Лион ФейхтвангерИспанская баллада

Испанская баллада

Часть первая

Король воспылал страстью к еврейке, а прозвание ей было Фермоза, Красавица, и с нею позабыл он свою супругу.

Альфонсо Мудрый. Crónica general[1](ок. 1270)

El Rey con la su mujer,A Toledo habia llegado;Mas como amor es tan ciegoAl Rey habia engañado.Pagóse de una judía;D’ella estaba enamorado.Fermosa habia por nombre,Cuádrale el nombre llamado.Olvidó el Rey á la Reina,Con aquella se ha encerrado[2].

Лоренцо де Сепульведа. О том, как король Альфонсо Восьмой пленился прекрасной еврейкой (романс, 1551)

Глава 1

Минуло восемьдесят лет после кончины пророка Мухаммада, и мусульмане за это время создали мировую державу; от индийских пределов она широкой полосой протянулась через всю Азию и Африку, вдоль южного побережья Средиземного моря, до самого Атлантического океана. На восьмидесятом году неустанных завоеваний мусульмане достигли узкого западного пролива Средиземного моря, переправились в Андалус, то есть Испанию, сокрушили христианское государство, за триста лет до того основанное вестготами, и покорили себе полуостров до Пиренейских гор.

Новые властители принесли с собой новую, более развитую культуру и превратили завоеванный край в прекраснейшую страну Европы, обустроенную наилучшим образом и густонаселенную. По планам искусных архитекторов, под мудрым градостроительным надзором возникли великолепные большие города, каких в той части света никто не видывал со времен древних римлян. Кордова, резиденция халифа, превратилась в столицу всего западного мира.

Мусульмане занялись сельским хозяйством, которое здесь давно пришло в упадок, и, продумав систему орошения, сделали почву на удивление плодородной. Они добились успехов в горном деле, призвав себе на помощь новые достижения техники. Их ткачи производили драгоценные ковры, тончайшее сукно; их столяры и резчики выполняли изысканную работу по дереву, а скорняки славились выделкой мехов. Их кузнецы не знали себе равных, они с одинаковым совершенством ковали орудия труда и войны. Чего только не выходило из их мастерских: мечи, шпаги, кинжалы – острее и красивее, чем у немусульманских народов, и доспехи у них получались самые крепкие, и метательные орудия самые дальнобойные, а еще они выделывали хитроумное потайное оружие, тоже внушавшее христианам немалые опасения. Умели они изготовлять и еще кое-что, наводившее жуть, – так называемый жидкий огонь, смертоносную горючую смесь.

Корабли андалусских мусульман, благодаря искусству математиков и астрономов, были быстрыми и надежными, так что торговля шла успешно и испанские рынки заполнялись всевозможными товарами, доставлявшимися изо всех концов исламского мира.

Искусства и науки достигли расцвета небывалого, прежде неслыханного в том краю. В отделке зданий величавость сочеталась с проработанностью мельчайших деталей, что создавало впечатление чего-то особенного, значительного. Продуманная система воспитания, включавшая самые разные дисциплины, каждому давала возможность приобрести знания. В Кордове было три тысячи школ, в каждом крупном городе – свой университет, а столь богатых библиотек не существовало со времен эллинской Александрии. Философы дали Корану более широкое толкование, перевели мирские сочинения греческих мудрецов, приспособив их к своему образу мысли и в итоге пересоздав. В пестром, красочном искусстве рассказа фантазия вырвалась на неведомые доселе просторы. Богатый, звучный арабский язык был усовершенствован великими писателями до такой степени, что мог передавать малейшие оттенки чувств.

С покоренными мусульмане обращались милостиво. Для своих христиан они перевели Евангелие на арабский язык[3]. Многочисленным евреям, при христианах-вестготах всячески притесняемым, они предоставили права обычных граждан. Да, под властью ислама евреи в Испании зажили так счастливо, как не жили, пожалуй, никогда после падения их собственного царства. Они служили халифам, занимая должности министров и лейб-медиков, основывали мануфактуры и большие торговые предприятия; их корабли бороздили просторы семи морей. Не забывая своей собственной, еврейской письменности, они развивали целые философские системы на арабском языке, они переводили Аристотеля, соединяя его учение с учением своей Великой Книги и с доктринами арабских философов. Библейскую критику они развивали свободно и смело. Их усилиями возродилась еврейская поэзия.

Такой расцвет продолжался более трех столетий. А потом пришла великая буря и все уничтожила.

Дело в том, что во времена мусульманского завоевания разбитые отряды христиан-вестготов сумели укрыться в гористой северной части Испании, в этих труднодоступных местах они основали маленькие независимые графства и оттуда, из поколения в поколение, продолжали вести войну с мусульманами – партизанскую войну, герилью. Они долго сражались одни. Но потом римский папа объявил крестовый поход, и выдающиеся проповедники принялись обращаться к верующим с пламенными речами, призывая вырвать из-под власти ислама земли, некогда отнятые у христиан. И тогда к воинственным потомкам христианских властителей Испании начали отовсюду стекаться крестоносцы. Почти четыре столетия дожидались последние вестготы своего часа и теперь наконец устремились на юг. Изнежившимся, утонченным мусульманам было не выстоять против грубого натиска. За несколько десятилетий христиане отвоевали всю северную часть полуострова, до реки Тахо.

Мусульмане, все сильнее теснимые христианским воинством, призвали на помощь своих африканских собратьев. То были дикие, ревностно преданные своей вере воины ислама, многие из них были обитателями огромной южной пустыни, Сахары. Им-то и удалось остановить продвижение христиан. А заодно они изгнали хорошо воспитанных, свободомыслящих мусульманских государей, до сих пор владевших аль-Андалусом[4]; африканским воинам было не по нутру прохладное отношение к вере. Африканский халиф Юсуф[5] присоединил аль-Андалус к своим владениям. Дабы очистить страну от всяческого неверия, он велел представителям иудеев явиться в Лусену, в свою ставку, и обратился к ним с такими словами: «Во имя всемилостивого, всемилосердного Бога! Пророк обещал вашим праотцам, что их будут терпеть в землях, где властвуют правоверные, – но есть одно условие, записанное в древних книгах. Если пройдет полтысячелетия, а ваш мессия так и не явится, тогда вы – ведь праотцы ваши на то согласились – признаете Мухаммада величайшим из всех пророков, который превосходит всех ваших посланников Божиих. Ныне пятьсот лет истекло. Так исполните договор, признайте пророка и станьте мусульманами! Или покиньте мой Андалус!»

И тогда огромное множество евреев покинуло ту страну, хоть им и не было разрешено взять с собой имущество. Большинство из них направилось в северную Испанию, ведь для того, чтобы восстановить разоренный войной край, христианам нужны были евреи с их познаниями по части хозяйства и ремесел и разнообразными другими навыками. Они предоставили евреям равные гражданские права, отнятые прежними христианскими властителями, а вдобавок даровали им многие привилегии.

Однако некоторые евреи оставались в мусульманской Испании и принимали ислам. Таким образом они надеялись спасти свои богатства, а позже, когда обстоятельства станут более благоприятными, переселиться на чужбину и вернуться к вере отцов. Но до чего же сладостно было жить на родине, в милом Андалусе! Поэтому переселение все откладывалось да откладывалось. Когда после смерти халифа Юсуфа власть перешла к менее суровому правителю, евреи еще немного пораскинули мозгами, а потом и вовсе оставили мысль о переселении. Правда, находиться в аль-Андалусе по-прежнему не дозволялось ни одному неверному, но в доказательство своей приверженности к истинному исповеданию достаточно было время от времени появляться в мечети и пять раз на дню произносить: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк Его». Прежние иудеи могли втайне соблюдать свои обряды, и в очищенном от евреев аль-Андалусе, если поискать, можно было найти немалое количество еврейских молитвенных домов.

И все же они, эти тайные иудеи, хорошо понимали, что их тайна известна многим и, если разразится новая война, их всех объявят еретиками. Они знали: начнись новая священная война – им всем конец. И когда они каждый день, как предписывал их закон, молились о ниспослании мира, эту молитву творили не только уста, но и сердца.

Присев на обвалившиеся ступени старого фонтана в последнем из внутренних дворов, Ибрагим вдруг почувствовал, до чего устал. Вот уже битый час бродит он по этому дому – не дому, а развалине.

Между тем ему нельзя терять времени даром. Прошло десять дней, как он приехал в Толедо, и вполне можно понять советников короля, которые требуют ответа – примет Ибрагим должность главного откупщика налогов или не примет.

Купцу Ибрагиму из мусульманского королевства Севилья не раз приходилось вести дела с христианскими государями Испании, но за столь колоссальное предприятие он еще никогда не брался. В казне Кастильского королевства давно уже зияли прорехи, а после того как король Альфонсо опрометчиво ввязался в войну с Севильей и потерпел поражение (случилось это, считай, пятнадцать месяцев назад), с государственными доходами стало и вовсе скверно. Дону Альфонсо нужны были деньги, много денег, причем незамедлительно.

Севильский купец Ибрагим был богач. Владел кораблями и поместьями, располагал кредитом как во многих исламских городах, так и в больших торговых центрах Италии и Фландрии. Но если он впутается в это кастильское дельце, придется, пожалуй, вложить весь свой капитал. И даже самый изощренный ум не в силах предугадать, удастся ли вытащить Кастилию из той неразберихи, которая ей грозит в ближайшие годы.

С другой стороны, посулы короля Альфонсо были чрезвычайно заманчивы. Ибрагиму передавали не только полномочия сборщика налогов и пошлин, но также и доходы с горных рудников. К тому же он не сомневался: если удастся раздобыть нужные деньги, можно выговорить себе еще и не такие условия – он будет контролировать все доходы королевства. Конечно, с тех пор, как христиане отвоевали этот край, торговля и ремесла пришли в упадок; и все-таки Кастилия – самое большое из испанских государств – была плодородной страной, ее недра скрывали огромные богатства, и Ибрагим считал, что у него достанет ума и сил вывести страну из теперешней разрухи.

Только как же руководить подобными начинаниями издалека? Придется быть здесь, на месте, чтобы следить, как выполняются распоряжения; придется покинуть мусульманскую родину, Севилью, и перебраться сюда, в христианский Толедо.

Ему уже исполнилось пятьдесят пять. В жизни он достиг всего, чего хотел. Не следовало бы человеку его лет, человеку преуспевающему, даже помышлять о такой рискованной затее.

Подперев голову рукой, Ибрагим сидел на обвалившихся ступенях давно заглохшего фонтана – и вдруг понял главное: знай он наперед, что все это предприятие – пустая авантюра, и ничего больше, он все равно перебрался бы в Толедо, именно сюда, в этот дом.

Да, сюда его приманил именно этот неcуразный, обветшалый дом.

Странная привязанность давно существовала между ним и этим домом. Конечно, он, Ибрагим, ворочает большими деньгами в гордой Севилье, он друг и советчик эмира и еще в ранней юности признал пророка Мухаммада. Но родился-то он не мусульманином, а иудеем, и это жилище, кастильо де Кастро, принадлежало его предкам, принадлежало роду Ибн Эзров все время, пока мусульмане были властителями Толедо. Только потом – уже сто лет минуло с тех пор – король Альфонсо, да, Альфонсо Шестой, отбил город у мусульман. Тогда-то бароны Кастро[6] и захватили дом Ибн Эзров. Ибрагим несколько раз бывал в Толедо, и каждый раз, томимый странным желанием, он останавливался у мрачных наружных стен дворца. Однако теперь, когда король изгнал семейство Кастро, а дом забрал в казну, он, Ибрагим, смог наконец-то проникнуть внутрь, осмотреться и поразмыслить – не стоит ли вернуть в свое владение то, чем издревле владели отцы и деды.

Неторопливым шагом, жадно впиваясь глазами во все подробности, он бродил по многочисленным лестницам, залам, комнатам, переходам, дворам. Запустелое, довольно-таки безобразное строение, больше напоминавшее крепость, чем дворец. Скорее всего, снаружи дом выглядел примерно так же, когда в нем обитали Ибн Эзры, предки Ибрагима. Но внутри, конечно, все тогда было устроено удобно, обставлено арабской утварью, а дворы напоминали тихие сады. До чего же заманчивая мысль – восстановить дом отцов, превратить неуклюжий, обветшалый кастильо де Кастро в красивый, изысканный кастильо Ибн Эзра.

Что за безрассудные помыслы! В Севилье он слывет князем среди купцов, его охотно принимают при дворе – наряду с поэтами, художниками, учеными, которых эмир созвал в Севилью из всех арабских стран. Разве ему, Ибрагиму, там плохо? Напротив, ему там по душе, как и его любимым детям – Рехии, его девочке, и Ахмеду, его мальчику. Разве не грех, не сумасбродство – пускай даже мысленно, в шутку – променять благородную Севилью с ее высокой культурой на варварский Толедо!

А впрочем, не такое уж и сумасбродство – и уж подавно не грех.

Род Ибн Эзров, благороднейший из всех иудейских родов полуострова, за последние сто лет то падал, то снова возвышался. Невзгоды, какие принесло с собой вторжение берберов в аль-Андалус, коснулись и Ибрагима; в ту пору он был еще мальчишкой, а звали его Иегуда ибн Эзра. Как и бóльшая часть евреев Севильского королевства, семья Ибн Эзра бежала в северную, христианскую Испанию. Однако ему, отроку, родные велели остаться и принять ислам. Они надеялись таким образом спасти часть накопленных богатств, потому что Ибрагим был дружен с сыном правителя, Абдуллой. И в самом деле, когда Абдулла взошел на престол, он вернул Ибрагиму состояние его семьи. Эмир знал, что друг его в душе оставался приверженцем старой веры; другие тоже знали, но до сих пор не слишком о том беспокоились. Однако теперь христиане вновь затевают поход против правоверных[7], и, когда начнется священная война, эмир Абдулла не сможет защитить еретика Ибрагима. Тогда не останется иного выхода, кроме как последовать примеру отцов и дедов – бежать в христианскую Испанию, бежать нищим, бросив все нажитое в Севилье. Так не разумнее ли переселиться в Толедо уже сейчас, по доброй воле, пока он богат и славен?

При желании он будет пользоваться здесь, в Толедо, не меньшим почетом, чем в Севилье. Стоило ему проронить одно только слово – и ему тут же предложили занять место Ибн Шошана, толедского министра финансов, тоже еврея; тот скончался три года назад. В здешнем королевстве Ибрагим, несомненно, сможет рассчитывать на любую должность, даже если открыто вернется к вере иудеев.

Тем временем кастелян посматривал на двор сквозь щель в ограде. Уже почти два часа, как чужеземец здесь; и что он так разглядывает эти старые стены? Расселся, нехристь, будто у себя дома, будто намерен остаться здесь навсегда. Люди из свиты чужеземца, дожидавшиеся в наружном дворе, болтают, что в Севилье у него пятнадцать породистых коней и восемьдесят прислужников – тридцать из них чернокожие. Да, нехристи всегда жили в богатстве и роскоши. Ничего, хоть в прошлый раз король, наш государь, и дал маху, но однажды – да будут милостивы к нам Святая Дева и Сант-Яго[8] – мы этих мухаммеданцев разобьем, перебьем, а их сокровища заберем.

А чужеземец, похоже, и не собирался уходить.

Да, севильский купец Ибрагим сидел погруженный в раздумья. Ни разу в жизни он не принимал столь важного решения. В ту пору, когда африканцы пришли в аль-Андалус и он сменил веру, ему еще не исполнилось тринадцати лет. На нем тогда не лежало ответственности – ни перед Богом, ни перед людьми; за него все решила семья. А теперь приходилось решать самому.

Севилья словно бы излучала великолепие, зрелую красоту. Только, как утверждал его старый приятель Муса, это уже не зрелость, а перезрелость; солнце западного ислама миновало зенит и начало клониться к закату. Здесь, в христианской Испании, в этой несчастной Кастилии, всё впереди, подъем еще нужно осуществить. Люди здесь живут грубо и просто. Они сокрушили то, что создал ислам, и на скорую руку слепили все заново. Поля оскудели, землю обрабатывают прадедовскими способами, ремесла в упадке. Население заметно поубавилось, а те жители, которые еще остались, привычнее к войне, чем к мирным трудам. Он, Ибрагим, призовет сюда людей, которые научились что-то производить, которые сумеют извлечь из земных недр то, что праздно лежит там от века.

Нелегкое это будет дело – вдохнуть новую жизнь в обедневшую, разоренную Кастилию. Но именно потому оно и заманчиво.

Конечно, на это нужно время, нужны долгие годы мира, ничем не потревоженного мира.

И внезапно ему открылось: это Божий глас, это по Его наитию действовал Ибрагим уже тогда, пятнадцать месяцев назад, когда дон Альфонсо потерпел поражение и просил мира у владыки Севильи. Воинственный Альфонсо готов был согласиться на многое: уступить некоторые территории, возместить военные убытки, но изо всей мочи противился желанию эмира заключить мирный договор на целых восемь лет. А он, Ибрагим, внушал своему другу-эмиру, что надо настаивать на этом требовании, – лучше уступить в чем-то другом, удовлетвориться меньшими выплатами и даже пожертвовать частью предложенных земель. В конце концов он добился своего. Подписанный и скрепленный печатями договор гласил: восемь лет перемирия, целых восемь лет. Да, это сам Бог взывал к нему тогда: «Отстоять мир! Не сдавайся, ты должен отстоять мир!»

И тот же внутренний голос направил его сюда, в Толедо. Вспыхни новая священная война – а она обязательно вспыхнет – и кастильский забияка, дон Альфонсо, легко поддастся соблазну нарушить мир с Севильей. Но он, Ибрагим, будет здесь, при короле, и постарается удержать его любыми средствами: хитростью, угрозами, доводами рассудка, – и даже если не удастся отговорить короля от участия в священной войне, какое-то время Ибрагим все-таки выиграет.

А каким благословением будет для иудеев, его иудеев, если при начале войны он, Ибрагим, будет заседать в королевском совете. Ведь первыми жертвами крестоносцев, как бывало это и в прежние войны, станут евреи, но он протянет руку и оградит их.

Ибо он брат им в сердце своем.

Севильский купец Ибрагим не лгал, называя себя последователем ислама. Он чтил Аллаха и пророка, любил арабскую поэзию и ученость. Он сроднился с обычаями мусульман; для него стало привычкой по пять раз на дню совершать предписанные омовения, пять раз падать ниц и, обратив лицо к Мекке, творить молитвы, а если ему предстояло важное решение или поступок, он по зову сердца обращался к Аллаху и произносил первую суру Корана. Однако по субботам он собирал севильских евреев в подвальном покое своего дома, где была тайная молельня, и вместе с ними возносил хвалу богу Израиля и читал Великую Книгу. И сердце его исполнялось блаженного спокойствия. Он знал – то было глубочайшее исповедание веры, и каждый раз, исповедуя истину из истин, он чувствовал, как очищается от полуистин, произнесенных за неделю.

Это Бог праотцев, Адонай[9], зажег в его сердце сладостно-горькое желание вернуться в Толедо.

В ту пору, когда на андалусских евреев обрушились великие невзгоды, один из его дядей, Иегуда ибн Эзра[10], сумел-таки помочь своему народу отсюда, из Кастилии. Тот Иегуда был военачальником на службе у тогдашнего короля, Альфонсо Седьмого. Он отстоял приграничную крепость Калатраву от натиска мусульман, и тысячи, десятки тысяч евреев, бежавших из аль-Андалуса, укрылись в ее стенах. Подобное посланничество возложено Богом и на него – того, кто был купцом Ибрагимом.

Да, он возвратится сюда, в сей дом.

Его живое, быстрое воображение мигом нарисовало, каким станет этот дом в будущем. Снова бил фонтан, двор тихо расцветал в тени дерев, спокойная, но разнообразная жизнь наполняла пустынные покои, нога ступала по мягким коврам, а не по суровым каменным плитам, по стенам бежали надписи, еврейские и арабские, стихи из Великой Книги, из мусульманских поэтов, и везде слышалось освежающее журчание прохладной воды, и в одном ритме с нею текли грезы и мысли.

Да, таким и станет сей дом, и он вступит в него под тем именем, какое принадлежит ему по праву: Иегуда ибн Эзра.

Он не старался припомнить стихи из Великой Книги, которая отныне заменит ему Коран, – стихи, которые благословят и украсят его дом, пришли в голову сами собой: «Горы сдвинутся, и холмы поколеблются, – а милость Моя не отступит от тебя, и завет мира Моего не поколеблется»[11].

По его губам растекалась безмятежная, блаженная улыбка. Внутренним взором он уже видел надпись с торжественными словами Божьего обетования: черными, синими, красными и золотыми письменами вилась она по верху стен, украшая его спальню. Всякий раз, отходя ко сну, он запечатлеет эти слова в своем сердце, и они же будут приветствовать его по утрам, в минуту пробуждения.

Он поднялся, расправил плечи. Решено, он переберется сюда, в Толедо, поселится в старом доме праотцев, заново отстроив его. Он вдохнет новую жизнь в суровую обнищавшую Кастилию, он позаботится о том, чтобы сохранить мир и обеспечить приют гонимым сынам Израиля.

Манрике де Лара, первый министр, разъяснял дону Альфонсо содержание договоров, согласованных с севильским купцом Ибрагимом; королю оставалось только скрепить их подписью. Королева присутствовала при докладе. В христианской Испании давно вошло в обычай, чтобы супруга государя делила с ним бремя власти; в ее привилегии входило участие в государственных делах.

На столе лежали три документа, в которых соглашения были изложены по-арабски. Договоры были длинные и обстоятельные, и дону Манрике потребовалось много времени, чтобы все объяснить подробно.

Король, похоже, слушал краем уха. Донье Леонор и первому министру пришлось долго и настойчиво убеждать дона Альфонсо, чтобы он согласился принять неверного на службу. Ведь именно по вине этого нехристя королю пришлось пятнадцать месяцев назад подписать столь жесткий мирный договор.

Да уж, хорош мирный договор! Приближенные внушили ему, что договор чрезвычайно выгоден. В самом деле, дону Альфонсо, вопреки всем опасениям, не пришлось возвращать эмиру крепость Аларкос, дорогой ему город, который он отвоевал у мавров в свой первый поход и присоединил к Кастильскому королевству. Сумма на покрытие военного урона тоже не была чересчур высокой. Но восемь лет перемирия! Молодой пылкий король, солдат до мозга костей, просто представить себе не мог, как это так: ему придется ждать восемь бесконечно долгих лет, а неверные тем временем будут похваляться своей победой. И с человеком, навязавшим ему столь позорный мир, он теперь вынужден заключить второй договор, тоже чреватый последствиями! Отныне ему придется постоянно терпеть этого человека рядом с собой, выслушивать его сомнительные предложения! В то же время нельзя было не согласиться с теми доводами, которые приводили умница-королева и надежный друг Манрике: с тех пор как умер Ибн Шошан, старый добрый богатый еврей, становится все затруднительней раздобыть хоть сколько-то денег у крупных торговцев и банкиров, и помочь во всех этих финансовых неурядицах способен не кто иной, как купец Ибрагим из Севильи.

Рассеянно слушая Манрике, он задумчиво разглядывал донью Леонор.

В королевском замке Толедо ее видели не часто. Она родилась в герцогстве Аквитании, очаровательной стране на юге Франции, где придворная жизнь отличалась изяществом и галантностью. А в Толедо, хоть город уже сто лет назад перешел в руки кастильских королей, все казалось ей грубым и неотесанным, как в военном лагере. Конечно, она понимала, отчего дону Альфонсо приходится проводить бóльшую часть жизни в этой своей столице, под боком у извечных врагов, но сама королева все-таки предпочитала держать двор в Бургосе, на севере Кастилии, неподалеку от родных краев.

Альфонсо, хоть он ни с кем об этом не говорил, хорошо знал, зачем донья Леонор на этот раз явилась в Толедо. Разумеется, она здесь по просьбе дона Манрике. Должно быть, его министр и добрый друг решил, будто без доньи Леонор ни за что не подвигнуть короля на то, чтобы он назначил неверного своим канцлером. Но в сущности, Альфонсо и сам скоро осознал неизбежность такого шага; он бы и сам все сделал, без уговоров доньи Леонор. Тем не менее он был доволен, что для виду долго противился: приятно, что донья Леонор снова здесь, рядом с ним.

До чего же тщательно она нарядилась! А ведь им предстояло всего-навсего выслушать доклад Манрике, доброго друга. Она всегда старалась сочетать в своем облике очарование и королевское достоинство. На его вкус, это было немного смешно, и все же он смотрел на нее с удовольствием. Пятнадцать лет тому назад, едва выйдя из детского возраста, она покинула двор своего отца, Генриха Английского, и стала невестой Альфонсо. Немало времени провела она в нищей, суровой Кастилии, где военные походы не оставляли досуга для куртуазных забав, но вопреки всему донья Леонор осталась верна утонченным придворным манерам, тем самым сохранив дух родины.

Несмотря на двадцать девять лет, она казалась девочкой, одетой в тяжелое роскошное платье. Даже при своем небольшом росте она выглядела очень представительной. Пышные светлые волосы схвачены красивым обручем. Лоб высокий, благородно очерченный. Большие умные зеленые глаза глядят, пожалуй, холодновато, будто она тебя испытует, но чуть заметная улыбка озаряет спокойное лицо, делает его теплее и приветливее.

Что же, милая донья Леонор может посмеиваться над ним, сколько ей заблагорассудится. Умом-разумом Господь его не обделил. Альфонсо и сам способен сообразить – не хуже жены и ее отца, английского короля, – что для процветания Кастилии поднять хозяйство не менее важно, чем посвящать себя трудам войны. Да вот незадача: ему не по душе хитроумные окольные пути. Допустим, они ведут к цели вернее, чем меч, но для него все это чересчур медленно и скучно. Он ведь солдат, а не счетовод. Да, солдат и еще раз солдат. И такие, как он, особенно нужны сегодня, когда сам Господь повелевает христианским государям неустанно вести войну с неверными.

Донья Леонор тоже предалась ходу своих мыслей. Глядя в лицо своему Альфонсо, она видела, что в нем борются противоположные чувства: да, он все понял и готов смириться с неизбежным, но все-таки не может не скрипеть зубами, не сопротивляться. Быть государственным мужем ему не дано – никто не знал этого лучше, чем она, дочь короля и королевы, за дерзкой и хитрой политикой которых вот уже несколько десятилетий пристально наблюдал весь западный мир. Альфонсо проявляет большую сообразительность, когда ему это по-настоящему нужно, однако неукротимый нрав то и дело сокрушает стену разума. Эту горячность, эту веселую удаль она любила в нем больше всего.

– Как видишь, государь, и ты, донья Леонор, тоже, – закончил свою речь дон Манрике, – он не отступился ни от одного из выдвинутых им условий. Однако и предлагает он нам гораздо больше, чем способен дать кто-либо другой.

Дон Альфонсо бросил рассерженным тоном:

– И кастильо он тоже хочет взять себе! Как альбороке!

Словом альбороке принято было называть подарок, которым, согласно правилам тогдашней вежливости, сопровождалось заключение договора.

– Нет, государь, – ответствовал дон Манрике. – Прости, что забыл о том упомянуть. Он не желает получить кастильо просто так, в подарок. Он хочет его купить. За тысячу золотых мараведи.

Это были огромные деньги, обветшалый дворец не стоил и половины. Широкий жест! Такое предложение приличествовало бы знатному вельможе, но со стороны севильского купца это, пожалуй, наглость! Поднявшись, Альфонсо зашагал по зале из угла в угол.

Донья Леонор смотрела на него. Этому Ибрагиму придется хорошо постараться, чтобы угодить ее Альфонсо. Ведь он рыцарь, кастильский рыцарь. Как он хорош – настоящий мужчина, и притом, несмотря на свои тридцать лет, юношески горяч! Часть детства донья Леонор провела в замке Донфрон; там имелось вырезанное из дерева изображение молодого грозного святого Георгия – он считался могущественным охранителем замка, и она часто вспоминала тот святой образ, глядя на смелое, решительное худощавое лицо Альфонсо. Ей нравилось в нем все: светлые, чуть в рыжину волосы, короткая окладистая борода, выбритая у самых губ – так, чтобы четко выступал узкий рот. Но больше всего ей нравились выразительные серые глаза Альфонсо, в которых иногда, в минуту возбуждения, словно бы вспыхивало предгрозовое зарево. Вот и сейчас глаза у него такие.

– Он просит тебя лишь об одной милости, – продолжал Манрике. – Он желал бы сам предстать пред очи твоего величества и от тебя лично получить подписанные акты. Эмир, – пояснил Манрике, – возвел его в сан рыцаря, поэтому ему так важно соблюсти свое достоинство. Не забывай, дон Альфонсо, что в землях неверных купец пользуется не меньшим почетом, чем воин, у них ведь даже пророк был купцом.

Альфонсо расхохотался – его настроение улучшилось; когда он смеялся, лицо его по-мальчишески сияло.

– Может, еще прикажешь мне побеседовать с ним по-еврейски? – воскликнул он.

– Латынью он владеет более чем сносно, – ответил Манрике деловым тоном. – Да и на кастильском наречии изъясняется неплохо.

Лицо дона Альфонсо вдруг, без всякого перехода, стало серьезным.

– Я ровно ничего не имею против еврейского альфакима[12], – сказал он, – но сделать еврея моим эскривано майор[13] – вот это уже новшество. Вы оба и сами понимаете, что мне это претит.

Дон Манрике в очередной раз повторил то, что твердил королю в течение последних недель:

– Целых сто лет мы были заняты одной лишь войной и завоеваниями, нам некогда было думать о хозяйственных заботах. Зато у мусульман времени было достаточно. Если мы желаем их превзойти, нам необходима практическая сметка евреев, их красноречие, их налаженные связи. Христианским государям крупно повезло, когда мусульмане изгнали евреев из аль-Андалуса. Теперь у твоего дяди, короля арагонского, имеется свой дон Иосиф ибн Эзра, а у наваррского короля – свой Бен Серах.

– Мой отец тоже завел себе какого-то Аарона из Линкольна, – добавила донья Леонор. – Время от времени отец запирает его в темницу, а потом снова выпускает и дарует ему земли и отличия.

А дон Манрике подвел итог:

– Дела в Кастилии шли бы не так худо, не помри наш старый еврей Ибн Шошан.

Дон Альфонсо нахмурился. Это напоминание рассердило короля. Если бы его не отговаривал Ибн Шошан, он начал бы войну с Севильей четырьмя годами раньше и, быть может, долгожданный поход не завершился бы такой неудачей. Теперь место Ибн Шошана, очевидно, займет этот Ибрагим из Севильи (по крайней мере, того желают донья Леонор и Манрике) и тоже будет удерживать его, дона Альфонсо, от скоропалительных решений. Может статься, именно потому, а вовсе не из хозяйственных соображений они с такой настойчивостью убеждали его взять на службу еврея. Его, Альфонсо, они считают чересчур пылким, воинственным, они думают, ему недостает хитрости и презренного терпения – тех качеств, без которых в сей торгашеский век не обходятся и короли.

– Вдобавок вся эта арабская писанина! – сердито заметил он, разворачивая договоры. – Толком даже не прочитаешь того, что приходится подписывать.

Дон Манрике догадался: королю хочется оттянуть подписание этих актов.

– Если такова твоя воля, государь, – с готовностью ответил он, – я прикажу переписать договоры на латыни.

– Хорошо, – сказал Альфонсо. – Только до среды не зови сюда этого еврея.

Аудиенция, во время которой должен был состояться обмен подписями, проходила в небольшом покое замка. Донья Леонор тоже пожелала присутствовать: ей любопытно было взглянуть на еврея.

Дон Манрике был в облачении, которое надевал только по официальным поводам. На груди у него, на золотой цепи, красовалась пластина с гербом Кастилии – тремя башнями, изображавшими «Страну замков»[14], – такой знак носили фамильярес, тайные советники короля. Донья Леонор тоже была в парадном туалете. Один дон Альфонсо оделся по-домашнему, совсем не так, как подобало для торжественной церемонии; он был в домашнем камзоле с широкими свободными рукавами и в удобных башмаках.

Все ожидали, что Ибрагим, войдя в покой, опустится на одно колено перед королем, как велит обычай. Но ведь он пока еще не подданный дона Альфонсо. Он – большой вельможа, прибывший из гордой мусульманской державы. Одет он был так, как принято у испанских мусульман. На плечах – роскошная синяя мантия на подкладке, такую надевали мусульманские сановники, отправляясь ко двору христианских государей, им тогда предоставляли право беспрепятственного проезда и обеспечивали сопровождение. Для приветствия Ибрагим ограничился тем, что отвесил низкий поклон донье Леонор, дону Альфонсо и дону Манрике.

Первой заговорила королева.

– Мир тебе, Ибрагим из Севильи, – сказала она по-арабски.

В те времена образованные люди даже в христианских королевствах полуострова знали не только латынь, но и арабский.

Долг вежливости предписывал, чтобы король тоже обратился к гостю на арабском языке. Сначала Альфонсо собирался поступить именно так. Однако надменное поведение купца, не пожелавшего преклонить колено, заставило короля обратиться к нему на латыни.

– Salve, domine Ibrahim[15], – пробурчал он в качестве приветствия.

В нескольких общих фразах дон Манрике объяснил, с какой целью явился купец Ибрагим. Тем временем донья Леонор со спокойной, церемонной улыбкой знатной дамы внимательно изучала гостя. Он был среднего роста, но казался значительно выше, потому что носил башмаки на высоких каблуках и осанка у него была прямая и горделивая, хоть держался он непринужденно. Матово-смуглое лицо обрамлено короткой окладистой бородой, спокойные миндалевидные глаза смотрят проницательно, чуть-чуть высокомерно. Длинная синяя мантия благородного покроя сразу выдает в нем знатного посланца. Донья Леонор не без зависти разглядывала дорогую ткань – в христианских странах редко встретишь такой материал. Когда этот Ибрагим поступит к ним на службу, он, пожалуй, раздобудет и для нее такую же ткань, а еще – чудодейственные благовония, о которых много судачат.

Король сидел на кровати с балдахином, напоминавшей софу, откинувшись, полулежа, в подчеркнуто небрежной позе.

– Надеюсь, – произнес он после того, как дон Манрике кончил свою речь, – обещанный тобою задаток, двадцать тысяч золотых мараведи, мы получим в указанный срок.

– Двадцать тысяч золотых мараведи – немалые деньги, – ответствовал Ибрагим, – а пять месяцев – срок весьма краткий. И все же деньги будут уплачены своевременно, государь. Конечно, при том условии, что полномочия, предоставленные мне договором, не останутся всего лишь словами на пергаменте.

– Твои сомнения вполне понятны, Ибрагим из Севильи, – сказал король. – Полномочия, которые ты себе выговорил, просто неслыханны. Как объяснили мои приближенные, ты хочешь наложить руку на все, чем я владею по милости Божией: на сбор налогов, на государственную казну, на взимаемые мною пошлины, на мои железные рудники и соляные копи. Сдается мне, твои желания ненасытны, Ибрагим из Севильи.

Купец спокойно ответил королю:

– Насытить меня трудно, ибо долг мой – насытить тебя, государь. Ведь это ты испытываешь немалый голод. Я обязался уплатить наперед двадцать тысяч золотых мараведи. А сколько удастся выручить денег из твоих владений – пока еще большой вопрос. Да, мне причитаются небольшие проценты с выручки. Но ведь твои гранды и рикос-омбрес[16] – господа несговорчивые и грубые. Не взыщи, о луноликая государыня, – с глубоким поклоном, переходя на арабский язык, обратился он к донье Леонор, – что в твоем присутствии я, купец, веду речь о вещах обыденных и скучных.

Но дон Альфонсо заупрямился:

– На мой взгляд, лучше бы тебе удовольствоваться званием альфакима, подобно прежнему моему еврею, Ибн Шошану. Хороший был еврей, и его кончина весьма меня опечалила.

– Для меня высокая честь, государь, – отвечал Ибрагим, – что ты избрал меня преемником сего умного и удачливого мужа. Но поскольку долг мой – служить тебе в полную силу того рвения, какое пылает в моей душе, мне нельзя удовлетвориться полномочиями, когда-то данными благородному Ибн Шошану – да подарит ему Аллах все радости рая!

Между тем король продолжал говорить, не слушая собеседника. С правильной латыни он перешел на вульгарную, то есть на свое родное кастильское наречие:

– Но ты хочешь, чтобы я назначил тебя хранителем печати. Такое требование выглядит, мягко говоря, неподобающим.

– Я не сумею собрать для тебя подати, государь, – спокойно возразил купец, медленно, с заметным трудом подбирая кастильские слова, – если останусь в должности твоего альфакима. Поэтому я вынужден настаивать на том, чтобы ты сделал меня своим эскривано. Ведь если я не буду распоряжаться твоей печатью, твои гранды не пожелают меня слушать.

– Голос твой звучит скромно, и слова ты выбираешь скромные, вполне уместные, – ответил на это Альфонсо. – Но провести меня не удастся. Помыслы у тебя гордые, я бы сказал, что ты, – тут он употребил довольно крепкое словцо из вульгарной латыни, – большой наглец.

В беседу поспешно вмешался Манрике:

– Король хочет сказать, что ты знаешь себе цену.

– Да, именно это имел в виду король, – подтвердил звонкий голос доньи Леонор, с чрезвычайной любезностью изъяснявшейся на отменной латыни.

Купец опять склонил голову в низком поклоне – сначала перед доньей Леонор, затем перед Альфонсо.

– Да, я знаю себе цену, – произнес Ибрагим, – и знаю цену королевским налогам. Не поймите мои слова превратно, – продолжал он, – ни ты, о государыня, ни ты, великий и гордый король, ни ты, благородный дон Манрике. Бог благословил сию прекрасную землю, Кастилию, сокровищами бессчетными, возможностями неисчерпаемыми. Но войны, которые пришлось вести твоей королевской милости, как и твоим предкам, не оставили вам времени, чтобы воспользоваться всеми этими благами. Ныне, государь мой, ты соизволил даровать сим усталым землям восемь лет мира. Каких только богатств не раскроют за это время недра твоих гор, не породят плодородные земли, не принесут реки! Я призову людей, которые научат твоих крестьян, как сделать поля урожайнее, как приумножить стада. Я и сквозь землю вижу залежи железа в твоих горах, богатейшие залежи бесценного железа! А еще я вижу медь, ляпис-лазурь, ртуть, серебро, и я приведу с собой знающих людей, которые сумеют извлечь все это из недр земных, и смешать надлежащим образом, и выковать, и отлить. Из стран ислама я доставлю хороших мастеров, и они сделают так, что твои оружейные мастерские, о государь мой, не уступят мастерским Севильи и Кордовы. И вдобавок есть на свете такой материал, о котором еще мало слышали в северных краях, зовется он бумагой, и писать на нем проще, чем на пергаменте, и, если знаешь тайну его приготовления, он обходится в пятнадцать раз дешевле пергамента, а на берегах твоего Тахо имеется все необходимое для производства этой самой бумаги. И тогда точные знания, мудрые размышления и поэтический вымысел, о, господин мой король и госпожа моя королева, станут в ваших землях богаче и глубже.

Он говорил воодушевясь, с убеждением, с мягкой настойчивостью, и взор его разгоревшихся глаз устремлялся то на короля, то на донью Леонор, и они слушали этого красноречивого человека с интересом, почти поддавшись его влиянию. Дон Альфонсо все-таки находил, что речи этого Ибрагима немного смешны и даже подозрительны: ведь богатства завоевываются мечом, а не трудом и потом. Однако Альфонсо был наделен живым воображением, мысленно он уже видел сокровища и процветание, какие сулил ему этот человек. Король широко, радостно улыбнулся, он снова выглядел совсем молодым – такое выражение его лица особенно любила донья Леонор.

С королевских уст слетело признание:

– Складная речь, Ибрагим из Севильи, и кто знает, возможно, ты выполнишь часть того, что нам обещаешь. Ты производишь впечатление умного, сведущего человека. – Но тут же, словно устыдившись, что с одобрением слушал торгашеские речи, Альфонсо резко сменил обращение и сказал с ехидной ухмылкой: – Слышал я, ты дал высокую цену за мой кастильо, бывший кастильо де Кастро. Видать, у тебя большое семейство, если ты пожелал иметь такой огромный дом?

– У меня сын и дочь, – отвечал ему купец. – Но я люблю находиться в окружении друзей, с которыми можно держать совет и вести беседу. Вдобавок ко мне многие обращаются за помощью, а Бог повелевает, чтобы мы не отказывали тем, кто нуждается в крове.

– Недешево, однако, обойдется тебе столь верная служба твоему Богу, – сказал король. – Взамен того я даром бы предоставил тебе этот дворец в пожизненное владение, в качестве альбороке.

– Имя сего дома, – вежливо ответил купец, – не всегда было кастильо де Кастро. Раньше его называли Каср-ибн-Эзра[17], оттого-то мне и хотелось стать его хозяином. Думаю, государь, твои советники сообщили тебе, что я, несмотря на арабское имя, принадлежу к роду Ибн Эзров, а мы, Ибн Эзры, не слишком охотно живем в домах, которые нам не принадлежат. Отнюдь не дерзость, мой государь, – продолжал он, и теперь в голосе его слышалась учтивость, доверие, почтительность, – побудила меня испросить себе другое альбороке.

Донья Леонор, удивленная, спросила:

– Как, другое альбороке?

– По просьбе нашего эскривано майор, – внес ясность дон Манрике, – ему даровано право каждый день получать к своему столу отборного ягненка из королевских стад.

– Эта привилегия, – пояснил Ибрагим, обращаясь к королю, – важна мне потому, что твой дед, светлейший император Альфонсо[18], даровал то же право моему дяде. Я принял решение: когда перееду в Толедо и стану служить тебе, я пред лицом целого света вернусь к вере моих предков. Я отрекусь от имени Ибрагим и вновь стану зваться Иегуда ибн Эзра. Имя сие носил и мой дядя, некогда удержавший для твоего деда крепость Калатраву. Да простят мне ваши королевские величества одно признание, столь же откровенное, сколь безрассудное. Будь мне позволено открыто исповедовать веру отцов в Севилье, я бы никогда не покинул своей прекрасной родины.

– Мы рады слышать, что ты по достоинству оценил нашу терпимость, – сказала донья Леонор.

Альфонсо же спросил без всяких околичностей:

– Уверен ли ты, что тебе разрешат беспрепятственно покинуть Севилью?

– Свернув все свои дела в Севилье, – ответил Иегуда, – я, конечно, понесу убытки. Но других неприятностей я не опасаюсь. Бог явил свою неизреченную милость, склонив ко мне сердце эмира. Это человек высокого и свободного ума, и, если бы все зависело только от его личного мнения, я мог бы и в Севилье вернуться к драгоценной мне вере отцов. Эмир понимает мое положение, и он не станет чинить мне препятствий.

Альфонсо внимательно разглядывал этого человека, почтительно склонявшегося перед ним и в то же время пускавшегося в столь дерзкие откровенности. Королю он казался дьявольски умным и дьявольски опасным. Он изменил своему другу-эмиру – так можно ли рассчитывать, что он сохранит верность ему, христианскому государю? Словно угадавший его мысли, Иегуда заметил почти веселым тоном:

– Расставшись с Севильей, я, разумеется, не смогу возвратиться туда вновь. Как видишь, государь, если я обману твои ожидания и окажусь плохим слугой, деваться мне будет некуда.

Дон Альфонсо молвил коротко, почти грубо:

– Ладно, подписываю.

Раньше он подписывал все акты на латыни: «Alfonsus rex Castiliae»[19], или «Ego rex»[20]. Но в последнее время все чаще использовал народный романский язык – вульгарную латынь, кастильское наречие.

– Надеюсь, ты удовлетворишься, – не без ехидства полюбопытствовал Альфонсо, – если я ограничусь словами «Io el Rey»?[21]

Иегуда отвечал в тоне веселой шутки:

– С меня, государь, довольно будет твоих инициалов, одного росчерка твоего пера.

Дон Манрике подал королю перо. Альфонсо быстро подмахнул все три договора. Лицо его было непроницаемо, упрямо – лицо человека, делающего неприятный, но неизбежный шаг. Иегуда наблюдал за ним. Он был вполне доволен достигнутым, он с радостью предвкушал будущее. Его переполняла благодарность судьбе, благодарность Аллаху, благодарность Богу отцов – Адонаю. Он чувствовал, как мусульманская вера, подобно облачению, ниспадает с него. И внезапно в памяти его воскресло заученное еще в детстве благословение, в ту пору он повторял его всякий раз, когда узнавал что-то новое: «Благословен Ты, Адонай, Бог наш, давший мне дожить до сего дня, достигнуть его, узреть его свет».

Затем он тоже подписал документы и вернул их королю почтительно, но с чуть заметной лукавинкой во взгляде, будто заранее предвкушая реакцию собеседника. В самом деле, взглянув на подпись, Альфонсо пришел в немалое изумление. Он поднял брови, наморщил лоб – буквы были какие-то диковинные.

– А это еще что такое? – воскликнул он. – Какой же это арабский!

Иегуда вежливо пояснил:

– Государь мой, я позволил себе поставить подпись по-еврейски. Мой дядя, милостью твоего августейшего деда возведенный в княжеское достоинство, – продолжал он самым смиренным голосом, – всегда подписывался на еврейском языке: «Иегуда ибн Эзра ха-Наси, князь».

Альфонсо только плечами пожал и повернулся к донье Леонор. Судя по всему, он считал аудиенцию оконченной.

Однако Иегуда сказал:

– Покорно прошу вверить мне перчатку.

Перчатка была символом того, что один рыцарь дает другому рыцарю важное поручение. Успешно его выполнив, рыцарь возвращал перчатку сюзерену.

Альфонсо считал, что и без того уже проглотил достаточно дерзостей. Он собирался выпалить в ответ какую-нибудь резкость, однако, заметив предостерегающий взгляд доньи Леонор, сдержался и произнес:

– Ладно, будь по-твоему.

И тогда Иегуда преклонил колено. А король вручил ему перчатку.

Однако затем, словно устыдившись произошедшего, словно желая свести заключенный союз к торговой сделке, и не более того, Альфонсо сказал:

– Вот так, и постарайся как можно скорее доставить мне двадцать тысяч мараведи.

Зато донья Леонор, пристально глядя на Иегуду своими большими зелеными глазами, в которых светился озорной огонек, сказала звонким голосом:

– Рады были познакомиться с тобой, господин эскривано.

Прежде чем покинуть Толедо и уехать в Севилью, чтобы уладить и завершить свои тамошние дела, Иегуда решил навестить дона Эфраима бар Аббу, старшину еврейской общины – альхамы[22].

Это был маленький, сухонький человечек лет шестидесяти; внешность у него была неброская, одежда тоже неброская. При взгляде на дона Эфраима никому бы и в голову не пришло, что в его руках сосредоточена огромная власть. Ведь старшина еврейской общины Толедо был фигурой не менее влиятельной, чем иной государь. Еврейская община, альхама, обладала правом вершить собственный суд, и другим властям возбранялось вмешиваться в ее дела. Кроме своего пáрнаса[23] дона Эфраима, еврейская община подчинялась одному лишь королю.

Тщедушный, вечно мерзнущий дон Эфраим сидел в комнате, загроможденной всевозможной утварью и книгами. Хоть на улице было уже тепло, он закутался в шубу и подсел поближе к камельку. Он был неплохо осведомлен о положении дел в королевской резиденции. Официально о назначении купца Ибрагима должны были объявить, лишь когда тот окончательно переберется в Толедо, однако дон Эфраим уже прознал, что севильский негоциант согласился стать новым откупщиком налогов и преемником альфакима Ибн Шошана. Самому дону Эфраиму уже предлагали эти должности, но в его глазах вся затея выглядела слишком рискованной, а высокий сан альфакима – слишком блестящим, а значит, опасным. Дон Эфраим знал о происхождении Ибрагима и о его положении в Севилье; знал он и о том, что Ибрагим втайне соблюдает иудейские обряды. Внутренние и внешние причины, заставившие купца переселиться в Кастилию, были хорошо понятны дону Эфраиму. Несколько раз Эфраим заключал выгодные сделки с Ибрагимом, иногда, напротив, действовал заодно с его конкурентами и теперь не испытывал особого удовольствия оттого, что сей сомнительный отпрыск рода Ибн Эзров намерен обосноваться в Толедо.

Дон Эфраим сидел, почесывая ладонь одной руки ногтями другой, и ожидал, что скажет ему гость. Дон Иегуда вел беседу по-еврейски; используемые им обороты были изысканными и учеными, они выдавали начитанность, знание еврейской литературы. Он сразу поведал Эфраиму, что получил право на откуп всех доходов королевской казны в Толедо и Кастилии.

– А ты, как я слыхал, отказался от звания главного откупщика, – добродушно заметил он.

– Да, – сказал дон Эфраим, – я все взвесил, все подсчитал и отклонил предложение. Отказался я и от должности нашего старого альфакима Ибн Шошана, да пребудет благословенна память праведника! Чересчур блестящее звание для столь скромного человека, как я.

– А я принял это звание, – не мудрствуя, ответил дон Иегуда.

Дон Эфраим встал и поклонился ему.

– Твой верный слуга поздравляет тебя, дон альфаким, – сказал он.

Иегуда только молча улыбнулся в ответ на эти слова, а потому Эфраим продолжал:

– Или мне позволено именовать тебя титулом более высоким – альфаким майор?

С трудом сдерживая ликование, дон Иегуда ответил:

– Государь наш король соблаговолил назначить меня одним из своих фамильярес. Да, дон Эфраим, мне предстоит стать одним из четырех тайных советников, я буду заседать в курии. Буду управлять делами его королевского величества, избравшего меня своим эскривано майор.

Неожиданное сообщение вызвало в душе дона Эфраима смешанные чувства: восхищение мешалось с неприязнью, радость – с недовольством. Он думал: «Судя по всему, этот смельчак, этот отчаянный игрок заплатил бешеные деньги за такое назначение!» И еще он думал: «Куда приведет этого безумца его гордыня? Да охранит нас Всемогущий, да не даст Он мужу сему навлечь бедствия на народ Израилев!»

Дон Эфраим был чрезвычайно состоятелен. До ушей его доходили слухи о несметных богатствах севильского купца Ибрагима, но втайне дон Эфраим полагал, что по части оборотистости и накопленного имущества сам он вряд ли уступит этому вероотступнику и гордецу. Он, Эфраим, всегда скрывал свое богатство и не любил быть на виду. А этот севилец Ибрагим, как истый Ибн Эзра, обожает, чтобы все судачили о его особе, о его роскошествах. Да, многое способен натворить в Толедо сей одаренный, сомнительный, опасный человек, когда, бросив вызов самому Богу, вознесется на вершину власти.

Эфраим ограничился осторожным замечанием:

– Мы, члены альхамы, всегда ладили с Ибн Шошаном.

– Ты испытываешь какие-то опасения, дон Эфраим? – дружелюбно спросил дон Иегуда. – Не бойся! У меня даже в мыслях нет вмешиваться в дела толедской общины, а того менее – притеснять ее. Я ведь и сам стану одним из ее членов. Дабы сказать тебе это, я и пришел сюда. Ты ведь и сам знаешь: в сердце своем я всегда считал веру сынов Агари[24] лишь вполовину истинным ответвлением нашей древней веры. Лишь только я переселюсь в Толедо и приступлю к своим обязанностям, я тотчас вернусь в Завет Авраамов и открыто, пред лицом всего мира, буду зваться тем именем, какое дали мне при рождении: Иегуда ибн Эзра.

Дон Эфраим попытался изобразить радостное изумление, хоть при этих словах его тревога только усилилась. Он предпочитал, чтобы его альхама, подобно ему самому, не привлекала к себе излишнего внимания. Того и гляди начнется новый крестовый поход, а с ним и новые гонения на евреев. В такие времена мудрая осмотрительность бесценна вдвойне. А тут вдруг этот Ибрагим из Севильи! Если он присоединится к общине, все взоры обратятся на толедских евреев! Испокон веку представители рода Ибн Эзров любили побахвалиться. Все они хвастуны, крикуны, точь-в-точь фигляры на ярмарке. Хорошо еще, что до сих пор они сидели в своей Сарагосе, Логроньо, Тулузе; по крайней мере, Ибн Эзры не добирались до Толедо. И вдруг этот гордец, самый опасный из их клана, хочет навязаться ему на шею!

Будучи человеком умным и набожным, Эфраим не хотел быть несправедливым. Разумеется, Ибн Эзры, с их привычкой к роскоши, с их манией величия, были чужды его душе, и все же он вынужден был признать: они – благороднейший из родов Сфарaда, испанского Израиля[25], из этого семени произошли многие ученые, поэты, воины, купцы, дипломаты – лучшие сыны еврейского народа, стяжавшие известность в мусульманском и христианском мире. А главное, Ибн Эзры великодушно помогали соплеменникам в века утеснений, тысячи евреев выкупили они из языческого плена, тысячам предоставили убежище в Сфараде и Провансе. И тот Ибн Эзра, что ныне пришел к нему, тоже отмечен печатью Господа – не случайно удалось ему в столь трудное время стать богатейшим купцом в Севилье. И все же… О, лишь бы этот человек с его честолюбивым азартом, с его преступной гордыней не принес сынам Израиля новые бедствия вместо благодеяний!

Все это успело мелькнуть в мозгу дона Эфраима за каких-то три секунды. Ибо спустя три секунды после того, как замолчал дон Иегуда, он с самым почтительным видом произнес:

– Для нас великая честь, дон Иегуда, что ты желаешь присоединиться к нам. Господь Бог в нужный час посылает нужного человека, способного стать во главе толедской альхамы. Так позволь же мне возложить на твои плечи новое бремя и передать тебе мои полномочия.

Но мысленно он произносил совсем другое: «О Господи Всемогущий, не будь жесток к народу Израиля! По воле Твоей сердце сего мешумада[26], вероотступника, вновь обратилось к Тебе, и ныне он возвращается к нам. Наставь его на путь истинный, дабы здесь, в Твоем Толедо, он не чванился и не возносился, не допусти, чтобы гордыня сего человека умножила зависть и ненависть, какую другие народы, гои, питают к Израилю!»

Между тем дон Иегуда молвил:

– Как можно, дон Эфраим! Разве кто-то способен вести дела альхамы лучше тебя? Но я буду счастлив и горд, если в субботу вы призовете меня, чтобы прочитать недельный отрывок из Пятикнижия вместе с другими добрыми евреями. Позволь мне уже сегодня, дон Эфраим, проявить заботу о ваших бедняках. Я хотел бы передать тебе небольшую лепту – скажем, пятьсот золотых мараведи.

Никто никогда не жертвовал толедской общине столь крупной суммы. Дон Эфраим был испуган и возмущен широким жестом гостя – жестом смелым, надменным, артистическим, греховным. Нет, если этот человек, словно бы излучающий великолепие и блеск, станет обитателем Толедо, то разве сможет он, Эфраим, оставаться парнасом альхамы?

– Сам поразмысли, дон Иегуда, – сказал он. – Альхама не захочет удовольствоваться каким-то жалким Эфраимом, если в Толедо будет Иегуда ибн Эзра.

– Не потешайся надо мною, – спокойно ответил Иегуда. – Ты же и сам все понимаешь не хуже меня: альхама не потерпит, чтобы во главе ее встал человек, сорок лет исповедовавший веру сынов Агари и пять раз на дню восхвалявший Мухаммада. Ты бы и сам не захотел, чтобы мешумад сделался старшиной толедской общины. Ведь это так, признайся.

И вновь Эфраим ощутил и досаду, и восхищение. Сам он намеренно не проронил ни слова о пятне, лежавшем на Иегуде. А собеседник говорит о том с бесстыдной откровенностью, чуть ли не с гордостью, нечестивой гордостью всех Ибн Эзров.

– Мне не пристало судить тебя, – вымолвил он.

– Учти и следующее, господин мой и учитель Эфраим, – сказал дон Иегуда, смело глядя ему прямо в лицо, – если не брать в счет ту первую жестокую обиду, сыны Агари не сделали мне ничего дурного. Напротив, обхождение с ними было пользительно, как теплая розовая вода. Они напитали меня туком[27] своей страны. Их нравы пришлись мне по душе, и как ни противлюсь я тому в сердце своем, многие обычаи приросли ко мне, как вторая кожа. Очень может быть, что однажды, в минуту важного решения, я по старой привычке призову на помощь Аллаха и произнесу первые стихи Корана. Случись тебе услышать такую молитву, дон Эфраим, разве не возникло бы в груди твоей желание отлучить меня от общины, провозгласить мне херем?[28]

Дона Эфраима рассердило, что собеседник опять угадал его мысли. Ясно как день, этот Иегуда, несмотря на свое великодушное решение, святотатец и вольнодумец. На какой-то миг в уме Эфраима действительно мелькнула соблазнительная мысль: он, Эфраим, стоя на альмеморе[29], возглашает под звуки шофара, бараньего рога, что еретик Иегуда навеки отлучен. Пустые мечты. С таким же успехом он мог бы провозгласить свое «отлучаю» великому халифу или кастильскому королю. И дон Эфраим предпочел вежливо уклониться от прямого ответа.

– Ни один другой род не сделал для сынов Израиля столь много, как семейство Ибн Эзра, – сказал он. – К тому же всем известно, что ты, выполняя волю отца, отступился от истинной веры раньше, чем достиг тринадцати лет[30].

– Читал ли ты послание, в коем господин наш и учитель Моше бен Маймон[31] выступает в защиту тех, кто вынужденно признал пророка Мухаммада? – спросил Иегуда.

– Я человек простой и не мешаюсь в споры раввинов, – настороженно ответил Эфраим.

– Поверь мне, дон Эфраим, – с чувством вымолвил Иегуда, – не было ни единого дня, когда бы я позабыл об истинном учении. В подвальных покоях моего севильского дома есть синагога, и в большие праздники мы приходили туда, десять мужей, как предписано законом, и возносили молитвы. И я позабочусь о том, чтобы моя синагога в Севилье сохранилась, даже когда сам я переберусь сюда. Эмир Абдулла – человек великодушный, и он мне друг. Он посмотрит на это сквозь пальцы.

– Когда же состоится твой переезд в Толедо? – осведомился дон Эфраим.

– Наверное, через три месяца, – ответил Иегуда.

– Могу я надеяться видеть тебя своим гостем? – вежливо предложил Эфраим. – Хоть дом мой, конечно, скромен.

– Благодарю тебя, – сказал Иегуда. – О крове над головой я уже позаботился. Я выкупил у короля, нашего государя, кастильо де Кастро. И распоряжусь, чтобы его перестроили для меня, для моих детей, моих друзей и слуг.

Дон Эфраим ужаснулся – и не сумел этого скрыть.

– Эти проклятые Кастро, – предостерег он, – в своей жестокости и мстительности превосходят всех прочих рикос-омбрес. – Когда король отнял у них кастильо, уста их извергали безумные угрозы. И если там поселится иудей, они сочтут это величайшим поношением своему роду. Поразмысли над этим, дон Иегуда. Бароны Кастро сильны и могущественны, у них много приверженцев. По их внушению полкоролевства ополчится на тебя – и на весь народ Израилев.

– Благодарю тебя за предостережение, дон Эфраим, – ответил Иегуда. – Всемогущий вложил мне в грудь бесстрашное сердце.

Глава 2

Снабженный охранной грамотой, в Толедо явился Ибн Омар, управляющий и секретарь дона Иегуды. Он привез с собой мусульманских зодчих, художников, ремесленников. Работа, закипевшая в кастильо де Кастро, и расточительность, с которой велась перестройка, взбудоражили весь город. Позже из Севильи прибыли всевозможные челядинцы, еще позже – большое число повозок с домашней утварью да вдобавок тридцать мулов и двенадцать лошадей. Самые фантастические, красочные россказни ходили о чужеземном хозяине, прибытия которого все ждали.

Наконец он прибыл. И с ним вместе – дочь его Ракель, сын Алазар и лекарь Муса ибн Дауд, близкий друг дона Иегуды.

Иегуда любил своих детей и беспокоился о том, насколько быстро смогут они, выросшие в утонченной атмосфере Севильи, привыкнуть к суровой жизни в Кастилии.

Неугомонному Алазару в его четырнадцать лет, конечно, понравится этот грубый рыцарский мир. Но вот Рехия, то есть Ракель, его любимица, – каково-то придется ей?

Нежно, с едва заметным беспокойством смотрел Иегуда на ехавшую рядом с ним дочь. По тогдашнему обычаю она путешествовала верхом, в мужской одежде. Похожая на юношу, сидела она в седле – чуть угловато, неловко, с детским вызовом. Волна роскошных черных кудрей выбивалась из-под шапочки. Большими голубовато-серыми глазами разглядывала Ракель людей и улицы города, который отныне должен стать для нее родным.

Иегуда знал, она искренне постарается полюбить Толедо, по-настоящему освоиться здесь. В тот раз, тут же по возвращении из Кастилии в Севилью, он подробно объяснил дочери, почему желает уехать из мусульманских владений. Он разговаривал с ней, семнадцатилетней девушкой, столь же откровенно, как говорил бы с человеком одного с ним возраста, с человеком таким же опытным, как он сам. Он чувствовал: Ракель, какой бы ребячливой она временами ни казалась, в душе понимает его. Она его дочь, плоть от плоти. И как убедился Иегуда во время того разговора с Ракелью, она – подлинная Ибн Эзра, отважная, умная, открытая всему новому, богато наделенная чувством и воображением.

Но как будет она чувствовать себя здесь, среди этих христиан-воинов? Разве не естественно, что в холодном, голом Толедо она затоскует по Севилье? Там все ее любили. Там у нее были подруги-сверстницы. Да и приближенные эмира, ученые мужи, проницательные дипломаты, поэты, художники не раз поражались наивным, но метким вопросам и замечаниям его Ракели, почти еще девочки.

Как бы то ни было, они уже приехали в Толедо, и вон там, впереди, виднеется кастильо де Кастро, и сейчас они вступят во владение, и дворец станет зваться кастильо Ибн Эзра.

Иегуду немало порадовали переделки, которые в столь краткий срок предприняли в заброшенном обиталище его испытанные помощники. Каменные плиты, раньше гулко откликавшиеся на каждый человеческий шаг, были устланы мягкими, плотными коврами. Вдоль стен появились диваны с удобными подушками и валиками. Красные, синие, золотые письмена бежали по фризам; арабские и еврейские надписи сплетались в искусные орнаменты. Небольшие фонтаны, питаемые продуманной системой труб, дарили приятную прохладу. Под библиотеку было выделено особое помещение. Несколько книг уже лежало на пюпитрах; открытые страницы были украшены разноцветными, замысловато исполненными инициалами и заставками.

Вот наконец и патио, тот памятный ему двор, где он принял окончательное решение, вот и фонтан, на ступенях которого он тогда сидел. Струя фонтана опять вздымалась и падала, спокойно, размеренно – все так, как он себе воображал. Густая тень от насаженных деревьев усиливала ощущение безмятежности. А сквозь листву проглядывали ярко-желтые апельсины и матово-желтые лимоны. Деревья искусно подстрижены, среди них устроены пестрые цветочные клумбы, и повсюду слышится тихое журчание воды.

Донья Ракель вместе с прочими осматривала новое жилище. Глаза ее были широко раскрыты, она ограничивалась односложными замечаниями, но в душе была очень довольна. Потом Ракель удалилась в отведенные ей покои, состоявшие из двух комнат. Она скинула с себя тесную, грубоватую мужскую одежду. Наконец-то можно смыть пот и дорожную пыль.

Рядом со спальней находилась ванная комната. Пол был выложен цветными изразцами, а посередине имелся глубокий бассейн, с трубами для теплой и холодной воды. Кормилица Саад и горничная по имени Фатима прислуживали при купании доньи Ракели. Блаженствуя в теплой воде, она сначала вполуха слушала болтовню кормилицы и служанки.

Потом бросила их слушать, целиком уйдя в собственные размышления.

Все как в Севилье, даже ванна совсем такая же. Только сама она уже не Рехия, а донья Ракель.

Во время путешествия, постоянно отвлекаемая новыми впечатлениями, она еще не во всем отдавала себе отчет. Теперь, когда она наконец прибыла на место и, расслабившись, лежит в теплой ванне, она по-настоящему понимает, до чего же важная перемена совершилась в ее жизни. Будь она в Севилье, тотчас побежала бы к подружке Лейле, и они бы вдосталь наговорились. Лейла, предположим, была не слишком-то умна, мало что понимала и вряд ли сумела бы ей чем-то помочь, но зато они с детства дружили. А здесь у нее нет подруг, здесь все чужое и люди тоже чужие. И мечети Асхар здесь нет. Крик муэдзина, раздававшийся с минарета мечети Асхар и призывавший к омовению и молитве, был не громче и не тише, чем крики с других минаретов, но она бы отличила этот голос от тысячи других. Нет здесь и хатиба[32], способного растолковать ей темные места в Коране. И только в своем домашнем окружении сможет она теперь разговаривать на милом ее сердцу арабском языке. Ей придется перейти на грубое, нескладное наречие этой страны. Вокруг нее будут люди, чьи голоса жестки, движения резки, мысли суровы… Кастильцы, христиане, варвары.

Она была так счастлива в Севилье, этом светлом, дивном городе. Там отец принадлежал к числу богатейших вельмож, и она пользовалась почетом и уважением уже потому, что была дочерью своего отца. Что будет с ними здесь? Поймут ли эти христиане, что ее отец – действительно выдающийся человек? Будут ли они готовы понять и принять саму Ракель, ее характер, ее поведение? Что делать, если в глазах христиан она будет выглядеть такой же чужой и странной, какими кажутся ей они?

И еще одно новое, чрезвычайно важное обстоятельство: теперь все на свете будут знать, что она иудейка.

Она была воспитана в мусульманской вере. Но как-то раз – тогда ей исполнилось пять лет, дело было вскоре после смерти матери – отец отвел ее в сторонку и шепотом сообщил нечто очень важное: она принадлежит к роду Ибн Эзров и это исключительная, великая честь, но вместе с тем – великая тайна, о которой нельзя рассказывать никому. Позже, когда она подросла, отец открыл ей, что исповедует не только ислам, но также иудейскую веру. Он много рассказывал дочери о вероучении и обычаях евреев, однако не приказывал следовать иудейским обрядам. Однажды она прямо спросила у него, во что же ей все-таки верить и как поступить, но он мягко ответил, что принуждать никого не хочет; когда она станет взрослой, тогда пусть сама решает, принять ли на себя столь великий, но, увы, небезопасный долг – втайне исповедовать иудейство.

То, что отец предоставил решение ей самой, наполняло ее сердце гордостью.

Однажды Рехия не удержалась – сама не знала, как это вышло, а все-таки рассказала подружке Лейле, что, вообще-то, принадлежит к роду Ибн Эзров. А Лейла тогда ответила странно: «Я знала о том». И, немного помолчав, добавила: «Бедняжка».

Больше Ракель ни разу не заговаривала с Лейлой о своей тайне. Но когда она, перед отъездом из Севильи, видела Лейлу в последний раз, та рыдала в три ручья. Только и смогла выговорить: «Я наперед знала, что так оно все и получится».

После того старого, еще детского разговора, обиженная глупой жалостью Лейлы, Ракель решила подробнее разузнать, кто же такие эти самые евреи, к которым принадлежит она, как и ее отец. Мусульмане называли их народом Книги. Значит, первым делом ей нужно прочитать эту книгу.

