка отвечает.

Так и пошли они вместе.

А жара настала, солнце так и припекает. Дошли они до реки.

Злая старуха и говорит:

— Давай, доченька, выкупаемся, а то тяжко споро идти, жарко очень!

— Давай, бабушка, — девушка соглашается.

Выбрали они бережок с песочком. Девушка, беды не ожидая, наряды скинула да в воду и забежала. А сама рукой грудь закрывает — материнские слезки-благословение бережет.

Злая старуха тем временем сбросила свои старые лохмотья и давай наряды девушки надевать.

Увидела это девушка из воды и кричит:

— Ты зачем мою одежду берешь?

А злая старуха в ответ хохочет:

— Что твое было, моим станет! А ты мои лохмотья да стоптанные лапти поноси!

Заплакала девушка. Закричала:

— Мама, маменька! Спасай, выручай! Берет злая старуха мои наряды, моим платочком голову покрывает, в мои туфельки ноги сует! Помоги, маменька!

А слезки с ее груди материнским голосом и отвечают:

— Сейчас приду, дочка! Палку тяжелую беру да цеп железный, буду злую старуху бить-колотить, чтобы впредь неповадно было!»

Напугалась старуха. Быстренько чужие наряды сняла да на берег положила. Ждет девушку из воды. Вышла девушка, наряды свои надела. Да и пошла своим путем.

А злая старуха за ней следом, не отстает. Коли привязалась злая старуха, не будет от нее покоя.

Злая старуха и спрашивает:

— Так где же твоя маменька с палкой? Что-то не видно ее. Да и зря она так сердилась — я же шутила с тобой, зла не хотела причинить.

Девушка и отвечает:

— Это материнское благословение меня бережет, слезки матери на моей груди. А матушка моя дома сидит, ветлу поливает.

Промолчала злая старуха. Долго ли шли, коротко ли, снова около речки оказались. Берега у речки золотые, песочек чистый, вода студеная, прозрачная, каждый камешек на дне видать. А день, как назло, жаркий — не продохнуть.

Снова говорит злая старуха:

— Давай купаться, дочка! Легче идти будет.

Хочется девушке в водице искупаться. Да страх берет: а ну как злая старуха снова ее наряды себе забирать станет.

Старуха ее уверяет-уговаривает:

— Не бойся, не пугайся, я же с тобой в воду полезу, твои наряды не трону.

Лохмотья свои скинула и в воду вошла. Не выдержала девушка: скоренько разделась и за ведьмой в речку побежала. Купаются они, девушка слезки материнские рукой прикрывает. И вдруг злая старуха к девушке кинулась и давай ее водой плескать-поливать! Слезки с груди и смыло.

Тут же выскочила злая старуха на берег и схватила одежду девушки. Сорочку белую, шушун с золотыми блестками да красной тесьмой, сарафан нарядный. Кушак кумачовый, бусы — каменья да бисер, хорошие туфельки, бусинами расшитые, — все забрала ведьма! И ленту из косы, и платок набивной.

Заплакала девушка. Закричала:

— Мама, маменька! Спасай, выручай! Берет злая старуха мои наряды, моим платочком голову покрывает, в мои туфельки ноги сует! Помоги, маменька!

Только не отзывается мать. Смылись слезки, не слышит она доченьку любимую.

Стала девушка сама требовать одежду свою назад. А злая старуха не отдает, хохочет:

— Мои лохмотья поноси-ка, в моих лаптях походи-ка!

Делать нечего, не идти же голой! Надела девушка лохмотья злой старухи. Схватила старуха сажи да смолы и измазала девушке лицо. Мажет и приговаривает: «Что твое — моим будет, что мое — твоим станет!»

И сделалась злая старуха молодой и красивой, а девушка — черной да грязной.

Пугает старуха:

— Как к братьям твоим придем, не вздумай говорить, что ты их сестра! Убью, изведу и тебя, и их! Пока ты рядом — я твоей красотой красива, так что и убегать не смей! А уйдешь от меня, навек старухой станешь!

Плачет девушка, но идет следом. И разыскали они в дальних странах старших братьев. Избу они поставили ладную, земли у них — глазом не окинуть, скота — что волос на голове, что листьев на дереве.

Говорит им злая ведьма:

— Я ваша сестрица родная! Отыскала вас на чужбине, чтобы погостить у вас!

Поверили братья. Обнимают ее, целуют. А на родную сестру свою едва глянули.

— Это нищенка, прибилась ко мне по дороге, — злая старуха говорит. — Дайте ей местечко у скота в хлеву, да и хватит с нее.

Отправили братья сестрицу родную в хлев со скотиной ночевать. А старуху в красный угол посадили, меда ей налили, караваем ее пышным угостили. Как ночь наступила, положили ее на пышные перины, укрыли пуховым одеялом.

На другой день встали братья работать. Отправились они в поле хлеб убирать. И говорят злой старухе:

— Что же, сестрица наша младшая, любимая. Пойдем мы работать, а ты иди на гумно зерно караулить. Ржи мы намолотили, да убрать не успели. Обереги урожай от птиц!

Пошла злая старуха на гумно. Села с краю у тока, площадки, где зерно обмолачивают, и давай скликать птиц, ворон да галок. Злая была это старуха да к чужому добру завистливая.

— Собирайтесь, птицы, веселитесь! Ржи вам вон сколько люди наготовили! Все раскидайте, разметайте!

Собрались птицы и давай беспорядок наводить. Зерно поклевали, солому разбросали, темной тучей налетели, большой ущерб причинили. А старуха домой пошла. Наелась сладкого, напилась вдоволь и в постельку отдыхать легла.

Пришли братья с поля — ой, беда, беда! Беспорядка такого на гумне давно не видали они!

Рассердились они на злую старуху. Пришли домой, говорят:

— Что же ты, сестрица, караулила так плохо?

— Как же тут укараулить! — злая старуха отвечает. — Я к вам шла, все ножки истоптала! Я дома матери с отцом помогала, все ручки исколола, утомила! Самое время мне отдыхать в гостях у вас, братцы! А гумно сторожить пошлите оборванку, что в хлеву ночевала.

Подумали братья и согласились. И отправили на гумно на другой день свою сестрицу родную.

Пришла девушка на гумно, села на краю тока и давай петь песенку. Скликала она воробышков, да синичек, да прочих маленьких птичек. Стала она просить помочь гумно убрать, урожай сохранить.

Прилетели птички — все, кого звала, собрались. И начали они гумно убирать, рожь соломой прикрывать, все зерно вместе собрали, в одну кучу. Да и разлетелись.

Вернулись братья, смотрят — чисто на гумне, порядок наведен, урожай цел.

Стали братья между собой разговаривать:

— Что-то неладно! Уж не эта ли девушка наша настоящая сестра? И лицом она на мать похожа! Добрая она да трудолюбивая, а та, первая, злая лентяйка!

Решили они девушку испытать. И снова посылают сестру свою родную на гумно, рожь стеречь. А сами неподалеку спрятались.

Пришла девушка, птичек в помощь позвала, а сама и запела: о ветле, об отчем доме, о братьях любимых, которых не обнять, и о злой старухе. Поет, слезы по ее лицу текут, а птички гумно убирают.

Вышли тут братья и говорят:

— Хоть и не знали мы, что ты наша сестрица, а сердце подсказало! Все верно ты поешь — и про мать с отцом, и про ветлу у дома. Узнали мы тебя, как злая старуха тебя обидела! Что же ты раньше не открылась нам?

— Так грозилась злая старуха и меня, и вас сгубить! — сестрица отвечает.

Прибежали братья в дом. Отобрали у злой старухи наряды, сестре вернули.

А старуху прочь из дома взашей выгнали, снова она стала страшная да старая, кто ни взглянет — сразу поймет, кто она! Хотели ее к лошадиному хвосту привязать да по степи покатать, но лошадь пожалели.

И ушла злая старуха ни с чем.

Спрашивает сестра:

— А что же приключилось с вами, братья мои родные? Отчего на ветле стали сухие веточки появляться, что за беда у вас?

— То не беда, — братья говорят. — То годы. У нас — виски седые, у ветлы — веточки сохнут. Не бойся за нас, сестрица.

Погостила сестра да и начала домой собираться.

Запрягли ей братья пару лошадей добрых, на телегу гостинцев да подарков положили — целая гора получилась. Под дугу колокольчики звонкие повесили, чтобы в дороге нечисть не приставала, да к отцу с матерью сестрицу и отправили.

Вот радости было, как вернулась!

Жила на свете одна женщина. Работала она не покладая рук, чтобы вырастить своих дочек — трех красавиц, каких свет не видел. Быстрые они, как птички, лицами белы, станами стройны.

Выросли дочки и замуж вышли, уехали к своим мужьям жить.

Шло время. Сделалась мать старухой, заболела. Решила она попрощаться с дочками и шлет к ним рыжую белочку.

— Беги, белочка, позови ко мне дочерей, чтобы успеть их обнять, чтобы попрощаться.

Побежала белочка, понесла весть.

— Ой, ой, — старшая из дочерей говорит, — я бы рада к матери отправиться, да только у меня эти два казана немыты! Не пойду!

— Что ты такое говоришь, — рассердилась белочка. — Будь же ты тогда с казанами своими неразлучна вовек!

Прилипли казаны к старшей дочке — и стала она черепахой, и уползла из дома.

Побежала белочка к средней дочери:

— Ступай со мной, мать твоя болеет тяжко!

— Ой, я бы рада, да очень занята — видишь, полотно тку!

— Так и тки теперь его всю жизнь, никогда не отдыхай! — рассердилась белочка.

И сделалась средняя дочь пауком.

Прибежала белочка к младшей дочери:

— Ступай со мной, твоя мать болеет тяжко!

Тут же вскочила младшая дочь. Хоть и месила она тесто, даже муку с рук не обтерла, — побежала к матери любимой. И успела и позаботиться о ней, и обнять, и приголубить.

— Приноси же ты всегда людям радость, — сказала ей белочка. — Люди беречь и любить будут, и тебя, и детей твоих, и внуков, и все потомство твоего рода.

Прожила младшая дочь много лет счастливо, в достатке и почете. А как пришла пора ей умирать — превратилась в золотую пчелку.

Все лето собирает пчелка мед, дарит его людям. Цветы, нектар и роса чистая — ее судьба. И люди холят и лелеют пчелу и весь род ее и летом и зимой.

Жила-была в давние времена в темном лесу ведьма, убыр. Была она уже старухой, да еще и злой-презлой, и всегда людей на плохое подбивала, и сама им гадости делала.

А еще у убыр был сыночек ненаглядный. Вот как-то раз пошел он в деревню, невесту себе искать. И выбрал девушку по имени Гюльчачак. Очень она ему понравилась. Украл сын убыр Гюльчачак и утащил в темный лес.

Стали жить они втроем — старая убыр, сын ее и красавица Гюльчачак.

Собрался разок сын убыр в дорогу дальнюю. Пришлось Гюльчачак со злой старухой остаться. Напугалась она, заплакала, начала просить:

— Тяжко мне тут! Сжалься, отпусти к родным в деревню, погостить, повидаться!

Не пускает ее ведьма:

— Здесь живи, как сын мой сказал, никуда тебя не пущу!

Как уходит старуха из дома, так избу на крепкий замок запирает, чтобы никуда не делась Гюльчачак.

Но однажды забылась убыр и не заперла дверь. А сама на всю ночь в лес ушла.

Как увидела Гюльчачак, что изба не заперта, — обрадовалась, тут же собираться начала, скорее домой, в деревню.

Собирается и песенку напевает:

Схватила Гюльчачак беляши горячие, завернула в платок да и побежала в деревню.

А вернулась убыр, глядь — ни Гюльчачак, ни беляшей! Разозлилась ведьма, превратилась она в огромного волка и бросилась за девушкой вдогонку.

Бежит, следы высматривает, вынюхивает, а между тем сама песню хриплым голосом волчьим поет:

Недалеко успела уйти Гюльчачак. Услышала она песню старухи-убыр — испугалась. Подумала — отдать бы ведьме беляши, да вот беда, один уж съела Гюльчачак по дороге. Недосчитается беляша убыр!

Оглянулась девушка по сторонам. Смотрит, растет неподалеку старое дуплистое дерево. Ветки до неба, корни как когти огромные. Подбежала Гюльчачак к дереву, поет:

Пожалел вяз Гюльчачак. Кивнул ей и дупло показал — большое, сухое, где днем сова спит, а зимой белка орехи прячет.

Забралась Гюльчачак в дупло и тихо-тихо в нем сидит.

Подбежала убыр. След потеряла. И давай кататься-валяться, землю когтями рыть да рычать.

А Гюльчачак сидит тихонько, так, что и не дышит.

Всю ночь сторожила убыр, а как светлое утро настало — испугалась ведьма солнышка и убежала прочь.

Выбралась девушка из дупла, поклонилась дереву — да и побежала дальше. Все ближе и ближе деревня, уж почти голоса слышны…

Но снова сумерки настали, и опять убыр в волка обернулась, за Гюльчачак бежит, рычит, на луну воет.

На след напала и запела-завыла:

Ох, напугалась девушка, ни жива ни мертва стоит. Что же делать, как же быть? Посмотрела по сторонам — и полянку увидела, а близ полянки маленькое озеро.

Стала Гюльчачак петь-просить:

Озеро разволновалось, пожалело Гюльчачак. Плеснуло водой — да и окружило пригорочек, на котором девушка стояла. И сделался вокруг пригорочка глубокий ров.

Выла-рычала старуха-убыр. Грызла да царапала камни и коренья твердые около воды — а добраться до Гюльчачак и не могла.

И лишь встало солнышко, убежала убыр от озера в темный лес, в глухие буераки. А озеро отхлынуло на прежнее место, дало Гюльчачак дорогу. Поблагодарила девушка озеро за приют и поспешила дальше.

Вот и утро прошло, и день настал, и вечер близится.

Вышла Гюльчачак на опушку леса. Уж совсем близко она, а до темноты не дойти! Подумала девушка, что беда миновала, ан нет — снова злая убыр в волка перекинулась, бежит-воет:

Что же делать? Куда спрятаться?

Повернулась Гюльчачак — и увидела высокую березу. Быстро забралась на самую верхушечку, притаилась там и сидит.

Подбежала старуха-убыр и давай когтями корни у березы копать — подрывать, грызть да ломать. Воет и рычит от злости.

«Неужели так и поймает меня старуха-убыр? — думает Гюльчачак. — И не увижу я больше ни отца, ни матушки?»

Прилетел тут скворец и сел на самой макушечке березы. Стала девушка скворца просить:

Вырвала Гюльчачак два волоска из длинной косы и дала скворцу. Схватил скворец волоски и полетел к дому отца и матери Гюльчачак, к ее матери, отцу. Прилетел и на ворота волоски повесил.

Вышел на двор старший брат Гюльчачак, волоски увидел и говорит:

— Это конь мой о ворота терся и волоски из гривы своей оставил.

Снял брат волоски с ворот да на свою скрипку вместо струн и натянул.

— Давай-ка скрипочку испробуем, поиграем да попляшем, — жена старшего брата Гюльчачак говорит.

Взяла она скрипочку и только струн коснулась, запели они голосом Гюльчачак:

Удивилась жена брата:

— Ты смотри, не велит плясовую играть скрипка, человеческим голосом разговаривает!

Взял тогда старший брат скрипку в руки. Едва тронул струны, как скрипка запела голосом Гюльчачак:

Тут же вскочил брат на доброго коня и помчался на опушку леса, мешкать не стал. А убыр уже корни подрыла-подгрызла, еле стоит береза, вот-вот упадет!

