Venerable Shangpa Rinpoche

The Triumph

Shangpa Rinpoche’s story of overcoming adversity

Перевод и публикация данной работы осуществлены с любезного разрешения её автора, досточтимого Шангпы Ринпоче.

The translation and publication of this book were carried out by the kind permission of its author, Venerable Shangpa Rinpoche.

Перевод с английского Сергея Гукова

© Shangpa Rinpoche, 2022

© Сергей Гуков. Перевод, 2024

© ООО ИД «Ганга». Оформление, 2024

Что касается тулку Карма Тринле Гьюрме[1], ныне проживающего в монастыре Покхара Чангчуб Чолинг, я распознал его – и здесь не может быть ошибки – как эманацию ума предыдущего Шангпы Ринпоче, который поддерживал чистоту своей самайи, был глубоко предан мне и являлся одним из главных учеников предыдущего Кармапы Кхакхьяба Дордже. Тем, кто предан Дхарме на высшем или на обычном уровне, следует относиться к нему как к выдающемуся и святому человеку, достойному почтения.

Я со своей стороны буду всегда возносить благоприятные молитвы и посвящения, направленные на то, чтобы дхармическая активность этого тулку не нарушалась неблагоприятными условиями и препятствиями и чтобы он неустанно приносил пользу Дхарме, равно как и чувствующим существам.

Настоящее письмо написано в Шедруб Чокхор Линге (Румтек, Сикким) Сангье Кармапой, шестнадцатым держателем линии Карма Кагью, в десятый лунный день восьмого лунного месяца года Земляной Лошади по тибетскому календарю.

Пусть же возрастает добродетель![2]

Регион, где я вырос

Пешее путешествие с матерью из Долпо в Покхару

3 года

Находясь в Тибете, был распознан как воплощение Первого Шангпы Ринпоче, ученика Его Святейшества Пятнадцатого Гьялвы Кармапы Кхакхьяба Дордже

3–9 лет

Воспитывался в Трекхьям Гомпе, что в Долпо, – исторической резиденции Первого Шангпы Ринпоче

9 лет

Прошёл пешком со своей матерью из Долпо через Западный Непал в Покхару, Центральный Непал; встретился с Дупсенгом Ринпоче, своим первым учителем, и начал обучение в монастыре Чангчуб Чолинг

11 лет

Получил монашеские обеты от Его Святейшества Шестнадцатого Гьялвы Кармапы, освоил ритуальные искусства и заучил священные тексты под руководством покойного Дупсенга Ринпоче и других образованных учителей в монастыре Чангчуб Чолинг, Покхара

12 лет

Совершил первое паломничество в Катманду

15 лет

Совершил второе паломничество в Катманду

16 лет

Поступил в Центральный институт высшего тибетского образования в Варанаси, где изучал буддийскую философию, литературу, поэзию, историю буддизма и санскрит

19 лет

Вступил в должность настоятеля монастыря Чангчуб Чолинг в Покхаре, Непал, по указанию Его Святейшества Шестнадцатого Гьялвы Кармапы

22 года

Стал духовным наставником в Сингапуре по просьбе Его Святейшества Кюнзига Шамара Ринпоче и был назначен настоятелем буддийского центра Карма Кагью в 1998 году

Замечание о написании слов. Написания некоторых слов в этой книге могут отличаться от написаний в других источниках. Мы следовали региональным особенностям фонетической интерпретации оригинальных санскритских и тибетских слов и в зависимости от контекста использовали версию, принятую в соответствующем регионе.

Прежде чем я начну повествование о своей жизни, позвольте мне поделиться с вами кое-какой важной информацией о моих родителях. Моего отца звали Лхадри Карма. Всё, что я знаю о нём, – это то, что я почерпнул из рассказов моей матери. По её словам, отец был родом из Долпо, что в Непале. Когда ему было около четырнадцати, он стал монахом в Шагчо Гомпе [3] в Кхьюнгпо – регионе Восточного Тибета. Там он изучал буддийские тексты и освоил искусство живописи тханка [4]; благодаря своим художественным навыкам он стал знаменитым в этой сфере. Чтобы подтвердить своё мастерство тханкописца, он должен был пройти множество испытаний, среди них – задание изобразить человека, который скачет на лошади, на маленьком ячменном зёрнышке. Несмотря на крохотный размер зерна, отец выполнил отличный рисунок и приобрёл прекрасную репутацию.

Тханка Колеса жизни, нарисованная моим отцом в 1950-е гг.

Мой отец, подобно большинству тибетцев, мечтал о том, чтобы в Центральном Тибете оказалась знаменитая статуя Будды Шакьямуни [5]. И, как многие последователи Карма Кагью, он также мечтал посетить Цурпху [6], чтобы увидеть Рангджунга Ригпе Дордже – Его Святейшество Шестнадцатого Кармапу, который в то время был очень молод. Отцу повезло больше, чем многим другим. Он встретился с Его Святейшеством в Цурпху, и его попросили нарисовать множество тханок для личной коллекции Его Святейшества – тот заявил, что работы Лхадри Кармы были совершенными и не нуждались в том, чтобы их освещали ламы.

Отец также получил аудиенцию у Кхандро Ринпоче [7], супруги Пятнадцатого Гьялва Кармапы. Она была известна своими необычайными состраданием и высокой духовной реализацией. Кхандро Ринпоче пригласила отца нарисовать более сорока тханок, которые являются Золотыми чётками [8] линии Карма Кагью [9]. Отец не мог отказаться от такой чести. Позднее королева Бутана, очарованная изысканной красотой тханок, которые рисовал отец, также попросила его нарисовать ещё одни Золотые чётки для её коллекции.

После того как он пробыл восемь лет в Цурпху, занимаясь тханкописью, отец захотел отправиться в паломничество на гору Кайлаш и получил на это разрешение от Его Святейшества Кармапы и Кхандро Ринпоче. Отец отправился в Западный Тибет, планируя совершить круговой обход горы Кайлаш. По пути отец встретился с Шангпой Ринпоче и был очень впечатлён этим мастером. Отец начал получать учения от Шангпы Ринпоче, и в итоге тот попросил его нарисовать тханки для недавно построенного храма. В дальнейшем отец нарисовал ещё много работ для многочисленных храмов, которые восстанавливал Шангпа Ринпоче.

Посвятив рисованию тханок для храмов около двух лет, отец возобновил своё паломничество к горе Кайлаш [10]. Возвращаясь из паломничества, отец получил великое множество приглашений от многих других храмов и частных лиц на изготовление новых тханок. Он остался в Пхенчи, Западный Тибет, на много лет, чтобы закончить все необходимые работы. В качестве платы отец получал животных – овец, яков и лошадей. В Пхенчи он познакомился с моей матерью. Мать была родом из Долпо, но переехала в Пхенчи в очень юном возрасте.

После того как мои родители поженились, Первый Шангпа Ринпоче скончался в Гошар Гомпе, которая находилась недалеко от места, где жили мои отец и мать. Однажды мать пошла в Гошар Гомпу, чтобы помолиться и совершить подношения нетленному телу Шангпы Ринпоче. Местные монахи нашли для неё домик, чтобы она могла остаться переночевать. На следующий день одна семья пригласила её в гости, и она задержалась у них ещё на ночь. Лама по имени Цеянг Ринпоче, совершавший долгий ретрит в одной из ретритных хижин Гошара, утром позвал монахов и спросил, не прибывал ли кто прошлой ночью. Они ответили, что приехала жена художника; она осталась на ночь, а утром отправилась в другой дом. По словам ламы, у него было чистое видение, что Шангпа Ринпоче приехал и остался в одной из комнат Гомпы, а на следующий день отправился в один из домов неподалёку. Цеянг Ринпоче сделал вывод, что, если моя мать окажется беременной, то Шангпа Ринпоче уже был в её утробе. Мать и вправду была на первом или втором месяце беременности.

Вскоре после этого Цеянг Ринпоче сказал, что у него было другое чистое видение – о том, что Шангпа Ринпоче скоро родится. В этом видении он увидел человека по имени Трагье, который заботился обо всех животных, переданных Шангпе Ринпоче его последователями в качестве подношения. Пока Шангпа Ринпоче был жив, он выпускал животных, но продолжал подкармливать их, пока они не умирали естественным путём. Эти животные были помечены цветными пятнышками на головах и передвигались единым стадом по направлению к тому месту, где было предназначено переродиться Шангпе Ринпоче. Самое первое распознавание меня в качестве воплощения Шангпы Ринпоче было проведено Цеянгом Ринпоче.

Монастырь Гошар Гомпа, где скончался Первый Шангпа Ринпоче. Сюда приехала моя мать, когда была беременна мной

Мои родители вели кочевой образ жизни, перемещаясь между Непалом и Тибетом. Они не строили постоянного жилья, но разбивали шатёр там, где климат был приятным, а животные могли найти хорошие пастбища и водопой. Когда мой отец узнал, что скоро у него родится сын, он был обрадован, но в то же время встревожен. То были беспокойные времена, когда нарастал конфликт между Тибетом и Китаем. Рождение ребёнка могло бы стать радостным событием посреди этой нестабильности, но как отец смог бы обеспечить семье безопасность?

Я родился в Пхенчи в 1960-м. Мать рассказывала, что в ночь, когда я родился, она испытывала сильнейшую боль. Из-за этой невыносимой боли она не могла уснуть, пока не случилось видение какой-то прекрасной женщины. Та заговорила с матерью и облегчила её боль. Она нежно сказала: «Я благословлю тебя, и у тебя всё будет хорошо». Затем она положила руку на голову матери и сказала, что она была Тарой. Мать часто выражала почтение Таре, которая посредством своего сострадания устраняет страхи и страдания чувствующих существ. Видение исчезло столь же внезапно, как и возникло, и боль, мучившая мою мать, отступила.

Я родился в десятый день восьмого лунного месяца по тибетскому календарю, около трёх часов ночи. Мои родители были крайне взволнованы – они очень хотели увидеть своего новорождённого ребёнка! Однако они не могли чётко видеть моё лицо, поскольку их масляная лампа светила довольно тускло. Они по очереди держали меня на руках, представляя, как я выгляжу, и с нетерпением ожидая восхода солнца. Мать сказала, что они были переполнены радостью, когда в наш дом проникли первые лучи солнечного света. Ребёнок выглядел очень хорошо – круглолицый и более крупный, чем обычный новорождённый. Отец тогда сказал, что у меня хорошая карма, и дал обет сделать всё для того, чтобы я вступил на путь Дхармы [11]. Отец назвал меня Пенпа Церинг. «Пенпа» означает «суббота», а «церинг» – «долголетие».

Три дня спустя меня поразила какая-то необычная болезнь, из-за которой я оказался на краю гибели. Я не мог двигаться, а мои глаза закатились так, что были видны только белки. Сердца моих родителей разрывались от переживаний, и они всеми силами пытались найти лам, которые могли бы провести пуджи [12], чтобы спасти меня. Найти лам было совсем не просто, потому что это подразумевало долгие и трудные путешествия пешком либо на лошадях, ведь мы жили в глухих местах, удалённых от поселений. Однако отец не сдавался и в конце концов нашёл лам, которые приехали и выполняли пуджи три дня без перерыва. Моя мать, которая очень сильно переживала и едва оправилась от родов, собрала все свои силы, чтобы готовить для лам и заботиться о них. После трёх дней молитв я, ко всеобщему облегчению, начал двигаться и моргать. Моё состояние стало улучшаться. Благодаря монахам, буддам и бодхисаттвам я выздоровел.

Из-за ухудшения политической обстановки в отношениях Китая и Тибета мои родители решили переехать к родственникам в Непал. Они взяли одну лошадь и совсем немного вещей и во время путешествия по очереди несли меня. Приближаясь к границе, родители заметили вдалеке китайских солдат, которых сопровождал тибетский переводчик. Мать беспокоилась, что, если солдаты обнаружат ребёнка, мне придётся, когда я вырасту, служить в коммунистической армии. Мать предложила спрятать меня в мешке с цампой – жареной ячменной мукой, составлявшей их основной запас пищи. Хотя отец возражал, думая, что я могу задохнуться, мать настаивала: «Будет лучше, если ребёнок умрёт в мешке, чем в плену у китайцев». Родители осторожно поместили меня в мешок с цампой, неплотно завязав горловину. Китайские солдаты допрашивали их, и всё это время они очень переживали. Они думали, что я задохнулся, потому что из мешка не доносилось ни звука и не было заметно ни малейшего движения. К счастью, солдат устроило объяснение родителей, что мы пересекали границу с целью навестить родственников. Когда мать с отцом затаив дыхание открыли мешок, они увидели совершенно белого ребёнка – я был полностью покрыт цампой! Это был второй раз, когда я едва избежал смерти.

Мы оставались у одного нашего родственника в Долпо, а мой отец не переставал сожалеть о том, что они решили переехать туда. Долпо была одной из беднейших областей Непала. С работой было плохо, тогда как в Тибете ситуация была получше. Отец знал, что они почти не в состоянии что-то изменить, и он не мог рисковать, имея на руках малолетнего сына, о котором нужно было заботиться. Я становился сильнее и крупнее и вскоре уже мог ползать. Мать вспоминала, каким милым и очаровательным ребёнком я был. Как-то раз я залез в большой горшок с йогуртом и полностью погрузился в него, поскольку ещё не мог свободно управлять своим телом. Все смеялись, видя моё лицо, белое от йогурта. В такие моменты мои родители переживали искреннюю радость. Однако отец продолжал беспокоиться и бояться. Тем летом шли настолько сильные дожди, что сошло несколько оползней, в которых погибло много людей. Отец решил, что мы должны переехать обратно в Тибет.

Мы вернулись и обосновались в Пхенчи. Пока мы жили там, мне снова удалось оставить смерть с носом. Я очень много ползал и постоянно находил какие-то приключения! Мать говорила, что я был милым малышом с густыми блестящими волосами. Все соседи любили носить меня на руках и радостно приветствовали меня, когда я заползал к ним в шатёр в поисках еды. Как-то раз, когда я полз в сторону шатра одного из родственников, откуда ни возьмись выскочила собака и напала на меня. Моя голова почти целиком оказалась в её пасти. Родители и другие родственники услышали мои крики и, к счастью, успели отнять меня у пса. Вся моя голова была в крови, и я продолжал вопить от боли. Отец молниеносно бросился ко мне, чтобы оказать помощь. Мать быстро дала ему воды, которой он омыл мне голову. Они очень боялись, что собака выгрызла мне глаза. К их облегчению, мои глаза оказались не задеты, и я снова вышел невредимым, хотя был на волосок от смерти.

Собака напала на меня

В Пхенчи отец продолжил рисовать. Он помогал украшать храмы и святилища, воздвигнутые в честь местных божеств. Мать рассказывала, как отец благодаря своему таланту и преданности преобразил одно древнее святилище, возвышавшееся на вершине холма.

Как-то раз отец пошёл отвязать лошадей, чтобы отпустить их пастись за холмом неподалёку от этого святилища, которому он посвятил столько часов работы. Он так и не вернулся после этого, хотя лошади пришли к нашему шатру и громко ржали на протяжении всего дня. Несмотря на то, что мой отец, бывало, уходил на прогулки, мать чувствовала беспокойство. Она собрала соседей и родственников, чтобы отправиться на его поиски. Его искали в течение нескольких дней, но безрезультатно. Как мог взрослый человек так исчезнуть, не оставив и следа?

Мать посоветовалась с ламами, чтобы проверить, не могло ли бы какое-то предсказание прояснить ситуацию с исчезновением отца. Гадания снова и снова показывали, что его забрали местные божества и что он не сможет вернуться. Ламы полагали, что божества защищали его от невидимых опасностей, потому что отец сослужил им службу, раскрасив их святилище. Я не уверен, приняла ли мать это объяснение, но суровая правда была в том, что мать и я остались одни, и нас обоих это очень пугало.

Трудно представить более неподходящее время для подобного события. Матери пришлось устраивать жизнь, заботясь о ребёнке во времена «культурной революции». Всё это было очень трагично. Соседи, которых мы знали и которым доверяли, воспользовались нашим положением. Они были уже не такие дружелюбные, как тогда, когда отец был жив. Некоторые обманули нас и украли то небольшое состояние, которое отец оставил после себя, и даже рассказали китайским военным, что у нас есть хорошие лошади, которых они могли бы взять, чтобы ими пользовались китайские генералы. Также мать делала денежные подношения ламам, которые выполняли ритуалы, связанные с отцом. В конце концов люди отобрали оставшиеся деньги и кое-какие запасы, которые у нас были, и мы стали нищими.

Жаль, что я не могу вспомнить больше о своём отце. Мне говорят, что внешне я выгляжу как он и что многие мои движения похожи на его. Он был умным человеком, который мог дать хороший совет насчёт какой-то проблемы или касательно духовных, моральных и этических аспектов некой ситуации. Люди также говорили, что он был перфекционистом с огромным терпением. Неудивительно, что он стал одним из лучших художников Тибета. Нас с ним объединяет любовь к искусству. Хотя я не обладаю такими же, как у него, невероятными навыками в рисовании и тханкописи, я собираю предметы искусства и очень ценю красивые произведения. Я также люблю фотографию. По крайней мере я сохранил его гены любви к искусству. «Он был хорошим человеком, который сделал множество добрых дел», – напоминали мне мать и другие родственники. Однако я никогда не прекращал думать о том, насколько иначе могла бы сложиться моя жизнь, если бы отец был со мной. Пока я рос, я всегда думал, что был бы самым счастливым ребёнком, если бы рос в присутствии обоих родителей. Тогда я не умел выражать свои переживания, но в первые годы жизни я чувствовал огромную грусть и эмоциональный дисбаланс. Когда я был молод, я воображал, что, если бы однажды встретил отца, я бы обнял его и долго плакал, а потом попросил бы его никогда больше не уходить. Я хотел сидеть рядом с ним, учиться рисовать и слушать истории о его жизни. Возможно, мать и я не пострадали бы так сильно, если бы отец был с нами, но в ином случае я бы, пожалуй, не стал тем, кто я есть сейчас.

После исчезновения отца мать впала в депрессию. Она чувствовала себя незащищённой и часто переживала приступы гнева. Мне было всего два года, и я не мог понять перемены в её поведении. Я тоже стал склонен к резким вспышкам гнева – похоже, это был наш единственный способ пережить внезапное исчезновение отца.

Когда я начал ходить, моё настроение могло за пару минут меняться от полнейшего спокойствия и умиротворённости к состоянию злости. Мать называла меня «мой маленький безумный мальчик». Когда я закатывал истерику, я не сдерживался и вёл себя агрессивно, иногда мог даже напасть на мать. Она не могла успокоить меня даже с помощью подарков. Никто не мог понять, почему я так себя веду. Всё выглядело так, словно я был одержим демоном. Когда мать пыталась повлиять на меня словами или шлепками, я мог схватить что под руку попадётся и разбить это вдребезги. В итоге она выяснила, что лучшим способом успокоить меня было позволить мне злиться, пока я сам не уставал от своих приступов ярости. Это было настоящее испытание для её терпения, потому что такое дикое поведение случалось у меня почти каждый день.

Однажды я отказался от еды, предложенной мне матерью. Решив избавиться от её общества, я убежал. Она шла за мной с едой, соблюдая безопасное расстояние, потому что, убегая, я в ярости кидал в неё камнями. Я убежал уже довольно далеко от дома, когда внезапно увидел стаю ворон. Они издавали громкие звуки, которые пугали маленького мальчика. Я до сих пор слышу их ужасное карканье. Я был в ужасе. Оглянувшись, я увидел мать, которая стояла на безопасном расстоянии, не упуская меня из вида. Я побежал обратно в её тёплые объятия.

В другой раз, когда я убежал, матери удалось поймать меня, но я сопротивлялся и сильно ударил её. Я был потрясён, увидев, что у неё из руки течёт кровь. Я ужаснулся собственной жестокости и поклялся никогда больше не причинять ей вред. И с тех пор я держу это обещание. Когда я рос, мать всегда была мягкой и терпеливой со мной.

Одной из причин моей жестокости было то, что я постоянно просил мать уехать со мной куда-нибудь подальше и не оставаться в Тибете. Однако она отказывалась переезжать. Как бы мы смогли выжить на новом месте? Моё же стремление покинуть Тибет происходило из тревожного чувства, или некоего предвидения, что ситуация в Тибете будет становиться всё хуже.

Как-то раз мать начала разыскивать Лачунга – тот был нгагпой, мирским практикующим тантриком [13]. Это было во время Яр Санга – празднества кочевников, которое проводится в середине лета. Кочевники собирались отовсюду, чтобы разбить шатры на обширных пастбищах и повидаться с друзьями и любимыми. Это было время для пиров, народных танцев, соревнований певцов, состязаний в тибетской борьбе, стрельбе и скачках. В разгар празднеств ламы совершали подношения дыма вселенским божествам и благословляли тех, кто приходил к ним за советом касательно своих проблем. Лачунг, хотя и не был полностью посвящённым монахом, был очень уважаемым ламой. Мать надеялась, что он положит конец моим приступам гнева. В тот момент, когда он попытался благословить меня, я словно сошёл с ума. Я начал кидаться в него камнями, грязью и всем, что попадало под руку. Я вопил так, что лама больше не смог выносить этого. Он сказал матери: «Я не могу справиться с твоим сыном. Пожалуйста, немедленно уходите».

Однако я не всегда неистовствовал. Когда я вёл себя хорошо, как подобает идеальному маленькому мальчику, мама готовила мне цампу, смешанную с чаем, и угощала куском сахара. Я обычно лепил из цампы торма – тибетскую буддийскую статуэтку для подношений, сделанную из муки и масла, – и клал его на алтарь. Я делал вид, что совершаю перед алтарём пуджу, а затем съедал торма. Возможно, это была привычка из одной из прошлых жизней.

Мне также очень нравилось ходить в храмы, где я с большим удовольствием проводил своё время. Я просил мать отвести меня в храм почти каждый день. Если она отказывалась, я приходил в ярость и начинался неистовый приступ гнева. Мать в итоге поехала со мной в Гошар Гомпу – один из храмов, в которые я неоднократно просил её меня отвезти. Некоторые из её друзей присоединились к нам, и когда мы подъезжали к храму, я начал очень подробно описывать им его внутреннее устройство. Я сказал матери, что там был большой молитвенный барабан мани, и если бы мне удалось повращать его, то мы бы смогли покинуть Пхенчи и отправиться в Долпо. Когда мы были совсем близко, я наконец увидел вдалеке храм. Остаток пути я возбуждённо бежал впереди всех. Когда мать и её друзья всё-таки догнали меня, я уже вращал молитвенный барабан. Со счастливым видом я заявил: «Вот видите, у меня хорошо получается вращать его! Теперь нам надо ехать в Долпо».

Мать заранее приготовила и упаковала нам еду, чтобы мы съели её по прибытии в Гомпу. Я сделал из цампы подношения в форме торма и предложил еду каждой статуе. Я помню, что за храмом следили очень плохо. Многие помещения были разрушены, повсюду были разбросаны священные тексты. Тем не менее я с волнением в сердце хотел остаться в этом печально выглядевшем месте и притворился, что распеваю священные песнопения и провожу пуджу. Мать говорила, что было так радостно видеть меня в столь хорошем настроении, – она давно не видела меня таким. На самом деле мне было там так уютно, что я отказывался уезжать. Матери и друзьям пришлось выдумать историю о том, как сюда вот-вот нагрянут вооружённые китайские солдаты. Они притворились, что очень напуганы, и поспешили прочь из храма. Оставшись в одиночестве, я запаниковал и побежал за ними.

В юном возрасте я не мог смотреть, как кто-либо страдал, будь то человек или животное. Если какие-нибудь дети, с которыми я играл, начинали убивать насекомых или мучить животных, у меня из глаз сразу же лились слёзы. Однажды утром я услышал какое-то движение в одном из соседних шатров. К моему ужасу, кто-то из деревенских собирался зарезать большого яка. Я не мог выносить вида подобной жестокости, поэтому убежал обратно в свой шатёр и спрятался. То и дело я выглядывал из шатра и начитывал мани-мантру [14]. Я плакал из-за того, что бедный як должен был вот-вот погибнуть. После того как его зарезали, мать взяла немного мяса у деревенских. Это очень меня разозлило. Я настаивал, чтобы она вернула мясо. Вместо этого мать приготовила из него еду. Я отказался есть и продолжил горевать об убитом яке. Я не ел несколько дней, но больше уже не мог терпеть голод. Для нас, кочевников, мясо – основной источник пропитания. У нас не бывает почти никакой другой еды, кроме мяса, цампы и чая. В конце концов воспоминания об убийстве зверя ослабли, и я сдался.

Казалось, что китайская армия была повсюду. Они наводили на нас страх, и мы отдавали им всё, что у нас было. Они наказывали тех, кто был богат, поддерживал храмы или практиковал Дхарму. Однажды я увидел, как солдаты избивают старика прикладами своих ружей. Бедняга упал на землю, усыпанную колючками. Его лицо кровоточило и было истыкано шипами. Хотя мать была так же напугана, как и я, она закрыла мне рот, чтобы заглушить звук моего плача. Это было ужасное зрелище.

Однажды большая группа китайских солдат расположилась лагерем около нашего дома. Они сочли меня очаровательным ребёнком и по очереди носили меня и водили по окрестностям. Я был крайне напуган. Вместо того чтобы улыбаться, я был бледным от ужаса. Тем не менее китайские солдаты продолжали благоволить мне и даже подарили мне мешочек сладостей. Они целовали меня в щёку перед отъездом. Мать быстро вымыла моё лицо и зажгла благовония, чтобы провести своеобразное очищение. В итоге мать решила, что нам пора найти способ уехать в другое место.

Похоже было, что сбежать не было никакой возможности. Китайские солдаты уже поселились в нашей местности. Бегство из Тибета казалось несбыточной мечтой, но мать была настроена решительно. Она была храброй и отважной и однажды пошла прямо в армейский лагерь. Она рассказала солдатам, что хотела отвести своих родственников обратно в Долпо. После долгого допроса солдаты согласились с её доводами и позволили уехать. Однако она должна была оставить здесь свою лошадь. Пешком на дорогу должно было уйти три дня.

Мать нашла человека из Долпо, который тоже направлялся туда, и спросила, можем ли мы присоединиться к нему. Он понёс меня, и мы отправились в Долпо с ещё двумя женщинами. Путешествие было трудным и опасным, потому что большинство троп проходили среди крутых скал или были засыпаны снегом. Бóльшую часть времени меня несли, но иногда я шёл сам, крепко держась за руку матери. После этого напряжённого путешествия мы пересекли границу Тибета и прибыли в Трекхьям Гомпу в Долпо, что в Непале. Возможно, тот факт, что я повращал молитвенный мани-барабан в храме Гошар Гомпы, всё-таки возымел своё действие! Так сошлись условия для дальнейшего развития событий.

Район в долине Тичу Ронг рядом с Долпо, где Шангпа Ринпоче провёл в пещере двенадцатилетний ретрит

Спустя пять лет после смерти Первого Шангпы Ринпоче трое его учеников совершили долгое путешествие из Долпо в Индию. Затем они отправились в Румтек, Сикким, чтобы посоветоваться с Его Святейшеством Шестнадцатым Гьялвой Кармапой. Эти трое посланников привезли с собой фотографии Первого Шангпы Ринпоче для благословения. Увидев одно из этих фото, Его Святейшество сказал, что Шангпа Ринпоче был великим мастером и бученом, или «великим сыном», Пятнадцатого Кармапы. Ученики спросили, переродился ли их учитель. Его Святейшество ответил, что Шангпа Ринпоче был великим бодхисаттвой и, должно быть, уже обрёл новое рождение. Его Святейшество обещал провести соответствующую медитацию и дать необходимые указания о том, как отыскать воплощение их мастера. Он взял фотографию Шангпы Ринпоче, а через несколько дней пригласил к себе тех посланников и вручил им письмо с подробными указаниями.

В письме Его Святейшества содержалось предупреждение, что тулку – лама-перерожденец, по всей вероятности, столкнётся со множеством препятствий. Он дал особые указания по преодолению этих препятствий. Предписывалось выполнить сто тысяч повторений молитвы «Двадцать одно восхваление Тары» и сто миллионов повторений стослоговой мантры Ваджрасаттвы, а также читать тексты Кангьюра. Это необходимо было сделать как можно скорее. Помимо этого Его Святейшество дал указание, что нетленное тело Первого Шангпы Ринпоче «должно быть кремировано».

Много лет спустя, когда я спросил мать о подробностях письма, она не смогла почти ничего вспомнить, за исключением небольшого отрывка. Там говорилось примерно следующее: «Его отец талантлив, а первое имя его матери – Дролма. У них совсем маленький сын, у которого есть некие отметины на теле. У них есть собака и лошадь с уникальными особыми отметинами. Этот сын и является – ошибки быть не может – воплощением Шангпы Ринпоче».

«Талантливый», как истолковали посланники, которым вручили это письмо, относилось к кому-то, кто был знаменитым художником, как мой отец. Первое имя моей матери Дролма, а полное имя – Дролма Цомо. Я был их маленьким сыном, и вокруг моей талии было кольцо из выступавших красных точек. У моих родителей имелись лошадь с совершенно белой отметиной на лбу и собака с уникальной красной шерстью – она была покрыта ей почти целиком, за исключением лап и пасти, которые были совершенно белыми.

Его Святейшество был огорчён, узнав, что мой отец – «тот самый художник, Карма», как он его называл, – скончался. Он воскликнул: «Это большая утрата, ведь такие искусные люди редки, и их трудно повстречать». Он направил посланников известить Шей Тулку Ринпоче – главу монастыря Шей – о своих особых указаниях позаботиться о жене и сыне художника. Он сказал, что их сын, малое дитя трёх лет от роду, станет важным человеком и должен учиться под руководством Шей Тулку, пока ребёнку не придёт время покинуть Долпо. Посланники были убеждены, что я, сын художника, был воплощением мастера, и быстро доставили письмо в Долпо.

Вернувшись в Долпо, посланники созвали срочное собрание, в котором приняли участие жители деревни, Шей Тулку и деревенский староста. Важнее всего было начитать все молитвы и совершить необходимые пуджи. Люди сами вызвались организовать их. Староста взял на себя чтение Кангьюра, а Шей Тулку позаботился о начитывании стослоговой мантры Ваджрасаттвы. Тем временем группа монахов выполняла повторения «Двадцати одного восхваления Тары».

Затем настало время выполнить последнее из первоочередных указаний – кремировать нетленное тело Шангпы Ринпоче. Дава Пура – один из посланников, посетивших Его Святейшество Шестнадцатого Гьялву Кармапу, сходил в Гошар Гомпу и принёс на спине нетленное тело в Долпо. Когда он пришёл, люди захотели сохранить нетленное тело, вместо того чтобы кремировать его. Дава Пура стоял на своём и был непреклонен, утверждая, что готов даже сражаться ради точного выполнения указаний Его Святейшества и не колеблясь убьёт любого, кто встанет у него на пути. На место кремации многие пришли с палками и камнями, чтобы напасть на него. Однако в итоге они отступили, и Дава Пура завершил свою миссию, несмотря на очень враждебный настрой местных жителей.