Она попросила Мусу ибн Дауда – славного дядю Мусу, который жил под кровом ее отца и был такой мудрый и знал так много языков, – чтобы он обучил ее еврейскому. Она оказалась способной ученицей и вскоре начала читать Великую Книгу.

Дядя Муса всегда ей нравился, с самого раннего детства, но по-настоящему она узнала и оценила этого человека только в часы занятий. Ближайший друг отца, существенно старше его, отличался высоким ростом и худобой; иногда он выглядел древним стариком, а иногда – на удивление молодо. На худом лице резко выделялся мясистый горбатый нос, зато глаза были большие и очень красивые; их взгляд проникал прямо в душу. Он многое повидал на своем веку; огромные знания и свободу ума он приобрел ценой великих страданий, по крайней мере, так утверждал отец. Сам Муса об этом не говорил. Но иногда он пускался в рассказы о дальних странах, необычайных людях, и для девочки Ракель его беседы были занимательней всех сказок и историй, которые она обожала читать и слушать. Ведь их друг Муса, дядя Муса, сидевший тут, перед нею, все это видел собственными глазами.

Муса был мусульманином, он соблюдал все обычаи. Но к вере относился не слишком ревностно. Он и сам не скрывал, что сомневается во всем, кроме точных знаний. Однажды, читая с ней Книгу пророка Исаии, он сказал:

– Великий был поэт. Быть может, более великий, чем пророк Мухаммад или пророк христиан.

Подобные замечания сбивали ее с толку. Если она мусульманка, то, говоря по совести, можно ли ей вообще читать Великую Книгу иудеев? Она, как положено, каждый день произносила первую суру Корана, а там, в последних стихах, правоверные просят Аллаха вести их прямым путем, не дать им ступить на путь тех, на кого пал Его гнев, – на путь заблудших. Хатиб из мечети Асхар (он ведь тоже ее друг) объяснял ей, что под «заблудшими» подразумеваются евреи: если бы они не прогневили Аллаха, Он не обрушил бы на них страшные бедствия. Быть может, и она, читая Великую Книгу, ступает на неправый путь? Собравшись с духом, она спросила Мусу. Он смерил ее долгим ласковым взглядом, а затем сказал, что, судя по всему, Аллах вовсе не гневается на род Ибн Эзров.

Ракель решила, что Муса прав. Всякому должно быть понятно, что Аллах благосклонен к ее отцу. Аллах наделил его не только мудростью и добросердечием – Он даровал ему земные блага, высокие почести.

Ракель очень любила отца. Ей казалось, что в нем одном воплотились все герои тех баснословных вымыслов, тех красочных сказок, которые она просто обожала слушать: достойные правители, хитроумные визири, мудрые лекари, вельможи, волшебники, а заодно – сгорающие от любви юноши, к которым так влекутся сердца всех женщин на свете. К тому же отца окружала великая, страшная тайна – он принадлежал к роду Ибн Эзров.

Из всех событий ее недолгой жизни глубже всего запечатлелся в душе Ракели тот смутный, странный разговор, когда отец шепотом открыл ей, что он – Ибн Эзра. Но теперь впечатление от той старой беседы померкло перед недавним, еще более значительным событием. Вернувшись из далекого путешествия в северный Сфарад, христианскую Испанию, отец снова пожелал говорить с ней наедине. Негромким голосом, как в ту первую беседу, он объяснил ей, каким опасностям подвергнутся тайные евреи, оставшиеся здесь, в Севилье, если вновь вспыхнет священная война. Затем продолжал тоном сказочника – так, будто говорил в шутку:

– А теперь, правоверные, поведем рассказ о третьем брате, который, покинув ясный свет дня, углубился в пещеру, откуда шло тусклое золотое свечение.

Ракель тотчас включилась в игру и спросила так, как спрашивают слушатели в сказках:

– И что же сталось с этим человеком?

– Чтобы узнать это, – ответил отец, – мне предстоит спуститься в сумрачную пещеру.

Он не сводил с нее глаз, и во взоре его была мягкая настойчивость. Дав ей время немного подумать и разобраться в том, что он сейчас сказал, отец продолжал:

– Когда ты была ребенком, дочь моя, я предрекал, что однажды тебе придется сделать выбор. Сей день настал. Не отговариваю, но и не уговариваю тебя последовать за мною. Многие из превосходнейших мужчин в Севилье – молодые, умные, образованные – были бы счастливы жениться на тебе. Если ты сама этого хочешь, я вверю тебя одному из них, и на приданое я не поскуплюсь. Обдумай все хорошенько и через неделю скажи мне, что ты решила.

Она же ответила без колебаний:

– Пожелает ли отец оказать мне великую милость и спросить меня прямо сейчас?

– Хорошо, дай ответ сейчас.

И она сказала:

– Решение, принятое моим отцом, не может быть плохо, и я поступлю так же, как он.

Ее переполняло сознание неразрывности их уз, и на сердце было очень тепло. В глазах отца тоже светилась радость.

Потом он стал рассказывать ей о многотрудном пути еврейского народа. Евреи испокон веку подвергались бесчисленным опасностям, вот и теперь они оказались меж двух огней – между мусульманами и христианами, и это – великое испытание, ниспосланное Богом своему народу-избраннику. Среди этого народа Божьего, прошедшего через многие беды, опять-таки были избранники – род Ибн Эзров. Ныне Бог возложил на него, представителя рода Ибн Эзров, великую миссию. Он внял гласу Божьему и ответствовал: «Вот я!» И ныне он, до сего дня живший где-то на окраине еврейского мира, обязан находиться в самом его средоточии.

Отец позволил ей заглянуть в свои мысли, он доверял ей так же, как она доверяла ему; теперь она окончательно почувствовала себя частью отца.

Вот и сейчас, когда они достигли места назначения и она тихо блаженствует в ванне, в ее мозгу вновь звучат слова отца. Правда, иногда в эти речи вторгаются безутешные рыдания ее подружки Лейлы. Да что там! Лейла – маленькая глупая девочка, ничего она не знает, ничего не понимает. Ракель благословляла свой жребий, ведь она – из рода Ибн Эзров. Ее переполняли счастливые ожидания.

Очнувшись от своих мечтаний, она опять услышала болтовню старой милой глуповатой кормилицы Саад и шустрой Фатимы. Обе они сновали взад-вперед, из ванной в спальню и обратно; трудно было сразу освоиться в новых покоях. Это насмешило Ракель; ее вдруг охватило дурашливо-веселое настроение.

Она поднялась. Оглядела себя – от груди до ступней. Выходит, эта обнаженная матово-смуглая девочка, покрытая каплями воды, уже не Рехия, а донья Ракель ибн Эзра. С неистовым хохотом она спросила старуху:

– Так я теперь другая? Ты заметила, что я другая? Ну, живо отвечай!

Старуха сперва ничего не понимала. А юная хозяйка смеялась и настойчиво требовала ответа:

– Да ведь я же кастильянка, толедка, еврейка!

И тогда ошеломленная кормилица заголосила своим тонким, жалобным голосом:

– Не возводи на себя напраслину, Рехия, зеница ока моего, доченька моя, ягненочек ты мой правоверный! Неужто ты не веришь пророку?

Ракель присмирела, улыбнулась и сказала:

– Клянусь бородой пророка, кормилица: здесь, в Толедо, я не могу сказать тебе наверное, верую ли я в пророка.

Старуха отпрянула в испуге.

– Да убережет Аллах твой язык, Рехия, доченька, – сказала она. – Такие шутки – большой грех.

Но Ракель потребовала:

– Отныне изволь называть меня Ракель! Изволь называть меня Ракель! – И она перешла на крик: – Ракель! Ракель! А ну-ка, повтори! – С этими словами она опять плюхнулась в воду, обрызгав старухе все платье.

Лишь только Иегуда явился во дворец, король Альфонсо сразу его принял.

– Итак, – спросил он сухо и вежливо, – тебе уже удалось чего-то добиться, мой эскривано?

Иегуда приступил к отчету. Его репозитарии, законоведы, пока еще пересматривают и дополняют списки налогов и податей; точные цифры он сообщит королю в ближайшие недели. Им призваны в страну сто тридцать сведущих людей, в основном из мусульманских земель, но также из Прованса, Италии и даже из Англии. Они помогут наладить сельское хозяйство, горное дело, усовершенствовать ремесла, построить новые дороги. Иегуда приводил подробности, конкретные цифры, и все это он помнил наизусть, говорил свободно, никуда не заглядывая.

Казалось бы, король слушал доклад не слишком внимательно. Но когда Иегуда закончил, он поинтересовался:

– Помнится, ты хотел заняться устройством новых конных заводов? В докладе ты ничего о том не сказал. И еще ты обещал доставить сюда золоточеканщиков, ведь мы намерены чеканить собственные золотые монеты. Здесь тоже приняты какие-то меры?

В своих многочисленных докладных записках Иегуда один-единственный раз упомянул о коннозаводстве, о чеканке монет тоже только раз. Он поразился отменной памяти дона Альфонсо.

– С помощью Божьей и твоей, о мой государь, – ответил он, – быть может, и удастся наверстать за сто месяцев то, что было упущено за сто лет. Приготовления, сделанные за последние три месяца, кажутся мне неплохим началом.

– Да, кое-что сделано, – согласился король. – Но я не привык долго ждать. Скажу тебе прямо, дон Иегуда: я опасаюсь, что ты принесешь мне больше вреда, чем пользы. Прежде мои бароны пускай неохотно, пускай с оговорками, но все-таки делали взносы на военные надобности. Как мне говорили, это был главный источник пополнения казны. А теперь, когда ты стал нашим эскривано, они твердят, что нам-де предстоят долгие годы мира, и ровно ничего не хотят платить.

Иегуду раздосадовало, что король, даже не поблагодарив его за явные достижения, выискивает какие-то недостатки. Жаль, что донья Леонор вернулась назад в свой Бургос. В прошлый раз присутствие королевы с ее веселым взглядом, веселым голосом придавало беседе более приятный характер. И все же Иегуда подавил раздражение и ответил с почтительной иронией:

– По этой части твои менее знатные подданные не уступят твоим грандам. Когда дело заходит о платежах, все стараются как-нибудь увернуться. Но доводы, приводимые твоими баронами, шатки, и мои опытные законоведы легко их опровергнут. В самом скором времени я составлю письменное напоминание о долгах, обращенное к твоим рикос-омбрес, и буду смиренно просить, чтобы ты его подписал.

Бесстыдство и спесь грандов раздражали и самого короля, но все-таки его рассердило, что еврей позволил себе неуважительно о них отозваться. Тем более злило дона Альфонсо, что без еврея ему не обойтись. И он яснее повторил то, что уже сказал:

– Это ты навязал мне постылые восемь лет перемирия. Оттого я сейчас и вынужден прибегать к услугам торгашей и писак.

Иегуда опять сдержался.

– Твои советники ведь тоже признали, – парировал он, – что длительный мир выгоден тебе не меньше, чем эмиру Севильи. Земледелие и ремесла пришли в упадок. Бароны твои притесняют горожан и крестьян. Тебе нужны годы мира, чтобы достичь улучшений.

– Да, – с горечью ответил Альфонсо, – мне придется стоять в стороне, наблюдая, как другие воюют с неверными. А ты тем временем провернешь не одну выгодную сделку.

– Речь идет не о сделках, мой государь, – терпеливо попытался Иегуда втолковать королю. – Твои гранды стали чересчур спесивы оттого, что в военное время обойтись без них было невозможно, а сейчас ты должен внушить им, что ты король.

Альфонсо подошел к Иегуде совсем близко и заглянул ему в лицо своими серыми глазами, в которых светилось недоброе зарево.

– Какие же окольные пути измыслил ты, мой хитроумный господин эскривано, чтобы получить назад внесенные тобой деньги, так сказать, выколотить их из моих баронов, да еще с процентами? – спросил он.

Но Иегуда не отступал.

– Я располагаю кредитом, мой государь, – ответил он, – а следовательно, располагаю временем. Поэтому я и был в состоянии одолжить твоему величеству такие деньги. Не страшно, если придется долго ждать, пока они вернутся ко мне. На том-то и строится мой замысел: мы потребуем, чтобы твои гранды признали правомерность твоих налогов, но не станем требовать скорой уплаты. Мы будем давать им всё новые отсрочки. Зато потребуем ответных уступок, которые будут не так уж дорого стоить твоим баронам. Нужно, чтобы они предоставили своим городам и деревням фуэрос[33], привилегии, которые дадут этим поселениям независимость, в известных рамках конечно. Наша задача – добиться того, чтобы все больше городов и сел было подвластно тебе одному, а не твоим баронам. Горожане будут платить налоги охотнее и аккуратнее, чем твои гранды, и полученные с них подати будут более высокими. Трудолюбие землепашцев, торговая и ремесленная сметка горожан – вот в чем твоя сила, государь. Умножь их права – и сила твоих заносчивых грандов уменьшится.

Альфонсо был слишком умен, чтобы не согласиться со своим эскривано, что только таким путем и можно сломить сопротивление вконец обнаглевших баронов. Король знал, что в других христианских государствах Испании – в Арагоне, Наварре, Леоне – короли тоже пытались поддержать горожан и крестьян и умерить амбиции грандов. Но делалось это с крайней осторожностью. Короли ведь и сами принадлежали к грандам, а не к простому люду; они были рыцарями, они даже самим себе не желали сознаться в том, что берут сторону черни в борьбе против грандов. И никто до сих пор не осмеливался в столь неприкрашенных выражениях предложить подобные меры дону Альфонсо. Осмелился на это лишь чужестранец, который, естественно, понятия не имеет, что такое рыцарство и дворянское обхождение. В обыденных словах он описал обыденную задачу, которую и надо было решить. Альфонсо испытывал к нему и благодарность, и ненависть.

– Неужели ты всерьез полагаешь, – насмешливо заметил король, – что писаниной и болтовней можно заставить дона Нуньеса или дона Аренаса расстаться с городами и крестьянами? Не забывай, хитрец, что мои бароны – рыцари, а не торгаши или адвокаты.

И снова Иегуда превозмог обиду.

– Твоим господам рыцарям, – ответил он, – еще предстоит усвоить, что право, закон и договор обладают не меньшей силой и действенностью, чем их мечи и зáмки. Я убежден, мне удастся их этому научить, но, конечно, лишь при условии доброго содействия с твоей стороны, о государь.

Король внутренне сопротивлялся тому впечатлению, какое производили на него спокойствие и уверенность дона Иегуды. Он продолжал упрямиться:

– Возможно, они в конце концов и предоставят право свободной торговли какому-нибудь дрянному городишке, но взносов платить не станут, это я тебе наперед скажу. Бароны по-своему правы. В мирное время они не обязаны платить налогов. Я сам им в том поклялся, когда они поставили меня королем, и скрепил свою клятву подписью и печатью. Io el Rey. Но теперь, благодаря твоей мудрости, нас ожидают долгие годы без войны. На это они ссылаются, на этом они уперлись.

– Да простит мне твое величество, – как ни в чем не бывало продолжал дон Иегуда, – что мне приходится защищать короля против короля. Бароны твои не правы, доводы их несостоятельны. Я всем сердцем надеюсь, что мир продлится восемь лет, – но потом опять начнется война, ведь всем известно, что ты любишь войны. Оказывать тебе помощь в войне – это долг грандов. Я же, как твой эскривано, обязан заблаговременно позаботиться о твоей войне, то есть уже сейчас подумать о том, как изыскать необходимые средства. Пытаться спешно наскрести нужные деньги, когда война уже идет, было бы крайним неразумием. Сейчас мы учредим лишь малый ежегодный сбор и на первых порах будем взимать его только с твоих городов. Мы пожалуем им некоторые свободы, и они охотно будут обеспечивать тебе военные нужды. Бароны постыдятся выглядеть менее рыцарственными, чем горожане, и поэтому не откажут тебе в уплате того же взноса. – Дон Иегуда помолчал, предоставляя Альфонсо обдумать сказанное. Затем, уже уверенный в победе, продолжал так: – К тому же, мой государь, ты можешь совершить деяние, исполненное рыцарского великодушия, и тем самым принудить своих грандов согласиться платить требуемые взносы.

– Ну что там еще за махинации? – с недоверием спросил дон Альфонсо.

– После того неудачного похода, – пояснил Иегуда, – в руках севильского эмира осталось немало пленных. Твои бароны не слишком торопятся исполнить свое обязательство – выкупить пленников.

Дон Альфонсо покраснел. Обычай предписывал, чтобы вассал выкупáл своих ратников, а барон – своих вассалов, если те угодили в плен, находясь у него на службе. Бароны, разумеется, не отказывались от такого обязательства, только на этот раз выполняли его особенно неохотно. Они утверждали, что виноват во всем король: дескать, из-за его неблагоразумной поспешности они потерпели поражение. И сам дон Альфонсо был бы рад объявить: «Можете жмотничать дальше, я беру на себя выкуп пленников!» Но деньги для этого нужны были огромные, он не мог позволить себе такой широкий жест. И вот перед ним стоит Иегуда ибн Эзра и говорит ему:

– Смиреннейше предлагаю – выкупи всех пленных за счет государственной казны. Твои бароны не могут не видеть, что это им выгодно, а взамен мы потребуем от них одно-единственное обязательство: признать, что они и в мирные годы обязаны платить взносы на военные нужды.

– А средств в моей казне достаточно? – как бы невзначай поинтересовался дон Альфонсо.

– Об этом я позабочусь, государь, – бросил Иегуда, тоже как бы вскользь.

Лицо дона Альфонсо осветилось радостью.

– Великолепно продуманный план, – признал он.

Подойдя вплотную к своему фамильяру, он дотронулся до его нагрудной пластины.

– Нечего сказать, ты знаешь свое дело, дон Иегуда, – молвил король.

Но к радости и благодарности примешивалось горькое сознание того, что он все больше и больше зависит от умного, но неприятного ему торгаша.

– Жаль только, – сердито заметил дон Альфонсо, – что не удастся заодно посрамить баронов Кастро и их друзей. – И, подумав, прибавил: – С этими Кастро ты впутал меня в скверную историю.

Иегуду возмутило подобное извращение фактов. С баронами Кастро король враждовал еще с детских лет; их ненависть только обострилась, когда он забрал в казну толедский дворец баронов. А теперь король пытается изобразить дело так, будто во всем виноват он, Иегуда.

– Мне хорошо известно, – ответил он, – бароны Кастро винят тебя в том, что какой-то обрезанный пес оскверняет их замок. Но ты же и сам знаешь, государь, что уста их поносят тебя с давнишних пор.

Дон Альфонсо проглотил это замечание без возражений.

– Ну ладно, попытайся, – сказал он, пожимая плечами, – пусти в ход свои фокусы-покусы. Да только мои гранды – крепкие орешки, скоро сам убедишься. И с этими Кастро еще будет хлопот по горло.

– Благодарю тебя, государь, за то, что явил милость и одобрил задуманное мною, – ответил Иегуда.

Он преклонил колено и поцеловал королю руку. Сильная мужская рука дона Альфонсо, усеянная рыжими волосками, прикоснулась к пальцам дона Иегуды вяло и неохотно.

На следующий день дон Манрике де Лара, первый министр, посетил кастильо Ибн Эзра, чтобы выразить свое почтение новому эскривано. Министр прибыл в сопровождении своего сына Гарсерана, близкого друга дона Альфонсо.

Дон Манрике, по всей видимости отлично осведомленный о вчерашней аудиенции, заметил:

– Меня поразило, что для выкупа пленников ты готов предоставить в распоряжение его величества такую колоссальную сумму. – И он предостерег словно бы в шутку: – А не опасно ли одалживать могущественному королю такую уйму денег?

Дон Иегуда был сегодня скуп на слова. Гордыня и недоверчивость короля разгневали его, и обида еще не прошла. Он, конечно, знал, что в варварских северных краях лишь воин может рассчитывать на почет и уважение; о людях, которым вверено благосостояние страны, здесь отзываются пренебрежительно. И все же он не ожидал, что ему так трудно будет с этим свыкнуться.

Дон Манрике угадал его настроение и, словно желая смягчить бестактность дона Альфонсо, завел речь о том, что не стоит, дескать, обижаться на молодого горячего короля, которому разрубать запутанные узлы мечом нравится больше, чем заключать договоры. Ведь все детство дона Альфонсо прошло в военных лагерях. На поле брани он чувствует себя на своем месте, не то что за столом переговоров. Однако, сам себя прервал дон Манрике, он не затем явился, чтобы разговаривать о делах. Он просто хотел приветствовать своего сотоварища по королевскому совету, дона Иегуду. Не окажет ли он любезность дону Манрике и его сыну, показав им дом, о чудесах которого толкует весь Толедо?

Иегуда охотно исполнил просьбу гостей. Долго шагали они по устланным коврами покоям, по переходам и лестницам, а многочисленные слуги молча склонялись перед ними. Дон Манрике расхваливал убранство замка с видом знатока, а дон Гарсеран – с наивным восторгом.

В саду они повстречали детей дона Иегуды.

– Это дон Манрике де Лара, первый советник короля, нашего государя, – представил Иегуда, – а вот и его достойный сын, рыцарь дон Гарсеран.

Ракель смотрела на посетителей с детским любопытством. Она без тени смущения вступила с ними в беседу. Изъясняться по-латыни ей было еще трудно, хоть она и училась, не жалея сил. Посмеявшись над своими собственными ошибками, Ракель попросила мужчин перейти на арабский язык. Беседа стала более оживленной. Оба гостя восхваляли остроумие и очарование доньи Ракели, используя галантные выражения, по-арабски звучавшие особенно витиевато. Донья Ракель смеялась, гости смеялись вместе с нею.

Четырнадцатилетний Алазар тоже не отличался робостью. Он принялся расспрашивать дона Гарсерана о конях и рыцарских забавах. Молодой рыцарь не мог не поддаться обаянию этого живого, непосредственного мальчика и охотно отвечал на его расспросы. Дон Манрике дал дону Иегуде дружеский совет – определить мальчика пажом в какое-нибудь знатное семейство. Дон Иегуда ответил, что подумывает об этом; в душе он надеялся на то, что мальчика возьмет ко двору сам король, но сейчас предпочел промолчать о своих планах.

Вслед за доном Манрике другие гранды, прежде всего друзья семьи де Лара, тоже засвидетельствовали свое почтение новому эскривано майор.

Особенно охотно являлись с визитами молодые рыцари. Им нравилось находиться в обществе доньи Ракели. В Кастилии дочери знатных семейств присутствовали только на больших придворных церемониях и церковных праздниках; с ними трудно было поговорить с глазу на глаз, и обычно беседа ограничивалась избитыми пустыми фразами. В таких условиях, хотя бы просто для разнообразия, приятно было побеседовать с дочерью министра-еврея. Она ведь тоже была почитай что дама, а преграды этикета были в доме министра менее строгими. Молодые люди говорили Ракели длинные высокопарные комплименты. Девушка приветливо выслушивала эти куртуазные любезности, однако считала их всего-навсего забавной болтовней. А иногда она угадывала, что за подобными речами скрывается грубое желание. В таких случаях она сразу становилась робкой и замкнутой.

Ракель охотно общалась с христианскими рыцарями уже потому, что в беседах с ними можно было выучиться здешнему языку – не только официальной латыни, используемой в придворном обществе, но также и низкой будничной латыни, кастильскому наречию.

Кроме того, эти господа сопровождали Ракель, если ей хотелось посмотреть город.

Тогда она садилась в паланкин; по одну сторону ехал верхом на коне, к примеру, дон Гарсеран де Лара или дон Эстебан Ильян, а по другую – ее брат дон Алазар. За ней, тоже в паланкине, следовала кормилица Саад. Впереди, расчищая дорогу, бежали скороходы; чернокожие слуги замыкали процессию. Вот так Ракель и передвигалась по Толедо.

За сто лет, прошедших с тех пор, как город перешел в руки христиан, часть былого великолепия и роскоши была утрачена. Толедо был меньше Севильи, и все-таки в городе и его предместьях насчитывалось более ста тысяч жителей, а быть может, уже и двести тысяч. Таким образом, Толедо превосходил другие города христианской Испании, он был больше, чем тогдашний Париж, и гораздо больше, чем тогдашний Лондон.

В тот воинственный век крупные города не могли не быть крепостями – это касалось даже веселой Севильи. Каждый квартал Толедо был обнесен дополнительными прочными стенами с башнями, многие дома знати тоже строились как маленькие крепости. Все городские ворота представляли собой укрепленные сооружения, укреплены были все церкви, все мосты, перекинутые через реку Тахо у подножия высокого мрачного крепостного холма. А внутри городских стен домики теснились один к другому, кварталы взбирались по склонам. Ступенчатые улочки были темные и узкие и часто очень крутые, они напоминали донье Ракели опасные ущелья – целый лабиринт из выступов, закоулков, тупиков, повсюду каменные стены и тяжелые, окованные железом ворота.

Большие, солидные здания были в большинстве своем сооружены еще в мусульманскую эпоху; сейчас их кое-как поддерживали, не пытаясь что-либо изменить. В душе донья Ракель была уверена, что дома эти выглядели гораздо красивее, пока о них заботились мусульмане. Зато ей нравилось наблюдать за пестрой людской сутолокой, с раннего утра до позднего вечера заполнявшей улицы Толедо, а в особенности Сокодовер – старинную рыночную площадь. Шум людей, лошадиное ржание, крики ослов… Из-за всеобщей сумятицы на улицах то и дело образовывались заторы, повсюду валялся мусор. Жизнь в Толедо так и кипела, так и бурлила – это очень нравилось Ракели, и она почти не сожалела о прекрасной, упорядоченной Севилье.

Ей бросилось в глаза, до чего же робко и настороженно держались здесь мусульманские женщины. Все они были укутаны в плотную чадру. В Севилье женщины из простонародья частенько снимали чадру, когда работали или ходили на рынок, а в домах просвещенной знати только замужние дамы скрывали лица под вуалью – тончайшей драгоценной вуалью, воспринимавшейся скорее как украшение, а не как завеса. Но в Толедо – очевидно, затем, чтобы укрыться от взоров неверных, – все мусульманки всегда носили длинную плотную чадру.

Молодые гранды, гордившиеся своей столицей, поведали донье Ракели историю Толедо. На четвертый день творения, когда Господь Бог создал солнце, Он поместил его прямо над Толедо, поэтому считается, что город этот старше остальной земли. Действительно, город существовал с незапамятных времен, тому имелось множество доказательств. Этот город повидал карфагенян, затем в течение шестисот лет им владели римляне, триста лет – готы-христиане, четыреста лет – арабы. А ныне, вот уже сто лет, со времен достославного императора Альфонсо, городом снова владеют христиане – и они не уйдут отсюда до Страшного суда.

Лучшую свою эпоху, рассказывали молодые гранды, город пережил при христианских, вестготских властителях. Их-то потомками и являются сами они, рыцари. В те времена Толедо был самым богатым и великолепным городом на свете. Дочери своей Брунгильде король Атанагильд дал в приданое огромные сокровища – они стоили три тысячи крат тысячу золотых мараведи. Королю Реккареду достался стол иудейского царя Соломона, и стол тот был выточен из единого огромного изумруда и вделан в золотую оправу. Вдобавок у короля Реккареда имелось волшебное зеркало, в которое можно было увидеть весь мир. И все это разграбили, разрушили, растратили мусульмане, эти неверные, эти псы, эти варвары.

Юные рыцари с особой гордостью говорили о толедских церквях. Ракель с робким любопытством разглядывала тяжелые постройки, напоминавшие крепости. Она пыталась представить себе, до чего же благородными и красивыми выглядели эти здания сто лет назад, когда они еще были мечетями, когда их окружали деревья, фонтаны, аркады, мусульманские училищные дома. Теперь все так голо и мрачно!

Во дворе церкви Святой Леокадии она увидела фонтан, окаймленный искусно обточенными камнями, на которых была высечена арабская надпись. Ракель, чрезвычайно гордившаяся тем, что умеет разбирать старинные куфические письмена, стала водить пальцем по полустершимся каменным буквам. Наконец она прочитала: «Во имя всемилостивого, всемилосердного Бога. Халиф Абдуррахман, победитель – да продлит Аллах его дни, – повелел соорудить сей фонтан в мечети города Толейтолы[34] – да сохранит Аллах сей город – в семнадцатую неделю 323 года»[35]. Выходит, с тех пор минуло двести пятьдесят лет.

– Давненько это было, – сказал дон Эстебан Ильян, в тот день сопровождавший ее, и ухмыльнулся.

Молодые рыцари не раз предлагали ей зайти внутрь церкви и осмотреть убранство. Обитатели Севильи много говорили об этих «церквах», о мерзостных кумирнях, в какие превратились под владычеством северных варваров прекрасные когда-то мечети. Ракель была бы не прочь осмотреться в такой церкви, и все же ее одолевала робость, и девушка всякий раз находила предлог для отказа. В конце концов она преодолела нерешительность и в сопровождении дона Гарсерана и дона Эстебана вступила под своды церкви Святого Мартина.

Свечи мерцали в полумраке. Из кадил курился ладан. А вот и они, те самые, которых она одновременно и хотела, и страшилась увидеть: изображения, образы идолов, в исламе находившиеся под запретом. Предположим, западные мусульмане довольно-таки свободно толковали то или иное предписание пророка, пили вино, разрешали женщинам не закрывать лиц, но притом они свято соблюдали запрет, провозглашенный пророком: не изображай Аллаха, не изображай живых существ, будь то люди или животные. Самое большее, что дозволялось искусству, – наметить форму растения или плода. А тут повсюду стояли люди из камня, люди из дерева. Вдобавок тут можно было увидеть плоских, пестрых людей и животных, написанных на деревянных досках. Значит, вот они какие – идолища, ненавистные Аллаху и пророку!

Разумный человек, от Бога наделенный нравственным чувством, будь он иудей или мусульманин, не может не гнушаться подобными изображениями. Ничего не скажешь, они и впрямь отвратительны, странно застывшие и все-таки живые, неестественные, полумертвые, чем-то напоминающие почти задохшихся рыбин на рынке. Эти варвары дерзнули сравняться с Аллахом, они создали людей по Его образу и подобию – и сами же, глупцы, преклоняют колени перед кусками камня и дерева, ими же обработанными, и кадят им ладан. Но в Судный день Аллах призовет тех, кто сотворил сих истуканов, и спросит, способны ли они вдохнуть в них жизнь, – а если не смогут, Аллах навеки предаст их погибели.

И все же Ракель неотрывно глядела на идолов. Ее поразило сознание того, что такое вообще возможно: сохранить человеческий образ, бренную плоть, выражение лица, мимолетный жест. Выходит, подобное искусство доступно смертному человеку – это наполняло душу Ракели гордостью и ужасом.

Сопровождавшие ее рыцари благоговейно и подробно объясняли, где что изображено. Вот там стоит деревянный человечек в плаще и с гусем. Это святой Мартин, которому посвящен сей храм. Он был римский офицер; он вышел на поле брани, вооруженный одним только крестом, и это против несметного вражьего полчища. Как-то раз, когда было очень холодно, он отдал свой плащ нищему, и Бог с неба тотчас накинул ему на плечи новый плащ. В другой раз император остался сидеть в присутствии Мартина, но трон загорелся, и государю пришлось-таки встать и почтить святого. Все эти чудеса были наглядно представлены на раскрашенных досках. У доньи Ракели голова шла кругом – судя по всему, этот Мартин был великим дервишем.

Другая картина изображала мусульманскую девушку с корзиной, полной роз, а перед девушкой в изумленной позе замер человек в арабских одеждах, с царственной осанкой. Дон Гарсеран – с таким видом, словно на что-то намекал, – стал рассказывать историю о принцессе Касильде и ее отце Аль Меноне, короле Толедо. Касильда, тайно воспитанная своей нянюшкой в христианской вере, самоотверженно заботилась о христианских пленниках, которых отец ее заточил в темницы. От доносчика король узнал, что девушка носит пищу пленным. Он неожиданно предстал перед дочерью и спросил, что у нее в корзине. Там был хлеб, но девушка ответила: «Розы». Разгневанный отец приподнял крышку корзины, а хлеб, подумать только, уже превратился в розы. Ракель не так уж удивилась этому рассказу. Нечто подобное она читала в арабских сказках.

– А-а, ясно, – сказала она, – девушка была волшебница.

Дон Гарсеран строго поправил ее:

– Она была святая.

Дон Эстебан Ильян поделился с нею тайной: в рукоять его меча вделана косточка святого Ильдефонсо; эта реликвия уже два раза помогла ему спасти жизнь в битве. «Сколько же волшебников у этих христиан», – подумала донья Ракель и живо рассказала рыцарям, что существует еще одно верное средство: нужно, чтобы в утро битвы паломник, побывавший в Мекке, лучше всего – дервиш, плюнул в чашу с питьем.

– Так поступают многие из наших воинов, – пояснила она.

За всем новым, что Ракель видела, слышала и переживала в Толедо, с поразительной быстротой тускнели в памяти впечатления прежнего, мусульманского мира. Ей уже трудно было в точности припомнить черты своей любимой подружки Лейлы или резкий призывный крик муэдзина с минарета мечети Асхар. Но она не хотела быть слишком забывчивой, она по-прежнему много читала по-арабски и упражнялась в затейливой арабской каллиграфии. Теперь она в большей степени чувствовала себя еврейкой, но все-таки продолжала соблюдать мусульманские обряды, совершала предписанные омовения, читала молитвы. Отец ее ни к чему не понуждал.

Кормилица Саад постоянно находилась рядом с Ракелью и не давала ей забыть прошлое. По вечерам, когда кормилица помогала ей раздеться, они болтали о том, что видели за день, и сравнивали Толедо с Севильей.

– Поменьше водись с неверными, Рехия, ягненочек ты мой, – внушала кормилица. – Все они отправятся в геенну огненную, потому что все они бесстыдники. Они это и сами знают, а оттого еще больше чванятся перед другими здесь, на земле. А самая чванливая женщина – их султанша. Эта неверная проводит время где-то вдали от гарема своего мужа, султана Альфонсо, в каком-то северном городе. Люди рассказывают, будто ее город такой же холодный и гордый, как она сама.

Ничего не возразишь, неверные горды и чванливы, в этом кормилица права. Донья Ракель еще ни разу не видала короля, не знала, как он выглядит. Даже отец – а он ведь один из советников короля, – похоже, видит его не часто.

От Ибн Омара, своего управителя и секретаря, умевшего раздобыть полезные сведения, дон Иегуда узнал, что здешние гранды относятся к нему враждебно. За несколько лет, прошедших со смерти хитроумного Ибн Шошана, они добились расширения своих привилегий, а после поражения короля Альфонсо присвоили себе новые преимущества. Теперь они возмущались: дескать, явился новый еврей, еще хитрее, еще ненасытнее прежнего, и мечтает заграбастать все, чем они владеют. Они поносили его последними словами, склочничали, строили козни. Иегуда невозмутимо выслушал доклад управителя. Он дал Ибн Омару указание – распространить слухи о том, что новый эскривано защищает угнетенный народ от баронов-грабителей и заботится о благе горожан и крестьян.

Партию противников дона Иегуды возглавлял архиепископ Толедский, воинственный дон Мартин де Кардона, близкий друг короля. С тех пор как христиане отвоевали эти земли, церковники неустанно боролись с еврейскими общинами. В отличие от прочего населения, евреи не платили церковную десятину, уплаченные ими подати шли непосредственно королю. Ни папский эдикт, ни постановления кардинальской коллегии не могли изменить положения дел. Архиепископ дон Мартин был заранее озлоблен, так как предвидел, что евреи, имея на своей стороне хитроумного Ибн Эзру, будут еще сильнее упорствовать в своем нечестивом нежелании подчиниться требованиям церкви. Он старался любыми средствами противодействовать новому эскривано.

Тем большей неожиданностью стал визит, вскоре после переезда дона Иегуды в Толедо нанесенный ему – по-видимому, с самыми дружественными намерениями – каноником доном Родригом[36], который был секретарем архиепископа и духовником короля.

Этот спокойный, учтивый человек живо интересовался книгами. Он говорил, читал и писал на латинском и арабском языках, умел читать и по-еврейски. Он с удовольствием побеседовал с Иегудой, а еще больше ему понравилось общаться с мудрым другом Иегуды – Мусой ибн Даудом.

Помещения, отведенные Мусе, были обставлены покойно и уютно. Старик дважды на своем веку пережил изгнание; он знал, что такое нищета, и научился сносить ее без ропота. Но именно поэтому он ценил удобства. Не без легкой гордости показывал он канонику, как продуманно расположены в его покоях отопительные трубы, как тщательно выполнен войлочный настил на стенах – его можно было смочить при помощи хитрого устройства и таким образом обеспечить себе приятную прохладу в жаркие дни. Многочисленные книги были размещены так, чтобы в любой момент Муса мог достать нужную; его любимый книжный пюпитр стоял на хорошо освещенном месте. Маленький круглый зал распахивался прямо в сад, так и призывая посидеть, отдавшись спокойному созерцанию.

Любознательный каноник просто наглядеться не мог на библиотеку Иегуды и Мусы. Он удивлялся разнообразию книг, представлявших все отрасли знания, изящной каллиграфии, красоте инициалов и пестрых заставок, ловко сработанным футлярам для свитков, изысканным и в то же время прочным переплетам книг. Но больше всего поразил его материал, использованный при изготовлении большинства книг. Это был материал, о котором христиане знали только понаслышке, – бумага.

А ведь ученым христианского мира приходится писать на пергаменте, который делают из кожи животных! Мало того что писать на нем труднее, вдобавок материал этот дорог и его не всегда достанешь. Писцы нередко использовали пергаменты, уже побывавшие в употреблении; чтобы записать новые сочинения, они вынуждены были с большим трудом соскабливать то, что с неменьшим трудом записали их предшественники. И кто знает, вполне может случиться так, что какой-нибудь сегодняшний писец, пускай с наилучшими намерениями, уничтожит благороднейшую старинную мудрость, дабы сохранить для потомства свои собственные, иногда крайне наивные размышления.

Дон Иегуда поведал канонику, как производят эту самую бумагу. Используя мельницы, перетирают растительный материал, называемый хлопком, в кашицу беловатого цвета, которую затем вычерпывают и высушивают; и все это обходится совсем недорого. Лучшую бумагу изготовляют в Хативе, она крупнозернистая и зовется хатви. Дон Родриг осторожно подержал в руках книгу, сделанную из такой бумаги, с детским изумлением думая о том, сколько умственных богатств можно вместить в столь малый объем и вес. Иегуда рассказал, что сейчас занят приготовлениями к устройству бумажных мануфактур в Толедо – река здесь есть, и почва для растений тоже подходящая. Дон Родриг пришел в восторг. Тем более что Иегуда обещал прямо сейчас доставить ему немного бумаги.

Потом дон Родриг и старый Муса сидели одни в маленьком круглом зале и неспешно беседовали. Дон Родриг говорил о том, что даже в христианские земли проникли слухи об учености Мусы, и в особенности о большом историческом труде, над которым тот работает; слышали здесь и о злоключениях, какие претерпел Муса. Араб поблагодарил гостя вежливым кивком. Высокий и худой, он удобно посиживал в мягких подушках, слегка склонившись вперед, а в его больших добрых глазах светились спокойствие и мудрость. Он был немногословен, однако каждая фраза свидетельствовала об обширных познаниях, богатом опыте, глубоких размышлениях. Все, что он говорил, звучало так ново, так увлекательно – притом немного сомнительно, по мнению дона Родрига.

Да и кое-что другое в этом кастильо Ибн Эзра не могло не внушить сомнений. Например, среди разноцветных надписей, бежавших по фризу, встречались и еврейские. Прочитать их было нелегко, потому что знаки сплетались с узорами орнамента. И все же каноник, гордившийся своими познаниями в еврейском языке, сообразил, что они заимствованы из Священного Писания, из книги Кохелет[37], приписываемой Соломону. Да, подтвердил Муса, совершенно верно. Он взял посох и стал указывать канонику на письмена, которые вились среди затейливых арабесок, то исчезая, то снова появляясь. Указывая, он одновременно читал и переводил на латинский язык. Надпись гласила: «Ибо участь сынам человека и участь скоту – одна и та же им участь: как тому умирать, так умирать и этим, и одно дыханье у всех, и не лучше скота человек; ибо все – тщета. Все туда же уходит, все – из праха, и все возвратится в прах. Кто знает, что дух человека возносится ввысь, а дух скота – тот вниз уходит, в землю?»[38] Глаза дона Родрига следили за еврейскими письменами на стене, он видел и слышал, что Муса переводит правильно. Но ведь в переводе святого Иеронима эти стихи, которые дон Родриг помнит наизусть, звучат несколько иначе? Странно, отчего же в устах этого мудрого, благодушного Мусы даже слово Божие чуточку отдает запахом серы?

Но как бы то ни было, этот старик, надзиравший над библиотекой кастильо Ибн Эзра, привлекал каноника едва ли не сильнее, чем сама библиотека. Невольно возникало ощущение, что Муса, спокойно восседающий в подушках, пребывает вне времени, выше времени, – говорят, что истинная мудрость тоже неподвластна времени. В иные минуты дону Родригу, пятидесятилетнему мужчине, казалось, что Муса лишь немногим старше его, а иногда – что он старше на тысячу лет. Блеск, светившийся в спокойных, чуть насмешливых глазах Мусы, одновременно завораживал и смущал слушателя. И все-таки дон Родриг, разговаривая с этим человеком, чувствовал себя свободнее, чем в беседах с подавляющим большинством христиан, наивно преданных вере.

Он рассказал Мусе об академии, которую учредил. Само собой разумеется, его скромное начинание даже сравнить нельзя с мусульманскими «домами мудрости», и тем не менее он приложит усилия к тому, чтобы познакомить христианский Запад с арабской мудростью, как и с языческой мудростью древних.

– Не подумай, о премудрый Муса, – с жаром убеждал дон Родриг, – будто сердце у меня недостаточно широкое. Я распорядился перевести Коран на латинский язык. Даже неверные – как иудеи, так и мусульмане – трудятся в моей академии. Если позволишь, я приведу к тебе кого-нибудь из своих учеников, и пусть он тоже удостоится беседы с тобой.

– Так и поступи, высокочтимый дон Родриг, – любезно ответил Муса. – Приводи ко мне своих учеников. Только посоветуй им проявлять осторожность. И сам будь осторожен!

И он указал еще на одно изречение, начертанное на стене. Оно опять-таки было заимствовано из Священного Писания, на этот раз из Пятой книги Моисеевой: «Проклят, кто слепого сбивает с пути!»[39]

Когда дон Родриг прощался с владельцем кастильо (это произошло гораздо позже, чем входило в первоначальные намерения гостя, в итоге засидевшегося неприлично долго), он в шутку сказал:

– Мне надлежало бы досадовать на тебя, дон Иегуда. Ты едва не вынудил меня преступить десятую заповедь. Я, правда, не возжелал ни дома твоего, ни ослов, ни слуг и служанок твоих, однако опасаюсь, что возжелал твоих книг.

Старшина общины, дон Эфраим, явился к Иегуде, чтобы побеседовать о делах альхамы.

– Как и ожидалось, – начал он, – слава твоя и блеск стали благословением для всей общины, но вместе с тем привели к новым притеснениям. Зависть к твоему высокому рангу поджигает ненависть, кою питает к нам архиепископ, сей нечестивец, сей Исав[40]. Дон Мартин снова вытащил на свет божий один пергамент, провалявшийся в пыли целых шесть лет, – это постановление кардинальской коллегии, и там предписано, чтобы не только сыны Эдома[41], но также и дети Авраамовы выплачивали десятину церкви. Шесть лет тому назад благородный альфаким Ибн Шошан – да пребудет благословенна память праведника! – сумел отразить натиск попов. Однако ныне, возомнил нечестивец, пробил час расплаты. Он направил в альхаму послание, полное угроз.

Дон Иегуда хорошо понимал: речь в данном случае идет не только о деньгах. Если спор о десятине будет решен в пользу церкви, под угрозой окажется главная привилегия евреев – подчиняться непосредственно королю. Если церковь одержит победу, между еврейской общиной и королем будет стоять архиепископ. В душе дон Иегуда не мог не признать, что опасения дона Эфраима насчет архиепископа далеко не беспочвенны. Дон Мартин – близкий друг короля. И уж конечно, ему со всех сторон нашептывают, что неправое возвышение Ибн Эзры (назначить еврея на столь высокую должность – большой грех) можно хоть как-то загладить, наконец-то принудив евреев платить десятину церкви.

Но Иегуда не хотел выдать своих опасений.

– Нечестивец и на сей раз преуспеет столь же мало, как прежде, – молвил он, а затем добавил: – Кстати, разве не находится в моем ведении все, что имеет касательство к налогам? Если дозволишь, на послание архиепископа отвечу я.

Это совершенно не входило в расчеты дона Эфраима; он не желал уступить Иегуде хоть что-то из своих полномочий. И он вежливо ответил:

– Я бы постеснялся, господин мой и учитель Иегуда, возложить на твои плечи новое бремя. Сегодня я, от имени альхамы, прошу тебя поразмыслить кое о чем другом. Роскошь сего жилища и все богатства, какими благословил тебя Господь, и слава, сопряженная с благорасположением короля, которое, конечно, сам Господь обратил на тебя, – для завистников народа Израилева все это как сучок в глазу, это кровоточащая язва для черного сердца архиепископа. Поэтому я опять внушал всем членам альхамы, чтобы они вели себя как можно незаметнее, не раздражая злодеев наружным блеском. Прошу тебя, постарайся и ты не распалять их ненависть, дон Иегуда.

– Я понимаю твое беспокойство, господин мой и учитель дон Эфраим, – ответил Иегуда, – но не разделяю его. Долгий опыт научил меня, что гордый и властный вид внушает людям почтение и отпугивает врагов. Прояви я слабость или скаредность, архиепископ еще жесточе ополчится на меня и на вас.

В субботу после этого разговора дон Иегуда пришел в синагогу.

Его изумило, до чего же убогим было убранство этой главной святыни испанских евреев. Даже в синагоге дон Эфраим не допускал роскоши. Правда, когда открывался ковчег, где хранятся свитки Торы (его называют Арон ха-кодеш, кивот Завета), внутри поблескивали инкрустированные футляры со свитками, богато вышитые покровы, золотые, искусно выкованные пластины и короны.

Дон Иегуда был позван прочитать недельный отрывок из Пятикнижия. Повествовалось на сей раз о том, как языческий пророк Валаам был послан, дабы проклясть народ Израилев, однако Бог заставил его изречь благословение избранному народу, и язычник возгласил: «Как прекрасны шатры твои, Иаков, жилища твои, Израиль! Расстилаются они, как долины, как сады при реке, как алойные дерева, насажденные Иеговой, как кедры при водах… Он пожирает народы язычников, враждебные ему, он раздробляет кости преследователей»[42].

Иегуда монотонно, нараспев, как предписано древним чином, возглашал стихи Писания. Он читал с заметным усилием, его выговор, вероятно, кому-то казался странным и даже немного смешным. Однако никто не смеялся. Напротив, толедские евреи, как мужчины, так и женщины, внимали ему с величайшим почтением; искреннее чувство, одушевлявшее дона Иегуду, передалось им всем. Сей муж, по воле судьбы во отрочестве своем сделавшийся мешумадом, ныне вернулся в Завет Авраамов, вернулся добровольно, со смирением в сердце. Сей муж, облеченный властью, способен сделать так, чтобы благословения, которые он сейчас изрекал, сбылись и для них.

Теперь, когда Ракель могла не таясь исповедовать свою настоящую веру, ей стало труднее, чем прежде, чувствовать себя еврейкой. Она часто читала Великую Книгу; случалось, она по целым часам сидела, упоенно мечтая о тех временах и событиях, о деяниях патриархов, царей и пророков. Мощь и величие духа, глубочайшее благочестие, о котором там говорилось, но также и проявления слабости, мелочности, глубочайшей порочности, о чем Великая Книга тоже не умалчивала, – все это будто бы снова облекалось в плоть и кровь, и Ракель была так горда, так счастлива, что род ее восходит к подобным праотцам.

Но с живыми евреями, окружавшими ее в Толедо, она не чувствовала особого родства – несмотря на то, что твердо и честно решила стать одной из их общины.

Чтобы лучше познакомиться со своим народом, она часто бывала в еврейском городе, иудерии.

В таких прогулках ее обычно сопровождал дон Беньямин бар Абба, молодой родственник старшины альхамы. В кастильо Ибн Эзра его однажды привел каноник дон Родриг. Беньямин принадлежал к числу его учеников, он был переводчиком при академии.

Дону Беньямину не исполнилось еще и двадцати трех лет, но рассудок у него был острый, а познания глубокие. Было в нем что-то мальчишеское, плутоватое, озорное, и это привлекало Ракель. Скоро они совсем подружились. Оба охотно посмеивались над тем, что другие, пожалуй, сочли бы неподходящим предметом для шуток. На некоторые темы, о которых донья Ракель не решилась бы заговорить с отцом и даже с дядей Мусой, она охотно беседовала с Беньямином.

Он, в свою очередь, чистосердечно делился с Ракелью многими размышлениями и переживаниями. Рассказывал он ей, например, что ему не слишком-то нравится родственничек, дон Эфраим, па`рнас – это человек хитрый и непростой, если бы у Беньямина водились хоть какие-то собственные деньги, он бы и дня не выдержал в доме этого дона Эфраима. Донье Ракели еще никогда не случалось иметь бедных друзей. Она смотрела на своего нового товарища с удивлением и любопытством.

Беньямин соблюдал иудейские обряды, но только затем, чтобы не вызвать недовольства у дона Эфраима, сам же он не придавал им особого значения. Зато восхищался арабской мудростью, а еще говорил о великих древних, давно сгинувших народах, чаще всего о греках – об ионийцах, как он их называл. Он даже осмеливался утверждать, будто один из этих ионийцев, некий Аристотель, такой же мудрый, как учитель наш Моисей. При всем том он гордился, что принадлежит к евреям – народу Книги, народу, свято пронесшему Великую Книгу сквозь тысячелетия.

В иудерии этот Беньямин был проводником доньи Ракели. В стенах Толедо обитало свыше двадцати тысяч евреев, еще пять тысяч насчитывалось в городских предместьях. Хоть в ту пору никакой закон того не предписывал, большинство предпочитало жить в своем собственном квартале, который тоже был обнесен стенами с укрепленными воротами.

Евреи, рассказывал Беньямин, давным-давно осели в Толедо, и даже само название города происходит от еврейского слова толедот – родословие. Первые евреи, явившиеся сюда, были посланцами царя Соломона, и они собирали дань с варваров, и жилось здесь евреям неплохо. Только при христианах-вестготах на них обрушились страшные гонения. Жесточе всех прочих преследовал их выходец из собственного роду-племени, некий Юлиан[43], переметнувшийся к христианам и возведенный ими в сан архиепископа. Все более суровые указы издавал он против своих прежних собратьев и в конце концов добился закона, который предписывал всем евреям перейти в христианство, а кто не перейдет, тот будет продан в рабство. В ответ на это евреи призвали из-за моря арабов и помогли им завоевать страну. В захваченных городах арабы оставляли еврейские гарнизоны, и коменданты тоже были евреи.

– Представь себе, донья Ракель, – обратился к ней Беньямин, – каково все тогда обернулось: угнетенные вдруг стали господами, а бывшие угнетатели – рабами.

Беньямин с восторгом говорил ей о книгах, созданных сефардскими евреями – поэтами и учеными – в последующие века мусульманского владычества. Наизусть читал он пылкие стихи Соломона ибн Габироля[44] и Иегуды Галеви[45]. Рассказывал он и о математических, астрономических, философских трудах Авраама бар Хия[46].

– Все то великое, что создано здесь, в стране Сфарад, все, что облеклось в мысль или в камень, – с глубоким убеждением произнес Беньямин, – создано при участии евреев.

Однажды Ракель рассказала ему о смущении, в какое пришла она при виде идолов в церкви Святого Мартина. Он выслушал ее внимательно. Постоял в нерешительности. Затем, с лукавым и таинственным видом, достал какую-то книжку и показал ей. В этой книжице – он называл ее записной книжкой – были рисунки, образы людей. Порой в них проглядывала злая насмешка, лица людей иногда превращались в самые настоящие звериные морды. Донья Ракель была изумлена, перепугана, заинтересована. Неслыханное святотатство! Этот дон Беньямин дерзнул не только в общих чертах воссоздать человеческие фигуры наподобие тех языческих кумиров, которых донья Ракель видела в церкви, – нет, он осмелился на большее, он создавал вполне определенных, узнаваемых людей. Он, верно, решил сравняться с Богом – его дерзновенная воля изменяла черты людей, уродовала их души. Да как же земля не разверзнется, не поглотит святотатца? А сама она, Ракель, – разве она не участвует в нечестивом деянии, разглядывая эти рисунки? И все-таки она ничего не могла с собой поделать, она продолжала листать книжицу. На этой вот странице изображен зверек, кажется лисица, однако нет, не лисица, ведь с хитрой мордочки на нее поглядывали благостные глаза дона Эфраима. И тут Ракель, несмотря на терзавшие ее сомнения и страхи, не могла не расхохотаться.

Но ближе всего казался ей Беньямин, когда он начинал рассказывать удивительные истории, приключившиеся с великими иудейскими мужами, некогда жившими в Толедо.

Взять хотя бы историю рабби Ханана бен Рабуа. Он придумал удивительные водяные часы. Две чаши фонтанов, две цистерны, устроенные с таким расчетом, чтобы одна чаша медленно наполнялась водой, по мере того как луна прибывала, другая же опустошалась, а когда луна шла на убыль, все происходило наоборот, и по этим часам сразу было видно, какой сейчас день месяца и даже час дня. Завистливые соперники обвинили рабби Ханана в колдовстве. «Знания всегда внушают подозрение», – с видом умудренного годами старца заметил дон Беньямин. И алькальд заточил рабби Ханана в темницу. Между тем цистерны перестали наполняться водой, как положено. Тогда подумали, что рабби, до того как его заключили под стражу, намеренно повредил часы, над которыми сам же трудился трижды семь лет. Его пытались принудить починить часы, но он только испортил их вконец. И тогда его сожгли на костре.

– Башня, в которую его заточили, сохранилась по сей день, – заключил дон Беньямин. – И те цистерны тоже еще можно увидеть в Уэрте-дель-Рей, в давно заброшенном дворце Галиана.

Вечером Ракель пересказала кормилице Саад историю несчастного изобретателя, рабби Ханана, которого злые люди подвергли таким мучениям в награду за все его искусство и науку. Она в ярких красках поведала кормилице о водяных часах, о темнице, о сожжении рабби. А кормилица Саад на это ответила:

– Какие злые люди здесь, в Толедо! Куда бы как лучше нам, Рехия, ягненочек ты мой, вернуться назад в Севилью, да хранит ее Аллах!

Глава 3

Братья Фернан и Гутьерре де Кастро, не ограничившись пустыми угрозами, перешли к действиям против того, кто отдал их кастильо обрезанному нехристю. Бароны с оружием в руках нападали на владения дона Альфонсо, однажды подошли к самым стенам города Куэнки. Они захватывали горожан, находившихся в пути, и уводили пленников в свои замки. Они угоняли скот у кастильских крестьян. Завладев добычей, они возвращались в свой Альбаррасин, лежавший в неприступных горах.

Дон Альфонсо был в бешенстве. Этих баронов Кастро он ненавидел с малолетства. Альфонсо стал королем в трехлетнем возрасте, а регентом тогда назначили одного из их клана. Тот обращался с мальчиком плохо, был строг к нему, так что Альфонсо возликовал, когда Манрике де Лара наконец-то сокрушил партию баронов Кастро. Но те по-прежнему пользовались большим влиянием в своем графстве, и среди кастильских грандов у них насчитывалось немало приверженцев.

Новые бесчинства братьев Кастро чертовски разозлили Альфонсо. Терпеть дальше он не намерен. Он возьмет штурмом их замки, разрушит их до основания, он велит остричь этих баронов наголо и заточит их в монастырь. Или нет, лучше отрубить им головы.

В глубине души он понимал, что, предприми он подобный поход, ему не миновать опасной стычки с дядюшкой, королем Арагонским.

Арагон, как и Кастилия, давно уже претендовал на сюзеренные права над графством этих Кастро, владевших гористой местностью Альбаррасин, на самой границе Кастилии и Арагона. Однако сыновья последнего владетельного графа, братья Фернан и Гутьерре, после смерти отца отказались признать над собой чье-либо сюзеренство. А значит, если теперь он, Альфонсо, вторгнется в их графство, они могут просить Арагон о защите. И его дядя Раймундес, король Арагонский, не упустит случая заполучить себе новых вассалов и возьмет Альбаррасин под защиту от кастильских войск, что неминуемо приведет к войне с Арагоном.

Но Альфонсо отгонял прочь подобные сомнения, не позволяя им стать отчетливыми мыслями. Он пойдет походом на этих проклятых Кастро! Сейчас он вызовет Иегуду. И пусть тот раздобудет ему деньги!

Во дворец Иегуда шел в отличном расположении духа. Он не знал, зачем дон Альфонсо, которого он давно уже не видал, повелел ему прийти. Иегуда с радостью предвкушал, как будет докладывать королю о последних успехах. Более того, он нес с собой вещественное доказательство одного из своих успехов, и эта безделушка, несомненно, порадует дона Альфонсо.

Он стоял перед королем и докладывал. Несколько рикос-омбрес (девять, если быть более точным), давно просрочивших уплату налогов, скрепили подписями и печатями важное обязательство: в случае дальнейшей неуплаты они откажутся от своих притязаний на некоторые города, передав их королю. Кроме того, Иегуде приятно было отметить, что налажено одиннадцать новых земледельческих хозяйств, которые послужат примером другим; что поблизости от Талаверы начато пробное разведение шелковичных червей; что открыты новые большие мастерские здесь, в Толедо, а также в Бургосе, Авиле, Сеговии, Вальядолиде.

Наконец Иегуда преподнес свой сюрприз.

– Однажды ты, государь, – начал он, – упрекнул меня в том, что я не призвал в Кастилию золотых дел мастеров и чеканщиков монет. Дозволь же мне почтительно вручить тебе первое изделие твоих золоточеканщиков.

Гордо улыбнувшись, он передал дону Альфонсу «безделушку», которую принес с собой.

Король взял ее, посмотрел, и лицо его просияло. До сего дня в христианских государствах полуострова были в ходу арабские золотые монеты. А сейчас он держал в ладони первую золотую монету христианской Испании, и это была кастильская монета. Посередине, поблескивая красноватым золотом, выделялся королевский профиль – да, это он, Альфонсо! – а по кругу шла латинская надпись: «Альфонсус, милостию Божией король Кастилии». На другой стороне монеты был отчеканен небесный покровитель Испании – апостол Иаков, Сант-Яго, на коне, с воздетым мечом. Таким он всегда и мчится по воздуху, помогая христианскому воинству разить неверных.

Дон Альфонсо жадно, с детским удовольствием рассматривал и ощупывал прекрасное создание чеканщиков. Так, значит, его лик, запечатленный на добром, полноценном золоте, впредь будет известен всем христианским странам, как и странам ислама, и всем он будет напоминать, что у Кастилии надежные заступники – Сант-Яго и он, дон Альфонсо.

– Превосходно, дон Иегуда, – похвалил король, и на его светлом лице, в его светлых глазах сияло такое счастье, что дон Иегуда мигом забыл все обиды, какие претерпел от этого человека.

Однако изображение Сант-Яго, кличущего за собой рать, напомнило королю о его решении и о том, чего ради он вызвал сегодня своего эскривано. Веселым голосом, без всякого перехода дон Альфонсо сказал:

– Выходит, у нас есть деньги и я могу идти походом на баронов Кастро. Думаешь, шести тысяч золотых мараведи хватит на такую вылазку?

Дон Иегуда сразу помрачнел. Он стал толковать о том, что бароны Кастро, вне всякого сомнения, попросят короля Арагонского о защите, и тогда король Раймундес признает их своими вассалами.

– Твой сиятельный дядя, конечно, вмешается в дело, – настойчиво убеждал Иегуда. – У него наготове войско, собранное для похода в Прованс, и военная казна у него не пустует. Так что обстоятельства сейчас крайне неблагоприятные, чтобы начинать войну с Арагоном.

Дон Альфонсо ничего не желал слушать.

– Вечно у тебя какие-то ничтожные сомнения! – отмахнулся он от доводов Иегуды. – Чтобы одолеть Кастро, достаточно нескольких сот хороших копий, я знаю толк в быстрых атаках, все решит одна стремительная вылазка. Если Альбаррасин или хотя бы крепость Санта-Мария окажется в моих руках, мой малодушный дядюшка-арагонец ограничится пустыми угрозами, а в дело не сунется. Ты только достань мне шесть тысяч золотых мараведи, дон Иегуда! – настаивал он.

Иегуда знал: то, что король сейчас пытается внушить себе самому, – тщетные надежды. Дон Раймундес в самом деле человек довольно уживчивый, и все-таки он пойдет войной на дона Альфонсо, если дать к тому удобный повод.

Не следовало забывать о том, что король Раймундес питал глубокую неприязнь к своему племяннику Альфонсо, причем не без оснований. Кастилия, ссылаясь на какие-то ветхие грамоты, притязала на сюзеренные права над Арагоном. Такой «сюзеренитет» был, конечно, всего-навсего вопросом престижа. К примеру, могущественный английский король, владевший многими франкскими землями, признавал сюзеренство французского короля, хоть тому принадлежала значительно меньшая часть Франции. В сущности, арагонскому королю Раймундесу был не так уж и важен подобный «престиж». Но племянник, дон Альфонсо, с его неукротимым нравом, в глазах старого короля был воплощением пустого, устаревающего рыцарского идеала, и дона Раймундеса раздражало, что многие, даже его собственный сын, все еще цеплялись за это представление, столь далекое от реальной жизни, и смотрели на дона Альфонсо снизу вверх, как на героя. Поэтому король и заявил, что требование дона Альфонсо признать его сюзереном – бессмысленная болтовня о давно прошедших делах. В свою очередь, Альфонсо, с поводом и без повода, во всеуслышание говорил о своих притязаниях и бахвалился, что наступит день и наглые арагонцы преклонят перед ним колено как перед своим богоданным повелителем.

Стало быть, если Альфонсо в самом деле предпримет набег, Арагон наверняка вступит в войну. Дон Иегуда прикидывал, как бы поосторожнее растолковать это королю. Но Альфонсо и сам предвидел все возражения, только не хотел их слышать, а потому опередил своего эскривано.

– В конце концов, это ты во всем виноват, – запальчиво бросил он, – ты заграбастал дом Кастро!

Дон Иегуда за эти нелегкие месяцы успел обзавестись вторым лицом – лицом-маской, на котором изображалось вежливое смирение. Но ему не удавалось совладать со своим голосом, эскривано заикался и пришепетывал, когда приходил в волнение. Именно таким голосом он и ответил королю:

– Для похода против Кастро, государь, потребуется не шесть тысяч золотых мараведи, а двести тысяч. Смею уверить твою милость, арагонцы не так-то легко смирятся с тем, что ты вторгнешься во владения Кастро. – Он решил высказать свой последний, неопровержимый довод: – Ты ведь знаешь, что должность альфакима при арагонском дворе исполняет мой кум дон Иосиф ибн Эзра. Ему известны замыслы короля. Твой сиятельный дядя уже неоднократно подумывал о том, чтобы оказать вооруженную поддержку баронам Кастро. Мы с куманьком немного посовещались в письмах, и дону Иосифу удалось отговорить своего короля. Однако он предостерег меня: арагонцы связали себя обязательством выступить на помощь баронам, если ты на них нападешь.

На гладком лбу дона Альфонсо вдруг проступили глубокие морщины.

– Ты и твой любезный куманек, похоже, ведете тайную дипломатию за моей спиной, – сказал он.

– Я бы несколькими днями ранее передал тебе предостережение дона Иосифа, – возразил Иегуда, – но ты не соизволил призвать меня пред свои очи. – Король размашистыми шагами ходил из угла в угол. Дон Иегуда продолжал свои разъяснения: – Я понимаю, что твоему величеству угодно было бы поскорей сбить спесь с наглых баронов. Мне и самому – не прогневайся на смиренное признание – очень бы этого хотелось. Но будь милостив, прояви терпение. Если разобраться, ущерб, нанесенный этими наглецами, не так уж велик.

– Они держат в застенках моих подданных! – воскликнул Альфонсо.

– Поручи это мне, и я выкуплю пленников, – предложил Иегуда. – Все это горожане, мелкий люд. Достаточно будет двух-трех сотен мараведи.

– Молчи! – рассвирепел Альфонсо. – Как может король выкупать своих подданных у своего же вассала! Только ты, торгаш, этого не понимаешь!

Иегуда побледнел. Являются ли бароны Кастро вассалами дона Альфонсо – это еще неясно, о том и идет спор. Но в глазах всех этих гордецов грабеж и убийство – единственно достойный способ к тому, чтобы уладить разногласия. Он бы охотно ответил королю: «Так отправляйся же в свой поход, ты, рыцарь-глупец! Шесть тысяч золотых мараведи я, так и быть, пожертвую!» Но если начнется война с Арагоном, все его планы рухнут. Надо любыми средствами предотвратить поход.

– Возможно, – начал он, – найдется способ освободить пленников, не унижая твое королевское достоинство. Пожалуй, можно добиться того, чтобы Кастро выдали своих пленников Арагону. Позволь мне вступить в переговоры. Если тебе угодно будет дать дозволение, я лично отправлюсь в Сарагосу, чтобы посовещаться с доном Иосифом. Об одном прошу тебя, государь: обещай мне, что не объявишь поход против Кастро, пока не соблаговолишь еще раз выслушать меня.

– Ты много себе позволяешь! – проворчал Альфонсо. Но он уже и сам понял безрассудство своих намерений. К несчастью, еврей прав.

Король опять взял золотую монету, взвесил ее на ладони, еще раз внимательно осмотрел. Его лицо просветлело.

– Обещать ничего не хочу, – молвил он. – Но я обдумаю то, что ты сказал.

Иегуда видел, что большего ему не добиться. Простившись с королем, он тотчас отправился в Арагон.

Каноник Родриг даже в отсутствие Иегуды нередко навещал кастильо Ибн Эзра. Ему нравилось быть в обществе старого Мусы.

Они сидели на маленькой круглой террасе, вслушиваясь в тишину сада, в мерный, но разнообразный говор струй, и вели неторопливые беседы. По верху стен бежали красные, синие, золотые письмена, свивавшиеся в мудрые фразы. Замысловатые знаки нового арабского письма, вплетенные один в другой, обвитые цветочным орнаментом, напоминали скорее арабески, чем буквы; пестрой сетью, словно ковром, покрывали они стены. На фоне причудливых завитушек выделялись угловатые староарабские, «куфические» письмена и массивные еврейские; они складывались в изречения, и тут же терялись, мешаясь с другими знаками, и снова проступали, странно беспокойные, вводящие в сомнение.