Подскакал брат к старухе-убыр да дубинкой тяжелой ее и ударил. Упала убыр, даже крикнуть не успела. А брат снял Гюльчачак с березы, посадил на коня и повез к отцу, к матери.

Обрадовались отец и мать, что вернулась к ним их доченька. Стали жить все вместе дружно и счастливо. Гостей привечать, чаем с медом да пирогами угощать, беляши печь и никому в приюте не отказывать.

А сын убыр, как вернулся из странствий, не нашел ни старухи-матери, ни Гюльчачак. Так и бродит он по темному лесу, так и кричит:

Жил-был в дальнем ауле дровосек. Ездил в лес, хворост рубил, песни пел. И вот как-то раз выходит к дровосеку леший, шурале его называют. Покрыт он черной шерстью, хвост извивается, пальцы шевелятся, а уши длинные и лохматые.

Увидел шурале дровосека, рассмеялся:

— Ай-ай, вот кто тут мой хворост берет! Сейчас я повеселюсь, поиграю! Как зовут тебя, человек?

Смекнул дровосек, что плохи дела. Надо как-то выкручиваться! И говорит:

— Зовут меня Прошлый Год.

— Давай, Прошлый Год, с тобой поиграем, пощекочемся. Кто кого перещекочет!

А все шурале же мастера щекотаться! Как такого перещекотать?

— Нет у меня времени щекотаться, мне работать надо, — дровосек говорит.

— Вот ты какой! — рассердился шурале. — Не станешь играть, я тебя в лесу по тропинкам-дорожкам так закружу, вовек не выберешься!

— Ладно, — дровосек говорит. — Поиграю я с тобой. Но сначала ты помоги мне вот эту колоду расколоть.

Размахнулся топором — и всадил топор в колоду. Треснула она.

— Вот теперь помогай, — дровосек кричит. — Суй скорее пальцы в трещину, а я еще разок ударю!

Сунул шурале пальцы в трещину — очень уж играть любил. А дровосек топор дернул, пальцы шурале колода и защемила.

Закричал леший на весь лес, заголосил. Сбежались тут на его крики другие шурале.

— Что ты кричишь, что с тобой?

— Пальцы, мои пальцы Прошлый Год защемил!

— Когда защемил?

— Да только что, Прошлый Год защемил!

— Не поймешь тебя, только что или в прошлый год? — лешие-шурале недоумевают.

— Да, да! Вот сейчас только! Прошлый Год защемил! Не ушел еще далеко, догоните его, накажите!

— Как можно прошлый год догнать? — не понимают лешие. — Как наказать-то его?

— В прошлый год защемил, а кричать только сейчас начал? — спрашивают.

— Чего же ты раньше-то молчал? Как теперь наказать того, кто тебя защемил? Это же так давно было, — говорят.

Глупый леший не может толком ничего рассказать, только кричит да извивается.

Послушали его другие лешие да и разошлись себе.

А тот шурале взвалил колоду на спину. Так с ней по лесу и ходит, кричит:

— Прошлый Год обидел меня! Пальцы колодой защемил! Прошлый Год пальцы защемил!

Жили на свете старик со своим сыном. Жили они небогато, в крошечном старом домике. Людям помогали, тем и кормились.

Пришло время старику умирать. Позвал он сына и говорит:

— Нет у меня для тебя, сынок, наследства. Вот только старые башмаки и могу оставить. Бери их с собой, куда бы ни повела тебя судьба — и они тебе пригодятся.

Умер старик, и остался сын-джигит один на этой земле. А был он невелик пока, годов пятнадцати. И решил он пойти по белу свету, искать себе счастья. Перед тем как отправиться в путь, положил в сумку отцовские башмаки, а сам босиком пошел.

Шел-шел, устал.

«А не надеть ли мне башмаки? — подумал юноша. — Глядишь, шагать и легче будет».

Надел башмаки — и сняло усталость как рукой. Идет, песни поет. Башмаки словно несут по дороге его, и вроде бы как и музыка играет. Идет джигит, поет песни.

Идет ему навстречу путник. Смотрит путник — весело и радостно юноша шагает.

«Наверное, башмаки у него уж больно хороши, — думает путник. — Попрошу-ка его продать мне их».

И говорит:

— Привет тебе! А продай мне свои башмаки — я тебе за них мешочек золота дам.

— Согласен, — юноша говорит. И башмаки-то и продал.

Стоило тому путнику башмаки надеть — как ноги у него сами пошли. Он и остановиться уж хочет, а ноги не слушаются, все топают и топают! Еле скинул путник башмаки с ног: «Эгей, а башмаки-то волшебные оказались! Надо побыстрее избавиться от них!»

Бегом вернулся назад, кинул юноше-джигиту башмаки, сам кричит:

— Не надо мне твоих башмаков, заколдованные они!

— Погоди, забери свои деньги!

Но путник не слышал, побежал прочь.

Пожал плечами юноша, снова надел башмаки отца, музыка заиграла. Так с песнями под музыку, с шутками да с мешочком золота добрался юноша до одного города.

Выбрал там домик небольшой, заходит в него. Видит, там старушка живет.

— Здравствуй, бабушка! Как дела в вашем городе идут?

— Плохо идут дела, путник, — бабушка говорит. — Сын у хана умер. Много времени уже прошло, но все равно хан траур держит — ни смеяться, ни петь, ни шутить нельзя. Сам хан горюет и хочет, чтобы народ с ним горевал.

— Что же это за траур такой, — юноша говорит. — Надо хана развеселить, траур его по ветру развеять.

— Попробуй, сынок, — старушка говорит. — Только как бы тебя визирь из города не прогнал бы плетями.

Пошел джигит к дворцу хана. Идет, башмаки музыку играют, сам он песенки поет. Смотрят на него люди, удивляются: «Что за бесстрашный смельчак такой отыскался?»

Подходит джигит к ханскому двору. Навстречу ему — визирь на хорошей лошади, с мечом в одной руке, с плетью в другой.

А визирь этот все ждал, чтобы хан от тоски по сыну умер. Тогда женился бы он на ханской дочери и сам ханом бы стал.

Набросился визирь на юношу:

— Город наш в трауре! Нельзя тут музыку играть и песни веселые петь! Кто ты таков, зачем по городу разгуливаешь?

И прогнал юношу из города.

Вышел юноша за ворота, сел на камень.

«Что же, невелика беда. Я из города вышел, да я в него и обратно войти могу. Надо хана развеселить, тоску-печаль его прогнать».

И пошел джигит обратно в город — с песнями да прибаутками, с веселыми шутками.

И второй раз прогнал визирь юношу.

И снова вернулся молодой джигит в город. Решил он во что бы то ни стало самого хана увидеть. И вот тут ему повезло. Услышал хан его песню, спросил у караульных: «Кто там поет, что это за музыка?»

— Да вот ходит тут один паренек, — караульные отвечают хану, — песни поет, шутки шутит, народ веселит.

— Ведите его сюда, — хан говорит.

Послушал хан музыку, песни юноши. Посмеялся над его шутками. Потом велел собрать народ на площади и сказал:

— Хватить нам жить прошлым, горем да печалью. Давайте снова радоваться и смеяться.

Тут вышел визирь:

— Этот юноша, джигит молодой — обманщик и плут! Он не сам пляшет, не сам музыку играет. Башмаки у него волшебные! Прогнать его надо!

Хан отвечает:

— Раз так, надень его башмаки да и спляши.

Надел визирь башмаки юноши. Пробует плясать, а ни в какую: одну ногу поднимет, другая точно к земле прирастает.

Засмеялся народ, а хан визиря с позором прогнал. А башмаки юноше вернул.

Молодого джигита, который показал, что нельзя печалиться вечно о том, что утеряно, хан на своей дочери женил. А как хан умер, стал этот молодой джигит и сам ханом.

И правил долго и справедливо. Так, чтобы народ смеялся, а не плакал.

Жил-был старик с двумя сыновьями. Давно дело было, и жили они в далеком ауле.

Вот прошло время, почувствовал старик, что недолго ему осталось.

Позвал он сыновей и говорит им:

— Дорогие сыновья, оставляю я вам наследство. Но не наследством вы будете богаты, а моими советами. Вот они. Никому никогда первыми не кланяйтесь — пусть вам поклонятся. Всякую еду ешьте с медом. И спите только на пуховиках. Будете помнить мои советы — проживете в достатке всю жизнь.

Сказал так старик — и умер.

А сыновья его взяли наследство, позабыли советы и давай пить да гулять вволю, без отцовского присмотра.

В первый год все деньги прогуляли, во второй — всю скотину, в третий — все добро, что в доме было.

Нечего стало есть, не на что гулять.

Старший брат и говорит:

— А ведь отец нам три совета еще оставил. Говорил, что с ними мы в достатке всю жизнь проживем.

— Помню эти три совета, брат, — младший говорит. — Он сказал, чтобы мы первыми не кланялись. Так это надо быть каким богатеем, чтобы нам сперва кланялись! Все с медом есть — а у нас и черствой лепешки нет, не то что меда. И спать на пуховиках — пуст наш дом, и советы отца — пустые. Как им последовать? Вот старая тонкая кошма только и осталась.

Старший брат задумался. Думал долго, а потом и сказал:

— Не поняли мы наставления отца. Первый совет его — вставать до зари да идти работать в поле. И тогда все, кто мимо пойдет, первыми нам поклонятся. Когда хорошо поработаешь и домой вернешься, даже простая пища сладкой как мед покажется. Да и старая кошма будет как ханский пуховик, желанной и мягкой.

На следующий день ни свет ни заря пошли братья в поле.

Идут мимо люди — первыми с ними здороваются, хорошего дня желают.

Целый день работали братья не покладая рук. А пришли домой — и сухая лепешка показалась им слаще меда. Легли спать на доски да на кошму старую — и спали, точно на ханском пуховике.

И стали так делать братья каждый день. Работать вставали до рассвета, трудились не покладая рук, простую пищу ели да в доме на кошме спали, чтобы с утра пораньше проснуться.

Так они работали каждый день.

Хороший урожай собрали, снова зажили в достатке. И уважение людей к ним вернулось, и почет.

Теперь и сами они о мудрых советах отца помнят, и другим эту мудрость передают.

Давным-давно, далеко так, что отсюда и не видно, жила-была бедная женщина. Муж ее погиб, пока жив был — на баев работал, а как скончался — совсем у женщины дела плохи стали. И остался от мужа только сынок. Вот и жили они на самой окраине города.

А сынок молодец был и удалец. Рос ладным и складным, быстро научился из лука стрелять, охотиться. Да так метко стрелял, что никогда без добычи домой не возвращался.

Так и жили. Мать дом держит, сын дичь бьет. И вот пошел однажды сын на большое озеро. Смотрит — а на озере плавают утки, и видимо их невидимо. А было то озеро близ дворца самого падишаха.

«Вот сколько дичи, — думает джигит. — Подстрелю птицу на ужин, не повесят же меня за одну утку!»

И только сел джигит в камышах близ озера, вспорхнула вдруг ввысь уточка. И не просто уточка, а уточка — жемчужные перышки. Не растерялся молодец, выстрелил — и добыл уточку. Подержал ее в руках, подумал — да и понес к падишаху. Как услышал падишах, какой ему подарок принесли, — обрадовался. Велел пропустить джигита к себе и подарок ему дал, целый мешок денег. А из той уточки немедленно приказал пошить себе шапку: жемчужный пух — на оторочку, жемчужные перья — верх украсить. Никто из падишахов о такой шапке и мечтать не смел!

Но вот были у падишаха визири завистливые. И разозлились они, что бедный джигит целый мешок денег получил да похвалу от падишаха. И решили погубить юношу.

— О падишах, — говорят визири, — хороша твоя жемчужная шапка! Но что шапка без шубы? Вот бы была у тебя и шуба жемчужная!

— Где же взять такую шубу? — падишах спрашивает.

— О повелитель! Можно сшить такую шубу из ягненка с жемчужной шерсткой.

— А где же взять такого ягненка? — удивляется падишах.

— Вот кто утку тебе раздобыл — тот и ягненка добудет, не оплошает, — визири отвечают.

И доставили джигита снова к падишаху.

— Ты утку мне подарил с жемчужными перьями, — падишах говорит. — Так добудь мне и ягненка с жемчужной шерсткой, чтобы к шапке и шубу сделать. И запомни, без ягненка не возвращайся! Голову с плеч сниму!

Опечалился джигит, пошел домой. А дома и наварено, и напарено, и кошмы новые, и блины пшенные на столе. Это мать падишаховыми деньгами распоряжается.

Спрашивает сына мать:

— Что ты невесел так? Не заболел ли? Не обидел ли тебя падишах?

И рассказал сын о приказе падишаха.

Успокоила его мать:

— Не горюй, сынок. Земля велика, есть на ней и ягненок жемчужный. Бери свой лук и стрелы, благословляю я тебя в путь.

Пошел джигит на конный двор, купил коня самого лучшего. Провиант к седлу приторочил, закинул за спину верный лук да колчан и отправился в дорогу дальнюю.

Ехал он, ехал, счет дням и ночам потерял.

Привела джигита дорога в темный лес. А в том темном лесу стояла крошечная избушечка. Зашел джигит внутрь — а там старушка сидит, седая, горбатая, а глаза добрые.

Поздоровался джигит, рассказал о своей беде.

Старушка и говорит:

— Ты отдохни у меня, переночуй, и конь пусть поест и напьется. А как переночуешь, покажу тебе дорогу к своей сестре. Уж она тебе точно поможет.

Поблагодарил джигит старушку, оделил ее припасами из своих сум чересседельных. Переночевал и дальше поехал.

Ехал-ехал, куда старушка указала, доскакал до черного пыльного поля. Стоит посреди поля ветхая избушечка. Ведет к ней узкая тропка.

Подъехал джигит, постучался — открывает старушка. Уж до земли согнули ее годы, а глаза добрые.

Поздоровался джигит, расспросил хозяйку о ее житье-бытье, припасами из своих сум чересседельных угостил.

— Видно, неспроста ты, джигит, примчался сюда, — старушка говорит. — Нечасто сюда ко мне гости захаживают. Рассказывай, в чем твоя беда, чем смогу — помогу.

Вздыхает парень и говорит:

— Вот такое дело на мою голову свалилось. Вырастила меня матушка, а отец мой погиб. Чуть я вырос, охотником стал. И вот повезло мне подстрелить утку — жемчужные перышки. Подстрелил я ее и отнес в подарок падишаху. Одарил меня падишах, мы с матерью голодать перестали. А теперь приказывает падишах найти ягненка — жемчужную шерстку. Чтобы под шапку и шубу сшить. И сказал падишах, что, если не принесу я ягненка, голову мне срубит. Вот и еду я по свету, не могу к любимой матушке вернуться.

— Это не беда, — старушка говорит. — Спи, отдохни, и конь твой пусть поест и попьет. Пораньше встанешь, глядишь, и найдем, чем твоей беде помочь.

Так джигит и сделал. Поел, попил, выспался, встал на заре — да и повеселел.

В дорогу стал собираться. А старушка ему и говорит:

— Вот по этой дороге ступай. Долго ли, коротко ли ехать будешь, доедешь до владений моей сестры. Поля у нее — сколько глаз видит, стада — сколько волос на голове. Найдется в тех стадах ягненок с жемчужной шерсткой.

Поклонился джигит да и поехал себе.

Едет день, едет ночь. И видит — легли вокруг поля щедрые, ухоженные. На них стада тучные пасутся.

Привстал джигит на стременах — и видит в стаде ягненка с жемчужной шерсткой. Подскакал, как ветер, схватил ягненка, на седло забросил. И двинулся в обратный путь.

Долго ли, коротко ли скакал — а приехал в родной город и сразу к падишаху отправился.