Нетленное тело Первого Шангпы Ринпоче в Долпо перед кремацией (фото Дэвида Снеллгроува, взято из книги «Четыре ламы из Долпо»)

После того как все указания были выполнены, остался последний этап – завершить распознавание перерождённого мастера. Для этого необходимо было провести несколько бесед касательно меня. Мою мать и тех, кто знал меня, расспрашивали о том, что я делал, что говорил, как чаще всего себя вёл. Когда на все вопросы были получены удовлетворительные ответы, ученики Шангпы Ринпоче наконец решили, что я был, «вне всякого сомнения, перевоплощением Первого Шангпы Ринпоче».

Состоялась церемония вручения мне письма Его Святейшества, посвящённого моему распознаванию. Я ожидал посланников в небольшой комнате и чувствовал, что вот-вот произойдёт нечто значительное. Однако, будучи трёхлетним ребёнком, я не был уверен, что именно мне надо было делать. Для десяти-пятнадцати присутствовавших всё было очень торжественным. Они надели мне на шею жёлтые и красные защитные шнурки, специально сделанные Его Святейшеством. Затем они поднесли мне хадак [16] и в качестве благословения коснулись моей головы письмом Его Святейшества. Церемония закончилась, когда я съел чёрные благословлённые пилюли, которые были аккуратно уложены в небольшую чашку и поднесены мне. После этого другие люди тоже подошли, чтобы поднести мне хадаки и выразить своё почтение. Эта простая, но волнующая церемония стала предвестием новой жизни в Долпо – жизни, наполненной надеждой.

Началась моя жизнь в качестве второго Шангпы Ринпоче. Мне с матерью предоставили удобную комнату в Трекхьям Гомпе. Это было простое глинобитное строение с лестницей, ведущей на крышу. Этот храм принадлежал деревне, и именно здесь оставался Первый Шангпа Ринпоче, когда жил в Долпо. Каждое утро, пока мать готовила завтрак, я читал свои молитвы и изучал сутры. Среди них были «Сутра Манджушри Намасангити» [17], «Сутра о трёх высших накоплениях» [18], «Сутра огранщика алмазов» [19] и «Амитабха-сутра» [20]. Я был одарён способностью без усилий осваивать литературный тибетский язык. Однажды мать научила меня тибетскому алфавиту, и именно так я научился читать.

По мере того как улучшались мои навыки чтения, мать одолжила «Жизнеописание Миларепы» у ламы по имени Ньиджунг Ринпоче. Я верю, что этот человек был великим мастером, хотя у него был свой особый стиль. Он разгуливал голышом и оборачивал свои длинные волосы вокруг головы. Он казался грубым, но проявлял к нам огромное сострадание, втайне снабжая нас запасами еды, и беспокоился о других наших нуждах. Я стеснялся приходить к нему сам, но обожал находиться в его присутствии, поскольку распознавал его выдающуюся доброту. Он одалживал мне многочисленные тексты по Дхарме, которые я прилежно изучал. Я также читал вслух для матери биографии великих мастеров, и она любила слушать меня.

Наставления, которые своей рукой написал Первый Шангпа Ринпоче для своих учеников

Каждое утро после завтрака мы выходили на крышу, чтобы насладиться лучами солнца. Мать тихо слушала, пока я читал вслух. Ей особенно нравилось «Жизнеописание Миларепы». Миларепа – это пример того, как человек может достичь просветления в течение одной жизни. Он встретился с неимоверными трудностями и совершил ужасные деяния. Однако он повстречался с правильным мастером и благодаря огромным усилиям обрёл просветление. Мать плакала почти каждый раз, когда мы доходили до отрывка, описывавшего, как Миларепа, будучи ребёнком, страдал в поисках Дхармы. Пока я читал историю Миларепы, она приносила мне цампу с маслом, смешанную с чаем или чангом – ячменным пивом. Иногда мне доставался драгоценный кусочек коричневого сахара. Я всегда жаждал ещё и удивлялся, как ей удавалось доставать такие угощения. Иногда, пока я читал, мать с любовью расчёсывала мне волосы и смазывала их маслом, чтобы они выглядели аккуратными и сияющими. Местные любили трогать мои волосы, часто хвалили мою причёску и то, как я выглядел в целом.

Наша жизнь отличалась волшебной простотой и безмятежностью. Мы были счастливы, но внезапно это спокойствие у нас отобрали. Довольно неожиданно наши дни наполнились ужасом и стали невыносимыми. В столь юном возрасте я уже учился тому, что непостоянство всепроникающе, а страдание проявляется во всевозможных формах.

Пока мы жили в Трекхьям Гомпе, у меня было много запоминающихся моментов с Цеянгом Ринпоче, проводившим длительные ретриты в пещере Трекхьям, до которой было рукой подать от места, где я жил. Из-за его самодисциплины и исключительной простоты в отношении материальных нужд люди из Долпо считали Цеянга Ринпоче вторым Миларепой. С тех пор как ему исполнилось семнадцать лет, он несколько лет провёл в строгих медитационных ретритах и отказался от какого-либо общения с людьми.

Когда ему было уже за шестьдесят, Цеянг Ринпоче предсказал моё рождение. Он также предсказал, что я серьёзно заболею. Однако он никоим образом не мог знать, что я был в Пхенчи, тогда как он был в Гошар Гомпе, что в двух днях пути. В пожилом возрасте, находясь в ретрите в пещере Трекхьям, он знал, когда мать и я отправились в Долпо.

Его уникальная связь со мной может хорошо объяснить, почему он всякий раз, когда я навещал его, приветствовал меня с широкой улыбкой, из чего можно было сделать вывод, что он уже ждал моего прихода. Было большой честью узнать, что я был единственным человеком, с которым он встречался, даже находясь в ретрите. Когда бы я ни входил в пещеру, я склонял голову в поклоне, выражая ему своё почтение. Он в свою очередь в качестве приветствия мягко сжимал мои щёки обеими ладонями. В пещере, где он сидел, располагался маленький, квадратный, похожий на коробку столик, на котором всегда стояла чашка чая. Я тоже всегда предвкушал свои визиты к нему и угощения от моего доброго друга. Под столом, заваленным текстами по Дхарме и разными книгами, стояла скромная шкатулка, в которой он прятал свои вкусные угощения! Моими любимыми были кусковой сахар, сушёное мясо, хлеб с маслом и иногда – заранее подготовленный пак. Последний представлял собой вкусное тесто, сделанное из цампы, перемешанной с сахаром, маслом, сыром и тибетским чаем. Обычно я обожал сидеть с ним, есть его угощения и болтать – не считая одного случая, когда я получил суровый урок насчёт своего поведения.

Обычно я обожал сидеть с ним

Цеянг Ринпоче узнал, что одна группа паломников преодолела долгий путь, чтобы сделать мне подношение монетами; они также хотели получить мои благословения. Я отказался их дать, и когда мать стала переубеждать меня, я разозлился и бросил монеты обратно паломникам. Услышав эту историю, Цеянг Ринпоче расстроился. Он отчитал меня и предупредил, что перестанет встречаться со мной, если я не исправлюсь. Я тут же разрыдался и пообещал, что буду вести себя лучше. Я не мог вынести мысли, что не смогу видеться с Цеянгом Ринпоче. Его тронуло моё искреннее стремление исправиться, и он обнял меня, прежде чем передать мне подарок, который я должен был отнести домой.

Начиная с того дня, я очень сильно изменился. Что-то будто щёлкнуло во мне, и я искренне решил всё исправить. Всё выглядело так, словно я получил невидимую помощь в преодолении моих вспышек гнева. С тех пор мои агрессивные состояния уже не могли взять надо мной верх, и я перестал плохо себя вести с матерью или с кем-либо ещё, словно в мгновение ока превратился в очень послушного ребёнка.

Хотя я любил навещать Цеянга Ринпоче, путешествие к его пещере приводило меня в ужас. Я побаивался его родственника, который выполнял обязанности его помощника. Это был мальчик на несколько лет старше меня, который заботился о нуждах Цеянга Ринпоче, пока тот был в ретрите. Чтобы добраться до пещеры Трекхьям, мне приходилось пробираться рядом с домиком этого мальчика. Всякий раз, когда я пытался повидать Цеянга Ринпоче, мальчик преграждал мне путь, шлёпал меня или бил меня по голове, пока я не начинал рыдать. Я разворачивался и возвращался домой, в синяках и очень раздосадованный. Он был настолько сильнее и выше меня, что я даже не пытался отвечать ему. Иногда мне везло, и я ухитрялся проскользнуть мимо него и добраться до своего друга. Когда Цеянг Ринпоче спрашивал, почему я не прихожу к нему почаще, я просто улыбался. Я не мог открыть правду ни ему, ни матери, потому что мне бы пришлось ещё более несладко, если бы мальчик выяснил, что я на него наябедничал. Поэтому я никому не рассказывал о его нападениях. Я не знаю, почему этот мальчик недолюбливал меня или чувствовал, что меня надо побить. Мы не можем понять мотивацию других людей. Но, конечно, тогда это была травля, а я был жертвой.

Однако тумаки, которые я получал от помощника Цеянга Ринпоче, не идут ни в какое сравнение с тем, как я пострадал от рук Давы Пуры. Он был одним из тех трёх посланников, которые приходили к Его Святейшеству Шестнадцатому Гьялве Кармапе, чтобы выяснить, переродился ли Первый Шангпа Ринпоче. Высокий и широкоплечий, с тоненькими усиками, Дава Пура был воином. Он взял на себя ответственность выполнить указания Его Святейшества по кремации нетленного тела Первого Шангпы Ринпоче.

Хотя он и был предан Первому Шангпе Ринпоче и получал от него учения, одной из его черт была жестокость. Сначала он относился к матери и ко мне очень хорошо, но потом его преданность развернулась на сто восемьдесят градусов, когда взяли верх его собственные интересы. Поскольку я обретал популярность среди людей, он начал обращаться с нами очень хорошо. Он хотел взять мою мать в жёны, даже несмотря на то, что уже был женат. Однако единственной целью моей матери было заботиться обо мне и однажды отвезти меня к Кармапе. Когда мать отвергла предложение Давы, он изменился и начал относиться к нам так, словно мы были его врагами.

Из-за его непредсказуемых действий мы жили в постоянном страхе. Он каждый день приходил в мою комнату и бил меня, пока мать умоляла его прекратить. Он был могучим человеком, и моя мать, хрупкая женщина, ничего не могла сделать, чтобы спасти меня. Мы не знали, что вызывало в нём такую ярость. Днём и ночью мать жила в страхе, что он убьёт меня, и однажды он почти сделал это.

Как-то раз он с угрожающим видом ворвался в нашу комнату, держа в руках пару ножниц, и срезал мои волосы, которые тогда доходили мне до плеч. Мы были шокированы этой внезапной выходкой – просто потрясены. На следующий день он во всеуслышание заявил, что я был демоном, а не воплощением Шангпы Ринпоче. Доказательством, как он сказал, было то, что он спокойно спал всю ночь на матрасе, под которым лежали мои срезанные волосы. Если бы я действительно был воплощением этого великого мастера, такое было бы невозможно. Он объявил, что намерен уничтожить демона (меня), чтобы все убедились в его правоте.

В то судьбоносное утро он схватил меня за руки и вытащил из комнаты. Для меня, четырёхлетнего, время остановилось. Мать была уверена, что видит меня в последний раз. Все знали, что он реализует своё намерение. Я знал, что он собирается убить меня. Я не чувствовал страха – возможно, в силу возраста, но я испытывал сильную физическую боль от его хватки. Я испытывал ужас от вида его лица, от его грубой речи и от боли, которую он причинял мне. Собравшиеся жители деревни обращались к нему и плакали, умоляя прекратить. Их было человек сорок, но ни один не осмелился рискнуть жизнью, вступившись за меня.

Дава Пура потащил меня к утёсу, поднял меня, как котёнка, и пригрозил сбросить меня вниз. Мать упала перед ним и умоляла остановиться. Он начал раскачивать меня, держа обеими руками, над самым краем обрыва. Ему нужно было просто разжать руки – и я бы разбился насмерть. Но когда он качнул меня в третий раз, что-то произошло. Он просто поставил меня на землю рядом с краем. Что-то его остановило, либо он передумал. Мне ещё не пришло время умирать.

В то судьбоносное утро он схватил меня за руки и вытащил из комнаты

Всё закончилось в мгновение ока. Я помню, как мать крепко держала меня в своих объятиях. Я безостановочно рыдал всю дорогу домой. Деревенские шли вместе с нами, всё ещё плача, но на этот раз уже с чувством облегчения.

Мы оставались в Долпо даже после этого ужасного происшествия и продолжали страдать от действий этого тирана. Похоже, у нас не было выбора, поскольку Кармапа велел мне получать учения от Шей Тулку. Однако я так и не повстречал Шей Тулку. Когда мы приехали в Трекхьям Гомпу, оказалось, что он уехал на целый год в свой родной город. Мы остались в Долпо, ожидая его возвращения.

Мы постоянно сталкивались с жестокостью Давы Пуры. Он был настроен окончательно испортить нам жизнь. Если он не мог убить нас, он был намерен забрать у нас всё. Мать сохранила кое-что из драгоценных вещиц, которые были у моего отца, например ритуальный барабанчик из слоновой кости – подарок супруги Пятнадцатого Кармапы, и изысканное гау (так называют шкатулки с благословлёнными субстанциями, сделанные из меди, серебра и других драгоценных металлов), покрытое тонкой ручной резьбой. Наше гау было сделано из серебра, покрытого золотом, и содержало такие благословлённые субстанции, как чёрные пилюли Его Святейшества Кармапы и письмо с указаниями по распознаванию, подписанное Кармапой. Семь чаш для подношений и большая серебряная шкатулка для масляных ламп, покрытая золотой краской, были последними вещами отца, которые сохранились у нас. У матери также было несколько красивых чуп (чупа – разновидность тибетской одежды) и немного украшений.

Каждый день Дава Пура приходил и забирал что-нибудь. Матери было очень тяжело выносить всё это. Последние из отцовских вещей просто забрали у нас, потому что никто не мог остановить Даву Пуру. Это была немыслимая несправедливость, но что могла сделать мать? Она не хотела подвергать нас риску, проявляя свой гнев. Что, если бы в следующий раз он забрал меня? Мы очень ценили последнюю вещицу, принадлежавшую отцу, – чайную чашку, которую он оставил мне. Это была уникальная чашка, внешняя часть которой была сделана из особого блестящего дерева с множеством прожилок. Внутренняя часть была отделана слоем серебра. Однажды утром я ел цампу из этой чашки, когда внезапно распахнулась дверь и я увидел грозную фигуру Давы Пуры. Он ввалился в комнату, бросил несколько грубых слов в сторону матери, а затем перевёл взгляд на меня. Он схватил чашку, выплеснул из неё остатки цампы и сунул её в карман своей чупы. Он вёл себя так, словно это была его чашка и он был вправе забрать её. Мать умоляла его вернуть её, потому что это было последнее напоминание об отце. Он ушёл, даже не оглянувшись.

Ещё один ужасный инцидент произошёл во время ретрита по ньюнгне [21], который выполняла моя мать. Она была в храме с другими женщинами. Мать сказала мне оставаться в комнате, петь различные сутры и не выходить играть на улицу, пока я не закончу. День, который должен был стать днём очищения и самосозерцания, превратился в день ужаса.

Пока мать соблюдала обет молчания и воздержания от пищи, Дава Пура ввалился в мою комнату и начал бить меня по голове своей малой (молитвенные чётки), на которой были закреплены металлические колокольчики с острыми краями. Он словно обезумел и неистово лупил меня по голове, пока она не начала обильно кровоточить. Когда он наконец ушёл, я был просто залит своей кровью. В одиночестве, напуганный, я какое-то время сидел в комнате и плакал, совершенно измождённый. Наконец я кое-как выбрался наружу, чтобы найти мать.

Храм располагался в четырёх минутах ходьбы от моего дома, но, казалось, путь туда занял у меня целую вечность. Каким-то образом мать заметила меня, плакавшего без остановки, и поняла, что произошло нечто ужасное. Она прервала свои молитвы и побежала ко мне. Увидев, что мои голова и плечи залиты кровью, а из свежих ран продолжает сочиться кровь, она просто обезумела. Она плакала, обнимая меня, таким образом нарушив свой обет молчания.

Все, кто был тогда в храме, стали свидетелями этой сцены. Их тоже переполняли эмоции, и они плакали. Всё это было настолько бессмысленно – всё это непрекращающееся издевательство, совершаемое тем, кто в своё время проявлял к нам какое-то сочувствие. Участницы ретрита по ньюнгне подошли ко мне и позаботились обо мне с великим состраданием. Хотя у них на глазах были слёзы, они не могли говорить. А я боялся возвращаться в свою комнату. Каждую секунду я думал, что Дава Пура снова придёт, чтобы избить меня. После этого жуткого инцидента мать почувствовала, что ждать возвращения Шей Тулку больше небезопасно. Если бы мы уехали из Трекхьяма, по крайней мере у меня был бы хоть какой-то шанс выжить.

Ступа в Долпо неподалёку от места, где я жил

Мама до сих пор плачет, когда вспоминает этот случай, а если она упоминает его в разговоре со мной, я ухожу подальше, чтобы она не видела слёзы у меня на глазах. Тот ужас преследует нас по сей день. Каждая сцена и каждая эмоция повторяются в моём уме, словно кто-то теребит ещё не зажившие раны. Однако я чувствую, что поведение и действия Давы Пуры косвенно направили меня к моей судьбе. Если бы не его жестокое обращение со мной, я, возможно, по-прежнему жил бы с комфортом в Трекхьяме. Я бы не повстречался со множеством выдающихся учителей. Я допускаю, что нападения Давы Пуры проистекают из какой-то боли, которую он испытывал, или некой потенциальной опасности, которую он связывал со мной.

Меня спрашивали, почему духовному человеку, как я, всё-таки приходилось страдать от злонамеренных людей. Когда я был юн, я не чувствовал в себе какой-то особой духовности. Я верил, что все эти страдания и нападения – моя карма. В то время я был сбит с толку и обвинял судьбу в том, что у меня не было отца, который мог бы меня защитить. Годы спустя я познакомился с учениями Будды о причине и следствии, которые говорят, что всякое действие имеет свои последствия. Любой поступок, любые плохие или хорошие мысли, слова и чувства создают соответствующую реакцию, которая проявится рано или поздно в той или иной форме. Этот кармический цикл непрерывно управляет жизнью человека. Кармические следствия созревают либо немедленно, либо переходят в последующие жизни. Хотя я и был хорошим практикующим в своей предыдущей жизни, я не был полностью просветлённым. Поэтому у меня всё ещё есть карма, которую необходимо очистить. Возможно, это очищение произошло в форме жестокостей, которые творил со мной Дава Пура.

Мать решила, что мы отправимся в паломничество на гору Шей. Она несла самые необходимые вещи и запас еды, а я взял своё маленькое одеяло и тексты молитв. Гора Шей, или Хрустальная гора, известна как одна из самых священных гор в Долпо.

Исторически её признали как мандалу Чакрасамвары – одного из самых популярных божеств в тантрическом буддизме. На горе проявилось много материальных и духовных чудес, проявленных в её величественном облике: отпечатки ног великих мастеров, оставленные на камнях; раковины моллюсков, естественным образом впечатавшиеся в скалы; формы божеств на поверхности утёсов. Эту гору признали второй горой Кайлаш – «Кайлаш в Долпо». Многие великие мастера возводили на ней храмы, и даже сегодня некоторые отшельники всё ещё медитируют в её пещерах.

За несколько дней мы добрались до Шей. Мы нашли кров в скромном доме Чопела, ученика первого Шангпы Ринпоче. Несмотря на своё заикание, он громко и прилежно начитывал молитвы в течение всего дня. Я был в восторге, чувствуя лёгкость и спокойствие. Казалось, само место приветствовало меня.

Однажды мы были приятно удивлены, случайно встретив младшую сестру матери – её звали Намкха, которая тоже совершала паломничество. Она мне по-настоящему понравилась. Она была очень мягкой и заботливой со мной. Пока мы обходили гору Шей, она держала меня за руку и рассказывала разные истории. Каждый день мы вставали очень рано и возвращались поздно вечером. По пути тётя Намкха давала мне сладости и жареные кукурузные зёрна. За те две недели, что мы находились там, мне удалось обойти гору Шей тринадцать раз, тогда как моя мать завершила двенадцать кругов.

Паломники очень стараются обойти святую гору тринадцать раз. Они верят, что если они завершат эти обходы, то очистятся от всех своих негативных действий и будут спасены от попадания в низшие миры, полные зла и страданий. Меня такое объяснение не особо увлекало, однако у тёти была гораздо более увлекательная версия. Она говорила, что, если обойти гору тринадцать раз, мы сможем достичь пика горы, где увидим прекрасную хрустальную ступу, наполненную ярким светом. Я был очарован, представляя себе эту картину, и донимал её расспросами, смогу ли я увидеть там ещё и Будду. Она отвечала, скорее, утвердительно, хотя так и не сказала «да» напрямую. Я воображал все чудесные вещи, которые я мог бы увидеть, если бы достиг самой вершины. Как бы выглядел Будда? Я представлял, как мы беседуем. Я был неимоверно взволнован! Дал бы он мне свои благословения? Я с энтузиазмом шёл вокруг горы каждый день, не ведая усталости, хотя для полного обхода требовалось шагать целый день.

В том нежном возрасте я не мог понять действие кармического закона причины и следствия и то, как можно очистить последствия негативных действий. Тётя Намкха искусно вела меня по духовному пути. Она использовала объяснения, которые были близки и понятны ребёнку и очень воодушевляли меня на то, чтобы совершать хорошие поступки и накапливать заслугу. Её помощь была такой простой и радостной, что наш ежедневный ритуал всегда очень нравился мне, не доставляя никаких неудобств.

Однажды нас пришла повидать пожилая монахиня по имени Ани Цокньи. Она была племянницей предыдущего Шангпы Ринпоче. Когда предыдущий Шангпа Ринпоче скончался, она выполнила множество ретритов в Западном Тибете и потом поселилась в Долпо в качестве беженки. Когда она услышала о том, что я являюсь воплощением её дяди, она бросила всё и отправилась на мои поиски. Она пришла с тем самым мужчиной, который нёс меня через Пхенчи по пути в Долпо. Встретившись со мной, Ани Цокньи разрыдалась и несколько раз клала мои стопы себе на голову.

На следующий день она принесла немного еды и дала матери одежду. Она была очень доброй, хотя отличалась перфекционизмом. Присоединившись к нам, пока мы совершали свои обходы, она отругала мать и тётю за то, как они заботились обо мне. Она настаивала на том, чтобы всё было идеально чистым, – особенно это касалось еды, подносимой на алтарь. Она также ожидала от нас, что мы будем выполнять особые молитвы подношения перед каждым приёмом пищи. Всё должно было быть точным и выверенным. Наш беззаботный кочевой образ жизни совсем не соответствовал строгим нравам Центрального Тибета, где жил Первый Шангпа Ринпоче.

Когда я наконец завершил тринадцать обходов горы, мать сказала, что нам пора уезжать. Мы могли бы приехать ещё раз, чтобы исследовать пик горы. Я был очень разочарован! Никакой хрустальной ступы и, что ещё хуже, никакого Будды! Моё маленькое сердце было переполнено грустью.

Ани Цокньи и моя тётя остались на горе Шей, а мы с матерью уехали, не определившись, куда конкретно направляемся. Я был рад встретиться с тётей и Ани Цокньи. Позже мы узнали, что Ани Цокньи снова начала разыскивать нас, но, добравшись до Тараба, она заболела и скончалась. Мы получили грустные известия, когда прибыли в Дхорпатан, Непал.

Наше путешествие после посещения горы Шей не имело определённой цели. Мы шли пешком с небольшой поклажей, состоявшей из еды и простых приспособлений для её приготовления. Вечером мы прибыли в лагерь одного знатного тибетца по имени Гопо Пала. Он также был учеником Первого Шангпы Ринпоче. Он был добрым человеком, который дал нам много еды. Мы с комфортом разместились там на несколько дней, и Гопо Пала обеспечил нас хорошим запасом еды, когда мы возобновили наше путешествие. Долпо была далеко позади, и чем ниже мы спускались, тем теплее становилось.

Я заметил постепенное изменение окружающей среды и людей. В ландшафте стало больше зелени, и нам стали попадаться многочисленные непальские деревни. Жители Долпо говорили на тибетском с таким акцентом, который мы могли понимать. Но здесь люди говорили только на непальском. Нам было трудно общаться.

За много дней мы миновали разные деревни и перешли через множество гор. Хотя мы были измотаны, и мать, и я были счастливы и чувствовали себя в безопасности. Мы так наслаждались свободой от прежних страхов. Однако присутствовало ощущение бесцельности. Мы знали только, что нужно двигаться дальше, даже если мы не знали, что принесёт нам будущее. Всё, в чём мы были уверены, – это то, что луна и солнце восходят и заходят, как обычно. День за днём и ночь за ночью эта регулярность была для нас единственным надёжным подтверждением, что время движется и что мы живы, хотя и с некоторым ощущением беспомощности. Пусть мы и чувствовали себя очень одинокими, но постоянные циклы восхода и захода светил позволяли думать, что за нами незримо присматривают.

Иногда мать начинала безостановочно плакать. Я пытался утешить её так, как это могло получиться лишь у ребёнка. Она неизменно начинала храбро улыбаться и крепко обнимала меня. Мы поддерживали и ободряли друг друга. Мать часто говорила, что однажды я встречу Кармапу и в конце концов стану высоким ламой, который окажет помощь множеству людей. Я уверял мать, что, когда я стану высоким ламой, я окружу её всей возможной заботой и сделаю так, чтобы она могла есть все свои любимые блюда.

Еды нам не хватало, и мы были вынуждены просить подаяния. Это был единственный способ выжить. Я был скромным и послушным, и меня кидало в дрожь от одной мысли о том, чтобы получать милостыню от незнакомцев. Но из-за наших тягостных обстоятельств я просто был вынужден найти в себе смелость. В основном милостыню просил именно я. Я не мог говорить на непальском, но выучил одну важную фразу, которая была необходима для выживания: «Матушка (уважительное обращение к женщине), пожалуйста, дайте мне немного еды». Всякий раз, когда я отправлялся в деревню за подаянием, на меня нападали бездомные собаки, и я стал очень бояться ходить туда. Всю дорогу я молился о том, чтобы мне не повстречались никакие свирепые псы. Некоторые дурные люди дразнили меня или били меня по голове. Порой, когда я ходил от одного двора к другому, прося пищи, мне приходилось долго ждать ответа. Часто меня ругали, осыпали угрозами или прогоняли. И так продолжалось в течение всего нашего путешествия. Просить милостыню одновременно означало для меня бояться незнакомых людей и нападений собак, но я держался.

Мне было пять лет, и я не знал никакой другой жизни. Я задумывался о том, почему у меня нет возможности быть более беззаботным и играть в своё удовольствие. У меня не было ни игрушек, ни товарищей, с которыми я мог бы играть. Иногда какая-нибудь добрая душа могла сжалиться надо мной и дать мне немного кукурузы или кукурузной муки. Если я кому-то нравился, то мог получить сладости или фрукты. Сейчас, где бы мне ни попался нищий или бездомный, который спит у дороги или просит на пропитание, я обязательно пошарю у себя в карманах и дам ему немного денег. Они напоминают мне о том времени, когда мне самому приходилось попрошайничать, а люди постоянно мне отказывали.

Обширные просторы Дхорпатана

Мы продолжали жить в атмосфере неизвестности, переходя из деревни в деревню и прося подаяние. Некоторое облегчение приносил климат – становилось всё теплее, когда мы прибыли в местечко под названием Тичу Ронг, где нас ждал приятный сюрприз: мы случайно встретили мамину старшую сестру. Мать была переполнена радостью! Как удивительно было пересечься с сестрой именно здесь, в одном из множества мест, где мы побывали. Это была столь же невероятная встреча, как встреча с другой маминой сестрой на горе Шей. Посреди всех наших невзгод вдруг случилось нечто прекрасное, и нам повстречался близкий человек.

Моя тётя была монахиней – это было её призвание, которому она посвятила себя с юности. Мы несколько дней жили вместе с ней. Я обожал рассматривать тексты молитв, которые высились огромной грудой на её столе. Я не мог сдерживаться и постоянно подсматривал, что именно она начитывала ежедневно. Как-то раз я случайно задел кипу текстов и свалил всё со стола. Словно в замедленной съёмке, сотни страниц молитвенных текстов рассыпались по полу. В те дни тексты по Дхарме обычно не сшивали. Переворачивая страницу, мы должны были быть предельно внимательными, а я по неосторожности всё смешал. Я ожидал, что меня сурово отругают, но мать и тётя только мягко отчитали меня. Тёте пришлось потратить несколько часов на то, чтобы всё правильно разложить. С тех пор я очень внимательно отношусь к чужим вещам.

Вскоре после этого мы направились в Дхорпатан, где был лагерь тибетских беженцев. У нас не было необходимых бумаг, подтверждающих статус беженцев. Однако нам повезло, и мы нашли дом в непальской деревне недалеко от лагеря, где нам позволили жить с условием, что мать будет заниматься домашним хозяйством. Тибетское сообщество беженцев относилось ко мне очень хорошо, и мы посещали лагерь, когда могли. Как только они поняли, что я хорошо умею читать, они попросили меня приходить к ним в дома и читать для них сутры. Бывало, я читал какую-нибудь сутру на протяжении целого дня и получал за это немного еды или денег. Я был счастлив и хорошо питался. Мать добавляла свой заработок к тому, что получал я. Она работала на непальцев, занимаясь уборкой, ручным помолом зерна с использованием старинной каменной ступы и сбором разных плодов, из которых потом отжимали масло. Жизнь была простой и хорошей.

Как-то раз, завершив чтение сутр в одном из домов, я шёл домой, держа в руке драгоценную непальскую монету – плату за мой дневной труд. В отдалении я увидел человека, который продавал воздушные шары. Он пришёл из далёкого городка, и было большой удачей повстречать его на пути. Каждый шар стоил двадцать пять пайса – примерно четверть непальской рупии. Я шагал и видел других детей, которые со счастливым видом проходили мимо, держа в руках прекрасный шарик. Кое-кто из них надувал шар до внушительных размеров, и он свободно болтался на ветру. Дети проходили мимо меня с этими шарами, и каждый шар невинно дразнил меня. Я не смог удержаться и купил два шара за пятьдесят пайса. Я был в полном восторге и сразу же начал, пыхтя от напряжения, изо всех сил надувать их. Я радостно смотрел, как с каждым моим выдохом шар становится всё больше. А потом он неожиданно лопнул! Я был потрясён. Огромный шар превратился в обрывок резины в моих руках. Как же я мог уничтожить такой шар за двадцать пять пайса? Моя радость оказалась такой недолговечной. Мне даже не удалось насладиться надутым шаром в руке, который бы болтался на ветру, как у других детей.