Взгляд дона Родрига, пробиваясь сквозь буйные заросли орнаментов и арабесок, вновь скользнул по еврейскому изречению, которое прежде, при первом его посещении, перевел Муса: «Ибо участь сынам человека и участь скоту – одна… И одно дыханье у всех… Кто знает, что дух человека возносится ввысь, а дух скота – тот вниз уходит, в землю?» Уже в тот первый раз каноника смутило, что стихи эти, прочитанные Мусой, звучали иначе, чем в знакомом ему латинском переводе. Собравшись с духом, он решил побеседовать об этом с Мусой. Но тот дружески остерег его:

– К чему тебе пускаться в столь каверзные рассуждения, мой многочтимый друг? Тебе ведь известно, что, когда Иероним перелагал Библию, его рукой водил Святой Дух, а значит, слова, которыми Бог обменивается с Моисеем по-латински, не менее божественны, чем слова на еврейском языке. Не стремись к чрезмерно большой мудрости, многочтимый дон Родриг. Пес сомнения всегда начеку, даже во сне. Что, ежели он проснется и с лаем набросится на твои убеждения? Тогда ты пропал. И без того многие твои собратья в других христианских странах кличут наш Толедо городом черной магии, а наши затейливые арабские и еврейские письмена представляются им какой-то сатанинской грамотой. Вот увидишь, тебя еще объявят еретиком, если будешь не в меру любопытен.

И все же спокойные глаза дона Родрига неотрывно следили за хитросплетениями надписей, смущавших ум и душу. Но еще больше, чем сами эти надписи, озадачивал каноника человек, распорядившийся украсить стены таким образом. Старик Муса (дон Родриг сообразил это очень скоро) был безбожником до мозга костей, он не веровал даже в своего Аллаха и Мухаммада. Но, как ни крути, этот язычник был человеком добрым, терпимым, приятным. Сверх того и прежде того – он был истинным ученым. За свою жизнь дон Родриг постиг все, что могла ему дать христианская наука, тривиум и квадривиум[47], – грамматику, диалектику и риторику, арифметику, музыку, геометрию и астрономию и еще, конечно, теологию, а кроме того – все то из арабской учености, что не было запрещено церковью. Однако Муса знал неизмеримо больше, знал все – и не просто выучил все наизусть, а надо всем размышлял. И беседовать с этим безбожником было одним из прекраснейших даров Божьих.

– Это я-то еретик? – с сердечной печалью ответил дон Родриг на предостережение собеседника. – Опасаюсь, что еретик – это ты, мой дражайший, премудрый Муса. И не просто еретик, сдается мне, а самый настоящий язычник, не верящий даже в истины своей собственной веры.

– Ты этого опасаешься? – спросил старый и довольно-таки уродливый мудрец, впиваясь пронзительным взглядом в кроткое лицо Родрига.

– Опасаюсь я потому, что я тебе друг, и мне больно знать, что тебе суждено гореть в геенне огненной, – ответил тот.

– А будь я просто мусульманин, – осведомился Муса, – неужели в таком случае я не отправился бы в геенну огненную?

– Не обязательно, дражайший Муса, – поучительно заметил Родриг. – И во всяком случае, ты бы тогда поджаривался на менее жарком огне.

Муса, немного помолчав, задумчиво изрек весьма двусмысленную фразу:

– Для меня не существует большого различия между тремя пророками, здесь ты, пожалуй, прав. Моисей значит для меня столько же, сколько Христос, а сей последний – столько же, сколько Мухаммад.

– Такие слова мне даже слушать не подобало бы, – сказал каноник, немного отшатнувшись. – Я вынужден был бы принять против тебя меры.

Муса примирительно молвил:

– Тогда считай, что я тебе ничего не говорил.

Беседуя таким образом, Муса иногда вставал, подходил к своему пюпитру и, не прекращая говорить, чертил какие-то круги и арабески. Родриг с завистью и укоризной поглядывал, как собеседник транжирит драгоценную бумагу.

Каноник охотно знакомил Мусу с отрывками из своей хроники[48], иногда старик мог что-то дополнить или уточнить. В хронике много говорилось о давно почивших святых. Являясь в облаках пред христианским воинством, они часто помогали одолеть неверных; также святые реликвии, сопровождавшие христианских воинов в битве, не раз приносили им победу. Муса заметил по сему поводу: святые реликвии, случалось, присутствовали и при тяжких поражениях христиан. Однако он высказал это замечание мягким, беспристрастным тоном и счел вполне естественным, что Родриг обходит это обстоятельство молчанием. Вообще же, он сочувственно и внимательно слушал то, что читал каноник, и тем самым подкреплял его веру в значимость предпринятого труда.

Когда же Муса принимался вслух читать свое собственное сочинение «История мусульман в Испании», Родриг чувствовал себя очень бедным и в то же время очень счастливым: ему казалось безнадежно примитивным все, что написал он сам. Его бросало то в жар, то в холод, когда он слушал отрывки из этого уникального, смелого исторического исследования. «Государства, – утверждалось там, – установлены не Богом, они порождаются естественными силами жизни. Соединиться в общество необходимо для того, чтобы сохранить человеческий род и культуру; государственная власть необходима, ибо иначе люди истребили бы друг друга, ведь они от природы злы. Сила, делающая государство единым целым, есть асабийя[49], внутренняя связь, определяемая волей людей, их историей, их кровью. Как и все вещи тварного мира, государства, народы и культуры имеют свой собственный срок жизни, уготованный им природой. Подобно отдельным существам, они проходят через пять возрастов: возникновение, восход, высшее цветение, закат, уничтожение. Цивилизация вырождается в изнеженность, свобода – в болезненное сомнение, – и государства, народности, культуры сменяют друг друга согласно строгим, от века неизменным законам; все неизменно изменчиво, как движущиеся пески пустыни».

– Если я верно тебя понимаю, друг мой Муса, – заметил однажды, выслушав подобный отрывок, дон Родриг, – ты вообще не веруешь в Бога, а веруешь только в кадар[50], судьбу.

– Бог и есть судьба, – ответил Муса. – Это итог познаний, проистекающий из Великой Книги евреев, как и из Корана.

Он устремил взгляд на одно из речений, украшавших фриз; за ним и Родриг прочитал сии стихи, в которых проповедник Соломон возвещает: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами: время родиться и время умирать, время насаждать и время вырывать насаженья, время убивать и время исцелять… время рыданью и время пляске… время любить и время ненавидеть, время войне и время миру. Что пользы творящему в том, над чем он трудится?»[51] Убедившись, что каноник прочел это речение, Муса продолжал:

– А в восемьдесят первой суре Корана, где речь ведется о конце мира, пророк говорит: «То, что я возвещаю, – это только напоминание мирам, тем из вас, кто желает следовать прямым путем. Но вы не пожелаете этого, если этого не пожелает Аллах, Господь миров». Как видишь, мой многочтимый друг, и Соломон, и Мухаммад приходят к тому же выводу: Бог и судьба тождественны, или, выражаясь философски: Бог есть сумма всех случайностей.

Наслушавшись подобных речей, дон Родриг приходил в подавленное настроение и клялся себе, что больше ноги его не будет в кастильо Ибн Эзра. Но уже дня через два он снова сидел на террасе под бередящими душу надписями. Иногда он даже приводил кого-нибудь из учеников, чаще всего молодого Беньямина.

Случалось, на ту круглую террасу являлась и донья Ракель. Под тихий плеск фонтана прислушивалась она к неспешной беседе ученых мужей.

Как-то раз, оттого что присутствие Беньямина напомнило ей историю рабби Ханана бен Рабуа, девушка спросила каноника, известно ли ему что-нибудь о том ученом и о его машине для измерения времени. В памяти Ракели прочно засел рассказ дона Беньямина о преследованиях, которым подвергся ученый раввин, и о том, как ему пришлось разрушить создание собственных рук, и о том, как его пытали и сожгли. Дону Родригу не хотелось признать, что ученые претерпевали муки из-за своей учености, поэтому он не включил историю рабби Ханана в свою хронику.

– Я осматривал те цистерны во дворце Галиана, – пояснил он, – это самые обыкновенные цистерны. Сомневаюсь, чтобы они когда-то служили для измерения времени. К тому же мне кажется невероятным, что этого рабби Ханана пытали и казнили. В просмотренных мною актах ни слова о том не сказано.

Молодой дон Беньямин, обиженный тем, что каноник не придает веры его рассказу, возразил пылко, хоть и почтительно:

– Но во всяком случае, рабби Ханан был выдающимся ученым, с этим ты и сам согласишься, многочтимый дон Родриг. Он не только создал отменную астролябию, он также перевел труды Галена[52] на арабский и латинский языки и таким образом донес до нас медицинские познания древних греков и римлян.

Дон Родриг ничего не возразил, вместо того он стал рассказывать о великих целителях первых веков христианства. К примеру, святые бессребреники Косма и Дамиан (кстати, арабского роду и племени) врачевали больных не менее искусно, чем Гален. Недоброжелатели донесли на них, что они христиане. Братьев приговорили к смерти и бросили в море, но ангелы Божии спасли их. Их бросили в огонь, но и в огне они остались невредимы. Их хотели побить камнями, но брошенные камни обратились вспять и побили извергов. И даже после смерти братья совершали чудесные исцеления. Так, некий человек много лет страдал от незаживающей язвы на бедре. Он помолился пред образом братьев-целителей, затем погрузился в глубокий сон. И приснилось ему, что святые отрезали больную ногу и приставили ему ногу мертвого араба. В самом деле, когда он проснулся, у него была новая, здоровая нога; отыскали и мертвого араба, чью ногу святые пришили больному.

– Выходит, они были великие волшебники, – не могла не признать донья Ракель.

Муса же сделал замечание:

– Мусульманские великие врачи при жизни своей исцеляли гораздо успешнее, чем по смерти. Знакомы мне также и христиане, которые, случись им серьезно заболеть, охотно призывают к своему ложу еврейского или мусульманского лекаря.

Дон Родриг, настроенный не так миролюбиво, как в обычные дни, ответил на это:

– Мы, христиане, учим, что скромность – великая добродетель.

– Да, учить-то вы учите, мой многочтимый друг, – дружелюбно заметил Муса.

Дон Родриг рассмеялся:

– Не в обиду будь сказано! Случись мне захворать, для меня будет великим счастьем, если за лечение мое возьмешься ты, о премудрый Муса!

Дон Беньямин украдкой черкал что-то в записной книжке. Он показал донье Ракели, что` у него получилось: на дереве сидел ворон, а лицо у ворона было совсем как у Мусы. Ясное дело, он нарисовал портрет, а значит, совершил двойной грех. Но рисунок был забавный. Ракели этот шутливый дружеский портрет понравился, как и тот, кто его выполнил.

Оттого что король ничего не предпринимал против братьев Кастро, их сторонники только смелели. Как некогда жители Бургоса защищали национального героя Сида Кампеадора от Альфонсо Шестого, так и теперь недовольные бароны защищали Кастро от Альфонсо Восьмого, объявляя: «Они были бы верными вассалами, будь у них хороший король!» А Нуньесы и Аренасы, когда король хотел стребовать просроченные взносы в казну, потешались: «Ну что ж, дон Альфонсо, приходи и забирай свои деньги! С такой же расторопностью выкупаешь ты своих подданных из замков баронов Кастро».

Дон Альфонсо был в ярости. Нельзя допустить, чтобы эти Кастро окончательно сели ему на голову, иначе и все прочие бароны выйдут из повиновения.

Король созвал на совет своих приближенных. Явились дон Манрике де Лара с сыном Гарсераном, архиепископ дон Мартин де Кардона и каноник дон Родриг. Эскривано майор дон Иегуда еще находился в Арагоне.

Дон Альфонсо в кругу близких друзей дал волю своему бессильному гневу. От этих Кастро он терпит одно поношение за другим, а тем временем его эскривано ведет переговоры с этим двуличным королем Раймундесом и хочет уладить рыцарский спор торгашескими увертками. А ведь больше всех виноват во всей этой склоке, понятно, еврей; нечего ему было лезть в кастильо де Кастро.

– Так бы его оттуда и вышвырнул! – горячился дон Альфонсо.

Дон Манрике увещевал его:

– Будь справедлив, государь. Кто-кто, а наш еврей честно заслужил свой кастильо. Он дал нам больше, чем обещал. Гранды согласились выплачивать налоги в мирное время. Семнадцать городов, прежде принадлежавших грандам, отныне повинуются тебе. А если эти проклятые Кастро и держат в застенках нескольких твоих подданных, зато свободу обрели сотни рыцарей и солдат, томившихся в севильском плену.

Ему возразил архиепископ дон Мартин, круглолицый, краснощекий, веселый, хоть и грубоватый человек с заметно поседевшей шевелюрой. Своей воинственной статью он больше напоминал рыцаря, чем духовного пастыря. Одеяние, приличное его сану, было надето поверх лат. По его мнению, жить здесь, в Толедо, в непосредственной близости от мусульман, значило постоянно находиться в крестовом походе.

– Ты не поскупился на похвалы своему еврею, благородный дон Манрике, – произнес он зычным голосом. – Соглашусь, этот новый Ибн Эзра умудрился выколотить из страны сотни тысяч золотых мараведи и даже поделился этими деньгами с королем, нашим государем. Но тем больший ущерб нанес он нашей Святой церкви. Не скрывайте от себя это печальное обстоятельство, господа! Толедские евреи уже во времена готов, наших отцов, отличались наглостью. Теперь же, государь, когда Иегуда облечен высоким придворным саном, альхама вконец обнаглела. Их cтaршина, этот чертов Эфраим бар Абба, не только отказывается платить причитающуюся мне десятину – и здесь он, к сожалению, может сослаться на тебя, государь, – вдобавок он имеет бесстыдство возглашать в синагоге пророчество Иакова: «Скипетр будет в руке Иуды и жезл повелителя – у ног его»[53]. А ведь я не поленился прибегнуть к сочинениям Отцов Церкви, чтобы ясно доказать ему: благословение Иакова оставалось в силе до прихода мессии, но утратило всякую цену после явления Спасителя. Да что тут скажешь, ведь только нам, христианам, удалось докопаться до потаенного смысла Писания. Евреи же, подобно неразумным тварям, цепляются за его букву.

– Возможно, все же, – кротко заметил каноник, – не следовало бы столь строго порицать толедскую альхаму. Во время оно, когда евреи Иерусалима, сии нечестивцы, слепцы, грешники, волокли Господа нашего Иисуса Христа на неправый суд, толедская община отправила послание первосвященнику Каиафе, остерегая его: да не распнет он Спасителя. Так оно записано в древних книгах.

Архиепископ смерил дона Родрига недовольным взглядом, однако удержался от резкого выпада. С каноником-секретарем его связывали довольно-таки необычные узы. Архиепископ был набожен и в душе глубоко честен; он сознавался сам себе, что бойцовская натура иногда побуждала его к словам и делам, кои мало приличествовали примасу Испании[54], преемнику святых Евгения и Ильдефонсо. Ради искупления грехов, в кои могла его завлечь собственная воинственность, он и возложил на себя тяжкое бремя – постоянное присутствие кроткого, как ягненок, дона Родрига; на то он и сошлется в свое оправдание, если на Страшном суде ему вменят в вину, что воин подчас одолевал в нем пастыря.

Поэтому он, оставив без ответа возражение дона Родрига, обратился к королю:

– Когда ты, послушавшись необходимости и своих советчиков, призвал ко двору еврея, я уже предостерегал тебя, дон Альфонсо. Я предсказывал: пройдет некоторое время и ты пожалеешь о том. Не зря ведь Святейший собор постановил, что христианским королям не следует назначать неверных на высокие должности.

Дон Манрике заметил:

– Тем не менее король Английский, король Наваррский, короли Леона, Португалии и Арагона, вопреки постановлению Латеранского собора, сохранили своих министров-евреев. Они ограничились тем, что выразили Святейшему отцу свое сожаление. Именно так поступил и наш государь. Кроме того, государь мог сослаться на пример своих сиятельных предков. У Альфонсо Шестого, императора всея Испании, было два еврейских министра, а у Альфонсо Седьмого – целых пять. Мне сложно себе представить, чтобы кастильцы одни, без помощи евреев, смогли построить столько святых церквей, столько крепостей для защиты от мусульман.

– Дозволь мне, досточтимый архипастырь и отец, – продолжал каноник, – смиренно напомнить тебе о друге нашем, досточтимом епископе Вальядолидском. Он тоже годами не мог получить причитающиеся ему подати и вынужден был препоручить это нашему Иегуде.

На этот раз дону Мартину не удалось сдержать приступ гнева.

– Ты украшен многими добродетелями, дон Родриг, – буркнул он, – ты почти святой, оттого-то я тебя и терплю. Но позволь мне со всем смирением заметить: иногда твои кротость и терпимость граничат с бесстыдством.

Король не слишком вслушивался в их пререкания. Он сидел погруженный в свои думы, но теперь наконец высказал то, что его занимало:

– Я не раз задавался вопросом, отчего это Бог даровал нехристям многие способности, в которых отказал нам? На мой взгляд, дело обстоит вот как: именно оттого, что они прокляты во веки веков, Господь в своей великой милости наделил их – на сей краткий земной век – изворотливостью ума, красноречием и способностью наживать сокровища.

Остальные смущенно промолчали. Странно было слышать, что король столь прямо открывает свои сокровенные мысли; это считалось не слишком приличным. Однако короли имеют право с королевской беспечностью высказывать все, что придет им в голову.

Молодой дон Гарсеран вернулся к прерванному обсуждению.

– Можно все-таки кое-что предпринять, государь, – предложил он. – Даже не идя походом против Кастро, ты можешь выставить гарнизон у границы их владений. Направь в Куэнку своих солдат.

– Неплохой совет, – громогласно объявил архиепископ. – Размести в Куэнке гарнизон, чем больше, тем лучше. Тогда у этих Кастро живо пройдет охота нападать на твоих подданных.

О такой мере дон Альфонсо уже и сам подумывал. Но ему хотелось, чтобы этот совет подали другие.

– Да, так я и поступлю, – решил он. – Тут даже нашему еврею возразить будет нечего, – добавил он с жесткой усмешкой.

По мнению дона Манрике, для защиты Куэнки хватило бы трех отрядов. Дон Альфонсо возразил ему: эмир Валенсии, посмотрев на разбои, чинимые баронами Кастро, тоже может позариться на этот городок, поэтому лучше послать туда побольше солдат, скажем двести копий. Архиепископ, заслуженно считавшийся знатоком военного дела, напомнил, что сколько-то солдат нужно будет посылать в наряды, чтобы они охраняли крестьянские дворы и сопровождали мирных проезжих.

– Пошли триста копий, дон Альфонсо, – потребовал он.

Дон Альфонсо послал пятьсот копий.

Командовать небольшим войском он поручил своему другу дону Эстебану Ильяну, молодому, жизнелюбивому, бесшабашно смелому. Прежде чем отбыть в Куэнку, дон Эстебан выслушал следующие распоряжения короля:

– Смотри не допусти новых посрамлений и обид, дон Эстебан! Если сподручники баронов Кастро зацапают на нашей земле хотя бы и курицу, ты им спуску не давай! Преследуй их, ворвись в Санта-Марию и отбей у них злополучную курицу! Пускай это будет стоить десятка наших солдат!

В знак рыцарского поручения он дал ему перчатку. Дон Эстебан поцеловал королю руку и сказал:

– Можешь во всем на меня положиться, дон Альфонсо.

Итак, солдаты расположились в Куэнке и окрестных деревнях. Разъезды рыскали по горам на границе с графством Альбаррасин. Но никаких сподручников Кастро они не обнаружили. Прошла неделя, за ней другая. Солдаты дона Эстебана ворчали, что служить здесь – скука смертная, а жители Куэнки пеняли на то, что солдатский постой уж больно обременителен.

Все это время дон Иегуда находился в Сарагосе и совещался со своим кумом. Дон Иосиф ибн Эзра, человек скептического склада ума, весьма дородный и весьма обходительный, проник в тайные побуждения Иегуды. Но дону Иосифу и самому хотелось сохранить мир, так что он решился помочь сородичу. Иегуда предлагал следующее: пусть Арагон выкупит кастильцев, взятых в плен баронами Кастро, и вернет их дону Альфонсо, тогда кастильский король откажется от притязаний на город Дароку. Дону Иосифу такое предложение казалось выгодным; он думал, что сумеет убедить в том и своего государя. Но торопить дело не следует. Король Раймундес сейчас в военном лагере, он только и помышляет, как бы благополучно окончить войну с графом Тулузским, а значит, дону Иосифу придется выждать подходящую минуту, чтобы обсудить с государем столь незначительный вопрос. Недели через две он собирается съездить к дону Раймундесу в его лагерь. До тех пор, ничего не поделаешь, дону Иегуде придется проявить терпение. А уж потом он, пожалуй, и сам может предстать пред очи дона Раймундеса.

Эти две недели Иегуда провел с пользой. Он съездил в Перпиньян и довел до конца одно довольно запутанное дело. Съездил также в Тулузу, чтобы навестить родственника, Меира ибн Эзру, еврейского бальи[55] этого города. Наконец он отправился в лагерь короля Раймундеса. Дон Иосиф не оставил Иегуду без поддержки, и дон Раймундес благосклонно его выслушал. Но король был человеком неспешным, основательным, так что прошла еще неделя, прежде чем он решился сказать «да».

Иегуда облегченно вздохнул. Вот и устранено самое дурацкое из всех затруднений, грозивших пустить насмарку все его миротворческие усилия. Он послал гонца к дону Альфонсо с вестью, что долгожданный договор подписан и скреплен печатью, а сам он, Иегуда, возвратится через несколько дней.

Но не успело сие известие прибыть в Толедо, как дон Альфонсо получил из Куэнки длинное сбивчивое письмо Эстебана Ильяна.

Случилось то, чего никто не мог предвидеть. Вооруженные слуги баронов Кастро вознамерились угнать с кастильской земли отару овец. Солдаты дона Эстебана, пустившиеся вдогон, пересекли границу владений Кастро. На пути им попался небольшой отряд из рыцарей и оруженосцев. Последовал обмен ругательствами, затем настоящая стычка. В ходе сего столкновения был убит рыцарь, и, надо ж вообразить такое несчастье, убитый был одним из братьев Кастро, графом Фернаном. Нельзя умолчать о том, писал дон Эстебан, что Фернан де Кастро в ту минуту, когда его сразила кастильская стрела, не был облачен в доспех, по-видимому, он просто выехал на охоту – у него на перчатке сидел любимый сокол. Отчего кастильский лучник столь опрометчиво пустил стрелу, выяснить затруднительно; на всякий случай он, Эстебан, сразу распорядился повесить виновника.

Когда дон Альфонсо все это прочитал, сердце у него упало. Да, худшего исхода не придумаешь. Простой солдат, наемник, предательски убил дворянина, представителя высшей знати, да к тому же безоружного, да к тому же по приказу его, Альфонсо. По крайней мере, вся Испания так подумает. Какой позор падет на его голову – голову кастильского короля!

Оставшийся в живых Кастро, Гутьерре, теперь имеет неоспоримое рыцарское право мстить за брата. Он прибегнет под покровительство Арагона, и тогда у короля Раймундеса, одержавшего победу в Провансе, появится желанный повод ополчиться на ненавистного племянника. Вот так, нежданно-негаданно, Альфонсо ввязался-таки в нелепую войну с Арагоном, которой он вовсе не желал и от которой все его предостерегали.

Альфонсо чувствовал стыд перед Иегудой. Стыд перед своими советниками. Перед всем христианским миром. Но он же сделал только то, что сделал бы на его месте всякий уважающий себя рыцарь! Разве не было его королевским долгом защитить свой славный город Куэнку, послав туда войско? И если он дал храброму дону Эстебану Ильяну соответствующие распоряжения, никто не смеет его за это бранить. Дон Эстебан – его друг и доблестный рыцарь. Более того, в рукоять его меча вделана косточка святого Ильдефонсо. Надо же, старая добрая реликвия не уберегла от происков Сатаны! Ведь все это – роковое стечение обстоятельств, это сам Сатана расставил им сети, и никто не виноват, что так оно обернулось, – ни он сам, ни дон Эстебан, ни Фернан де Кастро, даже еврей и тот не виноват. И однако, весь христианский мир возведет хулу на него, дона Альфонсо.

Нет, с этого Иегуды мало толку. Вот и теперь, когда он, Альфонсо, нуждается в разумном совете, его нет как нет!

Впрочем, и хорошо, что нет. Сейчас Альфонсо был бы не в состоянии смотреть ему в глаза. Было бы просто невыносимо слушать его складные укоризненные речи. Альфонсо нужен человек, способный понять все до конца, способный понять, что он не виноват, что на него обрушилось страшное несчастье, – нужен очень близкий, родной человек.

Не дождавшись возвращения Иегуды, Альфонсо с малой свитой поскакал в Бургос, к своей королеве, донье Леонор.

Глава 4

Донья Леонор была рада приезду короля. Ему не пришлось долго объяснять, что случилось, она его и без лишних слов понимала. Она чувствовала так же, как он. Всему виной дьявольское стечение обстоятельств, ее Альфонсо ни в чем не виноват.

Осознание того, что войны с Арагоном не избежать, было для доньи Леонор еще тягостнее, чем для короля. Она мечтала объединить две страны, и предстоящая война разрушала все ее надежды. Но она скрывала свою подавленность и держалась спокойно, по обыкновению. В ее обществе, в беседах с нею Альфонсо, как и ожидал, почерпнул утешение и новые силы.

Вообще-то, Бургосу он предпочитал Толедо. В Толедо он, еще будучи отроком, совершил свое первое великое деяние, именно оттуда он отвоевывал свое королевство. К тому же Толедо лежит у самой границы владений заклятых, извечных врагов – мусульман, а ему, королю-солдату, подобает быть там, где близок враг. Но в этот раз ему приятно было находиться в старинном Бургосе, искони принадлежавшем христианам, а исторические воспоминания, связанные с этим городом, вливали в короля силу и уверенность. От кастильо города Бургоса происходит название его Кастилии; правивший в этом городе Фернан Гонсалес, предок Альфонсо, добился независимости для Кастильского графства, сделал его великим и могущественным. Здесь, в Бургосе, его прадед Альфонсо Шестой всем доказал, что король не уступит и славнейшему мужу Испании. Тот Альфонсо изгнал из города храбрейшего героя, Сида Кампеадора, потому что Сид был недоволен тем, как Альфонсо вел войну. Король Кастилии не должен прощать неповиновения даже Сиду, а что уж там говорить о каких-то Кастро.

Но Сид Кампеадор давно уже умер, короли перестали гневаться на благороднейшего из всех испанских рыцарей и воинов, и город Бургос по праву гордился воспоминаниями, имевшими отношение к сему герою. С язвительной улыбкой любовался король сундуком, который был подвешен на цепях в церкви монастыря Уэльга. Этот сундук Сид когда-то оставил в залог двум евреям-ростовщикам; предполагалось, что в нем полным-полно сокровищ, а на самом деле внутри был песок. Сид считал, что ему должны верить на слово. Поступок Сида – наглядный урок, каким образом следует рыцарю обходиться с торгашами.

Дон Раймундес Арагонский не спешил с военным походом, он вообще отличался медлительностью. Для дона Альфонсо ожидание было мучительно, и он решил поговорить с доньей Леонор о своем замысле – первым напасть на арагонцев.

Но донья Леонор не стала дальше молчать. Она со всей прямотой сказала Альфонсо, что кастильцы еще не простили ему севильского поражения. И даже если придется обороняться от натиска арагонцев, новая война все равно вызовет недовольство. А напасть первому, то есть преступить право, было бы и вовсе безумием. Дону Альфонсо ничего не оставалось, как смириться с горькой истиной слов королевы.

Наконец Иегуда тоже прибыл в Бургос. Какими последствиями грозит убийство Фернана де Кастро, он понял сразу, как только ушей его достигла эта весть. Глубоко расстроенный, он во всем винил себя. Его расчеты были ошибочными. Ему надлежало остаться в Толедо и удержать короля. На этот раз интуиция его подвела.

И все же дон Иегуда, по натуре человек деятельный, не терял надежды: а вдруг удастся избежать войны? Он без промедления отправился в Толедо. Там узнал, что Альфонсо отбыл в Бургос. Повернул назад, помчался в Бургос.

Велел сообщить во дворец о своем прибытии. Дон Альфонсо отказался его принять, прибегнув к разным отговоркам. Зато за ним послала донья Леонор.

В присутствии этой умной женщины Иегуда ощутил в груди прилив мужества.

– Если твое величество даст мне дозволение, я отправлюсь в Сарагосу и попытаюсь смягчить сердце короля, – предложил он. – Недавно, когда я был у него в лагере, он любезно склонил ко мне свой слух.

– С тех пор обстоятельства переменились, – сказала донья Леонор.

Дон Иегуда осторожно намекнул:

– Конечно, явиться к нему с пустыми руками я не могу.

– А с чем к нему можно было бы явиться? – спросила Леонор.

– Быть может, – еще деликатнее заметил Иегуда, – удастся убедить дона Альфонсо отказаться от весьма спорных сюзеренных притязаний.

– Сюзеренные права Кастилии неоспоримы, – холодно ответила донья Леонор. – Тогда лучше война!

При этих словах она смерила Иегуду таким отчужденным, презрительным взглядом, что он понял: она и король – люди одной закваски. Она тоже ни за что на свете не отказалась бы от пустого, нелепого рыцарского титула «сюзерен». Разумно взвешивать обстоятельства и действовать сообразно с ними – в ее глазах тоже торгашество.

Когда Иегуда наконец был допущен к дону Альфонсо, тот язвительно заметил:

– Ну вот, мой эскривано, ты проявил усердие и изобретательность, обстряпав в Сарагосе и в лагере под Тулузой разные хитрые сделки. Теперь видишь, чего они стоят. Удачи ты мне не принес. Постарайся хоть здесь принести какую-то пользу, дон Иегуда, и раздобудь мне денег. Опасаюсь, что нам потребуется очень много денег.

Дон Альфонсо созвал на совет своих рыцарей. Военное ремесло он знал в совершенстве и теперь стремился нанести врагу как можно больший урон. Он ясно видел, что все преимущества на стороне противника, но надежда его не покидала. Он рыцарь-христианин, и он вверяет себя Господу Богу, который не попустит, чтобы погиб его верный слуга Альфонсо Кастильский.

И Господь сторицей вознаградил его веру. Дон Раймундес Арагонский внезапно умер в возрасте пятидесяти семи лет, будучи еще крепким мужчиной, одержав свои лучшие победы в Провансе. Господь поразил его в сердце, и король скончал дни свои, так и не успев навредить племяннику.

Сложное положение, в какое угодил дон Альфонсо, неожиданно выправилось. Наследник арагонского престола, семнадцатилетний инфант дон Педро, совсем не походил на своего отца. Дон Раймундес расширил пределы своего королевства, действуя как мудрый политик: он хитростью приобрел владения в Провансе, а военную силу применял только тогда, когда был уверен в победе; он безропотно смирял собственное самолюбие перед своими грандами, если так удобнее было вытряхнуть из них деньги или заставить служить себе. Юному дону Педро все это казалось уловками, недостойными рыцаря, напротив, в своем кастильском кузене он, подобно многим, видел идеал рыцаря-христианина. Можно было не опасаться, что он выступит в поход против дона Альфонсо.

«Сам Господь защищает меня!» – с ликованием объявил Альфонсо своей королеве. А Иегуде он хвастливо сказал: «Ну вот видишь! А ты еще сомневался!»

Донья Леонор молча улыбалась, глядя на его необузданное веселье. Ей всегда хотелось упрочить союз Кастилии с Арагоном, и хоть королева ни в коем случае не отступилась бы от притязаний Кастилии на сюзеренство, она всеми силами старалась сделать так, чтобы это не привело к новым раздорам.

От своего отца-короля, как и от своей матушки-королевы, донья Леонор унаследовала вполне достаточно политической мудрости, чтобы ясно понимать: сама по себе Кастилия никогда не станет такой же сильной державой, как Священная Римская империя, Английское королевство, Французское королевство. В былые времена Кастилия и Арагон уже объединялись, и тогда монарх, венчанный обеими коронами, с полным правом именовал себя императором всей Испании. Раздор между королями Раймундесом и Альфонсо крайне угнетал донью Леонор. Теперь она хотела положить конец этому спору и связать обе страны новыми, крепкими узами.

И средства к тому были. Донья Леонор, хоть и не подарила королю престолонаследника, была матерью трех инфант. Стало быть, тот, кто взял бы в жены старшую из них, тринадцатилетнюю Беренгарию[56], мог бы унаследовать кастильскую корону. Вполне естественной мыслью было обручить инфанту с наследником арагонского престола, чтобы в будущем обе короны увенчали главу одного властелина. До сих пор взаимная неприязнь королей Арагона и Кастилии препятствовала такому браку. Теперь все преграды устранены и ничто не мешает обручить инфанту с доном Педро. Этот юнец всегда восхищался королем Альфонсо, и его нетрудно будет подвигнуть к тому, чтобы он признал сюзеренные права тестя, тем более что кастильскую корону он все равно унаследует.

Дон Альфонсо вежливо, с чуть заметным нетерпением выслушал пространные рассуждения королевы.

– Очень дельно придумано, умница моя Леонор, – сказал он. – Но спешить нам некуда. Этот мальчик еще не посвящен в рыцари. Дяде Раймундесу не хотелось обращаться ко мне с подобной просьбой. Думаю, уместно будет пригласить сюда дона Педро, чтобы я собственнолично вручил ему меч и посвятил в рыцари. Остальное уладится само собой.

Порешив на том, королевская чета с большой свитой отбыла в Сарагосу на торжественные похороны дона Раймундеса.

Как и следовало ожидать, дон Педро, юный король, выказывал дону Альфонсо почтительное обожание. И с нескрываемым восторгом смотрел на донью Леонор. Она воплощала в себе идеал дамы, какую воспевают поэты, идеал недоступной красавицы, с высоты своего трона выслушивающей излияния рыцаря, который пылает к ней чистой любовью.

Донья Леонор прислушалась к совету дона Альфонсо и не стала торопить события. Она только в самых общих, расплывчатых словах упомянула, что им с доном Альфонсо приятно было бы упрочить союз с арагонским кузеном. В ее манере держаться было что-то дружески доверительное и в то же время чуточку материнское, так что молодой стройный принц сразу все понял – и покраснел до корней волос. Перед ним не только открывалась возможность породниться со столь прославленным рыцарем – в отдаленном будущем ему уже мерещилась императорская корона, корона объединенной Испании. Он поцеловал руку доньи Леонор и ответил:

– В целом свете нет такого поэта, о высокородная дама, который сумел бы воспеть мое счастье.

В остальном о государственных заботах предпочитали молчать, об отношениях между Кастилией и Арагоном тоже. Зато много разговоров было о посвящении дона Педро в рыцари. Ему исполнилось семнадцать лет – самый подходящий возраст. Будет во всех отношениях лучше, если посвящение состоится до коронации. Альфонсо предложил принцу, чтобы церемония опоясывания мечом прошла в Бургосе. Там он собственнолично посвятит его в рыцари, и празднество будет такое, какое приличествует двум самым могущественным владыкам Испании.

Дон Педро был счастлив принять приглашение.

В Бургосе спешно готовились к торжественному приему. Дон Альфонсо вызвал туда из Толедо весь свой придворный штат. Донья Леонор подала мысль, что не худо бы пригласить и детей эскривано. Король согласился, хоть и не без колебаний.

Когда в кастильо прибыл герольд, передавший приглашение короля всем троим представителям рода Ибн Эзров, Иегуда в душе возликовал. В сопровождении подобающей свиты, при полном параде отправился он вместе с детьми в Бургос.

Дон Гарсеран и еще один молодой рыцарь, состоявший при дворе доньи Леонор, долго водили по старому городу донью Ракель и ее брата. Юный Алазар, восприимчивый ко всему рыцарскому, с жадностью осматривал все, что осталось от Сида Кампеадора: его могилу, оружие и доспехи, боевое снаряжение его коня.

С еще бóльшим восторгом смотрел мальчик на приготовления к состязаниям. Уже были вывешены гербовые щиты рыцарей, вызвавшихся участвовать в большом турнире. Соревноваться собирались также стрелки из арбалета. Алазар, гордившийся своим превосходным арабским арбалетом, тут же решил принять участие в соревнованиях. С детским любопытством постоял он и у той ограды, за которой находились быки, предназначенные для боев.

Пир в честь дона Педро состоялся в королевском замке, в том кастильо, от которого произошло название страны Кастилии. Здание было старинное, строгое и несколько голое. Полы устлали мягкими коврами, лестницы усыпали розами. Стены были завешены гобеленами, изображавшими баталии и охотничьи сцены, – донья Леонор распорядилась доставить их из французских краев, милых ее сердцу. И все же сквозь веселые декорации по-прежнему проступал серьезный, суровый характер замка-крепости.

В огромных покоях расставили длинные столы и маленькие столики, и во дворе замка тоже. Арагонский принц прибыл со своим альфакимом, доном Иосифом ибн Эзрой, которого вместе с «куманьком», Иегудой ибн Эзрой, усадили за стол во дворе. Место было не самое почетное, но при таких пышных празднествах разместить гостей за столом по чинам – непростая задача.

Город Бургос славился своей неласковой погодой – даже сейчас, в июне, во дворе замка было неуютно и холодно, жаровни с углем давали мало тепла, и в течение всего пира еврейские вельможи думали о том, что сидеть внутри замка удобнее и приятнее. Но они даже друг перед другом делали вид, будто нисколько не обижены, и оживленно беседовали о тех отрадных возможностях, какие открываются благодаря примирению Кастилии с Арагоном: обмениваться товарами станет проще и хозяйство тоже пойдет на подъем.

Беседуя с доном Иосифом, Иегуда поглядывал на дочь, сидевшую напротив. Девушка-умница, наверное, заметила, что молодой арагонец, которого посадили за стол рядом с ней, явно происходит из второсортного дворянства, но, похоже, ей с ним не скучно. Алазар тоже весело болтал, сидя за отдельным столом вместе с другими подростками.

Покончив с трапезой, все собрались в большом внутреннем покое замка. Вдоль стен были сооружены возвышения. На них, за невысокими балюстрадами, сидели дамы, а кавалеры беседовали с ними, стоя внизу. Донью Ракель усадили во второй ряд – иногда ее трудно было рассмотреть за дамами, сидевшими впереди. Дон Гарсеран обратил на нее внимание короля. Другие молодые придворные уже рассказывали дону Альфонсо, что дочь еврея – весьма примечательная, живая и умная девушка, и королю стало любопытно на нее поглядеть. Дон Гарсеран указал ему на донью Ракель, когда они стояли довольно далеко от девушки, но зоркому оку короля достаточно было беглого взгляда, чтобы в точности различить ее черты. Шапочка с низко опущенными полями обрамляла худенькое матово-смуглое лицо, казавшееся совсем детским; глубокий вырез лифа, опушенного мехом, оттенял девичью грудь и нежную шею.

– Что ж, – сказал Альфонсо, – очень недурна.

Донья Леонор была хорошей хозяйкой, она давно заметила, что дону Иегуде не оказывают того почтения, какое приличествует королевскому эскривано. Через пажа она попросила его подойти ближе и, как водится, учтиво поинтересовалась, нравится ли ему празднество и всем ли он доволен. Затем она пожелала, чтобы эскривано представил ей своих детей.

Донья Ракель с нескрываемым любопытством смотрела прямо в лицо королеве, и донью Леонор слегка рассердило, что еврейка нимало не смутилась перед своей королевой. Пожалуй, и кружева на ее корсаже чересчур изысканны, и платье из зеленого дамаста чересчур дорого для молоденькой девушки. Но донья Леонор была хозяйкой замка, она соблюдала все правила учтивости, а потому обошлась с девушкой приветливо, больше того, она намекнула дону Альфонсо, что неплохо бы ему самому сказать несколько добрых слов детям министра.

Юный Алазар покраснел до корней волос, когда король обратился к нему. В доне Альфонсо он видел зерцало рыцарских добродетелей. С почтительной наивностью мальчик поинтересовался, намерен ли дон Альфонсо участвовать в ристалищах, а заодно поведал, что сам он, Алазар, обязательно примет участие в соревновании арбалетчиков.

– Мой арбалет изготовил собственноручно Ибн Ихад, знаменитый севильский оружейник, – гордо заявил он. – Вот увидишь, государь, трудновато придется твоим рыцарям.

Дон Альфонсо усмехнулся про себя и подумал, что этот мальчик – достойный сын честолюбивого эскривано.

Менее гладко прошла беседа с доньей Ракелью. Сначала они обменялись несколькими ничего не значащими фразами по-латыни. Девушка смотрела на короля своими большими голубовато-серыми глазами, которые, казалось, спокойно изучали его. Это полное отсутствие смущения не понравилось дону Альфонсо, как и донье Леонор. Он попытался найти подходящий предмет для беседы:

– Ты понимаешь, что поют мои хуглары?

Однако его музыканты, хуглары[57], пели по-кастильски. Донья Ракель дала честный и точный ответ:

– Многое я могу разобрать. Но не все в их низменной латыни мне ясно.

«Низменная латынь» – обычно так и называли народный язык, и чужеземка, по-видимому, не хотела сказать чего-то обидного. Но Альфонсо, не терпевший, когда с презрением отзывались о его родном языке, счел нужным одернуть ее:

– Здесь этот язык зовется кастильским. На нем говорят почти все мои подданные, сотни тысяч честных людей. – Но едва он вымолвил эти слова, как они показались ему излишне строгими, педантичными. И дон Альфонсо переменил тему: – Кстати, страна Кастилия ведет свое имя от этого замка. Отсюда, из этого кастильо, граф Фернан Гонсалес отправился завоевывать свои владения. Тебе понравился замок?

Пока донья Ракель подыскивала слова для ответа, дон Альфонсо прибавил по-арабски:

– Замок очень старый, он полон воспоминаний.

Донья Ракель, привыкшая прямо высказывать то, что думает, ответила:

– Тогда мне понятно, отчего этот замок тебе так нравится, государь.

Дон Альфонсо был недоволен ее замечанием. Выходит, она считает, что прославленный бургосский замок может нравиться только тому, кто связан с сим местом узами воспоминаний? Он уже собирался ответить какой-нибудь колкостью. А впрочем, ладно, все-таки донья Ракель его гостья и обучать дочь еврея хорошим манерам не входит в обязанности короля. И дон Альфонсо заговорил о другом.

Не вмешайся в дело дон Манрике, еврейскому мальчику дону Алазару вряд ли позволили бы состязаться в стрельбе из арбалета, пусть он и был сыном эскривано. И все-таки его допустили, и он взял второй приз. Чистосердечие мальчика, его бурная радость, когда он взял приз, его огорчение оттого, что приз только второй, а не первый, да вдобавок его наивная гордость за свой арбалет (в Бургосе таких поди поищи!) – все это невольно расположило к нему сердца зрителей.

Король поздравил его. Алазар стоял перед ним счастливый, радостно взволнованный, и все же было видно: его одолевают какие-то сомнения. И вдруг он решился – протянул королю свой арбалет и сказал:

– Вот мой арбалет, государь. Если тебе любо, прими его в дар.

Альфонсо был глубоко изумлен. А мальчик-то, похоже, не в отца. Такой не прельстится деньгами и имуществом. В нем чувствуется одна из главных рыцарских добродетелей – щедрость.

– Ты и впрямь молодец, дон Алазар, – похвалил он.

Мальчик продолжал доверительным тоном:

– Признаюсь тебе, государь, одержать победу в состязании мне не было сложно. В стрельбе из арбалета я упражняюсь с пятилетнего возраста. У мусульман плохого стрелка никто не примет в рыцарский орден.

– Они и в самом деле этого требуют? – спросил дон Альфонсо.

– Конечно, государь, – ответил Алазар и бегло перечислил по-арабски десять добродетелей мусульманского рыцаря, заученные им наизусть: – Добросердечие, смелость, учтивость, поэтический дар, дар красноречия, физическая сила и здоровье, искусство наездника, метание копья, фехтование, стрельба из арбалета.

Дон Альфонсо призадумался и решил, что самого его вряд ли примут в мусульманский рыцарский орден, так как по части поэзии и красноречия он откровенно слаб.

Настал третий день состязаний – с боем быков. В этой забаве принимали участие лишь знатнейшие из грандов. Прелатам – с того злополучного дня, как Евсевий, епископ Тарагонский, попался быку на рога, – участвовать в таких боях запретили. Это немало удручало архиепископа дона Мартина – будь его воля, он бы охотно проявил свои таланты в сем рыцарском развлечении.

С трибуны на площадь смотрели дон Альфонсо с королевой, в окружении первых мужей государства. Король был в отменном настроении – зрелище того, как люди бьются с быками, согревало его сердце.

На другой трибуне и на балконах домов, окружавших площадь, сидели пышно убранные дамы, среди них и донья Ракель. Она опять сидела в заднем ряду, почти спрятавшись, но зоркое око дона Альфонсо отыскало девушку. От него не укрылось, что глаза доньи Ракели не всегда следили за боем – иногда они устремлялись на него, короля. Он вспомнил, как эта красотка – еще такая молоденькая, а дерзости в ней почти столько же, сколько в папаше! – заявила ему прямо в лицо, что ей не нравится королевский замок. И ему вдруг припала охота самому поучаствовать в ристалище. Зачем же разочаровывать славного мальчугана, который хотел подарить ему арбалет! Да и подкрепить свой авторитет в глазах молодого восторженного родственника-арагонца тоже не помешает. Решено, он сам бросит вызов быку и сразит его.

Дон Манрике заклинал его не рисковать своей драгоценной жизнью понапрасну. Донья Леонор тоже просила отказаться от странного намерения. Дон Родриг привел исторический довод: со времен Альфонсо Шестого ни один испанский король не принимал участия в бое быков. Архиепископ Мартин поставил в пример самого себя, дескать, он тоже себя обуздывает. Но дон Альфонсо только отшучивался. На него нашло какое-то мальчишеское веселье, и он не слушал ничьих доводов.

Дон Альфонсо скинул с плеч королевскую мантию, и вот он уже облачен в кольчугу из крупных колец.

Трубят трубы, и герольд возглашает:

– Со следующим быком сразится дон Альфонсо, милостию Божией король Толедо и Кастилии.

Он был чудо как хорош в тот миг, когда верхом выехал на арену не в тяжких доспехах, а в легкой кольчуге, с открытым лицом и шеей, в железном шлеме-капеллине[58] на золотистых кудрях. Он был отличным наездником, конь слушался малейшего его движения. Однако, невзирая на все его искусство, первые три удара не удались, а в третий раз он едва ускользнул от рогов быка, так что все вскрикнули от ужаса. Но Альфонсо быстро совладал с собой и с конем. Он звучным голосом воскликнул: «Для тебя, донья Леонор!» – и четвертый удар удался на славу.

Вечером, нежась в ванне, донья Ракель болтала с кормилицей Саад:

– Какой смельчак этот Альфонсо! Все было точь-в-точь как в сказке о странствиях купца Ахмеда, когда тот вошел в потайную комнату к чудовищу. Бои быков мне вовсе не нравятся. Очень хорошо, что у нас в Севилье их отменили. Но может быть, христианам такие занятия больше подходят. Видела бы ты, до чего захватывающее было зрелище, когда их король помчался на разъяренного быка. Перед последним ударом губы его шевельнулись, я это ясно видела. Купец Ахмед, перед тем как войти в потайную комнату, прочитал первую суру, наверное, король тоже шептал святую молитву, и ему это тоже помогло. Он был прекрасней утренней зари! Был так горд и счастлив, когда бык упал замертво! Да, он герой. Но если по-настоящему, он все-таки не рыцарь. Для этого ему не хватает некоторых добродетелей. Он говорит довольно нескладно и в поэзии тоже ничего не понимает. Иначе как мог бы он любить этот свой древний мрачный замок!

Дон Альфонсо и донья Леонор не желали омрачать праздничное веселье докучными разговорами о разных спорных вопросах, а потому никто в эти дни не возвращался к обсуждению помолвки и вассальной присяги.

Вот и подошла к концу неделя празднеств. И наступил знаменательный день – день опоясывания мечом, когда дону Педро предстояло быть посвященным в рыцари.

Утром молодой принц принял очистительное омовение. Два священнослужителя облачили его в новые одежды. Одеяние было красным, как кровь, кою рыцарь отныне обязан проливать, защищая церковь и установленный Богом порядок; сапоги были коричневые, как земля, в кою ему однажды предстоит лечь, а пояс – белый, как чистота помыслов, кою он клянется хранить.

В городе звонили все колокола, когда принц с сопровождающими шествовал по усыпанным розами улицам в церковь Сант-Яго. Там, окруженный грандами и знатными дамами Кастилии и Арагона, его ожидал дон Альфонсо. Мальчики-оруженосцы надели разволновавшемуся дону Педро шлем на голову, облекли принца в кольчугу, вручили треугольный щит – теперь у него были доспехи, чтобы защищаться. Они опоясали его мечом – теперь у него появилось оружие для нападения. Две благородные девицы прикрепили к его сапогам золотые шпоры – теперь он мог мчаться в бой за право и добродетель.

В этом новом облачении дон Педро преклонил колени, и архиепископ дон Мартин громовым голосом прочел молитву: «Отче наш, иже еси на небесех, Ты, повелевший нам на земли карать мечом зло, Ты, определивший христианскому рыцарству защищать правду, соделай так, чтобы меч сего раба Твоего не обратился против невиновных, соделай так, чтобы он всегда защищал правду Твою и установленный Тобою порядок».

Тем временем дон Альфонсо вспоминал тот день, когда его самого, совсем еще мальчишку, после кровавого боя с мятежниками на улицах Толедо посвятили в рыцари. То было в Толедском соборе, перед статуей Сант-Яго – сам небесный хранитель Испании удостоил его рыцарского сана. Впрочем, иные маловеры утверждали, что стукнул его мечом не святой, а только статуя, приведенная в движение искусным механизмом. Но все-таки, как уверял архиепископ, вполне возможно, что статуя в тот торжественный миг превратилась в самого святого. И в самом деле, разве не мог Сант-Яго явиться собственнолично, чтобы посвятить в рыцари кастильского мальчика-короля?

Полусочувственно-полупрезрительно смотрел дон Альфонсо на своего молодого родственника, смиренно стоявшего пред ним на коленях. Сколько деяний уже успел совершить он, Альфонсо, в возрасте этого молокососа! Мятежные рикос-омбрес требовали, чтобы он скрепил клятвенными заверениями какие-то их права, якобы им причитающиеся. Но он, как подобало богоданному королю Толедо и Кастилии, гневно прикрикнул на них еще не окрепшим мальчишеским голосом: «Нет, нет и нет! На колени, мерзавцы вы, а не гранды!» Они грозили ему, размахивая обнаженными шпагами, они выставили против него войско, большое войско. Он уже знал, что такое настоящий удар мечом, он уже бился с врагами. А этот двоюродный братец, сейчас склоняющий пред ним колени, – он всего-навсего король жалкого Арагона. Глупому мальчишке, конечно, и в голову не придет сопротивляться, когда наглые гранды потребуют от него рабской присяги, которую арагонские бароны навязали этим так называемым королям: «Мы, кто ничуть не хуже тебя, а вместе – сильнее, избираем тебя своим королем при условии, что ты станешь соблюдать наши права и вольности, а чтобы решать споры между тобой и нами, мы изберем судью, и он будет облечен большей властью, чем ты. Если нет, то нет. Si no, no!» Огромное благодеяние для такого, с позволения сказать, «короля», что он, дон Альфонсо, соглашается отдать ему в жены свою дочь, а значит, сделать его своим преемником. Разве не справедливо будет потребовать взамен самой малости: признать его, Альфонсо, сюзереном, чтобы он еще при жизни мог чувствовать себя королем всей Испании?

Дон Педро с глубоким, истинно рыцарским благочестием произнес обет: «Клянусь, вверенный мне меч никогда не поднимется на невиновного, сим мечом я всегда буду защищать правду Господа и установленный Им порядок». И склонил голову в ожидании благословенного удара, которым будет навеки скреплен его рыцарский обет.

Долго ждать не пришлось. Меч дона Альфонсо плашмя ударил юношу по спине, не слишком сильно, но все же достаточно крепко, чтобы тот почувствовал боль даже сквозь кольчугу.

Дон Педро непроизвольно передернул плечами. Он поднял голову и уже хотел встать. Но дон Альфонсо удержал его.

– Нет, кузен, повремени! – сказал король. – Мы соединим в одной церемонии твое посвящение в рыцари и твою ленную присягу. – Затем он приказал: – Подайте мне знамя!

Ожидая, пока принесут кастильский стяг, король снял перчатку с правой руки. Затем, держа знамя в левой руке, произнес:

– Да будет по желанию твоему, брат мой дон Педро Арагонский! Я принимаю тебя в число моих вассалов и клятвенно обещаю защитить тебя, если явится в том нужда. Бог свидетель моим словам! – Король говорил негромко, но его повелительный голос отчетливо раздавался под сводами церкви.

Юный дон Педро, сильно разволновавшийся от ритуальных унижений и превозношений, которыми был обставлен обряд посвящения в рыцари, сам не понимал, что это такое сейчас происходит. Донья Леонор намекнула ему на возможный брак с инфантой и наследование кастильского престола. Или она дала ему твердое обещание, а он и не заметил? И что бы могла значить эта вторая клятва – клятва вассала? А что, если он сам молвил неосторожное слово и связал себя обязательством? Но разве пристало ему быть подозрительным и недоверчивым? Сию минуту он дал обет рыцарского послушания – и при первом же испытании хочет его нарушить?

Он, молодой рыцарь, стоит на коленях пред старшим, и тот взывает к нему своим мужественным громким голосом:

– Ты же, дон Педро, обещай, что будешь служить мне по чести и в страхе Божием, в какое бы время я тебя ни призвал, и целуй мне на том руку!

И дон Альфонсо поднес руку к губам коленопреклоненного юноши. В заполненной людьми церкви повисла тяжелая тишина. Арагонцы застыли в изумлении. Уже давным-давно короли Арагона не признавали себя ничьими вассалами. Почему же сейчас их молодой властелин намерен принести позорную присягу кастильцу? Или, может быть, помолвка уже скреплена печатями?

А дон Педро все еще стоял на коленях, и длань дона Альфонсо была у самых его уст. Многие из присутствующих, стоявшие позади, поднялись на цыпочки – всем хотелось увидеть, что же сейчас совершится.

И вот наконец совершилось. Юный арагонский король поцеловал правую руку человека, в левой руке которого был кастильский стяг. И сюзерен дал ему перчатку, и арагонец ее принял.

Но совсем скоро, выйдя из сумрачной церкви на свежий воздух, дон Педро, окруженный своей угрюмо-молчаливой свитой, очнулся от снов и мечтаний. И вдруг осознал, что` сейчас произошло, что он сам натворил.

Но разве это он? Нет, это все тот, другой. Тот, кто застиг его врасплох, кто бесстыдно расставил ему западню. Человек, которого он обожал, который казался ему зерцалом рыцарских добродетелей, – этот человек не погнушался использовать святой обряд как прикрытие для подлой уловки!

За церковным праздником должно было последовать народное гулянье. Кастильские бароны уже выстроились в почетный кортеж. Но дон Педро отдал приказ своим арагонцам:

– В дорогу, господа, сей же час прочь отсюда! Когда вернемся к себе в столицу, решим, что делать!

Громко бряцая шпорами, не одарив кастильцев ни единым приветливым взглядом, молодой король со своей свитой покинул Бургос.

На этот раз даже королева вышла из равновесия. Теперь и думать нечего о союзе, который она мечтала устроить. Нет, не геройство, а ребяческая гордыня заставила ее супруга действовать с наскоку там, где мирными беседами можно было добиться всего, чего угодно.

Но гнев ее продолжался недолго. Ничего не поделаешь, Альфонсо не из тех людей, которые терпеливо ведут переговоры. Ему бы хотелось летать, а не ползти вперед пядь за пядью. Случалось, и на ее отца, великого короля Англии, умнейшего из государственных мужей, находили приступы ярости. Однажды брошенные им гневные слова побудили английских рыцарей убить архиепископа Кентерберийского[59], хоть это и было чревато пагубными последствиями.

Дон Манрике и дон Иегуда просили королеву об аудиенции. И она приняла их.

Иегуда был сам не свой от досады. Бездумная солдатская выходка короля уничтожила все то, что он, Иегуда, приуготовлял с таким трудом и терпением. Дон Манрике тоже был возмущен. Но донья Леонор с поистине королевским достоинством и холодностью оборвала их сетования. Во всем виноват не Альфонсо, а юный дон Педро – это он сломя голову, нарушив все правила куртуазного обхождения, умчался из Бургоса прежде, чем разрешилось сие прискорбное недоразумение.

Дон Манрике заметил, что остаться в Бургосе было бы, пожалуй, учтивее. Но так или иначе, этот неблаговоспитанный юнец – король Арагона. И теперь он, разумеется, примет Гутьерре де Кастро в число своих вассалов, и война, которую само Провидение отвратило от Кастилии, все-таки разразится.

Иегуда осторожно намекнул:

– Но если это было недоразумение, то, возможно, еще есть шансы его уладить? – Поскольку донья Леонор молчала, он прибавил: – На свете существует только один человек, способный убедить юного арагонского короля, что гневается он понапрасну. Этот человек – ты, государыня.

Подумав, донья Леонор сказала:

– Если вы оба мне поможете, я напишу ему письмо.

Дон Иегуда заметил еще более вежливым тоном:

– Опасаюсь, письмом здесь не обойтись.

Донья Леонор удивленно вскинула брови.

– Мне что же, самой отправиться в Сарагосу? – спросила она.

Дон Манрике поспешил прийти на помощь Иегуде.

– Другого средства, пожалуй, нет, – сказал он.

Донья Леонор молчала, и вид у нее был надменный и неприступный. Дон Иегуда забеспокоился, что гордость королевы окажется превыше рассудка. Но наконец она вымолвила:

– Я подумаю, что я могу сделать, не запятнав чести Кастилии.

Она ничего не говорила дону Альфонсо, ни в чем его не упрекала, она ждала, пока он сам заведет разговор. И в самом деле, он вскоре начал жаловаться:

– Не понимаю, что с ними со всеми случилось. Поглядывают на меня как на больного. Неужели я должен отвечать за то, что паршивый мальчишка сбежал! Во всем виноват его папаша – плохо воспитал сынка.

– Он еще так молод, – примирительно заметила донья Леонор. – Не стоит принимать близко к сердцу его неучтивость.

– Ты, как всегда, добра, донья Леонор.

– Наверное, я тоже немножко виновата. Возможно, мне следовало раньше поговорить с ним о ленной присяге. Что, если я попробую исправить свою ошибку – съезжу в Сарагосу и выясню это недоразумение?

Альфонсо удивленно вскинул брови.

– Не слишком ли много чести для такого сопляка? – спросил он.

– И все-таки он король Арагона, – возразила Леонор, – и мы собирались обручить с ним нашу инфанту.

Альфонсо ощущал легкое раздражение и очень большое облегчение. Как хорошо, что у него есть Леонор. Незаметно, без громких слов пытается она выправить то, что пошло вкривь и вкось.

– Ты как раз такая королева, какой нужно быть в наше время, когда в ходу уловки и обходные пути, – сказал он. – Я всегда был и всегда останусь рыцарем. У меня нет терпения. Тебе бывает нелегко со мной.

Но еще более внятно, чем эти слова, говорило о радости и признательности дона Альфонсо его лицо, просиявшее счастливой мальчишеской улыбкой.

Прежде чем отправиться в Сарагосу, донья Леонор снова посоветовалась с Иегудой и доном Манрике де Ларой. Они сошлись на том, чтобы предложить арагонцам следующее: Кастилия выведет свой гарнизон из Куэнки и примет на себя обязательство в течение двух лет не посылать военные отряды к границам графства Кастро, а Арагон, со своей стороны, обязуется воспретить Гутьерре де Кастро дальнейшие враждебные выходки. Если этот Кастро признает себя вассалом Арагона, Кастилия не станет возражать, однако от своих притязаний не откажется. Что же касается верховенства Кастилии над Арагоном, этот вопрос остается открытым, а состоявшейся в Бургосе церемонии незачем придавать слишком большое значение: ведь обязательство оказывать соседям помощь и защиту, взятое на себя кастильским королем, вступит в силу лишь тогда, когда Арагон уплатит причитающиеся в таких случаях сто золотых мараведи, – между тем Кастилия не настаивает на этой выплате.

В Сарагосе молодой король принял донью Леонор чрезвычайно учтиво, однако не скрыл от нее, что горько разочарован недавними событиями в Бургосе. Королева не стала оправдывать своего Альфонсо, зато рассказала, как угнетает его долгое перемирие с Севильей, заключенное по совету чересчур осторожных министров. Кастильский король всем сердцем желает искупить поражение, нанесенное ему Севильей, и во славу Креста одержать новые победы над неверными. Добиться этого в счастливом союзе с Арагоном, который казался легкоосуществимым, было бы намного проще, и в своей рыцарской пылкости ее супруг излишне поторопился. Она понимает обоих государей – и дона Альфонсо, и дона Педро. Она смотрела ему в глаза так открыто, так сердечно, по-матерински, по-женски.

Дону Педро в беседе с великодушной и привлекательной дамой с трудом удалось сохранить вид неприступного достоинства, подобающий оскорбленному рыцарю. Он сказал:

– Ты, о госпожа, смягчаешь поругание, какому подверг меня твой супруг. И я признателен тебе за это. Вели своим советникам переговорить с моими.

Прощаясь с доном Педро, донья Леонор в столь же милых, женственных выражениях, как в прошлый раз, намекнула на возможность более тесного союза между королевскими фамилиями Кастилии и Арагона. Дон Педро опять покраснел.

– Я почитаю тебя, госпожа, – ответил он. – Когда ты впервые одарила меня благосклонной улыбкой, в сердце моем расцвела радость. Но ныне воцарилась суровая зима и все заледенело. – С видимым усилием он продолжал: – Ради тебя, о госпожа, я велю своим советникам согласиться на предложения Кастилии. Я буду соблюдать мир с доном Альфонсо. Однако альянсу не бывать, он сам его разбил. Я не хочу, чтобы он стал моим тестем. И отправляться в поход вместе с ним я тоже не собираюсь.

Донья Леонор вернулась в Бургос. Дон Альфонсо хорошо понимал, чего ей удалось добиться: война предотвращена.

– Ты умница и настоящая дама, Леонор, – похвалил он. – Ты моя королева, ты моя жена.

Той ночью дон Альфонсо любил жену, родившую ему трех дочерей, не менее страстно, чем в ту первую ночь, когда познал ее.

Глава 5

Почти полтысячелетия владели мусульмане Иерусалимом, но наконец Готфрид Бульонский во славу Креста отвоевал у них сей город и основал там Иерусалимское королевство. Однако господство христиан продлилось лишь восемьдесят восемь лет, теперь город вновь перешел в руки мусульман.

В том походе на Иерусалим предводительствовал Юсуф, прозванный Саладином[60], султан Сирии и Египта, а сражение, в котором он одержал решающую победу, состоялось близ горы Хаттин, на запад от Тиверии. Очевидцем сей битвы был мусульманский историк Имад ад-Дин. Он был другом Мусы ибн Дауда и подробно описал ему это событие в письме.

«Вражеские латники, – сообщал он, – были неуязвимы, пока оставались в седле, ибо железные кольчуги покрывали их с головы до пят. Но стоило сразить коня, погибал и всадник. В начале битвы они походили на львов, а когда все было кончено, уподобились разбегающейся отаре овец.

Ни одному из неверных не удалось уйти. Было их сорок пять тысяч; в живых не осталось и пятнадцати тысяч, и те были взяты в плен. Все попались к нам в руки – сам король иерусалимский и все его графы и вельможи. Веревок от палаток не хватало, чтобы их вязать. Я видел тридцать или сорок из них, ведомых на одной веревке, я видел более ста пленников под охраной одного нашего воина. Все это зрели мои благословенные очи. Погибло около тридцати тысяч врагов, но и в плен попало великое множество. Я видел, как наши продавали пленного рыцаря за пару сандалий. Уже целое столетие не случалось, чтобы пленных меняли так дешево.

Какой гордый и внушительный вид имели христианские рыцари несколько часов назад! А ныне графы и бароны стали добычей охотника, рыцари – снедью львов; кичившиеся своей свободой были повязаны веревками, закованы в цепи. Аллах велик! Они звали правду ложью, Коран – обманом. Теперь они сидели полуголые, понурившиеся, безжалостно сраженные рукою истины.

Ослепленные глупцы, они взяли с собой в битву свою величайшую святыню – крест, на котором скончался их пророк Христос. Ныне сей крест в наших руках.

Когда битва была кончена, я взошел на гору Хаттин, чтобы оглядеться вокруг. К слову сказать, на этой самой горе Хаттин их пророк Христос произнес знаменитую проповедь. Я окинул оком поле битвы. И мне ясно представилось, что может сделать народ, благословенный Аллахом, с народом, над коим тяготеет Его проклятие. Повсюду валялись отрубленные головы, искромсанные тела, отсеченные конечности; повсюду видел я умирающих и мертвецов, покрытых кровью и прахом. И вспомнились мне слова Корана: „И говорят неверные: Ужель, когда мы станем прахом, воскрешены мы будем?“».

В письме историка Имада ад-Дина, воодушевленного сим зрелищем, было еще много подобных фраз. А закончил он словами: «О, сколь сладостен запах победы!»

Муса читал его письмо и все больше огорчался. Со стены на него глядело старинное мудрое изречение, начертанное куфическими письменами: «Унция мира дороже, чем сто пудов побед»[61]. Во время священной войны многие достойные мусульмане, осмелившиеся напомнить сию мудрость, приняли казнь как еретики. И все же многие мудрые люди не уставали повторять эти слова. Бывало, произносил их и друг его Имад, тот, кто написал вот это письмо; однажды какой-то фанатик-дервиш чуть не убил Имада, услышав подобные речи. А теперь друг его пишет такие строки!

Да, все так и есть, как сказано в Великой Книге евреев: иецер ха-ра, «злое начало», владеет человеком с младых ногтей. Людям всегда нравилось кого-нибудь гнать и избивать, рубить и убивать, и даже столь мудрый человек, как друг его Имад, нынче «упивается вином победы».

Ах, уже недалеко то время, когда многие, очень многие упьются вином войны. Теперь, когда Иерусалим вновь перешел в руки мусульман, христианский первосвященник, конечно же, всех призовет к священной войне, и много еще будет полей битвы, подобных тому, кое описал Имад с такой ужасающей наглядностью.

Так оно и вышло.

Весть о падении Иерусалима – города, который меньше чем девяносто лет назад был завоеван крестоносцами ценой неимоверных жертв, – повергла весь христианский мир в скорбь и отчаяние. Все предавались посту и молитве. Князья церкви отказались от роскоши, дабы их строгая воздержанность служила примером для остальных. Даже кардиналы давали обет не садиться на коня, пока землю, по которой ходил Спаситель, топчут и оскверняют нехристи; лучше уж они, кардиналы, будут пешком странствовать по христианским владениям, питаясь милостыней, призывая к покаянию и возмездию.

Святейший отец призывал рыцарей отправиться в новый крестовый поход, чтобы освободить Иерусалим – пуп земли, второй рай. Каждому, кто примет крест, он обещал вознаграждение – как в будущей жизни, так и на сем свете. Он объявил всеобщий мир на семь лет, treuga Dei[62].

Желая всем подать благородный пример, Святейший отец прекратил длительную распрю с германским властителем Фридрихом, императором Священной Римской империи. Папский легат, архиепископ Тирский, отправился к королям Франции и Англии, он убеждал их простить старые обиды. Сам папа в своих посланиях настойчиво внушал королям Португалии, Леона, Кастилии, Наварры и Арагона, что пришла пора забыть раздоры и братски объединиться, дабы иметь возможность внести свою лепту в священную войну: им предстояло выступить против мавров, заполонивших Иберийский полуостров, а заодно и против «западного антихриста», халифа Якуба аль-Мансура в Африке.