Увидел падишах ягненка с жемчужной шерсткой, от радости запел, заплясал. Щедро наградил джигита, а сам велел из ягненка шкуру снять и шубу себе сшить.

Пришел джигит домой. Встретила его мать ласково. И стали они жить — горя не знать.

Падишах же загордился перед другими падишахами — ни у кого такого наряда, как у него, нет! Пригласил к себе в гости падишахов из всех других краев. Все падишахи дара речи лишились, такие прекрасные жемчужные шапка и шуба!

А коварные визири забеспокоились пуще прежнего. Ведь вдруг падишах джигита к себе приблизит, награждать его станет, а им тогда что останется?

Вот и пришли визири к падишаху:

— О славный падишах! Все у тебя есть — тучные стада, богатые земли, даже шапка и шуба жемчужные! Падишахи всех краев к тебе с почтением относятся! Однако можно и приумножить славу твою!

— Что же мне еще для этого сделать? — удивился падишах.

— Шапка твоя — из уточки с жемчужными перышками. Шуба твоя — из ягненка с жемчужной шерсткой. Но нет у тебя самой главной жемчужины, жемчужины, что над всеми жемчугами властвует. Вот была бы она у тебя, в семьдесят семь раз больше ты прославился бы.

— Что же это за жемчужина такая? — падишах удивляется. — Где взять ее?

— О падишах, — говорят визири. — Никто не знает, что это за жемчужина над всеми жемчужинами! Но старики говорят — есть она. Узнать о ней можно, только когда добудешь ее. Вот пусть тот, кто сумел уточку с жемчужными перышками подстрелить и ягненка с жемчужной шерсткой добыть, за жемчужиной над всеми жемчужинами для тебя отправится!

Подумал падишах крепко. День думал, два думал, на третий призвал к себе джигита.

— Слушай мою волю, джигит. Ты принес мне утку с жемчужными перышками, раздобыл ягненка с жемчужной шерсткой. Ступай и найди теперь жемчужину над всеми жемчужинами! А не найдешь такую, не сносить тебе головы, казню тебя!

Опечалился джигит. Приехал домой, голову опустив, понурый. Но делать нечего: собрала в дорогу его мать, благословила, да и поехал он искать жемчужину над всеми жемчужинами.

Ехал он, ехал, счет дням и ночам потерял.

Привела джигита дорога в темный лес к знакомой избушечке. Зашел джигит внутрь, со старушкой поздоровался. Встретила она его как родного сына. Рассказал юноша о своей беде.

Старушка и говорит:

— Ты отдохни у меня, переночуй, и конь пусть поест и напьется. А как переночуешь, покажу тебе дорогу к своей сестре. Уж она тебе точно поможет.

Поблагодарил джигит старушку, оделил ее припасами из своих сум чересседельных. Переночевал и дальше поехал.

Ехал-ехал, доскакал до черного пыльного поля. В ветхую избушечку, что посередине стояла, постучался. Открывает старушка. Уж до земли согнули ее годы, а глаза добрые.

Поздоровался джигит, припасами из своих сум чересседельных угостил.

— Видно, неспроста ты, джигит, снова примчался сюда, — старушка говорит. — Рассказывай, в чем твоя беда, чем смогу — помогу.

Вздыхает парень и говорит:

— Вот такое дело на мою голову свалилось. Нашел я ягненка с жемчужной шерсткой, доставил падишаху. Да только теперь падишах и вовсе чудо хочет чудесное — жемчужину над всеми жемчужинами. А не то он голову срубит мне. Где такую искать?

— Это не беда, — старушка говорит. — Спи, отдохни, и конь твой пусть поест и попьет. Пораньше встанешь, глядишь, и найдем, чем твоей беде помочь.

Так джигит и сделал. Поел, попил, выспался, встал на заре — да и повеселел.

— Я помогу тебе, — говорит ему старушка. — Знаю я эту жемчужину над всеми жемчужинами. Она там же, где нашел ты ягненка с жемчужной шерсткой, у нашей старшей богатой сестры. Зовут жемчужину над всеми жемчугами Сылу. Эта девушка — Сылу-краса — серебряная коса. Смех у нее — как чистый хрусталь, глаза — как два драгоценных камня, лицо — полная луна, а зубки точно жемчуг. Держит Сылу наша сестра за семью заборами, за семью запорами, за семью стенами, за семью дверями, под семью крышами, за семью ставнями. И не видит Сылу света ни лунного, ни солнечного, и люди ее не видят. Как доедешь до дома сестры, стражникам всю свою одежду из чересседельных сум отдай, собаке — кость, а быку — сено. Как сделаешь так, запоры спадут, ворота и двери откроются. Заберешь ты из темницы Сылу-красу — серебряную косу, сажай ее на коня и гони во весь дух. Потому что иначе покарает тебя наша сестра. А теперь поезжай по вон той дороге.

Поехал джигит. Долго ли, коротко ли — а увидел он дом богатый. Перед домом стражники, в рванину одетые. А на дворе — собака, перед которой стог сена лежит, и бык, перед которым на земле лежит кость.

Достал джигит из чересседельной сумки своей всю запасную одежду и стражникам отдал. Бросил кость собаке, а быку сено подвинул.

Тут спали все засовы и открылись все двери. И увидел джигит Сылу — жемчужину над всеми жемчужинами.

И такая она оказалась красавица, что джигит дара речи лишился. Схватил девушку на руки, посадил пред собой на верного коня да и поскакал прочь.

Увидев это, выбежала самая старая из сестер — горбатая, нос до земли, седые патлы, как метла, торчат. И давай кричать-ругаться:

— Стража, что же вы, такие-сякие, Сылу упустили, джигита не остановили?

— Мы тебе верно служили, — стража отвечает. — Пообносились, пообтрепались, а джигит нам хорошую одежду дал. Вот мы и не стали его останавливать.

— А ты, собака, — напустилась старуха, — что не лаяла?

— Джигит мне кость дал, а ты передо мной сено положила, — собака отвечает. — Что же я, за добро злом отплачу?

А бык и вовсе ничего не сказал.

Бросилась тогда старуха к сестрам:

— Ах вы, такие-сякие, выдали мой секрет, похитил джигит Сылу-красу — серебряную косу!

— Не сердись, всего у тебя в достатке да в избытке, — сестры отвечают. — А ты нам ни одного кусочка хлеба со своего стола не дала. Джигит с нами едой поделился, ласковое слово сказал. Сылу судьба с ним на его родину на быстром коне скакать, так мы порешили.

На том и отправилась восвояси старшая богатая сестра.

А джигит прискакал в родной город и привез Сылу к падишаху. Смотрит падишах, смех у нее — как чистый хрусталь, глаза — как два драгоценных камня, лицо — полная луна, а зубки точно жемчуг. Влюбился падишах и тотчас решил свадьбу играть, чтобы жемчужина над всеми жемчужинами его стала.

И тут заговорила Сылу:

— Не ровня я тебе, падишах. Держала меня взаперти злая старуха, света ни лунного, ни солнечного увидеть не давала. И только джигит молодой сумел меня освободить. Я простого рода, не знатного. Ему буду я верной женой. Кто меня привез — тот мной и владеть будет!

Подумал падишах да и рассудил, что негоже девицу неволить. Позволил он Сылу и джигиту пожениться и жить счастливо, старенькую мать радовать.

Говорят, визирей падишах взашей выгнал. А джигит со временем тоже падишахом стал. Да и чего бы ему не стать — ведь у него была теперь жемчужина над всеми жемчужинами.

В одном царстве жил крестьянин, и было у него три сына. Самого старшего да высокого звали Иван. Среднего, ростом пониже, звали Павел. А младшего, коротышку, звали Петыр. А кроме детей, не было у того крестьянина никакой радости. Не нажил он ни хозяйства, ни богатства.

Пришла пора ему помирать. Позвал он сыновей и сказал им:

— Были вы отцу отрадой, да нечего мне вам оставить. Прожил век свой в бедности. Вас же благословляю в путь, идите, может быть, найдете себе и счастье, и богатство.

Схоронили братья отца и пустились в путь. Шли они и шли куда глаза глядят. Так и дошли до подножия высокой горы и решили там передохнуть.

Вдруг услышали сверху стук топора. Сказал Петыр старшим братьям:

— Будто кто-то стучит на горе топором! Не пойти ли на гору, не посмотреть ли, кто это там лес рубит?

Не захотели братья идти. Тогда Петыр пошел один. Залез он на гору и видит чудо чудное: топор сам по себе створы рубит, деревья валит.

Петыр воскликнул:

— Этакое диво, топор-саморуб! Позволь на тебя поближе взглянуть!

— Ну, взгляни! — ответил ему топор и подлетел поближе.

Петыр его ухватил и положил в свой мешок. Потом вернулся к братьям.

— Ну, — спрашивают братья, — нашел ли дровосека?

— Нет, — говорит Петыр, — никого я не нашел.

Отдохнули они, пошли дальше. Снова дошли до высокой горы и решили возле нее переночевать. А заснуть не могут: сверху стук раздается, камни вокруг падают. Знать, кто-то на горе камни долбит.

Петыр снова предлагает:

— Братья мои, не пойти ли нам на гору, не узнать ли, кто там камни долбит?

— Мы устали и не пойдем, — отвечают братья. — А ты, коли не устал, сходи.

Пошел Петыр один. Забрался он на гору и видит: кайло само по себе камни долбит.

Удивился Петыр, говорит:

— Не встречалось мне кайло, что само камень добывает! Позволь на тебя поближе взглянуть!

Подлетело к нему кайло, Петыр и положил его в мешок. Вернулся к братьям.

— Видел ли кого, — спрашивают братья, — али опять зря сходил?

— Выходит, зря.

Легли они спать. Утром встали, дальше пошли. Так дошли до речки. К этому времени замучила их жажда. Набрали воды из речки — вкусная вода.

Петыр говорит:

— Давайте дойдем до истока, узнаем, откуда течет такая славная вода!

Братья отвечают:

— Неведомо, сколько туда идти! Только дурак пойдет искать исток реки.

И остались, где были.

А Петыр пошел вверх по реке. И увидел он, что река берет начало в ореховой скорлупке. Спрашивает:

— Ореховая скорлупка, позволишь ли взглянуть на тебя поближе?

— Отчего же нельзя, взгляни! — ответила скорлупка.

Петыр ее поднял и положил в мешок. После этого вернулся к братьям.

— Ну, Петыр, нашел ли, откуда река течет?

— Нет, не добрался я до того места.

Пошли они дальше. Шли и шли — и пришли в город. А в городе шум и гам: объявил царь, что того, кто сумеет срубить дуб на царском дворе, щедро наградит и отдаст ему в жены свою дочь-красавицу.

— А не попытать ли нам счастья, братцы? — спрашивает Петыр.

— Посмотрим, что да как, может, и будет нам удача, — отвечают братья.

И пошли они к царскому двору. Много там народу собралось. Видят братья: все-то гости царские покалечены. У кого не достает уха, у кого носа, у кого глаза.

— Что такое? Отчего нет у кого носа, у кого уха, у кого глаза?

Рассказали им: «Мы хвалились, что срубим дуб в царском дворе, и не смогли. Вот нас царь и наказал».

Братья говорят:

— Никто не смог этот дуб срубить, и мы не сможем. Пойдем-ка отсюда, пока носы наши, да уши, да глаза еще целы».

— А я говорю — сможем, — отвечает им Петыр. — А до тех пор не уйдем отсюда.

— Что ты такое говоришь! Те, кто прежде дуб рубил, и выше, и сильнее нас, а тебя, коротышки, и подавно, — сердятся братья. — Да и дуб-то непрост: одну ветку срубишь, сотня вырастет.

И верно говорят, на дубе выросло столько веток, что за ними не видать и дворца. Петыр пошел к царю и посулил, что они срубят этот дуб.

— Ежели срубите, будет вам награда, — пообещал царь. — А если нет, быть вам калеками.

Взял старший Иван свой топор. Ударил раз — выросло сто веток. Ударил два — выросло еще сто веток.

Павел на это посмотрел да и бросил топор. Царь уже хотел приказать отрезать у братьев уши. Петыр его останавливает:

— Втроем мы пришли, втроем и рубить должны. Погоди братьев наказывать, прежде испытай меня.

Тут он достал из мешка топор-саморуб, ударил по стволу и говорит: «Ну, руби, мой топор!»

А топору только того и надо. Пока одна ветка вырастет, он сто срубает, а что срубит, сразу в поленницы складывает. Вскоре и ствол перерубил. А как дуб упал, так и во дворце светло стало. Вышел царь, видит: нет дуба во дворе, зато дров на сотню зим припасено.

Сказал ему Петыр:

— Срубил я дуб, как и обещал, и пня не оставил. Не вырастет он больше. Выполни и ты обещание свое.

А царю жалко отдавать награду и дочь свою за простого бедняка-лесоруба. Решил он ему новое задание дать, труднее прежнего.

— Раз уж ты, Петыр, с дубом справился, то вырой-ка ты на его месте колодец, да такой, чтобы в нем вода никогда не кончалась. Тогда будет тебе и награда, и дочь моя, и полцарства в придачу.

А братья волнуются, говорят:

— Не брался бы ты за такую работу! Как тут колодец рыть, земля-то словно каменная! Возьми-ка ты награду обещанную, да и пойдем восвояси!

— Нет уж, не уйду, пока до воды не дойдем, — отвечает Петыр.

Достал из мешка кайло, воткнул в землю и говорит: «Ну, кайло, копай!»

Кайло только того и ожидало. Споро пошла работа, только камни во все стороны полетели. Уж и дна не видать, а воды нет и нет.

Тогда Петыр приказал кайлу вернуться в мешок, а сам достал ореховую скорлупку, бросил на дно колодца и сказал: «Ореховая скорлупка, дай скорее свою чистую и вкусную воду!»

Вмиг наполнился колодец, а от него через весь двор побежал ручеек. Народ так и ахнул, а кто той воды попробовал, тот и снова ахнул, так она была вкусна.

Царь же удивился сильнее всех. Он-то думал, что сможет погнать Петыра со двора, а выходит, что заслужил он награду свою.

Но не хотел он отдавать награду, царевну и полцарства, коротышке-бедняку. Еще задание придумал, труднее прежнего:

— Живет в соседнем лесу великан. В лес никого не пускает, подданных моих пугает. Победишь великана — и жив останешься, и награду получишь. А нет — так нет.

Петыр ушел, а царь и рад: «Теперь-то ему живым не вернуться!»

А Петыр пришел в тот лес, достал топор и приказал ему взяться за работу. Стук стоит, валятся деревья направо-налево.

Вышел великан:

— Кто посмел прийти в мой лес с топором? Наступлю, раздавлю!

Стал великан ногами топать, пытаться раздавить Петыра. Да где ему за Петыром, маленьким да юрким, угнаться! А топор знай стучит, деревья валит.

Взмолился тогда великан:

— Не руби, Петыр, деревья, не разоряй мой лес. Ты победил, будь моим хозяином.

Тогда Петыр вернулся на царский двор и говорит:

— Задание я выполнил, великана победил. Выполни обещание свое, не то не сносить тебе головы, рассердил ты меня.

Царь не поверил, послал своих работников в лес посмотреть, что к чему. Пришли они в лес, великан их спрашивает:

— Кто такие? Почто пришли?

— Нас послали Петыр и царь!

— Тогда забирайте дрова, что Петыр нарубил, — отвечает великан. — Петыр меня победил, я теперь слову его послушен.

Вернулись работники к царю, докладывают:

— Петыр великана победил, отныне великан ему служит и прислал ко двору дрова.

Тут уж ничего царю не оставалось. Выполнил он свое слово, и стал Петыр ему зятем. Братья его Иван и Павел остались при дворе. Потом и они нашли себе жен и стали жить богато и счастливо, как отец им наказал.