Я продолжил свой путь, и постепенно мой ум сосредоточился на втором шаре, который всё ещё имелся у меня. Смогу ли я потерпеть до дома, чтобы достать его и надуть до максимального размера? Нет. Желание пересилило меня. Я остановился прямо посреди дороги, быстро достал его и начал дуть изо всех сил. Я всё дул и дул, но всякий раз казалось, что он может стать ещё чуточку больше. А затем, так же неожиданно, как и в прошлый раз, произошёл громкий взрыв, и лопнувший шарик хлестнул мне по лицу, порванный и съёжившийся.

Казалось, эхо от взрыва разнеслось по всей округе и преследовало меня, пока я уныло тащился домой, сдувшийся, словно те шарики, которые я потерял. Я отдал матери оставшиеся пятьдесят пайса. Она была удивлена, что я заработал намного меньше, чем мне обычно давали, и спросила меня об этом. Поначалу я не мог ничего сказать, но меня переполняло чувство вины, поэтому я рассказал ей, что произошло. К моему удивлению, мать не выбранила меня, а искренне посочувствовала мне.

В другой раз я услышал звук самолёта и побежал к ближайшему полю, чтобы успеть взглянуть на него. Раньше я никогда не видел самолёт и был охвачен возбуждением. Пока я бежал, вдруг откуда-то выскочил большой чёрный пёс и стал преследовать меня. Я оцепенел! Мне нужно было спасаться, а мои ноги просто онемели. Я побежал так быстро, что в какой-то момент упал. Пёс подбежал ко мне, пока я, парализованный страхом, лежал на земле, тяжело дыша. Я задержал дыхание. Я так боялся, что он сожрёт меня. Он подошёл очень близко, обнюхал меня, но не укусил. Я лежал очень спокойно и смотрел, как он разворачивается и уходит. Почему-то он меня пощадил. Я поднялся и всё-таки добрался до поля, чтобы посмотреть на самолёт, однако энтузиазма у меня поубавилось. Это был первый раз, когда я увидел самолёт, но далеко не первый раз, когда я избежал жестокой смерти.

Обнаружение природы реальности

То, как я, будучи семилетним ребёнком, восхищался воздушными шарами и самолётами, заставило меня осознать, что всё, что я знаю, – это поверхностное, простое знание. Шары увеличиваются, когда их надувают, а тяжёлые самолёты могут летать в воздухе подобно воздушным шарам. Как у них это получалось? Постепенно моя склонность задавать вопросы стала неким шаблоном для более глубоких, духовных исследований и открытий.

Ничего не происходит само по себе. Если разобрать самолёт на части, его уже нельзя будет назвать самолётом – и он уже не сможет летать. Он не существует, пока эти части не собраны вместе. Отсутствие существования аэроплана является пустотой. Однако, когда все части собраны – от маленького винтика до крыльев, они становятся самолётом, который может летать. Каждая часть взаимозависима со всеми остальными, и эта взаимозависимость приводит к возникновению вещей.

Будда сказал в сутрах, что явления [22] возникают взаимозависимо. Что бы ни возникало во взаимозависимости, оно не обладает собственным истинным существованием. Это означает, что винтик не является самолётом; и крыло тоже не является самолётом. У них нет истинного существования самолёта. Это называется пустой, или пустотной, природой [23].

В юном возрасте я, повторяя сутры и другие тексты и слушая советы матери и других учителей, получил совсем немного того, что помогло моему духовному развитию. В тот период я просто слушал, но не искал смысл или значение, которым обладали слова. Иметь лишь поверхностное знание недостаточно, тогда как более глубокие понимание и созерцание приводят человека на духовный путь. Пройдя по нему, человек может постичь относительную и абсолютную истины и достичь просветления.

Когда мне было пять лет, мы с матерью находились в одном из храмов в Дхорпатане, где нам повстречался знаменитый тибетский воин по имени Гарнаг Еше. Я ему понравился, и он спросил мать, откуда мы и как туда попали. Мать рассказала кое-что о нашей жизни и поделилась своим планом отвезти меня к Кармапе, но она не знала, насколько Гарнаг Еше был заинтригован её рассказом. Он не имел детей, хотя у него было три жены. Он предложил матери, чтобы я остался с ним, пока он не отправится в Катманду или в Индию. Тогда он мог бы организовать нашу встречу с Кармапой. Разве это не был бы чудесный вариант развития событий? Мать обдумывала это какое-то время. Действительно, как у неё получилось бы доставить меня к Кармапе? Она не говорила на непальском или хинди, и у неё не было денег на путешествие. Это предложение казалось вполне достойным, но могла ли она доверять Гарнагу Еше? С некоторым колебанием она решила принять его предложение. Зная, что я буду активно протестовать, она притворилась, что тоже останется в доме Гарнага Еше. Однако, когда Гарнаг Еше отвлёк меня угощениями, мать тихо ускользнула.

Та первая ночь была ужасной. Внезапно я оказался один в доме незнакомого человека. В комнате было темно, хоть глаз выколи, и всё вокруг было таким непривычным. Я тосковал по тёплым объятиям моей матери. Я привык засыпать рядом с ней, слушать её красивый голос, которым она рассказывала мне истории на ночь. Я не мог поверить, что она бросила меня. Я плакал и плакал, пока моя подушка не пропиталась слезами насквозь. Я чувствовал обиду, злость, смущение и страх одновременно. Это была худшая ночь в моей жизни.

Я знал, что мать тоже испытывала огромные страдания. Я был для неё всем. Должно быть, для неё было крайне мучительно пойти на эту жертву, чтобы дать своему драгоценному сыну возможность обрести лучшую жизнь, благословения и учения от Кармапы. Возможно, будучи ребёнком, я не мог оценить значимость её поступка, но в глубине души я знал, что она неимоверно страдала. Сейчас, когда я вспоминаю ту ночь и тот период моей жизни, я ещё больше убеждён, что её жертва была направлена на то, чтобы улучшить моё положение. Она прошла через такую боль, чтобы проложить мне путь. Я так благодарен ей – и даже за те невзгоды, которые мы прошли вместе.

Какое-то время я приспосабливался к новому образу жизни. Теперь я жил с семьёй Гарнага Еше, но без моей матери. Она жила сама по себе, хотя её всегда были рады видеть, когда она приходила повидать меня. Больше эта семья ей ничего не дала. Гарнаг Еше обеспечивал мои материальные нужды. Когда одна из его жён спрашивала, что бы он хотел поесть, он неизменно задавал тот же вопрос мне, и жёны готовили соответствующую еду. Он заказал у портного костюм для меня – комплект из штанов и рубашки. Он был переделан из крупноватой для меня шерстяной куртки, из которой Гарнаг Еше уже вырос. В ней я чувствовал себя тепло и уютно, особенно во время похолоданий.

Гарнаг Еше был знаменитым бойцом, который сражался с разными бандами. Он был известен как своеобразный Робин Гуд, который бился за доброе дело. Наверное, если какая-то банда начинала создавать проблемы, он сражался с бандитами и ставил их на место. Говорили, что он убил много смутьянов, и забирая их личные вещи и прочее имущество, потом раздавал их бедным деревенским жителям.

Младший брат Гарнага Еше, Тенпа Джунгне, был совсем не похож на него. Он был сама умиротворённость, и для меня он в некотором роде был отцом. Он читал сутры и брал меня на прогулки. Он помогал мне самыми разными способами. Одна из жён Гарнага Еше стала мне вместо матери. Она относилась ко мне с любовью и нежностью, и я любил сидеть у неё на коленях во время еды. Старшая из жён по имени Тамдинг, ныне покойная, очень неплохо читала тексты и каждый день начитывала множество молитв. Она была равнодушна ко мне, и я не чувствовал с ней никакой связи.

Всё время, пока я находился с этой семьёй, я пренебрегал молитвами и обучением. Если бы мать была со мной, она бы позаботилась, чтобы я читал свои молитвы день и ночь. Пока меня баловали в доме Гарнага Еше, мать была вынуждена скитаться и самостоятельно обеспечивать себя. Ей было трудно навещать меня, потому что она работала очень далеко от нашего дома. Я знаю, что её сердце разрывалось из-за этого, но она продолжала надеяться, что Гарнаг Еше вскоре отвезёт меня к Кармапе.

Дом Гарнага Еше (сейчас заброшен), в котором я жил почти два года, ожидая поездки в Лумбини

Я освоился с жизнью в этой семье и оставался у них более года, пока семья не решила отправиться в Лумбини, Непал, чтобы поторговать тибетскими товарами. Они взяли меня с собой, и моя мать тоже сопровождала нас. Путешествие было комфортным, поскольку я ехал на пони, а один из мулов вёз багаж матери. Когда после недельного пешего путешествия мы прибыли в Лумбини, мать должна была сама искать себе пропитание, и её не пускали в наш шатёр.

Пойдя на поиски еды и жилья, мать заблудилась, и это кончилось тем, что она целый день пробродила по открытым равнинам без еды и воды. Этот печальный случай привёл к серьёзному ухудшению её здоровья. Ослабленная от голода и усталости, она случайно наткнулась на какой-то домик. Хозяин одолжил ей немного риса и кое-какую посуду, чтобы она могла приготовить себе еду, не заходя в дом. Когда драгоценный рис был готов, она завернула его в кусочек бумаги и отвернулась, чтобы помыть посуду после варки. В тот же миг на неё напал свирепый пёс и утащил еду. Она лишилась даже этой небольшой порции еды. В мгновение ока все её усилия по приготовлению пищи пошли прахом. Она была просто опустошена, но смогла сосредоточиться на возвращении домой ко мне. Мать попыталась пойти за человеком, который вёл повозку, запряжённую волами, в надежде, что он выведет её поближе к шатру, в котором я жил, но тот грубо оттолкнул её. Вспоминая эту историю, я до сих пор ощущаю ужас, когда думаю о том, как моя мать переживала все эти многочисленные невзгоды, страдая от голода и не зная моего местоположения. Когда она наконец-то нашла дорогу к нашему шатру, то уже сильно заболела.

И всё-таки мать утешала себя, что такое неудачное стечение обстоятельств вполне можно было вытерпеть, потому что после Лумбини Гарнаг Еше должен был отправиться к Кармапе, и тогда все её страдания были бы не напрасны. Но, завершив свои дела, Гарнаг Еше с семьёй начал готовиться к возвращению в Дхорпатан. Несмотря на слабость, мать собралась с духом и напомнила Гарнагу Еше о взятом обязательстве. Их разговор перерос в горячий спор. Стало ясно, что Гарнаг Еше не собирался выполнять своё обещание. Мать подготовила меня к отъезду с ней, но я уже привык к своей комфортной жизни с этой семьёй и отказывался уезжать. Мать гневно схватила и увела меня, и мы навсегда распрощались с семьёй Гарнага Еше. Было очень жарко, у нас не было никаких друзей, а поблизости не было деревень, где мы могли бы найти кров. У нас не оставалось иного выбора, кроме как отправиться в горы, где по крайней мере было бы попрохладнее, но мать сильно ослабла и страдала от дизентерии.

Покинув Лумбини, мы шли несколько дней и наконец нашли большое дерево, под которым лежал камень, похожий на скамью. За последние несколько недель это было лучшее из мест, которое мы могли использовать в качестве временного пристанища. В течение дня я собирал дрова в ближайшем лесу, набирал воду в ручье неподалёку и просил еду у деревенских. Эта работа отнимала всё моё время, поскольку дома были немногочисленными и разбросаны на большом отдалении друг от друга. К тому времени мать уже не могла ходить, но всё ещё находила в себе силы готовить ослабшими руками. Когда наступил сезон дождей, потоки воды, лившиеся с неба, затопили всю местность вокруг. Иногда по ночам я слышал, как под моей подушкой журчат ручейки дождевой воды. Нам было больше некуда пойти. Мы продолжали оставаться там, несмотря на невыносимые условия, и здоровье матери стало уже совсем плохим.

Мы шли несколько дней и наконец нашли большое дерево

Ночи были непроглядно тёмными и такими тихими, что я мог слышать лишь наше ритмичное дыхание. Иногда меня будило рычание и вой волков – а может, это были шакалы. Их долгие грустные завывания наводили ужас. В ночной тиши мои волосы вставали дыбом. Это было время одиночества, хотя иногда мы видели одного-двух людей, проходивших мимо. Но когда опускалась темнота и животные начинали выть, я приходил в ужас. Я забирался поближе к матери, в её объятия, и начитывал мантры, которые знал. Мать тоже напевала вместе со мной, одновременно пытаясь как-то утешить меня. Она начитывала множество молитв каждый день, но важнейшей среди них было «Двадцать одно восхваление благородной Тары».

Мать всегда боялась, что не сможет оправиться от болезни. Как бы я смог тогда выжить в этих далёких краях? Её физические и душевные страдания так её измучили, что она металась между полным отчаянием и вялыми попытками держаться за жизнь. Когда ей было особенно плохо, она не позволяла мне касаться её или проявлять мою любовь. Я старался утешить её, говорил ей, что она идёт на поправку, и стремился отыскать для неё что-нибудь питательное; однако она игнорировала меня и засыпала, погружаясь в глубокое уныние. На протяжении нескольких дней болезнь так изнурила её, что она плакала без остановки. Когда у неё получалось освободиться от этого ужасного состояния, она нежно растирала мне спину, и через её прикосновения я мог чувствовать её безграничную любовь и заботу. Тем не менее, успокаивая меня, она снова начинала плакать, и я тоже очень огорчался. Я делал всё возможное, чтобы сдержать слёзы. Я не хотел усиливать её горе и находил какой-нибудь угол, где я был один, и тихо плакал. Однако, поскольку я был ребёнком, меня можно было очень легко отвлечь, и я не оставался грустным надолго.

Когда проливные дожди стали идти почти ежедневно, нам уже негде было спрятаться. Всё, что мы могли делать, – это накрываться своей одеждой, пока дождь не прекращался. Мы были совершенно промокшие и замёрзшие и из-за такого ужасного состояния совсем не могли спать. Когда выходило солнце, нам было намного лучше, хотя дождь вымачивал наши спички и дрова. У нас оставалось совсем мало еды, и всё, что у нас было, нужно было готовить. Раздобыть зерно и муку было настоящей роскошью, и мы очень ценили каждое зёрнышко.

Я пытался попросить спички у деревенских, и, хотя идти было далеко, такая, казалось бы, мелочь была крайне ценной для нас. Когда еда была готова и мать выложила её на тарелку, у меня было ощущение победы, облегчения и радости одновременно. Обычно это была конджи – разваренная каша, сделанная из любых злаков, которые нам удавалось достать. Сколько же усилий требовалось, чтобы сделать это простое горячее блюдо! Я с ликованием наслаждался каждой ложкой, держа её во рту, хотя она очень жгла язык. Иногда нам перепадало немного теста, сделанного из кодо (разновидность проса) или кукурузной муки, – это была самая дешёвая еда, потому что эти злаки легче всего выращивать. Мы приправляли её перцами чили или овощами. Всякий раз, когда я просил на пропитание, большинство непальцев в деревне давали мне небольшую горсть кодо. Люди редко давали нам рис, потому что он был дорогим.

Рис никогда не казался мне таким прекрасным, как тогда, когда я увидел группу непальских носильщиков, поглощавших свой обед. Я шёл за подаянием и почуял слабый запах чего-то вкусного. Это был рис с картофелем и густым карри. Я уставился на носильщиков, которые облизывали пальцы и причмокивали губами. Жёлтая подливка, хорошенько сдобренная куркумой, выглядела и пахла божественно. Носильщики явно наслаждались едой, и от этого зрелища рот у меня наполнился слюной; всё, что я мог сделать, – это замереть и неотрывно смотреть. Это было простое блюдо из риса и картофеля в соусе карри, но оно было райской роскошью для маленького мальчика вроде меня, который мечтал о таком всю дорогу к деревне.

Бóльшую часть времени я носился по округе в поисках еды, подобно муравью. Я хватал всё, что попадалось, – любые объедки, которые могли стать для нас скромным блюдом. Большинство деревенских жителей в тех краях были добры. Они сами были бедны, но были готовы делиться. Они давали мне овощи, например тыкву или тыквенные листья. Я благодарен им за доброту их сердец. У меня не было других желаний, кроме как раздобыть еду, потому что меня беспокоило лишь слабое здоровье матери – и больше ничего. Она не могла ходить и спала бóльшую часть времени. Её тело продолжало слабеть. Когда мы начали страдать от муссонных дождей и летней жары, было неимоверно тяжело выдержать отсутствие хоть какого-то укрытия от сил стихии. Казалось, мы попали в ловушку непрекращающегося цикла, который включал пробуждение, поиск дров и еды и попытки укрыться от непогоды. Мы часто ели только раз в день. Затем события повторялись, и мать слабела всё больше.

Однажды я увидел нескольких мулов, нагруженных поклажей. Это было необычное зрелище. Ещё более приятно было увидеть знакомое лицо. Это был друг Гарнага Еше, один из тех, с кем я познакомился, когда жил в доме Гарнага. Всё это время моим единственным собеседником была мать, поэтому я был очень обрадован тому, что смог поболтать с ним, и ещё больше – тому, что он пригласил меня в свой лагерь. Я помчался к матери, чтобы попросить у неё разрешения. Она слабо вымолвила «да» и попросила раздобыть для неё немного мяса, чтобы хоть немного восстановить силы, а затем снова уснула. Прибыв в лагерь, я смотрел, как там готовят рис и мясное блюдо с подливкой. Какой же великолепный обед у меня был! После столь долгого времени отведать такое совершенно неземное блюдо было невообразимой роскошью. Я продолжал есть и совсем забыл о своей бедной больной матери.

Начался дождь, и я принял приглашение того человека остаться на ночь. Ложась спать, я вспомнил поручение матери и испытал сильнейшее чувство вины за то, что не оставил ей никакой еды. Я начал беспокоиться. Как она перенесёт грозу на той каменной скамейке? Мне было уютно в большом шатре, а она была в самых кошмарных условиях. Наутро путешественники продолжили свой путь, оставив мне немного денег и муки. Я вернулся и отдал всё матери. Она была в ужасном состоянии. Всё ещё шёл дождь, и было очень трудно разжечь костёр. Я поведал о том, как побывал в лагере, и признался, что я забыл принести ей мяса. Она отругала меня со словами: «Ты всегда такой. Когда тебе хорошо, ты тут же забываешь о своей матери».

Я ясно помню те дни голода, когда мы делали всё возможное, просто чтобы выжить. Хотя меня распознали как тулку, в то время это не имело никакого значения. В столь малом возрасте я не представлял себе, что значит быть тулку и чего от меня ожидали. Подобные ожидания были уготованы мне в дальнейшей жизни. А те месяцы, проведённые с матерью без крыши над головой, когда мы раз за разом проходили цикл выживания, напоминает мне о сансаре – цикле бесцельного скитания, блуждания, или земном существовании.

Каким-то чудесным образом мать выздоровела. Когда она поправилась настолько, что смогла ходить, мы пошли из Лумбини на горный городок Тансен. Здесь мы нашли дом с простой крышей и без дверей. В Непале путешественники и бедняки могли бесплатно останавливаться в таких домах. Хотя в то время это был маленький городишко, ребёнку вроде меня он казался большим и шумным. Нам всё ещё приходилось просить на пропитание, но это было куда лучше, чем жить под деревом.

Однажды из Дхорпатана прибыл мой дядя. Он беспокоился о нас и, приехав, быстро нашёл нас на единственной главной улице Тансена, где жили все обитатели городка. Он так сильно чихал, что порой сгибался в три погибели или даже падал в обморок. В такие моменты я думал, что он точно умрёт, однако мать не сдавалась. Она растирала ему спину порошком из цампы, смешанной с маслом, пока он не приходил в сознание. Мать отвела дядю в больницу, которую организовали христианские миссионеры, и там врачи подтвердили, что он был в очень плохом состоянии.

Когда мать поняла, что в больнице у дяди не наступает улучшение, она забрала его домой и окружила всевозможной заботой. Дядя так плохо питался, что я мог видеть его хрупкие кости, просвечивавшие сквозь кожу. Мать и я ходили в мясные лавки и просили отдать нам обрезки мяса и костей. Она с радостью принимала любые остатки, независимо от того, как ругали и третировали её хозяева лавок. Эта решительность – типичная черта моей матери. Наконец кто-нибудь из мясников смягчался, и мать получала достаточно обрезков, чтобы приготовить суп и другую еду для дяди.

Я продолжал просить милостыню, бродя по улицам и клянча еду в лавках. Иногда они что-нибудь давали, но чаще давали от ворот поворот. Что было ещё хуже – так это злость и насилие, которые возникали без видимых причин. Однажды, прося подаяние, я увидел, как несколько мальчишек играют неподалёку. Заметив меня, они сразу начали перешёптываться и подошли ко мне. Они начали таскать меня за волосы, шлёпать меня и бить кулаками. Я перепугался и убежал прочь в слезах, а они гнались за мной. Когда я наконец добрался до нашего убежища и нашёл маму, я почувствовал счастье и облегчение. Я крепко держал её изо всех сил и начал громко плакать. Мальчишки какое-то время наблюдали за нами, но в итоге отстали.

Пока я просил подаяние, я многое узнал о людях. Дело было не в том, что мне приходилось унимать свою гордость, а в том, что реакции людей были непредсказуемыми. Кто-то был добр, многие были жадными, а других вообще не беспокоили мои тяготы, и они воспринимали меня лишь как раздражающий фактор. Был один лавочник, который готовил джалеби – хорошо прожаренные кусочки теста, вымоченные в сладком сиропе. Я не отводил взгляд от блюда, думая о том, как чудесно было бы попробовать хотя бы кусочек. Я заметил подгоревший кусочек джалеби, оставшийся на краю тарелки. Я стоял там долгое время, размышляя, как бы его заполучить. Я набрался смелости и попросил у лавочника этот маленький подгоревший кусочек, который, как я полагал, уже нельзя было продать. Он отказался и попросил меня убраться. Я продолжал умолять его, и внезапно он ударил меня по голове. Я ушёл из лавки с грустью в сердце и парой синяков.

В тех редких случаях, когда люди давали мне деньги, моей первой мыслью обычно было купить сладости. Но в то же мгновение я думал о матери и тех суровых условиях, в которых мы жили, и покупал вместо этого мешочек муки. Мама была рада, что я ценил деньги и не тратился на всякие пустяки или сладости. Я очень пытался получить сладости бесплатно, но мои попытки выпросить что-то редко оказывались успешными. Как-то раз я встретил человека из Дхорпатана, а недалеко как раз продавали джалеби! Незнакомец был на лошади, я вежливо приветствовал его, и он дал мне пять рупий. Мои мысли сразу же обратились к лавке с джалеби. Тогда я подумал о нашей вечной нехватке еды и вместо джалеби купил пшеничной муки. Я направился домой, чтобы с гордостью показать матери, что я купил муку вместо сладостей. Продавец упаковал её в мешок среднего размера, но, увидев его, мать поняла, что он на самом деле отсыпал мне муки только на три рупии. Я был в шоке, что кто-то мог быть таким нечестным, но что я мог сделать? Я был уверен, что, подойди я к нему с претензиями, он бы всё отрицал. Подобные ситуации, когда я был бессилен против несправедливости, случались регулярно.

Храм в Дхорпатане, где я жил у ламы традиции бон

Я был маленьким мальчиком, который бегал от одной двери к другой, прося на пропитание, без хорошей одежды, немытый и нестриженый. И всё-таки большинство людей смотрели на меня с любовью и сочувствием. Пожилые незнакомцы всегда говорили со мной приветливо и нежно гладили по голове и щекам, выражая свою любовь. Каждое человеческое существо обладает любящей природой, но неблагоприятные условия заставляют эту природу меняться. Большинство людей были дружелюбными и, даже когда у них мало что было, всё же не дали нам умереть от голода. У меня не было денег или каких-то ценных вещей, и я не выполнял для них какую-то особую работу. Тем не менее они щедро делились даже тем немногим, что у них имелось, и помогали нам с матерью выживать.

После того как дядя выздоровел, мы почувствовали, что обстоятельства начинают меняться в лучшую сторону, и поехали в Дхорпатан вместе с ним. В конце концов, это было единственное место, которое мы знали. Там мы жили у одного доброго друга-непальца, и я продолжал читать сутры в разных домах. Каким-то образом мы выжили. Однако мы не могли отделаться от воспоминаний о том дурном обращении и разных придирках, от которых мы страдали в Тансене.

Однажды некий человек купался в реке, пока мать стирала одежду неподалёку. Они оба ушли с реки одновременно. Чуть позже мужчина заявился к нам в дом и обвинил мать в том, что она стащила его часы. Он сказал, что она была единственным человеком, который мог украсть их, поскольку в тот момент на реке больше никого не было. Хотя мать гневно отрицала свою вину, тот продолжал её обвинять. Он был в таком отчаянии, что даже предложил ей денег за то, чтобы она вернула часы. Тот человек знал, что я был тулку, и, по его словам, он верил, что я могу выяснить, кто взял часы. Если мать не брала их, он требовал, чтобы я узнал, кто был вором. Мать попросила меня не называть никаких имён, потому что я мог создать ещё больше проблем, особенно если бы я ошибочно указал на невиновного человека. Мужчина настаивал. В пылу спора я выпалил какое-то женское имя. Хотя я не был тогда у реки, это имя пришло мне в голову, и тот человек пошёл искать девушку с этим именем. Вскоре он вернулся с хадак и пятью рупиями. Он сказал, что именно эта девушка действительно украла его часы. Этот случай получил широкую огласку, и новости быстро распространились среди жителей деревни.

Тибетцам нравилось дразнить меня и проверять моё знание будущего. Они спрашивали меня обо всём подряд, и я отвечал настолько хорошо, насколько мог. Многие верили, что у меня есть некий дар предвидения. Не думаю, что это так, хотя во многих случаях мои догадки оказывались верными. Я не могу это объяснить. Обычно это происходило так: кто-то приходил и докучал мне, желая получить ответ на вопрос или совет по поводу трудной ситуации, и внезапно у меня возникал ответ. К счастью, все мои откровения оказывались точными. Однако мне была не по душе вся эта идея сверхъестественных сил и предсказаний. Это не достоверная истина, и если пытаться прочесть знаки, то часто можно ошибиться. Тот, кто обладает такой способностью, может утратить её. В некоторых случаях благодаря хорошим медитативным состояниям человек развивает ясный и спокойный ум и может обрести знание более высокого уровня. Иногда человек может родиться с такой способностью в силу своей кармы из предыдущих жизней.

То место у реки в Дхорпатане, где Тхариг Ринпоче жил в храме (позже этот храм смыла река)

Похоже, среди всех взрослых, которые мне встречались, были только два типа людей: те, кто не отличался терпением, и те, кто обладал невероятными добротой и нежностью. Одним таким добрым человеком был Тхариг Тулку Ринпоче из Сакья Гомпы. Он был вторым по старшинству после Цеянга Ринпоче, который заботился обо мне. Родившийся в 1923 году в провинции Кхам, Тхариг Тулку Ринпоче был распознан в качестве тулку, когда ему было два года, и принял монашеские обеты, когда ему было пять. Он был единственным высоким ламой в Дхорпатане, и многие выходцы из Восточного Тибета, которые жили в лагере, были его учениками. Он построил небольшой монастырь на берегу реки. Напротив него была маленькая обитель, где некая монахиня выполняла ретрит по ньюнгне в течение нескольких лет. Мы с матерью часто приходили к нему, чтобы выразить своё почтение. Он щедро угощал нас едой – сладостями, фруктами, мясом: всем, что только было у него на столе. Я был в полном восторге от наших визитов. Брат Тхарига Ринпоче – Пон Осэл – жил неподалёку со своей семьёй. У него было две дочери, Ах Таг и Аап Туг, которые души во мне не чаяли. Они обожали дразнить меня и доставать вопросами обо всём подряд. Иногда они разыгрывали меня, сочиняя удивительные истории и рассказывая их таким образом, чтобы я верил в них. Было так легко купиться на выражения их лиц, но когда они видели, с каким невинным и смущённым видом я их слушал, они уже не могли сдерживать смех и рассказывали мне правду.

Я получил одно или два посвящения от Тхарига Ринпоче, когда он давал публичные учения и наставления. Я помню, что мне очень понравилось посвящение долголетия [24], потому что в ходе церемонии мне доставались сладости. Каждому из нас давали три церил – символические пилюли долголетия, изготовленные из цампы, масла и сахара. Мать тоже регулярно ходила получать учения от Тхарига Ринпоче. Она всё ещё очень предана ему, хотя в 1998 году он скончался в Сингапуре.

В Дхорпатане было два тибетских сообщества. У одного было восемь домов, у другого тринадцать. Мы проводили бóльшую часть времени с «тринадцатидомным» сообществом. Как-то раз один лама традиции бон [25] пригласил меня остаться в его маленьком храме на несколько дней. Я пошёл с человеком, посланным ламой, а мать осталась дома. Храм бонпо находился на территории «восьмидомного» сообщества. Когда я достиг храма, мои ноги подкосились, и мне стало трудно идти. Я одновременно почувствовал себя странно и испугался. Каждый шаг был настолько болезненным, что я спотыкался и падал. Когда я увидел, что все ходят без каких-либо затруднений, я почувствовал себя ещё хуже. Никто не мог ничем помочь мне, чтобы облегчить боль. Боль внезапно отступила через несколько дней, и всё это время бонпо присматривал за мной. Благодаря сострадательному и мягкому характеру этого бонского ламы я чувствовал себя очень уютно, пока был у него, и моё уважение к нему и его религии возросло.

Я был любопытным и дружелюбным ребёнком, и благодаря моему опыту попрошайничества у меня легко получалось разговаривать с людьми. Я просто спрашивал, что они готовят или откуда они приехали. Однажды я увидел, как трое людей готовили пищу, и спросил, откуда они. «Покхара, – ответили они, – чудесное место, где высится гора, касающаяся неба». Я был заинтригован, и у меня разыгралось воображение. Каждый день я стал просить мать отвезти меня в это загадочное место, но она говорила, что это невозможно. Она вообще ничего не знала о Покхаре, и ей совсем не хотелось отказываться от нашей спокойной и мирной жизни в Дхорпатане. Я продолжал докучать ей, и однажды она согласилась. Дядя не присоединился к нам, поскольку уже прочно обосновался в Дхорпатане.

Мы упаковали еду, которой поделились с нами некоторые добрые люди, и отправились в путь. Мать несла тяжёлые узлы, а я нёс небольшую сумку, к которой сверху была привязана стопка моих молитвенных текстов. Хотя мы направлялись в Покхару, мы не знали точно, как туда добраться. Мы просто шагали, пока не дошли до перекрёстка. Мы с матерью разошлись во мнениях относительно того, каким путём идти дальше, и в конце концов двинулись в том направлении, на котором настаивала мать. Мы шли дальше и дальше, и вскоре начался дождь. Мы полностью промокли. Из-за того что дорога превратилась в грязь, а наша одежда вымокла, путешествие стало напряжённым и опасным. Мы тащились так на протяжении всего дня – шаг за шагом в грязи с такой тяжёлой поклажей, а из-за промокшей одежды идти становилось всё труднее. И мы по-прежнему понятия не имели, в какую сторону идём.

Наконец мы наткнулись на пещеру, которая стала нашим кровом на ночь. Мать была в унынии. Она не могла заснуть, потому что её ум был наполнен неуверенностью, сомнением и страхами. Она плакала всю ночь, а я крепко спал. Окончательно расстроившись, она растормошила меня и возмутилась: «Как ты можешь спокойно спать посреди всей этой неизвестности?». Помню, я ответил: «Не думай, просто спи. Всё будет хорошо».