Архиепископ сообщил дону Альфонсо о папском послании, и он тут же созвал свою курию, коронный совет. Дон Иегуда благоразумно уклонился от приглашения, сославшись на нездоровье.

В своей пламенной речи архиепископ особо напирал на то, что в Испании крестовые походы начались раньше, чем в прочих странах, на полтысячелетия раньше. Как только нагрянула чума (сиречь мусульманское нашествие), готы-христиане, отцы и деды тех рыцарей, что ныне собрались в сем зале, выступили на защиту святой веры.

– Нам выпало продолжить великое, святое дело! – восторженно воскликнул он. – Deus vult – так хочет Бог! – боевым кличем крестоносцев завершил он свою тираду.

Рыцари охотно последовали бы его призыву. У всех, даже у миролюбивого дона Родрига, сердца разгорелись одним желанием. Но было тут, к несчастью, неодолимое препятствие. Все они знали об этом и сидели, погрузившись в молчание.

– Хорошо помню, – сказал наконец старый дон Манрике, – как мы вторглись в Андалус, дошли до самого моря. Я присутствовал при взятии королем, нашим государем, славного городишки Куэнки и крепости Аларкос. Я бы очень желал, прежде чем сойду в могилу, вновь сразиться с неверными. Но мы ведь связаны договором – договором о перемирии с Севильей. Он подписан королем, нашим государем, и скреплен его гербовой печатью.

– Вся эта писанина ныне изгладилась, обратилась в ничто! – гневно возразил архиепископ. – Никто не посмеет упрекнуть короля, нашего государя, если он предаст сей жалкий пергамент палачу на сожжение. Не считай, будто ты связан этим договором, государь! – повернулся он к Альфонсо. – Ведь, как сказано в Декрете Грациана[63], Iuramentum contra utilitatem ecclesiasticam praestitum non tenet, что означает: клятва во вред интересам церкви недействительна.

– Так-то оно так, – согласился каноник, почтительно склоняя голову. – Но ведь неверные не хотят с этим считаться. Они настаивают на том, что договоры непременно нужно соблюдать. Султан Саладин сохранил жизнь большинству своих пленников, однако, когда маркграф Шатильонский[64] стал утверждать, что имел право нарушить перемирие, ибо его клятва не имела силы пред церковью и Богом, султан (вы все это помните, господа!) велел его казнить. А халиф западных неверных[65] думает и поступает точь-в-точь как Саладин. Решись мы нарушить мир с Севильей, он живо нагрянет сюда из своей чертовой Африки, а солдат у него не счесть, как песка в пустыне. Против такого воинства не поможет ни доблесть, ни отвага. Стало быть, если король, наш государь, сославшись на священное право церкви, объявит договор недействительным, сие решение пойдет не на пользу церкви, а во вред ей.

Дон Мартин мрачно взглянул на своего секретаря: вечно он встревает со своими поправками! Но дон Родриг бестрепетно продолжал:

– Бог, читающий в сердцах, ведает, сколь рьяно желаем мы отмстить за поругание святого города. Но Бог даровал нам рассудок, дабы мы излишне поспешным рвением не умножили несчастий христианского мира.

Дон Альфонсо сидел угрюмый, погруженный в размышления.

– Африканское войско явится на помощь севильцам, это верно, – наконец вымолвил он. – Но я ведь тоже буду не один. Крестоносцы, которые высадятся на побережье, придут на подмогу, когда я ударю по мусульманам. Они и прежде помогали нам.

– Крестоносцы будут прибывать небольшими отрядами, – возразил Манрике, – они не смогут противостоять дисциплинированной, отменно организованной армии халифа.

Но поскольку король все еще не сдавался, дону Манрике пришлось назвать истинную причину, по которой кастильцам придется бездействовать. Он взглянул дону Альфонсо в лицо и произнес медленно и отчетливо:

– Рассчитывать на победу можно только в том случае, если ты, государь, заручишься поддержкой твоего коронованного брата-арагонца. Причем его поддержка должна исходить от чистого сердца, он должен верить тебе всецело. Надо, чтобы дон Педро добровольно препоручил тебе командование. Если не будет единоначалия, христианские армии нашего полуострова не смогут противостоять халифу.

В душе дон Альфонсо понимал, что это так. Он ничего не ответил. На том и кончилось заседание совета.

Когда он остался один, его охватило настоящее бешенство. Скоро ему исполнится тридцать три года, он прожил целый человеческий век, а судьба так и не позволила ему свершить хоть что-то воистину великое. Александр в том же возрасте покорил целый мир. Теперь наконец явилась великая, единственная возможность – начинается крестовый поход. А эти, эти – своими неопровержимыми, хитрыми рассуждениями они стараются ему воспрепятствовать, они не дадут ему завоевать славу нового Сида Кампеадора.

Но нет, он не позволит, чтобы они лишили его великого жребия. И если этот молокосос, этот вшивый арагонский мальчишка, откажется поставить войско под его начало – что ж, он выступит в поход без него. Сам Бог назначил ему предводительствовать рыцарями Запада, и он никому не позволит вырвать у себя из рук это священное право. Он и без арагонцев раздобудет подкрепление для своего войска. Ему помогут крестоносцы, которые прибудут в его владения. Их поддержка потребуется на несколько месяцев, а потом пусть себе плывут дальше, в Святую землю. Если у него – сверх собственного, кастильского войска – будет еще двадцать тысяч солдат, он завоюет весь Андалус, дойдет до южного побережья и вторгнется в Африку прежде, чем халиф успеет собрать войско. И тогда этот Якуб аль-Мансур дважды пораскинет мозгами, стоит ли обнажать восточную границу своей державы ради того, чтобы удержать Андалус.

Нужны только деньги. Деньги на поход, который продлится не меньше полугода, деньги, которых достанет на жалованье наемным солдатам.

Он распорядился, чтобы пришел Иегуда.

Иегуда, когда ушей его достигла весть о новом крестовом походе, встревожился, но в то же время ощутил сильнейший внутренний подъем. Вот и пришла великая война, которой все опасались; на границах между исламом и христианским миром опять неспокойно, а значит, перед ним, Иегудой, открывается великое поприще, его ждет высокая миссия. Кто же, как не он, эскривано кастильского короля, сможет даровать мир полуострову?

Он не мог лишний раз не подивиться мудрости своего друга Мусы. Всю жизнь Муса внушал ему: сохраняй невозмутимость, поменьше хлопочи, поменьше исчисляй и взвешивай, покорись судьбе, ибо она повергает в прах все расчеты и планы. Но он, Иегуда, не мог отказаться от привычки рассчитывать все заранее, не мог сидеть в бездействии. Когда по вине короля едва не разразилась война с Арагоном, к каким только хитростям не прибег он, Иегуда. Он так старался, он изъездил всю страну – сначала север, потом юг, потом опять север, – вел какие-то переговоры, вступал в какие-то сделки. Потом то же самое пошло по второму кругу, и когда он постиг, что все расчеты были тщетны, он возроптал на самого Бога. Но судьбе, мудрой и лукавой, как и друг его Муса, угодно было распорядиться таким образом, чтобы великое благо произросло из того, что казалось ему величайшим злом. Распри с Арагоном, которые он так старался отвратить, теперь не позволят дону Альфонсо вступить в войну. Выходит, не его, Иегуды, дальновидные расчеты и взвешивания, а дурацкая, безрассудная выходка дона Альфонсо принесет счастье и мир полуострову.

Из Севильи приехал книготорговец и издатель Хакам. Он был самым крупным из книготорговцев западного мира; сорок писцов трудились на него; в его прекрасной лавке было отведено свое особое место книгам, относившимся к каждому из разделов знания. Он вручил дону Иегуде подарок от эмира Абдуллы – оригинальную рукопись «Жизнеописания» Ибн Сины. Умерший полтораста лет тому назад Ибн Сина считался величайшим мыслителем исламского мира; даже христианские ученые, которым он был известен под именем Авиценны, ценили его необычайно высоко. За обладание манускриптом, ныне подаренным Иегуде, в свое время шли страшные раздоры. Один кордовский халиф, чтобы заполучить рукопись, убил ее владельца, а заодно истребил весь его род. Иегуда не мог сдержать бурной радости, настолько поразил его бесценный подарок эмира, он тут же побежал к Мусе – друзья трепетно, с душевным волнением рассматривали письмена, в которых сей перс, мудрейший из смертных, запечатлел для потомства свою жизнь.

Вместе с подарком Хакам изустно передал секретное сообщение эмира. Абдулла велел предупредить своего друга Иегуду: халиф Якуб аль-Мансур уже занят военными приготовлениями. При первом же известии, что христиане напали на Севилью, он во главе огромного воинства переправится на полуостров; для этой цели он возвратился в Маррaкеш от восточных границ своей державы. Эмир Абдулла убежден, что друг его Ибрагим не менее, чем он сам, заботится о сохранении мира. Всем будет во благо, если он предостережет королей неверных.

Об этом-то и думал Иегуда, входя в покои дона Альфонсо.

– Вот наконец ты и явился, мой эскривано, – с язвительной учтивостью приветствовал его король. – Уже оправился от своих недугов? Жаль, что ты не принял участия в последнем обсуждении.

– Я бы все равно не мог подать тебе иного совета, чем остальные твои фамильярес. Будучи твоим эскривано, я обязан с еще бо`льшим рвением, чем они, ратовать за нейтралитет. Возьми в рассуждение следующее, государь. Если ты сейчас примешь крест, к войску твоему присоединятся многие, кого тебе вряд ли хочется видеть в числе своих ратников. Иные твои незакрепощенные земледельцы[66] решат стать солдатами, чтобы воспользоваться преимуществами, которые предусмотрены для крестоносцев. Они сбросят с плеч бремя каждодневных трудов и станут кормиться за твой счет, вместо того чтобы кормить тебя и твоих баронов. Это нанесло бы огромный ущерб хозяйству страны.

– Хозяйству! – с насмешкой повторил Альфонсо. – Да что ты понимаешь, убогий меновщик! Что значит «хозяйство», когда надобно встать на защиту чести Божией и кастильского короля!

Дон Иегуда продолжал настаивать на своем, хоть и знал, что у дона Альфонсо бывают страшные приступы ярости.

– Покорнейше прошу тебя, государь, – молвил он, – не истолкуй слова мои превратно. У меня и в мыслях нет отговаривать тебя от войны. Напротив, я советую тебе готовиться к войне. Да, прошу тебя, начни уже сейчас взимать военные налоги, именно те добавочные налоги, ввести которые предложил папа. Я работаю над меморандумом, в котором доказываю твое право на сбор таких же налогов, несмотря на то что ты еще не вступил в войну. – Он дал королю время обдумать предложение, затем продолжил так: – Твоя казна будет пополняться и другими доходами, пока ты не участвуешь в войне. Торговля с восточными исламскими странами прекращена. Большинство судовладельцев и купцов христианского мира, и даже самые предприимчивые из них – венецианцы, пизанцы, фландрские торговцы, – в нынешних обстоятельствах ничего не ввозят с Востока. Товары из самой богатой части света отныне могут поступать в христианские земли, лишь пройдя через руки твоих купцов, государь. Если кто-то захочет получать из мусульманских стран зерно, скот, благородных коней, он вынужден будет обратиться к тебе, государь. Изделия, произведенные искусством мусульманских кузнецов и оружейников, надежнейшие доспехи, великолепная металлическая утварь, шелк, меха, слоновая кость, золотой песок, кораллы и жемчуга, дорогие пряности, краски, стекло – если кто-то из христиан пожелает иметь сии сокровища, они обязательно прибегнут к посредничеству твоих подданных. Поразмысли над этим, государь. Казна всех прочих королей оскудеет, пока длится эта война, твоя же казна приумножится. А когда все прочие выбьются из сил, тогда-то и ударишь ты, король Кастильский. Ты нанесешь последний, решающий удар.

Еврей говорил с большим убеждением. То, что он предлагал, звучало заманчиво. Но тем сильнее все это злило короля.

– Раздобудь мне денег! – прикрикнул он на Иегуду. – Двести тысяч для начала! Я хочу ударить сейчас! Сейчас, прямо сейчас! Достань мне денег, все равно под какой залог!

Побледневший Иегуда ответил:

– Не могу, государь. И никто другой не сумеет.

Весь гнев дона Альфонсо на себя самого и на злую судьбу, не позволившую ему стяжать бессмертную славу, в эту минуту обратился на Иегуду.

– Это ты виноват в моем позоре, – бушевал он. – Это ты навязал мне унизительное перемирие, опутал разными жидовскими хитростями! Ты изменник! Ты стараешься ради Севильи, ради своей обрезанной братии! Боишься, что я на них всех нападу и верну себе утраченную славу. Подлый изменник!

Иегуда промолчал, только побледнел еще сильнее.

– Убирайся! – заорал на него король. – Пошел с глаз долой!

Особый налог, о котором Иегуда говорил королю, назывался саладиновой десятиной. Папа римский постановил, чтобы во всех христианских странах мужчины, не вступившие в ряды крестоносцев, хоть как-то участвовали в великом походе против султана Саладина, а именно чтобы они вносили лепту деньгами. Отдавать полагалось десятую часть своего движимого имущества и годового дохода.

Эскривано короля Кастильского был только рад указу Святейшего отца. Посовещавшись со своими законоведами, он решил, что саладинову десятину надо взимать и во владениях дона Альфонсо. Конечно, Богу угодно, чтобы король, наш государь, до поры до времени воздержался от военных походов, однако нейтралитет этот временный, а потому король обязан готовиться к священной войне. Иегуда составил на сей счет подробнейший меморандум.

Дон Манрике передал меморандум королю. Альфонсо его прочел.

– До чего же хитер, – сказал он тихо и зло. – Хитрая сволочь, сукин сын, торгаш. Ведь он, пес паршивый, мог бы раздобыть для меня денег, если бы захотел. Почему он, кстати, сам не явился? – спросил король.

Дон Манрике ответил:

– Полагаю, он не хочет вновь подвергать себя твоему гневу.

– Надо же, какой чувствительный! – усмехнулся Альфонсо.

– Видать, ты слишком уж на него напустился, государь, – заметил дон Манрике.

Король был достаточно умен, чтобы понимать: у еврея были все основания обидеться. Король досадовал на себя. Однако все христиане во всех соседних странах собирались отправиться в крестовый поход, только его, Альфонсо, несчастные обстоятельства обрекли на бездействие. Неужели ему нельзя маленько вспылить и сорвать свой гнев, пусть даже на безвинном! Такой умный человек, как министр-еврей, должен бы это понимать.

Он искал предлога, чтобы снова увидеть Иегуду. Дон Альфонсо уже давно подумывал отстроить крепость Аларкос, которую когда-то сам присоединил к королевству. Если доверять рассказам этого Ибн Эзры, денег в казне должно хватить на строительство. Он послал за Иегудой.

Тот еще не позабыл последних оскорблений и ощутил злобное удовольствие оттого, что Альфонсо зовет его. Выходит, король быстро сообразил, что без него не обойтись. Но Иегуда решил выдержать характер, да и новую ругань выслушивать не хотелось. Он почтительно просил извинить его, дескать, ему нездоровится.

Король вспылил было снова, однако сдержал себя. Через дона Манрике он передал приказ доставить деньги для Аларкоса, много денег, четыре тысячи золотых мараведи. Эскривано сразу и без возражений прислал нужную сумму; к деньгам он приложил самое верноподданническое письмо, в котором поздравлял короля с принятым решением: укрепив крепость, он докажет всему свету, что готовится к войне. Король был смущен; он не знал, что и думать об этом еврее.

Альфонсо охотно отправился бы в Бургос, чтобы посоветоваться с королевой. Давно следовало ее навестить. Донья Леонор опять понесла. Наверное, с той самой ночи, которую они провели вместе после ее возвращения из Сарагосы. Но слишком уж много было сейчас в Бургосе гостей, которых не очень хотелось видеть королю. Город лежал на одной из главных дорог Европы – на пути к Сантьяго-де-Компостела, одной из величайших святынь. Паломников всегда было предостаточно, а теперь гораздо больше обычного, потому что многие знатные рыцари, перед тем как отправиться на Восток, желали заручиться поддержкой святого Иакова. Все они ехали через Бургос и считали своим долгом нанести визит донье Леонор, и у дона Альфонсо кошки скребли на душе при мысли, что ему придется смотреть в глаза этим отважным воинам, ведь он-то, почитай, отсиживается дома у печки!

Но не сидеть же ему было в своем толедском замке, предавшись тоске и лени. Он занимался разными делами, разъезжал то туда, то сюда. Был в Калатраве, у орденских рыцарей, и произвел смотр этому отборному войску. Съездил и в Аларкос проверить, как движется строительство укреплений. Обсуждал с приятелями честолюбивые военные замыслы.

А если других дел не находилось, выезжал на охоту.

Однажды, возвращаясь с охоты вместе с Гарсераном де Ларой и Эстебаном Ильяном, король решил провести знойные полуденные часы в своем владении Уэрта-дель-Рей.

Расположенная у излучины Тахо, овеваемая речной прохладой Уэрта-дель-Рей была достаточно обширным имением, обнесенным каменными стенами, ныне полуразрушенными. Одиноко высились ворота, на которых сохранилось выбитое резцом затейливо изукрашенное арабское приветствие: «Алафиа – благословение и мир». В парке буйно разрослись кустарники, была и небольшая рощица, сохранились остатки клумб; однако там, где в прежние времена, по-видимому, выращивали редкие цветы, теперь были насажены полезные растения: овощи, капуста, репа. Посредине сада стоял небольшой дворец, была там и маленькая изящная беседка, такая же заброшенная, а на берегу – рассохшийся деревянный домик, где раньше хранились лодки и была устроена купальня.

Рыцари расположились под деревом напротив дворца. Это было диковинное здание, сразу видно, исламское. Издавна повелось, что у этой речной излучины, откуда можно было любоваться городом, наслаждаясь прохладой, люди ставили какой-нибудь дом. Римляне возвели здесь виллу, готы – загородную резиденцию, а про нынешний дворец, сейчас совсем запустелый, было достоверно известно, что сооружен он по приказу арабского короля Галафре для его дочери, инфанты Галианы; по сию пору дворец так и называли – Паласио-де-Галиана.

В тот день даже в саду было жарко. Ни дуновения, ни ветерка с реки, одуряющая тишина. Разговаривать и то было лень.

– А Уэрта, оказывается, больше, чем я предполагал, – заметил дон Альфонсо.

И вдруг ему пришла в голову мысль. Его отцы, как и он сам, больше занимались разрушением, чем созиданием; времени, чтобы что-то строить, оставалось мало, хоть, вообще говоря, такие наклонности у них тоже были. Его жена Леонор строила церкви, монастыри, богадельни, да и сам он заботился о возведении церквей, замков, крепостей. Почему бы теперь не выстроить дворец для себя и своей семьи? Вероятно, не так уж и сложно восстановить Галиану, сделать ее пригодной для жилья. Летом здесь очень даже славно; может быть, и донье Леонор понравится приезжать сюда в жаркие месяцы.

– Что думаете, господа? – спросил он. – Не восстановить ли нам эту Галиану? – И, повеселев, предложил: – Давайте-ка осмотрим развалины!

Они направились к дому. Навстречу уже спешил кастелян Белардо, разволновавшийся, отменно почтительный. Широким жестом указывая на грядки, он обратил внимание рыцарей на то, сколько пользы удалось ему извлечь из этого никчемного сада. В доме он долго демонстрировал королю многочисленные поломки, попутно болтая о том, до чего же красиво, наверное, было здесь когда-то: везде мозаика, роскошно изукрашенные полы, стены, потолки. Но Тахо то и дело разливается, и вода проникает в дом. Сердцу больно глядеть, как разрушается дворец, но ничего не попишешь – в одиночку ему, Белардо, ничего не сделать. Он не раз самолично являлся к господам королевским советникам, твердил им, что дом нужно восстановить, а на реке соорудить плотину, да только его и слушать не хотели – денег, мол, не напасешься.

– Болтун прав, – по-латыни обратился Эстебан к дону Альфонсо. – Должно быть, дворец и в самом деле был необычайно красив. Старый обрезанный король не поскупился для своей дочки.

Шпоры на сапогах рыцарей громко звенели, когда они ступали по выщербленным мозаичным полам. Голоса гулко отдавались в опустевших покоях.

Дон Альфонсо молча осматривал дом и думал: «Да, следует поспешить, чтобы Галиана вконец не разрушилась».

Дон Гарсеран заметил:

– Затея будет стоить труда и денег. Но мне, дон Альфонсо, кажется, если Галиану как следует отстроить, будет просто загляденье. Видел бы ты, как преобразился старый уродливый кастильо де Кастро, попав в руки к твоему еврею.

Дон Альфонсо вдруг вспомнил, как удивилась дочь еврея старомодной простоте бургосского замка – и как дерзко высказала ему свое удивление. А дон Эстебан уже подхватил слова дона Гарсерана и присоветовал королю:

– Если не шутишь, а в самом деле намерен восстановить Галиану, осмотри сначала дом твоего еврея.

«А я ведь и впрямь грубо обошелся с евреем, – подумал Альфонсо. – Дон Манрике тоже так считает. Ладно, как-нибудь утрясу дело, а заодно погляжу на его дом».

– Пожалуй, вы правы, – нарочито равнодушно ответил он.

Христиане всего Запада устремились на священную войну, а Кастилия тем временем, как и предсказывал Иегуда, вступила в пору расцвета. Караваны и корабли доставляли товары с Востока в мусульманские страны Иберийского полуострова, оттуда они шли в Кастилию, а оттуда и дальше – во все христианские королевства.

Сначала, при объявлении крестового похода, бароны горько пеняли на то, что им по вине еврея нельзя участвовать в священной войне, гнать бы, мол, этого жида в шею. Но вскоре сделалось ясно, какую огромную пользу принес стране нейтралитет; ропот стал тише, а страх перед евреем и тайное уважение к нему возросли. Многие дворяне старались снискать его расположение. Один из представителей рода де Гусман, как и один из представителей рода де Лара (правда, совсем захудалый родственник всемогущего дона Манрике), просили министра-еврея принять их сыновей к себе в пажи.

Старый Муса, когда Иегуда мимоходом, но все-таки не без гордости поведал ему, насколько хорошо идут дела Кастильского королевства, как, впрочем, и его собственные, смерил друга проницательным взглядом, в котором светилось не только уважение, но также сожаление и насмешка. «Вот неймется человеку, – думал он. – Все-то он суетится, старается одновременно уладить тысячу дел. Чтобы быть довольным собой, ему нужно распоряжаться множеством людей и вещей, нужно, чтобы все пришло в движение, чтобы перья безостановочно скрипели в королевских канцеляриях, чтобы всё новые корабли бороздили просторы семи морей, всё новые караваны отправлялись в новые земли. Он внушает себе, что делает это ради мира и ради блага своего народа. Так оно и есть, с одной стороны, но с другой – он суетится в первую очередь потому, что любит деятельность и власть».

– Так ли уж это важно, удастся ли тебе стяжать еще больше власти? – спросил он. – Так ли уж это важно, будет у тебя двести тысяч золотых мараведи или двести пятьдесят тысяч? И как можешь ты знать наверняка, что в сию самую минуту, когда ты сидишь со мною и пьешь свое доброе вино, где-нибудь в четырех неделях пути отсюда самум не погубит в пустыне твои караваны, а море не поглотит твои корабли?

– Я не боюсь ни самума, ни моря, – ответил Иегуда. – Зато боюсь кое-чего другого. – Он решил не таиться перед другом и поделился с ним своими сокровенными опасениями: – Я боюсь необузданной вспыльчивости дона Альфонсо, нашего короля-рыцаря. Он снова нанес мне незаслуженную обиду. Теперь, когда он призовет меня пред свои очи, я сошлюсь на недомогание, и он не увидит лица моего. Конечно, я и сам хорошо понимаю, что веду опасную игру, придавая такое значение своей драгоценной особе.

Муса подошел к пюпитру и принялся чертить круги и арабески.

– Послушай, мой Иегуда, – пробормотал он через плечо, – ты так высоко ставишь свою особу лишь из любви к делу мира или из гордости?

– Я и в самом деле горд, – ответил Иегуда. – Только на этот раз сдается мне, что моя гордыня – добродетель и хороший расчет. Безрассудство и рассудок поразительным образом сочетаются в характере нашего короля, и никто не может предсказать наперед, как же он поступит в итоге.

Иегуда по-прежнему избегал короля, а тот ограничивался тем, что слал ему короткие начальственные распоряжения. Беспокойство Иегуды все возрастало. Он был готов к тому, что сей резкий, вспыльчивый государь способен не сегодня завтра выгнать его из кастильо и вообще из страны. А может быть, король велит схватить его и заточить в темницу. В иные минуты он все-таки надеялся, что Альфонсо с ним помирится и даже удостоит какого-нибудь знака благоволения на глазах у всех грандов. Это было мучительное, долгое ожидание. А сынок Алазар то и дело любопытствовал с наивным огорчением:

– Дон Альфонсо ни разу обо мне не спрашивал? Почему он не приходит к тебе в гости?

У Иегуды щемило в груди, когда он отвечал Алазару:

– В этой стране другие обычаи, сын мой.

У него просто камень с души свалился, когда гонец из королевского замка возвестил, что дон Альфонсо собирается нанести ему визит!

Король явился с Гарсераном, Эстебаном и небольшой свитой. Он пытался скрыть легкое смущение под маской снисходительной любезности и веселости.

Дом показался ему чуждым, едва ли не враждебным, таким же, как его хозяин. Но про себя он не мог не признать, что в своем роде этот дом – само совершенство. Непостижимым образом здесь даже самое разнородное повиновалось закону порядка, соединялось в гармонию. Все было щедро и богато украшено, даже самые укромные уголки. Присутствие слуг было почти незаметно, однако они являлись по первому зову. Ковры заглушали малейший шум, тишина в доме казалась еще тише от журчания фонтанов. И все это, подумать только, посреди шумного Толедо! Настоящее чудо совершилось с его кастильо де Кастро! Альфонсо чувствовал себя здесь чужаком, непрошеным гостем.

Он увидел многочисленные книги и свитки – арабские, еврейские, латинские.

– И ты успеваешь читать все это? – поинтересовался он.

– Многое читаю, – ответил Иегуда.

В покоях для гостей он представил королю Мусу ибн Дауда, заявив, что среди приверженцев всех трех религий не найдется более ученого врача. Муса склонился перед доном Альфонсо, но при том смерил его взглядом непокорных очей. Дон Альфонсо пожелал, чтобы ему перевели одно из мудрых речений, пестро-золотыми письменами вившихся по стенам. Муса перевел, как переводил он уже дону Родригу: «Ибо участь сынам человека и участь скоту – одна и та же им участь… Кто знает, что дух человека возносится ввысь, а дух скота – тот вниз уходит, в землю?»

Дон Альфонсо задумался.

– Мудрость какого-нибудь еретика, – строгим тоном заметил он.

– Это из Библии, – любезно растолковал ему Муса. – Речение принадлежит проповеднику Соломону, царю Соломону.

– По моему мнению, мудрость эта совсем не царская, – пренебрежительно бросил дон Альфонсо. – Король не сходит в землю, как скот. – Он прервал разговор с Мусой и обратился к Иегуде: – Покажи мне оружейную залу.

– Если позволишь, государь, – отвечал Иегуда, – оружейную залу тебе покажет мой сын Алазар, для него этот день станет лучшим днем в жизни.

Дон Альфонсо был рад снова увидеть того славного мальчика.

– Сын у тебя понятливый, бодрый духом и телом, из него выйдет настоящий рыцарь, – сказал он и прибавил: – С твоего позволения, дон Иегуда, я хотел бы повидать и твою дочь.

Он дружески, с видом знатока побеседовал с юным Алазаром об оружии, конях и мулах.

Потом все вышли в сад, а там, надо же, уже ждала донья Ракель.

Эта девушка была та же Ракель, которая тогда, в Бургосе, неподобающим образом отозвалась о его замке, и все-таки сегодня она была уже другая. Платье на ней было слегка иноземного фасона, и сама она теперь выступала в роли хозяйки дома, принимающей высокого гостя. Если в Бургосе она выглядела несколько странно, чужеродно, то здесь, посреди искусно разбитого сада с фонтанами и заморскими растениями, Ракель находилась в своей естественной обстановке, все здесь как нельзя лучше обрамляло ее образ, зато он, Альфонсо, казался чем-то чужеродным и неуместным.

Он поклонился, затем, по всем правилам куртуазного обхождения, снял перчатку, взял руку Ракели и поцеловал.

– Рад, что снова вижу тебя, госпожа моя, – произнес он громко, так чтобы все слышали. – В прошлый раз, в Бургосе, мы не довели беседу до конца.

В саду собралось довольно обширное общество: к королю и его рыцарям присоединились Алазар и пажи Иегуды. Во время неспешной прогулки по дорожкам сада Альфонсо с доньей Ракелью немного приотстали от других.

– Теперь, осмотрев этот дом, – заговорил он, на сей раз по-кастильски, – я понимаю, госпожа моя, отчего тебе не понравился мой бургосский замок.

Ракель покраснела, смущенная тем, что ее тогдашнее поведение обидело короля, и в то же время ей льстило, что ему запали в душу ее слова. Она молчала, но едва уловимая, загадочная улыбка тронула красивый изгиб ее губ.

– Ты понимаешь мою низменную латынь? – спросил он.

Она покраснела еще сильней, – оказывается, он помнил каждое ее слово.

– Теперь я гораздо лучше выучилась кастильскому языку, государь, – ответила она.

– Я бы охотно беседовал с тобой по-арабски, госпожа моя, – продолжал король, – но в моих устах это будет звучать нелепо и грубо и оскорбит твой слух.

– Тогда говори по-кастильски, государь, ведь это язык твоей родной страны, – со всей искренностью ответила донья Ракель.

Ее ответ опять раздосадовал дона Альфонсо. Ей следовало бы сказать: «Мне приятно слышать сии звуки» – или еще что-нибудь столь же затейливое и куртуазное. Вместо того она высокомерно высказывает все, что придет ей на ум. Она порочит его кастильское наречие.

– Для вас с отцом моя Кастилия, верно, все еще чужая страна, – с вызовом произнес он. – Ты только здесь чувствуешь себя по-настоящему дома.

– Ничуть не бывало, – ответила Ракель. – Рыцари твоего королевства чрезвычайно любезны, они стараются сделать так, чтобы эта земля стала для нас родной.

Полагалось бы, чтобы дон Альфонсо в свою очередь произнес что-нибудь учтивое, к примеру: «Нетрудно быть любезным с такой дамой, как ты». Но ему вдруг стала обременительна вся эта пустая, напыщенная модная болтовня. Да и Ракель, похоже, считает все эти галантности смешными. И вообще, как с ней полагается разговаривать? Она определенно не из тех дам, которым нравятся преувеличенные комплименты, якобы диктуемые влюбленностью, но еще меньше она похожа на тех женщин, с которыми можно вести себя грубо, по-солдатски. Он привык, чтобы у каждого было свое определенное место и чтобы сам он, Альфонсо, сразу понимал, с кем имеет дело. А что собой представляет эта донья Ракель и как ему с нею обходиться, он не понимал. Все, что окружало еврея Ибн Эзру, сразу стало каким-то зыбким, неясным. Далась ему, королю Альфонсо, эта донья Ракель! Чего он от нее хочет? Неужели ему хочется (в мыслях он произнес очень грубое словцо на своей вульгарной латыни) с ней переспать? Он и сам того не знал.

На исповеди он мог с чистой совестью утверждать, что никогда не любил ни одной женщины, кроме своей доньи Леонор. К рыцарской любви, какую воспевают трубадуры, у него вкуса не было. Незамужние дочери знатных семейств если и появлялись вне дома, то крайне редко, во время больших церемоний. Поэтому куртуазные правила предписывали влюбляться в замужних дам и посвящать им выспренние любовные стихи, холодные как лед. И толку с подобного ухаживания не было. Поэтому он иногда спал с обозными девками или взятыми в плен мусульманками – с ними можно было обходиться и разговаривать так, как взбредет в голову. Однажды он, правда, завел интригу с женой одного наваррского рыцаря, но особой радости ему это не принесло – он почувствовал большое облегчение, когда дама отбыла на родину. Короткая любовная история с доньей Бланкой, придворной дамой королевы, была мучительной. В конце концов донья Бланка навеки удалилась в монастырь, то ли по доброй воле, то ли не совсем. Нет, счастлив он был только со своей Леонор.

В голове дона Альфонсо вдруг пронеслись все эти воспоминания, пусть и не облеченные в ясные слова, но все же дразнящие, и его рассердило, что он завел подобный разговор с дочерью еврея. Притом она ему нисколько не нравилась. В ней не чувствовалось мягкости, женственности, чего-то дамского. Больно уж она скорая на язык – позволяет себе судить обо всем, хоть, в сущности, еще дитя. Какая пропасть между этой Ракелью и златокудрыми христианскими дамами с их холодным величием! Никакой рыцарь не стал бы слагать стихов в ее честь, да она и не поняла бы их.

Он не хотел продолжать беседу, не хотел больше ни минуты провести в этом доме. Тихий сад с однозвучным журчанием фонтанов, с дурманяще сладким ароматом померанцевых деревьев раздражал его. Хватит строить из себя дурака и обхаживать эту еврейку! Сейчас он развернется и уйдет!

Но вместо того Альфонсо услышал, как его собственный голос произнес:

– У меня есть имение неподалеку от города, его называют Галиана. Тамошний дворец очень старый, его соорудили по приказу мусульманского короля. О дворце ходит немало рассказов.

Донья Ракель сразу оживилась. Помнится, она что-то слышала об этой Галиане. Не там ли рабби Ханан устроил свои водяные часы?

– Я задумал восстановить дворец, – продолжал дон Альфонсо, – причем так, чтобы новый не уступал старому. И ты, госпожа, очень помогла бы мне, если бы осмотрелась там и дала совет.

Донья Ракель взглянула на него с недоумением, почти гневно. Мусульманский рыцарь ни за что не осмелился бы в таких неловких и двусмысленных выражениях пригласить к себе даму. Но она тут же сказала себе, что у христианских рыцарей, наверное, все по-другому: правила куртуазии подчас вынуждают их произносить разные излишне смелые фразы, за которыми ровно ничего не стоит. Но тут она еще раз искоса посмотрела на дона Альфонсо и испугалась. Лицо у него было напряженное, хищное, алчное. За его словами стояло что-то большее, нежели куртуазная причуда.

Она оробела, обиделась и сразу замкнулась в себе. Превратилась в важную даму, хозяйку дома. Вежливо ответила, на этот раз по-арабски:

– Мой отец будет счастлив помочь тебе советом, о государь.

Лоб дона Альфонсо прорезали глубокие морщины. Что он наделал! Он заслужил, чтобы его вот так одернули, он должен был этого ожидать. Тут с самого начала следовало проявлять осторожность, ведь он имел дело с дочерью про`клятого самим Богом племени. Всему виной этот проклятый сад, этот проклятый, заколдованный дом – это они внушили ему подобные речи. Он овладел собой, ускорил шаг, и через несколько мгновений они нагнали остальных.

Юный Алазар тотчас обратился к дону Альфонсо. Он только что всем рассказывал про новые доспехи, про шлем с забралом, все части которого подвижны, так что можно по желанию поднимать и опускать шарнирные пластины, защищающие глаза, нос и рот. Но королевские пажи ему не поверили.

– Я же сам видел эти шлемы, – петушился он. – Их кует оружейник Абдулла в Кордове, и отец обещал сделать мне подарок, как только меня посвятят в рыцари. У тебя ведь, наверное, тоже есть такие доспехи, государь?

Дон Альфонсо подтвердил, что ему уже доводилось слышать об этом изобретении.

– Но у меня таких доспехов нет, – сухо объявил он.

– Так пускай отец раздобудет их для тебя! – выпалил Алазар. – Тебе они чудо как понравятся, – заверил он короля. – Ты только дай отцу дозволение, и он их сразу для тебя выпишет.

Лицо дона Альфонсо прояснилось. Нехорошо было срывать на мальчике досаду из-за того, что сестрица столь дерзка на язык и в то же время столь обидчива.

– Вот видишь, дон Иегуда, – сказал он, – мы с твоим сыном отлично понимаем друг друга. Может быть, отдашь мне его в пажи?

Донья Ракель, похоже, была в замешательстве. Остальные тоже с трудом скрывали изумление. Алазар, чуть ли не заикаясь от радости, выдохнул:

– Ты не шутишь, дон Альфонсо? Ты и взаправду хочешь стать моим добрым господином?

А дон Иегуда, который и не чаял, что его давнее желание осуществится при столь неожиданных обстоятельствах, отвесил королю низкий поклон и сказал:

– Это величайшая милость, твое величество!

– Мне показалось, дочь моя, – заметил в тот же вечер Иегуда, – король, наш государь, беседовал с тобой достаточно любезно?

Донья Ракель отвечала откровенно:

– На мой взгляд, король был чрезмерно любезен. Он меня даже напугал. – Тут она пояснила: – Он задумал восстановить свой загородный дворец Галиана и хочет, чтобы я помогла ему советом. Разве это не… не… не довольно странное предложение, отец?

– Довольно странное, – признал Иегуда.

В самом деле, через несколько дней Иегуду и донью Ракель пригласили вместе с другими поехать в Галиану. На этот раз дон Альфонсо был в окружении большого общества, и, когда все осматривали сад и дворец, он почти ни слова не сказал донье Ракели. Зато часто обращался с вопросами к неуклюже-болтливому садовнику Белардо, чьи ответы потешали гостей.

Когда осмотр поместья был завершен, на берегу Тахо устроили обед. Под конец трапезы король, сидя на пне, с наигранной торжественностью возвестил собравшимся:

– Божией милостию уже целое столетие сей град, Толедо, находится в Наших королевских руках. Мы соизволили сделать его Нашей столицей, Мы отстроили его, укрепили, оградили от набегов неверных. Однако, преуспев на поприще чести, веры и в ратных подвигах, Мы до сих пор не имели досуга, дабы обратиться к другим делам, кои, пожалуй, можно счесть за роскошные излишества, однако королям подобает роскошь и величие. Чтобы далеко не ходить за примером, сошлюсь на то, что Наши друзья из южной страны, дон эскривано и его дочь, глядящие на Наши города и здания взором посторонним и непредвзятым, сочли Наш королевский замок в Бургосе голым и неуютным. И вот в минуту досуга Нашему Королевскому Величеству пришла счастливая мысль отстроить Наш заброшенный Паласио-де-Галиана, сделать его еще красивее, чем был он прежде. И да узрит весь свет, что Мы больше не прозябаем в нищете, что и Мы способны возводить роскошные строения, ежели у Нас явится к тому желание.

Столь длинные и гордые речи дон Альфонсо произносил разве что во время государственных церемоний, и гости, мирно сидевшие на берегу за остатками трапезы, были немало изумлены.

А король обратился к Иегуде, уже без излишней торжественности:

– Что ты по этому поводу думаешь, мой эскривано? Ведь ты знаток в таких делах.

– Твой загородный дом Галиана, – неторопливо начал дон Иегуда, – расположен в прекрасном месте. Прохлада реки отрадна, вид на твою славную столицу великолепен. Потратить труды на восстановление сего дворца было бы удачной затеей.

– В таком случае Нашему Величеству угодно восстановить Галиану, – недолго думая, решил король.

– Но есть одно препятствие, государь, – почтительно возразил Иегуда. – У тебя много отважных солдат и прилежных ремесленников. И все же твои мастера и ремесленники еще не достигли искусства, которое позволило бы отстроить сей дворец так, чтобы он был достоин твоего величия и твоих желаний.

Лицо короля омрачилось.

– А твой собственный большой дом? – спросил он. – Ведь ты же отстроил его в краткий срок, и отстроил роскошно?

– Я тогда выписывал мусульманских зодчих и мастеров, государь, – негромко, деловым тоном ответил дон Иегуда.

Все неловко молчали. Христианский мир вел священную войну против неверных. Пристало ли христианскому королю выписывать мусульманских мастеров? И захотят ли мусульмане строить дворец христианскому владыке?

Дон Альфонсо обвел взглядом лица придворных. На них было написано ожидание, но не насмешка. В лице еврейки тоже не было насмешки. Но что, если в душе у нее все-таки таится обидное сомнение: дескать, он, Альфонсо, не в состоянии отстроить ничего, кроме своих старых мрачных крепостей? Неужели такая малость, как восстановление загородного дома, не по силам ему, королю Толедо и Кастилии?

– В таком случае выпиши мне мусульманских строителей, – бросил он как бы мимоходом; затем нетерпеливо добавил: – Я твердо намерен восстановить Галиану.

– Коль скоро ты так приказываешь, государь, – ответил дон Иегуда, – я поручу дело моему Ибн Омару, пусть выпишет нужных тебе мастеров. Он знает, что к чему.

– Хорошо, – сказал король. – Проследи, чтобы дело шло без задержки. А теперь домой, господа! – заключил он.

Ни во время прогулки, ни за обедом он ни разу не обратился к донье Ракели.

Глава 6

Дону Альфонсо все сильней недоставало умиротворяющего присутствия Леонор. К тому же королева переносила свою беременность довольно тяжело, а роды ожидались через шесть-семь недель. Неловко было оставлять ее одну. Альфонсо послал к ней гонца с сообщением, что скоро сам прибудет в Бургос.

Донья Леонор не серчала на него за долгое отсутствие. Она понимала, как мучился он вынужденным бездействием. Понимала, как не хотелось ему встречаться при бургосском дворе с рыцарями, отправлявшимися в Святую землю. Она была благодарна мужу за то, что он все-таки приехал.

Она старалась показать дону Альфонсо, что отлично его понимает. Ей и самой больно, но ничего не поделаешь, Кастилия вынуждена соблюдать нейтралитет. Донье Леонор было известно, как глубоко засела обида в сердце дона Педро. Она знала: даже если бы удалось заключить союз с Арагоном, мстительное чувство не изгладилось бы в душе молодого государя, между ним и доном Альфонсо шли бы непрерывные дрязги из-за верховного командования, а в таком случае поражение было бы неизбежно.

Умными речами она внушала королю, что для победы над собой ему потребовалось не меньше мужества, чем для ратных подвигов. Все хорошо понимают, что его бездействие вызвано злосчастным стечением обстоятельств.

– Ты по-прежнему первый рыцарь Испании и лучший ее герой, ты, мой Альфонсо, – сказала она, – и это известно всему христианскому миру.

От ее слов у Альфонсо потеплело на сердце. Она его дама, его королева. Как мог он так долго оставаться в Толедо без ее успокоительных слов, без ее совета и поддержки?

Он, в свою очередь, старался понять ее лучше, чем понимал прежде. До сих пор он считал каким-то дамским капризом, что она предпочитала свой Бургос его столице, Толедо. Только теперь он понял, до чего глубоко укоренилась такая привязанность в натуре Леонор. Ведь детство ее прошло при дворах отца и матери – Генриха Английского и Эллинор Аквитанской[67], где очень заботились о высокой образованности, об учтивых манерах. Немудрено, что ей трудно было освоиться в его далеком Толедо. Бургос лежал на пути у пилигримов, направлявшихся в Сантьяго-де-Компостела, и отсюда легче было поддерживать сношения с утонченными христианскими дворами. В гостях у доньи Леонор нередко бывали рыцари и придворные поэты ее отца и сводной сестры – принцессы Марии де Труа[68], самой прославленной из всех дам христианского мира.

Глазам дона Альфонсо, умудренным разлукой, по-новому представился и сам облик Бургоса. Ему стала внятна суровая, сосредоточенная красота древнего города, который скинул с себя все мавританские прикрасы и гордо высился к небу, величественный, чинный, суховатый, христианский. Ну и глупец же он, если хоть на мгновение мог устыдиться своего благородного рыцарского Бургоса из-за пустого слова, брошенного глупой девчонкой.

Его брала досада, что он распорядился отстроить Галиану во всей ее прежней мусульманской роскоши. Он ничего не сказал о том донье Леонор. Сначала ему казалось, что, восстановив прекрасный дворец, в летний зной так и манивший прохладой, он сможет уговорить королеву почаще бывать в Толедо, каждое лето проводить там по нескольку недель. Но теперь он понимал – Галиана ей не понравится. Леонор присуще чувство меры, ей по нраву сдержанность, серьезность, ясные очертания. Изнеженная роскошь, замысловатость, игра орнаментов и переливов – все это не для нее.

Все эти недели он как мог угождал донье Леонор. Она ведь была на сносях, а значит, не могла участвовать в верховых прогулках и выездах на охоту, поэтому он тоже отказался от таких развлечений и почти все время проводил в замке. Больше внимания, чем обычно, он теперь уделял своим детям, особенно инфанте Беренгарии. Это была сильно вытянувшаяся девочка-подросток, некрасивая, но со смелостью на лице. От матери она унаследовала любопытство, интерес к миру и людям, как, впрочем, и ее честолюбие. Инфанта много читала и училась. Очевидно, ее радовало, что отец стал к ней более внимателен, но, несмотря на то, она оставалась молчаливой и замкнутой. Альфонсо так и не удалось сдружиться с дочерью.

Донья Леонор уже примирилась с мыслью, что ей не удастся родить наследника. Не так уж и плохо, как-то раз с улыбкой заметила она, если и в четвертый раз на свет явится девочка. Тогда будущий супруг Беренгарии будет иметь самые твердые виды на корону Кастилии, а следовательно, будет вести себя как честный союзник их королевства. Она не расставалась с надеждой склонить дона Педро к полюбовному союзу и намеревалась сразу же после родов снова отправиться в Сарагосу и заняться сватовством. Кстати, участники Третьего крестового похода что-то не спешат, христианская армия продвигается на Восток крайне медленно, они еще в Сицилии. И если вскоре будет достигнуто примирение с Арагоном, вполне возможно, что Альфонсо успеет принять участие в священной войне.

А пока донья Леонор придумывала для него всякие занятия, чтобы скучное время ожидания тянулось не так медленно.

Стоило поразмыслить хотя бы о рыцарском ордене Калатравы. Это было лучшее войско во всей Кастилии, однако оно подчинялось королю лишь на время войны, в мирное время Великий магистр пользовался полной независимостью. Сейчас, когда идет священная война, у дона Альфонсо есть веские причины настаивать на изменении заведенного порядка. Донья Леонор предложила, чтобы король съездил в Калатраву, пожертвовал ордену деньги на постройку новых укреплений, как и на вооружение рыцарей, а заодно попробовал сговориться о пересмотре устава ордена с Великим магистром, доном Нуньо Пересом; тот, хоть и был монахом, имел отличные познания в военном деле.

Был еще один важный вопрос: пленники, захваченные султаном Саладином во время битвы за святой город. Папа не раз обращался к монархам Европы с призывом выкупить этих несчастных. Но священная война поглощала огромные суммы, и христианские государи медлили выполнять свои обещания, а время шло. Султан требовал выкуп в десять золотых крон за мужчину, в пять – за женщину, в одну крону – за ребенка; суммы были большие, но все-таки не чрезмерные. Донья Леонор советовала, чтобы дон Альфонсо выкупил как можно больше пленников. Тогда он докажет всему свету, что в святом рвении не уступает другим государям.

Дон Альфонсо полностью одобрял эти замыслы. Но для их осуществления нужны были деньги.

И он велел, чтобы Иегуда явился в Бургос.

Тем временем дон Иегуда спокойно посиживал себе в Толедо, в своем прекрасном кастильо Ибн Эзра. Пока весь свет воевал, его Сфарад наслаждался мирной жизнью. Его собственные дела процветали, как и дела всей страны.

Но новая тяжкая дума закралась в сердце: его крайне беспокоила участь толедских, да и вообще кастильских евреев.

Папский эдикт недвусмысленно предписывал, чтобы саладинову десятину платили все, кто не примет участия в походе, а стало быть, и евреи. Архиепископ дон Мартин, ссылаясь на сей указ, потребовал, чтобы альхама выплатила ему эту подать.

Дон Эфраим показал Иегуде письмо архиепископа. Оно было резким, угрожающим. Иегуда дочитал до конца; он уже давно ожидал подобного требования со стороны дона Мартина.

– Альхама вконец разорится, если в придачу ко всем прочим налогам обязана будет выплачивать еще и саладинову десятину, – писклявым голосом объявил дон Эфраим.

– Если вы хотите увильнуть от уплаты, – без обиняков ответил Иегуда, – на мою поддержку не рассчитывайте.

Лицо старшины альхамы сразу сделалось сердитым, возмущенным. «Иегуде и дела нет до того, сколько мы платим, – с горечью думал он. – Загребает свои проценты, проклятый ростовщик! А нас бросает на погибель».

Дон Иегуда угадал мысли собеседника.

– Хватит скулить о деньгах, господин мой и учитель Эфраим, – попрекнул он. – Разве мало заработали вы на нейтралитете Кастилии? Мне бы уже давно полагалось стребовать с вас саладинову десятину. Дело здесь не в деньгах. За этим стоит кое-что посерьезнее.

В своих сокрушениях о той огромной сумме, которую требовали с членов альхамы, пáрнас Эфраим в самом деле как-то упустил из виду другую беду. Но теперь, когда Иегуда так сурово осадил его, он мигом осознал грозящую опасность. Дело в том, что саладинову десятину платили церкви, не королю. В иных случаях, когда речь шла о взимании налогов с христиан, архиепископ предъявлял свои права на эти взносы, и казна вынуждена была идти на уступки. Когда же дело коснется евреев, дон Мартин будет еще нещаднее настаивать на своих привилегиях. И если он добьется своего, независимости альхамы наступит конец.

Дон Иегуда в самых жестких словах разъяснил это своему посетителю.

– Ведь ты не хуже меня понимаешь, в чем тут главная загвоздка, – сказал он. – Нельзя, чтобы между нами и королем втиснулся посредник. Мы должны блюсти свою независимость, как это закреплено в древних книгах. Мы должны сохранить право собственного судопроизводства, подобно грандам. Право взимать саладинову десятину причитается королю, причитается мне как его министру, а вовсе не дону Мартину. На этом я и буду настаивать. И если мне это удастся и если для вас все ограничится потерей денег, тогда можете возблагодарить Господа, что дешево отделались!

Дон Эфраим, хоть и задетый за живое, про себя не мог не признать, что Иегуда прав. Его поразило, насколько быстро и верно Иегуда уловил, в чем тут главный подвох. Но он не хотел обнаружить свое невольное восхищение. Слишком сильно сокрушался он из-за денег. Он сидел в неловкой позе, зябко поеживаясь, почесывая ногтями одной руки ладонь другой, и продолжал ворчать:

– Твой кум дон Иосиф добился, чтобы евреи в Сарагосе платили только половину десятины.

– Возможно, мой кум хитрее меня, – сухо ответил Иегуда. – И уж конечно, у него нет такого противника, как наш архиепископ дон Мартин.

Иегуда горячился все сильнее:

– Неужели ты еще не понимаешь? Я сочту за счастье, если архиепископ на сей раз не накинет на нас ярма. Ради этого я охотно уплачу десятину королю, и десятина моя будет полновесная, дон Эфраим, не сомневайся. Самоуправление альхамы стоит того. – Эти слова он произнес с неожиданным волнением, даже заикался и пришепетывал.

– Я знаю, что ты нам друг, – поспешил ответить дон Эфраим. – Только очень строгий друг.

Архиепископ, получив почтительный отказ дона Эфраима, не стал тратить времени на второе послание. Вместо того он отправился в Бургос – разумеется, затем, чтобы вытребовать необходимые полномочия для действий против евреев.

Иегуда опасался, что архиепископ добьется своего. Альфонсо и Леонор благочестивы, нейтралитет Кастилии и так уже гнетет их совесть. Дон Мартин наверняка сошлется на недвусмысленный эдикт Святейшего отца и будет увещевать королевскую чету не умножать своих грехов. Иегуда подумывал, не съездить ли и ему в Бургос. Но его удерживало замечание старого Мусы, что как раз чрезмерной суетливостью можно все сгубить.

Когда король призвал его в Бургос, Иегуда воспринял это как знак с небес.

Действительно, архиепископ сильно донимал короля. Он ссылался на многие указы Святого престола и на сочинения великих иерархов церкви. Разве не ответили евреи Пилату: «Кровь Его на нас и на детях наших» – и тем самым не осудили себя сами? Тогда же Господь обрек их на вечное рабство, и обязанность христианских государей – не позволить сему племени, проклятому Богом, снова поднять выю.

– Ты же, дон Альфонсо, – взывал он к королю, – во все годы своего правления потакал евреям, цацкался с ними. И в нынешние тяжкие дни, когда Гроб Господень снова в руках обрезанного антихриста, а папа своим эдиктом обязал всех без исключения – и евреев в том числе – платить саладинову десятину, ты все еще колеблешься, ты не выполняешь указа, ты даешь сим нехристям преимущество пред твоими верными христолюбивыми подданными.

Архиепископу удалось уломать короля, и тот обещал:

– Хорошо, дон Мартин. Мои евреи тоже будут платить саладинову десятину.

Дон Мартин возрадовался:

– Сейчас же назначу налог!

Но дон Альфонсо не то имел в виду. Папа, конечно, мог требовать, чтобы он, король, стребовал со своих подданных десятину и употребил ее на военные нужды; однако взимать налоги и распоряжаться, на что именно их употребить, – это его королевское право. Подобные разногласия возникали уже давно, и они снова обострились уже при первом назначении саладиновой десятины. И хоть Альфонсо высоко ценил архиепископа как верного, рыцарски благородного друга, уступать ему здесь он все-таки не желал.

– Прости, дон Мартин, – молвил он, – но в твои обязанности это не входит.

А когда архиепископ возмутился, король успокоил его:

– Ты ведь не алчешь денег, и я тоже не алчу. Мы христианские рыцари. Мы захватываем трофеи у врагов, но не спорим о деньгах с друзьями. Пускай во всем разбираются финансисты и законники.

– Сие означает, что ты предоставляешь твоему еврею по его хитрому разумению толковать эдикт Святейшего отца? – недоверчиво и вызывающе спросил дон Мартин.

– Обстоятельства сложились так, – ответил Альфонсо, – что дон Иегуда уже как раз на пути в Бургос. И его мнения я, конечно, тоже спрошу.

Тут уж архиепископ взорвался:

– Кого ты намерен спрашивать? Этого дважды неверного? Посланца дьявола? Думаешь, он присоветует тебе что-то дельное во вред своему другу, севильскому эмиру? Кто поручится в том, что эти двое уже сейчас не строят козни против тебя? Еще фараон говорил про народ Израилев: «Когда случится война, соединится и он с нашими неприятелями и вооружится против нас»[69].

Дон Альфонсо прилагал усилия, чтобы выглядеть спокойным.

– Эскривано хорошо для меня постарался, – сказал он. – Он сделал больше, чем все его предшественники. В хозяйстве моего королевства возрос порядок и уменьшился гнет. Ты несправедлив к этому человеку, дон Мартин.

Искренность, с которой король взял под защиту своего еврея, испугала архиепископа.

– Теперь я вижу, – заметил он, теперь уже без гнева, скорее с беспокойством, – что Святейший отец имел все основания предостеречь христианских государей от евреев-советчиков. – И дон Мартин процитировал послание папы: – «Берегитесь, монархи христианские. Коль излишне приблизите к себе иудеев по милости вашей, то воздадут они вам согласно пословице: mus in pera, serpens in gremio et ignis in sinu – как мышь в мешке, как змея за пазухой, как тлеющий уголь в рукаве»[70]. – И удрученно закончил: – Сей человек стал ужасающе близок тебе, дон Альфонсо. Он, как червь, пробрался в твое сердце.

Король был растроган печалью друга.

– Не подумай, – сказал он, – будто я намерен удержать то, что причитается церкви. Я взвешу твои и его доводы и, если не услышу от него чего-то чрезвычайно весомого, убедительного, а главное – несвоекорыстного, тогда последую твоему, а не его совету.

Архиепископ по-прежнему был хмур и озабочен.

– С тебя разве не довольно, – предостерегающе напомнил он, – что Господь, по грехам твоим, обрек тебя бить баклуши в то время, как весь христианский мир сражается? Не прибавляй к старым грехам новых! Заклинаю тебя, не допускай, чтобы в твоих землях поганые нехристи глумились над эдиктом Святейшего отца!

Дон Альфонсо взял его за руку.

– Благодарю тебя, – молвил он. – Я вспомню твое предупреждение, если советник мой попытается заговаривать мне зубы.

Пока король дожидался Иегуду, слова дона Мартина не шли у него из головы. А ведь архиепископ-то прав! Не надо бы так близко связываться с этим евреем. Чужак, с которым поневоле приходится вести дела, так бы и надо с ним обращаться. А он, Альфонсо, уже обращается с ним как с другом. Был у него в гостях, взял его сына к себе в пажи, строил куры его дочери и даже, задетый насмешками этой чванливой девчонки, решился восстановить мусульманский дворец. Отогреешь змею на груди своей, а она тебя все равно ужалит. Может статься, уже ужалила.

Нет, еврей больше не опутает его своими чарами. Надо призвать Иегуду к ответу – почему это он еще не стребовал саладиновой десятины с альхамы. И если он не приведет каких-то крайне весомых доводов, Альфонсо передаст все эти дела в ведение дона Мартина. Пусть не больно-то превозносятся, нехристи поганые!

Но ведь в таком случае выходит, что он передаст церкви свое право владения евреями, свое patrimonio real?[71] Его предки никому не позволяли посягнуть на это святое королевское право.

Он просмотрел донесения о финансах государства. Состояние дел было благоприятно, более чем благоприятно. Эскривано сослужил ему хорошую службу, отрицать этого нельзя. Однако он, Альфонсо, сохранит в сердце своем предостережения архиепископа; он не позволит водить себя за нос.

Для начала он потребует, чтобы еврей предоставил ему огромные денежные суммы для Калатравы и для выкупа пленников. Уже из ответа еврея станет ясно, чтó для него стоит на первом месте – интересы казны и государства или его собственная выгода и выгода единоверцев.

Король встретил Иегуду, переполненный надеждами и опасениями.

Иегуда тоже был беспокоен и напряжен. От этой беседы с королем зависело бесконечно многое, следовало вести себя крайне осмотрительно.

Прежде всего он подробно остановился на состоянии хозяйства в стране. Поведал о серьезных успехах, не забыл и о маленьких достижениях, которые должны были особо порадовать короля. Рассказал, к примеру, о большом конном заводе: шестьдесят породистых коней из мусульманского аль-Андалуса и из Африки как раз находятся на пути в Кастилию, их сопровождают три опытных коневода. Доложил и о кастильской монете: золотых мараведи чеканят все больше, и, несмотря на то что портрет дона Альфонсо (как, впрочем, и всякое изображение человеческого лица) заставляет хмуриться приверженцев пророка, в мусульманских странах поневоле приняли в оборот эти полновесные золотые с лицом дона Альфонсо и гербом его державы. А государыня королева, наверное, обрадуется вот какой вести: недалек день, когда она сможет примерить одеяния, изготовленные из кастильского шелка.

Король слушал внимательно и, казалось, был доволен. Однако он не забыл о своем намерении – не позволять еврею излишне зазнаваться.

– Звучит недурно, – заметил он, но тут же прибавил с наигранной любезностью: – Теперь у нас, по всей видимости, достаточно денег, чтобы ударить по нашим здешним мусульманам.

Дон Иегуда был разочарован, так как ожидал от короля большей благодарности. Но он спокойно ответил:

– Мы приближаемся к этой цели скорее, нежели я думал. И чем дольше ты сохранишь мир, государь, тем вернее в будущем соберешь могучие рати, которые обеспечат тебе победу.

Дон Альфонсо, все с той же ядовитой любезностью, задал следующий вопрос:

– Если ты все еще не даешь мне дозволения стать под знамя cвященной войны, то не изволишь ли выдать мне денег, чтобы я мог убедить христианский мир в моей доброй воле?

– Соблаговоли, государь, выразиться яснее, – ответил дон Иегуда, – ибо я, твой слуга, непонятлив.

– Мы посоветовались с доньей Леонор, – пояснил Альфонсо, – и решили выкупить пленников у Саладина, очень много пленников. – И тут он назвал цифру еще более высокую, чем собирался: – Тысячу мужчин, тысячу женщин, тысячу детей.

Иегуда, похоже, смутился, и Альфонсо подумал: «Ну вот я его и поймал, теперь этой хитрый лис покажет свое подлинное лицо». Но Иегуда тут же ответил:

– Шестнадцать тысяч золотых мараведи – очень большая сумма. Никакой другой государь нашего полуострова не способен жертвовать такие деньги бескорыстно, во имя доброй цели. Один ты в состоянии себе это позволить, государь.

Альфонсо, еще не зная, радоваться ему или сердиться, продолжал:

– Кроме того, я хотел бы сделать пожертвование Калатравскому ордену, причем весьма щедрое.

Иегуда был сильно озадачен. Но он тотчас сказал себе: очевидно, король хочет выторговать у неба прощение за то, что сам не участвует в священной войне, – что ж, пускай он успокоит свою совесть таким образом, тогда незачем будет уступать архиепископу саладинову десятину.

– О какой сумме ты помышлял, государь? – спросил он.

– Я хотел бы слышать твое мнение, – требовательно произнес Альфонсо.

Иегуда предложил:

– Что, ежели пожертвовать Калатраве те же деньги, что и Аларкосу: четыре тысячи золотых мараведи?

– Ты издеваешься, мой милый, – ласково ответил король. – Мои лучшие рыцари не удовлетворятся столь нищенской подачкой! Назначь пожертвование в восемь тысяч мараведи.

На этот раз дон Иегуда не мог не поморщиться. Но он не стал спорить. Вместо того низко склонился перед королем и сказал:

– Государь, ты отдаешь двадцать четыре тысячи золотых мараведи на благочестивые дела. Бог непременно вознаградит тебя. – Быстро справившись с волнением, он прибавил веселым голосом: – Я и без того ожидал, что Господь явит тебе свою милость. Я уже заранее все предусмотрел.

Король взглянул на него с удивлением.

– С расчетом на то, что милостивый Господь вознаградит тебя наследником престола, – пояснил Иегуда, – я приказал моим законоведам пересмотреть реестр подарков на крестины.

Дело в том, что в старых книгах было записано: при рождении первого сына король вправе стребовать со своих вассалов дополнительный налог; эти деньги (а суммы назначались немалые!) должны были пойти на достойное воспитание престолонаследника.

Как и донья Леонор, дон Альфонсо уже не чаял обзавестись наследником, и то, что эскривано столь твердо верил в его счастье, обрадовало короля. Он оживился, улыбнулся смущенно и сказал:

– Ты и впрямь очень предусмотрительный человек.

И так как еврей без колебаний согласился выдать нужную сумму, дон Альфонсо уже решил было про себя: хорошо, он поручит взыскание саладиновой десятины своему эскривано, а не дону Мартину.

И однако, еврей почему-то обошел молчанием саладинову десятину, причитающуюся с альхамы. Ни полсловом о ней не обмолвился.

– А что там с вашей саладиновой десятиной? – вдруг без всякого перехода напустился король на еврея. – Мне говорили, будто вы хотите надуть церковь. Я этого не потерплю, тут вы со мной лучше не шутите.

Неожиданный выпад короля вывел Иегуду из равновесия. Но он рассудил, что судьба сефардских евреев сейчас зависит от его языка, а потому сдержался, приказал себе не терять терпения и взвешивать каждое слово.

– На нас возвели поклеп, государь, – ответствовал он. – Саладинову десятину, причитающуюся с альхамы, я уже давно включил в свою смету. Иначе неоткуда было бы взять те деньги, которые ты сейчас потребовал. Но твои еврейские подданные хотят платить эту подать именно тебе, государь, а не всякому, кто вздумал бы того домогаться.

Дон Альфонсо, в душе довольный тем, что Иегуда легко отвел от себя обвинения дона Мартина, все же решил сбить с него гонор:

– Выражайся почтительнее, дон Иегуда! Ты сказал «всякий», а ведь речь идет об архиепископе Толедском.

– В статуте, пожалованном альхаме твоими отцами и дедами и подтвержденном твоей королевской милостью, – начал объяснять Иегуда, – указано, что наша община обязана платить подати только тебе, и никому другому. Если ты повелишь, десятина, разумеется, будет выплачена господину архиепископу. Но тогда альхама отдаст ему ровно десятину доходов, и ни сольдо больше; это будет тощая десятина, ибо стричь козла, который брыкается, довольно трудно. Зато если десятина будет предназначена тебе, государь, это будет увесистая, богатая десятина, дабы ты знал, как сильно толедская альхама тебя любит и уважает. – И тихо, проникновенно прибавил: – То, что я скажу тебе сейчас, возможно, разумнее было бы утаить. Но я честно служу тебе, поэтому не могу умолчать вот о чем. Если нам придется платить подать ради завоевания города, который мы испокон веку почитаем святым и который сам Бог определил нам в наследство, это легло бы тяжким камнем на нашу совесть. Ты же, государь, потратишь наши деньги не на войну на Востоке, а на приумножение славы и мощи твоей Кастилии, державы, которая нас защищает, которая дает нам довольство и покой. Мы знаем – ты распорядишься этими деньгами нам во благо. Как распорядится ими архиепископ – нам неведомо.

Король поверил словам еврея. Какими бы тайными соображениями ни руководствовался эскривано, он следовал той же дорогой, что и король. Еврей ему друг, Альфонсо это чувствовал. Но именно это его и смущало. «Как мышь в мешке, как змея за пазухой, как тлеющий уголь в рукаве» – звучали у него в ушах слова из папского послания. Негоже было приближать к себе еврея чересчур близко. Это грех, а сейчас, во время священной войны, это сугубый грех.

– Не отнимай тех прав, кои были даны нам сто лет назад, – заклинал его Иегуда. – Не предавай вернейших из слуг твоих в руки их врага. Мы в твоем владении, а не во владении архиепископа. Доверь мне взыскать саладинову десятину, государь!

Слова Иегуды тронули короля. И все же тот, кто их произнес, – нехристь. А за тем, кто изрек предостережение, стоит церковь.

– Я обдумаю твои доводы, дон Иегуда, – устало ответил король.

Лицо Иегуды омрачилось. Если он не убедил короля сейчас, значит убедить его уже не удастся. Речи Иегуды на сей раз оказались бессильны, Бог его оставил. Он, Иегуда, потерпел неудачу.

Король заметил, как был разочарован еврей. А ведь до сих пор никто не сослужил ему такой хорошей службы, как этот Ибн Эзра. Королю стало жаль, что он обидел еврея.

– Не думай, что я недостаточно ценю твои заслуги, – сказал он. – Ты великолепно справился с моим поручением, дон Иегуда. – И он прибавил еще теплее: – Я приглашу моих грандов, и пусть они видят, как ты вернешь мне перчатку в знак выполненного поручения.

Донья Леонор была в большом сомнении, следует или не следует передавать архиепископу право взыскивать с евреев саладинову десятину. Она была королевой и не хотела отказываться от этого важного права казны. В то же время она была доброй христианкой и чувствовала, что совершает грех, извлекая выгоду из довольно-таки двусмысленного нейтралитета королевства; к тому же ей не хотелось пренебрегать мнением архиепископа. Тяжелая беременность только усугубляла ее нерешительность. Она ничего не могла посоветовать своему Альфонсо.

Он уповал на указующий перст Божий. Решил обождать, пока донья Леонор разрешится от бремени. Если она родит ему сына, это и будет знамением Божьим. Тогда он велит взимать саладинову десятину в пользу королевской казны: ведь он не имеет права уменьшать наследство собственного сына.