Было у богача три дочки: две работящие, а третья ленивая. Вышли работящие замуж, а ленивую не берет никто.

И жил в этой деревне бедняк. Не было у него ни лошадки, ни коровы, одна избушка ветхая, да мама старая, да полоса льна у леса. Подумал он и пошел ленивую дочку богача за себя сватать.

Богач ему и говорит:

— Что это ты надумал? Зачем тебе такая? Ленивая она, наплачешься!

Отвечает бедняк:

— Научу я ее работать.

— Если так сделаешь, я тебе богатство дам!

И дал в приданое отец ленивой дочери корову, лошадь, свиней, овец и скарба всякого. Так и женился бедняк на ленивой дочери, увел ее к себе.

Ставит мать бедняка самовар с утра, будит сноху с сыном чай пить. Бедняк встает, попьет чаю и работать уходит, а лентяйка так и спит, головы не поднимает.

Сын матери сказывает:

— Пусть спит целый день, не буди ее!

Встала сноха к обеду и есть просит. Мать бедняка ей и говорит:

— А кто не работает, мы того не кормим! Поработай сперва, потом покушаешь!

Работать не хочется лентяйке. Ушла она и спать легла. День так прошел, и другой. На третий пошла ленивая дочь к отцу:

— Дай еды мне, муж меня не кормит, работать заставляет. Три дня у меня ни крошки во рту не было.

Отвечает отец:

— Не приготовлен хлеб для тебя, дочь. Тоже тебя кормить не станут, мужа проси.

Обиделась ленивая дочь, вернулась к мужу. Подумала и говорит:

— Ладно, давай мне работу какую-нибудь, очень я проголодалась.

Муж и зовет ее:

— Пойдем лен на поле теребить!

Пришли они на полосу, начали лен теребить. Потеребила жена, притомилась и потихоньку спать легла и уснула.

Рос у полосы клен, а под кленом муравейник был. Взял муж ленивую жену, на муравейник посадил да и привязал к дереву. Начали муравьи ее кусать, разбудили!

Взмолилась жена:

— Ой, хватит, хватит, развяжи меня! Не буду больше лениться, что скажешь — все сделаю!

Отвязал ее муж, слову поверил. Дал хлеба с толокном. Поела ленивая жена и лен-то вместе с мужем до вечера и теребила.

С тех пор ленивая дочка богача работу полюбила. Если вдруг проспит рассвет, муж ей и говорит: «А ну-ка, вспомни клен у полосы!» — и тотчас трудолюбие к ней возвращается.

Решил как-то богач дочку проведать. Пришел в гости, на лавку сел. А угощения не несут и не несут.

Спрашивает отец:

— Что же ты, дочка, даже самовар отцу родному не поставишь?

Отвечает жена бедняка:

— А с чего ставить-то? Иди сперва во дворе поработай. Не кормят тут тех, кто не трудится!

Вот как приучил бедняк лентяйку-жену к работе.

Жил в одном селе богатый купец. Да вот только начал ему день слишком коротким казаться. Встает солнце слишком поздно, заходит слишком рано — ничего батраки сделать толком не успевают.

Начал сокрушаться купец, что короток день. Как пошли батраки в поле, так уже и, глядишь, назад возвращаются. Так никогда им всей работы не сделать, а платить-то надо!

Вот и пошел купец к Лопшо Педуню, знаменитому мудрецу-ловкачу.

— Что за нужда привела тебя? — спрашивает Лопшо Педунь.

— Да вот беда какая. Ночь слишком длинна, а день короток. Батраки до поля дойти не успевают — а уже вечер. А платить-то им приходится сполна! Люди говорят, ты ловкач, подскажи, как день длиннее сделать, чтобы работали мои батраки подольше!

— Проще простого, есть способ, — Лопшо Педунь говорит. — Я именно тот человек, который этот способ знает. Но заплатить ты мне должен будешь десять пудов муки, да вперед, да угостить как следует, пока рассказывать стану.

Жалко купцу муки, а что делать?

— Все сделаю, как ты просишь, только научи, — говорит.

— Ну, так слушай. Растолкую, что к чему. Сперва встань пораньше. Потом надень кафтан, а поверху тулуп из овчины. На ноги — валенки, на голову — шапку. Во всем этом полезай на самую высокую березу. И самые длинные вилы свои с собой прихвати. А как залезешь, так вилами солнце на небе и держи, сколько тебе надобно. Чтобы оно к горизонту не уходило. Все понял? А одеться так надо, чтобы солнце тебя дочерна не спалило.

— Понял, понял! Верно все говоришь, так я и сделаю!

Побежал купец скорее домой, прямо назавтра солнце держать и собрался. Жене нахвастался: «Буду я завтра солнце держать, так эти бездельники, батраки мои, уж и поработают на славу!»

Проснулся затемно, до рассвета купец. И давай снаряжаться: надел кафтан, поверху тулуп из овчины, на ноги валенки, на голову теплую шапку. Варежки еще из грубой шерсти прихватить догадался. Схватил самые длинные сенные вилы и на старую, высокую березу полез.

А батракам, плотникам и работникам полевым наказал весь день, пока солнце светит, не покладая рук трудиться.

Сидит на самой верхушке, вилами солнце держит.

Веточки здесь уже реденькие, тени не дают. Потек пот у купца по лицу, да за уши, да по шее. Зной такой, что едва дышится. Руки-ноги одеревенели, дрожат. И минута ему за целый день кажется.

А работники внизу споро работают, наверх поглядывают да посмеиваются: «Никак за советом к Лопшо Педуню ходил».

Греется купец на самой вершинке березы. Но от жадности вниз не спускается.

«Еще чуток солнышко подержу», — думает. А самому и невдомек, что времени-то совсем мало прошло.

А день купцу длинным-длинным кажется; он такого длинного дня и не упомнит!

К полудню купец совсем изнемог, будто он вместо лошадей перед сохой да плугом по каменистой целине ходил. Бросил вниз вилы да слез.

— Ну что же, — батракам да работникам говорит, — сегодня славно потрудились вы, день выдался длинный, ступайте домой.

Батраки и рады: полную плату за половину дня получили. А купец уверен, что держал он солнце на небе долго-долго.

Вот так жадный купец себе день удлинил. Так что, если вам день короток кажется, берите вилы подлиннее да ищите березу повыше.

Жил один козленок при стаде. Жил-жил да и отбился — ушел на дальнее поле травку щипать.

Тут и застал его серый волк. Подбежал к козленку, зубы страшные оскалил и говорит:

— Ну, козленок, теперь я тебя съем!

— Не ешь меня, я еще маленький, — козленок отвечает. — Дай мне жирку нагулять, травки пощипать!

Что же, согласился волк. Ушел, а через какое-то время и возвращается:

— Ну что, козленок, нагулял ты жирок, поел травки?

— Поесть-то поел, да вот студеной водицы не напился!

— Ладно, — волк говорит. — Пей свою водицу, да смотри мне, расти большим. Вернусь, съем тебя. — И ушел.

Приходит еще через какое-то время. А козленок уже в молодого козлика вырос. Рожки на лбу тверденькие выросли.

— Что же, козленок, — волк говорит, — пора мне тебя есть?

— Пора, братец-волк! Ты под горку встань и пасть разевай пошире, а я тебе в рот и запрыгну!

Сделал так волк. А козленок разбежался и со всей силы рожками волка по лбу и стукнул. Покатился волк кубарем и упал без памяти. Поднялся — козленка и след простыл.

Так и ходит волк до сих пор и думает: «Съел я его или не съел?» Никак толком вспомнить не может.

Жили в Удмуртии великаны — алангасары. А может, и по сей день живут, новые горы из земли поднимают, новые холмы строят.

А в прежние времена так их полным-полно было. Вот пошел как-то в лес один человек. Выбрал дуб потолще и рубит его себе на дрова. День рубит, два рубит, а на третий вышел к нему алангасар.

— За то, что ты мой дуб рубить начал, будешь мне служить, — говорит. — И вначале помоги мне поймать оленя.

Видит человек — деваться некуда.

— Помогу, — говорит.

Выследил оленя и, когда тот спать лег, наставил вокруг частокол из острых палок. Затем ударил ложкой в миску — олень проснулся, подпрыгнул да на колья грудью и напоролся.

— Теперь бери оленя и неси ко мне домой, — алангасар говорит. — Да и дров прихвати, на чем оленя готовить.

— Мне одному и оленя, и дрова не унести, — человек отвечает. — Возьми от дуба хотя бы вершинку, а я уж корень потащу.

Согласился алангасар. Сломал он дуб, который мужик подрубал, взялся за крону и потащил. А мужик с оленем на плечах на корень сел и едет да стонет: «Ой, тяжело! Ой, тяжело!»

Дошли до дома великана. Перед самым домом мужик с корня дуба и спрыгнул. Детки великана выбежали, смотрят, дивятся.

— Изруби дуб на дрова да в поленницу сложи, — говорит алангасар человеку. — А не то я тебя как оленя съем.

Призадумался человек. Потом посмотрел на деток великана и решил их своим чередом припугнуть.

— Я только с виду человек, — говорит, — а на самом деле я злой заморский великан! А ну пилите, колите этот дуб да дрова в поленницу складывайте! А то я вас всех съем и родителей ваших тоже!

Напугались дети великана — и вмиг напилили и накололи дуб да в поленницу дрова сложили.

Пришел алангасар.

— Что дрова мои, человек?

— Да вот они, уж наколоты и сложены.

Пошел алангасар к жене.

— Жена, а жена, — говорит, — не человека мы приютили, а, видно, какого-то заморского великана. Как бы его извести?

А человек тем временем у очага, где ему место указали, положил вместо себя вязанку хвороста, а сам в темном углу спрятался.

— Давай мы его раскаленной кочергой проткнем, — жена великана говорит.

Так и сделали. Затрещал хворост под одеялом.

— Ну все, готов, назавтра труп выкинем, — алангасар говорит.

Утром встал человек как ни в чем не бывало.

— Как спалось тебе? — алангасар спрашивает.

— Хорошо, только вроде комарик кусался.

— Он раскаленную кочергу комариком называет! — испугался алангасар.

И день человека не трогал, не обижал.

На следующую ночь человек снова вместо себя вязанку хвороста положил.

Ночью великан на него жернов с печи скинул. А наутро встал человек как ни в чем не бывало.

— Как спалось тебе сегодня?

— Да хорошо спалось, только с печки на меня какой-то черпак свалился! — человек отвечает.

— Он жернов на шестнадцать пудов черпаком называет! — алангасар напугался.

— Знаешь что, уходи ты подобру-поздорову, — говорит алангасар человеку.

— Уйду, но только не просто, — человек отвечает, — дай мне полную оленью шкуру золота.

Делать нечего.

Насыпал великан полную шкуру золота.

— А теперь тащи ее, — говорит человек, — а то вовек от вас не уйду.

Потащил алангасар шкуру, золотом набитую.

Пришли они к дому человека. Человек вперед зашел и говорит жене:

— Как зайду снова, велю тебе суп варить. Ты спроси, из чего. И что бы я ни ответил, соглашайся да сделай вид, что в подпол за снедью идешь.

Вышел и позвал с собой алангасара.

Зашел алангасар, бросил шкуру оленью, золотом набитую.

А человек жене и говорит:

— Гость у нас, ставь суп варить!

А жена и спрашивает:

— Из чего же варить, муженек?

— Да у нас есть хвост от лешего, грудинка от водяного да голова прошлого алангасара, из этого и вари!

Услышал это алангасар, крышу с дома скинул да и побежал прочь. А за ним собаки со всего села. Бегут, лают! Человек с женой хохочут.

Убежал алангасар и потом долго другим алангасарам рассказывал:

— Едва ушел живой, у того злодея еще и братья младшие были!

А человек на золото, что ему великан дал, лучше прежнего дом выстроил и зажил припеваючи.

Жили в одной деревне два друга, соседа. И так вышло, что родилось в семье каждого из них по дочери.

Выросли дочки и стали невестами.

К одной все время сватаются — и бедные, и богатые, и молодые, и старые. А к другой никогда сваты не заходят, а ведь она и умница, и красавица вышла. Первому отцу никакие женихи не по нраву, а второй страсть как хочет дочь скорее замуж выдать.

— Хоть бы черт к моей дочке посватался, я бы ее разом замуж выдал! — сказал как-то в сердцах, когда снова у соседа сватов увидал.

И на следующее утро сваты и к нему постучались. Да какие — в богатых нарядах, шелком и каменьями шитых, точно городские богатеи, все как на подбор, черноволосы.

— Не выдам я дочь за жениха, от которого такие сваты пришли, — мужик заупрямился. — Семья у нас простая, богатый пир не можем мы сделать!

— Да не нужен нам пир, — сваты говорят. — Лишь бы девушка была покладистая да работящая.

Тут согласился мужик и просватал свою дочь за жениха, который тут же со сватами и был.

Порешили. Недолго откладывая, свадьбу сыграли.

И только бабушка невесты, совсем старушка, спросить догадалась:

— А откуда же вы будете, куда нашу красавицу повезете?

— Сами мы из-за Москвы-реки, купцы да торговцы, — сваты отвечают.

— Дозвольте нашу кровиночку хоть до переправы проводить, — старушка просит.

— Проводи, отчего не дозволить, — сваты отвечают.

Поехали все вместе на телегах, хорошими лошадьми запряженных. Доехали до Москвы-реки, и тут бабушку с телеги и ссадили. Раз — и все повозки одна за другой в воде, в Москве-реке, и исчезли.

Заплакала бабушка, домой побежала.

— Просватали мы нашу кровиночку за водяного, за вумурта!

Погоревали отец и мать.

— Что же, выдали замуж — считай, продали, — отец рассудил. — Прошлого не воротишь.

Прошло времени ни много ни мало, а семь лет. Начали мать и отец забывать дочь. Тут-то зять черноволосый в их дом и явился. Зовет он бабушку повитухой на родах быть — дескать, ходит ее любимая внучка на сносях.

Согласилась бабушка. Села в телегу зятя да поехала. Доехали они до Москвы-реки да прямо на телеге в воду и спустились. Ахает старушка: тут такая же дорога, как и на суше. И дышится вроде бы так же!

Ехали, ехали — приехали к большому дому. Тут привел вумурт бабушку в комнату к внучке. Обнялись они и от радости заплакали.

Пришло время рожать. Как водится, баню истопили. Бабушка приняла младенца. И вот другие женщины дали бабушке склянку с мазью, велели вымазать ребенку глаза, причем себе ни в коем случае не мазать — ослепнет. А бабушка дождалась, пока все отвернулись, и себе-то правый глаз и вымазала. И стала она от этого свободно ходить по воде и в воде дышать.

Вот нагостилась старушка у внучки и давай домой собираться. Зовет внучку домой, родителей повидать. Та отвечает: «Нет, нельзя мне, сами приходите чаще».

Собралась было бабушка домой. Вумурт, муж ее внучки, запряг лошадку в телегу да старушку наверх из реки и вывез.

Вернулась бабушка, отдохнула дома как следует. Ну, думает, схожу в лавку за товаром.

Пришла и спрашивает себе лоскут ткани, иглу вышивать да пяльца новые. А купец ее не видит. Головой вертит, спрашивает: «Кто тут? Кто разговаривает?»

И догадалась бабушка, что она для других людей невидимой стала, только свои ее и видят. Обрадовалась, взяла себе за чем пришла — украла, стало быть.

Пошла в лавку и на другой день. И видит — из лавки какие-то люди черноволосые товары разные выносят.

— Куда же вы эти товары несете? — бабушка спрашивает.

— А то ты нас видишь, старая?

— Вижу, конечно, — старушка отвечает.