Хотя мне тогда было всего девять лет, я уже натерпелся всяческих лишений и не раз испытывал страх. Чувство страдания стало чем-то таким, что я очень остро осознавал и с чем был очень хорошо знаком. На этом этапе своей жизни я, можно сказать, был достаточно зрелым и знающим. Я был уже не таким робким и пугливым ребёнком, как раньше. Я был готов встретить лицом к лицу любую ситуацию, в какую только мог попасть.

Когда настало утро, мы повстречали одного непальца. На своём ломаном непальском мать спросила у него дорогу к Покхаре. К нашему ужасу, мы выяснили, что шли неверным путём. Нам пришлось потратить полдня на то, чтобы вернуться к тому самому перекрёстку. На этот раз мы пошли по дороге, которую изначально предлагал я. С тех пор мать всегда спрашивал меня о верном направлении, когда была не уверена, куда нужно идти. Я выбирал дорогу, и наш путь по ней обычно проходил без затруднений.

Тем временем мой дядя послал торговца, чтобы он догнал нас и уговорил вернуться в Дхорпатан. В Покхару вела только одна дорога, и этот торговец знал нас лично. Дядя очень беспокоился, что ослабленная болезнью женщина и ребёнок, не знавшие дорогу к Покхаре, будут голодать и умрут, не дойдя до цели. Однако решимость матери была твёрже стали. Она была намерена добраться до Покхары. Какое-то время они спорили, но когда торговец увидел, что мать настроена более чем решительно, то оставил попытки её уговорить и рассказал нам, как лучше добраться до Покхары. Он также дал нам немного денег и еды.

Мы двинулись дальше, и однажды нам попался длинный и узкий подвесной мост. Его перила были в ужасном состоянии. Нам почти не за что было ухватиться, чтобы не соскользнуть с этого раскачивавшегося моста. Мать была напугана. Мы колебались и не могли решить, как поступить. Внезапно мать увидела женщину в белом платье, шедшую по мосту. Она была грациозной и двигалась без видимых усилий. Я начал переходить мост, держась сразу позади матери. Когда мы были на середине, неожиданный порыв встречного ветра сильно раскачал мост. Наши движения стали ещё более напряжёнными. Мать, крепко зажмурив глаза, осторожно делала один шаг, потом замирала и делала следующий шаг. Она не разжимала век, пока я не сказал, что уже стою на другой стороне. Открыв глаза, она была переполнена чувством радости и облегчения. Каким-то чудом мы успешно перебрались на другой конец моста. Мать была совершенно уверена, что женщина в белом была не просто человеком, но кем-то особенным, кто появился здесь, чтобы направить и воодушевить нас.

Оказавшись на другой стороне, мы поняли, что поблизости нет ни деревни, ни какого-либо другого убежища; сколько хватало глаз, мы не могли увидеть ни одного человека. Наконец мы остановились под каким-то деревом, чтобы поспать. Ночью мы слышали звуки, издаваемые животными, и другие незнакомые шумы. Всё это нас очень пугало, и мы не могли уснуть. Тем не менее мы были целы и невредимы. Что-то защищало нас от возможных опасностей – нападения диких зверей и тому подобного.

В ходе нашего путешествия мы готовили и ели любую еду, какую нам только удавалось найти. Чаще всего я указывал матери, куда нам лучше пойти, и она доверяла мне. То, что я советовал, тоже оказывалось правильным. Прежде чем мы добрались до Покхары, я нашёл на дороге ручку и нацарапал ею несколько слов на своей ладони. Мать чувствовала, что эта находка была благоприятным знаком. Вскоре после этого мы нашли чайную лавку и разжились чаем, а также обжаренным в масле индийским хлебом – роти – на одну или две рупии. Местные непальцы сказали нам, что до лагеря тибетских беженцев было рукой подать. И правда, нам потребовалось лишь несколько минут, чтобы дойти до домов со знакомыми молитвенными флагами. Мы также увидели тибетцев с молитвенными барабанчиками и чётками. Наконец-то мы прибыли в Покхару.

Мать и я в более благополучные времена после нашего путешествия из Долпо в Покхару

Всем было очень любопытно, кто мы такие. Мать расспросила о подруге по имени Кьидон, которая, как она знала, жила там. Мы нашли её дом, но Кьидон не смогла разместить нас. Её сосед, По Тетé, пожалел нас и пустил к себе, хотя его здоровье оставляло желать лучшего. Он назвал меня Бу, что означает «сын», и отправил меня за водой. Я несколько раз принёс воду для этой семьи. Мать вместе с другими членами семьи тем вечером готовила супы. По Тете предоставил матери постель, поскольку она чувствовала себя плохо и нуждалась в повышенном комфорте. Я спал на полу у кухонного очага. Никто не знал, кто мы и откуда. Мы планировали остаться там на день или два, попросить еды и затем двинуться дальше, в Катманду, где жили родственники матери.

На следующий день я встретил мальчиков постарше, которые пригласили меня посетить один храм и тамошнего ламу. Меня одновременно волновала и пугала возможность увидеть этого ламу. Я представлял себе лам как строгих наставников, обладающих способностью читать мысли. И этот лама мог узнать мои самые большие тайны! Но я также надеялся, что он окажется сострадательным и, возможно, подарит мне что-нибудь, например сладости.

Дупсенг Ринпоче был основателем и настоятелем монастыря Чангчуб Чолинг. Когда он прибыл, то встал у двери, ожидая меня, чтобы поприветствовать. Я заметил, что он даже встал на цыпочки. Он спросил моё имя и пригласил меня к себе. В этой крошечной комнатке стояли его кровать и небольшой алтарь. Я сел на кровать, пока мальчишки прилипли к окнам снаружи, пытаясь рассмотреть, что происходит внутри. Дупсенг Ринпоче предложил мне горсть сладостей, и я взял одну. Он попросил меня прочесть отрывок из его сборника молитв. Я был знаком с этим текстом, поэтому с лёгкостью прочёл его. Когда он спросил, не хотел бы я задержаться у него подольше, я ничего не ответил и вскоре ушёл. Дупсенг Ринпоче считал, что мой визит был очень благоприятным, потому что в тот самый момент, когда я вошёл в храм, лучи солнца ярко осветили алтарь. Когда он предложил мне сладости, я взял лишь одну, в отличие от большинства других гостей, которые, скорее всего, взяли бы больше. Также, читая текст молитвы, я спонтанно делал правильные паузы в нужных местах.

Дупсенг Ринпоче послал нескольких лам, чтобы они пригласили мою мать в храм. Он хотел знать, являлся ли я тулку – ламой-воплощенцем. Мать поделилась с ним некоторыми подробностями нашего изнурительного путешествия, рассказав о множестве самых разных людей, с которыми мы встречались. Она добавила, что письмо о распознавании, написанное Его Святейшеством, потерялось и она не могла заявить, что её сын был распознанным тулку. Дупсенг Ринпоче предложил присмотреть за мной и обеспечить мне образование, но мать вежливо отказалась. Дупсенг Ринпоче настаивал даже тогда, когда мать объяснила, что она хотела отдать меня в один из монастырей, принадлежавших Кармапе. Он сказал, что напишет обо мне Кармапе и уточнит, стоит мне остаться здесь с ним или лучше отправить меня в Катманду. Если Кармапа скажет, что мне нужно ехать в Катманду, Дупсенг Ринпоче пообещал как следует организовать нашу поездку. Согласится ли мать отложить наш отъезд, пока не придёт решение Его Святейшества относительно моего будущего? Мать чувствовала, что в данный момент это лучший вариант, и с некоторым колебанием приняла предложение Ринпоче.

День, когда я встретил Дупсенга Ринпоче, стал поворотным моментом моей жизни. Моя монашеская жизнь началась просто и без церемоний, и я очень быстро приспособился. Когда я поселился в монастыре, Дупсенг Ринпоче попросил деревенского старосту найти дом для моей матери. Староста, господин Карма, также был учеником предыдущего Шангпы Ринпоче и был счастлив найти для неё угол.

Мать нашла работу – она стала сучить пряжу для ковров. В свободное время она вызвалась делать из ячменя цампу для монастырей. Процесс изготовления цампы требовал много времени и состоял из нескольких этапов, на это уходил целый день. Мать была непреклонна в своих усилиях и ответственно относилась к работе. Она бралась за любую работу, благодаря которой могла улучшить наше положение, даже если работа была утомительной, нудной и грубой.

Мать – одна из самых значимых людей в мире. Я – это плод глубоких любви и сострадания моей матери. Я видел и испытал на себе, как мать жертвовала своим удовольствием и личным комфортом, чтобы обеспечить мне хорошую жизнь и возможность достичь самого лучшего. Насколько я понимаю, забота и любовь матери безграничны и поразительны. Я укреплялся в этой истине раз за разом, находясь со своей матерью. Я уверен, что каждая мать обладает такими качествами. В самых ужасных обстоятельствах любая мать поставила бы интересы ребёнка выше собственных. Мы порой даже не видим, что мать делает для нас, но мы можем быть уверены, что её направляет лишь стремление дать лучшее своему ребёнку. Мы должны всегда любить наших матерей и пытаться отплатить им за их великую доброту.

Оглядываясь назад, я могу сказать, что все эти удары судьбы, все эти неприятные моменты, как и долгое и полное испытаний путешествие в Покхару, подготовили меня к следующему этапу жизни.

В ожидании ответа от Кармапы я оставался в монастыре Чангчуб Чолинг. Мать жила в лагере тибетских беженцев.

Я услышал, что рядом с лагерем была школа. Я никогда раньше не видел школу, и мне было очень любопытно, поэтому я пришёл туда и заглянул в один из классов. Учитель, Акху Кхедруб, был рад увидеть меня и пригласил войти в класс. Он спросил моё имя и записал его на доске. Он объяснил ученикам, как тулку появляется на свет и как его распознают.

Один из мальчиков спросил, как меня зовут. Я удивился, ведь учитель уже написал его на доске. Я спросил мальчика, умеет ли он читать по-тибетски. Когда он ответил утвердительно, я сказал, что ему следует прочесть моё имя на доске. Все засмеялись, хотя я не хотел смутить или принизить мальчика. Я просто сказал то, что думал.

Обучение в школе было разделено на шесть классов, и когда я пришёл, чтобы начать заниматься, Акху Кхедруб записал меня в третий класс, потому что я уже умел хорошо читать. Я послушно сделал, как мне сказали, и сел в переднем ряду.

В школе было много учителей. Среди них было три учителя-тибетца, которые очень заботились обо мне в начале моего путешествия в мир школы, – Ген Таши, монах [26] Ген Сочо и Акху Кхедруб. Поначалу я с трудом поспевал за моими товарищами из третьего класса, которые учились дольше меня. Я любил ходить в школу, и особенно мне нравились уроки тибетского языка. Я изучал английскую грамматику, математику и несколько других предметов. Я начал учиться писать тибетский алфавит. Несмотря на то, что я хорошо читал, я никогда не учился писать. Сначала это было очень непросто, но постепенно я научился писать хорошо. У меня были высокие оценки по всем предметам, кроме английского. В то время английский мне совершенно не давался. Он не только был скучным – я вообще был не способен его понять.

Учителя вытягивали меня каждый год, хотя я очень отставал по английскому. Наконец в пятом классе я остался на второй год из-за неуспехов в этом предмете. Я был расстроен, но в итоге завершил обучение!

В школе было весело. Занятия начинались в восемь утра и продолжались до половины четвёртого. Мальчики были примерно моего возраста, мы делились друг с другом историями и шутками и даже хулиганили, когда учителя не было в классе. Когда учитель возвращался, воцарялась такая тишина, что можно было услышать, как падает на пол булавка! У меня было несколько друзей, и мы обменивались небольшими подарками, чтобы скрепить нашу дружбу. Порой, когда мы дрались или у нас возникали небольшие конфликты, мы возвращали эти подарки, что означало нарушение нашей связи. Если мы не могли сделать такой же подарок, какой получили до этого, то мы заменяли его чем-то другим, чтобы объявить, что мы больше не друзья. Даже тогда у нас были нами же изобретённые правила общения и уважения к друзьям.

Моя деревенская школа в Покхаре

В монастыре мой день начинался очень рано: я умывался холодной водой, а затем, в половине седьмого, проходила утренняя молитва. Мы пели молитвы Манджушри и Зелёной Таре. Завтрак был простым: мы ели хлеб с маслом и пили тибетский чай перед короткой прогулкой до школы. Я возвращался в монастырь на обед, шёл обратно в школу и продолжал занятия до половины четвёртого. Однако летом мы с другими мальчиками ненадолго заглядывали на реку, чтобы быстро искупаться и потом уже бежать на обед и обратно в школу.

Летом река раздувалась от воды, стекавшей с гор, где таяли снега. В ней мы с друзьями купались. Я не умел плавать и думал, что это легко. Однажды я прыгнул в воду вместе с остальными, но не смог удержаться на поверхности. Я начал барахтаться и тонуть. Я думал, что погибну в водах реки. Затем я увидел ногу кого-то из ребят, проплывавшего рядом со мной. Я быстро схватился за ногу, и тот мальчик спас мне жизнь. Я наглотался столько воды, пока барахтался, что мне пришлось долго её выкашливать, пока я не смог опять дышать нормально. После этого я ужасно боялся заходить на глубину. Однако как-то раз я случайно зашёл в глубокое место и ухитрился выплыть к берегу без барахтанья. Я был рад, что в итоге научился плавать наравне с остальными.

Вечерняя пуджа в монастыре начиналась в четыре, а после неё происходил дружеский ужин, состоявший из питательной тхукпы (густой суп с лапшой или клёцками). После ужина мы снова собирались, чтобы петь молитвы и начитывать мани-мантру перед отходом ко сну.

У других молодых монахов была возможность после окончания пуджи играть до темноты. Дупсенг Ринпоче велел мне каждый вечер вслух заучивать тексты. Я без энтузиазма подчинялся и сидел отдельно от других, хотя мог слышать, как мои друзья радостно играли и перекрикивались. Мой ум отвлекался на эти звуки веселья, и я жаждал присоединиться к ним. Дупсенг Ринпоче отчитывал меня, когда я замолкал и терял сосредоточение. Я должен был продолжать начитывать тексты. Каким-то образом, мечась между желанием и неохотой, я выучил бóльшую часть текстов пудж, которые мы выполняли в монастыре каждый день и каждый месяц. Когда я собирался запомнить какой-то текст, мне уже не нужно было так сильно сосредоточиваться на нём – я просто повторял его и через какое-то время заучивал.

Как-то раз после школы я пошёл обратно в монастырь, чтобы принять участие в ежедневной пудже Махакалы. Я был голоден и пошёл прямо на кухню в поисках еды. Я увидел развешанные кусочки сушёного мяса и потихоньку откусил большой кусок. Внезапно зазвучал барабан, оповещавший о начале Махакала-пуджи. В панике я рассовал оставшееся мясо в складки моего монашеского одеяния и помчался в зал, чтобы присоединиться к ламам. У нас в монастыре жила кошка, которая свободно бродила по всем помещениям. Она учуяла мясо и направилась прямо ко мне, громко мяукая и отказываясь уходить, когда я пытался прогнать её. Дупсенг Ринпоче увидел это и что-то заподозрил. Я не решался произнести ни слова, поскольку взял это мясо без спроса. В конце концов у меня как-то получилось отогнать кошку. В тот раз мне чудом удалось избежать больших неприятностей! Я больше никогда не осмеливался брать еду на кухне без разрешения, как бы голоден я ни был!

Каждые несколько дней, когда у меня было свободное время, я ходил домой навестить мать. Она с любовью готовила для меня еду и сладости. Мы очень любили это время, проведённое вместе. Иногда она проверяла, что я выучил в школе и в монастыре. Она гордилась моим продвижением, моей решительностью и сосредоточенностью на школьной и религиозной жизни.

Когда наступало полнолуние, монастырь проводил ночное начитывание «Двадцати одного восхваления Таре». Мы ели вкусную, наваристую тхукпу. Два или три монаха собирали цампу у деревенских жителей, другие набирали крапивы и овощей. Всё, что им удавалось найти в лесу, шло в котёл, в котором варился бульон для блюда. В начале сессии пуджи мы пели громко и чётко. Но, поев тхукпы, мы начинали клевать носом и наши голоса ослабевали, а кое-кто даже засыпал! Вдруг из ниоткуда появлялся Дупсенг Ринпоче и быстро подбадривал нас подзатыльниками. После такого ужасного пробуждения мы громко и мелодично пели всю оставшуюся ночь. Если мы видели, что кого-то из нас начинало клонить ко сну, мы бросали в него скомканные кусочки бумаги или ещё что-нибудь, чтобы нарушить его дремоту. Естественно, все сразу начинали смеяться.

В монастыре не было электричества. Ночью мы зажигали свечи, а также простые керосиновые лампы, которые мастерили сами: мы наполняли стеклянные бутылки керосином, прокалывали дырки в пробках и вставляли в них скатанные вручную хлопковые фитили. Мы были довольно изобретательны в таких делах, потому что у нас было мало денег. Мы не знали, что дышать дымом от горящих ламп было вредно для здоровья. Мы просто радовались тому, что у нас есть свет.

Лама Шераб высекает на камне мани-мантру, пока Дупсенг Ринпоче и я наблюдаем за его работой

Жизнь была простой, беззаботной и наполненной духовной дисциплиной. Моё расписание позволяло мне совмещать молитвы со светским образованием – оба эти элемента были важны для обучения буддийского монаха. В то время у Дупсенга Ринпоче было около двадцати посвящённых монахов. Монастырь был беден – у нас не было настоящих монашеских одеяний, и мы носили жёлтую одежду или использовали кусочек красной ткани, чтобы символически изобразить необходимый вид одежды. Большинство монахов носили обычные рубашки и штаны и переодевались в традиционные монашеские одежды на время проведения Махакала-пуджи. А отправляясь домой, чтобы поесть, мы переодевались в повседневную одежду.

Со временем Дупсенг Ринпоче нанял кого-то, чтобы сшить мне комплект простой монашеской одежды, только с меньшим количеством складок. Такое одеяние называется дранг чу, и, чтобы носить его, мне всего лишь нужно было повязать бордовую полосу ткани вокруг талии. Сначала я отказывался носить его, потому что оно выглядело как юбка. Однако Дупсенг Ринпоче настоял, чтобы я носил его всё время, вместо того чтобы постоянно переодеваться в обычную одежду перед походом в школу. Ученики в деревенской школе были удивлены. Некоторые смеялись и дразнили меня из-за этой «юбки». Я так стеснялся, что спрятался в каком-то углу. Акху Кхедруб похвалил меня и сказал, что в этих одеяниях я выгляжу красиво. Постепенно все привыкли к моему новому облику, и я с гордостью носил это одеяние в школу.

У меня не было каких-то особых амбиций относительно учёбы. Я был больше озабочен тем, какими играми себя занять и как сделать игрушку из всего, что попадало мне в руки. Даже ножницы в доме матери были для меня игрушкой. Я воображал, что это велосипед: два кольца – это колёса; я мог «катать» их по земле и тащить по грязи, чтобы сымитировать след от велосипеда.

Я обожал делать бумажные самолётики и запускать их в воздух. Бумагу найти было трудно, поэтому я тайно вырывал страницы из своих тетрадей, чтобы складывать самолётики. Иногда я мог перестараться и выдернуть для этих целей почти всю тетрадку. Когда учителя обнаружили, что страниц не хватает, я получил хорошую взбучку. Дупсенг Ринпоче каждый месяц давал нам деньги на покупку тетрадей для домашней работы. Мы должны были отчитаться, что деньги истрачены так, как предполагалось. У нас было много домашних заданий, поэтому лишних страниц для изготовления самолётиков уж точно не имелось!

Мы с друзьями играли во всевозможные игры. Одна из них заключалась в том, что мы гоняли металлические обручи при помощи железного прутика. Шагая, я катил рядом свой обруч и называл его «мой велосипед». Мы старались перещеголять друг друга, пытаясь сбить «велосипед» товарища. Однажды Дупсенг Ринпоче отшлёпал меня, потому что я стал прямо-таки одержим этой игрой. Другая забава заключалась в том, чтобы использовать фантики от сладостей в качестве денег и ставить их на кон, играя в «камень, ножницы, бумага». У некоторых из нас были коллекции фантиков гораздо богаче, чем у других. Мы представляли, что это наши призы, и использовали их в играх на удачу. Мы изобретали такие простые игры и проводили друг с другом многие часы, наслаждаясь ими.

Раз в две или три недели монахи будили нас в предрассветный час, чтобы мы помогли им заготовить дрова для очагов. До леса надо было добираться около двух часов. Нам нужно было попасть туда очень рано, чтобы избежать встречи с лесничим, который бы конфисковал все дрова, если бы увидел нас с ними. Такая заготовка дров позволяла монастырю сэкономить на закупке топлива. Это была весёлая полевая вылазка для монахов, хотя иногда они получали травмы во время рубки или переноски дров. Дупсенг Ринпоче бережно дул им на раны, начитывая мантру с пожеланием скорейшего исцеления. У меня не было возможности поучаствовать в рубке деревьев или переноске дров, поскольку я был тулку и к тому же самым младшим мальчиком в монастыре. Я просто присоединялся к этой опасной прогулке, и они любезно позволяли мне идти с ними за компанию.

Мы очень любили дождь! Мы играли и гонялись друг за другом, промокая до нитки. Однако, когда случалась гроза, мы закрывали уши и скрывались под ближайшей крышей, потому что боялись, что в нас попадёт молния. Если лило как из ведра, то мы предпочитали играть в одном из наших любимых укрытий. Это было похоже на то, как если бы мы спрятались под водопадом, – струи тропического ливня мощными потоками стекали с оцинкованной крыши. Мы выпрыгивали наружу и запрыгивали обратно сквозь стену воды, от души веселясь. В такие моменты мы были опьянены блаженством. Дупсенг Ринпоче хмурился, видя, как мы играем под дождём. Он переживал, что мы простудимся или тяжело заболеем. Однако Акху Тендар всегда поддерживал нас, заявляя, что нам нужно позволить играть в воде, чтобы оставаться чистыми!

Пока я взрослел и немножко проказничал, мои знания Дхармы и самодисциплина возрастали. Дупсенг Ринпоче учил нас Дхарме, рассказывая истории о великих мастерах. Я восхищался этими мастерами и очень вдохновлялся историями о них. Со временем я стал относиться к практике Дхармы намного серьёзнее. Каждый вечер после ужина мы все должны были собраться перед Дупсенгом Ринпоче, чтобы прочитать несколько молитв. Я сидел рядом с ним, и он руководил пением садханы Авалокитешвары [27] и начитыванием мани-мантры в течение часа. Мы также читали молитву раскаяния под названием «Чишаг». В итоге мы стали называть эту ночную молитву «Лама Дордже». Хотя поначалу мы считали эти ночные собрания скучными, вскоре они вошли в привычку. Поскольку мы обладали склонностью к Дхарме, она стала неотделима от нашей повседневной жизни.

Постепенно мы привыкли посещать сессии Дупсенга Ринпоче, где он рассказывал истории и пел с нами молитвы, а также его регулярные учения. Ринпоче в основном рассказывал нам волнующие истории с толикой юмора или вдохновляющие биографии великих мастеров. Иногда во мне возникало глубокое чувство отречения [от сансары] и сострадания к другим. Иногда подобные мысли были столь интенсивными, что я мог бодрствовать всю ночь, просто думая о том, чтó я мог бы сделать в качестве помощи или служения другим. Несколько раз за ночь я думал о том, чтобы убежать из монастыря и отправиться в одну из пещер, где медитировал Миларепа, чтобы подражать ему. И всё же я не осмеливался так поступить. При свете дня я уже не мог поддерживать такую чистую мотивацию, потому что меня отвлекали друзья и я начинал играть с ними. Таким образом, мои устремления, связанные с Дхармой, были не очень стабильными, хотя, несомненно, семя Дхармы во мне начало давать побеги и разрастаться. Сегодня я осознаю, что если мы постоянно прикладываем усилия, подобно тому, как река непрерывно проходит по своему руслу, то однажды мы определённо сможем ослабить последствия всех своих проступков и развить больше просветлённых качеств.

Все, включая моих друзей, называли меня тулку. Признавая меня в качестве ламы-воплощенца, они либо уважали меня, либо ожидали от меня чего-то. Очень часто, когда я развлекался с друзьями, кто-то мог отозвать меня в сторону и через секунду вывалить на меня ворох всех своих проблем. Они надеялись, что я могу подсказать им, как их решить. Они верили, что я не был обычным человеком. Они хотели, чтобы я как следует изучил их вопрос и дал им действенный совет, хотя я не был взрослым мастером, опытным в предсказаниях. На самом деле мне тогда было всего девять или десять лет, и я пытался наслаждаться детством. Как же я должен был узнать, каким советом им можно помочь? Они спрашивали о своей семье, или о делах, или о том, как найти какую-то потерявшуюся вещь. От таких людей было трудно отделаться.

Когда я оказывал помощь, я не особо углублялся в описанную проблему и не позволял каким-либо своим эмоциям воздействовать на этот процесс. Я просто не интерпретировал проблему с помощью своего ума. Вместо этого я давал им совет в соответствии с моей первой мыслью. Я также начитывал простые молитвы и делал пожелания, чтобы у меня получилось оказать помощь этому человеку. Никто не учил меня такому методу предсказания – он сформировался у меня, когда люди начали искать у меня решения своих проблем. В таком нежном возрасте я чувствовал груз своей ответственности. Большинство моих предсказаний были всего лишь удачными догадками, но другие так не считали. Слухи разносились подобно лесному пожару, и ко мне обращалось всё больше людей.

Однажды мой школьный товарищ Сонам Чопел, который теперь является переводчиком с тибетского на английский, потерял свою дорогую китайскую ручку. Он разыскал меня и умолял помочь ему найти её. Он был уверен, что, раз я тулку, то должен знать, кто взял его ручку. Я ушёл на холм за школой, чтобы избежать его назойливых просьб. Однако он догнал меня и продолжил донимать меня на протяжении часа, пока наконец я не повернулся к нему и не сказал: «Посмотри на деревню под нами. Там есть дом с множеством зелёных листьев на крыше. Внутри этого дома находится девочка, у которой твоя ручка». Сонам незамедлительно отправился на поиски девочки; ручка и в самом деле была у неё. В благодарность он дал мне несколько монет.

Откровенно говоря, я чувствовал себя некомфортно, делая такие предсказания. Я предпочитал задействовать логику и объективное исследование, а не гадать о вещах, основываясь на интуиции. Тем не менее всё, что я говорил, оказывалось правдой и происходило именно так, как это являлось мне. Я просто говорил правду, когда меня спрашивали, и результаты оказывались такими, как я говорил. Хотя я чувствовал себя некомфортно, выполняя подобные гадания, иногда я зарабатывал немного денег, чтобы купить сладости, – и это было полезно!

В дальнейшем, когда Дупсенг Ринпоче скончался, досточтимый Тенга Ринпоче сказал, что мне следует прекратить эти предсказания. Вместо этого мне нужно научиться правильно выполнять мо – традиционное тибетское гадание на костях. Он дал мне кости и указание пройти десятидневный ретрит по практике Манджушри, чтобы обрести более глубокую мудрость, необходимую для гадания и изучения Дхармы. Я почему-то утратил способность делать гадание без использования мо. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как у меня получалось делать прорицания в столь юном возрасте. Я не могу объяснить это, но, возможно, я каким-то образом помог другим с помощью тех небольших знаний, которыми обладал.

В течение года, пока я находился в монастыре, Дупсенг Ринпоче получил ответ от Его Святейшества с рекомендациями относительно моего будущего. Ринпоче позвал мать и показал ей письмо. «Как следует позаботься о мальчике и обучи его. Очень скоро я приеду в Непал; тогда я увижу его и решу, что делать дальше», – таков был ответ Кармапы. Тогда мне было одиннадцать лет. Итак, теперь решение окончательно. Мать должна была позволить мне оставаться с Дупсенгом Ринпоче, пока не прибудет Кармапа.

Дупсенг Ринпоче отправился в Катманду, чтобы формально пригласить Его Святейшество посетить монастырь Чангчуб Чолинг, освятить храм и провести посвящение в монахи. Насыщенное расписание Кармапы не позволяло ему принять просьбу сразу же. Несомненно, Дупсенгу Ринпоче пришлось со слезами на глазах неоднократно умолять Его Святейшество, пока тот не согласился и не организовал двухдневный визит в Покхару. Когда Дупсенг Ринпоче получил подтверждение прибытия Его Святейшества, он сразу отправился за покупками там же, в Катманду. Он закупился парчой, едой и приобрёл небольшой столик, затем вернулся, чтобы поделиться добрыми новостями с тибетским сообществом и непальскими учениками. Дорога из Катманду в Покхару тогда ещё не была построена, и нужно было добираться на небольшом самолёте. До визита оставался ещё месяц, однако все были переполнены радостью и активно занимались приготовлениями. Я с нетерпением ожидал встречи с Его Святейшеством.

Когда мы жили в Долпо, мать рассказывала мне, что чёрная корона Кармапы была сделана из волос ста тысяч дакини [28] и что, если её не будут крепко держать, она улетит прочь. Я также узнал, что тот, кто увидит корону, уже не попадёт в низшие миры. Мне действительно не терпелось увидеть все эти великие вещи. В ночь перед прибытием Кармапы я не мог уснуть.

На следующий день воздух был наполнен ощущением предвкушения и волнения. Я не видел свежие фотографии Его Святейшества, поэтому он представлялся мне богоподобным существом с сияющей аурой и лучами яркого света, исходящего из каждой поры его кожи. Хотя я очень стремился увидеть его, я также боялся, что Кармапа прочтёт мои мысли и узнает обо всех моих шалостях, которые я совершил под кровом Дупсенга Ринпоче! Тогда мне точно придёт конец!

Когда наступил этот важный день, монастырь гудел от возбуждения: все ожидали прибытия Его Святейшества. Я поехал в аэропорт с Дупсенгом Ринпоче. Чтобы поприветствовать Его Святейшество, собралась целая толпа – возможно, они заодно хотели взглянуть хоть одним глазком на самолёт, поскольку тогда их нечасто можно было увидеть. Когда самолёт приземлился, я простодушно недоумевал, почему нет никакого гало или облака света вокруг него, подобно тому как будд и бодхисаттв на тханках изображали с яркими аурами. Я не мигая смотрел на самолёт: Кармапа был внутри, и уж его-то аура точно должна была просвечивать сквозь борта. Я не хотел пропустить момент, когда появится Его Святейшество! Из самолёта появился величественного вида лама со светлой кожей, и я подумал, что это, должно быть, Кармапа. Однако он отошёл в сторону и стал ждать. Потом я узнал, что это был Лопён Цечу Ринпоче. Затем вышел ещё один человек с ещё более сияющим выражением лица. Он помахал нам, стоя у двери самолёта, и начал грациозно спускаться по трапу. Это был Кармапа! Он забрался в ожидавший его джип и поехал в Покхару.