Тем временем он устроил официальное чествование для своего эскривано, как и обещал ему в заключение той беседы. В присутствии всего двора Иегуда вернул королю перчатку – в знак выполненного рыцарского поручения. Дон Альфонсо взял обнаженной рукой обнаженную руку своего вассала, в любезных словах поблагодарил его, обнял и поцеловал в обе щеки.

Архиепископ рвал и метал. Выходит, излетевшее из его уст пастырское предостережение сотрясло воздух понапрасну – посланец антихриста опутывает короля все более коварными узами. Однако дон Мартин твердо решился на сей раз не допустить, чтобы Синагога восторжествовала над Церковью. Он сказал себе, что не следует пренебрегать никакими средствами: против хитрости надлежит действовать хитростью.

У него даже в мыслях не было, уверял дон Мартин короля, вступать в препирательства из-за денег. И в доказательство того он готов пойти на великую уступку, которую не так-то легко будет отстоять перед Святым престолом. В надежде на то, что дон Альфонсо употребит саладинову десятину исключительно на нужды войны, архиепископ охотно предоставит ему распоряжаться деньгами, за собой и за церковью он оставляет лишь право взыскивать десятину – все собранные средства немедленно будут переданы в королевскую казну.

Взглянув в прямодушно-хитрое лицо друга, дон Альфонсо сразу понял, как трудно тому далась подобная уступка. Ему и самому было ясно, что дело здесь в принципе, а не в деньгах. И он ответил:

– Знаю, ты хочешь мне добра. Но мне кажется, мой эскривано тоже не лицемерит, когда убеждает меня не отказываться от важной привилегии государя.

Дон Мартин пробурчал:

– Опять этот нехристь! Этот предатель!

– Никакой он не предатель, – вступился Альфонсо за своего министра. – Уж он-то вытряхнет из своих жидов всю десятину до последнего сольдо. Из того, что будет собрано, он обещал мне на нужды крестового похода уйму денег – двадцать четыре тысячи золотых мараведи.

Архиепископ был потрясен названной цифрой. Не желая в том признаться, он насмешливо заметил:

– Обещать-то он обещает.

– До сих пор он выполнял все свои обещания, – ответил дон Альфонсо.

В мозгу дона Мартина мелькали фразы из папских посланий и эдиктов: евреи, на коих лежит кровь распятого Господа, обречены на вечное рабство, они заклеймены печатью Каина и, подобно сему братоубийце, осуждены на вечные скитания. И вдруг на тебе! Перед ним стоит дон Альфонсо, христианский государь, прославленный герой, король-рыцарь, и, вместо того чтобы проучить этих самых жидов и окончательно сломить им хребет, он изволит с таким уважением, чуть ли не дружески отзываться об адском змии, который сумел проползти к нему в сердце. Дон Мартин сначала настраивался на то, чтобы действовать хитростью, обуздывать свой нрав, являя истинно христианскую кротость. Но тут уж ему было не совладать с собой.

– Послушай меня, безумец, ослепленный силами ада! – вознегодовал он. – Ужели не видишь ты, куда завлек тебя сей советчик? Благодаря ему страна твоя расцвела, утверждаешь ты. Ужели не видишь ты, что цветы сии отравлены? Они взращены грехом. Богатство твое происходит от святотатственного неучастия в войне. Христианские государи, решившиеся освободить Гроб Господень, принимают на себя неисчислимые лишения, опасности, смерть, а ты тем временем возводишь пышный языческий дворец! Притом отказываешь церкви в десятине, предуказанной ей Святейшим отцом!

Но именно оттого, что Альфонсо уже и сам раскаивался в решении отстроить Галиану, его разгневали столь дерзкие назидания.

– Запрещаю тебе подобные речи! – рявкнул он в ответ, затем добавил, с большим трудом успокоившись: – Ты, дон Мартин, лучший князь церкви, славный воин и верный друг. Не помни я об этих твоих достоинствах, я бы сейчас повелел, чтобы ты целый месяц не показывался мне на глаза.

В тот же день король призвал Иегуду.

– Я не отдам евреев церкви, – постановил он. – Я их оставляю за собой. Пусть выплачивают десятину мне, а взыскивать ее поручаю тебе. Позаботься о том, чтобы десятина была полновесной, как ты обещал.

Несколько дней спустя донья Леонор разрешилась от бремени мальчиком.

Дон Альфонсо был несказанно рад. Да, благословение Божие подтвердило его правоту. Он хорошо сделал, когда, следуя внутреннему голосу, не уступил церкви ни одного из своих королевских прав. Да и в тот раз, когда он силой принудил этого юнца Педро принести вассальную присягу, он тоже поступил правильно. Если бы он, Альфонсо, стал чего-то дожидаться или обручил бы инфанту с молодым арагонцем, все бы обернулось хуже. Теперь, увидев, что ожидаемое наследство уплывает, арагонец непременно заартачился бы, и тогда началась бы настоящая междоусобица.

В капелле своего замка Альфонсо, преклонив колена, возносил благодарность Всевышнему за то, что наследник его крови наконец-то явился на свет. Наперекор всему он, Альфонсо, скоро вступит в великую войну, во славу Божию он одолеет и Севилью, и Кордову, и Гранаду. Он увеличит свои владения, отодвинет границы королевства далеко на юг. И если он сам не отвоюет у мавров весь полуостров, то Господь благословит его сына и тот завершит начатое.

Дон Иегуда тоже был безмерно счастлив. В последнее время он внешне держался так, будто совершенно уверен в рождении наследника, однако в душе крайне опасался, что королева опять родит дочь. В таком случае донья Леонор не пожалела бы усилий, чтобы утихомирить дона Педро, обручив с ним инфанту Беренгарию, и тогда союз Кастилии с Арагоном и великая война были бы неизбежны. Ныне эта опасность миновала.

Дон Иегуда надеялся, что его радость разделяют все, и в первую очередь дон Манрике – умный и доброжелательный государственный муж. Но тот резко одернул его:

– Не забывай, ты беседуешь с рыцарем-христианином! Я рад, что у короля, нашего государя, появился наследник. И все-таки радость моя омрачается при мысли, что теперь мы, наверное, так и не начнем нашу славную войну. Неужели ты воображаешь, что мне легко будет сойти в могилу, не поквитавшись с басурманами? Неужели ты думаешь, что кастильскому рыцарю приятно смотреть, как король его отсиживается в углу, когда весь христианский мир двинулся войной на неверных? Слова твои, еврей, для меня оскорбительны.

После такой отповеди Иегуда был порядком сконфужен. Но в душе он возносил хвалы Всемогущему, который спас весь полуостров Сфарад и народ Израилев, даровав Кастилии инфанта.

Альфонсо устроил пышные крестины и пригласил в Бургос всех своих придворных. Однако донью Ракель не пригласил.

Зато он выказывал особое расположение своему пажу дону Алазару. Он часто подзывал его к себе и очевидным образом выделял из числа других пажей. Как-то раз у него мелькнула мысль: свежее, красивое лицо Алазара так мало напоминает лицо сестры! Он удивился такой мысли и поскорей прогнал ее от себя.

Иегуда, по случаю крестин, послал королю и донье Леонор изысканные подарки, не забыл он и об инфанте Беренгарии. От него не укрылось, что девочка разочарована и опечалена. По-видимому, до сих пор она думала, что ее все-таки обвенчают с доном Педро, и ей уже грезилась корона Кастилии и Арагона, корона объединенной Испании. Теперь этой мечте конец.

Инфант был окрещен с большой торжественностью. Его нарекли Фернаном Энрике.

А потом дон Иегуда возвратился в Толедо.

Глава 7

Уже во времена Первого крестового похода воители-христиане первым делом обрушились на неверных – евреев – у себя на родине.

Вдохновители движения не желали этого, они мечтали только о том, чтобы освободить Святую землю из-под ига басурман. Однако многие встали под знамена крестоносцев не только из религиозных побуждений. Пылкая вера соединялась у них с жаждой приключений и своекорыстием. Рыцари, ретивый нрав которых на родине хоть как-то ограничивался законом, надеялись стяжать добычу и ратную славу в мусульманских землях. Крепостные вилланы брали крест, чтобы избавиться от угнетения и податей. «Много разного сброду примкнуло к воинству Креста не затем, чтобы искупить грехи, а скорее затем, чтобы содеять новые», – повествовал богобоязненный хронист-современник Альберт Аахенский.

Некто Гильом по прозвищу Плотник[72], выходец из окрестностей Труа, большой смутьян и забияка, собрал толпу воинственно настроенных пилигримов и двинулся с ними к Рейну. К его отряду присоединялись всё новые люди – франки и германцы, скоро их собралось до ста тысяч. Братья-паломники – так стали называть в прирейнских странах этих сомнительных соратников крестоносцев.

«Тогда сбилось в одну кучу много беспутного, необузданного, жестокого люда, как франков, так и германцев, – сообщал хронист-иудей, – и хотели они направиться в Святой град, дабы изгнать оттуда сынов Измаила. Каждый из сих злодеев нашил себе на платье знак креста, и собрались их огромные толпы – мужчины, женщины, дети. Один из них, Вильгельм Плотник – да будет проклято имя злодея! – всех подстрекал такими речами: „Мы идем в поход, дабы отмстить сынам Измаила. Но разве не ютятся в наших землях те самые евреи, отцы коих некогда распяли Господа нашего? Так покараем их прежде всех прочих неверных. Ежели они будут упорствовать и не признают Иисуса за мессию, тогда изничтожим всё племя Иудино“. И внимали они ему, и говорили один другому: „Поступим по совету его“, – и ополчились они на народ Святого завета».

Прежде всего, в шестой день месяца ияра, в субботу, они перебили всех евреев в городе Шпейере. Три дня спустя – в городе Вормсе. Затем двинулись в Кёльн. Здесь епископ Герман пытался защитить своих евреев. «Но врата милосердия были закрыты, – продолжает хронист, – злодеи перебили солдат и накинулись на евреев. Тогда, лишь бы избежать крещения водой, многие из сих несчастных, мужи, жены и дети, привязали себе камни на шеи и бросились в Рейн, восклицая: „Слушай, Израиль, Адонай, Бог наш, Адонай один, и нет другого бога“».

Подобное произошло в Трире, как и в Майнце.

О событиях в Майнце сказано в хронике так: «В третий день месяца сивана, о коем учитель наш Моисей некогда сказал: будьте готовы к третьему дню, когда я сойду с Синая[73], – в сей третий день сивана, в полдень, граф Эмихо Лейнингенский – да будет проклято имя злодея! – подошел к стенам города с большим отрядом, и горожане открыли перед ними ворота. И злодеи говорили один другому: „Отмстим же ныне за кровь Распятого“. Сыны Святого завета вооружились, дабы защитить себя, но разве могли они, изнемогшие от скорби и долгого поста, противиться супостатам! Они отчаянно обороняли от сих разбойников крепкие ворота, ведшие во внутренний двор архиепископского замка; но за прегрешения наши не дал им Господь превзойти злодеев силой. Видя, что участь их решена, обороняющиеся говорили, пытаясь вдохнуть мужество один в другого: „Сейчас враги наши истребят нас, но души наши не умрут, а вступят в светлый сад Эдема. Блаженны мертвые, умершие ради имени Бога единого“. И они порешили так: „Принесем жертву нашему Богу“. Когда супостаты ворвались во двор, они увидали мужей, кои сидели неподвижно, закутавшись в молитвенные покрывала. Злодеи решили, это какая-нибудь новая хитрость. Они забрасывали их камнями, метали стрелы. Мужи, закутанные в покрывала, не трогались с места. Тогда они порубили их мечами своими. А те, что укрылись внутри замка, закололи друг друга. Истину говорю вам, евреи Майнца в тот третий день сивана выдержали испытание, коему во время оно Господь подверг праотца нашего Авраама. Как тот сказал: „Вот я“ и готов был пожертвовать сыном своим Исааком, так и они совершили заклание чад своих и ближних своих. Отец приносил в жертву сына, брат – сестру, жених – невесту, сосед – соседа. Видано ли раньше столько жертв в один день? Больше одиннадцати тысяч добровольно дали себя заколоть или совершили самозаклание во славу единого, святого и страшного Имени Его».

В Регенсбурге братья-паломники перебили семьсот девяносто четыре еврея – их имена занесены в книги мучеников. Сто восемь иудеев согласились принять крещение. Братья-паломники загнали их в реку Дунай, спустили на воду большой крест и стали окунать под него евреев, с головой. Святотатцы смеялись и кричали: «Отныне вы христиане! Смотрите не впадайте снова в ваши иудейские суеверия!» Они спалили синагогу, а из пергамента свитков Торы вырезали себе стельки для башмаков.

Двенадцать тысяч евреев погибло в месяцы ияр, сиван и таммуз в прирейнских землях, четыре тысячи – в Швабии и Баварии.

Светские и церковные князья в большинстве своем не одобряли жестоких деяний братьев-паломников, как и насильственное крещение. Германский император Генрих Четвертый в торжественной речи заклеймил позором зачинщиков резни, а насильственно окрещенным позволил вернуться в иудейство. Он же велел расследовать, почему архиепископ Майнцский не встал на защиту своих евреев, а, напротив, обогатился их достоянием. Архиепископу пришлось бежать в чужие земли, император сам распорядился его доходами и возместил евреям понесенные убытки.

Бо`льшая часть братьев-паломников нашла свой жалкий конец, так и не дойдя до Святой земли. Много тысяч было перебито венграми. А предводители, Гильом Плотник и Эмихо Лейнингенский, бесславно вернулись домой с остатками разбитого полчища. Согласно рассказу хрониста, Гильом еще до всей этой авантюры спросил раввина города Труа, чем завершится его поход. Раввин ответил ему: «Какое-то время ты будешь существовать в почестях и блеске, только потом вернешься сюда как побежденный, как беглец, с тремя конями». Гильом пригрозил ему: «Если случится так, что при возвращении у меня будет одним конем больше, обязательно порешу тебя, а с тобою и всех франкских евреев». Когда он вернулся в Труа, с ним было три всадника, получается: у него было четыре лошади. Гильом уже предвкушал, как он прикончит раввина. Да только когда он въезжал в городские ворота, со стены сорвался большой камень и убил одного из спутников вместе с конем. И пришлось Гильому отказаться от своего намерения и уйти в монастырь.

Начался новый крестовый поход, и евреи вспомнили все муки, кои претерпели их отцы, все муки, записанные в книге «Юдоль плача», и сердца их преисполнились страха.

И скоро они подверглись прежним напастям. Только на сей раз главными притеснителями стали государи.

Герцог Вратислав Богемский заставил своих еврейских подданных принять крещение, когда же многие из них захотели покинуть Богемию – по всей вероятности, чтобы вернуться в иудаизм, – тогда он лишил их имущества, все забрал в казну. По поручению герцога его камерарий, весьма образованный человек, обратился к переселенцам с таким напутствием, написанным по-латыни, гекзаметром: «Не принесли вы богемцам сокровищ Иерусалима, / Нищи и голы явились, нищи и голы уйдете».

Особенно худо пришлось евреям во Франции. Во времена Второго крестового похода их взяли под защиту король Людовик Седьмой и Эллинор Аквитанская. Но тот король, что ныне сидел на французском престоле, Филипп Август, сам стал во главе тех, кто избивал и грабил «проклятое племя». Король велел объявить: «Преступными уловками и вероломством сии евреи присвоили себе множество домов в столице моей, Париже. Они обирали нас, как некогда их праотцы обобрали египтян». Чтобы отомстить евреям за наглый грабеж, он приказал, чтобы солдаты в одну из суббот окружили синагоги в Париже и Орлеане и не выпускали евреев, пока другие слуги короля не разграбят их дома. Кроме того, евреям велено было снять нарядные субботние одежды и полуголыми брести назад, в свои голые жилища. Вслед за тем король издал указ, согласно которому евреям полагалось в трехмесячный срок, бросив все имущество, покинуть пределы Франции.

Большинство изгнанников переселилось в соседние графства, которые, хоть и считались вассальными землями короля Французского, на деле обладали самостоятельностью.

Но рука короля Филиппа Августа добиралась до них даже там.

Упомянем, к примеру, маркграфиню Шампани, пожилую даму по имени Бланш, отличавшуюся свободным умом и добрым сердцем. Она приняла многих переселенцев. В землях франков издавна существовал обычай – на Страстной неделе, в память о Страстях Господних, хлестать по щекам на городской площади представителя еврейства – старшину общины или раввина. Маркграфиня дозволила своим евреям заменить эту натуральную повинность солидным взносом на нужды церкви. Король Филипп Август, рассерженный тем, что его изгнанники нашли пристанище у маркграфини Бланш, потребовал, чтобы она (считавшаяся вассалом французского короля) отменила это свое постановление. Он настоятельно ссылался на священную войну, и графине пришлось уступить.

Но судьбе было угодно избавить евреев от такого поношения. Правда, совершилось это весьма прискорбным и даже трагическим образом. До Страстной недели было еще далеко, но тут один из крестоносцев, подданный короля Филиппа Августа, убил еврея во владениях маркграфини, в городе Брэ-сюр-Сен. Графиня приговорила убийцу к смерти, и казнь его состоялась в день еврейского праздника Пурим, учрежденного в память о том, как царица Эсфирь и ее приемный отец Мардохей спасли евреев от истребления недругом их Аманом. Евреи, жители города Брэ, не без удовольствия присутствовали при сей казни. Король Филипп Август получил донесение, что убийце, его подданному, евреи связали руки и возложили ему на голову терновый венец, издеваясь над Страстями Господними. За такое деяние «злодейский король» (как именует его все тот же хронист) потребовал от графини, чтобы она заточила в тюрьму всех евреев города Брэ. Графиня не выполнила его распоряжения. Тогда король направил в Брэ свой отряд, солдаты схватили евреев и предложили им: выбирайте между крещением и смертью. Четверо согласились креститься, девятнадцать детей, которым еще не исполнилось тринадцати лет, были отправлены в монастырь, а всех остальных евреев сожгли на двадцати семи кострах. Графине Бланш король Филипп Август сказал: «Теперь твои евреи избавились от пасхальных оплеух, высокочтимая дама». Затем он с воинством Христовым отправился на Восток.

Но конечно же, евреи всей Северной Франции больше не могли чувствовать себя в безопасности. Они слали гонцов к своим собратьям, жившим в более счастливых землях, Провансе и Испании, дабы просить их о помощи.

Великие надежды возлагали они на могущественную толедскую общину. Туда был направлен посланец, которого считали самым достославным и самым благочестивым человеком из всех франкских евреев. Это был рабби Товия бен Симон.

Едва дон Иегуда вернулся в Толедо, как к нему явился рабби Товия.

Господин наш и учитель Товия бен Симон, прозванный га-Хасид, «благочестивый», носил титул Episcopus judaeorum francorum, то есть «еврейский епископ франков». Он слыл выдающимся иудейским богословом, хоть о его сочинениях шло немало споров. Внешность его была довольно невзрачна, и держался он скромно. Происходил он из древнего еврейского рода, известного своей ученостью; без малого сто лет тому назад его предки, спасаясь от братьев-паломников, переселились из Германии в Северную Францию.

Речь его сильно отличалась от благородного классического еврейского языка, к какому привык дон Иегуда. То был тягучий, нечистый диалект немецких евреев, ашкеназов. Но вскоре Иегуда перестал замечать странность этого выговора, полностью сосредоточившись на содержании рассказа. Рабби говорил о бесчисленных жестоких кознях и издевательствах, на которые неистощим король Филипп Август, об ужасных кровавых происшествиях в Париже, Орлеане, Брэ-сюр-Сен, Немуре и городе Сансе. Рассказ тек медленно и тяжело; рабби одинаково подробно говорил о разных мелких унижениях и о чудовищных бойнях – в итоге мелкое становилось чем-то огромным, а огромное начинало выглядеть как звено в нескончаемой цепи мелочей. В его речи монотонно, как припев, повторялись слова: «И они кричали: „Слушай, Израиль, Адонай, Бог наш, Адонай, и нет другого бога“, и их убивали».

Сидя в безопасности, в этом спокойном роскошном доме, странно было слышать, как невзрачный рабби повествовал о чудовищных событиях. Рабби Товия говорил долго и очень подробно. Однако дон Иегуда слушал его с неослабным вниманием. Его живое воображение мигом рисовало все, о чем говорил рабби. Эти картины пробудили мрачные воспоминания. Тогда, полтора человеческих века тому назад, мусульмане в его родной Севилье бесчинствовали не меньше, чем теперь христиане во Франции. Те тоже в первую очередь обрушились на ближайших «неверных», на евреев, поставив их перед выбором – или принятие ислама, или смерть. Иегуда хорошо понимал, каково приходится тем, на кого напали сейчас.

– Покамест нам оказывают какую-то поддержку графы и бароны независимых земель, – заключил рабби Товия. – Но миропомазанный нечестивец теснит их, и они не смогут долго ему противостоять. Сердца их не злобны, но и не слишком добры. Им не захочется воевать с французским королем во имя справедливости, ради каких-то евреев. Недалеко то время, когда нам придется бежать куда-то в другое место, а это будет нелегко, ведь нам не удалось спасти ничего, кроме собственной шкуры да нескольких свитков Торы.

Здесь, в прекрасном кастильо, был мир, здесь царили роскошь и покой. Весело плескались струи фонтанов, по стенам вились золотые, лазурные, красные письмена, слагавшиеся в возвышенные стихи. С тонких бледных губ, шевелившихся на странно омертвелом лице рабби, мерно падали слова. А перед глазами дона Иегуды проходило великое множество евреев: они брели, едва передвигая усталые ноги, иногда присаживались отдохнуть на краю дороги, пугливо озираясь, не нагрянет ли новая опасность, потом снова брели дальше, опираясь на длинные посохи, простые палки, срезанные где-нибудь по пути.

Об участи франкских евреев дон Иегуда задумался еще в Бургосе, и в его быстром уме уже мелькали разные соображения. Но теперь, пока он слушал рабби Товию, в голове у него возник новый план. Затея была отчаянная, сложная. Но это была единственная возможность подать помощь тем, кто в ней нуждался. Из уст невзрачного рабби не исходило ни просьб, ни требований, ни увещеваний, но весь его облик пробуждал в Иегуде острую потребность действовать.

Когда на следующий день в кастильо Ибн Эзра явился Эфраим бар Абба, решение дона Иегуды уже созрело. Дон Эфраим, тронутый речами рабби Товии, задумал собрать десять тысяч золотых мараведи в пользу тех, кого преследовали во Франции; сам он намерен был дать тысячу мараведи, и дона Иегуду он тоже просил о посильной лепте. Но тот ответил:

– Изгнанникам мало проку с того, что мы дадим им денег, которых хватит на несколько месяцев, пускай даже на год. Ведь графы и бароны, в чьих городах они сейчас осели, рано или поздно уступят королю и тоже изгонят их. И снова придется им брести неведомо куда, и снова попадут они в лапы врагов и в конце концов будут уничтожены. Один-единственный способ помочь по-настоящему – это поселить их в надежном месте, дать им новую родину.

Старшина альхамы был неприятно поражен. Если теперь, во время священной войны, они прикличут в Кастилию толпы обнищавших евреев, то последствий не оберешься. Архиепископ выступит зачинщиком новой травли, и вся страна его в том поддержит. Толедские евреи образованны, богаты, обладают высокой культурой, пользуются уважением местных жителей. Впустив в страну сотни, а то и тысячи нищих франкских евреев, которые не знают местных обычаев и языка, которые будут привлекать всеобщее внимание своей странной одеждой, чуждыми обычаями, отталкивающим поведением, этим изгнанникам все равно не поможешь, зато себя подвергнешь новым опасностям.

Но Эфраим побаивался, что подобные возражения только укрепят отважного Ибн Эзру в его опрометчивом намерении. И он привел другие доводы:

– Подумай, приживутся ли здесь франкские евреи? Ведь это мелкий люд, занимавшийся виноторговлей да ростовщичеством. В своей Франции они имели возможность заключать только самые мизерные сделки, они не умеют мыслить широко, они ничего не понимают в крупных торговых делах. Я их за это не осуждаю. Им выпал тяжкий жребий; многие из них – сыновья тех, что когда-то бежали из немецких краев, а кто-то из стариков сам пережил те преследования. Плохо себе представляю, каким образом эти угрюмые, запуганные люди освоятся в нашем мире.

Дон Иегуда молчал. Па`рнасу показалось, что он слегка усмехнулся. Дон Эфраим продолжал еще настойчивее:

– Наш гость славится своим благочестием, он стяжал известность среди богословов. В его книгах есть глубокие, великие мысли, но есть и такие высказывания, которые меня удивили. Ты знаешь, дон Иегуда, я строже тебя отношусь к нравственности и соблюдению заповедей, что же до нашего господина и учителя Товии, то он превращает жизнь в сплошное покаяние. Он и его единомышленники все мерят иными мерками, чем мы. Думаю, нашим франкским братьям трудновато будет ужиться с нами, а нам с ними.

Дон Эфраим выразился недостаточно прямо, однако ему хотелось напомнить дону Иегуде, мешумаду и вероотступнику, что рабби Товия жесточайшими словами проклинал тех, кто отпал от веры. Он не давал пощады даже анусимам – тем, кто принял крещение под угрозой смерти, хотя бы потом эти заблудшие и вернулись в иудейство. Дону Иегуде, который долгое время по доброй воле, а не из страха служил чужому богу, не худо было бы знать, что, по мнению рабби Товии и его приверженцев, полагалось бы истребить таких, как он, Иегуда, чтобы души их погибли вместе с телом. Неужели ему хочется навязать альхаме и самому себе тяжкое бремя – присутствие людей, которые вот так о нем думают?

Но этот непредсказуемый дон Иегуда молвил в ответ:

– Разумеется, сей выдающийся муж не похож на нас. Люди нашего образа мыслей чужды его душе, а люди, подобные мне, возможно, внушают ему отвращение. И многие из его последователей, наверное, столь же нетерпимы, как он. Но ведь и те изгнанники, которые некогда нашли прибежище в этой стране благодаря моему дяде, князю Иегуде ибн Эзре га-Наси, тоже сильно отличались от местных жителей, и сначала трудно было сказать, приживутся ли они здесь. Но они прижились. Они процветают и живут припеваючи. Я думаю, мы как-то уживемся с нашими франкскими братьями, если приложим к тому усилия.

Дон Эфраим, выглядевший совсем тщедушным в своем просторном одеянии, был глубоко озабочен. Он что-то подсчитывал в уме.

– Я очень гордился, – сказал он наконец, – что мы можем пожертвовать десять тысяч золотых мараведи на беженцев из Франции. Но если мы предложим им перебраться в наши края, они вряд ли смогут заработать на пропитание, и тогда нам придется взять на себя все заботы о них, и это на долгие годы, быть может, навсегда. Десяти тысяч мараведи надолго не хватит. К тому же с нас причитается саладинова десятина. Не забудь и о средствах для выкупа пленников. Наши запасы, предусмотренные для сей цели, уже истощились, но ведь к этому капиталу приходится прибегать все чаще. Для сынов Эдома, как и для сынов Агари, священная война – хороший предлог, чтобы заключать евреев под стражу и требовать огромные выкупы. Писание заповедует вызволять пленников. Соблюдать сию святую заповедь – наш первейший долг. Лучше бы нам в первую голову позаботиться об этом, а вовсе не о том, как наводнить страну тысячами бедняков из Франции. Последнее, конечно, было бы деянием милосердным, но в то же время необдуманным и безответственным, прости меня за откровенность.

Дон Иегуда, похоже, не обиделся на него.

– Я плохой толкователь Писания, – ответил он, – однако в ушах моих и в сердце моем звучат слова Моисея, учителя нашего: «Если же будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих, прими его и пусть живет с тобой»[74]. Впрочем, ради исполнения одной задачи нам не обязательно пренебрегать другой. Покамест в моих силах удержать Кастилию от священной войны, – слова дона Иегуды звучали дружелюбно и в то же время высокомерно, – толедской альхаме не грозит разорение. Ее доходов хватит на то, чтобы обеспечить хлебом и пристанищем несколько тысяч франкских беженцев, не посягая притом на выкупные деньги.

Cердце дона Эфраима все сильнее сжималось от страха. Этот гордец, дон Иегуда, закрывает глаза на грозящие опасности, а может быть, действительно о них не догадывается. И тут Эфраим не сдержался, он высказал самые сокровенные свои опасения.

– Брат мой и господин дон Иегуда, – молвил он, – подумал ли ты о том, сколь мощное оружие дашь ты в руки архиепископу? Он призовет на помощь все силы ада, лишь бы твои франкские евреи сюда не совались. Он обратится к главе изуверов, французскому королю. Он обратится к папе. Он будет проповедовать в церквах, он постарается восстановить против нас весь народ: дескать, по нашей вине в Кастилию, в разгар священной войны, нахлынули толпы нищих нехристей. Ты взыскан милостью короля, нашего государя. Но дон Альфонсо приклоняет свой слух и к советам архиепископа. Ныне идет священная война, и это на руку архиепископу, это усиливает его влияние. Ты, дон Иегуда, защитил от супостата наши фуэрос, наши вольности. Сие останется твоей вечной заслугой. Но сможешь ли ты быть для нас защитой и в будущем?

Слова Эфраима достигли цели. Дон Иегуда вновь ясно представил себе все трудности задуманного. Возможно, он переоценил свои силы? Но он быстро справился с нахлынувшими сомнениями, он, как и ожидал дон Эфраим, скрыл истинные чувства под маской высокомерия и сказал сухо:

– Вижу, мое предложение тебе не по душе. Однако давай условимся. Ты займешься сбором десяти тысяч золотых мараведи. А я добьюсь, чтобы король допустил в страну беженцев из Франции и даровал им необходимые права и свободы. Я все сделаю втихомолку, мне не потребуется поддержки со стороны альхамы, не потребуются молебствия в синагогах, не потребуются ваши жалобы и стоны, ваши делегации к королю. Предоставь все заботы мне, одному мне.

Иегуда видел, до какой степени огорчен его собеседник. Он не хотел обидеть дона Эфраима, поэтому ласково прибавил:

– Но если мой замысел удастся, если король согласится, тогда обещай мне, что и ты не воспротивишься. Сломи упрямство в душе своей и помоги мне свершить задуманное. Приложи к тому всю силу разума, дарованную тебе от Бога. – И он протянул дону Эфраиму руку.

Тот – вопреки собственной воле растроганный, но все еще колеблющийся – принял протянутую руку и сказал:

– Да будет так.

Пока король жил в Бургосе, в той атмосфере, что окружала донью Леонор, он почти забыл о Толедо и обо всем, что с ним связано. Покой и уверенность, царившие в бургосском замке, благотворно действовали на Альфонсо. Теперь у него был сын и наследник. Король был глубоко удовлетворен.

Но наконец его советники настояли на том, что пора возвращаться в Толедо, – ведь он многие недели и месяцы провел вдали от своей столицы.

Как только башни Бургоса остались позади, короля вновь охватило беспокойство. Над ним по-прежнему тяготело проклятие: он обречен на вечное ожидание, ему не дано расширить пределы своего королевства. Шестой и Седьмой Альфонсо – те оба носили императорскую корону, об их великих деяниях были написаны поэмы. А про его свершения пока что сложили два-три жалких романса.

Стоило ему издали завидеть скалу, на которой возвышался Толедо, как в его душе проснулось буйное нетерпение. И в первый же день король призвал своего эскривано – ведь с этим человеком ему приходилось торговаться о том, сможет ли он выполнить свой рыцарский долг и начать войну.

Иегуда, в свою очередь, с нетерпением дожидался возвращения короля. Он рассчитывал при первой же возможности доложить о своем смелом замысле и добиться, чтобы король издал эдикт, разрешающий франкским евреям переселиться в Кастилию. Он измыслил веские доводы. В стране наблюдается оживление и хозяйственный подъем, повсюду требуются руки, нужно привлечь новых людей, переселенцев, как во времена Шестого и Седьмого Альфонсо.

И вот наконец дон Иегуда стоял перед королем и докладывал. Он опять мог похвалиться успехами: поступления в казну были отрадно высокими, еще три города были изъяты из владений грандов и перешли в ведение короны. Новые многообещающие торговые и хозяйственные начинания возникали в разных концах страны, а также в самом Толедо и его окрестностях. Тут тебе и стеклодувная мастерская, и гончарная, тут тебе и кожевенное производство, и бумажная мануфактура, не говоря уже об успехах монетного двора и королевского коннозаводства.

Иегуда излагал все это с видимым подъемом, а сам тем временем обдумывал, уместно ли прямо сейчас сказать королю о великом, созревшем у него в голове замысле. Но дон Альфонсо хранил молчание, и лицо его было непроницаемо.

Иегуда продолжал свой доклад. Он почтительно осведомился, заметил ли государь, возвращаясь в Толедо, большие стада в окрестностях Авилы. Пастбища теперь используются более разумно, так как для скотоводов введены общеобязательные правила. А не улучил ли дон Альфонсо на обратном пути свободную минуту, чтобы осмотреть новые посадки тутовых деревьев для шелкопрядилен?

Король наконец-то раскрыл рот. Да, ответил он, он видел и тутовые деревья, и стада, и еще многое другое, что свидетельствует о предприимчивости его эскривано.

– Ну и хватит утомлять меня подробностями, – вдруг ни с того ни с сего набычился он. – Твои заслуги всем известны и всеми признаны. Меня сейчас интересует только одно: когда же я наконец буду избавлен от позорного пятна? Когда смогу вступить в священную войну?

Иегуда не ожидал, что королевская милость так быстро сменится враждебностью. Горько и тревожно было сознавать это, но ничего не поделаешь, разговор о переселенцах-евреях придется отложить. И все же Иегуда не смог отказать себе в удовольствии хоть что-то возразить.

– Вопрос, когда ты сможешь вступить в войну, государь, – сказал он, – не только денежный. С казной у нас все в порядке. – И продолжил вызывающим тоном: – Как только будет достигнуто соглашение с другими испанскими государями, а главное с Арагоном, как только все вы решитесь выставить против халифа войско, объединенное под одним началом, ты, государь, сможешь внести даже больший вклад в общую копилку, чем от тебя ожидают. За деньгами дело не станет, они будут у тебя хоть завтра, если понадобится. В этом не сомневайся.

Альфонсо наморщил лоб. Вечно этот еврей кормит его всякими издевательскими «если бы» и «как только». Ничего не ответив дону Иегуде, почтительно замершему на месте, король стал расхаживать из угла в угол. Затем, без всякого перехода, вдруг спросил через плечо:

– А как там дела с Галианой? Перестройка, наверное, скоро будет завершена?

– Она завершена, – гордо ответил Иегуда, – мой Ибн Омар сделал из старой развалины не дворец, а просто загляденье. Если пожелаешь, государь, дней через десять, самое позднее через три недели, ты сможешь там поселиться.

– Может быть, и пожелаю, – небрежно бросил Альфонсо. – Во всяком случае, мне хочется видеть, что вы там сделали. Съезжу туда в четверг, а может быть, и раньше. Я тебя извещу. Ты будешь моим проводником. И донья Ракель пусть тоже поезжает с нами, – прибавил он, стараясь говорить все так же небрежно.

Иегуда был глубоко поражен. В душе зародились опасения, как и тогда, после необычного приглашения дона Альфонсо.

– Как прикажешь, государь, – ответил он.

В назначенный час Иегуда и Ракель ожидали короля у ворот Уэрты-дель-Рей. Дон Альфонсо приехал без опоздания. Он отвесил глубокий, подчеркнуто вежливый поклон донье Ракели и дружелюбно поздоровался со своим эскривано.

– Ну давай показывай, что вы тут понаделали, – произнес он с нарочитой беспечностью.

Они медленно двинулись через парк. Грядок с овощами уже не было, на их месте красовались цветы, деревца, со вкусом устроенные боскеты. Небольшую рощицу оставили, как она была. А тихий пруд соединили с Тахо узкой протокой, через которую было перекинуто несколько мостиков. Кругом росли апельсиновые деревья, а еще – заботливо окультуренные лимонные деревья с необычайно крупными плодами, каких до сих пор не знали в христианских странах. Иегуда не без гордости указал королю на эти фрукты: мусульмане называли их адамовыми плодами: именно ради того, чтобы отведать их, Адам преступил Божью заповедь.

По широкой, усыпанной гравием дорожке они направились ко дворцу. Над входом, как и над воротами парка, была помещена арабская надпись: «Алафиа – благословение и мир». Они осмотрели покои. Вдоль стен тянулись диваны, с галереек устроенных по верху стен, свисали гобелены, полы были устланы прекрасными коврами, журчание воды навевало прохладу. Мозаики на фризах и потолках еще не были закончены.

– Мы не решились, – пояснил дон Иегуда, – выбрать стихи и изречения, не испросив твоего согласия. Ждем твоих распоряжений, государь.

Было заметно, что дворец произвел сильное впечатление на дона Альфонсо, хоть тот и ограничивался односложными ответами. Обычно король не обращал внимания на внешние и внутренние красоты замков и жилищ. Но сейчас он на все смотрел умудренными глазами. Еврейка права: его бургосский кастильо чудовищно угрюм, а обновленная Галиана прекрасна и удобна. И все же бургосский кастильо ему больше по нраву: тут, посреди размягчающей роскоши, ему было как-то неуютно. Он заставлял себя произносить вежливые слова, слова благодарности, однако мысли его блуждали где-то далеко, и слова становились все скупее. Донья Ракель тоже говорила мало. Постепенно молчаливость передалась и дону Иегуде.

Патио больше напоминал сад, чем двор. Тут тоже была большая чаша с бившим посередине фонтаном, вокруг тянулись аркады, в которых были помещены матовые зеркала, и сад, отражаясь в них, казался бесконечным. С невольным удивлением король не мог не признать, сколь многое сумели сделать эти люди за короткий срок.

– А ты, госпожа моя, – вдруг обратился он к Ракели, – ты не бывала здесь, пока шло переустройство?

– Нет, государь, – ответила девушка.

– Не очень-то любезно с твоей стороны, – заметил Альфонсо, – ведь я же просил твоего совета.

– Мой отец и Ибн Омар гораздо лучше меня разбираются в искусстве строительства и внутреннего убранства, – возразила Ракель.

– А нравится тебе Галиана – такая, какой она стала теперь? – спросил Альфонсо.

– Они выстроили тебе прекрасный дворец, – не скрывая восторга, ответила Ракель. – Он совсем такой, как волшебные дворцы в наших сказках.

Король подумал: «„Как в наших сказках“, – обмолвилась она. Она все еще чужая в моей стране – и все время дает мне понять, что там, где она, чужой я».

– Все ли здесь так, как ты себе представляла? – спросил он. – Хоть какую-нибудь мелочь ты бы, наверное, распорядилась сделать по-другому. Не желаешь дать мне никакого совета, даже самого маленького?

Ракель слегка удивленно, но без смущения взглянула на нетерпеливого короля.

– Хорошо, скажу, раз ты приказываешь, государь, – ответила она. – Мне не нравятся зеркала в аркадах. Мне не нравится видеть свое отражение, повторяемое каждым зеркалом, и становится немного не по себе, когда я смотрю и вижу перед собой тебя, и отца, и деревья, и водомет, но одновременно вижу и ваши отражения.

– Тогда уберем зеркала, – решил король.

Водворилось неловкое молчание. Они сидели на каменной скамье. Дон Альфонсо не смотрел на Ракель, однако видел ее отражения в зеркалах аркады. И пристально их разглядывал. Он видел ее как в первый раз. Так вот она какая – бойкая и задумчивая, знающая и наивная, гораздо моложе, чем он, и гораздо старше. Спроси его кто две недели назад, в Бургосе, думал ли он о ней все это время, он с чистой совестью ответил бы: нет. Но это было бы ложью – он так и не смог вытравить ее из сердца.

Изучающим взором он продолжал разглядывать ее в зеркале. Худенькое лицо с большими голубовато-серыми глазами, смотревшими из-под черных прядей волос, казалось чистосердечным, немного детским, но за невысоким лбом наверняка скрываются разные соблазнительные мысли. Нехорошо, что в сердце своем он не расставался с ней даже в Бургосе. «Алафиа – благословение и мир» – приветствовал его новый дворец, и все-таки нехорошо, что он затеял это переустройство. Попрекнувший его дон Мартин был прав: мусульманская роскошь не подобает христианскому рыцарю, особенно теперь, во время крестового похода.

Как-то раз дон Мартин растолковал ему, что переспать с обозной девкой – грех небольшой, с мусульманской пленницей – менее простительный, а с благородной дамой – еще менее простительный. Переспать с еврейкой наверняка тяжелее всех прочих грехов.

Донья Ракель первой прервала гнетущее молчание. Она старалась говорить весело:

– Позволь узнать, государь, какие стихи ты выберешь для фризов. С надписями дом преисполнится смысла. А какие письмена ты предпочтешь – латинские или арабские?

Дон Альфонсо размышлял сам с собой: «Ишь сколько в ней гонору! Ничем не смущается, гордится собой, своим умом и вкусом. Ну да ничего, я с ней совладаю. И пускай дон Мартин говорит что угодно. Когда-нибудь я все-таки отправлюсь в крестовый поход, и все грехи мне будут отпущены». Вслух он сказал:

– Думаю, госпожа моя, что не стоит мне выбирать стихи и не стоит решать, какие буквы здесь использовать – латинские, арабские или еврейские. – И обратился к Иегуде: – Позволь мне, мой эскривано, высказаться с той же откровенностью, с какой однажды высказалась донья Ракель в Бургосе. То, что вам удалось сделать, прекрасно и впечатляюще. Художники и знатоки вас похвалят. Только мне это все не нравится. Я говорю это вовсе не в укор. Напротив, я изумлен, как хорошо и быстро вы все выполнили. И ты будешь прав, если возразишь: «Ты сам мне так повелел, я всего лишь повиновался». Объясню тебе, в чем тут дело: когда я дал тебе повеление, мне хотелось, чтобы дворец стал как раз таким. Но теперь я долгое время провел в Бургосе, в моем старом суровом замке, в котором нашей донье Ракели показалось так неуютно. Зато сейчас мне неуютно в этом дворце. И сдается мне, даже если будут убраны зеркала, а стены украсятся мудрейшими стихами, я все равно буду чувствовать себя неуютно.

– Крайне сожалею, государь, – с наигранным равнодушием ответил дон Иегуда. – В переустройство вложено много труда и денег, и меня глубоко огорчает, что необдуманное слово, однажды сказанное моей дочерью, побудило тебя отстроить жилище, которое тебе не по душе.

«Со стороны дона Мартина было большой дерзостью попрекать меня тем, что я решил соорудить мавританский дворец, – размышлял про себя король. – И я не буду у него спрашиваться, спать мне или не спать с еврейкой».

– Ты быстро обижаешься, дон Иегуда ибн Эзра, – сказал он, – ты человек гордый, не отрицай того. Когда я хотел дать тебе в качестве альбороке кастильо де Кастро, ты отклонил мое предложение. А ведь мы тогда заключили с тобой крупную сделку, а крупная сделка требует и весомого подарка. Придется тебе загладить промашку, мой эскривано. Дворец этот не по мне – и виноват в том один только я, как я только что тебе объяснил. Дворец этот чересчур роскошен для солдата. Но вам он нравится. Так позволь же подарить его вам.

Лицо Иегуды стало бледным, но еще сильней побледнела донья Ракель.

– Знаю, – продолжал король, – у тебя есть дом, и лучшего ты себе не желаешь. Но может статься, здешнее жилище придется по нраву твоей дочери. Кажется, Галиана когда-то была дворцом мусульманской принцессы? Здесь твоя дочь будет чувствовать себя хорошо, и этот дом ее достоин.

Слова звучали учтиво, но лицо говорившего было мрачно. Лоб короля прорезали глубокие морщины, пронзительно-светлые глаза смотрели на донью Ракель чуть ли не с ненавистью.

Он оторвал взгляд от девушки, вплотную подошел к дону Иегуде и, глядя ему в лицо, произнес негромко, но твердо, напирая на каждое слово, – так, чтобы Ракель все слышала:

– Пойми меня, я хочу, чтобы твоя дочь поселилась здесь.

Дон Иегуда стоял перед королем в почтительной позе, но глаз он не опустил, и во взгляде его светились гнев, гордость, ненависть. Дону Альфонсо не дано было проницать глубоко в чужие души. Но на этот раз, стоя лицом к лицу со своим эскривано, он угадал, какие чувства бушуют у того в груди, и на какую-то долю секунды король пожалел, что разгневал этого человека.

Повисло тяжелое молчание, все трое ощущали эту недобрую тишь почти физически. Затем Иегуда с усилием выговорил:

– Ты оказал мне много милостей, государь. Но не надо засыпать меня милостями так, чтобы я задохнулся.

– Когда-то я простил, что ты отверг мое альбороке, – ответил дон Альфонсо. – Но не прогневай меня во второй раз. Я хочу подарить тебе и твоей дочери этот дворец. Sic volo, – сказал он твердо, разделяя слова, и повторил по-кастильски: – Я так хочу! – Внезапно с вызывающей вежливостью он обернулся к девушке. – Ты не поблагодаришь меня, донья Ракель?

Ракель ответила:

– Перед тобой стоит дон Иегуда ибн Эзра. Он твой верный слуга, и он мой отец. Дозволь мне просить его о том, чтобы он ответил тебе за меня.

Исполненный ярости и нетерпения и в то же время беспомощный, король переводил взгляд с Иегуды на донью Ракель, а с доньи Ракели на Иегуду. Нет, они непозволительно дерзки! В их обществе он сам себе напоминает докучливого просителя!

Наконец дон Иегуда сказал:

– Дай нам время, государь, чтобы мы могли подыскать слова для подобающего ответа и почтительной благодарности.

На обратном пути Ракель сидела в паланкине, Иегуда, верхом на лошади, ехал рядом. Она ждала, когда же отец объяснит ей, что сейчас случилось. Что бы он ни сказал, как бы ни решил, все будет правильно.

Еще тогда, в кастильо Ибн Эзра, ее смутило высказанное королем «странное» пожелание. Но ведь то приглашение не имело последствий, и это успокоило ее, хоть и разочаровало немножко. Новое приглашение дона Альфонсо наполнило ее грудь тревожным, но сладким ожиданием. Однако то, как повел он себя сейчас, с какой бесцеремонностью, необузданностью, властностью заявил о своем желании, стало для Ракели жестоким ударом. Какая уж тут куртуазность! Этот мужчина хочет обнимать ее, целовать ее своими бесстыдными губами, возлечь с ней. И он не просит, он требует: sic volo!

В Севилье мусульманские рыцари и поэты не раз заводили с Ракелью галантные беседы, но как только речи их становились смелее, девушка робела и замыкалась в себе. И когда дамы, находясь одни, начинали болтать об изысканных способах любви и наслаждений, она приходила в смущение и слушала неохотно, даже со своей подружкой Лейлой она о подобных вещах говорила только намеками. Совсем другое дело, когда в стихах воспевалась любовная страсть, лишающая рассудка мужчин и женщин, или когда сказочники, закрыв глаза, повествовали о том же и на лицах их был написан восторг – тогда в душе Ракели вставали волнующие, смущающие картины.

Христианские рыцари тоже немало говорили о любви, о служении даме сердца. Но то были пустые преувеличения, чистейшей воды куртуазия, а их любовные стихи были какими-то чопорными, холодными, ненастоящими. Правда, изредка Ракель пыталась вообразить себе: что, если бы один из этих господ, облаченных в железные доспехи или тяжелую парчу, вдруг скинул свои одежды и обнял женщину? От этих мыслей у нее захватывало дух, но тут же все это снова казалось ей забавным, а в забавном растворялось все щекотливое и смущающее.

И тут вдруг этот король. Она видела его рыжеватую бороду с голым, выбритым кружком вокруг рта, она видела его светлые неукротимые глаза. Она слышала, как он произнес, не громко, но притом так, что каждое слово ударом молота отдавалось в ушах и в сердце: «Я так хочу!» Она была не робкого десятка, и все же голос Альфонсо испугал ее. Но было тут и нечто большее. Его голос – голос короля – проникал в самое сердце. Он приказывал. Наверное, таков его способ быть куртуазным; этот способ не назовешь благородным и нежным, зато он мужествен и, уж конечно, не смешон.

И вот он повелел: люби меня! Эти слова потрясли ее до глубины сердца. Теперь она оказалась в роли третьего брата, который стоял перед пещерой и не знал, покинуть ли ему ясный свет дня, войти ли под своды пещеры, откуда исходит тусклое золотое сияние. В пещере обитал повелитель добрых духов, но там же притаилась и всеуничтожающая смерть. Кого же встретит там третий брат?

Отец ехал рядом, его лицо было невозмутимо. Как хорошо, что у нее есть отец. Слова короля означали, что ей совсем скоро придется во второй раз переменить свое существование. И решение здесь было за отцом. Его присутствие, его ласковый внимательный взгляд помогали ей держаться уверенней.

Но дона Иегуду, хоть лицо его оставалось спокойно, терзали противоречивые мысли и ощущения.

Ракель, свою Ракель, свою дочь, свою нежную, умную Ракель, невинную, как цветок, – он должен отдать ее этому человеку!

Дон Иегуда вырос в исламской стране, где обычай и закон дозволяли мужчине иметь по нескольку жен, а вдобавок и наложниц. Младшие жены пользовались многими правами, быть наложницей знатного человека было, пожалуй, даже почетно. Но никому бы и в голову не пришло, что такой большой человек, как купец Ибрагим, может отдать свою дочь в наложницы – хотя бы даже в наложницы эмиру.

Сам дон Иегуда никогда по-настоящему не любил иной женщины, помимо своей жены, матери Ракели. Та погибла по вине нелепой случайности вскоре после рождения сына Алазара. Впрочем, по натуре своей дон Иегуда был мужчиной чувственным, даже при жизни супруги у него были другие женщины, а после ее смерти – даже очень много. Однако он не допускал, чтобы Ракель или Алазар увидели этих женщин. Он развлекался с танцовщицами из Каира и Багдада, со шлюхами из Кадиса, славившимися своей опытностью в любовных утехах, но вслед за тем он часто испытывал пресыщение и всегда омывался в проточной воде, прежде чем снова предстать пред чистым ликом дочери. Нет, не может он допустить, чтобы его Ракель делила ложе с грубым рыжеволосым варваром!

Представители рода Ибн Эзров славились тем, что заботились о благе своего народа больше всех других сефардских евреев. Ибн Эзры смиряли свою гордыню и даже принимали на себя уничижения, когда речь шла о благе Израиля. Но одно дело – унизиться самому, а совсем другое – предать на поругание собственную дочь.

Иегуда знал, этот Альфонсо не потерпит, чтобы ему перечили. А значит, оставался выбор – или отдать королю дочь, или бежать. Бежать далеко, прочь из христианских краев, ибо в королевствах Европы страсть дона Альфонсо обязательно настигла бы его и его дитя. Оставалось бежать далеко на Восток, в какую-нибудь из мусульманских стран, где евреям пока еще живется спокойно под защитой султана Саладина. Да, он возьмет детей, и они, все трое, уйдут отсюда нищими и голыми, унося с собой лишь бремя долгов, ибо все свои деньги Иегуда вложил в предприятия дона Альфонсо. Нищим беглецом, каким пришел к нему рабби Товия, в недолгом времени явится он сам в Каср-эш-Шама, к богатым и могущественным каирским евреям.

Предположим, он вырвет из сердца гордыню, он смиренно примет разорение, нищету, изгнание. Только вправе ли он так поступить? Если он убережет дочь от позора и она не смешает свою кровь с неверным, гнев дона Альфонсо обратится на всех евреев. Тогда толедские евреи не смогут помочь франкским собратьям, они даже себе самим не смогут помочь. Альфонсо наверняка предоставит архиепископу взимать саладинову десятину и отнимет у альхамы ее былые права. И тогда евреи станут говорить: «Иегуда, мешумад, сгубил нас». А еще они скажут: «Один Ибн Эзра нас спас, но сей Ибн Эзра нас сгубил».

Так что же ему делать?

А Ракель ждала. Он отчетливо ощущал, с каким напряжением девушка в паланкине ожидала от него каких-то слов. И мысленно прочитал молитву от великой беды: «О Аллах! Поистине я прибегаю к Тебе в нужде и отчаянии. Огради меня от слабости и нерешительности, от собственной трусости и подлости. Огради меня от притеснения людей». Затем он сказал:

– Нам, дочь моя, предстоит нелегкое решение. Мне необходимо все обдумать самому, прежде чем говорить с тобой.

Ракель ответила:

– Как прикажешь, отец. – А про себя подумала: «Если ты решишь покинуть сию страну, это будет благой выбор, но если решишь остаться, это тоже будет благой выбор».

Поздно вечером Иегуда сидел один у себя в библиотеке и при мягком свете лампы читал Священное Писание.

Он читал о жертвоприношении Исаака. Бог позвал: «Авраам!», и тот ответил: «Вот я!» – и был готов принести в жертву своего единственного, любимого сына.

Иегуда подумал о том, что собственный его сын Алазар все больше и больше отстранялся от отца. Юношу взманила рыцарская жизнь в королевском замке, он отвернулся от иудейских и арабских обычаев и мудрости. Впрочем, другие пажи неоднократно давали понять ему, еврею, что он там чужой. Однако, казалось, отпор только разжигал в нем желание полностью уподобиться им, и очевидная благосклонность короля поддерживала в Алазаре такой настрой.

Довольно и того, что этот Альфонсо забрал у него сына. Нельзя допустить, чтобы он отнял и дочь. Иегуда не мог себе представить, как жить дальше в этом доме, если умная, веселая Ракель уйдет отсюда.

Он развернул другой свиток Писания и стал читать про Иеффая, который был сыном блудницы и разбойником, однако, когда пришла беда, сыны Израиля избрали его своим начальником и судией. И, отправляясь в поход против врагов, сынов Аммоновых, он дал обет Господу и сказал так: «Если Ты предашь аммонитян в руки мои, Адонай, то по возвращении моем с миром от аммонитян, что выйдет из ворот дома моего навстречу мне, будет Господу, и вознесу сие на всесожжение»[75]. И когда победил он сынов Аммоновых, он возвратился в дом свой, и вот дочь его вышла навстречу ему с бубном и плясками, а кроме нее, не было у него ни сыновей, ни дочерей. И когда он увидел ее, разодрал он одежду свою и сказал: «Ах, дочь моя! Ты сразила меня, и ты в числе нарушителей покоя моего». И он совершил над нею обет свой, который дал.

Тут дону Иегуде представилось худое, бледное, унылое, померкшее лицо рабби Товии. Он вспомнил, как тот рассказывал на своем тягучем диалекте, своим проникающим в душу голосом о том, что во франкских землях отцы приносили в жертву сыновей, а женихи – невест. И все это во славу единого, великого имени Господа.

От него требуют другого. Это и легче, и труднее – принести дочь в жертву похоти христианского государя.

На другое утро дон Иегуда пришел к своему другу Мусе и сказал ему без околичностей:

– Христианский король возжелал мою дочь, чтобы спать с нею. Обещает подарить ей дворец Галиана, который я выстроил по его повелению. Мне остается либо бежать, либо отдать ему дочь. Если я покину страну, он станет чинить притеснения евреям, находящимся в его владениях. Тогда нечего и думать о том, чтобы бесчисленные евреи, которых преследуют в землях франкского короля, нашли приют в Кастилии.

По лицу собеседника Муса видел, что тот смущен и растерян, ибо перед Мусой, своим другом, Иегуда сбрасывал маску невозмутимости. И Муса сказал себе: «Он прав. Если воспротивится воле короля, под угрозой окажется не только он сам и его дочь – опасность нависнет и надо мной, и над всеми толедскими евреями, и над этим благочестивым, мудрым, хоть и слегка сумасбродным рабби Товией, и над всеми теми, о ком хлопочет Товия, а их великое множество. Вдобавок, если Иегуды не будет в числе королевских советников, большая война придет раньше». Затем Муса подумал: «Он любит дочь и не желает давать ей пагубных советов и уж тем более не желает ее принуждать. И все же ему хочется, чтобы она осталась и покорилась мужчине. Он внушает себе, что стоит перед тяжким выбором, но ведь на самом-то деле он давно уже выбрал свою стезю, ему хочется остаться, не хочется бежать отсюда куда-то на чужбину, в неизвестность и нищету. Если бы он не желал остаться, он бы сразу сказал: „Бежим!“ Я бы тоже предпочел остаться здесь, мне очень не хочется снова отправляться в изгнание, снова скитаться нищим в чужих краях».

Муса разделял воззрения мусульман на любовь и наслаждения. Утонченное, одухотворенное «любовное служение», воспеваемое христианскими поэтами и рыцарями, казалось ему вымыслом, самообманом; у арабских поэтов любовь была осязаемой, реальной. Иногда в их произведениях юноши тоже умирали от любви, а девушки чахли в тоске по любимому, но они не видели большой беды в том, что мужчина разок-другой переспит с чужой женщиной. Любовь – дело чувств, а не ума или духа. Радости любви велики, но все-таки это смутные, темные наслаждения, несравнимые с просветленным блаженством исследования и познания.

В душе его друг Иегуда, пожалуй, тоже понимает, что жертва, которой требуют от Ракели, не так уж и чудовищна. Но если сейчас Муса не убедит его разумными доводами, Иегуда, упиваясь величием своей души и чувством долга, все-таки примет неверное решение и покинет Толедо ради спасения дочери. Но возможно, такое спасение не принесет ей счастья. Какая судьба уготована Ракели, не стань она наложницей короля? Если все обернется благополучно, Иегуда выдаст ее за сына какого-нибудь откупщика или другого богатого человека. Разве не лучше для Ракели изведать большие радости и большие страдания, выбрать высокий жребий, а не скучное, посредственное существование? Начертанное на стене арабское изречение напоминало: «Не ищи приключений, но и не убегай от них». А ведь Ракель – дочь своего отца, и, дай ей выбор между ординарной, блеклой жизнью и неверным, но манящим блистательным жребием, она бы выбрала второе.

И Муса сказал:

– Спроси ее, Иегуда. Спроси свое дитя.

Иегуда недоверчиво возразил:

– Я должен взвалить ответственность на плечи девочки? Она хоть и умна, да только что она знает о жизни? А ведь от ее решения зависит судьба тысяч и тысяч людей!

Муса ответил ясно и понятно, в самом прозаическом, деловом тоне:

– Спроси ее, так ли уж противен ей этот человек. А если нет, то и оставайся. Ты же сам сказал: если вы с ней покинете Толедо, многим придется несладко.

Иегуда смотрел мрачно и гневно. Он возразил:

– Выходит, я должен заплатить за благополучие тысяч людей, сделав собственную дочь блудницей?

Муса сказал себе: «Вот он стоит передо мной, исполненный праведного негодования, а сам хочет, чтоб я выбил у него из головы это праведное негодование и всю его расхожую мораль. В душе он твердо решил остаться. Ему необходимо действовать, его так и тянет действовать, ему не по себе, когда он бездеятелен. А действовать с таким размахом, к какому он привык, можно, только обладая властью. Но власть у него будет, только если он останется здесь. Может быть, в глубине души (хоть, впрочем, он в этом ни за что не признается даже самому себе) – да, в глубине души он даже считает большой удачей, что король воспылал страстью к его дочери. Может быть, он уже мечтает о том, сколько благ удастся извлечь из похоти короля – как для процветания Кастилии, так и для евреев, – а заодно о том, как усилится его собственная власть». Муса смотрел на друга, в душе горько посмеиваясь.

– Ну и разбушевался ты, однако, – сказал он. – Блуд, говоришь ты. Но если бы король хотел сделать из нашей Ракели блудницу, он сошелся бы с ней тайком. Вместо того он, христианский король, предлагает ей поселиться в Галиане – ей, еврейке! И это теперь, во время священной войны!

Слова друга смутили Иегуду. В ту минуту, когда он стоял лицом к лицу с доном Альфонсо, в груди его кипели гнев и ненависть, вызванные грубой необузданностью короля, но в то же время Иегуда не мог не чувствовать какого-то неприязненного уважения к этому гордецу, к безудержной силе его желания. Муса прав: это ужасающе сильное желание было чем-то бо`льшим, чем похоть.

– В этой стране не принято обзаводиться младшими женами вдобавок к старшей, – возразил Иегуда уже без особого жара.

– Что же, тогда король введет это в обычай, – ответил Муса.

– Не годится, чтобы моя дочь стала чьей-то наложницей, пусть даже наложницей короля, – сказал Иегуда.

Муса ответил:

– Наложницы праотцев стали родоначальницами ваших племен. А что скажешь ты об Агари, наложнице Авраама? Она родила сына, которому суждено было стать родоначальником самого могущественного народа на земле, и имя ему было Измаил.

Поскольку Иегуда молчал, Муса снова, еще более настойчиво дал ему тот же совет:

– Спроси свою дочь, так ли уж противен ей этот человек.

Иегуда поблагодарил друга и вышел.

И призвал он свою дочь, и сказал ей так:

– Испытай сердце свое, дитя, и будь со мной откровенна. Представь себе, что ты будешь во дворце Галиана и этот король явится к тебе. Почувствуешь ли ты к нему отвращение? Если ты скажешь: «Этот человек противен мне», тогда я возьму тебя за руку, позову брата твоего Алазара, и мы уйдем отсюда. Пройдя через северные горы, мы достигнем области графа Тулузского, а оттуда направимся дальше, через многие земли, во владения султана Саладина. А этот человек – пусть он себе беснуется, и пусть гнев его поразит тысячи.

В душе своей Ракель чувствовала и гордое смирение перед судьбой, и безудержное любопытство. Она была счастлива, ведь теперь она тоже в числе избранников, как и ее отец, – Аллах отметил ее перстом своим, и грудь ее переполняло почти непереносимое чувство ожидания. Она сказала:

– Этот человек, этот король мне не противен.

Иегуда остерег ее:

– Поразмысли как следует, дочь моя. Может случиться, много бед навлечешь ты на свою голову этими словами.

Но донья Ракель повторила:

– Нет, отец, король мне не противен.

Однако, вымолвив такие слова, она без чувств упала на ковер. Иегуда похолодел от страха. Он стал шептать ей на ухо стихи из Корана, он кликнул кормилицу Саад и служанку Фатиму, он велел уложить девушку в постель, вызвал к ней Мусу-лекаря.

Но когда Муса явился в покои Ракели, чтобы оказать ей помощь, она уже спала – спала тихим, глубоким, явно здоровым сном.

Теперь, когда решение было принято, Иегуда расстался со своими сомнениями, он твердо верил: ему удастся исполнить задуманное. Лицо его так и сияло беззаботной отвагой, а рабби Товия то и дело поглядывал на Иегуду с упреком и огорчением. Как может сын Израиля испытывать радость в сию страшную годину бедствий! Но Иегуда сказал ему:

– Укрепи свое сердце, учитель мой и господин, ждать осталось недолго, скоро я принесу тебе радостную весть для наших братьев.

Донья Ракель в иные минуты тоже вся светилась от радости, но порой погружалась в задумчивость, замыкалась в себе – ее душа была охвачена ожиданием. Кормилица Саад лезла с расспросами, убеждала Ракель поведать, что с ней такое творится, но та ей ничего не говорила, и старуха на нее дулась. Спала Ракель по-прежнему хорошо, однако подолгу не могла заснуть, и, когда она лежала без сна, ей все слышался голос подружки Лейлы: «Бедняжка!», а еще ей слышались властные слова дона Альфонсо: «Я так хочу». Но ведь Лейла – маленькая глупая девочка, а дон Альфонсо – доблестный рыцарь и государь.

На третий день дон Иегуда сказал:

– Сегодня я сообщу королю о нашем решении, дочь моя.

– Можно я попрошу тебя кое о чем, отец? – спросила Ракель.

– Говори смело, – ответил дон Иегуда.

– Мне хотелось бы, – сказала Ракель, – чтобы еще до того, как я переселюсь в Галиану, на стенах дворца были размещены изречения, которые в нужную минуту наставили бы меня на путь истинный. Прошу тебя, отец, выбери эти изречения сам.

Просьба Ракели тронула Иегуду.

– Подумай, – заметил он, – пройдет целый месяц, прежде чем работа над фризом и надписями будет окончена.

Донья Ракель ответила с улыбкой, исполненной печали и радости:

– Именно так я и думала, отец. Сделай одолжение, позволь мне побыть это время с тобой.

Дон Иегуда обнял дочь, крепко прижал ее голову к своей груди и сверху заглянул ей в лицо. И надо же! На лице дочери он прочел то же отчаянно-счастливое ожидание, какое переполняло его самого.

Ворота кастильо Ибн Эзра распахнулись, и показалась торжественная процессия во главе с секретарем дона Иегуды, Ибн Омаром. На плечи носильщиков и спины мулов были навьючены всевозможные сокровища: изумительные ковры, драгоценные вазы, мечи и кинжалы наилучшей ковки, благородные пряности; под уздцы вели двух чистокровных лошадей, а еще несли три кувшина, до краев наполненные золотыми мараведи. Караван пересек рыночную площадь, Сокодовер, и двинулся к королевскому замку. Зеваки глазели и удивлялись: какой роскошный караван с подарками!

В замке дежурный камергер доложил королю:

– Посольство прибыло.

Альфонсо, в большой растерянности, спросил:

– Какое еще посольство?

Король оторопел от изумления, когда увидел сокровища, вносимые в покои замка. Подарки, присланные Ибн Эзрой, несомненно, должны были служить ответом на требование короля. Ответ был иносказательный, как принято у неверных. Еврей, как всегда, выражался загадками; его иносказание было слишком тонко, дон Альфонсо его не понял.

Он распорядился, чтобы Ибн Эзра пришел в замок.

– На кой черт ты мне прислал всю эту раззолоченную дребедень? – напустился на Иегуду король. – Хочешь подкупить меня в пользу твоих обрезанных? Это плата за то, чтобы я не участвовал в священной войне? Ожидаешь, что я совершу еще какое-нибудь подлое ренегатство? Умопомрачительная наглость!

– Не взыщи, дон Альфонсо, – невозмутимо отвечал ему Иегуда, – если твой верный слуга не понимает, чем мог он тебя прогневить. Ты предложил мне, недостойному, и моей дочери сказочно роскошный подарок. У нас в обычае отвечать на подарок подарком. Я не пожалел труда, выбрал лучшие из моих богатств, дабы они порадовали твой взор.

Альфонсо нетерпеливо спросил:

– К чему столько околичностей? Лучше скажи ясно, так чтобы рыцарь-христианин тебя понял: придет твоя дочь в Галиану?

Стоя с евреем чуть ли не нос к носу, король выпалил эти слова прямо ему в лицо. Иегуду душил стыд. Про себя он думал: «Вдобавок ко всему король хочет, чтобы я скупыми и ясными словами подтвердил, что мое дитя ляжет к нему в постель, пока его королева сидит одна, далеко и высоко, в своем холодном Бургосе. Собственными устами должен я произнести грязные, унизительные слова, и это я-то, Иегуда ибн Эзра! Однако этот удалец мне за все заплатит. Да, вопреки своей воле за все заплатит добрыми делами!»

А в голове дона Альфонсо стучало: «Я горю. Я умираю. Заговорит он, в конце-то концов, или нет, этот пес паршивый! И как он на меня смотрит! Не по себе становится, когда он так на тебя смотрит».

Но вот Иегуда согнул спину в поклоне. Склонившись совсем низко, он одной рукой коснулся земли и произнес:

– Моя дочь переедет в Галиану, государь, ибо ты так велишь.