— Ну так не увидишь больше, — и один из этих людей подошел к ней да правый глаз и выколол.

И тут же все волшебные свойства у старушки исчезли. Заплакала она, закричала — больно, что одного глаза не стало. И пошла домой кривая.

Догадалась она, что товары из лавки вумурты выносили и что своим волшебством делиться не захотели они. Так ее наказали за то, что она волшебной мазью себе глаз намазала.

С водяным породниться вроде и почетно. Любая вода тебе помогать станет. А все же и хлопотно. И правил вумуртов нарушать никак нельзя — поплатишься.

Давным-давно, в старые времена, в одном лесу близ реки Туймы стояла сосна. Высокая, как гора, и широкая, как целая деревня. На вершине той сосны в дупле филин гнездо сделал, и птенцы у него появились. Целых шесть сразу.

И приметила гнездо филина лисица, что в том же лесу жила. Приметила она и давай кругами вокруг сосны ходить.

— Братец-филин, а братец-филин! Отдай-ка мне одного птенчика! А не дашь птенчика — заберусь я на сосну и всех съем! Срублю я сосну топором — и не будет у тебя дома!

Задрожал филин. Страшными ему угрозы лисы показались. Не знает он, что ему делать. Каждого птенчика ему жалко. Заплакал-заухал филин горько-горько. Плачем горю не помочь. Бросил филин лисе одного птенчика. Схватила его лиса, на пригорок у речки убежала да птенчиком и пообедала. Погрелась всласть, выспалась ночью, водицы студеной с утра попила. Да снова к сосне и побежала.

Филин, как лису увидел, во весь голос заплакал. Умоляет лису:

— Своими руками я тебе своего птенчика отдал, сжалься, оставь мне детей, всего пять их у меня осталось!

— Целых пять у тебя птенцов! — лиса отвечает. — Отдай-ка мне еще одного птенчика! А не дашь птенчика — заберусь я на сосну и всех съем! Срублю я сосну топором — и не будет у тебя дома!

Заплакал филин пуще прежнего и еще одного птенчика из гнезда выбросил. Схватила его лиса и убежала. Легла на лужок у реки и птенчиком пообедала.

А филин пуще прежнего плакать начал, четверых деток крыльями обнимать. Стонет филин день и ночь. Мучается, деток своих жалеет. Боится, что придет лиса за следующим.

И вот прилетел к филину старый голубь. Сел рядом на высокой сосне и спрашивает:

— Что ты так убиваешься, братец-филин? Что за горе у тебя приключилось?

А неподалеку от высокой сосны, где жил филин, были заросли густые. И вот в них-то и отдыхала в этот час лиса. Отдыхать отдыхала, а ушки навострила. О чем же разговаривать будут филин да голубь?

— Да как же мне не плакать, — филин отвечает. — Своими руками я лисе двух своих птенчиков отдал!

— Как же так? — удивляется голубь.

— А вот так! Лиса-то мне грозила, лиса-то меня пугала! Не дашь птенчика, говорит, заберусь я на сосну и всех съем! Срублю я сосну топором — и не будет у тебя дома!

— Эх ты, — голубь говорит. — Не верь лисе. Запугала она тебя, обхитрила. На сосну подняться — рук у нее нет, только лапы. Сосну срубить — топора у нее нет, врет она. Ничего тебе не грозит тут, на вершине самой высокой сосны. Расти своих птенчиков и радуйся! Не давай больше лисе детей своих собственными руками!

Рассердилась лиса на голубя. Время-то пришло, проголодалась она, хотела следующего птенчика выпросить!

«Раз так, — думает лиса, — я и самого голубя съем, нечего тут жизнь мне портить!»

Тем временем улетел голубь. А лиса пришла под сосну и говорит:

— Братец-филин, а братец-филин! Подавай-ка мне еще одного птенчика! А не дашь птенчика — заберусь я на сосну и всех съем! Срублю я сосну топором — и не будет у тебя дома!

— Обманывала ты меня, лиса, — филин отвечает. — И на сосну тебе не взобраться, и сосну тебе не срубить! Рук у тебя нет, топора у тебя нет! Не получишь больше моих птенчиков!

— Ай-ай-ай, это тебя твой братец-голубь научил! — лиса тявкает. — Пойду его найду, съем, ни перышка не останется!

И побежала лиса на пригорок у реки. Придумала она хитрую хитрость. Прибежала и легла на видном месте, будто мертвая. Долго ли лежала — то неизвестно. Приметил голубь мертвую лису.

— Кырр, кырр! — заворковал. Поближе подлетел. Подлетел да и обрадовался: «Лиса легла да умерла! Вот радость, вот счастье! Не будет больше птенчиков таскать, не будет больше птиц огорчать!»

Слетелись молодые голуби:

— Кырр, кырр, урр, урр, лиса умерла, лиса умерла! Глаза ей выклюем, усы выщиплем, из хвоста шубки пошьем!

Стали голуби вокруг лисы ходить-танцевать. А самый старый голубь и думает — выклюет он лисе глаза, выщиплет ей усы, будет ему почет и уважение в лесу. На голову лисе и вспрыгнул. Лиса тут ожила да голубя-то и поймала.

Вспорхнули молодые голуби, отлетели подальше, как помочь старому голубю — не знают.

— Вот и попался ты, братец-голубь, — лиса говорит. — Зачем филина против меня настраивал? Зачем ему правду сказал? Теперь вместо птенчиков я тебя самого съем.

— Сестричка-лисичка, не ешь меня, я старый, жесткий! — голубь плачет. — А коли есть надумаешь, так не ешь живьем, возьми меня сперва за три пера да ударь об землю, а как чувств лишусь, тогда уже и ешь!

Лиса голубя послушалась, схватила его за три пера да повыше подняла, чтобы об землю ударить. А голубь крыльями захлопал да от лисы-то и вырвался. Остались у лисы в лапах три пера голубиных.

— Кырр, кырр, урр, урр, голубь лису обманул, голубь от лисы улетел! — заворковали голуби. Кружатся над лисой, насмехаются. — Старый голубь самый умный! Старый голубь самый хитрый! Кырр, кырр, урр, урр!

Расстроилась лиса да и убежала куда глаза глядят. А филин с голубем дружбу водят, птенцов растят, молодых уму-разуму учат да в гости друг к другу ходят.

Жил в незапамятные времена на реке Вале вумурт. Вумурт — это такой водяной. Следил он за плотинами, за плесами и быстринами, за мельничными колесами да за чистыми водами. Черноволос был, а когда среди людей ходил — отличить его можно было по мокрому кафтану. Слева кафтан был всегда мокрым, а справа сухим.

Так вот, давно ли это было, недавно ли, а жил на Вале старый вумурт. И ходил на ту реку рыбу ловить один рыбак. Ловил-ловил, много выловил.

Рассердился в конце концов вумурт. Как пришел снова рыбак — вышел из воды да и сказал:

— За то, что рыбу ты тут ловишь без меры, приведешь ты сюда через восемнадцать лет того, о ком сейчас не знаешь.

Рыбак плечами пожал: «Эка беда, приведу, коли я не знаю, о ком речь, так мне его и не жалко». Да и пошел домой. А дома жена встретила рыбака с новорожденным сыном на руках. Понял рыбак, что пообещал он вумурту своего сына.

Пошло время. Сын рос ладным, складным. И как подошло его восемнадцатилетие, открылся перед ним отец, рассказал, что обещан сын был вумурту и должен к Вале пойти, во власть вумурта попасть. Сын перечить не стал, согласился.

Привел его рыбак на берег Валы да так там и оставил. Сидит юноша, ждет вумурта. Думает, какую службу тот ему предназначил.

И прилетают тут на берег Валы двенадцать голубок. Сбросили они перышки, обернулись красивыми девушками и бросились в реку купаться. Звали те девушки старого вумурта батюшкой и были его дочерьми. Подумал юноша да и схватил одни крылышки голубиные. С ними в кустах спрятался.

Накупались девушки, стали из воды выходить. Все снова в голубок превратились, а одна по берегу бегает, плачет.

Говорит: «Кто мои крылья вернет, тому легкой судьбы наколдую!»

Тут парень из кустов и вышел, крылышки ей отдал.

Она его и учит: «Придет батюшка, старый вумурт, станет тебя спрашивать — которая из его дочерей самая любимая. Будем мы голубками, с виду — одинаковыми. Да только все станут воду пить, а я не стану. Так ты меня и узнаешь».

Кивнул юноша. Ждет вумурта.

И вот вышел из реки Валы вумурт. Кивнул юноше и говорит:

— Исполнил свое слово рыбак, прислал тебя. Проверю я, на что ты годишься. А ну-ка, найди среди голубок мою дочку самую любимую.

Посмотрел юноша на голубок и говорит:

— Вторая справа твоя самая любимая дочь.

— Верно, — согласился вумурт. — Значит, будешь жить с ними как брат, а не как пленник. Двенадцать дочерей у меня, да ни одного сына. Будешь за сына мне.

Долго ли, коротко ли — научился юноша в голубя превращаться. Полюбили они друг друга с дочерью вумурта и решили сбежать, с людьми жить. Вот превратились они раз в голубей да и полетели прочь. Вумурт рассердился. Шлет своих дочерей следом. Летят они и видят — стоит мельница, а в ней мельник трудится. С тем к отцу и вернулись.

— Эх вы, непутевые, — вумурт сердится, — это же молодец и дочь моя и были, превратились они в мельницу да мельника! Летите, воротите!

Снова полетели голубки. А нет уже мельницы да мельника, стоит церковь и поп в ней. Покружили голубки над церковью и к отцу полетели.

— Эх вы, непутевые! — говорит вумурт. — Это же они и были! Летите, найдите, назад воротите!

Полетели голубки снова, да никого больше и не нашли. Огорчился вумурт и рукой махнул — живите как хотите, только от меня вам не будет ни благословения, ни помощи.

А сын рыбака и дочь вумурта тем временем к деревне парня прилетели. В людей оборотились.

Девушка и говорит:

— Ступай вперед, скажи про меня отцу и матери. Я тут останусь, буду ждать, пока ты придешь за мной. Только смотри, по дороге ни с кем не разговаривай, а то ты меня забудешь.

Обнял ее юноша и пошел скорее к родителям. А девушка в красный цветок превратилась да стала ждать суженого. Только встретилась по дороге юноше его соседка. Не утерпел он и с ней поздоровался и дочку вумурта, и как в голубя превращаться, и как колдовать тут же забыл. А красный цветок сорвал мельник, который ехал мимо. И цветок этот тотчас в девушку превратился. Девушка и говорит мельнику:

— Вези меня к себе, стану я хлеб печь на продажу.

Подивился мельник, но девушке поверил, взял ее к себе. И начала она печь хлеб, пышнее и вкуснее которого никто и никогда не едал.

А юноша в соседку влюбился и свадьбу играть хочет. Созвал он гостей, а отца послал к булочнице за самым лучшим хлебом.

Пошел рыбак к булочнице, что на мельнице жила.

— Сына я женю, отпусти-ка нам самого лучшего хлеба, свежего да пышного, — говорит.

— Хорошо, — дочка вумурта соглашается, — вот тебе караваи да особые сайки-булочки для жениха и невесты.

Забрал отец хлеб, пошел домой. А там свадьба в разгаре, жених собирается невесту целовать. Да только свежие хлеба да сайки так пахли, что не удержался он, взял булочку да и откусил. И только откусил — дочь вумурта вспомнил. Повинился перед невестой, перед отцом с матерью и на мельницу побежал.

Так свадьбу с другой невестой и доиграли. Женился сын рыбака на дочери вумурта, и всегда у них все, что у воды было, ладно складывалось. Хоть лодка, хоть мельница, хоть другая работа на реке — все удавалось.

Жил в давние времена старик одинокий. Некому было о нем позаботиться, старость его скрасить.

Вот как-то раз сел он пилить да строгать во дворе.

— Что мастеришь, старик? — спрашивает сосед.

— Сына себе, Ваньку, делаю! Будет он за меня пахать, на старости меня развлекать! — ответил старик. И верно, выстрогал Ваньку.

Встал сын Ванька да и пошел работать, поле пахать. Вдруг откуда ни возьмись ведьма лесная — Обыда. Схватила она Ваньку и утащила в чащу лесную, в свою избушку.

Бросила она Ваньку в подпол да и сказала: «Придет твой черед, съем я тебя».

И вот шло время. Проголодалась ведьма Обыда. Велит дочке жарко печь истопить, Ваньку изжарить. А сама, пока суть да дело, отправилась малину собирать да обеда дожидаться.

Вытащила дочка Обыды Ваньку из подпола, на лопату сажает, в печь сует. А Ванька садится неловко, никак в печь не проходит.

— Что же ты такой непутевый, — дочка Обыды говорит. — Вот, смотри, как надо!

На лопату села, руками коленки обхватила, голову пригнула — тут ее Ванька в печь и сунул. А сам снова в подпол вернулся.

Испеклась дочка ведьмы.

Пришла Обыда домой и говорит: «Эх, до чего славно Ванька испекся!»

Достала свою дочку из печи да и съела, все косточки обглодала, на полати покидала.

Потом и говорит: «Покататься ли мне на Ванькиных косточках, поваляться ли!»

— Покатайся на косточках своей дочки, поваляйся! — ей Ванька отвечает.

Завыла тут Обыда — поняла, что провел ее дочку Ванька. Подпол открыла, схватила его да вытащила. На лопату сажает, испечь хочет.

Да только Ванька никак в печь не пролезает — то рука застревает, то нога.

— Что же ты такой непутевый, — Обыда говорит. — Вот, смотри, как надо!

На лопату села, руками коленки обхватила, голову пригнула — тут ее Ванька в печь и сунул. Сунул да заслонкой печь и закрыл.

Воет там Обыда, кричит: «Выпусти меня, Ванька! Дам тебе горшок серебра и горшок золота, что за трубой на лежанке стоят!»

— Не выпущу. А горшки твои и так мои будут! — Ванька сказал, забрал горшки с серебром и золотом да и был таков.

Сгорела Обыда, перестала людям вредить.

А Ванька вернулся к отцу, купил ему одежды хорошей и еды всякой и стал в поле работать — об отце заботиться.

Давным-давно, так давно, что даже старики эти времена не помнят, за семьюдесятью семью морями жили муж и жена. Жили они, за садом ухаживали. А в саду том росли золотые яблоки. И всего у мужа с женой было вдоволь, да только детей не было.

Жили они, тужили о том, что ни сыночка, ни дочки у них не случилось.

Время шло. Стали муж с женой стариком да старухой.

Вот пошел как-то раз старик рыбу ловить. Пошел через лес дремучий, звериными тропами на самое дальнее озеро. Смотрит — сидит на дереве у озера птица невиданная. Немало лет ходил старик по лесу, а таких не встречал. Вдруг на птицу напал ястреб, вонзил в нее когти, того и гляди растерзает.

Старик пожалел птицу. Подхватил с тропы камень и запустил прямо в ястреба. Глаз у старика верный, рука меткая, даром что лет немало. Ястреб дух испустил, а птица неведомая крылья расправила, взлетела на самую верхушку дерева и сказала человечьим голосом:

— Благодарствую, добрый человек. Спас ты меня от смерти. За то исполню любое твое желание.

— Ни в чем у меня нет нужды. Вот разве только были бы у нас сын или дочка.

— Не печалься. Ступай точно в ту сторону, где солнце встает, — ответила птица. — Иди, пока не увидишь дуб, такой высокий, что макушкой прямо в небо упирается. На самой верхней ветке найди гнездо. Из гнезда возьми два яйца. Отнеси их домой да укутай получше. Так и держи их двадцать один день.