Пока мы возвращались из аэропорта в тибетский лагерь, Дупсенг Ринпоче ехал верхом. Когда мы добрались до лагеря, джип Кармапы всё ещё не прибыл. Дупсенг Ринпоче был единственным, кто знал, как нужно приветствовать Кармапу, и он был так занят, что не успел рассказать молодым монахам, как нужно действовать. На каждом из нас были специальные одеяния для особых случаев; мы выстроились вдоль дороги, чтобы встретить Кармапу. Когда Его Святейшество наконец прибыл, ему пришлось, не выходя из джипа, давать ламам указания, где нужно стоять. Мы с энтузиазмом бросились выполнять их.

В то время монастырь был простым одноэтажным зданием с единственной комнатой и оцинкованной крышей. В нём также был алтарный зал. Единственными новшествами, связанными с таким благоприятным событием, были небольшая комната, где должен был спать Его Святейшество, и тот маленький столик, который Дупсенг Ринпоче приобрёл в Катманду, чтобы им мог пользоваться Кармапа. Его Святейшество вошёл в монастырь, и тем же вечером он посвятил нас в монахи. Мы с замиранием сердца проходили полное посвящение, которое он нам даровал. Его Святейшество дал мне имя Карма Шедруб Чокьи Сенге, что означает «лев Дхармы, который движется к истине и практикует». Он заранее приготовил это имя, ещё когда находился в Катманду.

Мы благоговели перед Его Святейшеством Шестнадцатым Гьялвой Кармапой. Мы хотели видеть его и быть рядом с ним всё время. На следующий день Его Святейшество дал публичное посвящение Авалокитешвары рядом с аэропортом. Тысячи непальцев и тибетцев прибыли из разных районов Гималаев. Он даровал церемонию короны три раза и улетел в Катманду вскоре после этого. Перед отъездом он дал Дупсенгу Ринпоче горсть полудрагоценных кусочков бирюзы, кораллов и других ценных субстанций. Их нужно было использовать на содержание монастыря, обеспечение монахов едой, обучение и повышение общего благосостояния. Его Святейшество велел мне и дальше жить здесь на благо этого монастыря. Я должен был остаться в нём до конца жизни.

Дупсенг Ринпоче по настоянию Кармапы начал постепенно обновлять монастырь. Он послал Драгпу, управляющего монастыря, организовать сбор средств. Драгпа и пожилой лама Нгедон поехали из Покхары в Мустанг и Мананг, чтобы собрать необходимые средства. Они взяли с собой чёрно-белые фото с моим изображением, благословенные пилюли и письмо Кармапы. В течение полугода они путешествовали от деревни к деревне, собирая деньги. Они вернулись с небольшой суммой, которой хватило на возведение пристройки к монастырю. Вторая поездка, предпринятая ламой Гегья и ламой Нгедоном в Долпо, была ещё менее успешной, поскольку в те времена Долпо был очень бедным регионом. Этих усилий по сбору средств было недостаточно, чтобы кардинальным образом обустроить монастырь, но хватало, чтобы произвести небольшие улучшения.

В монастыре за мной присматривали несколько человек, и с каждым у меня были особые отношения. У Дупсенга Ринпоче была молодая племянница, Ани Карма Чодзин, и племянник – лама Акху Тендар, который был значительно старше её. Ани Карма Чодзин было шестнадцать, она была лишь на несколько лет старше меня, и Дупсенг Ринпоче уже посвятил её в монахини. Она готовила нам еду. Еды не хватало; рис был дорогим и потому считался редким угощением. Обычно мы использовали кукурузную муку для приготовления теста, которое смешивали с перцами чили, чтобы сделать простое блюдо. Мы часто ели кукурузу и непальское кодо либо просо, поскольку эти злаки было сравнительно проще выращивать, из-за чего они были более дешёвыми.

Ани Карма была трудолюбивой, хотя и немного вспыльчивой, и трогательно заботилась обо мне. Когда бы я ни заглянул на кухню попросить добавки, она никогда не отказывала мне. Раз в неделю она водила меня на реку и хорошенько отмывала меня. Я громко протестовал, потому что не умел как следует мыться. Как по мне, помыться означало просто залезть в реку, и я всегда так и делал!

Лама Тендар

Порой, когда мне хотелось поиграть, я мог прийти на кухню и постучать в горшки и кастрюли или раскидать кухонную утварь лишь для того, чтобы создать громкий шум. Ани Карма была тут как тут и бранила меня. Однажды я разбил что-то на кухне. Ани Карма так разозлилась, что пожаловалась Дупсенгу Ринпоче. Из-за этого у меня были кое-какие неприятности. Я был просто взбешён и спланировал свою месть. Я нашёл пару ножниц, проник в её спальню и начал кромсать красивую ткань, в которую Ани заворачивала свой сборник молитв. Когда от материала остались одни клочки, я убежал с видом победителя – я ощущал, что одержал великую победу. Тогда я испытал большое удовлетворение, отомстив ей подобным образом.

Позднее Ани Карма стала хорошей практикующей и выполнила много индивидуальных ретритов. Она скончалась несколько лет назад. Я навестил её, когда она заболела, дал ей свои благословения и начитал молитвы. Я также рассказал ей, как когда-то изрезал ткань, в которую она заворачивала сборник молитв. Она уже не могла вспомнить тот случай, но я рад, что у меня появилась возможность извиниться перед ней.

Лама Акху Тендар заботился обо мне как родной отец, и я называл его апа, то есть «отец». Он был тем, кто направлял меня, и моим доверенным лицом, поскольку Дупсенгу Ринпоче я открываться боялся, ведь он был очень строгим ламой. Когда мне исполнилось двенадцать, Дупсенг Ринпоче сказал мне выполнить ретрит по ньюнгне. Мы голодали целый день, и к вечеру я уже так изголодался, что думал, как бы не умереть без еды. Я начеркал на руке, что я голоден, и тайно показал это послание ламе Тендару. Он покачал головой и сказал, что я не должен вести себя так и что мне нужно просто терпеть. Когда я попытался сдержать подступившие слёзы, лама Тендар сжалился и вернулся со стаканом благословлённой воды с алтаря и связкой бананов. Я проглотил бананы, быстро и как можно тише выпил воду и сидел дальше так, словно ничего не произошло.

Ламе Тендару нравилось иногда дразнить меня. Однажды я завидел его издалека и, подбежав, обнял его. Он стряхнул меня с себя и заговорил со мной на непальском вместо привычного тибетского, притворяясь, что не знает меня: «Кто этот мальчик? Я не знаю тебя. Уходи!». Я был озадачен. Как мог этот человек выглядеть и говорить как лама Тендар, но при этом быть кем-то ещё? Когда я повстречал ламу Тендара снова, я расспросил его о том, где он был накануне. Он сделал невозмутимое лицо и заявил, что ничего не знает о той встрече, которую я якобы придумал.

Моё монашеское обучение было основательным и всеобъемлющим. Я заучивал наизусть ритуальные тексты и мудры, учился играть на кимвалах и учился функциям умдзе, или мастера ритуального пения. Однако мне не приходилось учиться тому, как изготавливать торма или играть на гьялинге – духовом инструменте, использующимся в ходе пудж. Дупсенг Ринпоче планировал, какие именно наставления я должен получать, и обязывал меня соблюдать строгую дисциплину.

Каждый день я должен был заучивать две страницы текста, а к концу дня воспроизводить их по памяти. Если я забывал слова, меня наказывали. Иногда, если Дупсенг Ринпоче выходил из комнаты, пока я читал и заучивал тексты, я частенько отвлекался, глядя по сторонам в поисках чего-нибудь, с чем можно было поиграть. Когда я слышал его шаги, я притворялся, что погружён в чтение текста. Даже несмотря на то, что заучивание давалось мне хорошо, игры были моим приоритетом. Если я заигрывался, это обязательно проявлялось вечером, когда я отчитывался о выученном, и наказание было неизбежным!

Вместе с молодыми монахами в монастыре Чангчуб Чолинг, Покхара (Ани Карма – самая высокая из детей в переднем ряду)

Дупсенг Ринпоче также дал мне устные передачи многих ритуальных текстов и наставлений по учениям разных кармап и других великих мастеров. Согласно тибетской буддийской традиции, прежде чем приступить к изучению какого-либо текста, практикующий должен получить устную передачу на этот текст – это одна из форм благословения гуру. Обычно мы получаем такие передачи от мастера, кто аналогичным образом получил необходимую передачу от своего гуру. Когда благословения получают именно так, практика остаётся подлинной.

В то время в Покхаре я был единственным ламой-воплощенцем и потому стал довольно знаменитым. Ламы из отдалённых деревень приглашали меня к себе домой – там они усаживали меня на трон, пока сами выполняли какую-нибудь пуджу. Они обращались со мной как с членом королевской семьи. Прежде чем подавали еду, приходили две женщины с горшком воды и мыли мне руки. После того как я заканчивал есть, две другие женщины мыли мне руки и рот. Я просто сидел на троне, и от меня больше ничего не требовалось. Я был слишком юн, чтобы проводить пуджи. Лучшее, что я мог сделать, – это подстраиваться под планы моих гостей. Ночью, если у них было празднество в национальном стиле, я мог либо наблюдать за ним со своего трона, либо спать на своём троне. Мой трон был моим миром. Когда кто-нибудь умирал, его родственники приглашали лам и меня, чтобы начитывать молитвы. Как правило, я приезжал с тремя или четырьмя ламами. Однако нам обычно не приходилось читать молитвы, поскольку непальские ламы делали всё сами.

Каждое утро, прежде чем приступать к занятиям, мы должны были бегать и делать прочие физические упражнения на открытом воздухе. Однажды утром, пока мы выполняли этот ежедневный ритуал, мы заметили в отдалении множество шатров. Лошади и люди сновали между ними. Из одного шатра появился благородного вида человек; он направился ко мне, держа хадак. Замерев, я просто глазел на него, пока он подходил всё ближе. Кто-то шепнул мне, что это был король Мустанга. Я слышал о нём раньше. Он тоже был учеником предыдущего Шангпы Ринпоче. Однако я очень нервничал, не зная, как правильно обращаться к нему.

Он подошёл ко мне, скромно поднёс мне хадак и попросил у меня благословений. Мы все удивились его уважительному и скромному жесту. Дальше я помню только то, что я был в его шатре, а он подавал мне тибетский чай и сушёное мясо. Он постоянно повторял фразу «нгей цавей лама», что означает «мой коренной гуру». Король, королева и их свита, состоявшая из множества помощников, с волнением и радостью получили мои благословения. Прежде чем я ушёл, король приготовил деликатесы из Мустанга – там было немало угощений! Один из его помощников отнёс дары в монастырь. Дупсенг Ринпоче был обрадован, когда я передал все подношения ему. С той первой встречи всякий раз, когда король Мустанга посещал меня с визитом, он привозил множество даров.

Подобным образом ещё один близкий ученик предыдущего Шангпы Ринпоче разыскал меня, пока я изучал тибетскую грамматику и историю в доме Акху Кхедруба. Этот ученик был пожилым человеком; его привели из лагеря тибетских беженцев. Он разволновался и был слегка шокирован, увидев меня. Он простирался передо мной и безостановочно плакал. Он поднёс мне хадак и золотую монету с изображением королевы Великобритании. Он рассказал нам, что после смерти предыдущего Шангпы Ринпоче он горячо молился о том, чтобы повидать его воплощение. И наконец его желание исполнилось! Он добавил, что, умри он в этот самый момент, он бы ни о чём не жалел и с радостью принял бы свою судьбу. Больше я ни разу его не видел.

Искренняя преданность этого человека своему гуру всех очень тронула. Пока я шёл обратно в монастырь, я подбрасывал и ловил ту золотую монету; пара мальчишек предупредили меня, что нехорошо играть с монетой, так как можно её потерять. Я нацелился монетой на одного из них, словно собираясь бросить её ему. В то время я понятия не имел о ценности золота. Однако я сдержался и сжал монету покрепче в своей ладони. Вернувшись, я отдал её Дупсенгу Ринпоче. Он был в полном восторге и раз за разом осматривал её, чтобы убедиться в её подлинности. Он спрятал её в безопасное место и потом сказал, что я готов отправиться в паломничество в Катманду.

Я не могу описать счастье, которое испытал! Мать тоже была очень рада. Она не переставала представлять себе это паломничество и постоянно напоминала о нём Дупсенгу Ринпоче. Мать зарабатывала сорок рупий в месяц на ковровой фабрике в тибетском лагере, и она дала мне пять из них. Пять рупий были драгоценным даром при таком доходе, который едва обеспечивал ей возможность выжить. Дупсенг Ринпоче собрал немного денег с помощью жителей деревни. Золотая монета, поднесённая близким учеником Первого Шангпы Ринпоче, была продана за кругленькую сумму. Я помню, что авиабилет на взрослого стоил семьдесят рупий, а на ребёнка – сорок пять. Лама Тендар был моим сопровождающим в этом путешествии.

Я был очень взволнован, предвкушая свой первый полёт на самолёте. В то время в аэропорту Покхары не было бетонной посадочной полосы – просто плоская земляная площадка, поросшая травой. Самолёт, в который мы сели, был маленький Twin Otter вместимостью 14 человек. Пилот смотрелся очень красиво в своей униформе с чёрно-белыми полосами на погонах. Стюардесса раздавала сладости, что немало меня порадовало. Всё, что касалось этого полёта, являлось для меня невероятным маленьким открытием. Я выглядывал в окно и видел, что шёл сильный дождь. Так интересно было наблюдать, как капли дождя двигаются горизонтально, а не вертикально!

Когда мы приземлились в аэропорту Катманду, мы взяли такси – очередной мой первый раз! Мне было всего двенадцать лет – и внезапно случилось столько всего нового. Сверкающие огни и радио в такси очаровали меня. Мы прибыли в гостиницу в Джавалкхеле, которой управлял человек по имени Гьялпо – он, как и мы, когда-то жил в лагере беженцев в Покхаре. Гьялпо и его семья угостили нас ужином и на следующий день повели осмотреть окрестности. Племянница ламы Тендара, Калден, присоединилась к нашему путешествию из Покхары в Катманду. Она хорошо заботилась обо мне, когда лама Тендар ненадолго уехал по делам. Я оставался с этой семьёй в течение нескольких дней и немного поплакал, скучая по ламе Тендару. Они были очень добры, превратив невысокий металлический ящик для одежды в кровать, на которой я мог спать. Они положили на него матрас, и пока я спал в этой относительной роскоши, они разместились на полу. Они старались находиться со мной, потому что знали, что я привык засыпать рядом с ламой Тендаром. На следующий день Калден отвела меня в зоопарк и даже купила мне сладостей. Когда лама Тендар наконец вернулся, мы поехали на несколько дней в Киртипур с визитом к ламе по имени Кункхьяб.

Киртипур был похож на деревню. Моему детскому уму он показался хуже, чем Покхара. Лама Кункхьяб был главным ламой в небольшом храме в Киртипуре. Во время ужина он затевал со мной игру. Он нацарапывал несколько слов на клочке бумаги и спрашивал меня, какой это был язык – китайский или английский. Я не знал, в чём разница, да это и не имело никакого значения для меня. На самом деле мне тогда начинало казаться, что мы оставались в этом доме потому, что лама Тендар, похоже, не хотел ехать дальше, в Катманду.

Мне же не терпелось отправиться в Катманду. Все эти задержки были частью путешествия, но тогда я не понимал этого. Каждый раз, когда я спрашивал ламу Тендара, когда мы уже отправимся, он просто говорил: «Скоро». Я дулся и хандрил; я и правда вёл себя как избалованный ребёнок. Однажды, когда лама Тендар был погружён в чтение, я стал твердить, что хочу поехать в Катманду. Он пришёл в ярость и даже оттолкнул меня, так что я упал на кучу сена. Я не ушибся – разве что это был удар по моему маленькому сердцу, – но я разозлился. Я не стал молчать и сказал, что он изменился – что он уже не тот любящий лама Тендар, который был в Покхаре. В приступе злости я сбежал и, обиженный, прятался от него до конца дня. На следующий день он пробовал как-то извиниться, но я не реагировал. Наконец он согласился поехать в Катманду.

Я мгновенно забыл о наших спорах и помчался в свою комнату, чтобы собрать вещи. Лама Кункхьяб дал мне немного денег, которые я сразу же отдал ламе Тендару, – это была часть моего обучения: не носить с собой денег и отдавать их моему опекуну на сохранение. Я часто заигрывал с мыслью о том, чтобы оставить себе часть денег, которые давали мне, дабы я мог купить то, что я хотел. Но я боялся, что Дупсенг Ринпоче каким-то образом узнает об этом и всё плохо кончится.

Мы отправились в Катманду и на этот раз путешествовали без промежуточных остановок. Когда мы въехали в город, я увидел магазин, где продавались всевозможные игрушки. Маленький грузовичок с металлическим корпусом притянул мой взгляд. Я представлял себе, как играю с ним по возвращении в Покхару, нагружая его всякими мелочами вроде камешков и возя его туда-сюда, чтобы впечатлить своих товарищей. Эта фантастическая игрушка подарила бы нам многие часы развлечений – совсем не то, что металлические прутики и обручи, с которыми мы играли. Я не мог понять, почему лама Тендар отказался купить мне её.

Я неохотно плёлся за ним, пока он ругался и угрожал, пытаясь убедить меня, что та игрушка того не стоила. Я могу быть упрямым и настойчивым, если на чём-то зацикливаюсь. Возможно, я унаследовал это свойство от матери. Она не сдавалась, снова и снова упорно продолжала свои усилия, которые в итоге всегда вознаграждались. В дальнейшем я осознал, что подобную настойчивость можно использовать позитивным образом. Если направить её в подходящем направлении, она станет очень хорошей добродетелью. Тем временем лама Тендар был вынужден мириться с моими постоянными капризами, и совсем скоро мы вернулись в тот магазин.

Переполненный радостью от только что приобретённой игрушки, я привязал к ней верёвочку и стал везде таскать за собой. Хотя это была всего лишь игрушка, для меня она была почти как настоящий грузовик с воображаемым двигателем. Мы с ламой Тендаром были из совсем разных поколений, и за время путешествий нам пришлось привыкнуть друг к другу. Я рад, что он позволил мне тогда оставаться ребёнком. Я тоже хранил его секреты и позволял ему наслаждаться моментами, когда он делал себе какие-то поблажки. Однажды он очень удивил меня, купив часы с чёрным циферблатом; он велел мне не рассказывать об этом Дупсенгу Ринпоче. Бывало, он покупал себе ещё что-нибудь, а я никому не рассказывал об этом – до настоящего момента.

Одним из мест, где мы останавливались, была ступа Сваямбху, святое место паломничества [29]. Пока мы находились там, друг ламы Тендара, тоже лама, пригласил нас на чтение сутр в дом одной непальской семьи в Баладжу. Мы зачитывали вслух одну из сутр традиции шентонг – «Сутру запредельной мудрости», состоящую из восьми тысяч строф; она известна под названием «Праджняпарамита-сутра». После занятия мы наслаждались отличным обедом и сладким чаем, и вдруг в комнату вошёл человек. Он выглядел необычно: слегка заострённая голова и неправильной формы рот, а также большие уши. Он передвигался по дому с особой грацией, почти паря в воздухе.

Я подумал, что, если бы в нашем мире существовали призраки, они бы точно выглядели так, как он. Самым странным оказался его выговор – я нашёл его очень забавным. Всякий раз, когда он начинал говорить, я вынужден был прилагать большие усилия, чтобы сдержать смех. Я не хотел показаться грубым, но ничего не мог с собой поделать. После упорных попыток сдержать себя я взорвался громким хохотом. Я так сильно смеялся, что у меня заболел живот и слёзы потекли по лицу; и всё это время оба ламы смотрели на меня со строгостью и недоумением. В конце концов они решили сделать перерыв, потому что моё ужасно неподобающее поведение нарушало процесс чтения молитв. Лама Тендар хорошенько меня отругал. Когда пришло время продолжить пуджу, я испытал немалое облегчение, узнав, что тот господин, который вызвал у меня приступ хохота, уже ушёл. И по сей день меня очень легко рассмешить, и когда что-то забавное или необычное происходит поблизости или просто приходит на ум, я не могу сдерживать смех.

Моё первое паломничество было наполнено множеством новых открытий – от полёта на самолёте до необычных встреч и маленьких инцидентов, случавшихся в дороге. Одним из последних людей, которые очень меня тронули, был лама Нгедон Джинпа, с которым я повстречался на Сваямбху. Он был вежливым человеком с мягкой речью и дал мне ценные советы о том, как быть хорошим. Он был очень гостеприимным и давал мне чиуру – непальское блюдо из битого риса, а также масло, сахар и чай.

Хотя всё происходившее воспринималось мной как приключение и праздник, во время посещения святых мест я чувствовал присутствие Будды и сразу же ощущал, что я стал ближе к нему. В своём юном уме я ощущал, как Будда даёт мне всё больше благословения для священных обходов и подношений.

По возвращении из Катманду я заболел туберкулёзом. Я так плохо ел, что стал похож на собственную тень. Единственный доктор в округе жил в христианском миссионерском центре в семнадцати километрах от монастыря. На протяжении шести ужасных месяцев я должен был ходить туда три раза в неделю на уколы. Всё это время, ставшее для меня суровым испытанием, Дупсенг Ринпоче каждый раз давал мне на дорогу пятьдесят центов или одну рупию. Казалось, этот акт доброты был тем способом, с помощью которого он подбадривал меня, ребёнка, чтобы я не испугался этих жутких шприцев и завершил лечение. После каждого укола я покупал в столовой чашку чая и кусочек хлеба. Этот перекус был моей приятной наградой, а затем я шёл обратно в монастырь. Через полгода я полностью выздоровел. Я набрал потерянный вес и даже немножко прибавил благодаря тем перекусам и особым угощениям от матери. Она делала для меня питательные блюда из цампы, бульона, теста и масла всякий раз, когда я навещал её.

Хотя я чувствовал себя плохо, я продолжал поддерживать свой строгий режим в плане заучивания текстов ритуалов и молитв. Дупсенг Ринпоче был добрым и заботливым, когда это было необходимо, оставаясь при этом строгим и требовательным. Что бы ни происходило, каждый вечер я должен был воспроизвести наизусть две страницы текстов. Если я что-то недоучивал, в качестве наказания меня могли отлупить. Иногда я очень переживал, что вечером после проверки получу тумаков, – из-за этих страхов я мог напрочь всё забыть во время проверки, хотя честно зубрил тексты целый день. Если же у меня получалось хорошо, Дупсенг Ринпоче награждал меня конфетами и печеньем. Несмотря на его строгость, я благодарен ему за терпение и неуклонное стремление научить меня.

Моё обучение продолжалось несколько лет. Наши совместные усилия принесли свои плоды, когда я смог запомнить все важнейшие тексты и без труда воспроизводил их по памяти во время пудж и ритуалов. Порой по вечерам я совершал досадные оплошности – я мог крепко уснуть прямо посреди пуджи. Дупсенг Ринпоче – остроглазый орёл, не теряющий бдительности, – бросал в меня что-нибудь, явно метя мне в голову, причём выбирал для этого что-то достаточно твёрдое, чтобы вернуть меня из моих астральных путешествий в настоящее и снова сделать бодрым и сосредоточенным. Как-то раз, когда я начал клевать носом, он тихо поднялся со своего трона и подошёл ко мне. Прежде чем я почувствовал его приближение, он приложил меня головой об стол. Я был так шокирован, что даже не смог сразу заплакать. Каким-то образом мне удалось попросить прощения. Мои губы были разбиты в кровь, и когда я всё-таки расплакался, то не мог остановиться и рыдал несколько часов. Лама Тендар утешал меня в своей обычной мягкой манере, а Дупсенг Ринпоче что-то подарил мне. Его суровость происходила из любви ко мне, поэтому он часто «подслащивал» такие методы приятными мелочами, и я моментально приходил в норму.

Я смиренно принимал достававшиеся мне тумаки и был уверен, что такая дисциплина была необходимой. Тогда это был единственный способ приструнить монахов, а я, будучи молодым ринпоче, должен был оправдывать высокие ожидания. Иногда я был игривым и шаловливым. Это нарушало процесс обучения и совсем не радовало пожилых лам, которые были очень строгими, несмотря на то что я был ещё очень юн. В основном я подчинялся и не бедокурил намеренно. Тем не менее моё поведение снова стало вызывать много вопросов, когда я отправился во второе паломничество в Катманду.

Мне было 15 лет, когда я впервые встретил ламу Нгедона Джинпу в Катманду. По моим первым впечатлениям, он был очень мягким и беззаботным человеком. Пробыв с ним некоторое время, я обнаружил, что он был столь же строгим, как и Дупсенг Ринпоче. Во втором паломничестве меня сопровождали двое лам – Геджунг и Гегья. Я обожал находить друзей среди местных и заниматься чем-то новым. Лама Нгедон Джинпа не одобрял то, что я постоянно занимаюсь приятным времяпрепровождением. Он предпочитал, чтобы я оставался в храме Сваямбху вместе с ним. У меня было представление, что я приехал на каникулы и в паломничество, так почему же я должен был сидеть в комнате, всё время читая тексты? Я не мог высказать это ему, но я постоянно чувствовал себя некомфортно. Когда он каждый день ходил в город за покупками, он запирал меня в комнате, дабы удостовериться, что я сосредоточусь на предписанных заданиях. Главным же из них было заучивать тексты. Он возвращался в обед с запасом продуктов, и у меня был перерыв, чтобы сходить в туалет.

Нгедон Джинпа был строгим и всё контролировал, поэтому я очень удивился, когда однажды он согласился отпустить меня в компании двух лам посетить холм Нагарджуны в Западном Катманду. Я наконец-то мог прогуляться по окрестностям и поболтать со своими друзьями-ламами, пока мы совершали обход ступы, расположенной на вершине холма, который обозначает трон Будды.

Холм Нагарджуны был виден за ступой Сваямбху. Дорога занимала целый день: ранним утром мы начинали карабкаться в гору. Когда мы наконец достигли вершины к часу дня, нам открылся восхитительный вид на Катманду. Казалось, город мог уместиться в моей ладони, окружённый гигантскими пиками Гималаев. Сильный и далеко не тёплый ветер напрочь сдул нашу усталость, и мы были поражены своими успехами в альпинизме. После простой трапезы, помолившись на месте паломничества, мы вернулись. Я настаивал, чтобы перед возвращением мы посетили ступу Боднатх. Это не соответствовало изначальному плану: ламы обещали моему опекуну, что сразу отведут меня на Сваямбху.

С чашками в руках сидят (слева направо) Дупсенг Ринпоче, я, Бокар Ринпоче

Дело было в том, что я хотел посетить своего дядю – того самого, с которым мы жили в Дхорпатане. Теперь он проживал рядом с Боднатхом, и я хотел навестить его и провести с ним какое-то время. Монахи согласились, и я остался у него на два дня, пока сами они посещали собственную родню в Джавалакхеле. Мой дядя жил один в маленьком шатре рядом с рисовым полем. Помню, что приготовление пищи происходило прямо посреди шатра, и мы сидели вокруг очага на тоненьких подушках. Жизнь была простой и включала лишь самое необходимое, но я чувствовал себя свободным, поскольку дядя отпускал меня гулять везде, где я хотел. Я был очень рад побыть с ним после такой долгой разлуки.

Моё счастье закончилось, когда внезапно появился лама Нгедон Джинпа, пока я совершал обход ступы. Я должен был вернуться ещё два дня назад, и он приехал, чтобы найти меня. Он был в ярости, ведь я не рассказал ему, куда отправился. Дупсенг Ринпоче передал меня ему на поруки, и он напомнил мне, что, будучи ринпоче, я должен быть более ответственным и не упускать из вида общую картину моего предназначения. Когда я отвёл ламу Нгедона к моему дяде, чтобы собрать вещи, он был в ужасе от простоты нашего быта и отсутствия минимальных удобств. По его мнению, мне не пристало жить в таких нищенских условиях. Но я не замечал, что дом моего дяди был слишком скромным или бедным. Я почувствовал обиду, поскольку это звучало как оскорбление для моего дяди. Для меня было в новинку представление, что мне как ринпоче необходимо придерживаться определённых стандартов в выборе места жительства.

Я очень грустил, уезжая от дяди. Упаковывая свои вещи, я ощущал целый поток эмоций. Я ценил связь с моей семьёй и был благодарен за время, проведённое с ним. Беззаботные дни, проведённые в Боднатхе, были той передышкой, в которой я нуждался, прежде чем возвращаться на Сваямбху. Местные пожилые монахи просто не знали, как обращаться с таким молодым человеком. Разрыв между поколениями был очень болезненным, и мы это понимали; к тому же они дразнили меня за мой акцент. К счастью, два месяца пролетели быстро. Вскоре я уже готовился вернуться в монастырь. Однако перед обратным путешествием во мне вспыхнула новая страсть.

Перед отъездом в монастырь мы пошли за покупками. В одном скромном магазинчике я вдруг застыл как вкопанный – но не из-за какого-то духовного озарения, а из-за одной вещи, которая сверкала в свете ламп. Это был фотоаппарат, и я захотел его. Я становлюсь довольно упрямым, когда начинаю зацикливаться на чём-то. В данном случае моей целью стал фотоаппарат, и это снова произошло. Ничто не могло помешать мне завладеть им – этой простой пластиковой фотокамерой, которая стоила семнадцать рупий. Всё, что вам нужно было сделать, – это вставить в неё катушку плёнки, и можно было делать фотографии. Возможно, именно гены художника, унаследованные от моего отца, заставили меня дать кучу обещаний моему опекуну.

Я обещал, что буду прилежно учиться, вести себя чудесно, работать не покладая рук и беспрекословно подчиняться Дупсенгу Ринпоче. Я обещал сделать всё что угодно, только чтобы у меня оказалась эта камера! Лама отказался и напомнил, что это совсем не игрушка и что даже у него, взрослого человека, не было такой камеры. Несмотря на его предупреждения, что Дупсенг Ринпоче будет очень злиться из-за моего поведения, я отказывался двигаться с места. Вот в какую позу я встал, лишь бы заполучить камеру. Наконец он дал мне часть денег, доверенных ему Дупсенгом Ринпоче. Он поторговался с продавцом и добился небольшой скидки – вот так у меня появилась моя первая камера!

Когда я вернулся в Покхару, я делал живописные фото реки и окрестностей. Я обожал фотографировать, но вскоре обнаружил, что это было дорогое хобби. Нужны были деньги, чтобы проявлять плёнки, и мне приходилось быть бережливым. Я купил простое приспособление из двух стеклянных панелей, немного чернил, реактивов и фотобумаги, чтобы проявлять чёрно-белые фото под лучами солнца. В то время у нас не было интернета и ютьюба, где можно было бы научиться новым навыкам. Было очень интересно экспериментировать с фотографированием и проявкой. Это совсем не то, что делать цифровые фото на вашем телефоне или цифровой камере. Первые мои попытки были не особо успешными. Большинство моих фотографий получались смазанными. Однажды наш монастырь посетил Бокар Ринпоче, и я захотел как можно более профессионально его сфотографировать. Поскольку у меня не было штатива, я попросил одного из лам наклониться так, чтобы я смог разместить камеру у него на спине и сделать идеальный снимок. Каким же гением я себя считал! Но когда я проявил негативы, вся плёнка оказалась засвеченной, за исключением двух кадров. Тем не менее это стало началом моего горячего увлечения фотографией.