Злость дона Альфонсо мигом улеглась. Его широкое лицо вдруг просветлело, озарилось безмерным, мальчишеским восторгом.

– Вот и превосходно, дон Иегуда! – воскликнул он. – Какой отрадный день!

Он радовался так по-детски, так искренне, что Иегуда почти примирился с ним.

– У моей дочери одна-единственная просьба, – сказал он королю. – Она хочет, чтобы надписи на фризах были выполнены еще до того, как она вновь войдет во дворец Галиана.

Дон Альфонсо снова посмотрел недоверчиво и спросил:

– Ну что опять за выдумки? Хотите провести меня всякими хитрыми отговорками?

Дон Иегуда с горечью подумал о праотце Иакове, которому пришлось служить за Рахиль семь долгих лет и еще семь, а этот человек не хочет обождать и семи недель. Печалясь в сердце своем, Иегуда ответил откровенно:

– Моя дочь чуждается хитрости и коварства, дон Альфонсо. Только прошу тебя, пойми, что донье Ракели хочется еще немного пожить под защитой отца, прежде чем она вступит на новую стезю. Прошу тебя, постарайся понять, как отрадно ей будет в новой соблазнительной обстановке бросить взгляд на старые привычные мудрые речения.

Альфонсо спросил охриплым голосом:

– Сколько времени уйдет на надписи?

Иегуда ответил:

– Не пройдет и двух месяцев, как дочь моя будет в Галиане.

Часть вторая

И заперся он с той еврейкой, и длилось это без малого семь лет, и не помышлял он ни о чем: ни о себе самом, ни о своем королевстве, ни об иных каких заботах.

Альфонсо Мудрый. Crónica general

Siete años estaban juntos

Que no se habian apartado,

Y tanto la amaba el Rey

Que su reino habia olvidado.

De sí mismo no se acuerda…[76]

Из романса Лоренцо де Сепульведы

Глава 1

Альфонсо открыл глаза и сразу ощутил прилив бодрости. Переход от сна к действительности у него никогда не занимал много времени. Вот и сейчас он мигом освоился в непривычной арабской спальне, куда сквозь плотную занавесь на маленьком оконце едва пробивался мягкий свет утра.

Совсем нагой, стройный, светлокожий, в рыжину белокурый, он лениво покоился на пышном ложе и был всем доволен.

Спал он один. Ракель после нескольких часов наслаждений отослала его прочь; так же вела она себя и в предыдущие три ночи. Ей нравилось просыпаться одной. Вечерами и по утрам, прежде чем выйти к нему, она долго приготовлялась – купалась в розовой воде, одевалась с большим прилежанием.

Он встал, потянулся и в чем мать родила принялся расхаживать по небольшому, устланному коврами покою. Он тихо мурлыкал что-то себе под нос, а оттого, что кругом была тишина и мягкие ковры заглушали звуки, стал напевать громче, еще громче – и вот уже в полную мочь загремели слова воинственной песни, рвущейся из его счастливой груди.

С тех пор как он приехал в Галиану, он не видел ни одной христианской души, не считая садовника Белардо, он не допускал к себе даже Гарсерана, своего друга, хоть тот каждое утро являлся осведомиться, нет ли у него каких пожеланий или поручений. Раньше всякий час был до отказу заполнен людьми и деятельностью или, по крайней мере, какими-нибудь пустяками и болтовней; теперь он впервые за всю свою жизнь находился в праздности и уединении. Толедо, Бургос, священная война, целая Испания – все погрузилось в небытие, на свете не существовало ничего, кроме него и Ракели. Он радостно изумлялся этому новому открытию. Настоящая жизнь – то, как он живет сейчас, а все прежнее было смутным полусном.

Он оборвал песню, еще разок потянулся, широко зевнул, рассмеялся без всякой причины.

Вскоре они с Ракелью снова были вместе. Подали завтрак. Он подкрепился куриным бульоном с мясным пирогом, она – яйцом, сластями и фруктами. Он пил пряное вино, сильно разбавленное водой, а она – лимонный сок с сахаром. Он смотрел на нее гордо и радостно. Она была закутана в легкий шелк, лицо наполовину скрывала легкая накидка, как подобало замужней женщине. Но сколько бы она ни куталась и ни пряталась, Альфонсо уже знал ее тело от головы до пяток.

Они болтали без умолку. Ей приходилось многое объяснять, о многом рассказывать, ведь в ее прежнем существовании было много такого, что было чуждо Альфонсо, но ему обо всем хотелось узнать, и он понимал ее, на каком бы языке она ни разговаривала – по-арабски, по-латыни или на кастильском наречии. Да и ему самому то и дело приходило в голову что-нибудь такое, что ее, конечно же, заинтересует, и ему не терпелось с ней этим поделиться. Важно было всякое слово, которое они говорили друг другу, пускай иные слова казались пустыми или даже смешными, но все равно, когда Ракель и Альфонсо расходились по разным покоям, каждый из них припоминал слова другого, и долго обдумывал их, и улыбался. Такое взаимопонимание казалось тем более прекрасным и удивительным, что сами они были очень разные. Но в глубине своего существа они были едины, и каждый ощущал в точности то же самое, что ощущал другой, – беспредельное счастье.

О, блаженство полного слияния друг с другом! Обоим нравилось ощущать, как приближается тот миг, когда они сольются, полностью уничтожатся один в другом. Вот уже совсем скоро, через какую-то долю секунды наступит слияние, и каждый из них жаждал этого мига, но в то же время пытался его оттянуть, ибо предвкушение было не менее сладостно, чем свершение.

При Галиане был большой парк. Внутри окружавших его строгих белых стен они то и дело открывали что-нибудь новое: рощица, беседка, пруд, сам дворец – все здесь хранило следы удивительных событий, все пробуждало воспоминания. Были там и две полуразрушенные цистерны – их сохранили в том виде, в каком нашли, ведь это были остатки старинной машины, какую изобрел рабби Ханан для измерения времени. Ракель рассказала Альфонсо о жизни и смерти раввина. Альфонсо ее выслушал, но, поскольку сам ничего не знал о том происшествии, предпочел промолчать.

Зато оба они знали и охотно обсуждали историю принцессы Галианы, по имени которой и было названо поместье. Отец ее, толедский король Галафре, воздвиг для Галианы этот дворец[77]. Сюда являлись многие женихи, привлеченные молвой о красоте принцессы. Был среди них и Брадаманте, король соседней Гвадалахары, витязь исполинского роста, ему-то и пообещал Галафре отдать дочь в жены. Но король франков, Карл Великий, тоже был наслышан о красоте принцессы Галианы, он явился в Толедо под вымышленным именем Майнет, поступил на службу к Галафре и во главе толедского войска одержал победу над могущественным врагом, калифом Кордовы. Галиана влюбилась в доблестного рыцаря Карла, и король Галафре в знак признательности обещал ему руку дочери. Но обманутый жених, великан Брадаманте, нагрянул с войском под стены Толедо и вызвал Майнета-Карла на поединок. Тот принял вызов, и одолел великана, и убил его. Однако Карл из-за своего быстрого возвышения нажил при сарацинском дворе множество врагов, и те стали внушать королю Галафре, будто Майнет замыслил отнять у него корону, и Галафре распорядился тайком убить Майнета. Но принцесса Галиана оповестила о том своего возлюбленного. Они вместе бежали в город Аахен, где она стала христианкой и королевой.

Ракель готова была поверить, что Галиана влюбилась в короля франков и согласилась бежать с ним. Но ей казалось невероятным, что Карл мог победить великана. А в то, что Галиана сделалась христианкой, она и вовсе не желала верить. Хоть дон Альфонсо ее убеждал:

– Дон Родриг нашел эту повесть в старинных книгах, а он человек на редкость ученый.

– Надо мне как-нибудь спросить дядю Мусу, – решила Ракель.

Альфонсо почувствовал себя слегка задетым. Он стал ей втолковывать:

– Дворец Галиана был разрушен, когда мой прадед осадил и взял Толедо. Дворец не стали восстанавливать, потому что тогда под самыми стенами города проходила граница с маврами. Сегодня Калатрава и Аларкос в моих руках, так что Толедо в полной безопасности. Оттого-то и стало возможным отстроить для тебя дворец Галиана.

Ракель тихо улыбнулась в ответ. Ему ли убеждать ее в том, какой он герой и рыцарь, какой он великий король! Всем это давно известно.

Альфонсо из любопытства просил Ракель растолковать ему изречения, украшавшие стены. Многие надписи были выполнены старинными куфическими письменами, а Ракель читала их без труда. Она рассказывала Альфонсо о том, как ее учили писать и читать. Для начала – простые стихи из Корана и девяносто девять имен Аллаха, начертанные привычным новым письмом «насх». Потом она обучилась старому куфическому письму, а уж под конец и еврейскому, в чем ей очень помог дядя Муса. Альфонсо охотно прощал ей излишнюю ученость – за то, что она была Ракелью.

В числе мудрых надписей находилась и та древнеарабская, которую особенно любил дядя Муса: «Мир весом в легкое перышко перевесит свинцовую гирю победы». Ракель вслух прочла это речение – исполненные смысла загадочные, величавые слова звучали очень странно в ее почти детских устах. Король не понял сути, и Ракель перевела на более привычную ему латынь: «Унция мира дороже, чем сто пудов побед».

– Вздор, – решительно объявил Альфонсо, – это нравоучение для землепашцев и горожан, но никак не для рыцарей. – Не желая обидеть Ракель, он тут же мягко добавил: – В устах дамы такие слова допустимы и даже приятны.

Несколько позже он поведал ей следующее:

– Как-то раз я тоже сочинил назидательные строки. Это случилось, когда я брал Аларкос. Я захватил горный перевал к югу от Нахр-эль-Абьяда и оставил там крепкий заслон, а в начальники им дал некоего Диего, ленника моих баронов де Аро. Но он не удержал позиций, неприятель застиг его врасплох. Мне эта неудача чуть не стоила Аларкоса. Этот Диего, видите ли, просто заснул. Я велел привязать его к одному из кольев палатки. Вот тут-то я и сочинил свое назидание. Так, попытаюсь припомнить в точности: «Не спи и будь всегда начеку, чтобы оттяпать голову врагу. Если волк дремлет, овцу ему не добыть. Если воин дремлет, войску не победить». По моему приказу речение записали большими жирными буквами. Диего хорошо изучил эти строки в первое утро, и во второе, и в третье. Лишь после того я приказал выколоть его негодные глаза, которые проморгали приближение мавров. А потом так-таки взял Аларкос.

В тот день Ракель говорила с ним мало.

Знойные полуденные часы она обычно проводила в уютном сумраке своей комнаты, где пропитанная водой войлочная обшивка давала прохладу. Дон Альфонсо предпочитал улечься под тенистым деревом, поближе к Белардо, который даже в жару возился с какой-нибудь садовой работой или делал вид, что возится. В первый день Белардо хотел убраться подальше от королевских очей, но Альфонсо, напротив, подозвал его ближе, потому что любил беседовать с низшими. Он говорил на их языке, для него были естественными их интонации, а потому простые люди верили ему и – при всем почтении к королю – держались с ним откровенно. Альфонсо забавляла круглая, заплывшая жиром плутоватая физиономия Белардо и его простодушное лукавство. Он часто подзывал садовника к себе, чтобы перекинуться словечком.

Белардо обладал неплохим голосом. Альфонсо повелел ему петь для ушей короля – он любил слушать испанские романсы. В числе прочих садовник знал романс о даме Флоринде, по прозванию Ла Кава. Флоринда и девушки из ее свиты, говорилось в романсе, вышли в сад и, думая, что никто их не видит, обнажили свои ножки и стали желтой атласной лентой обмерять стопы. Самыми маленькими, белыми и прекрасными оказались ножки Флоринды. Но из окна замка, притаившись за занавеской, все это видел король Родриго, и тайное пламя вспыхнуло в его сердце. Он призвал к себе Флоринду и сказал ей так: «Флоринда, Цветущая! Любовь ослепила меня, сразила, как тяжкий недуг. Исцели меня и осчастливь, и в награду я дам тебе корону и скипетр». Говорят, сначала она ничего не ответила королю; говорят, даже оскорбилась его словами. Но потом все обернулось так, как желал Родриго. И Флоринда, Цветущая, лишилась цветка невинности. Только совсем скоро королю пришлось горько расплатиться за свою нечестивую страсть, а вместе с ним и всей Испании. А если люди заспорят о том, кто был всему виною, то мужчины ответят: Флоринда, а женщины ответят: Родриго.

Так пел садовник Белардо. Король внимательно слушал, и на какое-то мгновение в его душу закралось подозрение: не с дерзким ли умыслом напомнил ему Белардо о судьбе этого самого Родриго, последнего готского короля? Ибо, как все прекрасно знали из других романсов, отец соблазненной Флоринды, граф Хулиан, решил отомстить королю: он вступил в союз с сарацинами, открыл им дорогу в Испанию – так и погибла христианская держава готов из-за греховной страсти Родриго. Но поющий Белардо выглядел глуповатым, расчувствовавшимся – сама святая простота!

Когда полуденный зной спадал, Ракель ходила искупаться в пруду. Она пригласила Альфонсо поплавать вместе. Ему было стыдно раздеваться при ней, и в душе он считал неприличным, что она при нем раздевается. Стародавние предрассудки одолевали его. Мухаммад предписывал своим последователям омываться три раза, а лучше пять раз на дню; у евреев строжайшая чистота тоже считалась религиозной заповедью. Оттого-то христианская церковь не одобряла тех, кто слишком часто мылся.

Ракель погрузила кончик ступни в прохладную воду, вскрикнула от радости. Потом, собравшись с духом, прыгнула в пруд и принялась плавать. Альфонсо последовал за нею, он тоже любил плавать и нырять.

Они сидели голые на берегу пруда, неспешно обсыхая под лучами солнца. Было еще жарко, воздух дрожал от зноя, от цветочных клумб и апельсиновых деревьев веяло пряными ароматами, повсюду пиликали и стрекотали цикады.

– Ты слышала историю о Флоринде и Родриго? – внезапно спросил Альфонсо.

Да, Ракель эту историю знала.

– Только я не верю в пустые сказки, будто из-за их любви погибло все готское королевство, – зачем-то пустилась она в премудрые рассуждения. – Дядя Муса объяснил мне, в чем тут дело. Христианское государство просто одряхлело, готские короли и солдаты слишком разнежились. По этой-то причине нашим и удалось одолеть готов так быстро, хоть наше войско было совсем не большое.

Альфонсо раззадорило слово «наши» в устах Ракели. Однако истолкование событий, предложенное этим довольно-таки сомнительным Мусой, ему понравилось.

– Твой Муса, этот старый сыч, пожалуй что и прав, – заметил он. – Король Родриг был плохой солдат, он сам виноват, что его побили. Но с тех пор мы лучше освоили искусство войны, – добавил он, гордо расправив плечи. – А кто сейчас разнежился, так это твои мусульмане – со всеми их коврами, стихами и девяноста девятью именами Аллаха, которыми они задурили тебе голову. Не сомневайся, мы сумеем сокрушить их твердыни и башни, повергнем во прах их властителей, сровняем с землей их города и посыплем ту землю солью. Мы еще сбросим в море твоих мусульман. Вот увидишь, госпожа моя. – Альфонсо выпрямился. Нагой, задиристый, полный веселой удали, стоял он в ярких лучах солнца.

Ракель вся съежилась, вдруг почувствовав, что они друг другу чужие. Нельзя было не восхищаться этим Альфонсо, ее Альфонсо, таким, каким он сейчас стоял перед нею, – сильным, веселым, горделивым, мужественным. О да, он достоин ее любви. И он гораздо умнее, чем иногда прикидывается. Весь его облик – величавый, властный. Да он и есть владыка, прирожденный властелин Кастилии, а может быть, и всего омываемого морями аль-Андалуса. Но для него закрыто то высочайшее и наилучшее, что есть под небесами и в небесах. Он не знает самого главного, ничего не знает о духе. Зато она о том знает, потому что у нее есть отец, есть дядя Муса, а еще потому, что она принадлежит к унаследовавшим Великую Книгу.

Он догадывался, что происходит в ней. Он знал, что она любит его всей душой, любит в нем все – его доблесть и силу, иногда не знающую удержу. Но лучшее в нем, его рыцарство, она способна разве что обожать – по-настоящему понять это свойство ей не дано. Да ей никто никогда и не объяснял, что такое рыцарь, что такое король. «У моих собак и у тех больше нюха по этой части», – мелькнуло у него грубое сравнение, и он тут же пожалел, что не взял с собой в Галиану своих большущих псов. Однако он смутно ощущал, что в душе этой Ракели тоже есть уголки, проникнуть в которые ему не дано. Где-то в самых глубинах ее души притаилось что-то чуждое, арабское, еврейское, совершенно недоступное его пониманию; вероятно, это можно вытравить, уничтожить, но разобраться во всем этом у него, Альфонсо, никогда не получится. На миг он неясно, но остро почувствовал, что точно так же обстоят дела со всей Испанией. Страна принадлежала ему, он владел ею по воле Божией, он был настоящим королем, он любил свою страну. Но в этой его Испании тоже оставалось что-то арабское, что-то еврейское, внешне покорное его власти, а на деле – тайна за семью печатями.

Но тут он взглянул на Ракель, увидел, как она сидит съежившись, тихая и покорная, нуждающаяся в его защите. Она сейчас была совсем как благородная дама в беде, и он сразу вспомнил свой рыцарский долг и поспешил ее утешить:

– Не волнуйся так! Ведь я же не завтра и даже не послезавтра перекидаю твоих мусульман в море. И вообще я не хотел тебя обидеть.

Минуло несколько дней, а им обоим казалось, будто они провели здесь всю жизнь. Но ощущения усталости и однообразия даже в помине не было. Казалось, дни слишком коротки, ночи слишком коротки – столько нового хотели они рассказать друг другу, столько выдумывали новых развлечений.

Ракель сидела во внутреннем дворике, у фонтана, струи воды мерно вздымались и опадали, а она все рассказывала и рассказывала – двадцать сказок, сто сказок, и одна перетекала в другую, как письмена на стенах. Она поведала королю истории про заклинателя змей и его жену, про бедняка и щедрую собаку, про смерть влюбленного из рода бедных Азров и про огорчения учителя. Еще рассказала ему про однозуба и двузуба и про то, как один вельможа забеременел. Не забыла, конечно, и сказку о яйце птицы Рух, и сказку об апельсине – один поэт хотел его съесть, но апельсин вдруг раскрылся, и поэт смог зайти внутрь, а внутри был большой город, где поэта ожидали удивительные приключения.

Она сидела на краю фонтана, опершись головой на ладонь; иногда, чтобы лучше видеть то, о чем говорилось в сказке, Ракель закрывала глаза. Повествовала она с истинно арабской живостью и наглядностью. Например, сообщала: «На другое утро – да, утро то было добрым, милый мой слушатель и король, – вдова наша пошла к купцу…» Случалось, она сама себя перебивала, чтобы задать вопрос: «А ты, милый мой слушатель и король, что бы ты сделал на месте врача?»

Слушая ее рассказы о том, какие невероятные вещи случаются под солнцем, Альфонсо вдруг понял, до чего же удивительна его собственная судьба, которую он до сих пор считал чем-то вполне естественным. Поистине, события, пережитые им самим, мелькали так же стремительно, как приключения в ее пестрых сказках. Чудеса, да и только! В трехлетнем возрасте его провозгласили королем, и гранды без конца спорили, кому из них быть опекуном для коронованного младенца, и таскали его из города в город, из одного походного лагеря в другой, пока ему не исполнилось четырнадцати лет, – вот тогда-то он проявил характер: воззвал к народу с колокольни церкви Сан-Роман. Мальчишески звенящим голосом обратился он к толедским горожанам, призывая их постоять за своего короля, вырвать его из рук корыстных баронов. А история о том, как он, едва выйдя из отроческого возраста, посватался к английской принцессе, совсем еще девочке! Тогда как раз шла война с Леоном, и невесте пришлось немало поколесить, пока дело дошло до свадьбы. Всю свою молодость он провел в походах – сражался то с мусульманами, то с мятежными грандами, сражался с королем Арагонским, и с Леонским, и с Наваррским, и с Португальским и даже (при всем своем благочестии!) со Святейшим отцом. Попутно он возводил церкви, и монастыри, и крепости. И вот наконец отстроил этот загородный дом – Галиану. Но изумительнее всего то, что теперь он сидит здесь и чувствует: он нашел смысл своей жизни – в этой женщине и ее сказках. Ведь одной из ее сказок и была его собственная жизнь.

Ракель была неистощима на выдумки. Однажды она предстала перед ним в одежде мальчика, которую надевала во время путешествий. Она даже опоясалась шпагой и в таком виде расхаживала по комнате – нежная, хрупкая, очаровательная и неловкая. Она подарила Альфонсо халат из тяжелого шелка, богато вышитый, а заодно и расшитые жемчугом туфли. Но Ракели пришлось долго его убеждать, прежде чем он все-таки надел халат. А когда ей захотелось, чтобы Альфонсо сел на землю, скрестив ноги, он отказался довольно резко.

Чтобы она не обижалась из-за халата, Альфонсо решил предстать перед ней в рыцарском доспехе. Правда, латы были легкие, серебряные, которые он надевал по торжественным случаям. В этом облачении его стройная фигура выглядела так изящно, так мужественно! Ракель была в неподдельном восхищении. Она рассказала Альфонсо, как боялась за него во время той схватки с быком. Но когда попросила, чтобы он показался ей в настоящих доспехах, в таких, какие надевают, отправляясь на битву, король смутился. Еще ей любопытно было взглянуть на его знаменитый меч Fulmen Dei, Молнию Господню, – и на эту просьбу он тоже ответил уклончиво.

Ракель всячески расхваливала Альфонсо перед кормилицей Саад. Но та помалкивала со сварливым видом. И Ракель однажды вспылила:

– Тебе все не по нутру! Ты его терпеть не можешь!

– Это чтобы мне-то да не по нутру то, что любо моему ягненочку! – стала оправдываться Саад. Но позже старуха призналась: – Уж очень мне обидно, что он не хочет сделать тебя своей султаншей. Да что там говорить! По мне, он все равно бы тебя не стоил, даже захоти он сделать тебя султаншей.

Забота и огорчение не сходили с лица кормилицы. Однажды она извлекла на свет божий свое самое заветное сокровище, которое раньше прятала в складках одежды на пышной груди. То был серебряный амулет, напоминавший ладонь, с пятью пальцами-лучами. Он назывался «рука Фатимы» – запретный, но очень действенный амулет. Кормилица так упрашивала Ракель надеть его, что та растрогалась и приняла подарок.

Когда кормилице Саад нужно было что-нибудь привезти из города, ей приходилось обращаться к Белардо. Объяснялись они с превеликим трудом, и жирный недруг Мухаммада был так же противен кормилице, как и она ему. Притом оба любили поточить лясы. Случалось так, что Саад, закутавшись в густую чадру, усаживалась вместе с садовником на скамью под тенистым деревом и оба начинали браниться. Уверенная, что Белардо ни слова не разберет, кормилица гортанной арабской скороговоркой отзывалась крайне нелестно о короле, нашем государе, садовник, в свою очередь, на грубом кастильском наречии живописал всю гнусность поведения христианского короля, который спит с еврейкой, и это в разгар священной войны. Собеседники не понимали друг друга, зато тем более согласно кивали.

Тем временем дон Альфонсо распорядился доставить в Галиану своих собак, здоровенных псов, которые очень не нравились Ракели. А он любил с ними возиться, даже во время трапезы заставлял их «служить», а потом кидал в пасть по куску мяса. Это сердило Ракель, для которой трапеза была спокойным, правильным ритуалом. Видя ее недовольство, Альфонсо минуту-другую вел себя чинно, но потом снова принимался поддразнивать собак. Иногда любовники играли в шахматы. Ракель играла хорошо, с полным вниманием, она подолгу обдумывала каждый ход. А у него иссякало терпение, и он просил ее ходить поскорее. Она с удивлением вскидывала на него глаза: в мусульманских странах считалось неучтивым торопить противника. Как-то раз он поспешил, сделал опрометчивый ход и уже собирался взять его назад. Ракель очень удивилась, потому что усвоила правило: игрок, прикоснувшийся к фигуре, обязан ею ходить. Она, как могла ласково, объяснила ему это.

– А у нас по-другому, – ответил он и взял свой ход обратно.

До конца партии она молчала и прилагала все усилия, чтобы Альфонсо ее обыграл.

И на рыбалку они тоже ходили. И просто так катались на лодке по реке Тахо. За всеми этими занятиями Ракель просила его не забывать поправлять ее ошибки, когда говорила по-латыни или по-кастильски. В свою очередь, она старалась выправлять его ломаный арабский. Альфонсо все схватывал без труда, однако не придавал значения таким пустякам, как грамматические ошибки.

В Галиане были песочные часы, были и водяные часы, и солнечные. Но Ракель на них даже не смотрела. Какое сейчас время дня, она узнавала по цветам. Ширазские розы, к примеру, раскрывались в полдень, тюльпаны из Коньи открывали свой венчик только под вечер. Был там и жасмин – он лучше всего благоухал ближе к полуночи.

Однако настало утро, когда дон Гарсеран все-таки пробился к королю. И объявил:

– Мой отец здесь.

Широкий гладкий лоб дона Альфонсо прорезали морщины, не предвещавшие ничего хорошего.

– Не хочу я никого видеть! – крикнул он. – Не хочу!

Гарсеран минуту помолчал. Затем ответил:

– Мой отец, твой первый министр, велел тебе передать, что важных вестей у него накопилось не меньше, чем седых волос на голове.

Альфонсо, в своих домашних туфлях, расхаживал по комнате взад-вперед. Гарсеран смотрел на друга-короля почти с состраданием. Наконец Альфонсо раздраженно сказал:

– Пусть твой отец немного подождет. Я приму его.

Дон Манрике ни словом не упрекнул короля, он докладывал с такой невозмутимостью, словно они виделись только вчера. Магистр Калатравы требует аудиенции по особо важному делу. Епископ Куэнкский приехал в Толедо и хочет лично передать королю прошение от имени граждан своего города. Того же самого желают выборные представители от городов Логроньо и Вильянуэва. Люди беспокоятся оттого, что король никого не принимает.

Альфонсо разозлился:

– А я, значит, обязан сидеть и дожидаться, кому там еще взбредет в голову допекать меня наглыми просьбами? И двух месяцев не прошло, как я пожаловал епископу Куэнки тысячу мараведи. Мне тошно смотреть на его постную жадную рожу.

Дон Манрике сделал вид, будто ничего не слышал, и продолжал:

– Вильянуэвцы спрашивают, будут ли выполнены данные им обещания. Привилегии, пожалованные Логроньо, надо скрепить твоей подписью. Дело Лопе де Аро мы уже давным-давно обещали решить. Магистр хочет заручиться твоим согласием, чтобы усилить крепостные сооружения Калатравы. Жители твоего города Куэнки все еще томятся в темнице у барона Кастро.

Альфонсо отвечал ему угрюмо, но уже спокойнее:

– Мне тоже пришлось долго ждать. Ты ведь и сам знаешь, дон Манрике. – Неожиданно он заключил: – Ладно, завтра буду в Толедо.

Он пошел к Ракели. Неловко и грубо, потому что ему самому было досадно и больно, объявил ей:

– Завтра я уезжаю в Толедо.

Лицо Ракели стало смертельно бледным.

– Завтра? – переспросила она, как бы не понимая.

– Но не надолго, – поспешил он успокоить ее, – на третий день опять буду здесь.

– На третий день, – повторила она, и голос ее опять звучал жалко и растерянно, будто она все еще не могла взять в толк.

– Подожди, не уходи, – попросила она. Затем еще и еще раз: – Не уходи.

Он ускакал на рассвете, и Ракель осталась одна.

Утро тянулось невыносимо долго, а ведь наступит еще одно утро и еще одно, и только тогда он вернется.

Она вышла в сад, вышла на берег Тахо, вернулась во дворец, опять вышла в сад; она смотрела вдаль, на мрачный город Толедо, а розы Шираза все не раскрывались, и полдень все не наступал. Но когда розы раскрыли лепестки, часы стали тянуться еще томительней. После полудня стояла страшная жара, Ракель прилегла в своей прохладной комнате и думала: неужели никогда не наступит вечер? Она снова вышла в сад, но венчики тюльпанов еще не раскрылись, а тени если и стали длиннее, то самую чуточку. Наконец землю окутала тьма, но ожидание стало еще мучительней.

Тягостная ночь сменилась непроглядно серым утром, потом серый свет превратился в молочно-белый, просочился сквозь занавеси. Ракель встала. Медленно, лишь бы как-то убить время, приняла ванну, велела умастить себя благовониями, оделась. Принесли завтрак, но отборные фрукты казались ей в то утро несочными, а изысканные сласти – несладкими. Перед глазами у нее витал образ отсутствующего Альфонсо. Король не придавал значения ритуалу трапезы – и ел, и пил он быстро и жадно. А сейчас Ракель разговаривала с его бесплотным призраком, шептала ему слова любви, восхищалась его худощавым мужественным лицом, светлыми рыжеватыми волосами, некрупными острыми зубами. Ее руки скользили по его бокам, животу, бедрам, ее губы нашептывали бесстыдные слова, какие она никогда не решилась бы вымолвить наяву, будь он действительно рядом, а сейчас, одна, краснела и смеялась.

Она сама себе рассказывала сказки. Там были великаны и страшилища, готовые сокрушить все кругом, обглодать и высосать косточки своих врагов. Уста их изрыгали почти те же фразы, какие она слышала от Альфонсо, однако слегка искаженные, преувеличенные до чудовищной бессмыслицы. Один из этих хищников был Альфонсо, но она не могла угадать, который именно. Впрочем, на самом деле это был не он, это был одетый в чужую личину, заколдованный Альфонсо, и он дожидался возлюбленной, которая бы его спасла, вернула ему настоящий облик. И она его обязательно спасет.

Она вспомнила тот первый разговор в Бургосе и как она обмолвилась, что ей не нравится мрачный замок. И как его султанша, донья Леонор, окинула ее благосклонно-холодным оценивающим взглядом. Ракели сделалось не по себе, и она поспешила выбросить из головы неприятное воспоминание.

Она написала Альфонсо письмо, но не затем, чтобы он когда-нибудь прочел его. Просто ей самой нужно было выразить, как сильно она его любит и за что. Она вложила в эти строки все силы своей души: «Ты великолепен, ты величайший рыцарь и герой Испании, ты готов жертвовать жизнью ради самых нелепых затей, как и подобает рыцарю. Это бессмысленно и восхитительно, за это я и люблю тебя. Любимый мой, нетерпеливый, воинственный, ты порывист, скор и горяч, как вольный орел, и мне хочется иметь твой плод во чреве моем». Перечитывая это письмо, она в знак согласия сама себе кивала, и лицо ее было серьезным и страстным.

Когда-то, чтобы познакомиться с языком франков, она прочитала книжечку стихов на их языке. Одно из стихотворений особенно тронуло ее. Теперь она разыскала тот сборник и выучила стихи наизусть: «И сказала дама: „Любой обет готова я исполнить для тебя, мой друг, желанный моему сердцу, mon ami et mon vrai désir“. И сказал рыцарь: „Чем заслужил я, госпожа, что ты так меня полюбила?“ И сказала дама: „Тем, что ты таков, о каком я мечтала, mon ami et mon vrai désir“»[78].

Ракель пошла прогуляться по парку. Садовник Белардо собирал персики, и она попросила его оставить на ветках хоть несколько плодов, чтобы дерево не горевало об утрате; так было принято в ее родной Севилье. Белардо сейчас же отошел от дерева, но в этой уступчивости ей померещилась неприязнь.

Сидя на берегу Тахо, она смотрела на башни Толедо и мечтала. Вспомнила, какой красивый был Альфонсо в серебряных доспехах. Она подарит ему доспехи нового образца, такие, какие наловчился делать кордовский оружейник Абдулла: пластинчатые доспехи из синеватой вороненой стали, скрепленные шарнирами. Новые доспехи очень красивые, и они надежней, чем кольчуги христиан. Надо сказать отцу: пусть закажет такие доспехи!

И тут она вспомнила – она же обещала отцу, что будет являться в кастильо Ибн Эзра в канун субботы, будет проводить с отцом весь праздничный день. Он ничего от нее не требовал, она сама предложила, а теперь, надо же, совершенно выпустила из памяти! Ее ошеломило, как быстро отец перестал занимать главное место в ее жизни.

В эту пятницу она обязательно пойдет к отцу. Ах нет, в пятницу как раз вернется Альфонсо. Но уж на следующей неделе Ракель во что бы то ни стало навестит отца, и ничто ее не удержит.

В Толедо никто из советников короля не упрекнул его ни единым словом, никто даже удивления не обнаружил. Альфонсо, конечно, чувствовал, что они недовольны. Но это его мало заботило. Ему неловко было бы взглянуть в глаза одному-единственному человеку – Иегуде. Но тот почему-то не явился с докладом.

Весь день Альфонсо проводил в делах: непрерывные совещания, приемы, чтение разных актов и прошений. Он с кем-то говорил, с кем-то спорил, взвешивал доводы за и против, что-то решал, что-то подписывал. Он старался видеть людей и события с надлежащей ясностью, но чаровство Галианы то и дело замутняло его взор, и тем временем, как он работал, беседовал, подписывал, ему невольно думалось: «Любопытно, что она сейчас делает? И где она в эту минуту – на мирадоре[79] или в патио? А платье на ней какое? То, зеленое?»

По ночам он сгорал от страсти. Какие там чертежи новых укреплений Калатравы! Какое там разбирательство с епископом Куэнкским! Вместо того в голову лезли арабские стихи, которые читала ему Ракель, и он старался припомнить все стихотворение, но, несмотря на отменную память, отдельные слова и рифмы улетучивались, и это его сердило. Он ясно видел губы Ракели – вот они шевелятся, произнося стихи, только он не может ничего разобрать, но она так хочет помочь ему, она раскрывает объятия, она ждет его! Альфонсо бросало в жар, разгоряченная кровь бешено стучала в висках, он больше не мог лежать, он вскакивал с постели.

Наконец эти нескончаемые три дня прошли, и он снова был в Галиане, и обоих переполняло прежнее безмерное ликование, и сердца их так и рвались из груди, хотели взвиться под самые небеса.

Она повиновалась любому его желанию, но Альфонсо не так-то легко было насытить. Было все: прикосновения, поцелуи, объятия, слияния, – но этого ему было мало. Он жаждал ее все сильнее и сходил с ума оттого, что утолить эту жажду ничто не в силах.

Он был с нею одно целое, он чувствовал, что связан с ней теснее, чем с самим собой. Ей он мог доверить то, в чем не признавался еще никому, даже самому себе, – то были гордые, ребячливые, королевские, нелепые признания. Иногда он думал, что уже раскрыл перед ней самое сокровенное, но рядом с Ракелью вдруг обнаруживал, что за этим таилось что-то еще более глубокое, что-то, чего он раньше не понимал. Ему нравилось, когда Ракель что-нибудь отвечала на такие признания. Она всегда отвечала что-нибудь неожиданное, но он мгновенно улавливал, что она хотела сказать. Но и когда она молчала, ему было хорошо. Кто еще, кроме нее, умел так красноречиво молчать, соглашаться, возражать, радоваться, печалиться, укорять?

И снова для них не существовало времени, не было ни вчера, ни завтра, одно только блаженное сегодня.

И вдруг Ракель одним ударом разрушила эту блаженную вечность.

– Сегодня вечером, – объявила она, – я должна пойти к отцу в Толедо.

Альфонсо смотрел на нее в полной растерянности. Она что, сумасшедшая? Или это он сошел с ума? Да как она могла сказать такое! Наверное, он ослышался. Он переспросил, запинаясь. Она настаивала на своем:

– Сегодня вечером я должна пойти к отцу. Вернусь в воскресенье утром.

Ярость закипела в нем.

– Ты меня не любишь! – возмутился он. – Мы еще не успели толком узнать друг друга, а тебя уже тянет куда-то прочь. Это смертельная обида. Ты меня не любишь!

С его губ срывались все более горькие, все более жестокие слова. А она думала: «Он ужасно одинок, этот гордый король. Кроме меня, у него никого нет. У меня есть он, и у меня есть отец».

Да, Ракель поняла, насколько она богаче Альфонсо, но этот тайный триумф не заглушил в ней острой, почти физической боли от предстоящей разлуки. Ведь она проведет вдали от возлюбленного сегодняшний вечер и ночь, и еще долгий-долгий день, и долгую-долгую ночь.

Глава 2

Дон Иегуда грустил без Ракели еще сильнее, чем ожидал. Временами он испытывал жгучую ревность к дону Альфонсо. А временами воображал себе, как этому злодею взбредет в голову новая дурь, и он с позором отошлет Ракель назад, в отцовский дом, и какой жалкой и потерянной будет выглядеть бедная доченька.

Беспокоился он и за Алазара. Двусмысленное положение Ракели, блистательный позор, выпавший на долю сестры и отца, все сильнее омрачали жизнь юноши в замке. Но он не обращался к отцу за советом, как тот ожидал с боязнью и надеждой. Напротив, Алазар замкнулся в себе, дома он показывался все реже и в эти редкие посещения был молчалив и невесел.

Наступила первая суббота после отъезда Ракели.

Иегуда с юности, еще со времен Севильи, привык почитать субботу великим, святым днем. Этот седьмой день, день отдохновения, Бог даровал народу своему, дабы Израиль даже в годины бед почувствовал себя хоть на день свободным, вознесенным превыше всех прочих народов. Празднуя субботу, Иегуда, обычно такой деятельный, отрешался от всех дел и радовался, что его народ и сам он избраны Богом.

Вопреки здравому смыслу он надеялся, что Ракель придет домой уже в первую субботу. И хоть она не явилась, рассудок его одержал верх над разочарованием. Во вторую субботу ни рассудок, ни усилия воли не могли заглушить всепожирающей печали. Он вымышлял себе сотни обыденных причин, которые могли задержать Ракель. Но сердце по-прежнему щемило от бесплодных размышлений: «Что с моей дочерью? Почему дитя мое оставило меня?»

Потом в Толедо приехал Альфонсо. Иегуде, предположим, очень хотелось его увидеть, да и предлогов было хоть отбавляй – столько неотложных дел. Но он побоялся, что не справится с собой, со своим сердцем, и не пошел к Альфонсо. Он ждал, что Альфонсо сам его позовет, ждал день, ждал второй день и третий, и радовался, что король так и не прислал за ним, и был в бешенстве, когда король покинул Толедо, так и не повидав его.

Минула и третья суббота, тоже без Ракели. Выходит, они объединились против него – этот христианин, этот вояка, человек без ума и совести, и его собственная дочь, обожаемая дочь, некогда любящая и почтительная дочь, – они сговорились, они хотят истерзать его молчанием, вырвать у него из груди сердце. Он потерял свою Ракель.

Но наконец она прислала весточку. И пришла домой в канун следующей субботы.

Иегуде страшно было к ней прикоснуться. Но все же он жадно схватил ее в объятия, прижал к себе, затем отвел ее голову в сторону, блаженно вглядываясь в лицо дочери. Она мирно покоилась в его объятиях, ее глаза были закрыты, и по ее виду сложно было понять, что произошло с ней за это время. Но ясно было одно: потерянной и несчастной она не выглядела. Это была его Ракель, и она стала еще прекраснее.

Он попросил ее зажечь светильники: согласно стародавнему обычаю, это считалось обязанностью и правом женщины. Сияние светильников озарило сгущавшиеся сумерки, наступил хороший, мирный вечер. Иегуда запел субботнее песнопение Иегуды Галеви: «Гряди, возлюбленный, гряди, субботний день, навстречу невесте». И с не меньшим ликованием, чем царь Давид, возгласил псалом: «Да веселятся небеса и да торжествует земля; да шумит море, и да ликуют все дерева дубравные пред лицом Господа!»[80]

Они сели за трапезу, и старый Муса с ними. Ракель была весела, хоть и казалась задумчивой. Муса, против своего обыкновения, даже погладил ее по руке и произнес:

– До чего же ты красивая, дочь моя.

За трапезой вели разговоры о многом, но только не о том, что больше всего занимало их мысли.

В ту ночь Ракель спала спокойным, крепким сном. Иегуду все еще обуревали сомнения, а может быть, и ревность. Но острая мука, терзавшая его все это время, куда-то исчезла.

На другой день Ракель с отцом сидели в патио, у большого фонтана, они смотрели друг на друга с улыбкой, сначала избегая взглядов в глаза, потом все увереннее, и наконец Ракель ответила отцу на его безмолвный вопрос:

– Все хорошо, отец, я не могу назвать себя несчастной. – Затем призналась: – Я счастлива. – Затем вымолвила еще откровеннее: – Я очень счастлива.

Иегуда, обычно скорый на язык, тут не нашелся что и ответить. Разумеется, с его души свалился тяжкий камень, но рад ли он тому, он и сам не знал.

В Галиане Ракель ощущала себя совсем как мусульманка, но теперь вспомнила, что она принадлежит к иудеям. На воротах кастильо Ибн Эзра, как и на дверях всякого еврейского дома, были прикреплены знаки истинной веры – небольшие трубки-футляры, в которые вложены пергаментные свитки с исповеданием веры в единого и единственного Бога Израилева, с обетом беспрекословно следовать Его воле. Ракель решила, что обязательно поместит такую мезузу в Галиане, на дверях своих покоев.

Настала ночь, а с ней и хавдала, разделение, – печальный и сладостный обряд, которым суббота отделяется от будней, святое от обыденного. На столе стояла горящая свеча, и кубок, наполненный вином, и пряности в драгоценном сосуде. Иегуда благословил вино, потом слегка пригубил, потом благословил пряности и в последний раз вдохнул их субботний аромат; наконец, благословив огонь, он загасил свечу в вине.

Они пожелали друг другу доброй ночи, и на душе у обоих было смутно, ибо свидеться вновь им предстояло только через неделю. Но еще прежде, чем Ракель отошла ко сну, сердце ее без остатка заполнилось счастливым ожиданием: утром она вернется в Галиану.

Каноник дон Родриг имел человеколюбивое сердце, каноник дон Родриг считал послушание одной из важнейших христианских добродетелей, но случалось и так, что две эти обязанности – человеколюбие и послушание – трудно было примирить одну с другой. Святейший отец возвестил крестовый поход, а значит, долг Испании – повиноваться сему решению и принять участие в походе; но когда каноник помышлял о том, что в мире опять идет великая война, что люди убивают и мучат друг друга, он радовался, что до сих пор хотя бы его полуостров избавлен от напастей. Но то была греховная радость, и по ночам, когда на дона Родрига находили мысли о том, что добрые христиане принимают на себя тяготы и смерть во имя Святой земли, а он вместе с другими испанцами живет благополучной жизнью, его иногда одолевал стыд настолько жгучий, что он оставлял удобную кровать и укладывался спать на голом полу.

Каноник тем более скорбел о всеобщем бедствии, что был крайне удручен поведением дона Альфонсо, своего духовного чада. А он ведь любил Альфонсо как младшего брата. Лучезарный образ короля-рыцаря прямо-таки заворожил его духовника. Начиная свою хронику, Родриг уже предвкушал, что завершит ее описанием правления своего любимого ученика, своего духовного сына. Он заранее подыскал слова, какими обрисует всю сущность Альфонсо Восьмого: vultu vivax, memoria tenax, intellectu capax – с живым ликом, с цепкой памятью, с восприимчивым разумом. И вот на тебе, его обожаемый Альфонсо так чудовищно и непоправимо запутался, погряз в тягчайшем грехе, в одном из главных, то есть коренных, грехов – в третьем по счету смертном грехе!

Ему, Родригу, подобало бы призвать Альфонсо на путь деятельного покаяния, ибо только так он может спастись от духовной смерти. Но Родриг слишком хорошо знал людей – он видел, что грешник пребывает в хмельном угаре греха и всякое увещевание будет тщетно. Поэтому Родриг ограничивался тем, что молился за короля. Иногда, когда он предавался самобичеванию, ему казалось, что заодно он искупает хотя бы малую часть вины Альфонсо. Конечно, смертному не пристало воображать, будто он, подобно Спасителю, способен принять на себя грехи других людей. Каноник сознавал это, и все-таки во время самобичеваний его поддерживала эта утешительная, еретическая мысль.

В общем-то, подобное истязание собственной плоти не приносило канонику ничего, кроме сознания исполненного долга, однако в иные, благодатные часы он ощущал сладостную, божественную легкость. Тело словно бы спадало с него, как ветхая оболочка, все земное растворялось, и душе его открывалось неземное, строгое блаженство – те пределы, где нет ничего, кроме Духа и Бога.

Он совсем было расстался с надеждой спасти короля от духовной погибели, но в одну из таких минут божественного восторга все его сомнения рассеялись. С внезапной ясностью Родриг ощутил, что молитвы его услышаны. Из самых глубин его существа возникла уверенность: придет время и Господь вложит ему в уста нужные слова.

Это убеждение не поколебалось и после того, как архиепископ вызвал дона Родрига и потребовал от него отчета.

– До каких пор будешь ты созерцать в бездействии, как твой духовный сын, Альфонсо, погрязает в тине греха? – возопил дон Мартин и, прежде чем каноник успел ответить, продолжал: – Вспомни, как Финеес, внук Ааронов, ополчился на человека, блудившего с мадианитянкой.

Каноник задумчиво взглянул на него и ответил спокойно, с чуть сдерживаемой улыбкой:

– Ты полагаешь, Богу угодно, чтобы я пронзил одним копьем их обоих – короля, нашего повелителя, и донью Ракель?

– Ты же понимаешь, что я выразился образно, – пробурчал архиепископ. – И все же не могу не заметить: тебе подобает действовать с бóльшим рвением.

– Я уповаю на Бога, – сказал дон Родриг. – Он поможет мне в нужную минуту найти нужные слова.

Архиепископ понял, что настаивать бессмысленно, от этого Родрига все равно ничего не добьешься. Впрочем, дон Мартин в последние недели подумывал, не лучше ли будет, если он сам объяснит королю всю чудовищность его преступления. Дон Мартин уже сожалел, что возложил сей долг на благочестивого, кроткого, почти святого Родрига. Теперь архиепископа рассердило, что в ответ на свое мягкое напоминание он не услышал ничего путного, только какую-то благочестивую невнятицу. Он искал повода выразить канонику свое недовольство.

Между архиепископом и его секретарем давно уже шел вот какой спор. Весь христианский Запад, по примеру римского игумена Дионисия Малого, вел свое летоисчисление от Рождества Христова; однако испанские государи начинали отсчет новой эры на тридцать восемь лет раньше, с того года, когда император Август превратил полуостров Иберию в единое государство. Разница в датах не раз приводила к недоразумениям, а потому дон Родриг, если речь шла о заграничной корреспонденции, предпочитал датировать письма из архиепископской канцелярии по заграничному образцу. Если архиепископ был в хорошем расположении духа, он мирился с этой маленькой ересью своего секретаря. Зато если был чем-то раздражен, решительно пресекал столь дерзкие нововведения. Так и сегодня он ни с того ни с сего заявил строгим тоном:

– С великим сожалением вижу я, любезный господин и брат мой, что ты снова принялся за свое: проставляешь в наших письмах тот же год, что и папская канцелярия. Я неоднократно говорил тебе, что наш долг – сохранить за испанской церковью ее самобытность. Ужели можно отказываться от прав, которые старше, нежели права самого папы! Напомню тебе, что мой предшественник здесь, в Толедо, был поставлен в епископы святым апостолом Петром.

Дон Родриг хорошо понимал, отчего его высокопреосвященство с таким пылом вернулся к давнишним их разногласиям насчет летоисчисления. Не желая спорить, он примирительно молвил:

– Не сомневайся, досточтимый архипастырь и отец, Господь явит мне дивную милость свою, дабы я сумел спасти душу короля, нашего государя.

Альфонсо остановился перед мезузой – тем самым футляром со свитком, которым Ракель уже украсила вход в свои покои.

– Это еще что? – спросил он с легкой, совсем не обидной усмешкой. – Ты хочешь предпринять в доме еще какие-то перемены?

– Само собой, – весело ответила Ракель. – Когда дом окончательно построен, тогда и приходит смерть, – привела она арабскую пословицу.

– Ну что ж, – заметил на это Альфонсо, – амулет тоже дело хорошее.

Ракель ничего не ответила. Она простила своему Альфонсо, что в символе иудейской веры он увидел всего-навсего амулет. Разве он, склоняющий колена пред идолами трех богов, мог понять единого, нераздельного, незримого Бога Израилева? Он только рыцарь, только солдат; ему неведом благоговейный трепет перед Всевышним, в этом она давно уже убедилась. Но, как ни странно, это не принижало Альфонсо в ее глазах. Его геройство – пускай безбожное, пускай погибельное – все-таки согревало ей сердце.

Альфонсо, в свой черед, пытался как-то разобраться в том, о чем до сих пор имел лишь смутное понятие. Возможно, существование, какое он ведет в Галиане, недостойно рыцаря. Возможно, он изменил королевскому долгу. Что ж, за свое счастье он готов заплатить подобной изменой. Быть с Ракелью – в этом и заключался смысл его жизни. Он страдал, если ее не было с ним хоть несколько минут. Он никогда не сможет расстаться с нею, он это чувствовал, он знал. И это было ужасно, и это было блаженством.

Ракель тоже была очень счастлива. Она жила здесь не ради какой-то миссии или посланничества. Она жила здесь потому, что сама этого хотела, жила потому, что здесь было ее счастье. И этого Альфонсо, христианина, рыцаря, варвара, она любила таким, каков он есть. Он был король и подчинялся одному-единственному закону – своему внутреннему голосу. И этот внутренний, истинно королевский голос всегда оказывался прав – даже если повелевал ослепить воина, задремавшего на своем посту, или сровнять с землей неприятельский город и посыпать ту землю солью.

С ним и за него она гордилась даже такими вещами, над которыми прежде готова была смеяться. Он рассказывал ей о буйных, неукротимых готских и норманнских королях – своих дедах и прадедах, и она восхищалась вместе с ним. Он расхваливал грубую выразительность своей низменной кастильской латыни, и она прилагала все силы, чтобы освоить это наречие.

Он радовался, как мальчишка, когда она использовала слова и обороты его солдатского кастильского жаргона. В знак благодарности он накидывал себе на плечи арабский плащ, когда Ракель, сидя у фонтана, рассказывала сказки. Но когда она попросила его об одном одолжении: пусть он сбреет бороду! ей так хочется увидеть его голые щеки! – он резко отказал.

– Так делают только фигляры, скоморохи, – возмутился он.

Она не обиделась, только рассмеялась. Между ними не было отчуждения, они снова были единое целое, как и в первые блаженные дни.

Но вот наступила пятница, и Ракель опять собралась к отцу. На этот раз Альфонсо не пытался ее удержать, он только сидел насупившись, как обиженный ребенок.

Ракель рассталась с возлюбленным так же неохотно, как в первый раз. Но уже на полпути к кастильо Ибн Эзра она ощутила, что ей очень хочется увидеть отца, хочется, чтобы отец помог ей, укрепил ее силы.

Близ него она и впрямь почувствовала себя сильнее. В Галиане она была словно бы и не она, она была лишь частью Альфонсо; она восторгалась цельной натурой короля и считала себя ниже его из-за своей душевной раздвоенности. А в присутствии отца она поняла: ее раздвоенность – это тоже добродетель, и это счастье, пускай сомнительное.

Альфонсо на этот раз решил не ездить в Толедо, чтобы не видеть немой укоризны на лицах своих советников. Если терпеть мучения разлуки, так лучше уж здесь, в Галиане.

Но оттого что Ракели с ним не было, убранство дома опять показалось ему чуждым. Мягкие подушки, пестрые завитки орнаментов, журчание фонтанов – все приводило его в подавленное настроение.

Он постоял, разглядывая одну из надписей на еврейском языке. Память в точности сохранила слова, которые перевела ему Ракель. В этих стихах еврейский Бог обещал своему избранному народу, что одарит его вечной милостью и вознесет превыше всех прочих народов. Альфонсо сжигала тоска по Ракели, но все-таки сейчас, размышляя над наглостью и высокомерием сей надписи, он решил: здесь что-то нечисто, иначе отчего бы я так страдал по ней. Все дело в том, что, с попущения Божьего, диавол нередко избирает евреев своим орудием. «Как змея за пазухой, как тлеющий уголь в рукаве» – вдруг вспомнилось ему. Наверное, Ракель тоже ведьма помимо ее собственной воли. Да, ведьма, бесовка, а он – одержимый.

Он вышел в сад, бросился на траву под деревом. Подозвал к себе садовника Белардо, чтобы поболтать. И напрямик спросил его:

– А что ты, собственно, думаешь о моем здешнем житье-бытье?

На круглом мясистом лице Белардо отразилось придурковатое изумление.

– Что я обо всем этом думаю, государь, – ответил он наконец, – вслух сказать негоже, мне даже думать о том негоже.

– Да не тяни, говори поскорей, – нетерпеливо приказал Альфонсо.

– Раз ты велишь мне говорить, я скажу так: только герою из героев приличествует грешить так неприлично.

– Валяй дальше! – потребовал Альфонсо.

– И как не пожалеть, что по сей причине, – уже доверительнее продолжал садовник, – нам всем, да и тебе, государь, суждено лишиться лучших радостей сердца, лучшей мечты нашей жизни.

– Выкладывай все, не стесняйся, – ободрил его король.

– В последние месяцы у меня из головы не выходит покойный мой дед и его рассказы, – трещал Белардо все непринужденнее. – Он под настроение любил вспоминать про тот стародавний священный поход. Вишь, как было дело, государь. Тогдашний греческий император Алексий[81] просил Святейшего отца о помощи для Святой земли, и отправил ему послание, и яркими красками расписал, какие поношения терпят христиане в землях поганых, и как там потешаются над священными изображениями Спасителя, отбивая им уши и носы, руки и ноги, и как эти поганцы-мухаммеданцы творят злое насилье над христианскими девами, а их бедных матушек тем временем заставляют петь песенки, а потом и над матушками учиняют то же самое, а дочери при том распевают скабрезные романсы. А еще император греков писал, что война за Святую землю – дело не только богоугодное, но и, окромя того, золотишка и других сокровищ у нехристей куры не клюют, да и бабы на Востоке куда красивей, чем на Западе. Читая такое послание, все добрые христиане сокрушались и гневались, и мой в бозе почивший дедушка тоже. Он нашил себе крест на грудь, где-то раздобыл старый кожаный колет и кожаный шлем и с милостивого дозволения твоего сиятельного прадеда (земля ему пухом!) отправился в дальний путь. Представить не могу, как это мой старикан ухитрился осилить такую дорогу, хоть, надо принять в соображение, в ту пору он был моложе. Но пока он добрался до Святой земли, другие уже порасхватали все, что можно, – и баб, и сокровища, ну а многие, понятно, сами в ту землю полегли. Повоевать с нехристями деду так и не довелось, и домой он воротился с пустыми руками. Но все равно это было лучшее времечко во всей его жизни: он-де помолился у того самого камня, на котором сидел Спаситель, и испил той водицы, которую пил сам Спаситель, и окунал свое грешное тело в святую реку Иордан. Да, когда дед бывал в настроении, он любил про это все рассказывать, и глаза у него тогда были самые что ни на есть правдивые. – Белардо прервал свою речь и, похоже, погрузился в воспоминания.

– Ну и что с того? – спросил Альфонсо.

– Недурственно было бы и нашему брату поучаствовать в столь богоугодном деле, – ответил Белардо, и в глазах у него загорелся мечтательный огонек. – Как ни кинь, а ничего худого с нами не случится, коли пойдем войной на окаянных мухаммеданцев. Повезет – захватим их деньги, их баб. А не повезет – отправимся прямо в рай.

– Короче, – заключил дон Альфонсо, – ты считаешь неприличным, что я здесь бью баклуши?

– Это чтобы я-то позволил себе так помышлять о твоем величестве! Да боже меня сохрани! – разволновался Белардо.

Болтовня пройдохи-садовника, какой бы она ни была дурацкой, затронула гордость Альфонсо. Выходит, все кругом убеждены, что он пренебрег своим долгом рыцаря и короля, что он разленился, подобно великим мужам древности, Геркулесу или Антонию, или подобно еврейскому рыцарю Самсону в объятиях Далилы. Альфонсо противно стало находиться во дворце, он все время проводил в саду, даже спал под открытым небом и то и дело просыпался.

Но стоило Ракели возвратиться, и он снова попал под власть чародейства. Его больше не смущало то арабское, чем было проникнуто их здешнее существование. Жить в Галиане так хорошо, лучшей жизни он никогда не знал! Он смеялся, как мальчишка, сам удивляясь своему счастью. В нем заговорило какое-то озорное упрямство. Пускай себе судачат, что он разленился. Если и заленился маленько, значит ему так хочется, и нечего лезть к нему с пустыми разговорами о грехе и покаянии. Возможно ли, чтобы то огромное счастье, каким одарила его Ракель, было ковами Сатаны? Нет, над его королевской главой простерта длань Божья, сам Господь отличил его своей милостью, и доказательство тому – ниспосланное ему любовное блаженство. Пускай себе твердят, что им вздумается, но он – дон Альфонсо, Alfonsus Rex, восьмой кастильский король этого имени. Он знает, что делает. Он возлег с Ракелью, потому что таково внушение свыше и такова его королевская воля.

Когда Ракель в следующую пятницу собралась к отцу, Альфонсо сказал:

– Я не желаю, чтобы ты пробиралась в мою столицу тайком. Я не желаю, чтобы избранница короля Альфонсо пряталась от людей.

И Ракель повелела, чтобы ее несли в открытом паланкине. А сам Альфонсо распорядился, чтобы в Галиану прибыла его свита, которая и сопроводила пышный въезд короля в Толедский замок.

Паж Алазар пришел к королю с просьбой. Оруженосец Санчо без конца потешается над его чистой рыцарской любовью к прекрасной донье Хуане. Алазар намерен вызвать Санчо на поединок, а потому осмелился покорнейше просить короля пожаловать ему звание экюйе[82], чтобы он мог послать вызов.

По всей справедливости, юноша заслуживал такого повышения: он уже и так дольше положенного срока исправно выполнял свою службу. Но разве возможно сделать еврея оруженосцем?

– Послушай, мой Алазар, – любезно ответил ему король, немного подумав. – Ты, конечно же, обладаешь всеми достоинствами, каких ожидают от рыцаря, однако в нашей стране все рыцари – христиане.

Юноша покраснел.

– Я знаю о том, – молвил он. – Прежде чем предстать пред твои очи и просить тебя о милости, я долго пытал свою совесть, взвешивал все за и против. Я готов стать христианским рыцарем.

Альфонсо был удивлен, сбит с толку. Тысячи, десятки тысяч евреев предпочитали мучения и смерть, только бы не отрекаться от своей религии, а тут вдруг этот мальчик, которого никто ни к чему не принуждает, намерен сменить веру.

– Ты говорил с отцом? – задал он неловкий вопрос.

– Нет, – ни секунды не медля, ответил Алазар. И упрямо добавил: – Никто меня не уговаривал, но и отговорить меня никто не сможет.

Недоумение, охватившее Альфонсо, рассеялось. Выходит, жизнь при кастильском дворе, при его дворе, позволила этому юноше узреть свет истинной веры. И вдруг король ясно представил себе возможность, о которой раньше и не помышлял: что, если благодать снизойдет и на возлюбленную его Ракель? Почему бы и нет? Она ведь уже начинает понимать рыцарские идеалы, она новыми глазами смотрит на воинственное начало, которое прежде было совершенно чуждо ее сердцу. При одной только мысли о том, что ему, быть может, удастся привести Ракель в лоно истинной церкви, Альфонсо ощутил, как их связь наполняется новым, высшим смыслом, как страсть его перестает быть греховной. Стараясь наружно не выдать своего ликования, король спокойно ответил Алазару:

– Твои слова приятны моему сердцу. Однако, мой мальчик, я не богослов и не знаю, какие церемонии потребуются, прежде чем тебя допустят к Святому причастию. Я переговорю с доном Родригом.

Истолковав случившееся как добрый знак с небес, он решил побеседовать с падре заодно и о своем собственном нелегком положении. Первым делом, еще не сообщив дону Родригу о намерениях Алазара, он со всей откровенностью поведал о том, как сильно сам он привязан к донье Ракели.

– Только не говори мне, досточтимый отец, – с чувством продолжал он, стараясь упредить каноника, уже порывавшегося прервать его излияния каким-нибудь нравоучительным советом, – не говори мне, что сия страсть греховна. Если она и греховна, то это благой, упоительный грех, и я в нем не раскаиваюсь. – И он заключил свою исповедь пылким признанием: – Я люблю эту несравненную женщину больше всех благ на свете, и раз Господь ниспослал мне эту любовь, Он мне ее и простит.

Когда Альфонсо пришел к нему с исповедью, каноник про себя возблагодарил Господа, смягчившего сердце грешника. Но по мере того как король изливал пред ним душу, радость дона Родрига постепенно сменялась ужасом, ибо он понял, сколь велика и безумна сия страсть.

– Ты многословен, сын мой, – печально молвил он, когда Альфонсо замолчал. – Ты хочешь упредить меня, ибо не желаешь выслушивать строгие порицания, коих заслуживаешь. Но в душе ты и сам прекрасно понимаешь все, что я должен был бы тебе сказать. Ты знаешь это даже лучше, чем я.

Альфонсо, увидев, до чего опечален исповедник, тихо спросил:

– Отец мой, ужели благодать покинула меня? Ужели я обречен на вечную погибель?

И поскольку каноник удрученно молчал, в душе Альфонсо вновь взыграло упрямство.

– Что ж, в таком случае я сам желаю погибели, – беспечно продолжал он. – А кстати, куда отправились после смерти деды моих дедов, те короли, что не успели принять веры Христовой? – спросил он с вызовом. – Понятно куда. Так пусть и меня Господь пошлет к ним!

Родриг ответил ему кротко, несмотря на все отчаяние:

– Сын мой, не усугубляй своих грехов столь кощунственными шутками! Твои речи отдают язычеством, но в глубине сердца ты сознаёшь истину. Лучше поразмыслим вместе, что еще возможно сделать для спасения твоей души.

– Не стоит так убиваться, дорогой мой и досточтимый отец и друг, – утешил его король, по-мальчишески широко улыбаясь. – Господь милосерд и не станет судить слишком строго меня, многогрешного. Можешь быть уверен. Господь послал мне знамение. – И он рассказал про Алазара.

Каноник выслушал с чрезвычайным вниманием, и его уныние развеялось. Ему ли не знать, как закоснели в своих заблуждениях обитатели кастильо Ибн Эзра! Сам он даже не надеялся, что сумеет наставить на путь истинный кого-нибудь из их рода. Но дон Альфонсо, видать, и впрямь отмечен перстом Божьим – стоило ему взять юношу к себе в замок, и тот сразу проникся учением Спасителя! Подобная заслуга искупит многие проступки.

Видя, что дон Родриг расчувствовался, Альфонсо доверительно открыл ему мысль, что зародилась в глубине его гордого сердца.

– Подобно священнослужителю, король получил в дар от Бога тайное знание, не доступное никому другому, – молвил он. – Я убежден: Господь послал мне эту чудную женщину, дабы я пробудил ее к истинной жизни, спас ее душу.

Гордыня, звучавшая в словах Альфонсо, опечалила каноника, однако была здесь и крупица истины. Пути Господни неисповедимы. Может быть, пагубная страсть, в которой запутался король, и в самом деле обратится во благо, а не во зло?

Как бы то ни было, сейчас перед доном Родригом стояла нелегкая задача. Благое намерение Альфонсо спасти душу доньи Ракели не освобождало духовника от обязанности воспретить королю плотские сношения с так полюбившейся ему женщиной. Но дон Родриг отлично понимал, что король не подчинится такому запрету.

– Что же, весьма похвальная цель – привести донью Ракель в лоно церкви, сын мой и великий государь, – заметил он, – но одним только этим намерением ты от меня не откупишься.

– Ты еще чего-то от меня требуешь? – спросил Альфонсо, стараясь скрыть нетерпение.

Родриг, в душе кляня свое мягкосердечие, посоветовал:

– Расстанься с суетой мира хоть на некоторое время – недели на две или, ладно, всего на неделю. Удались в какую-нибудь из святых обителей, ведь их немало в твоей стране. Побудь наедине с самим собой и попробуй услышать в душе глас Божий.

– Ты возлагаешь на меня нелегкое бремя, – заметил Альфонсо.

– Напротив, совсем легкое, – отвечал ему дон Родриг. – Мне полагалось бы наложить на тебя более тяжкую епитимью, однако как не быть снисходительным к любимейшему моему сыну!

Рабби Товия, живший в доме дона Эфраима, бо`льшую часть времени сидел один в отведенном ему покое, предаваясь посту и молитве, углубившись в Священное Писание. Он был убежден в том, что всякий миг, когда человек не стремится постигнуть Творца и его Откровение, растрачен понапрасну.

По вине многих бед, какие претерпел он сам и его община, рабби стал человеком строгим и фанатичным. И последний год был тяжелее всех прежних. Когда король Филипп Август изгнал евреев из Парижа, рабби вместе с другими членами общины бежал в Брэ-сюр-Сен. Но потом маркграфиня Бланш снова возобновила эдикт, который предписывал, чтобы в Страстную пятницу публично хлестали по щекам представителя еврейской общины (достойное возмездие за муки Христовы!), и тогда община порешила на том, что лучше рабби Товии поскорее скрыться, – иначе к позорному столбу, скорее всего, поставят именно его. Но когда рабби покинул город, королевские солдаты совершили жестокий набег на еврейскую общину в Брэ. Жену рабби Товии сожгли, а детей заперли в монастырь. Здесь, в Толедо, рабби Товия говорил о страданиях всего еврейского народа, но никогда о своих собственных страданиях, а тем, кто знал о его несчастном жребии, он запретил что-либо передавать другим. А потому толедские евреи лишь постепенно узнали обо всех горестях, какие выпали ему на долю.

Однако теперь, уединившись в своей комнате, рабби часто думал о тех событиях в Брэ и все чаще сомневался в том, правильно ли он сделал, когда поддался настояниям общины и бежал из города. Останься он, согласись он принять на себя унижение, ему была бы явлена великая милость – вместе с женой и детьми положить свою жизнь ради имени Бога единого.

Величайшей благодатью Божией рабби Товия с давних пор считал покаяние и умерщвление плоти, он не мог представить себе лучшего завершения земного бытия, чем мученичество, жертвоприношение, акеда. Он всем твердил, что смертный грех совершают те иудеи, которые, узнав о приближении крестоносцев, ставят крест пред домом своим или нашивают его себе на одежду. «Если разбойники потребуют, чтобы вы выдали им мужа, ибо они хотят убить его, или чтобы вы выдали им женщину или девушку на поругание, – поучал он других, – то лучше примите смерть, только не уступайте. И проклят будет тот, кто ради спасения жизни обратится к идолопоклонству, и он будет проклят во веки веков, даже если вернется в Завет Авраамов спустя неделю».