Тут птица и улетела. А старик поступил, как птица молвила. Шел он, шел, пока не увидел дуб высотой до неба. А ствол-то десять обхватов, а если на верхушку посмотреть, то и шапка с головы падает.

Подумал старик: «Это как же на дуб взобраться? Мне и глядеть-то боязно!»

Тут слетела с верхушки дуба голубка, села прямо перед стариком и говорит: «Прими, добрый старик, подарок!»

Взмахнула крыльями и улетела. А на земле остались два яичка.

Старик положил яйца за пазуху, в обратный путь собрался. Что за диво? Только обернулся, а уже оказался возле своего дома. Удивилась старуха:

— Быстро же ты, старик, воротился!

Поведал старик, что с ним приключилось. Взяли они яйца, укутали шерстью, уложили в лукошко и поставили на печь.

Через двадцать один день треснуло одно яичко, и выбрался из него человечек ростом с кочедык, кривое шило с рукояткой, которым лапти плетут. Обрадовались старик со старухой, назвали первенца Свертибашем.

Лопнула и у второго яичка скорлупа, и появился на свет человечек ростом с рукоятку того кочедыка. Заволновалась старуха. Как же второго сынка назвать?

— Яйца были в гнезде, а гнездо — на дубе, — сказал старик. — Давай назовем сыночка Юманом, дубом-дубочком, так чуваши это дерево называют.

Юманом и назвали. Зажили они вчетвером. Сыновья росли не по дням, а по часам. Старший, Свертибаш, был в играх резв и ел все, что в тарелку попадало. Порой и за себя, и за брата с едой расправлялся. Вскоре он вырос совсем большим и стал в деревне первым силачом.

Юман же ростом не вышел, но славился крепостью да ловкостью. Мальчики подросли, и родители им сказали:

— Дети наши милые, наше время уходит, ваше приходит. Пора вам своими домами жить. Но прежде отправляйтесь в путь по белу свету. Мир посмотреть, себя испытать да и невест найти, по уму да по сердцу. В пути же будьте друг другу опорой да подмогой. Вам от нас — родительское благословение, а как вернетесь с невестами молодыми, будем свадьбы играть, пиры пировать да внучат поджидать.

Тут старуха дала братьям по три золотых яблока из сада, а старик вывел двух оседланных коней. Один гладкий, сытый да резвый, а второй — тощий и смирный.

— Выбирайте коней по душе!

Свертибаш вскочил на сытого да резвого, а Юман на худого и смирного. Попрощались со стариком и старухой и покинули дом родительский.

Ехали они семьдесят и еще семь дней. Свертибаш остановил коня и сказал:

— Я голоден, а с собой у нас всего по три яблока.

— Яблоки эти не простые, волшебные, — ответил Юман.

Не поверил Свертибаш брату, достал свои яблоки и съел все сразу. А Юман к своим не притронулся.

Поехали братья дальше. Ехали семьдесят и еще семь дней. Пора отдохнуть, да и кони устали. Нашли зеленый луг, пустили коней пастись, а сами заснули.

Первым проснулся Свертибаш. Увидел он, что брат крепко спит, и съел одно из его яблок. Юман не проснулся. Тогда Свертибаш съел и второе яблоко. Хотел съесть и третье, но тут Юман проснулся и сказал: «Не стыдно ли тебе, брат! Родители наказали друг другу помогать, пособлять, а ты съел мои яблоки!»

Юман взял последнее яблоко, стал его есть. Съел половину — почувствовал себя сильным и бодрым. Отдал вторую половину коню — стал конь сытым и быстрым.

Поехали братья дальше. Через семьдесят и семь дней въехали они в стольный город, а в городе том царь дочь-красавицу замуж выдавал.

Узнал об этом Свертибаш, подумал: «Знатная невеста!» И говорит брату:

— Останусь в этом городе, посватаю царевну, а ты дальше себе езжай.

— Дочь у царя одна, мне здесь невесты не найти, — ответил Юман, — да не велели родители разлучаться. Что же делать?

— Мало ли, что взбрело родителям в голову на старости лет! — ответил Свертибаш. — Что ж нам, век в холостяках ходить? Невесту себе в другом месте ищи, а я себе нашел и никуда дальше не поеду.

Звал Юман брата с собой, просил одуматься, да все без толку. Нечего делать, поехал дальше в одиночку. А Свертибаш отправился во дворец, да не пустила его стража. Тогда он пошел к лучшей гадалке и спросил:

— Нашел я себе невесту, царскую дочь, а сосватать не могу, стража не пускает во дворец. Что же мне делать?

— А чем заплатишь за совет?

— Денег у меня нет. Возьмешь моего коня?

Гадалка увидела, что конь ладный, резвый. Дала она Свертибашу приворотное зелье и научила:

— Дочь царская силой владеет волшебной. Каждый день она оборачивается лебедушкой и летит в тенистый лес, а там снова оборачивается девушкой и купается в озере. Ты ее подстереги, а пока будет купаться, крылья лебединые да одежу унеси. На одежу же посыпь приворотное зелье, что я тебе дала. Потом верни царевне одежу и крылья, скажи, что отбил у вора. Царевна тогда навеки полюбит тебя.

Наутро Свертибаш спрятался в кустах возле озера и принялся ждать. Видит: прилетела на берег белая лебедушка, сбросила крылья и обернулась золотоволосой красавицей. Скинула она одежу на песок и пошла в озеро купаться. А Свертибаш схватил лебединые крылья и одежу царевны, посыпал платье приворотным зельем и снова спрятался.

Царевна вышла из воды, смотрит, ни крыльев, ни платья не видать. Стала она горько плакать:

— Горе мне! Кто унес крылья мои лебединые, платье мое нарядное? Как мне домой вернуться, на люди показаться?

Услышал ее рыдания Свертибаш, зашумел ветками, закричал:

— Погоди у меня! Почто разбой творишь, у честных людей добро воруешь? А ну верни, а не то хуже будет!

Потом бросил к ногам царевны крылья и одежу:

— Не плачь, прекрасная царевна! Вот, вернул награбленное.

Царевна утешилась, быстро оделась и позвала:

— Кто ты, мой спаситель? Покажись, позволь отблагодарить тебя!

Тут Свертибаш из кустов вышел и давай небылицы сочинять:

— Шел я круг озера, вдруг смотрю, злодей несет женский наряд да лебединые крылья. Я смекнул, что это вор, догнал и отобрал добычу.

Тем временем подействовало приворотное зелье на царевну. Слушает она Свертибаша — не наслушается, смотрит на него — не насмотрится.

Наконец спросила: «Кто ты, спаситель мой, добрый молодец?»

Ответил Свертибаш:

— Я королевич. Докатилась молва о твоей красоте до нашего королевства, я и приехал свататься. Пойдешь ли за меня замуж?

— Я бы пошла, любимый мой, да что скажут отец с матушкой? Ну да не будем печалиться, авось не откажут дочери своей единственной.

Царевна взяла Свертибаша под руку, и отправились они прямо во дворец, в царские палаты.

Говорит царевна отцу: «Встречайте, отец, моего суженого! Дайте нам ваше благословение!»

Не хотелось царю выдавать дочь-красавицу за незнакомца. Он рассердился, ногами затопал, закричал громким голосом:

— Чтобы царская дочь, красавица, да вышла замуж за проходимца? Не бывать тому!

Царевна тогда зарыдала, закричала пуще самого царя: «Он королевич и нам ровня, а не проходимец!»

На крик сбежались и слуги, и придворные, и сама царица: «Что такое? Почему такой шум?»

Тут ей рассказали, в чем дело: дочь суженого привела, а царь-отец гонит его вон.

Тогда и царица заплакала:

— Что же это такое делается, отец родную дочь обижает, счастья лишает? Жених, королевский сын, свататься пришел, а ты и не рад! Другой бы столы накрыл да молодых благословил! Дочь слезы льет, а тебе все нипочем!

Тут царь рукой махнул: «Хватит рыдать, делайте как знаете».

Царица с дочерью слезы утерли и принялись за Свертибашем ухаживать. Напоили, накормили, на почетное место посадили.

Царь же сказал: «Возьмите тарантас покрепче да понаряднее, впрягите пару коней, и пусть жених повезет невесту к отцу да матери. Негоже без благословения жениховых родителей свадьбу затевать. А как уговорятся, так и будем пировать и праздновать».

Согласился Свертибаш, привез царевну домой и говорит родителям:

— Вот, родители, невеста моя. Что вы скажете, то мне неведомо, а по мне, так лучше ее на свете нет.

— Рады мы тебе и невесте твоей, — отвечают старики, — только где же брат твой, Юман?

— Не послушал он ни меня, ни вас, — стал придумывать Свертибаш. — Очень уж своевольный! Просил я его остаться, расставаться не хотел, а он все равно скрылся потихоньку, уехал незнамо куда.

Помрачнели старики. А Свертибаш спрашивает: «Когда же благословите на свадьбу сына своего? Родители невесты моей ждут не дождутся».

Ответил ему отец: «Вот когда брат твой, Юман, вернется, тогда и станем о свадьбе толковать».

Тем временем Юман продолжал свой путь. Дальше и дальше он ехал, и сам отощал, и конь утомился. Вот заехали они в лес дремучий. Решили отдохнуть возле высокого развесистого дуба.

Вдруг появился перед Юманом седой старик и спросил:

— Добрый молодец, кто ты таков? Куда путь держишь?

Юман ему все и рассказал. Старик обрадовался: «Стало быть, ты приходишься мне внуком!»

Повел он Юмана к себе, накормил, напоил, спать уложил, отдохнуть велел.

— Как же конь мой? — заволновался Юман. — Его бы накормить, напоить, от непогоды укрыть.

— Не волнуйся за коня, — ответил старик. — Сам его накормлю, напою, от непогоды укрою.

Наутро Юман открыл глаза, а дед тот уж давно не спит: «Милости прошу позавтракать, а после покажу тебе свое хозяйство».

После завтрака повел старик гостя по своим покоям. Одиннадцать были наполнены добром да богатством. Вот и двенадцатый покой. Зашли туда, и видит Юман, стоят там двенадцать зеркал. В первом видны все моря-океаны. Во втором — все реки, что по земле бегут. В третьем — высь небесная. В четвертом — глубина морская. В пятом — все рыбы морские, и речные, и озерные. В шестом — все гады ползучие. В седьмом — все звери, и лесные и полевые, и большие и малые. В восьмом — все птицы, что есть на свете. В девятом — все люди из разных стран, что говорят на разных языках. В десятом — все цветы, и деревья, и кусты, и травы. В одиннадцатом — все самоцветы драгоценные. Словом, было в этих зеркалах видно все, что только бывает, и на земле, и в небесах, и в водах, и средь людей.

А в двенадцатом зеркале увидел Юман девицу красоты ненаглядной, и показалось ему, что она что-то говорит, да разобрать нельзя.

Долго стоял он перед этим зеркалом, не в силах отвести глаза от красоты ненаглядной. А потом спросил у старика:

— Ответь, дорогой хозяин, кто же эта красавица?

— Звать ее Уга, — ответил старик.

— Нет на всем белом свете никого ее краше, — сказал тогда Юман. — Добрый хозяин, высватай ее за меня!

— Знай, добрый молодец, что высватать ее нелегко, — ответил старик. — Но если смотрит Уга на тебя приветливо, то это добрый знак!

— Помоги, добрый хозяин, — взмолился Юман, — лучше мне пропасть, чем без милой жить.

— Слушай же, что скажу. Дам я тебе ружье, а ты научись стрелять точно в цель. Умение это тебе пригодится.

Поблагодарил Юман старика, взял ружье и вернулся домой. Стал он ходить на охоту каждый день. Через год стал лучшим охотником: ружье его не знало промаха, а дичи стало в доме столько, что хватало и родителям, и Свертибашу с невестой.

А отцу с матерью Юман рассказал: «Нашел я себе невесту невиданной красы. Скоро пойду к ней свататься».

Свертибаш же над братом знай посмеивается: «Ездил ты, ездил, так ни с чем и вернулся. Снова поедешь, снова ни с чем вернешься».

Юман же продолжал ходить в лес на охоту. Вот как-то вернулся он с охоты усталый и лег спать. А во сне пришла к нему Уга и говорит:

— Стал ты, Юман, лучшим стрелком. Теперь ты можешь меня найти, и, если не побоишься трудностей и опасностей, буду я тебе женой верной и любящей. Но искать меня ты будешь долго, три пары сапог железных износишь, три посоха железных да три колобка железных истратишь.

Проснулся Юман, пошел в кузницу. Там кузнец ему выковал три пары железных сапог, три железных посоха и три железных колобка.

Собрался Юман в путь. Взял все, что кузнец ему сковал, да ружье, да котомку с сухарями, да баклажку с водой и двинулся в путь. Долгая дорога его, а сапоги не снашиваются, посохи да колобки не истрачиваются.

Вот пришел он в дремучий лес. Встречается ему человек: «Не поможешь ли мне, добрый молодец? Голод мне живот скрутил, жажда горло иссушила».

Видит Юман, остался у него один сухарь да воды на донышке. Подумал он: «Мне в дорогу дальнюю таких припасов все равно не хватит, а незнакомцу помочь надобно», — и отдал встречному и сухарь, и воду.

— Прости, немногим могу поделиться, да это все, что есть у меня.

Прохожий взял сухарь и воду и поблагодарил: «Вижу, последнее не пожалел для страждущего. Позволь, тогда и я тебе помогу. Возьми мою котомку. Как станет тебе трудно, открой ее, вдруг да выручит она тебя».

Сказал так незнакомец и скрылся из глаз, будто и не было его. А Юман дальше пошел.

Шел он, шел, вдруг выскочила ему навстречу лиса. Юман прицелился, выстрелил, упала лиса. Тут увидел Юман, что пара сапог железных прохудилась, посох железный по рукоять истерся, колобок железный ржой рассыпался.

Пошел Юман дальше. А из кустов выскочил прямо на него матерый волк, зарычал, оскалился. Юман выстрелил, волк кувыркнулся, забился на земле. Тут и другая пара сапог развалилась, посох истерся, колобок рассыпался.

Юман дальше отправился, на волка и не оглянулся. А на него уже медведь идет, ревет. Юман прицелился из ружья и выстрелил медведю прямо в пасть, наповал убил. Последняя пара сапог железных развалилась, посох железный и колобок в пыль рассыпались.

А сам Юман понял, что сон его одолевает. Не смог он его побороть, лег прямо на тропинку и заснул крепким сном. Проспал целый день и дальше бы спал, да голод и жажда разбудили его. А не осталось у него ни крошки сухаря, ни капли воды. Вспомнил: «Последние свои припасы я прохожему отдал! Что же, интересно, может быть в его котомке?»

Нашел он возле себя ту котомку и открыл. Увидел, что ничего там нет, кроме платка. Тогда Юман достал платок и легонько его встряхнул. Тут же перед ним легла скатерть-самобранка. А на скатерти той и провизии, и напитков — каких и сколько пожелаешь. Утолил Юман и голод, и жажду свою. Встряхнул платком — исчезла скатерть, а с ней и все угощение. Обрадовался Юман: «Вот это подарок!»

Решил убрать платочек в котомку, да выронил случайно на землю. Вдруг вокруг него встало войско: бьют барабаны, играет марш, в воздухе знамена реют и полки идут, с саблями да ружьями. А командир Юману честь отдает и спрашивает:

— На кого, хозяин, войной пойдем?

— Не надо сейчас ни с кем воевать, — ответил Юман и поднял с земли платок. В этот момент войско исчезло.

«Ну и подарок, — подумал Юман. — Пожалуй, может мне сгодиться!»