Взаимозависимость и природа реальности

Мы часто пытаемся зафиксировать на фотографиях какие-то моменты, людей и места. Фотографии – это результат действия сочетания различных элементов, электроники, бумаги, реактивов и чернил. Есть ещё навык фотографа, который выбирает угол съёмки, освещение и композицию. Фотография не может возникнуть сама по себе, но является результатом последовательности взаимозависимых вещей. Если мы исключим хотя бы одно звено, фотографии не будет. Хотя отпечаток создаёт некую узнаваемую форму, он на самом деле не является постоянной репрезентацией изображаемого объекта. То, что мы видим на фотографии, никогда уже не повторится.

Подобным образом, когда мы смотрим на радугу, мы воспринимаем её как иллюзию. Мы воспринимаем её яркость, насыщенность различных цветов, а также прозрачность. Тем не менее мы не можем схватить или удержать радугу. Реальность этого явления не существует сама по себе, но представляет собой кульминацию сочетания взаимозависимых частиц, которые эту иллюзию образуют.

Всё вокруг нас обладает природой «пустотности». Когда мы анализируем реальность «я» и явлений, мы не можем обнаружить какое-либо изолированное существование – но лишь существование вещей, зависящих друг от друга. Таким образом, взаимозависимость – это природа реальности.

Одним из главных поворотных пунктов моей жизни в те юные годы стала встреча с очень мудрым и добрым учителем, который был также выдающимся практикующим. Его звали Кхуну Лама Тензин Гьялцен. Он был индусом, и люди обычно звали его Кхуну Ринпоче.

Он родился в 1895 году в деревне Сумнам в долине Киннаур, Индия (сейчас это штат Химачал-Прадеш). Его отец принадлежал к школе Ньингма, а его мать – к Другпа Кагью. В юном возрасте Кхуну Ринпоче уже освоил четыре главные традиции ваджраяны [30]. Перечень его достижений подобен некому фантастическому резюме с описанием разнообразных талантов и стремлений, вдохновлённых поиском Дхармы. Он владел санскритом и пали, хорошо разбирался в тибетской, санскритской и буддийской философии, в медицине, поэзии и литературоведении. Он также выступал наставником для многих благородных семей, и среди множества его учеников был Его Святейшество Четырнадцатый Далай-лама. Он объехал всю Индию и весь Тибет, осваивая философское знание и получая устные наставления по сутрам и тантрам. В Тибете он учился в монастырях Сера и Дрепунг. Он провёл четырнадцать лет в Кхаме, обучаясь у мастеров всех школ. Наконец он вернулся в Индию, где жил как истинный аскет. Находясь в Варанаси, он писал стихи. Эти чудесные строфы можно найти в книге «Обширная как небеса, глубокая как море: строфы, восхваляющие бодхичитту» (Vast as the Heavens, Deep as the Sea: Verses in Praise of Bodhicitta) [31].

Когда мы впервые услышали, что Кхуну Ринпоче даёт учения в Катманду, Дупсенг Ринпоче незамедлительно послал ему приглашение, прося дать учения в монастыре Чангчуб Чолинг. Даже спустя несколько месяцев мы не получили ответа, поэтому решили отправиться в Катманду, чтобы пригласить его лично. Однако, когда мы прибыли, оказалось, что он в этот же день отбыл в Покхару. Кхуну Ринпоче уже был в нашем монастыре, когда мы вернулись. По возвращении, ещё до того как мы повидались с Кхуну Ринпоче, Дупсенг разрыдался от счастья и объявил: «Наконец-то на нас упала Золотая Скала!» [32]. Он был настолько переполнен радостью, что не выдержал и, увидев Кхуну Ринпоче, разрыдался ещё сильнее.

Хотя я не был так взволнован, я не мог не ощущать некое благоговение. Я ожидал увидеть старого мастера в монашеских одеяниях ваджраяны. Вместо этого перед нами предстало это лысое, неимоверно бодрое существо. Совсем не так я представлял себе семидесятисемилетнего старика! Он носил очки в круглой оправе с толстыми линзами, из-за которых один его глаз казался крупнее, чем другой. Он был худой и высокий, а его тело – в его-то возрасте – отнюдь не было согбенным, подобно стволу бамбука. К его рубашке был прикреплён круглый значок с изображением Миларепы. Однако больше всего удивляло то, что, хотя он был одет в простую жёлтую тунику, от него исходила аура величия. Она пронизывала воздух – впечатляющая, но при этом лёгкая и успокаивающая. Я знал, что находился в присутствии необычайного существа. Я хотел быть поближе к нему и задать побольше вопросов о его жизни, но я не осмеливался приблизиться. Я беспокоился, что могу нарушить его медитацию и практику. У меня была возможность находиться рядом с ним, но, когда это происходило, я просто забывал о своём вопросе. Я просто смотрел на него и ожидал, пока он что-нибудь скажет. Он дал мне несколько драгоценных советов. Он призывал меня изучать буддийскую философию и быть добрым со всеми, включая животных и других существ. Каждое его слово было для меня подобно нектару, и до сего дня я помню, что он говорил, и стараюсь применять его советы.

Кхуну Ринпоче дал мне семена дерева бодхи из Бодхгаи. Эти семена дают всем, кто туда приезжает. Мы замачивали каждое семечко в воде и пили её, когда испытывали жажду. Это одна из форм благословения и символ бодхичитты; благодаря этому в нас развивается просветлённый ум.

Среди прочих учений, которые Дупсенг Ринпоче попросил у Кхуну Ринпоче, были учения по «Драгоценному украшению освобождения» Гампопы, «Драгоценной гирлянде высшего пути» Гампопы, «Бодхичарья-аватаре» Шантидевы и «Тридцати строфам по тибетской грамматике» Тхонми Самбхоты. Наши занятия начались на следующий же день. Кхуну Ринпоче говорил, как нам важно выучить наизусть коренной текст «Бодхичарья-аватары». После первого занятия я завёл себе привычку ходить на вершину холма каждое утро, чтобы учить этот коренной текст. Я не мог этого не сделать, но не из-за страха наказания или каких-то других неприятных последствий, а потому, что, по моим ощущениям, это было для меня наиболее естественно. Я даже с некоторым нетерпением ожидал каждого утра.

В ходе учений, которые длились двадцать пять дней, Кхуну Ринпоче не использовал никакие тексты или записи. Он всегда сидел прямой, как стрела, и знание просто изливались из него, словно его живот был бездонным хранилищем драгоценной мудрости. В ходе каждого занятия я был в высшей степени сосредоточенным, делая записи и стараясь максимально правильно воспроизводить все заученные коренные тексты учений. Он давал нам наставления по «Драгоценному украшению освобождения» в течение долгих двух часов перед нашей ежедневной Махакала-пуджей, начинавшейся в четыре часа. Несмотря на его сильный акцент, мы понимали его, и, хотя начинал он обычно сбивчиво, вскоре он вспоминал все необходимые слова и говорил уже без перерыва. Всё, что было связано с ним, вдохновляло меня. Я начал серьёзно заниматься. Я стремился быть как он.

Кхуну Ринпоче

Прибыв в Покхару, Кхуну Ринпоче имел с собой лишь одежду, которая была на нём. Сопровождала его Нени Ринпоче. Она была преданной ученицей и великолепной практикующей. Она путешествовала с ним на ретриты и усердствовала в своём обучении, даже несмотря на то, что в одной из поездок в Бодхгаю подхватила туберкулёз. Изначально её знали под именем Шераб Тхубтен – дакини линии преемственности Дрикунг Кагью, которая сбежала из Тибета в Индию. Нени Ринпоче родилась в 1927 году и посетила множество святых мест, прежде чем осела на Цо Пема – озере и священном месте Гуру Ринпоче. До того как встретить Кхуну Ринпоче, она выполнила там десятилетний ретрит.

Находясь в нашем монастыре, она была очень строга со мной. Она внимательно следила за каждым моим движением и поправляла меня, если чувствовала, что я делал что-то неправильно или не так, как от меня ожидалось. Я почти не знал покоя, если она была поблизости. Однако, хотя она была поборницей строгой дисциплины, она была и невероятно доброй, особенно к тем, кому меньше повезло в жизни. Если у неё что-то просили, она отдавала всё, чем обладала. Местные попрошайки любили её, как и бездомные собаки. Она без колебаний делилась с ними своей едой, кормя их прямо из своей чаши. Невыразимо мудрая, она всегда давала безошибочные ответы на любые вопросы касательно Дхармы, которые у нас возникали.

Кхуну Ринпоче и Нени Ринпоче оставались в нашем монастыре около двух месяцев. Это было такое удачное и особенное время для всех нас. Я благодарен за многочисленные учения, полученные от них. Перед отъездом Нени Ринпоче крепко сжала мои руки и благословила меня множеством хороших пожеланий. Это было эмоциональное прощание. Мы склонились друг к другу и мягко коснулись лбами – так, словно мы были матерью и сыном, которым предстояло расставание. Пока она находилась в монастыре, я испытывал некоторый дискомфорт из-за её прямолинейного и строгого нрава. Однако, когда она уехала, я начал очень скучать по ней и не прекращая делал пожелания, чтобы она вернулась.

Когда им пришло время уезжать, она заплакала и дала мне хадак и немного денег. Мы больше не получали от них никаких вестей вплоть до того момента, когда стало известно, что Кхуну Ринпоче скончался. Ему было восемьдесят два года. Это произошло в 1978 году в Гарше, Северная Индия, и Нени Ринпоче была рядом с ним. Я не встречал других мастеров, подобных Кхуну Ринпоче, с его несравненным всеобъемлющим знанием и несектарным подходом. Мой искренний, чистосердечный интерес к Дхарме после встречи с этим мастером вспыхнул подобно пламени, и я решил стать таким, как он. До встречи с Кхуну Ринпоче я несерьёзно относился к занятиям и изучению буддийских текстов. До того момента, хотя я подчинялся Дупсенгу Ринпоче и изучал тексты, я делал это не с таким энтузиазмом, как после того, как познакомился с Кхуну Ринпоче. Я не встречал больше никого столь же уникального, как этот учитель.

Когда я закончил школу, моё обучение продолжилось: Дупсенг Ринпоче давал мне устные передачи и учил меня ритуалам. В тот период я также посещал Акху Кхедруба каждый вечер и продолжал осваивать историю, грамматику, буддизм, философию и мои любимые предметы – астрологию, тибетскую медицину и тибетскую диагностику по пульсу.

Я узнал, что у вселенной и человеческого тела много общего. Они подобны отражениям друг друга – в том, что касается структуры и движущих сил. Это основной принцип использования астрологических понятий для понимания того, как работает человеческое тело, и, следовательно, для его исцеления. Хотя астрология и тибетская медицинская практика – это независимые предметы, они дополняют друг друга. Было вполне логичным изучать оба предмета одновременно.

В то время я был очарован астрологией и диагностикой по пульсу, поэтому прикладывал большие усилия, изучая их. Первый урок включал объяснения по распознаванию различных типов нервов [33], функционирующих в теле, путём ощупывания запястья и надавливания на него тремя пальцами. Нервы располагаются на задней стороне рук, образуя форму, напоминающую редис. Существует три типа нервов, а именно мужские, женские и нейтральные. Мужские обладают более сильным пульсом, который звучит как «бум». Женские имеют более слабый пульс, который звучит как «тинк». Нейтральные нервы, также известные как нервы бодхисаттвы, обладают более медленной пульсацией. У меня сложилось ошибочное впечатление, что у мужчин бывают только мужские нервы, а у женщин – только женские. Акху Кхедруб поправил меня и объяснил, что и у женщин бывают мужские нервы, и у мужчин бывают женские нервы. Если научиться распознавать эти три типа нервов, можно легко диагностировать заболевание и его причины, ощущая движения пульса на запястье. Мы определяем движения пульса не по частоте пульсаций, а по их ритмическому рисунку на обеих руках.

Можно диагностировать любые расстройства ветра, мочевого пузыря и печени, исследуя эти три главных нерва. Далее они разветвляются на остальные 420 частей тела. Тибетский метод диагностики по пульсу напоминает археологию: мы вскрываем всё более глубокие уровни тканей тела. По биению пульса можно даже определить, является болезнь физической или проистекает из эмоциональных проблем. Я уже позабыл всё, что знал в этой сфере, потому что у меня не было возможности получить все навыки, которыми обладал Акху Кхедруб. Я должен был соблюдать своё насыщенное расписание в монастыре и практиковался недостаточно.

Астрология была не менее интересным предметом. Тибетская астрология включает два раздела: джунгци (астрология элементов) и карци (астрономия). Система джунгци не подразумевает математических вычислений и наблюдений за планетами. Она основывается на взаимоотношениях пяти элементов, двенадцати знаков животных, девяти волшебных мева (астрологических духов) и восьмисторонней парка (китайской багуа).

У каждого года есть свой элемент и свой символ, но и у каждого месяца, дня и часа тоже есть свой элемент. Астрология элементов используется, чтобы составить гороскоп по дате рождения, выяснить совместимость супругов, сделать предсказания на год, произвести медицинские вычисления и составить гороскоп по дате смерти для надлежащей организации похорон. Карци включает математические вычисления по таблицам положения планет и составление личного гороскопа по дате рождения. Вычисления также используются, чтобы составлять календарь и ежегодные таблицы благоприятных и неблагоприятных дней для различных видов деятельности, а также делать предсказания затмений. Система карци основана на движениях Солнца, Луны, пяти планет и тёмных планет Раху и Кету («лунные узлы»), а также на двенадцати домах зодиака. В ней производится много вычислений на пальцах рук. Мы можем составить календарь на шестьдесят лет и предсказать точное время солнечных и лунных затмений. Мы также можем легко проверить, какое время лучше всего подходит для определённых действий, а какое время является неподходящим.

В целом у вселенной и каждого человека есть свой собственный набор элементов. Это не просто один или два элемента, но комбинация множества различных элементов. Обладая этим знанием, можно выяснить, что именно вызовет конфликты, а что приведёт к гармонии в конкретный день, месяц или даже год. Всё это влияет на настроение человека, и можно также предсказать удачные и неудачные моменты.

В монастыре я выполнял много домашних заданий по астрологии, используя лам как подопытных кроликов для проверки моих навыков и правильности вычислений. Когда я формулировал окончательные цифры, мы сверялись с календарём, чтобы проверить, точно ли я всё высчитал. Все удивлялись результатам. Дупсенг Ринпоче тоже удивлялся моему интересу к астрологии. Он часто дразнил меня, спрашивая, удачный ли день меня ждёт. Я очень боялся отвечать и озвучивал только благоприятные сценарии развития событий.

Как я говорил выше, я почти утратил эти способности из-за того, что недостаточно практиковался. В тот период моим намерением было изучение и понимание практик тибетского буддизма и освоение прочих знаний. И даже сейчас, хотя я далеко не молод, я всё ещё интересуюсь изучением самых разных вещей. Однако самое лучшее для меня – это как следует сосредоточиться на практике медитации.

Через несколько лет открылся Центральный институт высшего тибетского образования в Варанаси, и наши старшие монахи поехали туда учиться. Лама Тендар был одним из первых. Дупсенг Ринпоче был против, но монахи настаивали, и он неохотно согласился. Когда эти монахи вернулись на летние каникулы, они рассказывали мне разные истории. Я представлял себе всё это: поезд – как он выглядел и двигался, множество зданий в Варанаси, рыночные площади, реку Ганг и удивительные виды, представавшие взору, а также звуки, доносившиеся отовсюду. Могу сказать, что им очень нравилась их студенческая жизнь и изучаемые предметы. Я был полон изумления и начинал подумывать о том, чтобы решиться покинуть Покхару и продолжить обучение за её пределами. Мне уже исполнилось шестнадцать, и я хотел своими глазами увидеть этот очаровательный город. Как же я мог убедить Дупсенга Ринпоче отпустить меня вместе с другими ламами в Варанаси, при том что мы были так связаны с ним? Я отчаянно хотел поехать, но эта идея казалась неисполнимой мечтой.

Я не хотел расстраивать Дупсенга Ринпоче. Я просто не решался рассказать ему о своём желании. Я знал, что ему будет трудно отпустить меня и я бы скучал по нему и по моей повседневной монашеской жизни. Однако жажда знаний и желание выйти за пределы монастырского образа жизни усиливались всё больше. В конце концов я попросил Акху Кхедруба помочь мне. Мы были с ним очень близки. Он был экспертом во многих областях и всегда давал мне глубокие ответы на самые разные мои вопросы. Он был одним из тех учителей, с которыми можно было поделиться чем угодно, почти как с закадычным другом.

Я рассказал Акху Кхедрубу о своём желании отправиться в Варанаси. Он одобрил эту идею, поскольку считал, что я как ринпоче должен был глубже освоить буддийскую философию, а также современные знания. Действительно, овладение современными знаниями было тоже необходимо. Варанаси, вне всякого сомнения, расширил бы горизонты моего познания – именно в этом я нуждался, именно этого я жаждал. Дупсенг Ринпоче не в полной мере доверял Акху Кхедрубу или соглашался с его взглядами, несмотря на то что они были хорошими друзьями. Если бы он высказал просьбу или предложение Дупсенгу Ринпоче насчёт того, что мне нужно продолжить обучение в другом месте, тот совсем необязательно одобрил бы их, не говоря уже о том, чтобы согласиться. Поэтому Акху Кхедруб разработал план. Он написал ламе Нгедону Джинпе в Сваямбху – а его Дупсенг Ринпоче очень уважал и доверял его мнению. Затем лама Нгедон Джинпа написал Дупсенгу Ринпоче дружеское письмо, в котором предложил, чтобы я поехал в Варанаси для дальнейшего обучения.

Дупсенг Ринпоче вызвал меня и тихо спросил: «Так значит, ты решил поехать в Варанаси?». Затем он поделился со мной содержимым письма и мягко отчитал меня, хотя было похоже, что он также отчитывал самого себя. По его словам, того, чему он учил меня, было более чем достаточно для моего развития и моего будущего, однако я хотел уехать, чтобы продолжить обучение. Он завершил этот небольшой «выговор», озвучив своё окончательное решение. Раз уж того, что он давал мне, оказалось недостаточно, он организует всё для моего путешествия. Я знал, что он заботился обо мне и, сколь бы ненавистной ни была для него перспектива моего отъезда, уже планировал мой следующий шаг. Я был вне себя от радости! Когда мать услышала эти чудесные новости, она широко улыбнулась, и её лицо засияло любовью и состраданием с оттенком гордости. Я был готов для нового приключения, и все приготовления были сделаны моментально.

Возбуждённый, я в предвкушении своего очередного приключения начал укладывать вещи, чтобы в назначенный день покинуть Покхару. Все в тибетском лагере уже знали хорошие новости, и каждый дарил мне на память монетку достоинством от одной до пяти рупий. В сумме, включая щедрый подарок от Дупсенга Ринпоче – пятьдесят рупий, я набрал больше ста рупий! Я был перегружен всяческими одеялами, подушками, одеждой – я собирал всё, что мог унести. Я попрощался с Дупсенгом Ринпоче и отбыл на автобусе с несколькими другими ламами. Моё возбуждение вскоре уступило место отчаянию, когда с неба начало лить. Это был сезон муссонов, и наше путешествие быстро превратилось в кошмарную поездку по мокрым, ухабистым, извилистым дорогам. Дожди вызвали наводнение, но хуже всего был оползень, который смыл дорогу! Мы были вынуждены выйти из автобуса и идти пешком. Четыре ужасных часа под холодным дождём мы тащили багаж, с которым, к счастью, мне помогли другие ламы. Это было совсем не то путешествие, которое рисовало мне моё воображение. Однако я ни на мгновение не пожалел о принятом решении и не отказался от своей мечты.

На ненадёжной дороге мы то смотрели вверх, чтобы вовремя уворачиваться от падающих камней, то не отводили взгляда от земли, боясь, что она начнёт сползать у нас под ногами. Наконец нам удалось сделать перерыв в нашем нелёгком путешествии. Разрушенные дороги не подлежали ремонту, но нам повезло найти чайную лавку, где мы смогли немного передохнуть. Единственный автобус, который в итоге проехал рядом с магазинчиком, был набит до отказа. Однако нам отчаянно было нужно двигаться дальше, поэтому мы взобрались на крышу автобуса. Всякий раз, когда автобус трясся от того, что его подбрасывало на ухабе или он делал резкий поворот, мы держались изо всех сил, чтобы не свалиться вниз. Когда мы в конце концов прибыли на непальско-индийскую границу, наш стыковочный поезд уже ушёл.

Такой оборот событий был для нас шоком, и мы вынуждены были жить в настоящем, отбросив всякие мечты. Нам не оставалось ничего делать, кроме как ждать. Ожидание может быть изматывающим, особенно если мы склонны к нетерпеливости. Порой мы хотим наполнить эти моменты какими-то отвлекающими вещами, если это поможет скоротать время ожидания. Но когда ум беспокоен, он может успокоиться сам собой, если мы с уважением относимся к времени и учимся делать паузу, когда это неизбежно. Поэтому мы ждали и позволяли всему происходить так, как оно шло. В полночь прибыл последний поезд, тоже забитый до отказа, как и автобус, на котором мы сюда добрались. Мы ухитрились втиснуться, к тому моменту уже вполне вкусившие «прелести» нашего путешествия. И когда мы прибыли в Горакхпур, многих из нас тошнило. Несмотря на это, мы сели на поезд в Варанаси, мучаясь от диареи и озноба, вызванного утомлением.

Добравшись до пункта назначения, Варанаси, мы были разочарованы! Никакой пейзаж не радовал взгляд, и определённо ничто не соответствовало тому, что рассказывали студенты-монахи. Тот Варанаси, который я воображал, был более красивым и намного более величественным. Ожидания действительно уменьшают нашу радость от жизни. Я ожидал многого и, естественно, был разочарован. Но моё внимание переключилось на заселение и многочисленные дела, которыми я вынужден был заняться в своей новой жизни. К счастью, у меня не было возможности сидеть и печалиться. Оглядываясь назад, я понимаю, что болезнь, опоздание на поезд и приезд на место вкупе с ужасной погодой в итоге сделали моё прибытие по-настоящему сладостным, несмотря на разочарование. За нами постоянно присматривали во время всех этих испытаний. Если мы в состоянии видеть мир как место нашего обитания, наш дом, в котором всё взаимосвязано, то мы не согнёмся под грузом проблем, особенно если у нас благодарное сердце. Я очень признателен за заботу, которую получил, несмотря на ухабистый путь.

Я прибыл. Я был здесь, в Варанаси, чтобы учиться в Центральном институте высшего тибетского образования. Меня ожидали новое место и новая жизнь. Я потратил целый день, покупая всё необходимое с одним из старших лам – ламой Кхенрабом. Мы передвигались на велорикше, причём намного медленнее обычного, потому что нам попался старый рикша, который двигался совсем не быстро.

Тем не менее я находился в городе, и меня переполняло волнение. В этом турне по магазинам я купил ручку, тростниковую полку для книг, керосиновую плитку, посудину для заваривания чая, немного листового чая, сахар, соль, книги и, главное, будильник, чтобы не опаздывать на занятия. Из моих накоплений осталось двадцать индийских рупий. У меня был китайский термос, который я вёз всю дорогу из Катманду. Оказалось, в Варанаси такие пользовались большим спросом, и мне удалось выгодно его продать.

Массивный бирманский храм с тремя зданиями был общежитием для многих студентов из школы Карма Кагью. В каждой комнате жили от трёх до шести человек. За стенами храма был общий туалет и колодец с ведром, которое заменяло нам душ. Это было непритязательное жилое пространство. Глава Института Кагью имел звание кхенпо [34], и он выделил мне особую комнату, в которой со мной жил другой лама – Таманг Тулку. Мой сосед был спокойным человеком и обычно был погружён в чтение англоязычных книг. Моё владение английским по-прежнему оставляло желать лучшего, поэтому у нас было не так много общего. Мы не стали близкими друзьями, хотя делили комнату на протяжении года. Даже когда он не возвращался домой после какого-нибудь праздника, я не чувствовал себя одиноким, потому что всегда мог выйти и найти себе компанию других лам, которые жили в соседнем общежитии.

Никто из лам не мог помочь мне с вступительным тестом, который я должен был сдавать, прежде чем меня формально зачислят в Центральный институт высшего тибетского образования. Я нервничал. Как ужасно будет, если я завалю тест после стольких трудностей в пути! Больше всего я переживал из-за проверки моего владения хинди. Но моё беспокойство оказалось напрасным. Тест в основном включал вопросы по общим темам. А поскольку хинди очень похож на непальский, тест я сдал успешно.

Вскоре я стал полноправным студентом, изучающим множество предметов, таких как санскрит, история буддизма, а также индийскую и тибетскую версии буддийской философии. Согласно тибетской версии буддийской философии, мы должны сами выбирать свою школу – философские учения Кагьюпа. Также были доступны Ньингма, Сакья, Гелуг и религия бон – для тех, кто принадлежал именно к этим школам. Большинство предметов давались мне без особого труда, но с санскритом у меня было всё плохо. К счастью, санскрит похож на хинди, один из моих любимых языков. Я предпочитал его английскому, поскольку он помог мне освоить санскрит.

Я обожал историю! А именно историю индийского буддизма. Мой учитель был геше [35]. Он преподавал, используя великолепные высказывания Сакья Пандиты и разные истории. Когда он рассказывал их и разъяснял упомянутые факты, я воображал эти истории как фильмы с персонажами, игравшими для меня одного. Обычно на экзаменах по истории я получал отличные оценки. Я заучивал факты и улучшал свои навыки письма, используя множество ярких выражений. Экзаменатор ценил мою креативность и награждал меня высоким баллом.

Но с санскритом всё было иначе. Мы должны были заучивать наизусть примерно двадцать рассказов. Я читал рассказ вслух, выписывал и несколько раз повторно писал две строки, затем закрывал книгу и пытался воспроизвести текст по памяти. Когда мы пишем что-то несколько раз, это определённо помогает запоминанию. Одногруппники считали мою технику утомительной, но мы все испытывали трудности в освоении санскрита.

Индийское правительство ежемесячно выплачивало стипендию в семьдесят пять рупий каждому студенту, сдавшему экзамены, и я был одним из них. Сорок пять рупий у меня уходило на еду и ещё пять – на оплату электричества. Приходилось дополнительно раскошеливаться, если в комнате в общежитии имелся старый британский вентилятор колониальных времён. Все соседи по комнате должны были вскладчину заплатить пятнадцать рупий. Поскольку я был один в своей комнате и в ней был вентилятор, я должен был сам выплачивать все эти пятнадцать рупий, а это было немало. Через двадцать дней я уже был на мели! К счастью для меня, среди студентов было обычным делом внести плату за друга, которому не хватало средств. Иногда у меня оставалось немного денег после покупки книг и оплаты фиксированных месячных расходов. Тогда я баловал себя индийским чаем масала. Я стал одержим этой дорогостоящей привычкой. Всё началось, когда я начал делать обход-кору вокруг ступы, располагавшейся рядом с институтом. В прохладные вечера мы, завершив кору, по традиции заходили в чайную лавку, чтобы потягивать чай из пурвы [36]. В те дни, когда мои карманы пустовали, я всё равно совершал кору вокруг ступы, но лишь с любовью поглядывал на чайную лавку и брёл обратно в свою комнату – один, так и не выпив порцию чая.

Я с моими одногруппниками рядом со ступой Дхамекх, Варанаси

Еда в институте была совсем неаппетитной. Повара не были профессионалами, и они использовали самые дешёвые продукты. Завтрак включал один половник цампы, чай и соль. Масло было роскошью, которая редко нам выпадала. Обед состоял из двух небольших ложек самого низкокачественного риса и ложки дала — подливки из чечевицы, гороха или других бобовых. Иногда каждый из нас тратил по пять или десять центов на свежие перцы чили и лук, чтобы съесть их с рисом. Мы откусывали кусочек чили, затем брали немного риса, и это повторялось, пока еда на тарелке не заканчивалась. Во время чайного перерыва нам давали сладкий чай либо тибетский чай без масла. На ужин мы снова получали дал, на этот раз с тингмо – цельнозерновыми сдобными булочками, приготовленными на пару; они были твёрдые как камень! Насчёт тингмо у нас была такая шутка: они настолько твёрдые, что, если бросить ей в собаку, та не выживет, – и именно благодаря этому во дворе института так мало собак.

Мой ум часто возвращался к Покхаре. Я не скучал ни по своей учёбе, ни по тем местам или людям. Я думал о Покхаре лишь потому, что там я мог наедаться досыта. Здесь мне казалось, что я голоден круглые сутки. Я уже почти жалел о том, что настоял на дальнейшем обучении. Даже несмотря на то, что еда была ужасной, я проглатывал всё до крошки и через два часа снова ощущал голод. Наконец я привык к ежедневному режиму питания и приспособился к крошечным порциям. Когда у меня не было денег и я был голоден, я ложился в кровать и пытался «переспать» свой голод. Когда у меня были деньги, я баловал себя горячими пельменями момо, мягкими тибетскими булочками тингмо, приготовленными на пару, или чашей вкусной, густой тхукпы. Каждая чаша стоила пятьдесят пайса; и вскоре – возможно, из-за своей популярности – порция тхукпы стала стоить уже целую рупию.

Занятия в школе начинались ровно в девять. У нас были сорокапятиминутные лекции до полудня. В полдень у нас был короткий сон, потому что было просто слишком жарко, чтобы учиться; а в сумерках мы совершали обход ступы, затем ужинали и делали домашнюю работу. Один из наших кхенпо был ответственным за дисциплину и иногда затевал спонтанные проверки. Когда часы били девять, это было лучшее время! Внезапно настроение менялось. Мы разжигали керосиновые плиты, чтобы приготовить чай, и непрекращающееся шлёпанье наших тапочек разносилось по общежитию. Все взволнованно переговаривались за чашкой чая. Воскресенье было лучшим днём! Нам разрешали играть в волейбол, футбол и настольные игры, такие как карром. Было так весело играть на улице и в помещении. И что радовало больше всего – мы были свободны! Я наслаждался общением с товарищами и, как правило, прекрасно проводил с ними время, но однажды произошло кое-что ужасное.

Обычно мы оставляли свои личные вещи в чьей-нибудь комнате, прежде чем идти играть. Как-то раз мой однокашник по имени Сонам Чопел, который теперь работает переводчиком с тибетского на английский, положил свои наручные часы в мою наволочку и помчался играть в футбол. Я не знал об этом и в тот раз не пошёл играть. Футбол был моим не самым любимым видом спорта. Так вышло, что я собирался постирать постельное бельё: я собрал его с кровати и бросил к остальным вещам, отложенным для стирки. Как это делают настоящие индусы, когда готовятся к стирке, я вытряхнул наволочку, а затем несколько раз выбил её о твёрдый пол. К моему ужасу, после очередного удара я увидел, как из наволочки вылетели кусочки стекла и металла. С ощущением внезапной слабости я осознал, что только что разбил его часы. Я чувствовал себя кошмарно. Когда Сонам вернулся в мою комнату и увидел пустую кровать, он сразу же понял, что произошло. Моё бледное лицо и понурый вид резко контрастировали с бешеными криками, последовавшими за этим. Всё, что я мог сделать, – это лишь попросить прощения.