«Самый блистательный венец, – поучал он, – это смирение, наилучшая жертва – сокрушенное сердце, наивысшая добродетель – покорность. Праведный муж, когда его прилюдно бичуют и оплевывают, благодарит Всевышнего за такое поношение и в сердце своем клянется, что сам сделается лучше. Он не восстает против тех, кто чинит ему зло, он прощает своих истязателей. Он неотступно помышляет о дне своей кончины. Даже если у него отберут самое драгоценное – жену его и чад его, – он смиренно склонится пред мудрым Провидением. Если же враги захотят принудить его к отречению от веры, он с радостной готовностью пожертвует своей жизнью. Не ропщите, видя благоденствие и надменность язычников; все пути Господни – милость и истина, пусть цель их сокрыта от нас на долгие десятилетия и даже века».

Рабби Товии нелегко давалась такая покорность, оттого что по натуре он был вспыльчив. Были и такие евреи, которые изливали свою ненависть к преследователям в бранных виршах, где говорилось о «бродягах и шакалах», об их «болтающихся на кресте идолах», о «помойной воде крещения». Безмерны были их сетования, неистовым воплем звучали их мольбы о возмездии. «Боже правый, – надрывались они, – не забудь о пролитой крови! Не допусти, чтобы кровь сия впиталась в землю! Сотвори над супостатами моими суд, возвещенный устами Твоих пророков! И пусть десница Твоя ввергнет врагов моих в долину Иосафата!» Эти стихотворцы обращали сетования свои против самого Господа: «Кто же Ты, Всевышний и Бог ли Ты, если не подашь голоса Твоего? Как можешь Ты дальше сносить поношения и похвальбы Эдома? Язычники вломились в храм Твой, а Ты безмолвствуешь! Исав глумится над детьми твоими, а Ты молчишь! Восстань, яви лицо свое, возвысь голос свой, о Ты, безгласнейший из всех безгласных!»

Когда рабби Товия читал подобные вирши, в сердце у него тоже вскипала ярость, в чем он, однако, тут же раскаивался. «Как смеет глина вопрошать горшечника: „Что ты творишь?“» – укорял он себя и еще усерднее предавался покаянию.

Верующие считали его настоящим пророком. И действительно, когда он сидел в одиночестве, весь уйдя в чтение Великой Книги, перед его внутренним взором вставали самые поразительные картины и он обретал дар облечь в слова то, что ему привиделось. Он зрел праведников, сидящих в Эдемском саду, осиянных светом Божиим, он зрел нечестивцев, горящих в геенне огненной, и вопрошал их, что они содеяли, и те, что горели в пятом, ужаснейшем из всех кругов ада, отвечали: «Сия кара постигла нас оттого, что в земной жизни мы отреклись от Адоная и преклонились перед Распятым», и они рассказывали Товии, что осуждены гореть целых двенадцать месяцев, пока души их не уничтожатся, подобно телам, и тогда ад изрыгнет их пепел, а ветер усыплет тем пеплом землю под стопами праведников. В полночь ему мнилось, что он находится в синагоге и что там собрались умершие за последние семь лет, а среди них виднелись смутные тени тех, кто умрет в течение будущего года. И пока он, с закрытыми глазами, сидел над священными книгами, внутреннему взору представали улицы города Парижа и улицы города Толедо, и он различал знакомых ему людей, и видел, что те не отбрасывают тени, и знал: им уготован близкий ужасный конец. Среди этих призраков, лишенных тени, Товия не без удовлетворения видел Иегуду ибн Эзру, мешумада, пославшего дочь свою вершить блуд с языческим королем.

Новые худые вести пришли тем временем от франкских евреев. Как и предчувствовал рабби Товия, многие графы и владетельные сеньоры, по примеру своего короля, до нитки обобрали евреев, живших в их владениях, а потом изгнали их. Рабби выслушал посланца, прочитал письмо – и отправился к парнасу Эфраиму.

Надо заметить, самому дону Эфраиму многое во взглядах господина и учителя нашего Товии казалось сомнительным и чуждым, и все же он против воли поддался влиянию, исходившему от бледного седовласого человека, сжигаемого каким-то непонятным внутренним огнем. И когда тот, вопреки своему обыкновению, сам явился к нему, Эфраим с опаской и нетерпением ждал, что же скажет ему рабби.

И рабби Товия обычным своим тихим, невыразительным голосом поведал ему, что намерен покинуть Толедо и вернуться к франкским евреям. Грозящие им опасности все более сгущаются, и ему не верится, что община Толедо способна помочь в этой беде. Оставаться во Франции дольше нельзя, и так как сфарадская граница закрыта для беженцев, рабби собирается повести их в Германию, откуда пришли когда-то их отцы.

В душе Эфраима боролись самые противоречивые мысли и чувства. Число просителей, взывавших о помощи, все возрастало, и для альхамы было бы неплохо избавиться от подобных гостей, ведь от них исходила тем бо`льшая опасность, чем больше их прибывало в Толедо. Но будущее, ожидавшее беглецов в немецких землях, было крайне туманно. Император Фридрих, пожалуй, разрешит им переселение, но не следует забывать, что до сих пор евреи нигде не подвергались таким гонениям, как в Германии. Сам же император отправился в поход на Восток, а одного имени Фридриха вряд ли будет достаточно, чтобы защитить евреев. Рабби Товия понимал все это не хуже Эфраима. Но сжигавшее его религиозное рвение было столь сильным, что он не страшился, а с радостью готов был повести своих собратьев на муки и испытания. Возможно, ему, Эфраиму, все-таки подобает разубедить рабби?

Пока он молча размышлял над этими вопросами, Товия продолжал свою речь:

– Скажу тебе откровенно: мне даже по душе, что этот пресловутый Иегуда ибн Эзра не спешит подать нам помощь, какую обещал. Меня угнетала мысль, что руку помощи протянет мешумад, позором своей дочери заплативший за милость идолопоклонника. Я не приму ни денег его, ни помощи. Недаром написано: «Не вноси платы блудницы в дом Господа Бога твоего»[83].

Оттого что голос Товии был таким тихим, таким ровным, ненависть и презрение звучали еще отчетливее. Дон Эфраим про себя даже радовался, что его собственную неприязнь к Иегуде разделяет сей праведный рабби. Но, будучи человеком справедливым, он счел необходимым вступиться за Ибн Эзру.

– Если вам и способен помочь кто-то из наших собратьев в западном мире, – отвечал он, – это, конечно же, дон Иегуда, и в его доброй воле сомневаться не приходится. Подожди еще немного, господин мой и учитель. Проявив нетерпение и строгость, ты рискуешь закрыть гонимым братьям доступ в благословенную Кастилию.

Рабби Товия и сам уже раскаивался, что позволил гневу овладеть душой. Он согласился обождать еще какое-то время.

Дон Иегуда был очень подавлен. Он мучительно старался угадать, что-то теперь думают толедские евреи о нем и о Ракели. Должно быть, все испытывают к ним омерзение?

Беспокоился он и об Алазаре. Хоть юноша не сообщил ему о своем намерении перейти в христианство, Иегуда хорошо понимал, что для сына уже навеки закрыт путь к истинам еврейского учения и арабской мудрости. И виноват в этом он. Его обязанностью было не пускать сына ко двору этого короля-рыцаря, короля-солдата, а он сам подтолкнул его на опасный путь.

Вина, кругом его собственная вина! Он взвалил на себя тяжкое бремя вины. Он кичился своим высоким предназначением. Он сам себе внушил, что жертвует дочерью во славу Божию. Но Бог отверг его жертву, это становилось яснее день ото дня. Иегуда надеялся, что благодаря близости Ракели с Альфонсо ему легче будет осуществить свою задачу – поселить франкских беженцев в Кастилии. А на деле это новое обстоятельство только задерживало дело спасения и даже грозило все сгубить. Король его избегал, Иегуде не удавалось даже близко к нему подступиться, не удавалось и заикнуться о том замысле, который он лелеял в душе.

В таком настроении и застал его парнас Эфраим, который счел своим долгом известить Иегуду о намерениях рабби Товии.

Дон Иегуда пришел в смятение. Этот самый Эфраим бар Абба с самого начала сомневался в нем, а теперь он торжествующе объявляет ему в лицо, что и рабби Товия считает пустой болтовней все его посулы приютить в Кастилии гонимых сынов Израиля. Чем понапрасну дожидаться исполнения его обещаний, рабби решил, что лучше будет увести франкских евреев в небезопасные немецкие земли. И даже не посчитал нужным сам прийти и сказать ему об этом. Праведный муж сторонился его как зачумленного.

– Мне известно, что рабби Товия презирает меня всеми силами своего строгого, благочестивого, бесхитростного сердца, – молвил он с горечью и раскаянием.

– Ты давно уже заставляешь ждать нашего господина и учителя Товию, – ответил дон Эфраим. – Немудрено, что он решил искать спасения в другом краю. Знаю, обещание твое было искренним, но опасаюсь, что на сей раз Господь Бог не дал тебе своего благословения.

Иегуда вскипел, оттого что Эфраим столь откровенно упрекнул его в излишней самоуверенности. Но гнев навел его на одну мысль.

– Чтобы добиться сей привилегии, потребовалось больше времени, чем я ожидал, – признал он. – Неудивительно, что ты разочарован. И все же не забывай о том, как быстро все переменилось к худшему. Когда я предложил спасительный выход, речь шла о полутора, самое большее о двух тысячах беженцев. Теперь их насчитывается тысяч пять-шесть. Мне понятны твои сомнения – как можно пустить в страну такую толпу нищих? – На секунду он прервал свою речь, взглянул прямо в глаза дону Эфраиму и продолжил: – Но сдается мне, я все-таки нашел решение. Нельзя, чтобы наши собратья выглядели нищими, когда переступят кастильскую границу. Наша задача – сразу же снабдить их деньгами. Четыре золотых мараведи на каждого – думаю, этого будет достаточно.

Эфраим смотрел на него в полной растерянности.

– Ты сам только что сказал: целых шесть тысяч беженцев! – отчаянно пропищал он своим слабым голоском. – Где ты намерен раздобыть столько денег?

– Ты прав, – самым дружеским тоном ответил ему Иегуда. – Одному мне столько денег не наскрести. Я готов предоставить около половины – двенадцать тысяч золотых мараведи. А чтобы собрать оставшуюся часть, необходима твоя помощь, господин мой и учитель Эфраим.

Эфраим сидел перед ним, такой маленький и понурый, до подбородка закутавшийся в свой теплый плащ. Дерзкие мечты и замыслы Иегуды внушали невольное восхищение, Эфраиму льстило, что этот гордец нуждался в его содействии. Только как он сумеет помочь? Двенадцать тысяч мараведи! Альхама уже и так потратила чудовищные суммы на поддержку гонимых, откуда же раздобыть такие деньги? А значит, придется рабби Товии, этому благочестивому безумцу, вести своих франкских евреев в Германию, хоть там их ждет погибель.

Нет, не бывать тому! Дон Эфраим должен хоть что-то сделать! Иначе ему больше не ведать ни минуты покоя. Он обязан помочь Ибн Эзре. Обязан выжать деньги из альхамы!

Впрочем, может статься – робкая, греховная надежда шевельнулась в душе Эфраима, – замыслам Иегуды не дано сбыться. Этот фигляр, богохульник и пророк вбил себе в голову, будто теперь, когда он отдал дочь свою на потребу королевской похоти, ему удастся получить от язычника-государя все, что заблагорассудится. Да только мало он знает этих христиан и их королей! И вообще, его обуяла мания величия!

Деловито, с чуть заметной иронией дон Эфраим задал уточняющий вопрос:

– Итак, если альхама согласится восполнить недостающую сумму, ты рассчитываешь выхлопотать право жительства для шести тысяч франкских евреев? Я правильно тебя понял?

Иегуда подтвердил столь же деловым тоном:

– Надо, чтобы каждый из шести тысяч франкских беженцев получил по четыре золотых мараведи. Я готов внести двенадцать тысяч мараведи. Если альхама ручается, что члены ее соберут недостающие средства, то и я обязуюсь вытребовать от короля указ, разрешающий беженцам осесть в Кастилии.

Но дон Эфраим спросил его прямо и жестко:

– А в какой срок обязуешься ты, господин мой и учитель дон Иегуда, добиться сего указа?

Иегуда сердито на него посмотрел. А этот Эфраим бар Абба, оказывается, наглец! Впервые в жизни Иегуда потерпел неудачу, и окружающие с ним больше не церемонятся. Но он сам себе поспешил сказать: что ж, альхама вправе относиться к нему как к неисправному должнику, ведь он не выполнил своего обещания.

Однако еще не все потеряно. Надо сделать последнюю, отчаянную попытку, и тогда, быть может, Бог примет его жертву и сломит злую волю короля.

Внезапно решившись, он поднялся с места, сделал знак Эфраиму, чтобы тот подождал, а сам отправился в библиотеку, вынул из ларца свиток Священного Писания, развернул его и, отыскав нужный стих, возложил на него руку и произнес негромко, но с силой:

– Здесь, перед тобою, господин мой и учитель Эфраим бар Абба, приношу сей обет: прежде чем минует праздник Кущей, я получу у короля Альфонсо, восьмого этого имени, разрешение для шести тысяч франкских евреев переселиться в Сфарад.

Ошеломленный, дон Эфраим тоже встал. Иегуда, с той же решимостью в голосе, обратился к нему:

– А теперь, почтенный свидетель, прими к сведению то, в чем я поклялся, и прочти вслух слова Писания, как подобает свидетелю!

Эфраим склонился над свитком и стал читать, и его побелевшие губы выговорили:

– «Если дашь обет Господу Богу твоему, немедленно исполни его, ибо Господь Бог твой взыщет его с тебя, и на тебе будет грех… Что вышло из уст твоих, соблюдай и исполняй так, как обещал ты Господу Богу твоему…»[84]

И молвил Иегуда:

– Аминь, да будет так. И если я не добьюсь того, в чем поклялся, ты навеки отлучишь меня от общины верующих.

И молвил Эфраим:

– Аминь, да будет так.

Срок своего вынужденного затворничества Альфонсо проводил в обители для кающихся в Калатраве. Он пытался думать о неделях, прожитых в Галиане, как о чем-то предосудительном, пытался каяться и сожалеть. Но он не сожалел, он радовался тому, что так поступил, и знал, что не откажется от своего счастья. В тихом монастырском уединении только окрепло мальчишеское упрямство, с каким король воспринимал укоры дона Родрига. Пламя, сжигавшее Альфонсо в разлуке с Ракелью, было не адским пламенем, а Божьей благодатью. И он спасет ее душу, в это он свято верил.

В таком настроении он и возвратился в Толедо. Но тут на него вдруг нахлынул покаянный порыв, словно он желал наверстать упущенное в монастыре. Он решил, что обязан провести этот день в Толедо – лишь завтра вечером он вернется в Галиану.

Он с головой ушел в дела и даже радовался тому, что дела были важные и требовали пристального внимания.

Дон Педро Арагонский собрал внушительную рать, намереваясь идти войной на Валенсию, сопредельное с его землями мусульманское государство. Дону Альфонсо доложил о том дон Мартин. Архиепископ был очень доволен, что канонику удалось подвигнуть короля к затворничеству в монастыре; теперь, в уединении вняв гласу Божьему, дон Альфонсо, конечно, охотнее выслушает духовные назидания. А посему архиепископ не постеснялся в резких выражениях растолковать ему, каким позором будет выглядеть в глазах всего христианского мира, если величайший из королей полуострова останется сидеть без дела, тем временем как Арагон вступит в священную войну.

Вслед за тем, без всякого разумного перехода и к немалому изумлению дона Альфонсо, архиепископ принялся восхвалять хуглара Хуана Веласкеса. Чаще всего церковники строго осуждали этих не слишком-то благочестивых народных певцов. Но Хуан Веласкес сумел до такой степени понравиться дону Мартину, что тот пригласил его петь и играть в архиепископском дворце. Дону Альфонсо, уверял архиепископ, тоже отрадно будет послушать, как Хуан Веласкес на звучном кастильском наречии поет о деяниях Роланда и Сида. А какие акробатические номера выделывает этот странствующий музыкант!

Дон Альфонсо велел привести хуглара. Да, дон Мартин был прав: простота и сила кастильских романсов проникала в самое сердце.

Нет, негоже, чтобы его меч и дальше ржавел в бездействии. Дон Альфонсо поведал своему старому верному советнику, дону Манрике, до чего же не терпится ему выступить в поход.

Дон Манрике ответил, что и сам ждет того же с огромным нетерпением. Он уже просил королевского эскривано в точности подсчитать, в какую сумму обойдется казне подготовка к походу. Но, получив смету, понял, что надежды на успешный поход мало. Правда, дон Иегуда пользовался арабскими цифрами, а он, Манрике, привык к римским и в арабских не очень-то разбирается – эту мудреную систему, кстати, и церковь осуждает. Да только, к сожалению, суммы, указанные в смете, были такие огромные, что без арабских цифр и обозначить трудно.

– Лучше тебе, государь, напрямую обсудить с твоим эскривано, во что нам обойдется война с халифом, – посоветовал дон Манрике.

Альфонсо все это время испытывал неловкость при мысли о том, как будет он разговаривать с отцом Ракели, но в то же время его разбирало странное любопытство. И когда дон Манрике столь прямо завел разговор об Иегуде, король решился позвать его.

Послав герольда в кастильо Ибн Эзра, он тут же отправил еще одного гонца – в Галиану, с коротенькой весточкой, где по-арабски, по-латыни и по-кастильски повторялось: «До завтра, до завтра, до завтра».

Узнав, что король вызывает его, Иегуда глубоко вздохнул. Чем бы ни завершилась эта аудиенция, все лучше, чем затянувшееся ожидание.

И вот они снова смотрели друг на друга в упор, и каждый открывал что-то новое в лице другого. Иегуда искал и находил в варварских чертах короля то, что могло понравиться Ракели, а король с немалым смущением улавливал в лице министра-еврея сходство с любимой женщиной.

– Сдается мне, мой эскривано, – с наигранной веселостью начал дон Альфонсо, – благодаря твоей рачительности мы теперь живем припеваючи и денег у нас хоть отбавляй. Так что я намерен наконец-то начать войну. Ты когда-то рассчитал, что для этого нужно двести тысяч мараведи. Могу я их получить?

Иегуда был готов к тому, что ему придется выслушивать и опровергать разные пустые выдумки, прежде чем перейти к обсуждению своего великого замысла. Поэтому он спокойно ответил:

– Ты можешь их получить, государь. Не забывай, однако, что в тот раз речь шла о походе против Арагона, а не против халифа.

В сущности, возражение эскривано даже обрадовало короля. Но он не хотел себе в том признаться и продолжал настаивать:

– Но если арагонцы намерены выступить в поход, почему бы и мне не сделать то же самое?

– Твой августейший брат, король Арагонский, не заключал перемирия с эмиром Валенсии, – возразил Иегуда.

– Со стороны человека, который навязал мне это несчастное перемирие, умнее было бы не упоминать о том, – буркнул Альфонсо.

На лице Иегуды не отразилось и тени волнения.

– Упоминай или не упоминай, но от фактов все равно никуда не денешься, – заметил он. – Мне, впрочем, слабо верится, чтобы дон Педро и впрямь отправился в поход. У моего родича дона Иосифа ибн Эзры достанет смелости растолковать своему королю неприятные истины. Он, конечно же, напомнит ему, что халиф скоро вернется с Востока в свою столицу и, очень возможно, нагрянет с войском в аль-Андалус, если Арагон начнет войну с Валенсией. Воевать в одиночку – для Арагона дело непосильное. И для Кастилии тоже.

Дон Альфонсо сидел, стиснув губы, нахмурив лоб. Каждый раз его надежды разлетались прахом при столкновении с одним сугубо практическим обстоятельством. Нечего и помышлять о войне, не примирившись с арагонским молокососом.

– Я знаю, государь, – вкрадчиво продолжал Иегуда, – в сердце своем ты лелеешь мысль о походе. Не сомневайся, мы с моим кумом доном Иосифом неустанно помышляем, как бы восстановить прочный мир между нашими коронованными повелителями.

Король раздражался все больше. Нет, даже всей семейке Ибн Эзра не под силу добиться примирения с Арагоном. И еврею это прекрасно известно. Уж не потешается ли он над ним, доном Альфонсо?

Иегуда заметил недовольство короля. Неподходящий, однако, он выбрал час, чтобы заступиться за франкских беженцев! Но он ведь дал клятву. И, кроме того, над Иегудой нависла угроза великого отлучения, он может стать изгоем, и времени ему отпущено совсем мало. И кто знает, когда он снова увидит короля? Он обязан все сказать сейчас.

И он начал свою речь.

Альфонсо слушал с мрачным видом. Наконец-то этот хитрый лис показал свое истинное лицо!

– Ты сию минуту уверял меня, – молвил король, – будто заботишься о том, чтобы я мог вступить в священную войну. И вдруг требуешь, чтобы я допустил в Кастилию твоих жидов! Так вот, выскажу все напрямик в твою нахальную рожу: ты пытаешься воспрепятствовать моему походу. Ты делаешь все возможное, чтобы помешать войне. Тебе очень не хочется, чтобы я примирился с арагонским молокососом и заключил с ним союз. Ты растравляешь в моей душе вражду к арагонцу, а твой куманек настраивает арагонца против меня. Вы все время лжете, все время хитрите. Вы всюду тишком, ползком, как и полагается жидам, ростовщикам, торгашам! – Король говорил тихо и внятно, не срываясь на крик, но именно потому слова его звучали особенно грозно.

А Иегуда думал: «Наверное, не следовало мне начинать этот разговор. И все же я обязан был сказать. Небеса слышали мою клятву, и ее нельзя взять назад». И, собрав всю свою храбрость, он отвечал королю:

– Ты несправедливо оскорбляешь меня, государь, а заодно и моего кума. Мы стараемся изо всех сил. Хоть силы наши в самом деле невелики. – Еще смелее Иегуда добавил: – Я знаю, кто способен добиться большего. Твоя королева. Она умнее всех нас. Обратись к ней, проси ее. Быть может, ей удастся склонить августейшего дона Педро к примирению.

Король шагал из угла в угол.

– Ты на редкость дерзок, сеньор эскривано, – огрызнулся он, и в приглушенном голосе зазвучала ярость.

А Иегуда продолжал с безрассудной отвагой (впрочем, терять ему было уже нечего):

– Предположим, твоя королева сумеет уговорить арагонского государя. Но так или иначе, на это уйдет еще несколько месяцев. Прости меня за то, что мой низменный купеческий рассудок не постигает, отчего бы нам не использовать это время и не привлечь в страну тех беженцев, о которых я уже сказал. У них тоже есть руки, тоже есть головы, и они способны принести нам пользу. Кастильские земли, государь, все еще пребывают в запустении после нескончаемых войн. Почему бы тебе не привлечь к благому делу этих переселенцев? Умоляю тебя, государь, не сбрасывай со счетов мои разумные доводы. Обдумай все как следует. Взвесь все.

Дону Альфонсо хотелось поскорей закончить неприятный разговор. Возможно, и даже весьма вероятно, что еврей прав. Король уже готов был уступить своему министру. Но тут ему пришло в голову: этот еврей разговаривает столь дерзко не потому, что имеются веские доводы в пользу этой его затеи с беженцами. Нет, он обнаглел совсем по другой причине.

– Возможно, твои доводы разумны, – сказал он с раздражением, – однако на них можно многое возразить, и ты сам о том знаешь.

Иегуда открыл рот, собираясь что-то сказать, но Альфонсо опередил его.

– Не желаю больше ничего слышать об этом деле! – заорал он как бешеный.

Однако, увидев побледневшее, потерянное лицо своего еврея, Альфонсо вспомнил о дочери этого самого человека, у которого сейчас такое лицо, и торопливо добавил:

– Ладно, не сердись, я все обдумаю – и возможные возражения, и твои доводы. – С прежней наигранной веселостью Альфонсо закончил: – Я не забуду все, что ты для меня сделал.

На этом они и расстались – король, вдруг пришедший в самое милостивое расположение духа, и еврей с притворным смирением и притворным спокойствием, и сердца обоих были исполнены недоверия.

Глава 3

Ракель все это время ломала себе голову, что бы это значило: Альфонсо впервые оставил ее одну на целую неделю, даже дольше! Ее терзали смутные опасения. Она догадывалась, что дело не обошлось без вмешательства христианского Бога.

Но тут от короля пришло ликующее письмо, гласившее на всех трех языках его страны: «До завтра, до завтра, до завтра». А вслед за тем явился и он сам.

Стоило им увидеть друг друга, и дней разлуки как не бывало. Всю эту нескончаемую неделю они не жили, а томились. Теперь они снова жили подлинной жизнью. Вне Галианы для них ничего не существовало. Они выдумали свой особенный язык, смесь латыни и арабского, – это было хитрое наречие со своими маленькими тайными правилами, и, кроме него, не нужен им был никакой другой язык. Только когда они молчали, они, возможно, понимали друг друга еще лучше.

И все же многое переменилось для них. Теперь они осознаннее относились друг к другу. Альфонсо иногда улавливал в словах и взорах Ракели пагубное нечто, которое роднило ее с народом, про`клятым самим Богом; с умилением, но не без злорадства думал он о своем намерении искоренить эти черты ее существа. Зато и она больше не скрывала, до чего противна ей привязанность Альфонсо к его огромным собакам. Однажды эти псины неуклюже попытались выказать свою симпатию, ставя на Ракель лапы, но та отшатнулась с отвращением. Тогда Альфонсо сказал ей зло и весело:

– А вот мы, испанские государи, любим наших животных. Мои предки, старинные готские короли, не сомневались, что в раю вновь обретут своих собак. Иначе им и рай был бы не в рай. Скорее всего, они были поклонниками той же мудрости, что и твой обожаемый Муса, который уверяет, что дух животного отправляется туда же, куда и дух человека.

Увидев, что шутка сильно не понравилась Ракели, он тут же попытался загладить вину:

– Прости, любимая! Мои псы тебе не по душе, ты их боишься. Ладно, тогда отошлю их прочь.

Она стала уверять его, что это все пустяки, но Альфонсо тем настойчивее пытался ей угодить:

– Мой Белардо тебе тоже не нравится, признайся честно. Его я тоже отошлю.

Ракели стоило большого труда отговорить его от такого намерения.

Временами ему приходило в голову, что пора бы наконец взяться за дело всерьез и обратить Ракель в истинную веру. Но теперь, когда возлюбленная была рядом, поставленная задача выглядела много щекотливее, чем казалось на расстоянии. Ведь Ракель еще даже не осознала по-настоящему, что такое рыцарь, что такое он сам. Хорошо бы для начала внушить ей должное представление о рыцарской доблести и славе.

И он вызвал в Галиану того самого хуглара, Хуана Веласкеса.

Услышав незатейливое бренчание христианской гитары, Ракель не без разочарования вспомнила нежные звуки арабских арф, лютен и флейт, звуки зурны, шахруда, барбета. Однако ее чуткое ухо уловило то правдивое и живое, что было в песнях хуглара. Ракель понимала далеко не все обороты его вульгарной латыни, но рыцарственный восторг, переполнявший певца, проник в ее сердце.

Хуан Веласкес пел о славных деяниях и гибели Роланда, маркграфа Бретани, – о том, как он со своим малым отрядом был атакован в долине Ронсеваля несметным полчищем язычников. О том, как друг Оливье настойчиво просил Роланда протрубить в рог Олифант, чтобы призвать на помощь войско Карла, великого императора. О том, как Роланд не внял этому совету и как рыцари его отчаянно бились, свершали невероятные подвиги – и как они полегли один за другим. И как Роланд, сам израненный, брел по полю, собирая мертвых своих паладинов, и складывал их трупы на лугу, у ног архиепископа Турпена, чтобы тот в последний раз благословил соратников. И как затем Роланд – увы, слишком поздно – протрубил в свой чудесный рог, и как горы и долины вторили протяжному зову. И как Роланда опять ранили, еще тяжелее, а очнувшись от долгого забытья, он увидел, что на поле брани, усеянном мертвыми телами, больше не осталось ни единой живой души. Он чувствовал, что конец его близок, что смертный холод проникает в мозг, подступает к сердцу. И он из последних сил поспешил добраться до высокой сосны, лег на зеленую траву, обратив лицо к югу, к Испании, навстречу врагам. И поднял к небесам правую руку с перчаткой, и святой архангел Гавриил принял эту перчатку.

Ракель слушала и изумлялась, как малое дитя. Правда, потом, немного подумав, она сказала, что так и не поняла одного: почему этот герой, Роланд, упорно не желал трубить в рог, пока было время, ведь тогда он и его рыцари не только одолели бы вражеское войско, но и сами остались бы целы. Король был раздосадован столь прозаическим замечанием. Но тут Ракель попросила хуглара снова спеть о кончине Роланда. В глазах ее светилось глубокое чувство, настоящий восторг, и Альфонсо уверился, что до души ее наконец-то дошло все величие рыцарской доблести.

Умозаключение Альфонсо подтвердилось в один прекрасный день, когда Ракель самолично втащила в комнату подарок, о котором уже говорила ему намеками, – арабские рыцарские доспехи.

Они были сделаны из превосходной стали, с синеватым воронением, и выглядели легкими и изящными, притом что состояли из множества подвижных частей. Светлые глаза Альфонсо лучились радостью. Ракель помогла ему облачиться в доспехи. Такое занятие подобает мужчинам, и ему не слишком нравилось, что возлюбленная и тут спешит ему помочь. Но у него не хватило духу ей отказать.

Итак, она помогла ему вооружиться, весело подшучивая, но не скрывая своего восторга. Теперь, облаченный в иссиня-черную сталь, он выглядел настоящим героем. Кольчужная рубаха плотно облегала могучую вздымающуюся грудь, блеск светлых глаз был виден сквозь прорези забрала. Ракель захлопала в ладоши и воскликнула по-детски счастливо:

– Возлюбленный мой, ты – лучшее чудо из Божьих чудес!

Она то отходила в сторону, то опять подходила вплотную. Она обошла его кругом, пританцовывая и нараспев декламируя арабские стихи: «О славные герои! Как сверкают ваши мечи, как вздымаются гибкие копья! Вы мчитесь на врагов грохочущим потоком. Да вольет моя песнь отвагу в ваши сердца!»

Он слушал ее, улыбаясь, с огромной радостью. Она еще ни разу не пела ему воинственных песен. А теперь поет. Теперь до нее дошло, что такое быть воином. Так, значит, настал час сказать о том великом и священном, что свяжет их навсегда.

И он спросил ее напрямик, не хочет ли она вместе с ним слушать мессу.

Она взглянула на него с недоумением. Наверное, это одна из его странных шуток? Она нерешительно улыбнулась. Его рассердило, что Ракель улыбается, но он совладал с собой.

– Видишь ли, любимая, – с детской серьезностью пояснил он, – если примешь крещение, ты спасешь не только собственную душу, ты и меня исторгнешь из пут тяжкого греха. И тогда мы сможем без греха и раскаяния остаться вместе навеки.

Бесхитростная убежденность, с какой он произнес эти слова, невольно тронула Ракель.

Но до нее тут же дошел жестокий смысл сказанного, и она почувствовала горькую обиду. Значит, ему недостаточно всего того, что она уже отдала ему. Он ненасытен в своем воинственном безрассудстве, он хочет отнять и то последнее, заветное, бессмертное, что у нее еще осталось. Неужели он не понимает, что она и так навлекает на себя гнев Божий, когда разговаривает, ест, пьет, купается и спит с неверным? Боль и обида изобразились на ее взволнованном лице.

Альфонсо неловко пытался ее уговорить. Она спокойно, но решительно, в немногих словах ответила ему отказом.

Но она уже знала, что он будет упорно добиваться своего. И хоть Ракель не сомневалась в стойкости своей веры, она испытывала нужду в поддержке и нашла ее у отца и Мусы.

Она рассказала отцу, что Альфонсо настойчиво желает ее окрестить. Дон Иегуда побледнел как полотно. Но она тихо молвила:

– Прошу тебя, отец мой, не оскорбляй меня своими опасениями. Ты же сам мне сказал, что я – тоже Ибн Эзра, что я тоже причастна Великой Книге. И я постигла все значение этих слов.

С Мусой она говорила без обиняков. Ему она прямо призналась, что предстоящая упорная борьба все-таки внушает ей страх.

Взяв ее за руку, Муса принялся рассказывать о пророке Мухаммаде и его женах-еврейках. Поначалу пророк пытался мирными способами приобщить евреев к своему откровению. Но те сопротивлялись, и он поднял на них меч и истребил многих. В один из таких походов привели к нему в лагерь еврейскую девушку по имени Зайнаб; отца ее и братьев убили мусульманские воины. Что же до Зайнаб, она вдруг объявила: ей открылось, что нет иного бога, кроме Аллаха. Она старалась обольстить пророка своими речами, движениями гибкого стана, она притворялась, что влюблена в него, и он почувствовал расположение к ней, и возлег с нею, и поместил ее в свой гарем, и отличал ее пред другими женами. И спросила его Зайнаб, какова его излюбленная пища, и он ответил: «Мясо с лопатки барашка». Тогда она зажарила молочного барашка для пророка и его друзей, и они сели за трапезу, – а лопатка барашка была натерта ядовитым зельем. Один из друзей съел от нее кусочек и умер. Сам же пророк, едва положив это мясо в рот, сразу его выплюнул; однако и он почувствовал недомогание. А еврейка Зайнаб утверждала: она это сделала затем, чтобы пророк имел возможность всем показать, как любит его Аллах. Любимцу самого Аллаха яд не мог причинить вреда, зато если бы он не был посланником Божьим, он был бы достоин смерти. Одни говорят, что пророк простил ей, другие – что она была казнена.

Город Хайбар, население которого было почти сплошь еврейским, сопротивлялся Мухаммаду особенно упорно. Большинство защитников города погибло; оставшихся мужчин, числом около шестисот, пророк после взятия Хайбара приказал обезглавить. Среди женщин-пленниц была одна, которую звали Сафия; муж пал в бою, отец был казнен. Девушке не исполнилось еще и семнадцати лет, и она была так прекрасна, что Мухаммад взял ее в свой гарем, и это притом, что ее уже познал другой мужчина. Пророк любил ее безмерно, он даже преклонял колено, чтобы ей легче было взобраться на верблюда, он осыпал ее подарками, он так и не пресытился ею до самой своей смерти, и сия жена пережила его на сорок пять лет.

Обо всем этом Муса и рассказал Ракели.

– Так, значит, эти женщины отреклись от Адоная? – спросила Ракель.

– Если бы та девушка, Зайнаб, до такой степени прониклась учением Мухаммада, – ответил Муса, – она вряд ли пыталась бы отравить пророка. А что касается Сафии, то она завещала все накопленные богатства своим родственникам, которые остались в иудейской вере.

Помолчав, Ракель спросила:

– Ты нередко выражаешься без должного благоговения, когда говоришь о пророке. Почему же ты не отречешься от ислама?

– Я приверженец всех трех религий, – ответил Муса. – В каждой из них есть хорошие стороны, притом в каждой есть и такое, чему разум отказывается верить. – Он подошел к своему пюпитру и принялся чертить круги и арабески, а потом обернулся и сказал через плечо: – До тех пор пока я убежден, что вера моего народа не хуже других вероисповеданий, я сделался бы противен сам себе, если бы отрекся от общины, в которой мне было уготовано родиться.

Он произнес эти слова спокойно и размеренно, и они запечатлелись в душе Ракели.

Оставшись один, Муса хотел было дальше работать над своей «Историей мусульман». Но, вспомнив о словах, которые только что сказал Ракели, он сам удивился тому, что говорил с таким пафосом. Он не мог сосредоточить мысли на своем труде. Вместо того на бумагу вдруг вылились строки:

Преисполнен век железный сей Бряцанья шпор, громыханья мечей. Теперь и слова мудреца бряцают, Хоть им спокойными быть подобает, Как ветерок, что дубравы ласкает.

Дон Родриг неохотно рассказывал другим о тех минутах блаженного упоения, какие иногда переживал, предаваясь аскезе. В глазах окружающих он предпочитал выглядеть исследователем, ученым. В этом отношении он не кривил душой. Ибо, несмотря на всю набожность каноника, его привлекало мышление бесстрашное и острое, не боящееся сомнений. Он черпал наслаждение в умственной игре, и для него было величайшей радостью в споре с самим собой или с реальными собеседниками взвешивать доводы, говорящие в пользу какого-нибудь допущения или против него. Из богословов того века он превыше всех ставил Абеляра. Ему не давали покоя слова Абеляра, утверждавшего, будто от философии великих язычников можно прийти к Евангелию более прямым путем, нежели отправляясь от Ветхого Завета. Любил он перечитывать и смелый труд Абеляра «Sic et non»[85]: там приведены взаимоисключающие суждения, которые содержатся в Священном Писании; читателю предоставляется самостоятельно вникнуть в эти противоречия.

Дон Родриг пребывал в уверенности: нет ничего худого в том, что мысль его устремляется к неведомым, дальним пределам. Ведь в глубине его сердца была заповедная область, куда не могли проникнуть никакие сомнения разума, это была его святая святых, и там он находил спасение от любых соблазнов.

Будучи столь нерушимо убежден в крепости собственной веры, каноник по-прежнему захаживал в кастильо Ибн Эзра и вел дружеские диспуты с еретиком Мусой.

Мусе уже было известно, что с каноником можно без обиняков говорить о чем угодно; в беседах с ним он не обходил молчанием и столь щекотливую тему, как любовная связь короля.

– Наш друг Иегуда надеялся, – заметил он как-то раз, – что благовоспитанность и мягкий нрав Ракели хоть чуточку умерят необузданные солдатские порывы дона Альфонсо. Но вместо того она, кажется, подпала под обаяние его воинственной натуры. Опасаюсь, что жизнь в Галиане скорее пробудит в нашей Ракели рыцарский дух, чем превратит короля в миролюбца.

– Как можешь ты требовать, – отвечал дон Родриг, – чтобы в самый разгар крестового похода дон Альфонсо склонил слух к речам о мире!

Муса сидел в своих подушках, слегка склонившись вперед, и размышлял вслух:

– Ох уж эти ваши крестовые походы! У меня просто в голове не укладывается, как можете вы называть своего Спасителя князем мира[86] и во имя Его, с самым благочестивым рвением, призывать к войне.

– Но разве не вы принесли в мир священную войну, мой дорогой и многочтимый Муса? – кротко осведомился каноник. – Разве не Мухаммаду принадлежит учение о джихаде? Наша Bellum Sacrum[87] – всего лишь защита от вашего джихада.

– Однако наш пророк, – задумчиво промолвил Муса, – советует вступать в войну лишь тому, кто уверен в победе.

Видя, что это замечание огорчило гостя, Муса вежливо перевел разговор на другую тему.

– Судьба выбирает кривые дорожки, чтобы избавить наш полуостров от войны, – молвил он. – Все мы опасались, что внезапная любовная страсть короля, нашего государя, грозит нам бедами. Взамен того она обернулась благом. Ибо пока наш король в объятиях у Ракели, он вряд ли пойдет войной на халифа. До чего же произвольно, с каким ребяческим озорством действует та сила, которую я называю кадар, а ты, мой достойный друг, именуешь Провидением!

Каноник счел нужным ответить на сии кощунственные размышления старого еретика:

– Если ты считаешь божество слепым, а деяния его – бессмысленными и непредсказуемыми, отчего же ты в таком случае стремишься к мудрости? Что толку с твоей мудрости, если все обстоит так, как ты говоришь?

– И впрямь, – охотно согласился Муса, – замечать двусмысленность и внутреннюю противоречивость событий – толк весьма относительный. Но так или иначе, познание согревает мое сердце. Признайся, досточтимый друг, тебя оно тоже услаждает.

После таких разговоров дон Родриг укорял себя за то, что общение со старым безбожником доставляет ему радость, и давал себе слово больше не переступать порог кастильо Ибн Эзра, а если и переступать, то пореже.

Но тут канонику был ниспослан знак свыше. Король, успевший сообразить, что в одиночку ему не пробить броню неверия, в которую одето сердце Ракели, просил дона Родрига поддержать его усилия. Разве мог каноник отклонить столь благочестивую просьбу! Ничего не поделаешь, придется и дальше навещать этот кастильо!

И вот в маленьком круглом зале опять, как прежде, сидели Муса, Ракель, каноник и молодой дон Беньямин. Последнего привел с собой дон Родриг, дабы скрыть главную свою цель – обращение Ракели в истинную веру.

Дону Беньямину нелегко было держаться непринужденно в присутствии Ракели. В последние недели он неотступно размышлял о ее жребии, о ее трудном и опасном счастье. Лишь когда она удалилась в Галиану, он понял, как много она для него значила. К его дружеской симпатии теперь примешалась затаенная страсть, смешанная с горечью отречения.

Он думал, что найдет в Ракели большие перемены. Но вот она сидит перед ним, и она все та же, прежняя. Отчего-то он был этим разочарован, но вместе с тем обрадован. И хоть ученые занятия приучили его ум к порядку, дону Беньямину трудно было собраться с мыслями. Вполуха слушая, что говорили другие, он все пытался получше рассмотреть лицо Ракели, а сам молчал.

Что касается дона Родрига, тот ждал удобной минуты, чтобы приступить к выполнению возложенной на него миссии. Он не был фанатиком, и бестактности он тоже не терпел, поэтому сейчас терпеливо выжидал, пока кто-нибудь другой вымолвит слово, за которое можно будет зацепиться. И тут Муса очень кстати свернул на свою любимую тему: дескать, всем народам самой судьбой уготована пора расцвета и пора одряхления.

Оно, пожалуй, верно, согласился каноник, но великие нации редко замечали, что время их величия уже прошло.

– Возьмем хотя бы еврейский народ, – заметил он назидательным тоном. – Одно-другое столетие после явления Спасителя было бы еще простительно тешиться самообманом и уверять себя и других, будто обетования их Великой Книги обязательно сбудутся и царство их возродится. Однако они уже более тысячи лет терпят лишения и беды, а все-таки не хотят признать, что с приходом Спасителя в мир исполнилось старое пророчество Исаии. Они пытаются перехитрить само время и, вопреки очевидности, упорствуют в своем заблуждении.

Произнося эти слова, каноник не смотрел ни на Ракель, ни на Беньямина; он вовсе и не проповедовал, он просто вел философскую беседу с Мусой. Но Беньямин отлично понимал, куда он метит: преисполненный невинного, однако жестокого благочестия, дон Родриг пытался посеять в душе Ракели недоверие к иудейству. И тут Беньямин пробудился от мечтаний, к нему вернулся дар красноречия.

– Мы вовсе не пытаемся перехитрить время, достопочтенный отец, – вступился Беньямин за свою веру и веру Ракели. – Дело в том, что мы убеждены: время не против нас, оно за нас. И обетования победы Израиля, данные в Великой Книге, мы понимаем не столь буквально. Не о победах меча вещали наши пророки, и не к таким победам мы стремимся. Нас мало занимают рыцари, наемники и осадные машины. Их триумфы преходящи. Наше наследие – Великая Книга. Мы изучаем ее вот уже две тысячи лет; она была нашим оплотом во дни славы и блеска, она помогла нам остаться единым целым, когда мы были рассеяны по лицу земли. И мы одни толкуем ее верно. Завоевания, которые она нам обещает, – это победы духа, и их не отнимет у нас ни крестовый поход, ни джихад.

– Да, – с печальной усмешкой молвил дон Родриг, – eritis sicut dii, scientes bonum et malum[88]; вы все еще верите обещанию змия-искусителя. Оттого что Бог даровал вам больше рассудка, чем всем прочим (я готов это признать), вы мните себя всеведущими. Но такое высокомерие ослепляет вас, мешает вам понять то, что очевидно. Мессия уже давно явился, сроки исполнились, благословения сбылись. И все это видят, вы одни не хотите видеть.

– Значит, царство мессии уже пришло? – с горечью ответил дон Беньямин. – Я этого почему-то не замечаю. Я не вижу, чтобы вы перековали мечи на орала, а копья на ножи для обрезки винограда. Не вижу, чтобы Альфонсо и халиф мирно паслись вместе, как волк и ягненок. Зато наш мессия принесет миру подлинный мир. Да что вы знаете о мире! Мир – шалом. Вы даже слова этого не понимаете! Вы даже не в состоянии перевести сие слово на ваши скудные языки!

– А ты, однако, весьма воинственно отстаиваешь мир, дорогой мой дон Беньямин, – пытался утихомирить его Муса.

Но Беньямин его не слушал. Воодушевленный присутствием доньи Ракели, он продолжал:

– Что такое ваш жалкий pax, ваша treuga Dei, ваша жалкая eirene![89] Шалом – лишь в нем одном свершение и блаженство, а все, что не шалом, есть зло. Нашему царю Давиду не было позволено выстроить храм, ведь он был не более чем завоеватель, хоть и великий государь. Только Соломон, мирный владыка, смог воздвигнуть сей храм, потому что в его царствование всякий жил спокойно под виноградником своим и под смоковницею своею. Осквернен и недостоин Бога тот алтарь, над которым размахивали оружием, – так глаголет наше вероучение. Вы же, дабы почтить своего мессию, хотите завоевать и разрушить град его, Иерусалим, град мира. Мы нищи и голы, зато вы глупцы, при всем вашем великолепии и блеске оружия. Святая земля завещана нам, она нам принадлежит. Именно потому, что так записано в Великой Книге, воюете за нее и вы, и мусульмане. Это было бы достойно смеха, если бы не было столь ужасно и горько.

Горячность молодого человека заставила каноника смягчиться.

– Ты говоришь о блаженстве, сын мой, – молвил он, – и называешь его шалом, и мнишь, будто оно – лишь ваше наследие. Однако и мы ведаем блаженство. Хоть мы и зовем его иначе, но не все ли равно, какое мы дадим ему имя? Вы говорите: шалом; мы же говорим: вера и благодать.

И дон Родриг, преодолев стыдливость, во всеуслышание высказал то, что тихо таил в душе.

– Благодать, сын мой, – так начал он, – это не обетование на далекое будущее, она уже с нами, в сем мире. Я не столь красноречив, как ты, и не в состоянии объяснить, что такое благодать. Ее не достигнешь или даже не узришь, сколь ни напрягай разум. Она – высший дар Божий. Нам остается лишь только молиться о ниспослании благодати. – И с непритворным чувством он добавил: – Я знаю, что благодать существует. Знаю блаженство веры. И молю Господа, чтобы Он сподобил других своей милости.

Немало таких разговоров – о преимуществе той или другой веры – шло тогда на Западе. Во имя того, чтобы доказать правоту христианства, как раз и велась война. А потому богословские диспуты были проникнуты живой страстью.

Вот и в тихих покоях Мусы каноник и дон Беньямин еще не раз и не два принимались спорить о вере. Беньямин старался обуздать свой пылкий нрав; ему не хотелось опять обидеть досточтимого наставника, дона Родрига, слишком резкими выпадами. А донья Ракель, по-видимому, и без того была крепка в вере – уже во время того первого диспута Беньямин не мог не заметить, что она слушает его речи с большим участием. Поэтому в дальнейших беседах он довольствовался тем, что подчеркивал рассудительность веры иудеев: их Бог не требует от верующих, чтобы они жертвовали разумом. С самообладанием, достойным истинного ученого, цитировал он отрывки из прекрасной книги Иегуды Галеви «В защиту униженной веры», ссылался он и на доводы из трудов великого Моше бен Маймона, ныне здравствующего в Каире. А каноник с той же сдержанностью возражал ему аргументами, почерпнутыми из трудов Августина или Абеляра. Ракель говорила мало, изредка задавала вопросы, однако слушала внимательно. Слова и доводы Беньямина твердо запечатлелись в ее памяти. Они с Беньямином снова по-настоящему сдружились.

Беньямин не скрывал от себя, что любит ее. Однако старался ничем не выдать своего чувства и держался как добрый товарищ. Сидя в обществе двух пожилых мужей, Ракель и он чувствовали себя совсем молодыми и уже поэтому отлично понимали друг друга.

Однажды Муса, оставшись наедине с Родригом, полюбопытствовал, зачем тот стремится поколебать Ракель в ее вере. Разве Абеляр, столь почитаемый каноником, не учит терпимо относиться к чужой вере, если она не противоречит заповедям естественного разума и морали?

– Но разве я не проявляю терпимости, когда общаюсь с тобой, достопочтенный мой Муса? – спросил каноник. – Трудно описать словами, как счастлив был бы я, если бы твой mens regalis, царственный ум, был осенен благодатью. Однако я не смею уповать на то, чтобы наставить тебя на путь праведный. Я не умею ополчаться, мне претит любая навязчивость; ты же меня знаешь. Но когда я смотрю в кроткое, живое, невинное лицо нашей Ракели, я ощущаю неудержимую потребность похлопотать о спасении ее души. Раз уж я сподобился узнать благую весть, я совершил бы грех, умолчав о ней.

Короля обуяло нетерпение оттого, что им с доном Родригом все еще не удавалось спасти душу Ракели.

Однажды он вместе с ней остановился перед одним из еврейских изречений. Много недель миновало с тех пор, как она прочитала и перевела ему эти стихи, однако у Альфонсо была настолько хорошая память, что теперь он повторил их почти дословно: «О город-страдалец, истерзанный бурями и не утешенный! Я отстрою тебя бирюзой, и твои основания – сапфирами. Зубцы твоих стен Я сделаю из рубинов, ворота твои – из сверкающих драгоценностей, все стены твои – из самоцветов. Ни одно оружие, сделанное против тебя, не сможет тебя победить. Каждый, кто скажет слово против тебя, окажется неправ»[90]. В его голосе звучало язвительное недоумение, тонкие губы кривились в недоброй усмешке.

– Ума не приложу, почему ты выбрала именно это изречение, – произнес он. – Неужели тебе тоже нравится пребывать в слепоте? Ну где они, ваши мостовые из драгоценных каменьев? Уже больше тысячи лет, как вы обнищали и лишились сил. Вы живете нашим милосердием. До коих пор намерены вы украшать свою жалкую наготу цветистыми пустыми обещаниями, подобными вот этому? Жаль, что и ты упорствуешь в сем заблуждении.

В первый раз он позволил себе столь грубо выбранить ее веру. Ах, у Ракели нашлись бы меткие возражения на этот несправедливый и злой выпад. Только ей не хотелось ссориться, а потому она спокойно ответила:

– Ваш прославленный доктор Абелярдус учит тому, что христианину подобает быть терпимым по отношению ко всякой разумной религии.

– Но ваша-то религия неразумная! – злобно бросил король. – В том-то все и дело.

Ракели было обидно оттого, что любимый человек подвергает лучшее ее достояние такому поношению. В мозгу у нее звучали слова Беньямина, который так часто говорил о разумном характере иудейской веры. Но если умному, красноречивому Беньямину никак не удавалось убедить кроткого дона Родрига, то разве сумеет она растолковать необузданному Альфонсо точный смысл Великой Книги? Да к тому же на его неуклюжей латыни. Она задумчиво смотрела ему в лицо своими большими голубовато-серыми глазами. Да, несомненно, он верит в то, что повторяет вслед за кем-то. Эти христиане уже посылали для завоевания Святой земли тысячи и тысячи рыцарей и солдат, только все это было напрасно. И они до сих пор не смогли понять, что не им уготована эта земля. Вот и он, ее Альфонсо, стоит перед ней и грубо потешается над великими пророчествами тех, кому по праву принадлежит та земля. И, глядя на возлюбленного, она внезапно расхохоталась при мысли о том, до чего же слепы люди, а в особенности ее Альфонсо.

Его уже и так рассердило молчание и пристальный взгляд Ракели. А ее смех окончательно вывел его из себя. Из-под нахмуренных бровей опасно засверкали глаза короля.

– Прекрати смеяться! – прикрикнул он. – Молчи! Как смеешь порочить нашу священную войну, ты, неверная!

Она молча вышла из комнаты.

Через два часа он бросился разыскивать ее – искал по всему дому, в саду. И она его тоже искала. Когда они наконец нашли друг друга, он улыбнулся смущенно, как мальчик, и она тоже улыбнулась, и они поцеловались.

Между поцелуями она говорила:

– «Если обидишься на кого, не избегай общения с ним. Пойди к нему и приветствуй его и выскажи кротко, без шипов злоречия, все то, что рассердило тебя в этом человеке. Между вами возникнет понимание и заново забьет ключ любви. И лучшим из вас двоих будет тот, кто первым поприветствует другого». Так сказано в Коране. Мы пришли оба. Значит, никто из нас двоих не оказался лучшим.

В последние месяцы Иегуда ясно видел, что сын все больше от него отдаляется, уходит к чужим. Но когда Алазар и впрямь принял обряд крещения, отец ужаснулся так, будто случилось что-то неожиданное.

Лишь теперь он осознал всю меру своей вины. Выходит, он недостаточно любил Алазара, любил его меньше, чем Ракель. Алазар все свое детство провел среди мусульман, как мусульманин. И сам он, отец, отослал мальчика к заманчивому двору христианского короля, прежде чем сын успел получить настоящее понятие об иудействе. И вот – сын его стал изменником, продал свою богоизбранность за чечевичную похлебку рыцарства. Отныне он навеки потерян, имя его вычеркнуто из книги тех, кои восстанут из мертвых в день Страшного суда.

Иегуда горевал по нем, как по покойнику. Целых семь дней просидел он на земле, разорвав на себе одежды.

Дон Эфраим бар Абба пришел, чтобы утешить его. Мысль об ударе судьбы, постигшем Иегуду, внушала парнасу настоящий ужас. Какое испытание может быть жесточе, чем отступничество единственного сына! Вероотступники всегда становились злейшими врагами евреев, а теперь и сын Иегуды стал одним из таких выкрестов. Но долг повелевал утешить скорбящего, и дон Эфраим пересилил свое отвращение и ужас. Он пришел, он склонился над сидевшим на земле Иегудой и произнес слова, полагающиеся в таких случаях: «Слава тебе, Адонай, Бог наш, судья праведный». И прислал десять почтенных мужей альхамы, чтобы они прочли необходимые молитвы.

Печаль о сыне еще усугублялась дерзновенным обетом Иегуды – открыть франкским беженцам границы Кастилии. Близился к концу тот срок, который он сам себе поставил под угрозой великого отлучения. А он так и не виделся больше с королем. Теперь этот Альфонсо, похитивший у него обоих детей, сначала дочь, а затем и сына, наверняка будет еще старательнее избегать встречи с ним.

Настали дни Нового года, сумрачно-торжественные дни Рош ха-Шана, назначенные для покаяния в совершенных грехах.

Ракель провела Новый год у отца. Он не заговаривал об отступничестве Алазара, но она видела, что отец сильно страдает. Саму Ракель глубоко потрясло крещение брата – и укрепило в ее душе желание сохранить свою причастность Богу истинному.

Иегуда пригласил к себе в дом человека, трубившего в бараний рог, шофар, ибо в праздник покаяния каждому иудею положено внимать предостерегающим звукам рога. Необходимо помнить о том, что в сей день Бог обращается мыслью ко всему сотворенному, и судит людей, и определяет их участи. Пронзительный, резкий звук рога вселял в Ракель благоговейный страх: привыкшая верить в сказки, она словно бы воочию видела, как незримая рука вписывает имена праведников в книгу жизни и благоденствия. Имена злодеев были стерты той же незримой рукой, а решение о судьбе тех, кто не добр и не зол, то есть о судьбе большинства людей, откладывалось до Дня искупления, чтобы они могли использовать для покаяния эту отсрочку, эти десять дней.

После обеда Иегуда и Ракель, как велел обычай, отправились к проточной воде. Они вышли за крепостную стену, на берег Тахо. Бросая в реку хлебные крошки, они бросали туда же свои грехи, чтобы река унесла их в море, и повторяли стихи пророка: «Есть ли Бог, подобный Тебе, Кто отпускает грех и прощает беззаконие уцелевшим из наследия Твоего? Не вечно Он гневается, потому что миловать любит. Он опять будет к нам милосерден; Он растопчет наши грехи и все наши беззакония бросит в морскую бездну»[91].

Домой они вернулись уже в сумерках. Слуга принес светильник. Но Иегуда мановением руки приказал убрать свет, поэтому Ракель лишь смутно различала отцовское лицо, когда тот заговорил.

– Надгробные камни наших предков из рода Ибн Эзры, – так начал он, – подтверждают, что мы происходим из дома царя Давида. Ныне мой сын и твой брат Алазар предал и расточил свое царственное наследие. И на отце твоем лежит большая вина в том непоправимом, что уже свершилось. Это тяжкая вина, и я раскаиваюсь. И хоть милосердие Бога нашего глубоко, как море, я чувствую – грех мой с меня не смыт.

Отец впервые завел с ней разговор о вине, раскаянии и искуплении, и Ракель почувствовала сильнейшее сострадание. А Иегуда продолжал говорить о том, что он, в расплату за грехи, наложил на себя нелегкую повинность – обязался поселить в Кастилии франкских беженцев.

Ракель внимательно его выслушала, но ничего не ответила и ни о чем не спросила. Поэтому он, поборов свою гордость, признался:

– Я доложил о своем плане королю, нашему государю, но он не ответил ни да ни нет. Однако же я дал обет, и срок приближается.

В первый раз с тех пор, как она поселилась в Галиане, отец в беседе с нею упомянул Альфонсо, и Ракель неприятно удивило, что он так выразился: «король, наш государь». То, о чем сейчас поведал отец, подействовало на нее как удар обухом по голове. В его словах слышалось увещание, но ей это не нравилось. Несправедливо с его стороны переваливать на нее ношу, которую он сам на себя принял.

Больше отец ничего не сказал, не стал ее понуждать. Когда снова принесли светильники, неуютная атмосфера сразу рассеялась. Иегуда увидел лицо дочери в мягком сиянии свечей и масляных ламп. Он улыбнулся впервые за весь этот день и молвил:

– Дитя мое, ты поистине царевна из дома Давидова.

Утром, прежде чем отправиться назад в Галиану, Ракель сказала отцу:

– Я замолвлю королю, нашему государю, слово о франкских евреях.

Когда Ракель сообщила королю, что хочет провести праздник Нового года в кастильо Ибн Эзра, тот постарался скрыть недовольство. Сам он решил остаться на эти дни в Галиане. Несносно было бы находиться в Толедо – так близко от Ракели и так безнадежно далеко. Он гневался на Ракель, на Иегуду, на Иегудиного Бога и на его праздники.

Стояли чудные ясные осенние дни, но Альфонсо они не радовали. Он охотился, но и охота его не радовала, и любимые псы тоже не радовали. Угрюмо и величественно вздымались перед ним башни Толедо, его города, но даже это зрелище его не радовало. Ни река Тахо, ни болтовня с Белардо, его верноподданным, не приносили королю облегчения. Он постоянно думал о том, что рассказывала Ракель о еврейском новогоднем празднике. Сама она небось молится сейчас своему Богу и хнычет, и умоляет, чтобы Бог не карал ее за то, что она делит наслаждения со своим государем.

Она вернулась, и злое наваждение как рукой сняло. Ракель тоже была счастлива встрече, однако вскоре Альфонсо заметил, что из Толедо она вернулась какой-то совсем другой, теперь на ее лице лежала печать некой странной, мечтательной умиротворенности. Альфонсо не удержался и дружески ехидно полюбопытствовал, все ли долги уплатила она своему Богу. Ракель вроде бы не рассердилась или не почувствовала насмешки в его словах, она молча смотрела на Альфонсо, думая о чем-то своем. Молчание рассердило его больше, чем любое возражение. Дело в том, что сам-то он, король Альфонсо, не смел исповедоваться, как надлежит честному христианину, – ни один священник не дал бы ему отпущения грехов. Зато она, похоже, сумела все уладить со своим Богом. Альфонсо захотелось сказать ей что-нибудь злое и обидное.

Но тут она внезапно заговорила сама. Да, сказала она как-то очень легко и в то же время серьезно, сейчас начинаются те великие дни, когда воистину раскаявшийся грешник еще может спастись. В День памяти, в день Нового года, Господь хоть и вносит в книгу судеб приговоры людям, однако печать свою Он налагает десять дней спустя, в День искупления. Молитва, добрые дела, самоуглубление и покаяние – все это способно изменить приговор. Собравшись с духом, она добавила:

– Если бы ты только пожелал мне помочь, мой милый Альфонсо, я могла бы стяжать благодать Господню. Ты ведь знаешь, какие гонения претерпевает мой народ во Франции. Разве не в твоей власти открыть границы моим братьям?

Альфонсо захлестнула волна гнева. Значит, вот какое покаяние наложили на нее еврейские священнослужители. Через эту женщину они хотят принудить его в самый разгар священной войны наводнить страну неверными. Эта женщина посеет рознь между ним, королем Альфонсо, и его народом, его Богом. Зато ее (вы только послушайте такую чушь!) их Адонай очистит от скверны. Они сплели настоящий заговор – она, ее отец и их священнослужители. Столь гадкой, грязной сделки никто еще от него не требовал. Его хотели провести как последнего дурака. Хотели, чтобы за ее любовь, за ее тело он отдал свою бессмертную душу. Но он не попадется в расставленные сети, не позволит этим обманщикам себя провести, не поддастся на вымогательства, нет, ни в коем случае.

Отчаянным усилием воли он сдержал грубые площадные ругательства, вертевшиеся на языке. Вместо того, с судорожно искаженным лицом, он громко и повелительно, словно обращаясь к сборищу непокорных грандов, отчеканил строгие и точные латинские слова:

– Я не желаю обсуждать государственные дела в Галиане. Я не желаю обсуждать государственные дела с тобой. – Он бесцеремонно повернулся к ней спиной и удалился.

Ночью он пришел к ней, но она заявила, что женщины-еврейки, согласно обычаю, в эту покаянную пору должны спать одни. Тут уж его злость вырвалась наружу. Он, видите ли, должен считаться с ее дурацкими суевериями! Или это новая хитрая уловка, чтобы вынудить его подписать указ насчет евреев? Очевидно, она ему отказывает по этой причине? С дико блуждающим взором он произнес угрожающе тихо:

– Значит, ты выставляешь мне условия, да? Я должен впустить в Кастилию твоих нищих побродяг-евреев, и за это ты сегодня впустишь меня к себе, да? Просчиталась, я ничего подобного не потерплю. Я хозяин в этом доме и в этой стране!

Она смотрела на него широко раскрытыми умоляющими серыми глазами, смотрела с ужасом и укором, но притом без страха. Это окончательно взбесило Альфонсо. Он ринулся на нее, швырнул на ложе, грубо сжал в объятиях, как сжимают врага. Она сопротивлялась, полузадушенная. Но он не давал ей вырваться. Тяжело дыша, он в клочья разорвал ее платье и овладел ею – не испытывая удовольствия, насильственно, злобно, отупело.

В ту же ночь она покинула дворец Галиана. Она ушла в кастильо Ибн Эзра.

Альфонсо слышал, как она уходила из дома вместе с кормилицей Саад. Путь в Толедо, вверх по холму, был недолгий, однако в ночное время небезопасный. Поколебавшись, король послал следом вооруженного слугу, чтобы тот проводил Ракель. Но слуга не догнал ее. «Ну и ладно, пусть поступает как знает, – мстительно думал Альфонсо. – Она сама того хотела. Все, что ни делается, к лучшему. Это воля самого неба. Теперь меня ничто не удерживает. Теперь я наконец-то начну войну с неверными. Эта женщина одна повинна в том, что я так долго и позорно бездействовал. Арагонский молокосос просчитался. Это чтобы я-то плевал в потолок, пока он будет бить неверных! Нет, не бывать такому».

Настало утро, и он решил явить великодушие и еще денек протянуть в Галиане. А вдруг она вернется! Несмотря на свой праведный гнев, он хотел расстаться с Ракелью по-доброму. Все-таки здесь, с ней, он изведал много радостей. Нехорошо, если конец будет таким глупым и некрасивым.

Он бродил по покоям дворца, бродил по парку в какой-то судорожной веселости. Эта новая Далила желала предать его филистимлянам, но он не такой болван, как Самсон, он не допустил, чтобы у него похитили силу. Прекрасная жизнь в Галиане – то был всего лишь призрак, мираж пустыни, эспехизмо, а теперь свежий ветер развеял этот морок, и вокруг него – трезвая, ясная действительность.

Он остановился перед мезузой, которую Ракель повесила на косяк двери. Изящный цилиндрический футляр был сделан из металла, а в застекленном отверстии угрожающе просвечивало слово «Шаддай»[92]. Альфонсо хотелось сорвать и бросить на пол эту языческую цацку, но он опасался навлечь на себя гнев Бога Ракели и ограничился тем, что кулаком разбил стекло вдребезги. Осколки впились ему в руку, потекла кровь, Альфонсо отер ее, но кровь все текла; с мрачной ухмылкой смотрел он на израненную руку. То-то разинут рот все, кто воображал, будто он разленился здесь. Нет, он готов сражаться. Как славно он будет рубиться своим мечом Fulmen Dei! Благословенная самим Богом честная мужская битва вышибет вон из его души все эти дурацкие мысли. И кровь его очистится от грехов, от сомнений, от гнетущего, расслабляющего языческого чаровства.

С наигранной веселостью он обратился к Белардо:

– Не исключено, старина, что твои заветные надежды скоро сбудутся. Твой дедовский кожаный колет и шлем явно залежались, можешь снова извлечь их на свет божий. Тебе представится случай их проветрить.

Садовник, похоже, больше удивился, чем обрадовался.

– Я рад услужить твоему величеству всем, что имею, – заверил он, – в том числе дедушкиным кожаным колетом. Но ведь кому-то придется остаться тут, чтобы дальше орудовать лопатой. Неужели, государь, ты хочешь, чтобы твой сад снова одичал?

Нерешительность садовника заставила Альфонсо призадуматься.

– Но я же не завтра выступаю в поход, – ответил он с сердитым видом. Ненароком взгляд его упал на полуразрушенные цистерны, остатки хитрой машины для измерения времени, которую изобрел рабби Ханан. И Альфонсо приказал: – А пока надо засыпать вот это. Иначе, глядишь, кто-нибудь свалится туда ночью.

Так как Ракель не вернулась и на другой день, он ускакал в Толедо. В замке, похоже, уже прознали, что они повздорили. На лицах придворных было написано облегчение.

Король с головой ушел в дела.

Все было так, как и описывал еврей: Кастилия процветала, казна была полна. Хотя, пожалуй, еврей был прав и насчет того, что для войны с халифом денег еще маловато. Только пусть не воображает этот сеньор эскривано, будто такими доводами ему удастся удержать его, Альфонсо, от исполнения священной обязанности. Евреи и так уже долго жирели за счет его страны, пора бы ему, по примеру своего кузена Филиппа Августа, короля Франции, забрать у них назад накопленные богатства, и тогда будет достаточно золота, чтобы воевать с халифом.

– Тем временем, пока весь христианский мир сражается, я сижу здесь как eques ad fornacem[93], рыцарь-лежебока. Мне дальше не выдержать. Я тут прикинул, подсчитал, подумал – и решил, что пора нам начинать войну, – сказал он дону Манрике.

Но тот возразил:

– Твой эскривано, мастак по части составления смет, думает иначе.

– Наш еврей, – высокомерно отвечал ему Альфонсо, – не учел в своих подсчетах одну статью – честь. В вопросах чести он разбирается еще хуже, чем я в его Талмуде.

Манрике был озадачен.

– В конце концов, ты вверил хозяйство страны в его руки, – заметил он. – И вполне естественно, что он в первую очередь печется о хозяйстве. Боюсь, как бы тебя не увлекло чрезмерное рвение дона Мартина! Соблазн военного похода, конечно, велик, и это благочестивый соблазн. Но наших денег должно хватить, чтобы воевать два года, не меньше; если денег не хватит, поход погубит все королевство.