Убрал он платок в котомку и продолжил свой путь. Лес закончился, начались заросли кустарников, а за ними виднелось большое поле. Посмотрел Юман на поле и решил: «Туда мне надо!» Стал пробираться через кустарник, а ветки колючие, за одежду хватают, не пускают. Вдруг земля под ним расступилась, и рухнул Юман в глубокую пропасть. Долго он туда падал, а как упал на дно, то посмотрел наверх — небо показалось величиной с монетку.

Оглянулся Юман и увидел в земле проход. Делать нечего, пошел по этому проходу. А проход все шире, шире. Наконец стены расступились, и оказался Юман в подземном мире. Горы вдали незнакомые, деревья по склонам растут невиданные, под ногами луга с цветами диковинными да травами неведомыми, в человеческий рост. А прямо через луга река течет.

Увидел Юман на другом берегу той реки дом. Перебрался он через реку, подошел к дому, взошел на крыльцо. Тронул дверь — не заперта. Тогда он вошел в дом. Видит — горница светлая, чистая, а в ней сидит девушка красавица. Присмотрелся — а это как раз его Уга!

Тут и девушка заметила гостя, узнала его и поднялась навстречу:

— Суженый мой, наконец-то я тебя дождалась! Только радоваться нам или горевать? Не дом здесь мой, а тюрьма. Много лет назад похитил меня из родительского дома змей двенадцатиглавый, держит в заточении, хочет выдать замуж за племянника своего, злого волшебника. Спрячься, милый: скоро воротится чудище домой, погубит тебя.

— Не печалься, — ответил Юман. — Я пришел тебя выручить.

— Чую, близко уж змей, — сказала Уга. — Спрячься хотя бы за печку!

Только ступил Юман в угол за печкой, как загрохотало все вокруг, и влетел со свистом змей. Зашумел, зашипел:

— Фу, фу, земным человеком пахнет!

Уга ответила:

— Зашел какой-то прохожий. Устал с дороги, прилег отдохнуть.

— Вот его-то я сейчас и съем!

— Дело ли гостя съесть? Ведь это брат мой.

Юман вышел из-за печки и сказал:

— Не спеши меня есть. Не с пустыми руками я пожаловал.

Достал он из котомки платок, взмахнул, и на столе перед ними появилось столько напитков да кушаний, что змей от удивления разинул все свои двенадцать пастей. Принялся он есть в двенадцать ртов, пить в двенадцать горл, а угощения меньше не стало. Отвалился змей от стола и говорит:

— Отдай-ка ты мне, гость, этот платок!

Юман отвечает:

— Отдам, коли ты меня не тронешь!

— Не трону, не трону! — ответил змей да свистнул так, что окна зазвенели и выпали.

После обеда змей выспался и позвал в гости всю свою родню. Набрался полный дом разных чудищ: страшилища, гады, змеи о многих головах из всех краев.

Змей Юману командует:

— Давай скорее свой диковинный платок, гости угощения ждут!

Юман достал платок и бросил наземь. Тут явилось несметное войско!

Спрашивает командир:

— Приказывай, хозяин, кого воевать надобно?

— Бей, войско славное, всю эту нечисть!

Достали солдаты сабли да ружья, и вскоре остались от змеев, да гадов, да страшилищ одни ошметки.

Юман убрал свой платок, и войска как не бывало.

Сказал Юман Уге:

— Пойдем же скорее отсюда, невеста моя.

— Нет, — ответила ему Уга, — рано радоваться. Не погибли змеи, да гады, да страшилища, вскоре они оживут и нападут на нас. Что ружья да сабли не доделали — огонь доделает.

Тогда они принесли в дом побольше дров, подожгли с четырех сторон, а сами вышли на улицу.

Уга расстелила на лужайке ковер-самолет и позвала Юмана:

— Юман, рядом садись, мы быстро окажемся в твоей деревне.

Юман так и сделал. Ковер-самолет взлетел как птица, быстро они оказались в надземном мире и вскоре очутились и в родной деревне Юмана.

Ковер-самолет опустился прямо перед его родным домом, а там и старики встретили их хлебом-солью.

Отец обрадовался:

— Вот теперь можно и свадьбы играть. Вы готовьте столы да наряды, а я пойду созову гостей.

Свертибаш и невеста его готовили богатую свадьбу.

Царевна напекла да наготовила разных кушаний, стала вышивать подарки родне да родителям жениха.

А у Юмана и Уги и нет ничего. Юман печалится. Уга принялась его утешать:

— Не печалься. Будет у нас все как надо.

Остался до свадьбы один день. Приехали и родители Свертибашевой невесты, царь и царица. Уга говорит Юману:

— Жених мой, надо тебе перед свадьбой отдохнуть. Ложись, а я пока приготовлю, что требуется.

Когда наступила полночь, Уга вышла на крыльцо, сняла с пальца волшебный перстень, перебросила с руки на руку и промолвила:

— Помощники мои верные, слуги надежные! Слетайтесь, собирайтесь! Угощений наварите да напеките, меду и вина налейте для гостей дорогих, подарки припасите для всех, а всех лучше — для отца с матерью!

Откуда ни возьмись появились кушанья, да напитки, да ценные подарки.

Наутро начался свадебный пир.

Сперва старший брат, Свертибаш, и невеста его принялись столы накрывать, гостей угощать. Хватило тех угощений лишь для ближней родни.

Сказал на то отец:

— Едал я угощения и вкуснее, видал я столы и богаче.

Пришел черед Юмана и Уги гостей привечать. И ближней родне хватило, и дальней, и знакомым, и соседям, и тем, кто мимо шел.

Сказал отец:

— Ничего вкуснее не едал, не пивал. Среди гостей голодных не осталось, а снеди столько, что хватит еще на два свадебных пира!

Стали невесты подносить родителям подарки.

Свертибаш и царевна поднесли родителям наряды из шелка. Гости удивились, а отец сказал:

— Ладный наряд, в самый раз на сенокос. Видать, невеста знает толк в рукоделии!

Затем и Уга поднесла свои подарки — наряды, красота которых ослепляла так, что гостям пришлось зажмуриться.

Сказал на это старик:

— Для больших праздников эти наряды! Таких мастериц не встречали в наших краях.

Свертибашу и его невесте завидно стало. А царица, мать невесты, поняла, что их зять вовсе не королевич, стала плакать:

— Выдали единственную дочь-красавицу за простолюдина! Обманул, королевичем назвался! Видано ли, царскую дочь в крестьянской семье оставлять?

Тут и царь слово свое сказал:

— Я ли не говорил, что привела дочь в дом наш проходимца! Эй, стража! Взять злодея да отвезти в город и сдать в солдаты, научится уму-разуму!

Стражники сковали Свертибаша и увезли в город.

Как ни плакала царевна, не слушали ее царь и царица. Посадили к себе в карету и увезли домой.

Старуха-мать, на это глядючи, заплакала, а старик утешает:

— Обманом ни себе счастья не добудешь, ни других не порадуешь. Будет урок Свертибашу. Отведает солдатского житья-бытья, наберется ума. Сын Юман и невестка Уга скрасят нашу старость.

После свадьбы Юман и Уга сами вели хозяйство споро да ладно, старикам покой, другим отрада.

Все ли в сказке правда, мне не ведомо, а как мне старики сказывали, так и я вам.

Жил богатый мужик. Все у него было — и дом полная чаша, и скот, и запасы, и денежки водились. И вот поехал он как-то раз в дальнее село на базар. Приехал — да и вспомнил, что в этом селе живет кум его.

«Дай заеду к куму, переночую, — думает богатый мужик. — На постоялом дворе за ночевку деньги платить надо, а еще коню сена купить. А в гостях и высплюсь, и поем бесплатно».

Приняли его радушно кум с кумой, угостили как следует, хороший стол накрыли.

И разбушевалась тут буря — руки протянутой не видно.

Кум с кумой уговаривают: «Не уезжай, куманек, останься с нами — пережди непогоду! Места у нас много, всем хватит!»

Остался богатый мужик. И два, и три дня метет метель. А богатый мужик гостит у кума и думает: «Вот как я удачно заехал! На постоялом дворе сколько бы денег заплатил!»

На четвертый день унялась буря. Запряг мужик коня, поблагодарил кума с кумой за хлеб, за соль, за теплый очаг.

— Скоро моя жена именины празднует. Приезжайте в гости, рады будем!» — Да и поехал себе.

В назначенный день едут кум с кумой в гости на именины. Выбегает мужик богатый им навстречу, а кум, в окно глянув, приметил: хозяйка угощение со стола убирает да прячет. Чиляк, липовую кадочку, с кумысом поставила на печь да полотенцем прикрыла, тарелку с пшенными блинами убрала в печь и заслонкой закрыла, четвертинку водки сунула на кровать под подушки, а сваренную баранью голову на блюде вообще под печь запихнула.

И затем с поклоном гостей встретила:

— Заходите, кум да кума, гости желанные! Как я вам рада! Да вот я занедужила, не поспела с угощением управиться. Хлеба испекла и постных щей наварила. Голодными не уедете!

— Вот какая незадача, — сказал богатый мужик, — не так надо было бы вас чествовать, да не сложилось у нас с хозяйкой стол богатый накрыть!

А кум раздевается и приговаривает: «Да и постные щи угощение, лишь бы хозяюшка здоровой в свои именины была. А мы страху по дороге натерпелись! Век не забудем!»

— Что же случилось? — хозяева спрашивают.

— Да вот как едем мы сюда, — гость говорит, — видим, на дороге змей лежит и шипит так страшно, как простокваша, что бродит на печи у вас. А глаза горят и сверкают, как четвертина водки в стеклянной бутылке под подушками! Схватил я огромный камень, ну, вот с баранью голову под печкой. Да и прибил змея, расплющил его, точно блин — как те, что в печи за заслонкой.

Повинились скупые хозяева и достали на стол все спрятанное угощение. Потому что долг платежом красен.

Вот живут муж да жена, так и живут двое. Муж спокойный да разумный, а жена что ни скажешь — все поперек, все супротив. Живут как могут, хозяйство ведут, не жалуются.

Нужно мужу в лес ехать, дрова рубить. Говорит он жене:

— Только ты весь день отдыхай, не вздумай пшена намыть, кулеша наварить, потом в ступе натолочь да блинов напечь!

— Ступай-ступай, ты мне не указ, я тебе нарочно блинов напеку, будешь знать!

— Ты только не вздумай эти блины сметаной и маслом с медом мазать да в лес мне нести!

— Ты мне не указ! Вот хочу и принесу тебе блины в лес!

И впрямь, доехал мужик до леса, только лошадку рассупонил — смотрит, жена идет да блины со сметаной и медом в руках несет.

Сел мужик есть. И говорит: «Садись со мной, обедай! Только не вздумай топор брать да хворост рубить! В вязанки связывать да на телегу класть!»

— Я что хочу, то и делаю, а твои слова мне никак не указ! Захочу — и хвороста нарублю!

Схватила топор да и нарубила хвороста. В вязанки его связала и на телегу сложила.

Муж на телегу сел, жене и говорит: «На телегу со мной садись, через брод поедем, по жердочке через речку не ходи!»

— Не поеду на телеге, нарочно через речку по жердочке пойду!

Вздохнул муж: «Что же, тогда хотя бы камней в подол не клади».

Тут же жена схватила камни, положила в подол и пошла по жердочке через реку.

Муж кричит: «Не вздумай там прыгать, жердочка тонкая!»

— Что хочу, то и делаю! Ты мне не указ! — И жена тут же прыгать на жердочке начала.

Жердочка обломилась, упала строптивая жена в реку. Упала и тонет:

— Муж, а муж! Вытаскивай меня, буду тебя во всем слушаться!

— Хорошо, поверю тебе! Так ты камни брось, вот и выплывешь!

Да только жена уж больно строптивая была. И тут не стала мужа слушаться.

— Не кину я камни из подола, по-своему сделаю!

И не кинула. Так с камнями ко дну и пошла.

В одном лесу были супротив друг друга нора да берлога. В берлоге медведь жил-поживал, а в норе-то лиса — хвостом краса. Лиса по лесу бегает, о завтрашнем дне не помышляет. А медведь запаслив, кадушку меда на зиму припас.

Вот и приохотилась лиса мед этот у медведя съесть.

Стоит мед в кадушке на чердаке, высоко, не достать.

И надумала лиса так сделать. Пришла она к медведю и говорит:

— Здравствуй, куманек! Пусти на порог! Холодно у меня в норе, позволь переночевать!

— Куда я пущу тебя, у самого места нету, я большой, берлога мала, — медведь отвечает.

— Так что мне нужно? Лавочка у двери, я сама на лавочку, хвостик под лавочку, вот и переночую.

Подумал медведь да и пустил.

Ночью лиса давай хвостиком по лавочке постукивать. Медведь проснулся и спрашивает:

— Кумушка, кто там стучит?

— А это ребеночек на свет появляется — за мной, за повитухой пришли! Надобно помочь.

И убежала.

А сама влезла на чердак, с кадушки с медом крышку сняла да всю верхушечку и объела.

Воротилась в берлогу и спать легла.

А медведю уже не спится, пытливо ему.

— Кумушка, как ребеночка назвали?

— Верхушечкой, куманек!

— Чудное имя, — медведь подивился.

Только лисе медку-то не хватило. Лежала она, лежала, да и давай снова хвостиком стучать.

— Куманек, а куманек! Зовут меня! За повитухой пришли! Пойду?

— Ступай, — медведь ворчит.

Бросилась лиса вон, на чердак влезла, кадку открыла и до половины весь мед-то и поела. Воротилась обратно и легла на лавочку.

Медведю не уснуть.

— Кумушка, а этого ребеночка как назвали?

— Половинкою!

Обождала лиса да и в третий раз хвостом по лавке постучала.

— Куманек, а куманек! Зовут меня, повитуха я!

— Вот ты неугомонная кума, — ворчит медведь. — Утро скоро, вставать пора. Блинов с медом хочу!

— Так я быстренько вернусь!

И — на чердак. Скинула крышку с кадушки меда, все и доела.

Возвращается в дом и думает — а ну как медведь пропажи хватится? Надобно что-то придумать.

— Ну, кумушка, как этого-то назвали? — медведь спрашивает.

— Поскребышком, куманек!

— Ладно. Давай блины печь.

Встали они. Напек медведь блинов, пышных да румяных.

Лиса и говорит:

— А мед-то у тебя, куманек, где?

— На чердаке.

Полез медведь на чердак, а меду-то нет.

— Кто же съел мед? — медведь говорит. — Ты это, кумушка, кроме тебя, некому!

— Как же я, сам ты его и съел, а на меня напраслину возводишь!

Рассердился медведь:

— Что же. Давай, кумушка, на солнышке ляжем брюхом вверх, у кого мед потечет, тот и съел!

Лисе куда деваться? Легли они на солнышке. Медведь придремал, смотрит лиса — течет у нее мед из живота. Солнышко вытопило.

Собрала она его и медведя вымазала. И давай будить:

— Медведь-куманек, а медведь-куманек! Вот мед твой, смотри! Сам ты его ночью и съел!

Посмотрел медведь на мед — да и согласился с лисой, куда ж тут деваться.

Жила-была старуха одна. Все время одна — и в огороде, и в избе. Решила она себе Глинку слепить, чтобы вместе хлопотать, куколку глиняную. Сходила в овраг, набрала глины, лепила-лепила, мешала-мешала, слепила себе Глинку. Посадила куколку на печку, ждет, чтобы Глинка высохла.

Высохла Глинка. Начала старуха с ней разговаривать:

— Глинка, а Глинка, наруби дров! Да нет, посиди лучше — обух у топора поломаешь.

— Глинка, а Глинка, неси мне воды на кухню, будем еду готовить! Да нет, небось по дороге всю расплескаешь, сиди уже, я сама.