Благодаря этому случаю с разбитыми часами Сонама Чопела я задним числом понял, насколько важно нам практиковать осознанность во всём, что мы делаем. Мы можем избежать множества катастроф, таких как этот инцидент с часами, если будем осознанными. Я мог быть более внимательным, собирая бельё для стирки, вместо того чтобы всё делать поспешно. Если бы я был осознанным и проверил наволочку, я бы, наверное, предотвратил эту неприятную ситуацию.

Наши зимние каникулы длились целый месяц, а летние – два месяца, и мы обожали это время. Многие из нас зимой оставались в общежитии под предлогом «самообразования». На самом же деле нам нравилась здешняя более прохладная погода, мы любили слоняться по округе, готовить еду с однокашниками и в целом бездельничать. Летом же воздух порой нагревался до 48 °C, поэтому на летние каникулы большинство из нас спешили уехать обратно в Непал, к его прохладным горам. Обратный путь был очень волнительным. На границе офицеры таможни порой доставляли нам хлопоты, досматривая наши личные вещи и даже конфисковывая некоторые из них. Особенно часто это происходило, если мы были в монашеских одеждах. Чтобы избежать проволочек и быстрее попасть домой, мы надевали обычную одежду.

Во время каникул я почти каждый день навещал мать; она готовила еду, болтала со мной о моей школьной жизни и сама рассказывая о своей жизни в Покхаре. Это была счастливая и волнительная пора, ведь я мог наверстать всё то время, что провёл без матери. Я также совершал паломничества в Катманду в компании лам или проводил чтение сутр в домах местных жителей. После каникул самым трудным для меня было расставаться с матерью.

В институте в Варанаси у меня было два опекуна: кхенпо Кончог Гьялцен и кхенпо Лодро Доньо. Их не назначали официально – они оба заботились обо мне добровольно и предотвратили много моих шалостей.

Их забота заключалась не только в том, что они не давали мне делать разные бессмысленные вещи «просто для веселья», которые я так любил. Как-то раз я был ослаблен дизентерией, и кхенпо Лодро Доньо без устали и с любовью ухаживал за мной. Он водил меня к врачу и оплачивал моё лечение из своих денег. Я питался под его строгим надзором. Несмотря на то что я знал о вреде мяса для своего ещё слабого пищеварения, я жаждал отведать его. Раз в неделю на кухне готовили какие-нибудь мясные блюда, и я страстно хотел до них добраться. Узнав об этом, кхенпо Лодро Доньо расстроился и забрал у меня всё мясное. Он был решительно настроен обеспечить моё выздоровление, прежде чем я вернусь к своему обычному рациону. Помимо старших кхенпо мне также оказывал помощь лама Кхенраб. Эти три опекуна контролировали мои шалости. Каким-то образом они всегда знали, когда я что-то замышлял.

Директором Центрального института высшего тибетского образования в Варанаси был Самдонг Ринпоче. Досточтимый профессор Самдонг Ринпоче родился в 1939 году в тибетской провинции Кхам. Когда ему было пять лет, его распознали и возвели на трон как тулку – воплощение Четвёртого Самдонга Ринпоче. Он работал в институте с 1971 по 1988 год. Сейчас он на пенсии и даёт учения в монастырях и в различных общинах.

Он великолепно управлял институтом под покровительством индийских властей. Он был экспертом по буддийской философии, тибетской истории, хинди, английскому и урду. Помимо превосходного владения различными предметами он также был великим оратором. Любое его выступление было ёмким и точным. Впечатлял его спокойный и сдержанный стиль, а также то, как безошибочно он выражал свои мысли. Он был не из тех ораторов, кто может воодушевить аудиторию, но обладал безупречной манерой говорить и вести себя, которой я восхищался. Досточтимый Самдонг Ринпоче всё время выглядел серьёзным. Я никогда не замечал, чтобы он улыбался. Будучи студентом, при виде его я испытывал страх и благоговение. Все студенты восхищались им и пытались подражать его стилю, его походке и манере носить монашеские одеяния. Он был кумиром каждого студента, выдающимся руководителем и ответственным монахом, который очень заботился об институте.

Самдонг Ринпоче был строгим и без колебаний наказывал за ошибки; это вселяло страх в наши сердца, даже если он едва повышал голос. Мы боялись разочаровать его или попасть в его «чёрный список». Будда указывал, что этика – это основа, которая поддерживает живое и неживое. Если мы счастливо живём в этом мире, причина заключается в том, что мы следуем дисциплине, принятой в этом мире. Дисциплина необходима для порядка, который приводит к миру и счастью для всех. Однако все люди разные и нуждаются в разных формах дисциплины или обучения, которые подходят их складу ума. Наказание и поощрение существуют как система, призванная способствовать порядку. Как в каждой стране есть свои законы, так и у каждого человека, в каждом монастыре и обществе есть правила, создающие стабильность и гармонию.

Сейчас наказание, возможно, не считается лучшим способом исправления поведения, особенно для молодых людей, знакомых с современным образом жизни. В наши дни путешествия стали легкодоступны, как и самые разнообразные знания и впечатления. Система коммуникаций в мире сейчас гораздо более обширна, чем в тот период, когда я жил в Варанаси. Информация стала общедоступной, мы можем учиться через самый разный опыт, наблюдая всё, что происходит вокруг. Суровая дисциплина и наказания, которые были в ходу, когда я учился, больше не являются единственным способом обеспечить высокий уровень обучения.

Как-то раз один из старших лам пропустил занятие, и директор поймал его с поличным. Лама утверждал, что это был единственный раз, когда он не пришёл на занятие, и процитировал тибетскую поговорку, которую примерно можно перевести так: «Когда правитель выступает, стоя на крыше, попрошайка сидит с гордым видом». Лама намекнул, что директор невнимательно относился к своим студентам, и отметил, что пропустил занятие совершенно случайно. За подобной грубостью последовало наказание. Тот лама стал мальчиком на посылках, который бегал по кабинетам, разнося бумаги. Ему пришлось согласиться на такую работу, иначе его бы уволили. Я не смог выяснить, как именно лама спорил с директором. Я полагал, что руководителю нужно выражать уважение. Но в то же время я понимаю, что уважение нужно заслужить.

Я вспоминаю ещё один пример; речь о Гедуне Чопеле, которого считали самым учёным человеком в Тибете в начале 1900-х. Он был интеллектуалом, поэтом и художником. Люди считали его личностью одновременно творческой и противоречивой. Однажды он встретил некоего министра и показал ему текст, который недавно сочинил. Министр перелистнул страницу-другую и дал несколько коротких и ошибочных комментариев. Гедун Чопел не удержался от смеха, слыша его замечания, и министр почувствовал себя очень оскорблённым. Он нашёл, в чём обвинить Гедуна Чопела, и заключил его в тюрьму на много лет. Не слишком ли суровое наказание лишь за то, что человек посмеялся? Гордость была уязвлена настолько, что оскорбление было воспринято слишком серьёзно? Тот лама, что грубо себя вёл с директором, мог получить гораздо более ощутимое наказание. Однако директор выбрал такое, которое слегка граничило с унижением. Снова гордыня и эго получили чувствительный «щелчок».

Я тоже мог с лёгкостью оказаться на месте того ламы. Но каким-то образом меня пожалели, и я усвоил один жизненно важный урок. Дело в том, что я сам иногда прогуливал занятия, особенно уроки хинди. Учителя, похоже, это не особенно волновало. Поскольку я хорошо владел хинди, я не чувствовал, что как-то обделяю себя. Учитель обычно просил нас переписывать то, что он писал на доске, и я выполнял это задание очень быстро. Иногда учитель погружался в чтение газеты, и тогда я мог тихо выскользнуть из класса и насладиться чашечкой чая в лавке неподалёку. Я знал, что одногруппники меня не выдадут.

В один судьбоносный день я, покинув класс, почти столкнулся лицом к лицу с директором. Я моментально застыл как вкопанный, не зная, как поступить. Через долю секунды я решил, что лучше всего будет с целеустремлённым видом идти дальше. Если бы я вернулся в класс, мой учитель хинди заметил бы мою попытку побега. Я смело зашагал вниз по ступенькам. Проходя мимо директора, я не поприветствовал его, объятый страхом. Я ожидал, что вскоре он вызовет меня в свой кабинет, но ничего такого не произошло. Я думал, что мне повезло, и забыл об этом случае. Как же я ошибался.

Когда директор выступал с ежемесячной лекцией, он упомянул, что поведение и манеры учеников стали ухудшаться. Он рассказал об эпизоде, когда студент смело проскочил мимо него, даже не поздоровавшись. Хотя Самдонг Ринпоче не назвал моего имени, я покраснел и ощутил острое чувство вины. И снова я был уверен, что директор вызовет меня на этот раз и мне придёт конец. Но этого не произошло. Таким тонким и проницательным образом директор преподал мне хороший урок, не поставив меня в неудобное положение перед другими студентами и моими друзьями. За это я признателен Самдонгу Ринпоче, который не стал распространяться об этом инциденте и искусно намекнул мне, что моё отношение было ошибочным. После этого случая я перестал прогуливать и стал вести себя лучше. Каждый раз, когда меня тянуло сбежать с занятий, я вспоминал о той ситуации. Чтобы мотивировать ребёнка и быть эффективным учителем, требуется искусное убеждение – талант, который определённо может творить чудеса.

Я удивляюсь, как много учителей у меня было за все эти годы – в монастыре, в институте и так далее. Я понимаю, что обучение – это двусторонний процесс, протекающий между учителем и учеником, который может стать ещё более успешным, когда учитель и ученик хорошо понимают друг друга. Успех изучения и образования зависит от того, есть ли понимание потребностей ученика, желает ли учитель давать с заботой и состраданием, от всего сердца, и от того, насколько искренне и чистосердечно ученик стремится принимать то, что ему дают. Если обе стороны проявляют заинтересованность, то развивается взаимное доверие. Теперь, когда я сам стал учителем, я отдаю должное усилиям всех тех, кто учил меня раньше, и особым отношениям «учитель – ученик», которые были у меня с каждым из них.

Будучи учителем, я не ожидаю многого от моих учеников. Подобным же образом, когда я был студентом, я не ожидал многого от моих учителей. Я был в ответе за то, чтобы не отставать от одногруппников и улучшать свои навыки, развивать свои способности. С другой стороны, если у меня будут большие ожидания от учителей, я могу облениться, поскольку буду считать, что ответственность в большей степени лежит на моих учителях, а не на мне.

Я могу вспомнить множество случаев, когда получал от своих учителей неточную информацию. Это приводило меня к ощущению запутанности, однако я не обвиняю их. Вместо этого я взял на себя ответственность за поиск точных ответов. Всякий раз проверяя собственные намерения, я поддерживал искреннее стремление учиться и сохранять целостность учений, которые я получал от моих наставников. Будучи учителем, я тоже чувствую свою ответственность. Если я считаю, что мои ученики запутались или невнимательны, я задаюсь вопросом, не является ли причиной этого то, как я подаю материал: возможно, я преподаю бессистемно или в какой-то скучной манере. Исследуя свои педагогические методы и отношение к ученикам, я поддерживаю заботу и любовь к ним. Кроме того, у учителей больше ответственности, чем у учеников, потому что они должны вести обучаемых в правильном направлении.

Хорошим ученикам не нужны подробности, чтобы понять глубину того, чем с ними делятся или что им передают. Они в ответе за понимание и потому должны прикладывать к этому усилия. В те далёкие годы я не осознавал этого со всей ясностью. Я знал только, что моя работа заключалась в изучении и освоении материала, а не в том, чтобы как следует ценить ответственность, лежащую на плечах учителей. Учитель и ученик связаны взаимной ответственностью: они должны нести дальше то знание, которое можно использовать, чтобы улучшить не только свою жизнь, но и мир вокруг.

Дупсенг Ринпоче и я

Март – месяц, предшествовавший экзаменам, – был напряжённым для всех, кто учился в институте. Нам нужно было сдать экзамены, чтобы сохранить стипендию при переходе на следующий уровень обучения. Я бы не посмел предстать перед Дупсенгом Ринпоче, если бы я провалился. Мы делились конспектами и заучивали тексты, особенно эссе на санскрите, потому что мы так и не овладели как следует этим языком. Наша стратегия заключалась в том, чтобы заучить большие объёмы текста и просто пересказывать их на экзамене, не особо постигая их смысл. Мы должны были сдать все предметы: тибетскую грамматику, историю, общую буддийскую философию, философию школы Кагью, хинди и санскрит.

Сидеть в классе жарким летом, когда температура доходила до 42–45  °C, было непросто. Мы плотно закрывали окна, протирали влажной тряпкой полы и включали вентиляторы. Жаркий воздух врывался внутрь, как только мы приоткрывали окна, и комната превращалась в сауну. Если мы пытались писать, ладони становились мокрыми и пот капал на бумагу. В дневное время было, по сути, бессмысленно учиться, поэтому бóльшую часть дня мы спали. В четыре или пять пополудни мы вставали, разминались и отправлялись на обход ступы; затем мы пили чай и шли на ужин. Ежедневный распорядок дня доставлял нам удовольствие. Мы наслаждались тем, что делали вместе, будучи группой товарищей.

Мы возвращались в свои комнаты к семи вечера, когда ответственный за дисциплину проверял, все ли на месте. Когда мы набирались смелости, то порой снова полуночничали и устраивали повторное чаепитие. Мы выбирались из общежития и ходили на железнодорожную станцию, что была в двадцати пяти минутах ходьбы от института, и занимались под светом уличных фонарей. Фонари на станции стояли, словно стражи, которые охраняли нас и помогали нам, пока мы штудировали тексты. Иногда мы рассказывали друг другу истории. Это помогало на время облегчить учебную нагрузку, особенно когда экзамены были уже совсем близко.

Мы заканчивали свои занятия далеко за полночь. Порой мы были так утомлены, так вымотаны, что засыпали прямо под фонарём. Однако в момент, когда проходивший мимо поезд подавал громкий гудок, мы резко вскакивали, мгновенно просыпаясь. Около пяти утра мы шагали обратно в институт, по дороге пили чай, затем умывались, завтракали и направлялись на занятия. Понятное дело, в классе мы были как сонные мухи. Сразу после обеда мы снова отдыхали, и цикл повторялся. Именно тогда сформировалась моя привычка ложиться поздно, и часто случается так, что я не могу уснуть ночью.

Хотя я был не самым прилежным студентом, я сдал все экзамены. А помогли мне в этом забота о себе и дисциплина – это важнейшие аспекты нашей жизни. Эти две ценности помогли мне развить огромную уверенность: я редко по-настоящему беспокоился о том, что не могу что-то сделать хорошо или выполнить какую-либо задачу. Будда учил нас придерживаться срединного пути, имея в виду избегание крайностей. Например, человеку не следует ни чрезмерно отвлекаться на чувственные удовольствия, ни погружаться в самобичевание. Предположим, перед каким-нибудь экзаменом вы излишне позволяете себе отвлекаться, скажем, на фильмы, и решаете не повторять выученный материал. В таком случае вам может не хватить уверенности в своих знаниях, чтобы успешно сдать экзамен. С другой стороны, если вы готовитесь как следует, но бесконечно переживаете о том, что можете провалить экзамен, то вы, возможно, доведёте себя до такого состояния, что вообще не сможете прийти на экзамен.

Мы с нетерпением ждали двухмесячных каникул, которые должны были начаться после экзаменов, чтобы поскорее уехать в Непал – насладиться его прохладной погодой. Каникулы кончались слишком быстро, и мы возвращались в школу с желанием узнать результаты наших экзаменов. Большинство из нас получили хорошие оценки, поскольку мы были ответственными студентами. В каждой группе было примерно сорок человек, и на каждую из основных буддийских традиций, которые мы изучали, приходилось около десяти студентов. Я учился хорошо и не завалил ни один предмет; мои оценки были выше среднего. Обычно я был четвёртым или пятым в группе по успеваемости, а однажды даже оказался на втором месте.

Наши результаты публиковались в индийских газетах. Было большой честью увидеть их в напечатанном виде, когда вырезки из газет размещали на нашей доске почёта. Весь стресс, сопутствовавший подготовке к экзаменам, уже прошёл, и наши усилия были зафиксированы в печатном виде. С каждым годом, проведённым в Варанаси, происходил мой постепенный переход во взрослый мир. Мои друзья-монахи в монастыре Чангчуб Чолинг замечали изменения всякий раз, когда я возвращался на двухмесячные каникулы. Я был более уверенным в себе и менее робким. Я уже не так боялся Дупсенга Ринпоче, как раньше, и даже мог переубедить его, когда мы о чём-то дискутировали.

Те годы в институте давали возможность укрепить мою независимость. Мне не могли оказать помощь ни Дупсенг Ринпоче, ни Ани Карма. Когда-то я думал, что ламы в институте могли помочь мне с повседневными нуждами, но вскоре понял, что они тоже были студентами и были очень заняты, как и я. Попадая в разные ситуации, я обнаружил, что могу приспосабливаться. Скоро я сам занимался стиркой, уборкой, приготовлением чая, а позднее даже научился готовить. Я был аккуратным и чистоплотным. Мы жили в весёлой и беззаботной обстановке, когда единственной нашей обязанностью было учиться. Хотя я всё делал сам, а в кармане порой не было ни гроша, я всегда получал удовольствие от своих студенческих будней.

Однажды во время зимних каникул я решил остаться в Варанаси на месяц, чтобы позаниматься ещё с несколькими ламами, вместо того чтобы сразу вернуться в монастырь. Иногда мы смотрели фильмы, но в основном посвящали время учёбе. Мы сами готовили для себя, потому что общая кухня не работала во время каникул. Это было довольно освобождающее чувство – нести полную ответственность за самих себя, и у нас был повод научиться заботиться о себе. Каждый занимался самостоятельно по утрам и вечерам. Мы были сосредоточенными и прилежными, но всё-таки находили время для игр и умеренных развлечений. Тем не менее эти небольшие перерывы в обучении имели неожиданные последствия, когда я вернулся в Покхару той зимой.

Поводом для споров стала поездка на трёхколёсном велосипеде. Сначала тот случай доставил нам немало радости, однако затем стал поводом для ненужных переживаний. Я случайно повстречал рикшу, ехавшего на трёхколёсном велосипеде. Я был заинтригован и захотел проверить, смогу ли я управлять им. Рикша согласился и разрешил нам прокатиться, и вот двое лам запрыгнули на сиденья для пассажиров, а я сел на место рикши и пытался рулить и одновременно крутить педали. У меня получилось, и мы отлично повеселились. Один из лам нашего монастыря стал свидетелем нашего небольшого приключения и написал жалобу Дупсенгу Ринпоче. Он сообщил, что в Варанаси я не занимался учёбой, а вместо этого катал людей на велосипедах, смотрел фильмы, слушал радио и так далее. Вернувшись в Непал, я был в ужасе, когда Дупсенг Ринпоче начал сурово расспрашивать меня. Как он мог просто поверить какой-то жалобе, даже не изучив вопрос? А ещё неприятнее – как он мог не доверять моему мнению, хотя я был непосредственным участником события?

Я и правда иногда развлекался, но не до такой степени, как это было описано в письме того ламы. Я объяснил это Дупсенгу Ринпоче и даже назвал поимённо тех лам, которые непосредственно были там и могли подтвердить мою версию велопрогулки. Я не уверен, поверил ли мне Дупсенг Ринпоче. Но, хотя в тот момент я почувствовал горькую обиду и был расстроен тем, как несправедливо всё получилось, время излечивает всё.

Я отпустил всё то, что расстраивало меня в прошлом. Я не хочу мстить людям, которые плохо обходились со мной. Я объясняю их действия влиянием страха, ненависти и зависти. Эти чувства подобны океанским волнам. На спокойной водной глади может возникнуть мелкая рябь, но если наблюдать за волнами, то они в конце концов утихнут и океан снова станет спокойным. Подобным образом, если наблюдать за своими чувствами, то через какое-то время они тоже утихнут.

Сейчас я ищу для себя ответы. Как правило, образованные и опытные мастера и специалисты могут помочь и дать чудесные советы. Однако проблема в том, что мы обычно забываем данный нам совет. Я считаю, что самые лучшие уроки можно извлечь из обстоятельств, с которыми столкнулись мы сами. Знание, по крупицам собранное из ситуаций, в которых мы оказываемся, обычно остаётся с нами. То, как мы преодолеваем эти трудности, становится для нас лучшим советом – и мы можем поделиться им с другими.

Проблемы можно решать гармонично. Многое можно изменить или улучшить. Люди изменили мир своими разнообразными изобретениями. Мы обладаем огромным потенциалом, чтобы справиться с самыми большими трудностями, используя наше мышление и наши навыки. Я верю, что у каждого человека есть способности и таланты, и очень часто они остаются незадействованными. Некоторые из этих способностей, возможно, проистекают из наших прошлых жизней. Мы обязательно раскроем свои таланты, если будем изучать их с помощью внимательного созерцания и практической проверки. Вы можете оказаться гением в какой-то конкретной области, и если вы отшлифуете соответствующие навыки, то добьётесь огромных успехов. Мы видим подобных людей во всевозможных сферах деятельности – учёных, изобретателей, ораторов и предпринимателей. А вы уже раскрыли свои таланты?

С юных лет я восхищался кинематографом. Меня притягивал не сам фильм, но волнующая необходимость сбежать из института, поскольку нам запрещено было ходить в кино. В ту пору фильмы показывали в основном на хинди. Мне было трудно следить за стремительным действием и быстрой речью персонажей, однако во время учёбы у меня возникало желание посмотреть какой-нибудь конкретный фильм. Так, в 1975 году фильм «Месть и закон», ставший хитом в прокате, демонстрировали в Варанаси на протяжении целого года. Хотя все студенты боялись, что их поймает ответственный за дисциплину, почти все мои знакомые посмотрели его. Ходил слух, что даже сам ответственный тоже посмотрел его. Говорили, что, выйдя из кинотеатра, он заметил нескольких студентов, околачивавшихся поблизости, но не стал их ругать и вместо этого лишь посмеялся над ними, а потом они пошли каждый своей дорогой. Не знаю, правда ли это, но если кого-то ловили, то наказанием ему были сто простираний. Я не боялся простираний, однако меня страшило чувство стыда, которое я бы испытал, если бы меня поймали. Тем не менее «Месть и закон» манил меня, и я был готов нарушить правило, чтобы насладиться этим запретным плодом.

Казалось, дух этого фильма витал в воздухе. В институте я подслушал, как друзья говорили о нём и даже изображали игру актёров. Я решился посмотреть его на зимних каникулах, но мои планы нарушились, когда ко мне приехал с визитом один мой ученик, которого я знавал раньше. Это был благовоспитанный пожилой человек, немного старомодный; он считал, что ходить в кино – дело неподобающее. Я был благодарен ему за заботу, ведь он даже готовил для меня еду, но это также означало, что мне будет трудно избежать его внимания и осуществить мой план посмотреть тот фильм.

Я попросил других лам попытаться переубедить его, но у них не получилось. Я понял, что придётся прибегнуть к другим средствам. Один студент, у которого был хорошо подвешен язык, среди прочих аргументов использовал слово «образование»: он уверял, что из фильмов можно много чему научиться в плане добродетели. Он даже выдумал историю, будто один из его знакомых после просмотра того фильма начал жизнь с чистого листа. Кажется, это убедило моего ученика, а может, он решил разыграть меня. В итоге мы посмотрели фильм вместе. Хотя я был в полном восторге от «Мести и закона», мой ученик не был впечатлён.

Индийские фильмы могут длиться часа три. К счастью, при показе делали перерыв, и мы могли сходить в туалет или купить чего-нибудь перекусить. Все те годы, что я находился в Варанаси, я редко ходил в кино. Когда же я выбирался в кинотеатр, то покупал самые дешёвые билеты – это означало, что я сидел прямо перед экраном с головой, неприятно запрокинутой под большим углом, на протяжении всего фильма. К моей радости, в эти немногочисленные разы ответственный не поймал меня. В те времена не было ни телевидения, ни FM-радиостанций, только коротковолновые или AM-радиоканалы. Кино было «редким угощением» – необъятным и ярким глянцевым миром развлечений.

Когда я впервые посмотрел кино, я был очарован и недоумевал, как это вообще возможно, чтобы настоящие люди оказались на огромном экране. Может быть, они размещались сразу за экраном? А как тогда в кадр вставляли горы и реки? Однажды я увидел на рынке сложную механическую игрушку и сразу осознал силу технологий. Это был игрушечный кинопроектор, сделанный из металла. Выяснив, как он работает, я занял несколько рупий и купил его; вкрутив стовольтную лампу, я закрепил катушку плёнки и запустил проектор. Увидев точно выверенные движения всех механизмов, я с трепетом наблюдал за тем, как благодаря им на экране рождается кино. Я разобрал и собрал эту игрушку несколько раз, пока окончательно не понял её устройство.

Среди других эпизодов моей юности я помню случай, когда в Покхару приехала индийская съёмочная группа, чтобы снимать фильм на хинди; мне тогда было двенадцать. Исполнителем главной роли был ныне покойный Дев Ананд, а фильм назывался «Мелодия любви». Съёмочная группа и актёры словно заколдовали весь городишко, и все сходили с ума от окружавшей съёмки помпезности и сопутствовавшего волнения. Я тоже был очарован и заинтригован декорациями, костюмами и освещением. Хотя съёмки проходили рядом с нашим монастырём, Дупсенг Ринпоче строго-настрого запретил мне наблюдать за их ходом. Я целыми днями умолял его отменить запрет, но он игнорировал меня. Я всё больше раздражался и в итоге решил, что посещение съёмочной площадки стоило любых наказаний. Я смело отправился туда, не получив разрешения Дупсенга Ринпоче. Я с наслаждением погрузился в атмосферу и благоговейно наблюдал, как режиссёр раздавал указания, актёры произносили свои реплики под фоновую музыку, а ассистенты носились с реквизитом. Это было восхитительно! Съёмки продолжались несколько дней.

В пятнадцатый день лунного месяца, когда все мы должны были оставаться в монастыре и выполнять пуджу, я – как сейчас помню – физически находился в монастыре, но мой ум унёсся на съёмочную площадку. Это был великий соблазн. Вы должны понимать, что в те годы приезд съёмочной группы и знаменитых актёров в наш тихий городок был выдающимся событием, а кроме того, я был любопытным подростком. К счастью, никто не поймал меня, пока я тайком бегал на место съёмок. Возможно, наказание за это стало бы более запоминающимся, чем сам фильм.

Фильмы помогли мне понять это свойство нашей реальности – что всё возникает в зависимости от чего-то ещё. Фильмы – это нечто полностью созданное. Чтобы сделать фильм, необходимы хорошее освещение, качественная постановка, подходящее место, камера, плёнка, актёры, реквизит, сценарий и так далее. Когда все эти компоненты соединяются и появляется хороший фильм, он увлекает нас своим сюжетом. Он заставляет нас испытывать различные эмоции – счастье, грусть, гнев и возбуждение. Мы знаем, что фильмы не являются чем-то реальным, однако мы воспринимаем их как реальные. При просмотре фильмов мы на время отключаем чувство нереальности и наслаждаемся, по-настоящему вовлекаясь в сложные переживания и размышляя о том, что происходит на экране.

Я рассказываю людям, что жизнь ничем не отличается от фильма. Мы воспринимаем своё повседневное мирское существование как реальное и погружаемся в эту иллюзию. На самом же деле в нашей жизни нет ничего, что было бы постоянным или существовало бы как независимая сущность. Мы реагируем на то, что происходит перед нами. Мы отказываемся постичь истину и освободиться от цепей запутанности и навязчивых идей.

Я помню то приятное чувство принадлежности, возникавшее, когда я встречал кого-нибудь из родственников. Я знал, что у меня есть родня в разных регионах, но у нас не было возможности видеться из-за расстояний, разделявших нас. Я восхищаюсь тем, как современные коммуникации могут соединить нас за пару секунд. Когда я был ребёнком, у нас даже не было доступа к телефонам. Я всегда был одинок и завидовал друзьям, у которых были братья и сёстры и которых навещали их многочисленные родственники. Конечно, у меня были дяди и тёти, но они жили в Катманду. Когда Гьялцен, мой двоюродный брат, навестил меня в Варанаси, я был вне себя от радости. Он сказал, что является моим двоюродным братом, и я смутно припоминал, что моя мать когда-то называла его имя. Он какое-то время разыскивал меня и мать. По его словам, он был инструктором в индийской армии. Некоторые из его подопечных рассказали ему обо мне, сообщив, что я учусь в Варанаси. Он незамедлительно взял внеочередной отпуск на месяц и купил билет на поезд, чтобы повидать меня.

Я был переполнен чувствами, пока он рассказывал мне всё это. Я был счастлив и одновременно одолеваем любопытством. Я хотел знать всё о нём. По моей просьбе лама, деливший со мной комнату, согласился уступить кровать на одну ночь моему только что обретённому кузену. Такие ночёвки нам не разрешались, но мой сосед по комнате понимал важность этого события.

Той ночью мы болтали и обменивались историями. Чем больше историй мы друг другу рассказывали, тем больше я убеждался, что Гьялцен и в самом деле был моим кузеном, и чувствовал себя с ним всё более комфортно. Я вспомнил, что встречался с его родителями, когда посещал моего дядю в Катманду во время второго паломничества. В то время Гьялцен уже жил не дома, а в Индии. Наконец установив связь, мы стали радостно планировать поездку в Далхаузи на следующий же день, чтобы навестить его сестёр. У меня были ещё и двоюродные сёстры! Институт предоставил мне десятидневный отпуск, и мы отправились в Далхаузи на поезде.

На протяжении всего путешествия Гьялцен очень заботился обо мне. К следующему утру мы прибыли в Патханкот, где сели на автобус, чтобы начать долгий извилистый путь по горам до дома моего кузена. Мы преодолевали всё новые горы, и в течение этого времени шёл снег. Когда мы были на месте, нам оказали такой тёплый приём, что мы поняли: тяготы пути были не напрасны. Родственники были рады нашему приезду, они плакали и обнимали нас. Выяснилось, что все постоянно вспоминали нас с матерью, но не имели никакой возможности связаться с нами. Я наслаждался восторженным приёмом, который оказали нам родственники, в течение восьми дней, и не уставал радоваться весёлой суете, воссоединению семьи и возникшему чувству близости.

Я остановился в доме Цомо, одной из сестёр Гьялцена, а ели мы все в доме другой его сестры. Каждый день приходили всё новые родственники. Я наконец получил возможность компенсировать все те моменты одиночества, которые пережил за годы детства. Моё сердце было наполнено. Когда отпуск Гьялцена подошёл к концу, мы стали собираться в путь, чтобы он отвёз меня в Варанаси. Моя теперь уже разросшаяся семья собралась, чтобы сфотографироваться со мной, и мы попрощались со слезами на глазах. Я частенько вспоминал те моменты рядом с ними – особенно когда к моим друзьям по институту приезжали родственники. Но теперь я уже был сильнее и не чувствовал себя таким одиноким, как раньше. Это был чудесный дар – познакомиться с моей роднёй и знать, что в этом мире были не только мы с матерью.