— Глинка, а Глинка, собирай на стол, обедать будем! Да нет, сиди уже, понесешь на стол, тарелки побьешь.

— Глинка, а Глинка, подай ложку мне! Ой нет, уронишь, под лавку закатится, как потом доставать?

Думает дальше старуха: не помогает ей Глинка. Просто сидит да смотрит. Решила старуха схитрить.

— Глинка, а Глинка! Давай в корыте мыться!

Посадила Глинку в корыто, воды налила — Глинка вся в воде и размокла.

Жил на свете богатый купец. Все у него было ладно и складно — и двор полная чаша, и жена умница, и трое сыновей. Только вот незадача, два сына были добры молодцы, а третий — Ваня-дурак.

А еще был у купца сад, в котором росла чудесная яблоня. Родились на ней золотые яблочки, дороже которых во всем свете не было.

Ставил купец у дерева стражу, все яблочки самолично считал — а все же пропадали они. И никто вора поймать не мог.

Решил тогда купец, что будут сыновья по очереди яблоню караулить.

Поставил старшего. Тот посидел-посидел под деревом да и уснул. Утром проснулся, а яблочкам-то недочет. Пошел к отцу, повинился. Ладно.

Пришел средний сын свой караул держать. Сел под деревом, посидел немного да и уснул. А утром снова яблок не хватает. Пошел средний сын к отцу, повинился. Простил его купец.

А тут и Ваня-дурак голос подает:

— А давай, отец, и я свою ночь покараулю!

— Да куда тебе, братья умнее — и те не справились!

— Нет, отец, буду караулить!

Ладно. Допустил его купец.

Сел Ваня под яблоней, сидит, песенку напевает.

И вот за полночь стало небо светлым как днем — прилетела на яблоню жар-птица золотая. Села на ветку, яблочко склевать хочет!

Вскочил Ваня, бросил в птицу шапкой да за хвост ее схватил. Но не удержал — вырвалась птица, только одно перо у Вани осталось.

Ладно. Принес Ваня перо к отцу и братьям, показывает.

— Это птица не простая, птица из золота, что ярче солнца горит, — говорит купец. — Добудьте мне, сыновья мои, эту птицу!

Тут же собрались старший и средний, коней добрых взяли. Снарядились в дорогу.

И младший говорит: «Я, батюшка, тоже поеду».

— Куда тебе? — купец говорит. — Сиди дома на печке.

— Нет, поеду!

— Ну, езжай.

Взял и Ваня лошадку себе, да с братьями поехал он.

Ехали, ехали — и приехали к камню путевому. Написано на том камне: кто прямо поедет — счастлив будет, кто направо поедет — два раза счастлив будет, а кто прямо поедет — несчастье найдет.

Умные братья подумали да рассудили: поедут они налево и направо, а Ваня пусть прямо едет.

Ладно. Поехал он. Ехал-ехал, в темный лес приехал. В том темном лесу два старичка сидят, плачут — хвороста собрали, а веревку обронили. Дал Ваня им свой пояс хворост собрать. Старички поблагодарили его и спрашивают:

— Куда, Ваня, ты путь держишь?

— Да вот, поехал я прямой дорогой несчастье искать, а нужна мне жар-птица. Послал за ней нас отец.

— Да несчастье с рождения с тобой, — старички смеются. — Умом ты не вышел, Ваня. Не страшна тебе эта дорога. Ступай дальше. Лес кончится — увидишь сад. В саду — жар-птица в клетке. Птицу ты возьми, в тулуп заверни, а клетку не трогай. А то тревога случится и в беду ты попадешь.

Ладно. Поехал Ваня дальше. Кончился лес темный — дальше сад начался. В том саду светло как днем, его птица в клетке весь освещает.

Слез Ваня с коня, подошел ближе. И думает: «Как же мне птицу-то унести?» Уже позабыл, что старички сказали. Хвать клетку — и поднялась тут тревога, набежала стража и привела Ваню к хозяину этого сада.

Посмотрел хозяин на Ваню и говорит:

— За то, что ты мою птицу тронул, я казнить тебя должен. Да ладно. Ступай дальше, найди мне коня златогривого. Один такой конь на всем белом свете, нет дороже него лошади. Приведешь — прощу тебя и птицу тебе отдам.

Вышел Ваня из сада, задумался. Вот оно, несчастье какое.

Ладно. Поехал дальше. Едет, думает, как бы ему коня забрать. Смотрит — у реки две старушки. Пить хотят, горстями черпают, да сквозь пальцы вода льется.

Отвязал Ваня флягу от седла, дает старушкам. А они и спрашивают: «Куда, Ваня, едешь?»

— Да вот надо мне теперь коня златогривого добыть, чтобы на птицу сменять, чтобы отцу ту птицу принести, которая наши яблоки клюет.

— Скоро увидишь ты каменные конюшни, — старушки говорят. — Заходи смело, но не трожь ничего, только коня златогривого бери. Недоуздок будет на нем, а узду не бери.

Кивнул Ваня и поехал себе дальше.

Смотрит — большой каменный дом показался и конюшни при нем. А во дворе конюшен златогривый конь пасется, краше которого нет на всем белом свете.

Подъехал Ваня, взял коня за недоуздок и думает — что же я такого красавца просто так поведу? Вон его узда висит, вся в каменьях драгоценных! И только взялся за узду, как случилась тревога. Схватили Ваню и привели к хозяину коня.

Тот и говорит: «За то, что ты моего коня хотел свести, я казнить тебя должен. Откупиться ты должен. Ступай дальше, найди мне Елену Прекрасную — девицу, краше которой на всем белом свете нету. Приведешь ее — прощу тебя и коня тебе отдам».

Ладно. Пошел Ваня дальше, думает, как быть. Пришел к царскому двору. Вокруг посады, люди мастеровые, а всюду стража ходит. Царской дочкой была та Елена Прекрасная.

Посмотрел Ваня, как Елена по саду царскому гуляет, пригорюнился. Пришел в посад, сидит, печалится.

Смотрит — две старушки идут да два старичка. Узнали Ваню, ближе подошли. Рассказал он им о своем несчастье.

— Это, Ваня, не несчастье. Вот тебе капли сонные-заговоренные, брызнешь на Елену Прекрасную — она сама с тобой пойдет. Да только, чтобы увести ее, тебе две лошади нужны. Добудешь их сперва, тогда и за ней ступай.

И пошли старички со старушками своей дорогой.

Тут и решил Ваня: надо бы их в точности послушаться. Раздобыл двух коней, подождал, пока Елена Прекрасная от стражи подальше отойдет, брызнул на нее каплями. Елена с ним и пошла, на лошадь села, и поскакали они — и стража царская ее не хватилась.

Едут они, едут — пришла в себя Елена Прекрасная. Не испугалась она, спрашивает: «Где я? Кто ты?»

Ладно. Все ей Ваня о себе и рассказал. И о яблоках, и о птице, и о коне златогривом.

Рассудила Елена Прекрасная: «Раз ты меня увезти смог, буду я твоей женой. А с конем и с птицей давай что-нибудь придумаем».

— Нет уж, — Ваня говорит. — Раз ты моя невеста, ты теперь за меня думай.

— Я согласна, — Елена Прекрасная говорит. А была она чародейка.

Приехали они к конюшням каменным. Велела Елена Прекрасная Ване коня взять, а ее оставить.

— Не бойся, Ваня, я тебя потом нагоню!

Так он и сделал. Поехал на коне златогривом, а двух своих в поводу ведет.

А Елена Прекрасная пошла гулять с хозяином каменных конюшен по саду. Гуляла да в волка и оборотилась. Через ограду прыгнула и вмиг Ваню догнала.

— Что же теперь? — Ваня спрашивает.

А теперь превратилась Елена Прекрасная в златогривого коня — от настоящего не отличишь. Спрятал Ваня своих коней в кустах, а поддельного на птицу сменял. Да и поехал дальше.

А Елена Прекрасная хозяина птицы катала-катала да и скинула — и вмиг Ваню догнала.

Так и едут они — на двух конях, да с конем златогривым в поводу, да с жар-птицей в клетке.

И встречаются у камня с братьями Ваниными.

Старший брат говорит:

— Я одно счастье нашел — невесту себе приметил.

Средний брат говорит:

— А я два счастья отыскал — себе двух друзей верных да соратников.

А Ваня и говорит:

— А мне добрые люди да Елена помогли. Вот, еду к батюшке с подарками.

Братья и говорят:

— Дай нам что-нибудь! Приедем к батюшке с добычей вместе, скажем, что втроем ею завладели!

— Нет, — Ваня упрямится, — неправда это.

И тут братья призавидовали и решили Ваню ночью убить.

Елена Прекрасная прослышала это да и сделала волшебную чучелку — от нее самой не отличить. А вместо Вани охапку хвороста под тулуп положила.

Схватили братья коня златогривого, чучелку-Елену да жар-птицу в клетке. А над Ваней посмеялись — спит, не шевелится, дурачок. Не стали его кинжалами протыкать. И отправились к купцу, к батюшке.

Тут Елена Прекрасная Ваню позвала, они на двух других коней сели и следом поехали. И заколдовалась Елена Прекрасная в старушку ветхую.

Приехали во двор. Встречает отец Ваню и говорит:

— Эх, Ванюша-дурачок, ты как был дурачок, так и остался. Смотри, братья твои Елену Прекрасную привезли, а еще жар-птицу, что наши яблоки клевала, да коня златогривого пригнали.

— Нет, — Ваня говорит. — Нашли они свое счастье — невесту в дальних краях да двух добрых друзей. А жар-птица, конь златогривый да Елена Прекрасная — это моя добыча. Хотели у меня ее братья украсть, да не смогли.

Толкнул он чучелку — та и развалилась на камыш да глину. И увидели все, что с Ваней не старушка ветхая, а Елена Прекрасная.

Тут сознались братья, что обокрали Ваню, пока тот спал. Обокрали, да не убили — пожалели. И что верно, и конь златогривый его, и жар-птица.

Рассердился купец на старшего и среднего сыновей, надолго им от дома отказал. А Ване свадьбу сыграл да терем молодой семье отстроил.

Долго ли, коротко ли — время шло. И все они помирились и жили каждый с тем, что на камне было написано: старший — с женой; средний — воеводой сделался, собрал себе дружину, что началась с тех двух друзей верных; младший — со своим несчастьем, глупостью да с умной красавицей Еленой Прекрасной.

Жили-были старик со старухой. Небогато жили. И вот решили они блинов напечь да поесть. Старуха и говорит:

— Иди к попу, старик, займи нам муки — нет у нас, а поп, глядишь, меру и даст.

Пошел мужик к попу, попросил муки. Дал поп муки меру. Понес ее мужик в миске, а миску-то и не прикрыл.

Подул ветер. Разметал всю муку из миски. Дошел старик домой — а в миске пусто.

— Не дал поп муки? — старуха спрашивает.

— Дал, да ее ветер разметал, — старик отвечает.

— Иди, дурак, к Яге, жалуйся на ветер!

Пошел старик к лесу. Дошел до опушки, где изба на курьих ножках стоит. Крикнул:

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Повернулась избушка. Вошел старик в избу — там Баба-Яга — костяная нога. На полатях лежит, зубом стучит.

— Здравствуй, старик! Дело пытаешь или от дела лытаешь?

— Когда и дело пытаю, а когда и от дела лытаю. А сейчас пришел на ветер жаловаться! Понес я меру муки в миске, а ветер-то ее всю и разметал.

— Ветер — сынок мой родной. Прилетит сейчас, с него и спросим!

Прилетел ветер, входит в избу добрым молодцем.

— Ветер-ветер, ты зачем старика обидел, муку его разметал?

— А почему он не прикрыл ее? Как тут не разметать?

— Старик со старухой бедные, дай им что-нибудь.

Согласился ветер, дает старику сумку. И говорит: «Из сумки — двое!»

Выскочили тогда из сумки два мужика. И давай парить, жарить — все у них есть, все в руках спорится. Накрыли стол — сел старик есть. Ел-ел, наелся.

Ветер и говорит: «В сумку — двое!»

Мужики в сумку и заскочили.

Схватил мужик сумку, в пояс поклонился и домой побежал. Прибежал, старуху зовет:

— Пожаловался я Яге. А теперь садись за стол, старуха, пировать будем!

Села старуха. Скомандовал старик: «Из сумки — двое!»

Выскочили мужики и давай парить-жарить. Наелись старик со старухой.

Старик говорит: «В сумку — двое!»

Старуха подумала и говорит:

— А зови-ка к нам барина, угостим его, задобрим!

Согласился старик. Пошел к дому барина, зовет в гости.

— Приходи к нам в гости, барин!

— Что мне у вас делать? — барин отвечает. Да и думает старика со двора прогнать.

Тут денщик барина шепчет ему: «Не зря старик в гости зовет, поедем, может, что-то новое и увидим».

Согласился барин. Хорошую тройку лошадей велел запрячь да и помчал к старику со старухой.

Они его встречают, кланяются. За стол усадили.

Старик говорит: «Из сумки — двое!»

Выскочили двое из сумки и давай жарить-парить. Ел барин, ел денщик до отвала. Наелись, встают из-за стола.

Барин и говорит:

— Вот спасибо! А теперь до свидания! — Взял сумку да и поехал домой на тройке.

Плачет старик, плачет старуха.

— Иди к Яге, жалуйся на барина! — старуха говорит.

Пошел старик к лесу. Дошел до опушки, где изба на курьих ножках стоит. Крикнул:

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Повернулась избушка. Вошел старик в избу — там Баба-Яга — костяная нога. На полатях лежит, зубом стучит.

— Здравствуй, старик! Дело пытаешь или от дела лытаешь?

— Когда и дело пытаю, а когда и от дела лытаю. А сейчас пришел на барина жаловаться. Забрал он у меня сумку волшебную!

— Что же ты сумкой перед барином хвастался? — спрашивает ветер, сынок Бабы-Яги. — Ладно, помогу твоему горю. И ты свое получишь, и старуха, за то, что велела барина в гости звать.

Берет ветер другую сумку с крючка и говорит: «Из сумки — двое!»

Выскочили из сумки два молодца с дубинками и давай старика по бокам охаживать! Били-били, колотили-колотили — старик едва крикнуть сумел: «В сумку — двое!»

Убрались молодцы в сумку. Взял старик сумку и понес старухе. На избу залез и оттуда кричит: «Из сумки — двое!»

Выскочили молодцы и давай старуху колотить. А старик с печи приговаривает: «Это тебе за барина! Это тебе за барина!»

— В сумку — двое! — старуха закричала и давай охать и стонать.

Слез старик и говорит: «Ступай к барину, зови в гости!»

Послушалась старуха, пошла к барину. Зовет в гости:

— Приходи к нам в гости, барин!

— Что мне у вас делать? — барин отвечает. Да и думает старуху со двора прогнать.

Тут денщик барина шепчет ему: «Не зря старуха в гости зовет, поедем, может, что-то новое и увидим».

Согласился барин. Хорошую тройку лошадей велел запрячь да и помчал к старику со старухой.

Они его встречают, кланяются. За стол усадили, а сами на печь залезли.

Старик и говорит: «Из сумки — двое!»

Выскочили из сумки два молодца с дубинками и давай барина по бокам охаживать! Били-били, колотили-колотили. Барин никак убежать не может, кричит денщику: «Отдай им первую сумку, пока совсем не прибили!»

Помчал денщик домой, привез сумку, отдает старику со старухой.

Старик и крикнул: «В сумку — двое!»

Молодцы с дубинками и скрылись.

Барин стонет, кряхтит! Погрузил его денщик на повозку да и поехал домой восвояси.

А старик со старухой с того дня славно зажили. Да и попа не обижали, в гости приглашали, богатыми яствами потчевали.