С Гьялценом и двоюродными сёстрами в Далхаузи, Индия. Мне 19 лет

Сейчас, когда я вспоминаю это знакомство с родственниками и нашу вновь установленную связь, я убеждён, что обе ситуации – и когда у вас есть семья, и когда её нет – имеют свои преимущества. Когда есть семья, ваша привязанность к ней будет удерживать вас и вы не сможете легко развить отречение – и тогда возможности для практики будут минимальными. Не имея семьи, вы не сможете глубоко постичь, что собой представляет мирская жизнь с присущим ей страданием, а значит, и зародить в себе мысль об отречении или решимость достичь освобождения. Уход Будды из семьи был ключом к достижению просветления. Похоже, семья – это самый значительный фактор в достижении просветления. Полный отказ от семьи не рекомендуется, особенно если кто-то из членов семьи сделал большой вклад в ваше развитие, окружая вас любовью и добротой. Крайне важно иметь благодарное сердце и ясный ум, позволяющие благодарить их за доброту при всякой возможности.

Будучи мирянином, вы можете жить рядом со своей семьёй и помогать ей, когда необходимо, не слишком вовлекаясь в повседневную жизнь своих родных и не привязываясь к ним в эмоциональном плане. Семья важна по многим причинам. Счастье и страдание, присущие семейной жизни, позволили мне постичь природу сансары. Взаимодействия с родственниками – это материал для развития щедрости, терпения, моральной чистоты, а также для применения мудрости. В конечном счёте семья может стать причиной отречения, которое трансформируется в любовь, доброту и сострадание по отношению ко всем существам.

Посвящённые монахи и монахини должны соблюдать правило винаи, касающееся отречения от всякой причины загрязнения. Они отдаляются от семьи, чтобы поддерживать данные обеты, чтобы иметь достаточно времени для развития ума и чтобы справляться со своими эмоциями. Однако, чтобы стать просветлённым, необязательно отказываться от семьи и дома. Мы знаем многих выдающихся практикующих прошлого, у которых были дом и семья, и они достигли просветления в течение одной жизни. Всё сводится к вашей способности справляться с трудными ситуациями и видеть все неблагоприятные обстоятельства как возможность практиковать и развивать мудрость. Иногда мы используем каплю яда, чтобы исцелить болезнь. Подобным же образом неблагоприятные обстоятельства, если использовать их правильным образом, могут помочь на пути к просветлению.

Сейчас я по-прежнему поддерживаю связь с моими двоюродными сёстрами, несколькими племянницами и племянниками, а также с некоторыми дальними родственниками. Мы иногда общаемся и обмениваемся советами. При любой возможности я стараюсь повидаться с ними, хотя кое-кто из них живёт на других континентах.

В Варанаси началась суматоха, когда к нам с визитом приехал Его Святейшество Четырнадцатый Далай-лама. Он направлялся в Бодхгаю, чтобы даровать учения и посвящение Калачакры. Все студенты института собирались в Бодхгаю, чтобы получить это посвящение. Я просто взрывался от радости и волнения! За день до поездки, когда я не мог представить себе ничего, что могло бы сделать меня ещё счастливее, в Варанаси прибыл автобус из Покхары. Он остановился рядом с институтом, и из него, к моему восторгу, высадилась моя мать! Она и ещё несколько жителей Покхары тоже направлялись в Бодхгаю, чтобы послушать учения и получить посвящение Калачакры. Я знал, что она не могла себе позволить такую поездку, поэтому был совершенно озадачен, удивлён и счастлив одновременно. Запасливая мама привезла кое-что из Непала – я бы назвал это уродливой курткой. Она планировала продать её и заработать денег на поездку. Я сильно сомневался, что дело выгорит, но она доказала, что мои сомнения были напрасны, и выручила за куртку кругленькую сумму.

Во время перерыва между учениями мать с друзьями решили посетить священные места поблизости от Варанаси. Я присоединился к ним, и мы побывали в Раджгире и пещере Шавари. Во время паломничества мать настаивала на том, чтобы потратить те небольшие деньги, что у неё были, на самые дорогие светильники для подношений, а также раздать их нуждающимся, и мы всю дорогу спорили насчёт этого. Тем не менее это было очень вдохновляющее однодневное паломничество. Затем мы вернулись в Бодхгаю, чтобы получать учения по Калачакре от Далай-ламы.

На учениях по Калачакре, которые даровал Его Святейшество Четырнадцатый Далай-Лама. Бодхгая, Индия

Тантрические учения по Калачакре и его посвящение считаются одними из высших. «Калачакра» означает «циклы времени», и эта система охватывает три цикла: внешний, внутренний и иной. Это учение описывает всю мировую систему и её взаимосвязь с нашим внутренним телом и умом, давая понятие о внешних, внутренних и других явлениях в определённых временны^´х рамках. Оно также представляет собой поэтапную схему развития, в которой практикующие совершенствуются, получая посвящение и осваивая медитацию стадий зарождения и завершения. Это учение было передано Владыкой Буддой царю Сучандре и множеству удачливых слушателей в Дханьякатаке, что рядом с Хайдарабадом.

Иметь возможность посетить учения Его Святейшества Четырнадцатого Далай-ламы было истинным удовольствием. Это было почётное дело, которое приносило глубокие результаты. С точки зрения молодого человека, которым я тогда был, это было удивительным событием. Даже сейчас я ощущаю волнение, которое наполняло меня в те дни. Никогда раньше я не видел такого большого собрания людей и тем более не участвовал в нём. Зрелище собрания из тысяч монахов самого разного ранга и традиции, а также мирян – не только из Индии и Непала, но и из многих других стран – было вдохновляющим. Из-за того что людей было так много, мы с однокашниками не могли сосредоточиться на учениях и посвящении. Тем не менее мы установили тонкую связь с этой практикой, и это вызвало в нас определённые изменения.

Я чувствовал, что мать должна была прежде всего обеспечить собственное выживание, а уже потом делать подношения и помогать другим. Когда вы путешествуете на самолёте, инструкции по безопасности предписывают, что взрослые должны сначала сами надеть кислородную маску, прежде чем помочь ребёнку надеть её. Подобным же образом, когда вы заботитесь о себе, вы не становитесь бременем для других. Что касается подношения светильников, то, если вы можете использовать светильники лучшего качества, это чудесно, однако и самый простой светильник вполне подойдёт. Предположим, у вас нет возможности сделать подношение светильника. В таком случае вы визуализируете процесс совершения подношения или просто радуетесь подношениям, совершаемым другими людьми. Важны искренность, сознательность и ваше отношение. Я был уверен в этом уже тогда, будучи совсем молодым человеком, но мать думала по-другому.

Я беспокоился, что у матери, с учётом того, как она тратила деньги, не останется ничего на еду и дорожные расходы. У меня не было денег, чтобы оказать ей помощь в путешествии, поэтому я очень старался поубавить её пыл, когда она пыталась сделать столько подношений, сколько мы не могли себе позволить. Это особенность её характера и одна из её привычек – отдавать всё, что у неё есть, не особо задумываясь. Она упорно придерживалась своих мнений, и я часто заводился из-за того, что она не прислушивалась к моим словам. Но, несмотря на моё ворчание, опасения и покрытые мозолями ноги, мы завершили наше паломничество.

Многие великие бодхисаттвы развивали огромную смелость и сострадание и заботились о других больше, чем о самих себе. Они с лёгкостью помогали другим, не сожалея ни о чём. В учениях Будды можно найти множество таких историй. Однако, будучи новичками в практике бодхисаттвы, мы должны задействовать логику и здравый смысл. Если мы сможем выжить, имея хотя бы минимум необходимого, то у нас будет больше шансов развить вдохновение и способность осуществлять деяния бодхисаттвы.

Когда программа по Калачакре была завершена, мать с друзьями вернулась в Покхару, а шестеро моих школьных друзей и я решили отправиться в Раджгир. Мы познакомились с одним японским монахом, досточтимым Фудзи, любезно позволившим нам остаться в японском храме, в котором он жил и за которым присматривал. Каждый шаг в том путешествии был очень болезненным, и мои ступни начали кровоточить. Я всегда плёлся позади всех. Тем не менее это было замечательное путешествие, и мы, все семеро, вернулись в институт очень вдохновлёнными.

Дупсенг Ринпоче скончался в 1979-м. В то время у нас не было ни телефонов, ни электронной почты. Чтобы письмо дошло до адресата, требовалось около двух недель, а у нас в Варанаси мы жили словно в коконе, погрузившись в мир учёбы. Однажды мы получили телеграмму, сообщавшую, что Дупсенг Ринпоче тяжело болен и что его бывшим ученикам следует поскорее вернуться домой.

Тогда я вспомнил, что как-то раз, когда я проводил каникулы в монастыре, у меня было несколько особенных моментов с Дупсенгом Ринпоче. Казалось, он знал, что скоро будет вынужден отойти от дел. Пока я готовился к возвращению в Варанаси, он дал мне благословлённую субстанцию и рассказал о каждом предмете в его коллекции – историю обретения, место происхождения и ценность. «Теперь это всё твоё», – сказал он. Я был озадачен его словами. Он добавил: «Непонятно, сколько я ещё проживу, и я лишь возвращаю тебе то, что принадлежит тебе». Обычно перед моим отъездом Дупсенг Ринпоче давал мне немного денег и подносил мне хадак. Однако в тот день он плакал и очень не хотел, чтобы я уезжал. Я тоже испытывал грусть и плакал навзрыд. Всю дорогу до Варанаси я чувствовал себя потерянным и подавленным. Это было крайне неприятное путешествие, поскольку я ни с кем не мог поделиться своими чувствами. Как только я добрался до школы и увидел друзей, мне стало получше.

Услышав вести о серьёзной болезни Дупсенга Ринпоче, мы немедленно собрали вещи и сели на ночной поезд. Пребывая в тревожном нетерпении, мы на протяжении всего путешествия ехали молча, с серьёзным видом. Прибыв в Покхару, мы зашли в маленький тибетский ресторанчик, чтобы сходить в туалет. Местные жители шокировали нас новостями о том, что Дупсенг Ринпоче скончался и уже был кремирован. Замерев на мгновение в молчании, мы зашагали дальше. В ту ночь мы отдыхали в семейном доме ламы Кхенраба – одного из лам монастыря Чангчуб Чолинг. Члены его семьи поделились с нами информацией об уходе Дупсенга Ринпоче и описали благоприятные знаки, такие как радуга и другие чудесные явления, которые сопутствовали его кончине. Слушая их воспоминания, мы плакали. Я был совершенно потерян. На следующий день я пошёл в монастырь и увидел ступу, в которой его кремировали, и его прах. Все ламы и Ани Карма пребывали в состоянии шока. К счастью, там был Тенга Ринпоче, который провёл пуджу и организовал всё необходимое для кремации. Мы приняли участие в ежедневной пудже, и я был очень рад, что получилось провести этот ритуал.

Дупсенг Ринпоче скончался в возрасте около семидесяти шести лет. Мы подозревали, что у него был диабет, поскольку замечали некоторые симптомы. Однако мы не были уверены насчёт непосредственной причины смерти. Я слышал, что в тот момент, когда он совершил свой последний выдох, началась сильная буря, продолжавшаяся десять или пятнадцать минут. Затем ламы усадили его в позицию для сидячей медитации, и он оставался в прямом вертикальном положении, подобно стреле, в течение трёх дней. Из его комнаты исходил приятный аромат, необычный и успокаивающий, – такого раньше не случалось. Каждый день ламы совершали подношения светильников его телу, застывшему в положении медитации самадхи. Несколько радуг окрасили небо, как бы прославляя это прекрасное существо. Четыре знамени были размещены вокруг кремационной ступы. Три из них сгорели, а одно огонь не тронул. Тенга Ринпоче сказал, что это был ещё один благоприятный знак.

После кремации я стал свидетелем фантастического события: в останках Дупсенга Ринпоче обнаружились реликвии. Я наблюдал, как мощи собирают и помещают в медную вазу. Затем её накрыли тканью и разместили на алтаре для поклонения, после чего мы выполнили недельную пуджу. Каждый день Тенга Ринпоче благословлял мощи шафрановой водой. Когда мы открыли эту медную вазу через неделю, чтобы проверить мощи, то обнаружили внутри костей сияющие белые реликвии, похожие на пилюли. Мы достали около семидесяти этих драгоценных реликвий и дали каждому ламе по одной. Оставшиеся реликвии были помещены в стеклянный футляр вместе со знаменем, которое не сгорело при кремации.

До этих погребальных церемоний мы слышали о реликвиях, но не знали, как они могут образовываться. Это выдающееся событие, которое произошло прямо у нас перед глазами, убедило нас в том, что практика может приносить великие результаты. Этот важный опыт, способный изменить всё течение жизни, позволил мне понять, каким образом высокие ламы, такие как Кармапа, могут оставлять после себя реликвии. Я убедился, что, если практиковать на протяжении всей жизни, в момент смерти неизбежно проявятся хорошие результаты. Дхарма – по-настоящему надёжная опора. Появление реликвий – это признак и подтверждение освобождения или даже просветления.

Мать разрыдалась и ужасно себя чувствовала, когда узнала об уходе Дупсенга Ринпоче. Я был безутешен. Он был для меня больше чем учителем. Он заменял мне отца и был моим опекуном. Подавленный горем, я также ощущал груз ответственности, который, казалось, всё возрастал. Кто теперь будет управлять монастырём? Я был в растерянности.

Я начал беспокоиться о том, что будет дальше. Однажды вечером Тенга Ринпоче и ламы встретились, чтобы обсудить будущее монастыря. Сам Тенга Ринпоче был из монастыря Шедруб Чокхорлинг – резиденции Шестнадцатого Кармапы в Румтеке, Сикким, и прибыл к нам в качестве гостя, чтобы помочь в молитвах и погребальных церемониях для Дупсенга Ринпоче. Теперь, когда Дупсенг Ринпоче скончался, все полагались на меня, ожидая, что я встану во главе монастыря, поскольку я был здесь единственным ринпоче. Как мне сказали, Дупсенг Ринпоче предвидел, что я буду управлять монастырём. Я ответил, что у меня не было необходимой подготовки и я считал себя недостаточно квалифицированным, чтобы управлять монахами. Я лишь хотел продолжить своё обучение. Но, как бы я ни отнекивался, уверяя, что не подхожу на эту роль и не хочу отвечать за монастырь, они не принимали мой отказ. Даже когда Тенга Ринпоче сказал, что он и все ламы будут помогать мне, я был полон опасений и не мог прийти к окончательному решению.

На церемонии кремации Дупсенга Ринпоче

В итоге Тенга Ринпоче предложил написать письмо Его Святейшеству Шестнадцатому Гьялве Кармапе и попросить его совета. Когда он предложил это, я промолчал. Я провёл в монастыре две недели на похоронных церемониях, которые должны были длиться сорок пять дней. Пришла пора возвращаться к учёбе.

Некоторое время спустя пришло письмо от Кармапы, в котором было озвучено итоговое – и такое тяжёлое для меня – решение: я должен был взять на себя управление монастырём Чангчуб Чолинг в Покхаре. Кармапа велел всем подчиняться мне. Он добавил, что под моим началом всё в монастыре будет складываться благоприятно. Решение было окончательным. Я должен был прервать обучение и вернуться в Непал. К тому времени я уже четыре года изучал мадхьямаку в Варанаси. Предполагалось, что я буду ещё два года учиться по программе шастри, а затем ещё три года – по программе ачарьи [37]. Лама Кункхьяб обещал мне всю возможную поддержку, поскольку я был очень молод. Я чувствовал, что управление монастырём – это моя карма и один из важнейших этапов моей жизни. Я принял своё предназначение.

Во время похоронных церемоний Тенга Ринпоче просто спас нас, позаботившись обо всём в монастыре. По завершении церемоний Тенга Ринпоче попытался за месяц дать мне все возможные посвящения. Он также научил меня выполнять мо, или гадание по системе Манджушри, с использованием стандартного и системного подхода вместо моих интуитивных методов.

Прежде чем приступить к управлению монастырём, я должен был пройти обязательный ретрит. На три недели я закрылся в маленькой комнатке без права видеться или говорить с кем-либо. Но даже это время, которое должно было стать временем очищения и праведности, я не был свободен от отвлечений, поскольку учился совмещать религиозные ритуалы с новыми повседневными обязанностями.

Однажды лама Рабтен, один из монахов монастыря, узнал какие-то важные для меня новости и совсем измучился, пытаясь придумать способ сообщить их мне, не нарушая мой обет молчания. Моя комнатка была на втором этаже; внезапно я увидел огромную тень прямо за окном. Я подумал, что это был призрак, но это оказался лама Рабтен. Он не проронил ни слова, но начал отчаянно жестикулировать. Воздерживаться от речи надлежало мне – ему-то как раз не было запрещено говорить, однако он предпочёл передавать мне информацию с помощью активной жестикуляции. Это одновременно смешило меня и мешало мне: я изо всех сил пытался сохранять безмолвие, предписанное правилами ретрита. Наконец я сдался и велел ему уходить. После этого я не мог сосредоточиться на своей медитации и был расстроен, что меня прервали. На следующий день я по-прежнему отвлекался, особенно когда смотрел на окно. Ретрит закончился, когда я завершил практику Ваджракилаи и трёхнедельную практику Манджушри и Белой Тары. Пришло время вступить в мою новую должность.

Хотя я всё ещё сомневался в своих способностях, я пытался успокаивать себя. Если бы какой-то другой лама попросил меня возглавить монастырь, я бы сразу же отказался. Но как я мог отвергнуть указание моего духовного гуру, Его Святейшества Шестнадцатого Гьялвы Кармапы? Я был возведён на трон в качестве настоятеля монастыря Чангчуб Чолинг в Покхаре, Непал.

Мне было всего девятнадцать лет, а мне поручили взять под своё начало целый монастырь. У меня не было никакого опыта управления, и я не был специалистом ни в какой важной области. Хотя я чувствовал себя потерянным, словно пребывал в сновидении, слова Кармапы подкрепили мою уверенность в себе. Он утверждал, что я со всем справлюсь и что у меня есть потенциал поддержать монастырь. Несмотря на эти его слова, я всё ещё сомневался, хватит ли мне способностей. Но я считал Его Святейшество Шестнадцатого Гьялву Кармапу всеведущим буддой. Поэтому я верил, что он мог разглядеть во мне необходимые навыки и потенциал. Пусть и не слишком охотно, но я принял этот вызов.

Это плавание не было спокойным. Мне приходилось убеждать товарищей по сангхе и мирян – членов их семей, что я сделаю всё возможное, чтобы продолжить работу, начатую покойным Дупсенгом Ринпоче. Проблемы этого начального периода казались нескончаемыми, и иногда мне хотелось сбежать. Я представлял себе, как уйду в лес или в пещеру, чтобы самостоятельно практиковать и развиваться. Когда я совсем погружался в отчаяние, я размышлял о том, как Его Святейшество Шестнадцатый Кармапа надеялся на меня, и мой дух оживал. Также не подлежал сомнению тот факт, что, если бы я покинул монастырь, то монахи не смогли бы поддерживать себя сами и монастырь пришёл бы в упадок. Вся структура монастыря могла рухнуть.

Постепенно моя уверенность в своих силах и преданность своему делу возросли. У меня была возможность получать множество драгоценных учений и посвящений от великих ринпоче. Одним из них был Его Святейшество Четырнадцатый Кюнзиг Шамар Ринпоче, второй по старшинству после Кармапы держатель линии в традиции Карма Кагью тибетского буддизма. Несколько ринпоче, с которыми я был близок, и другие доброжелатели тоже очень поддерживали меня. В конце концов я успокоился и стал искренне радоваться тому, что получал распоряжения, пожелания и благословения от Его Святейшества Шестнадцатого Кармапы.

Сейчас живущие здесь тибетцы, как и местные жители, уважают и почитают монастырь Чангчуб Чолинг. Когда-то это был крошечный монастырь с несколькими ламами, а сейчас он поддерживает более сотни лам. В структуру монастыря вошли Буддийский институт обучения сангхи «Викрамашила», а затем и ретритный центр «Нгедон Палбар Линг». Я счастлив, что с благословения Кармапы продолжаю возглавлять монастырь.

Я всем сердцем верю, что жизнь наполнена гораздо бóльшим смыслом, когда вы можете приносить больше пользы другим, чем себе. Великая любовь и великое сострадание полезны для общества, и развитие человека естественным образом устремлено к ним. Мне кажется, не имеет никакого смысла сосредоточиваться на самом себе. Даже если человек накапливает огромное богатство и обретает великую славу, это не означает, что он станет счастливым, ведь и богатство, и слава непостоянны. Если вместо этого вы будете дарить другим счастье, помогая им, в этом будет гораздо больше удовлетворённости и счастья.

Удивительно, что работа ради счастья свойственна только людям. Даже животные знают, как быть счастливыми, но им не нужно для этого работать. Если, прежде чем приступить к какому-нибудь делу, малому или значительному, мы исследуем, как наши действия принесут пользу и обществу, и нам самим, то мы найдём ответы. Если предполагаемый результат будет позитивным, то я советую вам взяться за эту задачу, проект или миссию со всей душой.

Искать какие-то великие возможности – это не моё. Я не амбициозен. Проекты просто сваливаются на меня, и я просто принимаю на себя эту ответственность, если у меня есть веские причины осуществить их. Это не я ищу проекты, а, скорее, они находят меня. Я не планировал перестраивать монастырь Чангчуб Чолинг и заботиться о нём, когда скончался Дупсенг Ринпоче. Однако на меня была возложена обязанность. Я должен был немедленно прекратить своё обучение, чтобы выполнить указания Его Святейшества Кармапы.

Что касается нашего храма Киртипур в Катманду, то раньше им управлял лама Кункхьяб. Когда он был уже слишком болен, чтобы справляться с делами, он неоднократно просил меня занять его место. В итоге я согласился и стал развивать и его. Женский монастырь Муктинатх был наследием моего предыдущего воплощения. Местные жители предложили мне землю и попросили, чтобы я построил там женский монастырь. Сейчас в нём живут больше тридцати монахинь, а структура включает школу, жилые здания, храмы и гостевые домики.

Исторический проект – храм Куцаб Тернга в Джомсоме был заново отстроен Первым Шангпой Ринпоче. С годами он обветшал. Ученики моего прошлого воплощения попросили, чтобы я занялся восстановлением, и строительные работы там всё ещё продолжаются. Мы не можем многое планировать в жизни. Когда наступает подходящее время, события происходят. Если вы что-то делаете с искренним намерением, ваше деяние будет искусным и осмысленным. В некоторых случаях вы можете довериться интуиции, но постарайтесь запомнить: вы можете контролировать лишь очень немногое.

С того дня, когда меня возвёл на трон Его Святейшество Шестнадцатый Гьялва Кармапа, у меня началось бесконечное путешествие, цель которого – распространять Дхарму. Это мой путь к просветлению. Пока что это путешествие заняло у меня две жизни. Кто знает, сколько ещё жизней понадобится? Тем временем я продолжу идти по этому пути, чтобы завершить все свои активности.

Успех всей моей работы, всех моих проектов – это не только моя заслуга. Здесь сказывается множество важных факторов. Кажется, мне повезло, что вокруг меня есть множество людей, искренне поддерживающих любое моё начинание. Успех – это результат коллективных усилий моих учеников, друзей и всех, кто поддерживает меня. Поэтому я хочу поблагодарить всех, кто появляется в моей жизни в качестве ученика или спонсора.

Я также хочу поблагодарить моих учителей, включая Его Святейшество Шестнадцатого Кармапу, Его Святейшество Семнадцатого Кармапу Тринле Тхае Дордже, Его Святейшество Четырнадцатого Кюнзига Шамара Ринпоче, Ургьена Тулку Ринпоче, Трулшига Ринпоче, Чогье Три Ринпоче, Тенгу Ринпоче, Кхуну Ринпоче, Кхенпо Ринчена, покойного Дупсенга Ринпоче, Чодже-ламу Шераба Гьялцена Ринпоче и многих других. И главное, я навсегда благодарен моей возлюбленной матери, которая воспитала меня и заботилась обо мне. Спасибо, Ама.

На прощание я процитирую благоприятное изречение Первого Шангпы Ринпоче: «Я желаю, чтобы все обрели постижение – и вы сами, и все чувствующие существа. Чтобы вы достигли просветления и зародили устремление освободить всех живых существ от страданий сансары».

Мы выражаем глубокую признательность спонсорам перевода Еве и Яне Куус, Андрею Курбанову, Виктору Кимбергу, основным спонсорам публикации книги – Еве Лейкиной, Илье Головину, Михаилу Ушакову, а также большой группе друзей, всех, кто финансово и различными способами способствовал появлению русского издания. Благодарим консультанта Анастасию Усачёву, ассистента Анастасию Янкевич и куратора проекта Яну Куус за бескорыстный вклад и неиссякаемый энтузиазм. Особая благодарность – многоуважаемому учителю Шангпе Ринпоче и фонду «Шангпа» за поддержку данного проекта.

We express our deepest gratitude to the sponsors of the translation: Eva and Yana Kuus, Andrey Kurbanov, Victor Kimberg; to the general sponsors of the publication: Eva Leikina, Ilya Golovin, Michael Ushakov; as well as to our numerous friends – all those who, financially and in other ways, contributed to this Russian edition. We thank our consultant Anastasiya Usachyova, our assistant Anastasiya Yankevich and the project supervisor Yana Kuus for their selfless contribution and endless enthusiasm. Special thanks to our dear teacher Shangpa Rinpoche and the Shangpa Foundation for supporting the project.

Его Святейшество Шестнадцатый Гьялва Кармапа также даровал Тулку Карма Тринле Гьюрме, а именно Второму Шангпе Ринпоче, дхармическое имя Карма Шедруб Чокьи Сенге, что означает «дхармический лев знания и практики».

Английский перевод письма был любезно сделан Ген Давой Церингом и Ген Деченом Дордже, преподавателями Центра тибетской культуры Манджушри (Дарджилинг, Индия). Центр – это институт, работающий под патронажем Управления по религии и культуре тибетского правительства в изгнании.

Гомпа, или гонпа, означает «удалённое место». Сейчас этим словом называют тибетский монастырь или храм. (В современных буддийских центрах гомпой называют специальное помещение для медитации. – Прим. пер.)

Тханка (тхангка) – буддийское изображение, выполненное на ткани и изображающее буддийских божеств, эпизод из жизни Будды или мандалу.

Гаутаму Будду также называли Шакьямуни.

Монастырь Цурпху расположен рядом с Лхасой и служит традиционной резиденцией Кармапы – главы линии Карма Кагью тибетского буддизма.

Кхандро Ринпоче – выдающаяся женщина – мастер тибетского буддизма (1897–1961). Ринпоче – это почётное тибетское обращение, означающее «драгоценный».

Золотые чётки представляют линию преемственности Кагью и подчёркивают непрерывность устных наставлений, передаваемых от мастера к ученику.

Карма Кагью – одно из подразделений школы Кагью тибетского буддизма. Ка означает «учения Будды», а гью – «непрерывная устная передача».

Круговой обход, или кора, считается действием, приносящим много заслуги. Его также расценивают как способ очистить последствия недобродетельных поступков.

Санскритское слово «Дхарма» означает «обладание истиной» и употребляется как название практики буддизма в целом.

Пуджа – церемония, включающая молитвы и подношения Будде или божествам.

Тантра – это учения, непосредственно переданные Буддой Ваджрадхарой. Методы практики включают использование физического тела и его энергий для постижения природы ума.

Мантра означает «защита ума»; каждая мантра обладает особой функцией. Мани-мантра – это мантра Авалокитешвары, Будды Сострадания. Она устраняет препятствия и развивает любящее отношение к существам. Мантра состоит из шести слогов: ом мани падме хум.

Гуру Ринпоче, или Падмасамбхава, был одним из ранних буддийских мастеров. Он родился из лотоса на озере Дханакоша и принёс тантрический буддизм в Тибет.

Белый церемониальный шарф, символизирующий чистоту, доброжелательность и искренность.

Учения Будды, относящиеся к Манджушри, Будде Мудрости.

Три накопления относятся к учениям Тридцати пяти Будд и охватывают раскаяние в падениях, сорадование добродетели других и посвящение заслуг.

Учения «Сутры огранщика алмазов» охватывают основные темы безличностности, пустотности всех феноменов, освобождения всех существ без привязанности и важность распространения «Алмазной сутры» и обучения её наставлениям.

Эта сутра описывает устремления Будды Амитабхи создать чистую землю и подчёркивает важность перерождения там как этапа на пути к окончательному просветлению.

Речь в данном случае идёт о ретрите по практикам Авалокитешвары (Ченрезига), подразумевающим и воздержание от приёма пищи.

Явления – это то, как мы воспринимаем вещи во вселенной и за её пределами.

Пустотная природа не означает «ничто», но подразумевает отсутствие истинного существования.

В тантрическом буддизме посвящение – это церемония, которая знакомит человека с практикой, связанной с буддами. Эта церемония использует символы и наставления, которые даёт мастер, поддерживающий непрерывную линию передачи; с их помощью он уполномочивает человека на выполнение практики.

Бон – религия, которая существовала в Тибете до прихода буддизма. Она представляет собой систему шаманистских и анимистических практик, выполняемых священнослужителями, которых называют бонпо.

В каждой тибетской школе в Индии и Непале есть монах, который обучает буддизму.

Особый метод медитации на Авалокитешваре, Будде Сострадания.

Бодхисаттва в женской форме либо просветлённое существо в женской форме.

Места паломничества очень важны, поскольку считается, что они обладают благословением. Посещение этих мест напоминает людям о жизни Будды или великих мастеров прошлого. Чем больше времени мы проводим здесь, выполняя практики преданности и медитируя, тем больше у нас силы и постижений.

Одна из форм тантрического буддизма.

Имеется русский перевод этой книги: Кхуну Лама Ринпоче. Драгоценный светильник. Хвала бодхичитте / пер. Ю. Жиронкиной, А. Козаченко. М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2018. – Прим. ред.

Как пояснил Шангпа Ринпоче в личной беседе, это выражение означает, что неожиданно произошло нечто очень благоприятное, и подразумевает, что визит Кхуну Ринпоче (драгоценного, как золото) имел огромное значение для них (подобно скале, огромной по сравнению с обычным камнем). – Прим. пер.

Автор использует это наименование в условном смысле: в данном контексте оно соответствует не западному медицинскому термину, а, скорее, совокупности энергетических каналов, кровеносных сосудов и собственно нервов, проходящих через определённый участок кожи. В работах по тибетской медицине чаще можно встретить указание на три типа пульса, а не нервов: «мужской» пульс, «женский» пульс, «нейтральный» пульс.

Кхенпо – учёный или наставник. Этот титул в основном используют в буддийских школах Кагью, Ньингма и Сакья.

Термином геше в буддийской школе Гелуг называют учителя либо учёного.

Маленькая глиняная чашка.

Словом шастри в традиционной индийской системе обучения обозначают ученика, изучившего санскрит и священные тексты, написанные на санскрите, – шастры. Термином ачарья в тибетском буддизме обозначают ученика, успешно завершившего полный курс традиционного философского образования.