В глубине душе Альфонсо не доверял подсчетам Ибн Эзры. Тот, конечно же, лукавил, изыскивал доводы, чтобы помешать священной войне, потому что призвать в Кастилию своих евреев-беженцев он мог только в мирное время. Но еврей вряд ли решился бы на такую авантюру, если бы не его, короля, нечестивая страсть. Поэтому Альфонсо постеснялся сознаться старому другу Манрике в своих подозрениях. В ответ он только пробурчал:

– Все вы знай себе каркаете. А тем временем добрые христиане обо мне судачат и перемывают мне косточки.

– В таком случае тебе нужно потолковать с арагонцами, дон Альфонсо, – сухо и обиженно посоветовал Манрике. – Переговори с доном Педро. Заключи с ним честный союз.

Король в немалом раздражении поспешил закончить беседу со старшим другом и советчиком. Всё те же препоны! Конечно, Манрике прав, конечно, начать войну удастся, только помирившись с королем Арагонским. Нужно добиться соглашения, прочного союза. Но добиться этого способен один-единственный человек на свете – Леонор.

Придется ему съездить в Бургос.

Сколько времени он не был с Леонор? Целую вечность. Она писала ему короткие учтивые послания, он отвечал так же коротко и учтиво, каждый раз изрядно протянув с ответом. Ему несложно было представить, как пройдет их встреча. Он постарается принять бодрый вид, она ответит ему любезной, натянутой улыбкой. В подобном свидании радости мало.

Надо объяснить ей все, что произошло. Только где найти слова, чтобы кто-то другой понял, сколь это восхитительно и страшно, когда на тебя накатывает чудовищная волна, и влечет в пучину вод, и возносит ввысь, и снова влечет вниз, и снова бросает ввысь?

Перед доном Родригом он мог признаться в своей страсти к Ракели, мог упрямо и гордо отстаивать право на такую страсть; каноник, при всем своем благочестии, его понял. Но Леонор никогда его не поймет, ведь она с головы до ног знатная дама, хладнокровная, сдержанная, любезная. Разговаривая с ней, он будет запинаться, и что он ни скажет, будет звучать глупо – так, будто напроказивший мальчишка хочет оправдаться перед взрослым человеком. Это будет худшее унижение в его жизни.

Нет, король не имеет права так унижаться ни перед кем. И нет ничего на свете, ради чего стоило бы так унижаться.

Разве что… Есть все-таки на земле одно блаженство, стоящее такого унижения, стоящее всех мук ада.

И снова встает перед глазами Галиана во всем ее языческом блеске. Он чувствует, как льнет к нему Ракель, чувствует мягкое, упоительное прикосновение ее кожи, чувствует, как пульсирует кровь в ее венах, как бьется сердце. Его пальцы скользят по ее волосам, теребят черные пряди, пока она не скажет, смеясь: «Перестань, Альфонсо, мне больно, Альфонсо». Кто, кроме нее, выговорит так странно, смешно и нежно: «Альфонсо», выговорит так, что у тебя вся кровь придет в волнение? Он видит ее глаза цвета голубиного пера, видит, как их свет затухает, прикрытый веками, как веки поднимаются снова.

На память ему пришли арабские стихи, которые она однажды дала ему прочесть:

Без опаски и без дрожи свисту стрел внимал в бою я,Но, заслышав шелест платья, и бледнею, и дрожу я.Трубы вражески звучали – сердце билось ровно, смело,Чуть ее заслышал голос – мигом сердце оробело.

Тогда эти строки его раздосадовали. Как может рыцарь дойти до такого самоуничижения! И все же они дышали истиной, эти сладостные и раболепные стихи, они были истинными, как само Евангелие. Его бросало в жар и в холод, лишь только он представлял себе Ракель. Как мог он даже помыслить о том, чтобы отказаться от Ракели, своей Ракели, от блаженного, кощунственного смысла всей своей жизни?

Ему нужна была Ракель, и нужно было помириться с нею.

А возможность помириться была одна-единственная. Он тяжело вздохнул. Ничего не поделаешь, другого пути нет.

Он послал за Иегудой.

Иегуда был человеком не робкого десятка, но и его охватил страх, когда глубокой ночью к нему пришла Ракель и на ней лица не было.

– Он поносил меня так, как никогда еще не поносили ни одну женщину, – сказала она.

Иегуде, конечно, хотелось разузнать подробности, но он сдержался. Разбудил Мусу, попросил его дать Ракели успокоительного посильнее. Затем сказал:

– Успокойся, дочь моя, отдохни и выспись.

Оставшись один, он лихорадочно пытался вообразить себе, что там у них такое могло произойти. Очевидно, она просила короля допустить в страну франкских евреев. А Иегуда по опыту знал, с каким изощренным коварством и как жестоко умеет тот человек унижать других, когда бывает раздражен. Ракель этого не снесла, убежала от него. Но ведь тот человек мстителен, он выместит свою злобу на нем, Иегуде, и на всех евреях. А значит, он напрасно принес в жертву Ракель, да и самого себя.

Иегуда принуждал себя успокоиться, но ему не спалось. Не может быть, чтобы все погибло. Его надежда пыталась хоть за что-то зацепиться. Он усиленно ломал себе голову. Притом что христианский король вечно толкует о чести, он не слишком-то печется о соблюдении собственного достоинства. Уже два раза, обругав Иегуду последними словами, он вдруг понимал, что без Иегуды ему не обойтись, и снова старался все утрясти. А Ракель он любит, он жить без нее не может, значит и к ней он будет подлаживаться, будет умолять, чтобы она вернулась.

Настало утро пятого дня тишри[94]. Меньше чем через три недели истечет срок обета, данного Иегудой. В эту первую бессонную ночь он понял, что впереди у него еще много бессонных ночей; еще много раз предстоит ему повергаться в отчаяние – и пытаться выбраться из этой бездны, цепляясь за надежды и за ухищрения ума.

В таком расположении духа находился Иегуда ибн Эзра. А ты, Ракель? Бледная, молчаливая слоняешься ты по дому, по саду, тщетно ожидая весточки. Ты замечаешь тревожные нежные взгляды отца, но они не согревают тебя, не приносят утешения. Ты слышишь сетования убитой горем кормилицы – дескать, ее талисман, «рука Фатимы», оказался бессилен, какое несчастье! – но вся ее болтовня скользит мимо твоего сознания. Ты воскрешаешь в памяти лицо возлюбленного, его движения, весь его облик в те лучшие, пламенные часы страсти, когда сливались воедино души и тела. Но этот образ внезапно заслоняется другим. Теперь на его лице неистовство, алчность, склонность к насилию. Не это ли и есть истинный лик рыцарства, которым он так восхищается? Но несмотря на это, ты тоскуешь по нему, ты твердо знаешь: стоит ему только позвать и ты вернешься, ты побежишь к нему.

Шли дни. Дон Альфонсо находился в Толедо, однако не слал гонцов ни к Ракели, ни к Иегуде. Заходил только дон Манрике, если нужно было справиться о чем-то важном для ведения государственных дел.

Наступил священнейший для евреев праздник – День искупления. И тут Иегуда, этот человек с непостижимым, многогранным характером, точно переродился. Отказавшись от мелочного тщеславия, он признался себе, что его «посланничество» было всего-навсего личиной властолюбия. Он и в самом деле глубоко сокрушался – жалкое, грешное ничтожество пред лицом Божиим; и если раньше он был заносчивее всех прочих, ныне он сделался всех смиреннее. Он бил себя в грудь, со жгучим стыдом возносил молитву:

– Я грешил головой своей, вздымая ее гордо и дерзко. Я грешил глазами своими, глядевшими нагло и высокомерно. Я грешил сердцем своим, которое было преисполнено самонадеянности. Я это вижу, и признаю, и раскаиваюсь. Прости меня, Боже, и даруй мне искупление.

Теперь он уже не только рассудком, но и всем своим существом готов был принять все, что бы ни случилось.

Когда два дня спустя король наконец-то прислал за ним, Иегуда больше ни на что не надеялся и ничего не страшился. «Добро ли, худо ли – все приемлю», – мысленно повторял он по пути в замок. Он и в самом деле так думал.

Альфонсо встретил его с видом надменным и смущенным. Он долго распространялся о несущественных делах – например, о неурядицах с баронами Аренас и о том, что он не намерен дальше мириться с таким положением дел. Пускай Иегуда сократит этим Аренасам срок, отведенный для уплаты налогов. А если те не уплатят, он, Альфонсо, силой отберет у них спорное селение. Иегуда с поклоном ответил:

– Сделаю, как прикажет твое величество.

Альфонсо прилег на свою кровать с балдахином, заложив руки под голову, и спросил:

– А каковы наши виды начать войну? Все еще не нагреб достаточно денег?

Иегуда отвечал ему деловым тоном:

– Достигни соглашения с Арагоном, государь. Тогда сможешь выступить в поход.

– Вечно у тебя та же песня, – проворчал Альфонсо. Он приподнялся на постели и вдруг, без всякого перехода, спросил: – А как там дела с евреями, которых ты собирался притащить в мою страну? Только постарайся отвечать честно – не как их брат, а как мой советник. Не станут ли мои подданные упрекать меня, дескать, наш король в самый разгар священной войны впускает в страну тысячи нищих евреев?

В одно мгновение ока Иегудино смирение перед судьбой сменилось бурной радостью.

– Никто не будет болтать ничего подобного, государь, – ответил он, снова преобразившись в прежнего Иегуду, почтительного, однако уверенного в себе и в своем превосходстве. – Я бы никогда не осмелился просить, чтобы ты допустил в страну нищих. Напротив, я думал смиреннейше предложить тебе следующее: пускай при пересечении границы твои люди проверяют, есть ли у беженцев хоть какие-то средства к существованию – скажем, не менее четырех золотых мараведи. Наши переселенцы будут не жалкими бедняками, а солидными людьми, сведущими в ремесле и торговых сделках, они будут выплачивать в казну хорошие налоги.

Альфонсо был очень даже склонен поддаться на уговоры. Он только спросил:

– Думаешь, мы сумеем втолковать это моим грандам и моему народу?

– Насчет грандов сомневаюсь, а народу, конечно, втолкуем, – ответил Иегуда. – Твои кастильцы ощутят приток населения и средств именно потому, что общее довольство увеличится.

Король рассмеялся и сказал:

– Ты, как всегда, малость преувеличиваешь, но я к этому уже привык. – Затем он словно невзначай распорядился: – Так вели подготовить указ.

Иегуда низко склонился перед ним, коснувшись рукой пола. Не успел он выпрямиться, как король добавил:

– Все документы пришли мне в Галиану. Я сегодня возвращаюсь туда. И пожалуйста, скажи своей дочери: если она захочет присутствовать при подписании указа, мне это будет в радость.

За пять дней до того, как истек назначенный срок, дон Иегуда сообщил парнасу Эфраиму, что король, наш государь, дал разрешение шести тысячам франкских евреев переселиться в Кастилию.

– Итак, ты избавлен от лишнего труда – изрекать надо мной отлучение, – заметил он не без лукавинки, с горделивой скромностью. – Но от внесения двенадцати тысяч мараведи на нужды наших франкских братьев, не посетуй, избавить тебя не могу. – И великодушно добавил: – Большая доля твоей заслуги в том, что они смогут прийти к нам в страну. Не согласись ты оказать содействие, я бы этого указа не добился.

Побледневшие губы дона Эфраима изрекли благословение, какое полагалось возглашать при получении радостной вести:

– Хвала тебе, Адонай, Бог наш, иже благ еси и даруешь благо.

И тут Иегуда дал волю своему торжеству:

– Нафтуле Элохим нифталти![95] Божьи победы одержаны мною! – ликовал он.

Теперь Иегуда ходил сияющий, окрыленным шагом, словно не чувствуя земли под ногами. Не верилось, что это тот самый человек, который всего-то две недели тому назад был так подавлен сознанием собственного ничтожества. Гордыня его достигла колоссальных размеров. Грудь его распирал смех над нечес-тивыми глупцами, что ведут священную войну ради земли, коя никогда не будет им принадлежать. Истинную священную войну, Божью войну, вел он, Иегуда. Пока другие колошматят направо и налево, он позаботился о том, чтобы дать приют шести тысячам спасенных людей. Он уже воображал, как быстро будут работать их смышленые головы, ловкие руки, как они обустроят мастерские, насадят виноградники, как они будут производить всяческие полезные вещи и торговать ими.

Свою победу он решил отметить с верным другом Мусой. Да, вдвоем со старым Мусой, который знал толк в лакомствах и добром вине, уселся он за пир, каким не побрезговали бы и братья Дунун, самые знаменитые кутилы во всем мусульманском мире. Перед Мусой он не скрывал, что счастлив и горд своей удачей. Неужто он и впрямь не любимец Бога? Если Бог иногда и пошлет ему невзгоды, то лишь затем, чтобы он лучше ощутил вкус счастья.

– Знаю, друг мой, – с ласковой усмешкой ответил ему Муса. – Ты потомок царя Давида, и сам Бог на длани своей проносит тебя над всеми напастями. Так зачем же всегда испрашивать доброго совета у разума? Тебе гораздо приятнее действовать – кидаться очертя голову в гущу событий, как велит твое необузданное сердце, совсем как те рыцари, которых ты столь презираешь. Рассудком своим ты видишь их насквозь, однако на деле руководствуешься тем же девизом: ни минуты не сидеть спокойно! Что бы ни делать, лишь бы что-то делать, пусть даже то, что ты делаешь, – вздорно!

Пригубив тонкое вино, Иегуда в свой черед начал приятельски поддразнивать Мусу:

– Да, разумеется, мудрецу надлежит оставаться безучастным при любых обстоятельствах. Он лучше позволит себя убить, чем ввяжется в драку. Именно так ты и поступал, могу торжественно сие засвидетельствовать. У тебя уже два-три раза была отличная возможность быть убитым, и не вмешайся я вовремя, ты бы сейчас не попивал это славное винцо с берегов Роны.

Они выпили.

– Я рад, – молвил Муса, – что хотя бы на этот вечер ты запретил своему Ибн Омару являться и требовать: набросай, мол, поскорее какой-нибудь важный государственный договор или отправь в плавание караван судов. Жаль, что редко выдается часок мирно насладиться твоей дружбой. Ты беспрерывно восхваляешь мир, но самому себе отказываешь в нем.

– Не отказывай я сам себе в мире и покое, другие бы его не имели, – ответил Иегуда.

Муса посмотрел в лицо другу своим мягким, улыбчивым, испытующим взором и сказал:

– Ты вечно мчишься вперед, друг мой Иегуда. Опасаюсь, что ты убегаешь от своей души и она не может настичь тебя. Нередко ты добегал до меты быстрее других, но не забывай, что иной раз тебе не хватало дыхания. – Немного погодя он заметил: – Лишь немногие понимают – мы проходим по жизни не так, как нам хочется, нас ведут по ней. Но я-то давно уже усвоил: я не рука, бросающая игральную кость, я – та кость, которую кто-то бросает. Боюсь, что тебе этого никогда не понять. Но оттого-то я и люблю тебя и дружу с тобой.

Долго еще они сидели вместе – вкушали пищу, вели беседы, пили вино. А потом восхищались искусством танцовщиц, которым повелел прийти Иегуда.

В последующие недели Иегуда иногда вспоминал речи старого Мусы, но всякий раз дружески снисходительно посмеивался. Все складывалось так, как он хотел. Две огромные партии всевозможных товаров, которые он, положась на удачу, велел доставить из далеких стран Востока, благополучно избежали морских и военных опасностей и достигли надежной пристани. С чиновниками султана Саладина удалось согласовать важный, долго готовившийся договор, чрезвычайно выгодный для Иегуды и всего Кастильского королевства, и это в самый разгар священной войны! Иегуда не без удивления видел, что действительная жизнь в Толедо претворяла в явь грезы, что некогда витали у него в голове, пока он сидел у полуразрушенного фонтана. Ореол собственного величия окружал Иегуду подобно мерцающему облаку.

Он придумал себе герб и просил короля утвердить его. Посередине герба была изображена менора, семисвечный светильник из храма Яхве, а по окружности бежала еврейская надпись с обозначением имени и должности Иегуды. По распоряжению Иегуды искусный резчик изготовил печать с этим гербом, и он носил ее на груди по обычаю своих праотцев, тех мужей, о которых говорится в Великой Книге.

Саладинова десятина, выплачиваемая альхамой, была очень большая, и Иегуда получал с этой подати хорошие проценты. Но он решил, что не будет оставлять себе эти деньги. Очень кстати выяснилось, что парижским евреям при изгнании из столицы Франции удалось спасти свиток Торы, так называемый Сэфер Хиллали[96], считавшийся самым старым из уцелевших списков Моисеева Пятикнижия. Иегуда купил сию книгу за три тысячи мараведи; никто, кроме него, еще не жертвовал беженцам такую огромную сумму, причем столь благородным образом.

Вместе с Мусой он сидел перед драгоценным хрупким пергаментным свитком, благодаря которому слово Божие, как и лучшее наследие еврейского народа, сохранялось из поколения в поколение. Их жадные благоговейные взоры были прикованы к изумительной книге, их пальцы бережно к ней прикасались.

Иегуда намеревался передать рукопись альхаме, но его давно уже удручала невзрачная наружность толедских синагог. Он сумеет создать для сей чудной книги подобающее обрамление – храм, достойный драгоценного свитка, достойный народа Израиля и древней толедской альхамы и его самого, Иегуды ибн Эзры.

Муса задумчиво молвил:

– Но, поступив так, не распалишь ли ты гнев архиепископа и всех баронов?

Иегуда презрительно усмехнулся в ответ.

– Я построю для Господа, Бога Израиля, достойный его дом, – сказал он.

Муса, по обыкновению дружелюбно, но, пожалуй, более серьезно и строго, чем обычно, предостерег его:

– Не надевай на коня слишком богатую узду, друг мой Иегуда. Иначе останешься с упряжью и чепраком, да только без коня.

Иегуда приятельски похлопал его по плечу, но даже не подумал оставить свой дерзновенный путь.

Глава 4

Донья Леонор, когда к ней в Бургос дошли слухи о любовных похождениях Альфонсо, сначала не приняла эту весть всерьез. Даже когда подтвердилось, что Альфонсо целые недели проводит в Галиане вдвоем с еврейкой, она старалась убедить себя, что это мимолетная прихоть. За пятнадцать лет, что они были в браке, Альфонсо время от времени позволял себе любовные шашни, но вскоре возвращался к ней с виноватым видом, совсем как мальчик. Она и представить себе не могла, чтобы он мог серьезно влюбиться, да еще в эту еврейку! В тот раз, когда та была представлена ко двору, Альфонсо почти не обратил на нее внимания, и королеве пришлось напомнить ему, что не мешало бы сказать девушке несколько вежливых слов. Вдобавок еврейка дерзка на язык, и одевается она не по-нашему, слишком вычурно, – все это совершенно не во вкусе Альфонсо.

Нет, донья Леонор не была ревнивой. И предостерегающим примером ей служила жизнь собственной матери – Эллинор Аквитанской, которая мучила супруга, Генриха Английского, дикой ревностью, а тот не стерпел и упрятал ее в заточение. Донья Леонор не последует примеру матушки. А новая прихоть Альфонсо, роман с еврейкой, закончится так же скоро, как все прежние его дурачества.

Проходили недели, месяцы, но Альфонсо упрямо не хотел расстаться с этой доньей Ракелью. А для доньи Леонор вдруг утратили силу все разумные доводы. Сама-то она всегда считала, что чудесные романы в стихах, которые присылала ей сестрица из Труа, и стихи, что пели перед ней франкские рыцари и труверы, – все это не более чем фантазии. Иногда ей нравилось воображать себя в роли одной из тех прекрасных, остроумных женщин, Геньеврой или Изольдой, ради которых самые прославленные рыцари, Ланселот или Тристан, жертвовали честью и жизнью. И вдруг эти дикие, безумные выдумки стихотворцев обернулись явью. Обернулись ужасной действительностью, которой жил и дышал ее супруг, ее рыцарь, ее возлюбленный, ее Альфонсо!

И сердце ее воспылало гневом против Альфонсо. Вот так-то отблагодарил он ее за любовь, за ровный и приветливый нрав, подобающий истинной даме, и, наконец, за рождение инфанта! Безграничную ненависть испытывала она теперь к той девушке, жидовке, распутнице, подлым образом укравшей у нее мужа, который пятнадцать лет прожил с ней в честном христианском браке.

Однако же дать волю своим чувствам, подобно матушке, никак нельзя. Необходимо вести себя умно, необходимо помнить, что ей предстоит бороться против умнейшего человека во всем королевстве, против Ибн Эзры, которого она некогда (себе на горе!) призвала в Кастилию.

И она повела себя умно. Подавила гнев. Вообще не желала слушать о том, что происходит в Галиане; все отрицала, даже перед своими приближенными. Однажды к ней явился архиепископ Бургосский, давний и верный друг, и с сокрушением завел речь о ее беде. Но она придала своему лицу выражение истинно королевское, взглянула на священнослужителя столь недоуменно и холодно, что тот сразу умолк.

Нет, донья Леонор ничего ведать не ведала про какую-то Галиану, она ровно ничего не предпринимала ни против Альфонсо, ни против его возлюбленной, она никому не жаловалась.

Зато донья Леонор изменила свою политику. К немалому изумлению своих придворных, она внезапно объявила, что неучастие Кастилии в войне – постыдно и глупо. Ведь всякому разумному человеку понятно: теперь у государства достанет денег, чтобы принять участие в священной войне. Так не пора ли выступать в поход?

Она знала: стоит Альфонсо облачиться в боевые доспехи – и злые чары развеются. Это непреложно, как «аминь» в церкви.

И она обязательно устроит так, чтобы он отправился в поход. Она добьется союза с Арагоном. Задумчивая недобрая усмешка тронула ее губы. Как ни забавно, но эта нелепая страсть Альфонсо дает ей некоторую надежду смягчить дона Педро. Теперь она сумеет внушить королю Арагонскому, что Альфонсо подвержен внезапным приступам умопомрачения. Дон Педро простит ту злополучную обиду, когда поймет, что обидчик был невменяем.

Она написала дону Педро конфиденциальное послание, где в подобающих знатной даме и все-таки нежных выражениях дала понять, что жаждет его видеть. Письмо она отправила с доном Луисом, секретарем ее друга, архиепископа Бургосского.

Слухи о любовной авантюре дона Альфонсо уже дошли до юного короля и поразили его воображение. Несмотря на всю свою ненависть, он по-прежнему видел в кузене зерцало рыцарских добродетелей, а необузданная страсть, обуявшая Альфонсо, лишь подтверждала его рыцарственность. Подобно Ланселотам и Тристанам, которые во имя своих дам жертвовали всем на свете, этот Альфонсо не побоялся поставить на карту звание рыцаря и короля – и все ради женщины, к которой воспылал любовью. То обстоятельство, что женщина была еврейкой, создавало вокруг королевской авантюры совершенно особый, сумрачно-таинственный ореол. Разве не рассказывали множество невероятных историй о рыцарях, которые на Востоке пленились мусульманскими красавицами? Когда дон Педро думал о своем брате-короле, отрекающемся от христианской веры и губящем собственную душу, он испытывал ужас и вместе с тем восхищался отвагой Альфонсо.

Снедаемый противоречивыми чувствами, он читал послание доньи Леонор. Мысленно он слышал ее голос, видел перед собой эту милую, обходительную даму, ощущал глубочайшую жалость к благородной женщине, связанной священными узами брака с этим Альфонсо, наполовину помешанным, наполовину одержимым бесами. Благородная дама в беде. А значит, его долг – помочь ей.

С начала крестового похода он и сам изнывал от бездействия. Он вооружался, чтобы напасть на мусульманскую Валенсию. Да, в самом деле, он уже отправлял к эмиру послов, которые, ссылаясь на старые договоры, в дерзкой форме потребовали с Валенсии дань, а потом дону Иосифу ибн Эзре пришлось хорошо постараться, дабы вновь наладить отношения с эмиром. Министр измышлял все новые и новые хитрости, лишь бы не дать своему упрямому повелителю нарушить позорный мир.

Одним словом, письмо кастильской королевы дон Педро прочитал с живейшим сочувствием. Но ему трудно было переломить себя, чтобы отправиться в Бургос и просить примирения. В Бургосе это предвидели, и посланник доньи Леонор, благочестивый и хитроумный секретарь дон Луис, предложил удачный выход. Разве не приличествует христианскому государю в сии трудные времена совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела? А если дон Педро, совершая паломничество, заедет в Бургос, донья Леонор будет просто счастлива.

И дон Педро заехал в Бургос.

К своему удовольствию, донья Леонор заметила, что молодой государь смотрит на нее с таким же рыцарским обожанием, как и раньше. Он довольно неуклюже упомянул о ее несчастье. Она сделала вид, будто не понимает его намеков, но притом не скрывала своей печали. Бросив на него значительный взгляд, она сказала, что, если бы дон Педро заключил союз с Кастилией, испанские державы могли бы совместно выступить в крестовый поход, – тем самым он оказал бы услугу не только всему христианскому миру, но и лично ей, Леонор. Ибо, поступив так, он избавил бы от козней ада великого государя-рыцаря, с коим она связана самыми тесными узами; он помог бы заблудшему государю обрести свою прежнюю благородную сущность. Дон Педро в смущении сидел рядом с королевой, теребил перчатку и не знал, что на это отвечать. Да, она понимает, продолжала донья Леонор, что дон Педро не горит желанием заключать союз с человеком, который, как он считает, нанес ему тяжкую обиду. Но возможно, ей удастся убедить Альфонсо, чтобы тот не словами, а делами рассеял недоверие дона Педро.

Как она и предвидела, дон Педро полюбопытствовал, что бы это могли быть за дела. У Леонор уже был свой план. К примеру, ответила она, Альфонсо мог бы признать за Арагоном сюзеренные права над бароном де Кастро и в знак доброй воли выплатить владетельному барону Гутьерре де Кастро денежное возмещение за убитого брата. Может статься, Альфонсо даже согласится вернуть барону Гутьерре его толедский кастильо.

Если от этого будет зависеть судьба крестового похода, Альфонсо не сможет уклониться от исполнения таких требований – на том и строились расчеты доньи Леонор. А если он отберет у Иегуды кастильо, не в меру заносчивый еврей ни за что не стерпит подобной обиды, а это будет означать окончательный разрыв с семейством Ибн Эзров.

Дон Педро пришел в смущение. Такие уступки, разумеется, могли бы многое загладить. Он чувствовал, с какой мольбой устремлен на него взор благородной женщины. В сокровенных глубинах его сердца запечатлелись слова доньи Леонор. Дескать, со стороны дона Педро было бы воистину рыцарским служением даме сердца, если бы он вырвал Альфонсо из когтей той бесовки. Серьезность и кротость печальной и милой королевы по-настоящему растрогали дона Педро. Он поцеловал ей руку и сказал, что с самыми дружескими чувствами обдумает ее предложение. Лучший жребий, о каком он только способен мечтать, – это ринуться в битву во имя Христа и во имя ее, доньи Леонор.

Дон Альфонсо еще сильнее полюбил Ракель после того, как она возвратилась в Галиану. Иногда, вглядываясь в благородные черты ее лица, он испытывал мучительный стыд: в тот вечер, перед ее уходом, он обошелся с ней так гадко! А она ведь была дама – дама его сердца! И он мог учинить над ней такое бесчестье и насилие! Зато иной раз при воспоминании о том, как он овладел ею, овладел невзирая на отчаянный отпор, в душе рождалось жестокое сладострастие. Альфонсо переполняло неистовое желание вновь унизить Ракель, и когда та дарила себя щедрее, забывалась в его объятиях скорее, чем он, Альфонсо испытывал злое торжество.

Однако он был благодарен ей за то, что она ни единым словом, ни единым намеком не упомянула о том злополучном вечере. Сразу же по возвращении она испуганно спросила, чем это он так поранил руку, – рассечения и порезы от осколков мезузы заживали крайне медленно. Он ответил уклончиво и испытал облегчение оттого, что она не стала расспрашивать дальше. О том, почему засыпаны землей цистерны рабби Ханана, она тоже не спросила.

Не то чтобы она и в самом деле забыла, что произошло тогда. Но теперь все было так, как она и надеялась, и страшилась: в его присутствии позор уже не был позором и даже самое гнусное унижение не было унижением. И когда он сжимал ее в объятиях, она порой даже мечтала снова увидеть выражение бешенства, какое было на его лице в ту страшную минуту.

Ее желание изменить Альфонсо, из рыцаря превратить его в человека, оказалось столь же тщетным, как плеск волн у подножия скалы. Она о том не печалилась – она любила рыцаря. Его бессмысленное геройство, его худое, костлявое, мужественное, словно бы вырезанное из грубого дерева лицо, его изящество, красота и грубость – все это и волновало, и привлекало ее.

Из всего Священного Писания ей сейчас милее всего была Песнь песней. Она велела начертать на стене опочивальни взятые оттуда стихи: «Ибо крепка, как смерть, любовь… стрелы ее – стрелы огненные. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»[97]. Она перевела для Альфонсо эту надпись; он слушал внимательно, с сосредоточенным лицом. Попросил ее повторить, прочесть стихи по-еврейски.

– Звучит недурно, – заметил он. – Хорошо сказано.

С того дня, как она подарила ему арабские доспехи, он знал, что Альфонсо-воин ей тоже люб. Но ревность, испытываемая к Иегуде и старикану Мусе, сделала короля наблюдательным: он чувствовал, что разум Ракели по-прежнему отвергает в нем все по-настоящему достойное и героическое. С усердием, можно сказать, со страстью пытался он втолковать ей это, объяснить ей самого себя. Война – заповедь Божья, а воинская слава – та высшая цель, к которой должен стремиться мужчина. Во время войны проявляются лучшие свойства мужчины, лучшие свойства народа. Разве у евреев не было Самсона и Гидеона, Давида и Иуды Маккавея? И как королю удержаться на троне без войны? Королю нужны верные сподвижники, и они ждут от него заслуженного вознаграждения. Но чтобы по достоинству наградить их, нужны новые земельные угодья, а где же заполучить новую землю, как не у врага? Король на то и поставлен от Бога, чтобы брать добычу, расширять свои владения. Нельзя не признать, что он, Альфонсо, соблюдает меру, в нем нет алчности, присущей его тестю, королю Генриху Английскому, или Фридриху, императору Священной Римской империи; в отличие от них, он не собирается завоевывать весь мир. На земли по ту сторону Пиренеев он не посягает. Ему нужна одна только Испания – зато целиком, как христианская ее часть, так и мусульманская.

В его словах звучала дерзновенная и роковая сила. Манящий соблазн и страшную угрозу ощущала Ракель в этом отпрыске франкских и готских варваров, непоколебимо убежденном, что одному ему Бог назначил владеть целым полуостровом.

Он много говорил ей о великом и благородном искусстве ведения войны. Ратное дело он усвоил основательно, во всех тонкостях. Он пока еще не стал ни Александром, ни Цезарем, однако был прирожденным полководцем. Он нутром понимал, когда пускать в дело легкую конницу, а когда тяжелую; он с первого взгляда умел оценить достоинства той или иной местности; умел, как никто другой, отыскать удобное укрытие для засады. Правда, он не всегда одерживал победу, но это лишь оттого, что ему недоставало одной весьма занудной полководческой добродетели, а именно – терпения.

Ракель внимательно слушала его рассказы о том, сколько он изведал кровавых сражений, скольких недругов заставил грызть зубами землю в смертельной агонии. Но, выслушав, почти всегда говорила что-нибудь такое, чего он не ожидал. Например, задавала вопрос:

– Сколько, сколько, ты сказал? С вражеской стороны три тысячи, а с твоей – две тысячи?

В ее вопросе слышался не то чтобы упрек, а скорее недоумение, скорбное удивление.

А то, бывало, она замыкалась, уходила в себя, и Альфонсо трудно было пробить окружавшую ее стену одиночества. Но тяжелее всего становилось, когда Ракель ничего не отвечала на его рассказы, только молча на него смотрела. Ее красноречивое молчание задевало его сильнее, чем гневная отповедь.

Однажды, когда она вот так сидела и молчала, Альфонсо вспылил:

– А знаешь, кто разбил стекло на твоем амулете, на этой твоей мезузе? Я. Вот этой рукой. И цистерны твоего рабби Ханана приказал засыпать я. Не кто-нибудь, а я!

Она ничего не ответила. Он встал, задыхаясь от гнева, хотел было уйти, однако вернулся и снова сел с ней рядом и завел речь о чем-то другом. Только вскоре запнулся. Хотел попросить прощения за давешнее. Но она ласково прикрыла ему рот рукой.

Он всей душой ненавидел то чуждое, что было в Ракели, и все-таки знал, что связал себя с ней навеки. «Et nunc et semper et in saecula saeculorum, amen»[98], – кощунственно повторял он про себя слова молитвы. Он знал, что обрек свою душу на погибель, он больше не надеялся обратить Ракель в христианство. Возможно, так оно и лучше. Он оставил любые попытки вырваться из заколдованного круга, в который сам себя заключил; он упорствовал во грехе, и ему это даже нравилось.

Каноник дон Родриг больше не заводил с ним разговоров о Галиане. Да это и не имело бы смысла. Он и Альфонсо – они уже сказали друг другу все, что в таких случаях может один человек сказать другому. Однако, пускай Альфонсо считал свой грех королевской привилегией, на которую не смеет покушаться никакой служитель церкви, его все-таки удручало горестное молчание каноника, его старшего друга. Ему хотелось явить дону Родригу какой-нибудь знак любви и признательности.

Не спросившись мнения архиепископа, он издал указ, по которому в Кастильском королевстве отменялось старинное испанское летоисчисление, а взамен вводилось римское, принятое во всех прочих странах Запада.

Дон Родриг возликовал и преисполнился благодарности, невзирая на свое скорбное настроение.

– Ты хорошо сделал, дон Альфонсо, – признал он.

Архиепископ, не решавшийся выговаривать королю за его неправедное житье, тем яростней ополчился против нового указа. Он осыпал Альфонсо упреками: дескать, тот без особой надобности, единственно ради того, чтобы каким-то чужеземцам легче было разобраться в корреспонденции, поступился одной из важнейших привилегий испанской церкви. Никто из его предков не отринул бы сие драгоценное наследие так легко. Но Альфонсо хорошо понимал: дело тут вовсе не в эдикте о летоисчислении, это из-за Галианы архиепископ лезет на рожон. И потому отвечал на нападки дона Мартина довольно резко. Разве не помнит архиепископ, что он, Альфонсо, уже и так отклонил кое-какие совершенно необоснованные требования римского папы? На сей раз ему даже приятно удовлетворить пожелания Святейшего отца в таком малозначащем вопросе. К тому же Рим прав. Разве не впадают испанцы в пагубную, нехристианскую гордыню, когда ведут летоисчисление от величайшего события своей собственной истории? Само собой разумеется, нельзя забывать, что император Август даровал им права гражданства, но, как ни крути, а Рождество Христово – событие более важное для всего мира, а значит, и для их полуострова.

Умиротворенное настроение Альфонсо – оттого, что он нашел случай ублажить печального дона Родрига, – длилось недолго. Бестия греха, которую он заточил в сердце своем, не переставала царапаться. Как-то раз, после утренней обедни, он ошеломил капеллана замковой часовни вопросом:

– Скажи мне, досточтимый брат, что это, по-вашему, такое – грех?

Падре, еще довольно молодой человек, польщенный необычным вопросом дона Альфонсо, сказал ему так:

– Дозволь мне, государь, сослаться на мнение святого Августина. Грех, утверждает он, – это совершение таких поступков, о коих человеку известно, что они запрещены, и от коих он волен воздержаться.

– Благодарю тебя, досточтимый брат, – ответил король.

Он долго размышлял над изречением великого Отца Церкви. Но потом пожал плечами и сказал себе: допустим, он, Альфонсо, и в самом деле предается греху, но ведь рано или поздно участие в крестовом походе загладит и искупит этот его грех.

Никто не дерзал открыто поносить государя, и все же повсюду ходили злые толки. Садовник Белардо поведал Альфонсо: дурные люди обзывают госпожу нашу донью Ракель бесовкой и утверждают, будто она околдовала короля.

Все эти пересуды только укрепляли Альфонсо в его решимости ни за что не отступаться от любви к донье Ракели. Теперь он каждый раз требовал, чтобы короткий путь из Галианы в кастильо Ибн Эзра она совершала в открытом паланкине. Случалось, встречные нагло ухмылялись ей в лицо, а кто-то мог даже заорать:

– Вот так бесовка, вот так ведьма!

Но Ракель отнюдь не напоминала посланницу ада. И на юного отрока она больше не походила – была в ней какая-то новая, умудренная, неотразимо влекущая красота, и люди это чувствовали. Голоса хулителей были редки, в большинстве же своем люди не удивлялись выбору короля: он прав, что взял себе в подруги эдакую раскрасавицу!

– Вот так красотка! – кричали они ей.

Им приятно было поглазеть на Ракель, и звали они ее теперь не иначе как Фермоза, Красавица, и с большим одушевлением распевали чувствительные, полные славословий романсы про нее и про любовь к ней короля Альфонсо.

Альфонсо не отказывал себе в удовольствии иногда сопроводить ее в город. Он ехал верхом рядом с ее паланкином, а из толпы раздавались восторженные выкрики: «Виват благородному королю Альфонсо!», «Виват Красавице!».

Эти выкрики ясно доказывали, что все ее считают барраганой, наложницей короля. Но Ракель нисколько не стыдилась.

Альфонсо все больше привыкал к существованию в Галиане. Он был глубоко убежден, что Господь не оставит его своей милостью и даже окольный путь, на который он ступил по воле Провидения, в конце концов выведет к праведной цели.

Он больше не видел ничего зазорного в том, чтобы заниматься в Галиане государственными делами. И его гранды в большинстве случаев почитали за особую королевскую милость, если он призывал их в Галиану. Случалось, впрочем, что кто-нибудь из приглашенных останавливался перед мезузой и рассматривал ее с недоумением. Тогда Альфонсо пояснял с улыбкой:

– Хороший амулет. Оберегает от дурного глаза и не дает обвести меня вокруг пальца.

Однако же кое-кто из баронов под разными надуманными предлогами отказывался приезжать в Галиану. Альфонсо отмечал в своей цепкой памяти их имена.

В деловито-любезном письме донья Леонор сообщила королю, что ее навестил дон Педро и она склонна думать, что наперекор всем препятствиям можно добиться союза с Арагоном, а значит, вскоре начать войну с неверными. Она бы и сама охотно явилась в Толедо и обсудила все эти дела с Альфонсо, однако болезнь инфанта Энрике не позволяет ей покинуть Бургос. А посему она просит Альфонсо без промедления приехать к ней.

Король сразу понял, что откладывать свидание с доньей Леонор дальше не получится. Однако утешал себя тем, что при обсуждении столь важных государственных обстоятельств личные недоразумения отойдут на второй план, стало быть, и встреча с Леонор не будет слишком тягостной.

Он сообщил дону Иегуде, что через два дня уезжает в Бургос.

В последнее время он часто виделся со своим эскривано – оба они ощущали, что связаны каким-то странным образом. Королю было не обойтись без сообразительного министра-еврея. Королю не терпелось начать свою войну, но он опасался опять наделать опрометчивых шагов, а потому внимательно выслушивал доводы еврея. Что касается Иегуды, он знал короля лучше, чем тот сам себя знал. Он понимал, что Альфонсо очень не хочется расставаться с Галианой, что в душе он даже рад тому, что Иегуда всеми силами препятствует союзу с Арагоном и выступлению в поход. С тех пор как ему, Иегуде, удалось добиться указа насчет франкских беженцев, он не сомневался, что отныне король у него в руках, и чрезвычайно гордился своей властью, своей способностью вдохнуть в этого варварского властителя жизнь и разум, как Бог в Адама.

Сообщение о предстоящем отъезде короля не было для Иегуды большой новостью. Через своего родича дона Иосифа он уже проведал о переговорах между королевой и Арагоном. Донья Леонор была умна, но Иегуда считал себя не глупее ее – он успел подготовить ответные ходы. И заявил дону Альфонсо, что сильно опасается, как бы ее величество королева не обманулась в своих расчетах, не упустила из виду многочисленные препятствия, стоящие на пути к союзу с Арагоном. Почему бы его величеству не взять с собой в Бургос благородного дона Манрике и его самого, дабы они по мере сил содействовали усилиям доньи Леонор?

Альфонсо пришел в замешательство. В сопровождении своих советников он, конечно, чувствовал бы себя увереннее. Да, он прибудет к бургосскому двору с фамильярес, с большой свитой, тогда и свидание с доньей Леонор не будет выглядеть как супружеское объяснение. К тому же любопытно будет сопоставить ее мнение с доводами королевских советников. Однако как отнесется Леонор к тому, что сопровождать Альфонсо будет отец его любовницы?

– Но как же мы оставим донью Ракель совсем одну? – неловко спросил он.

Такое проявление заботы обрадовало Иегуду – король сразу стал ему ближе. Доверительным тоном, однако с должным почтением он предложил, чтобы донья Ракель на время их отсутствия переселилась в кастильо Ибн Эзра. Премудрый Муса ибн Дауд будет для нее хорошим собеседником; да и достопочтенный дон Родриг иногда к ним заглянет.

Донья Леонор встретила короля так любезно и непринужденно, словно они только вчера расстались. Он обнял ее и поцеловал, все как положено. Поздоровался с детьми. Погладил по голове маленького инфанта с бледным личиком – в болезнь сына он сначала не поверил. Весело и ласково заговорил с принцессой Беренгарией, однако та держалась скованно: девочка явно знала о жизни отца в Галиане и осуждала его. В поведении принцессы появилась какая-то надменность и церемонность. Посещение дона Педро оживило ее надежды, хоть она и понимала, что, не имея прав на кастильскую корону, она едва ли станет королевой Арагона.

Донья Леонор приглашала в Бургос и дона Педро. Но молодой король не мог побороть свое давнее ожесточение против Альфонсо. Вместо того чтобы приехать самому, он прислал своего министра – дона Иосифа ибн Эзру.

Оба сановных мужа из рода Ибн Эзра встретились еще до коронного совета, который должен был состояться с участием доньи Леонор. Неприязнь дона Иосифа к кичливому родственнику только возросла за прошедшие месяцы. С негодованием и сожалением воспринял он весть о том, что дон Иегуда пожертвовал собственной дочерью, лишь бы подольститься к королю. Сам он, будучи человеком богобоязненным, милосердно предоставил небольшому числу франкских евреев доступ в Арагон; но массовое переселение их в Сфарад ему не нравилось по тем же причинам, что и дону Эфраиму. А то, что Иегуда воспользовался благосклонностью короля к своей дочери, дабы управлять судьбами страны и еврейского народа, казалось дону Иосифу отчаянно дерзкой, кощунственной игрой. И все-таки он разделял с Иегудой желание во что бы то ни стало уберечь от войны весь полуостров, в том числе еврейских его обитателей. Оттого-то он и предупредил кума об интригах доньи Леонор, оттого-то и решил встретиться с ним.

– Для начала позволь мне еще раз, устно, поблагодарить тебя за твои письма, дон Иосиф, – молвил Иегуда. – Судя по их содержанию, вы сумели изыскать пути к заключению союза и единоначалию.

– Да, – сухо ответил ему дон Иосиф, – война с мусульманами может разразиться если не сегодня, так завтра. Твоя донья Леонор исхитрялась как могла, лишь бы склонить моего молодого государя к примирению. – Он строго взглянул в лицо собеседнику и многозначительно добавил: – Одна только страсть к войне вряд ли побудила бы твою королеву делать столь щедрые посулы Арагону. – И тут он со злорадным удовольствием выложил Иегуде то, о чем умолчал в письмах: – Донья Леонор хочет вернуть барону Кастро твой кастильо в возмещение за убийство брата.

Иегуда, как ни владел он собой, при этих словах побледнел. Мысль о том, что ему придется покинуть дом отцов, тяжким камнем легла на сердце. Но его гордая душа тотчас нашла утешение: разве не воздвиг он себе в Толедо иной оплот, пускай незримый, но куда более величественный, чем любое сооружение из камня? И он спокойно ответил:

– Мне нелегко будет расстаться с этим домом. Причины ты и сам ведаешь, дон Иосиф. Но если моя королева обещала Арагону мой кастильо, я не стану перечить, не стану мешать заключению союза.

Дона Иосифа изумило хладнокровие Иегуды. Очевидно, тот пребывал в уверенности, что ему не придется отдавать кастильо, иначе он не был бы так спокоен.

Иегуда и в самом деле обрел прежнюю веру в себя, ту наглую уверенность, которая переполняла его в последние недели. Пока он чинно отвечал дону Иосифу, в голове у него вдруг мелькнула мысль, каким образом можно перехитрить донью Леонор. Четкого плана действий он пока еще не выработал, однако был уверен, что в нужную минуту его замысел примет ясные очертания.

Иегуда тотчас занялся подготовкой почвы. Самым рассудительным тоном, с осторожностью, подобающей негоцианту, он произнес:

– Надеюсь, что предложенные королевой условия для заключения союза выдержат самую строгую проверку, кою мы с тобой обязаны произвести. Сказать тебе откровенно, я предвижу немало затруднений. – И он пустился перечислять разные хозяйственные вопросы, касательно которых Арагон и Кастилия препирались уже не одно десятилетие. Споры шли о праве облагать налогом некоторые города, о ввозных и вывозных пошлинах, о рынках сбыта. – Уступи я тебе по всем этим позициям, дон Иосиф, – заметил он с плутовским добродушием, – тогда твой Арагон, глядишь, скоро перегонит мою Кастилию.

Дон Иосиф тотчас сообразил, куда клонит Иегуда. Нерешенных вопросов в том же духе была тьма-тьмущая, и, если настойчиво выпячивать все эти мелкие разногласия, союзу между державами не бывать. Про себя восхитившись отменной изворотливостью Иегуды, дон Иосиф отвечал в тон собеседнику, с той же наигранной деловитостью:

– Поскольку мой король готов позабыть оскорбление, нанесенное ему некогда вашим государем, не мешало бы вам пойти на уступки в хозяйственных делах.

– Итак, ты будешь усиленно настаивать на всех ваших притязаниях, не правда ли? – подвел итог дон Иегуда.

– Это моя обязанность, – ответил дон Иосиф и добавил с преувеличенной решимостью: – И я ее исполню.

Дон Иегуда с серьезным и сокрушенным видом ответствовал так:

– Мой государь не менее горячо, чем твой, желает обрушиться войной на мусульман. Но если вы с вашим королем такие упрямцы, опасаюсь, что из затеи с союзом ничего не выйдет.

– Буду неимоверно опечален, если наши переговоры не увенчаются успехом, – посетовал дон Иосиф.

И почтенные сановники взглянули друг другу в лицо, с трудом сдерживая улыбку.

Коронный совет, созванный, дабы обсудить союз с Арагоном, заседал в большой приемной зале Бургосского замка. Зала была украшена флагами Кастилии и Толедо, стражи стояли у дверей. На возвышении были два кресла с высокими спинками – для дона Альфонсо и доньи Леонор. Из Толедо собственной персоной пожаловал архиепископ. Собрались все члены курии, кроме дона Родрига.

Донья Леонор, восседавшая на троне в своем тяжелом, ослепительном парадном платье, выглядела настоящей королевой и очаровательной женщиной. С благосклонностью и спокойствием, приличествующими истинной даме, озирала она круг придворных. В душе она торжествовала. Все, кто здесь собрался, были полны решимости вырвать дона Альфонсо из зачумленной Галианы, дать ему вздохнуть чистым воздухом – воздухом священной войны. Альфонсо и сам того хотел. Единственным противником был еврей. Какое бесстыдство с его стороны – навязаться в спутники к королю! Однако она все обдумала, все предусмотрела, так что и еврея бояться нечего.

Дон Манрике докладывал о положении дел. По его словам, переговоры шли успешно. Сам Святейший отец, узнав о столь важном предприятии, отправил в Испанию своего легата, кардинала Грегорио Сант-Анджело, дабы тот содействовал примирению двух государей.

– А кто известил папу о переговорах? – сердито спросил король Альфонсо. – Дон Педро?

– Нет, его известила я, – любезно уточнила донья Леонор.

Дон Манрике приступил к изложению условий договора. Войска обоих государств должны подчиняться единому командованию. Кастильские рыцари будут введены в штаб арагонского войска, арагонские – в штаб кастильского. Дон Педро обязуется выслушивать советы дона Альфонсо со всем вниманием, какое подобает младшему рыцарю перед старшим.

– Выслушивать? – переспросил дон Альфонсо.

– Выслушивать, – подтвердил дон Манрике.

– А более определенных обязательств вам не удалось добиться? – спросил Альфонсо.

– Нет, – ответила донья Леонор.

Все кругом молчали.

– Какие еще условия предусмотрены в договоре? – поинтересовался король.

Арагонцы, как пояснил дон Манрике, настаивали главным образом на трех пунктах. Во-первых, Кастилия должна отказаться от сюзеренства над Арагоном. Несмотря на то что Альфонсо уже знал об этом условии, он не мог сдержать возглас неудовольствия.

– Во-вторых, – продолжал Манрике, – Арагон желает, чтобы ты предоставил его вассалу Гутьерре де Кастро искомое возмещение.

Об этом требовании королю прежде ничего не говорили. Он привстал и перевел взгляд с Манрике на Леонор.

– Значит, я должен уплатить барону Кастро виру? – спросил он тихо, с угрозой в голосе.

– Речь не идет о вире, – поспешил его утихомирить Манрике. – Этого слова они избегают.

– Умеет же он, однако, воспользоваться моим затруднительным положением, этот хлыщ Педро, – с горечью заметил король. – Прячется за спину барона Кастро, чтобы унизить меня. И вдобавок Рим шлет сюда кардинала, чтобы тот стал свидетелем моего позора.

– Разве так уж зазорно, – раздался благозвучный голос доньи Леонор, – чем-то пожертвовать ради священной войны? Зазорно было бы отослать кардинала ни с чем. Вот тогда бы христианский мир имел полное право кричать «фу!» и «тьфу!» – и судачить, отчего это король Альфонсо бездействует.

Сановники онемели. Знамена Кастилии и Толедо поникли на своих древках. Бледный Альфонсо с безграничным негодованием взирал на донью Леонор. Пока они беседовали наедине, она ни слова не проронила о Галиане; она с холодным расчетом дожидалась, пока соберется вся курия, чтобы здесь, перед его советниками, перед его ближайшими друзьями, перед его гордыми знаменами, швырнуть прямо в лицо все то оскорбительное, что она на самом деле о нем думала; она высказала это здесь и сейчас, умышленно и мстительно. Поистине, она достойная дочь своей необузданной матери!

Но донья Леонор не отвела свои большие зеленые глаза, не потупила их даже перед грозным заревом, которое светилось в очах Альфонсо, и даже легкая, неопределенная улыбка не сошла с ее безмятежного лица. Король с трудом подавил гнев. Не пристало ему браниться с женой в присутствии советников, к тому же он понимал, что все они – даже еврей – считают его, Альфонсо, перед ней неправым.

– Какого же возмещения требует Кастро? – спросил он охрипшим голосом.

Донья Леонор ответила вместо Манрике:

– Требования неприятные, но, по сути, вполне справедливые. Мы должны заплатить выкуп за пленников, взятых им в Куэнке, и вернуть ему толедский кастильо.

Опять воцарилось глубокое молчание, слышно было только прерывистое дыхание Альфонсо. Все взоры жадно устремились на Иегуду, хоть подобное любопытство и шло вразрез с приличиями.

Слово взял архиепископ, который намеренно уселся подальше от еврея и при начале совета даже не приветствовал его. Голос дона Мартина гулко отдавался в просторной зале:

– Он, ясное дело, задевает твою честь, государь. Однако священная война смоет многие унижения.

Донья Леонор с чрезвычайной любезностью обратилась к Иегуде.

– Что посоветуешь, дон эскривано? – спросила она.

– Сдается мне, – отвечал тот, – что строптивый барон слишком многого требует от нашего государя. Впрочем, я слабо разбираюсь в вопросах чести, а достопочтенный господин архиепископ утверждает, что высокая цель священной войны способна оправдать подобное унижение. Что до меня, то, конечно же, мне тяжело будет расстаться с дорогим моему сердцу домом моих предков, который мне по милости Господа Бога и нашего государя удалось выкупить, отдав немалую плату. Однако я готов пожертвовать собственным честолюбием и достоинством, когда речь идет о высоких целях короля, нашего повелителя. О государь, если от этого зависит заключение союза и весь крестовый поход, я без ропота верну в твои руки кастильо Ибн Эзра, включая все то, что я там понастроил внутри и снаружи. Притом всего лишь за половину цены, которую я некогда внес в твою казну. – Сию речь он подготовил заранее, но все-таки чуть заметно пришепетывал от волнения.

Никто из присутствующих не ожидал, что еврей так легко отступится от самого драгоценного своего достояния. Альфонсо с удивлением посмотрел на эскривано, и даже донье Леонор с трудом удалось сохранить любезное выражение лица, подобающее истинной даме. Какие злокозненные замыслы скрываются за этой внезапной уступчивостью?

Молодой Гарсеран де Лара первым опомнился от изумления.

– Стало быть, – радостно воскликнул он, – послезавтра можно отправляться в поход!

Однако Иегуда скромно добавил:

– Но ты, благородный дон Манрике, кажется, упомянул о том, что Арагон выставил еще и третье условие?

– Да, – ответил Манрике, – но это уже не столь важно. Арагон требует от нас уступок в давнем споре о пошлинах, о праве торговли, о налогах, взимаемых с городов, и о всяких прочих мелочах.

Иегуда ощущал с тайным ликованием, сколь сильное впечатление произвела его готовность вернуть кастильо. Да, он окружен врагами, жаждущими поскорее начать войну и сокрушить все, что он воздвиг благодаря собственному уму и помощи Божьей. Да только не дождутся они, эти болваны-рыцари, своей обожаемой войны, зато он свой кастильо все-таки сохранит. Он уже успел досконально продумать свой план и был уверен, что счастье его не покинет, ибо счастье – врожденное качество и ему оно даровано от Бога. Он чувствовал свое превосходство над всеми собравшимися, он поддразнивал их, как охотник дразнит собак.

– Нет ли у тебя перечня требуемых уступок, дон Манрике? – поинтересовался он.

Манрике протянул Иегуде пергамент. Тот пробежал его глазами.

– Однако, – заметил он, – эти девятнадцать пунктов отнюдь не так безобидны, как может показаться на первый взгляд. К примеру, нам предлагают отказаться от налогов, взимаемых с города Логроньо. Тем временем Логроньо стал центром нашей виноторговли. Мы на три года освободили от налогов Логроньо и всю местность Риоху, лишь бы виноделие развивалось.

– Если я верно понимаю еврея, – презрительно отозвался архиепископ, – он сетует на то, что доходы казны сократятся, когда мы вступим в священную войну. В этом он, возможно, прав. Но разве пристало тому, кто хочет завоевать Землю обетованную, страшиться пути через пустыню и проливать слезы о котлах с мясом в земле Египетской!

Иегуда ничего ему на это не возразил. Он обратился к королю:

– По части хозяйства, мой государь, мы за последние годы догнали Арагон. Многие из наших начинаний сулят большие выгоды в будущем. Однако сей договор, хитро составленный советниками дона Педро, подразумевает, что плодами нашей предприимчивости воспользуется королевство Арагон. Тебе предлагают опасную сделку, государь. Уступки по этим девятнадцати пунктам приведут к тому, что через несколько лет Арагон значительно опередит Кастилию. У короля Педро довольно-таки сметливый казначей. Нам будет не по плечу тягаться с Арагоном, если ты примешь сии условия.

На это никто не мог возразить по существу. Только дон Мартин пробурчал:

– Так что же нам остается – предать Христа, заботясь о виноторговле в Логроньо?

– Дон Педро не столь корыстен, – вставила словцо донья Леонор. – Если мы выполним главные его требования, он не станет препираться из-за мелкой выручки.

– Прости, о государыня, – почтительно отвечал дон Иегуда, – но дело здесь идет не о мелкой выручке, а о господстве на всем полуострове. То, что обе державы уже несколько десятков лет оспаривают друг у друга эти права, не объяснишь одной только сварливостью. Боюсь, что соглашения с Арагоном нам не достигнуть сегодня или завтра.

Сановники были в полной растерянности. В вопросах, о которых шла речь, они ровно ничего не смыслили. Быть может, Кастилию и в самом деле хотят лишить важных привилегий, однако еще вероятнее, что оба министра-еврея плетут интригу, дабы помешать священной войне.

Альфонсо был удивлен и растерян не меньше остальных. На самом деле он радовался, что нашлась веская причина уклониться от унижений, каким хотела его подвергнуть донья Леонор и этот арагонский щенок Педро. Какое счастье, что не нужно разлучаться с Ракелью! К тому же вполне вероятно, что еврей прав: согласись он, Альфонсо, уступить молокососу дону Педро все эти пошлины и прочую белиберду, он тем самым лишит Кастилию главенства в Испании, – а ведь это законное наследие его сына! Но в глубине души он, как и все прочие, подозревал, что Иегуда хочет его обмануть, не дать ему выступить в поход.

Не умея распутать этот сложный клубок чувств, в котором радость сплеталась с сознанием вины, он резко осадил Иегуду:

– Выходит, нам придется ждать еще месяцы, а может быть, и годы, пока ты наконец столкуешься со своим куманьком? – Затем грубо спросил: – Так что же ты предлагаешь?

Иегуда, предвидевший такой вопрос, ответил:

– Дело это тонкое, и найти справедливое решение не так-то легко. Что, если мы обратимся к третейскому судье, не имеющему личной корысти и всеми почитаемому?

Никто не понимал, что у него на уме. Архиепископ, неожиданно воодушевившись этой идеей, воскликнул:

– Да! Обратимся к Святейшему отцу! Очень кстати, что кардинал-легат к нам скоро прибудет.

– В столь низменных земных делах, – скромно возразил еврей, – пожалуй, легче разобраться мирской особе, наделенной большим умом. Оба государя могли бы обратиться к августейшему отцу нашей королевы: отчего бы ему не выступить в роли третейского судьи? Просьба, конечно, щекотливая; но король Английский вряд ли откажется ее исполнить, ибо от этого зависит священная война или мир Божий.

Предложение Иегуды выглядело вполне обоснованным. Король Генрих состоял в родстве с обоими королевскими домами, как с арагонским, так и с кастильским. Он хорошо знал здешние обстоятельства и был искусным политиком, так что от него можно было ожидать справедливого решения. И однако, поскольку предложение исходило от Иегуды, участники совещания почуяли какой-то подвох.

Донья Леонор была совершенно уверена: слова, произнесенные евреем, разительно отличаются от его истинных и, уж конечно, коварных замыслов – точно так же морская поверхность, усеянная игривыми белыми завитками, не дает никакого представления о том, что таится на самом дне. Недоверчиво и настойчиво пыталась она проникнуть в действительные намерения Иегуды. Ее отец Генрих, который и сам не торопился принять участие в крестовом походе, разумеется, отлично понимал, какие выгоды сулит Испании соблюдение нейтралитета. К тому же он определенно уже представлял себе, как испанские монархи, начав войну с соседями-мусульманами, обратятся к нему за военной помощью, а Генрих был не из тех, кто охотно помогает. Получается, ему незачем настаивать на примирении Кастилии с Арагоном – наверняка он затянет обдумывание дела настолько, насколько это возможно, а в конце концов вынесет решение, которое никого не удовлетворит. Ничего не скажешь, еврей измыслил хитрую уловку! Леонор лихорадочно старалась найти возможность разрушить его планы. Она сама поедет в Сарагосу, будет внушать дону Педро, чтобы тот поменьше слушал своего еврея, дона Иосифа. Она втихомолку пошлет отцу откровенное письмо, в котором опишет свое горестное положение; она будет умолять, чтобы отец поскорее вынес приговор. Но только – увы и ах! – английский монарх и сам не раз поддавался и предавался нечестивой страсти. Да, отец ее Генрих, как никто другой, способен посочувствовать любовному умопомрачению ее супруга. Леонор с горечью сознавала, что по части хитроумия ей не сравниться с Ибн Эзрой.

Быстрый ум Альфонсо тоже проник в истинные намерения дона Иегуды. Все было так, как он и подозревал с самого начала: еврей хотел помешать священной войне из-за этих своих беженцев, которых притащил в страну. «Но на сей раз он просчитался, – думал Альфонсо, – нет, я не стану торговаться с Педро из-за всякой дребедени. Не стану взывать к сочувствию папаши Генриха, чтобы тот мне насмешливо подмигнул: пусть, мол, мальчишка и дальше забавляется в постели. Нет, не позволю, чтобы еврей меня дурачил. Не хочу и не позволю, чтобы постыдное затягивание переговоров стало платой за любовь Ракели».

Так чувствовал и думал Альфонсо, пока все молчали, выслушав предложение еврея. Но тут же, ужасаясь самого себя, услышал собственный свой голос:

– Что скажешь, донья Леонор? Что скажете, достопочтенные советники? Сдается мне, наш эскривано нашел удачный выход. Во всем христианском мире трудно было бы подыскать для столь хитрого и запутанного дела лучшего судью, нежели мой августейший тесть, мудрый отец нашей королевы. Полагаю, дон Иегуда, мы поступим по твоему совету.

Глава 5

Для надежности Иегуда сочинил конфиденциальное письмо своему давнему компаньону Аарону из Линкольна – тот был советником короля Генриха по финансовым делам. В этом послании он объяснил подоплеку спора между испанскими государями и просил собрата о помощи.

Перед отъездом в Толедо он, как велит учтивость, прислал королеве подарки, до неприличия дорогие подарки: изысканные благовония, большой туалетный ларец из слоновой кости, доверху набитый гребнями, заколками для волос, белилами и румянами, а вдобавок изящную шкатулку с брошами, перстнями, аграфами, драгоценными каменьями. Прислал еще и туфли, на которых спереди были приделаны маленькие зеркальца, чтобы носившая их дама в любую минуту могла проверить, хорошо ли она выглядит. Донью Леонор возмутила дерзость этого человека: драгоценными безделушками он рассчитывал утешить ее в поражении, которое сам же нанес. Ей захотелось тотчас отослать подарки назад. Но нет, до сих пор она вела себя как истинная дама – она и впредь останется дамой. К тому же подарки ей понравились, так что она их приняла и написала благодарственное письмо.

Тем временем в Кастилию прибыли первые еврейские беженцы из Франции. Как и опасался дон Эфраим, их появление стало поводом к тому, что архиепископ и неприязненно настроенные гранды опять распустили языки. Дескать, министр-еврей тратит саладинову десятину не ради нужд священной войны, а на то, чтобы наводнить страну толпищами нехристей-мошенников.

Но ожидаемого воздействия такие пересуды не имели. Успехи, достигнутые при новом управлении, были неоспоримы. Общее богатство страны возрастало, и жизнь рядовых ее обитателей тоже становилась лучше. Денег стало больше, появились доселе невиданные товары, новые плантации, мастерские, лавки. За что бы ни взялся Иегуда, дело сразу шло на лад.

Из наваррского города Туделы к нему явился ученый посетитель – рабби Беньямин, весьма известный человек. Этот Беньямин Тудельский всю свою жизнь посвятил науке, описанию земли и разных стран – он только что вернулся из второй своей большой экспедиции: от западных краев он добрался до восточных пределов земли, до Китая и Тибета. В первую очередь его интересовало, как живется еврейскому народу, рассеянному по лицу земли, но в придачу он собирал всевозможные полезные сведения, он лично повидал властителей многих стран, встречался даже с султаном Саладином и с папой римским. Теперь он собирался описать в книге все, что пережил, повидал и узнал за время странствий. «Массаот Беньямин» («Путешествия Беньямина») – так должна была называться книга, которую некоторые молодые ученые из академии дона Родрига уже пообещали перевести на латинский и арабский языки.

Итак, сей ученый муж Беньямин Тудельский решил нанести визит господину и учителю нашему Иегуде ибн Эзре – он во что бы то ни стало хотел познакомиться с человеком, благодаря которому за годы его странствий столь сильно изменилась жизнь полуострова. Иегуда принял прославленного путешественника с великим почетом. Он повел его в свою библиотеку, показал драгоценнейшие книги и свитки, показал строящуюся синагогу, сопровождал его в поездках по недавно основанным мануфактурам. Рабби Беньямин смотрел и слушал внимательно, как настоящий знаток.

За трапезой, в присутствии Мусы, рабби Беньямин поведал о своих путешествиях. В ответ на расспросы дона Иегуды он многое рассказал о жизни евреев на Востоке. В Византийской империи и Святой земле евреи претерпевали великие бедствия от крестовых походов, зато в Каире и Багдаде они наслаждались миром, покоем и достатком. Рассказал он и о реш-галуте, то есть экзилархе, «князе изгнания» у восточных иудеев. Его резиденция располагалась в Багдаде, и сам халиф признавал его главой евреев. Ему были даны полномочия управлять своими единоверцами, прибегая к помощи палки и кнута, он имел право взимать налоги и вершить суд. Под его властью находились евреи Вавилона, Персии, Йемена, Армении, Междуречья и Кавказа; до рубежей Тибета и Индии простиралась область его влияния. Когда халиф утверждал в этом сане ныне правящего реш-галуту, господина и учителя нашего Даниила бен Хасдаи, он громогласно объявил всему народу: «Я – преемник пророка Мухаммада, а сей человек – мой друг, и он же преемник царя Давида». Даже среди мусульман реш-галута пользуется большим уважением. А если он совершает выезд, впереди бегут скороходы, возглашающие: «Дорогу господину нашему, сыну Давидову!» – и все кругом упадают на колени, как перед самим халифом.

Сие красочное описание произвело заметное впечатление на дона Иегуду. А Беньямин продолжал так:

– Реш-галута, кстати, упоминал и твое имя. До дальних стран Востока дошли слухи, что ты покинул Севилью, где занимал высокое положение, и переселился в Толедо ради того, чтобы отсюда помогать своим братьям. Тринадцать лет странствовал я по всей земле, а возвратившись, обнаружил самое дивное из всех чудес света здесь, у себя на родине, – заключил он свою речь.

Эти слова рабби Беньямина, человека независимого и не имевшего надобности льстить, усладили душу Иегуды, тем более что сказаны они были в присутствии его друга Мусы.

Он чувствовал себя как самый настоящий окер харим[99], как человек, который способен вырвать горы из земли, который не смущается тем, чтобы пред всеми обнаруживать свое могущество. Поскольку король задерживался в Бургосе дольше, чем предполагалось, Иегуда на собственный страх и риск отдал важные распоряжения. К неудовольствию прелатов и строптивых баронов, он посадил на доходные должности кое-кого из франкских беженцев. Одного из них, Натана из Немура, который и прежде навещал Кастилию, он назначил бальи, то есть правителем Суриты.

Настал праздник Пурим, учрежденный в память того, как царица Эсфирь спасла иудеев от беды. Злодей Аман, фаворит царя Агасвера[100], хотел истребить всех евреев в городе Сузах и в целом Персидском царстве, а все оттого, что еврей Мардохей оскорбил его самолюбие. Но была у Мардохея племянница и воспитанница по имени Гадасса, она же Эсфирь. Девушка приглянулась царю, и он сделал ее своей царицей. И вот, по научению дяди своего Мардохея, она взялась сокрушить замыслы Амана. Хоть Агасвер под страхом смерти запретил придворным являться без зова, она все-таки пришла к царю и стала просить за свой народ. Царь был тронут ее красотой и мудростью, и простер он к Эсфири золотой скипетр, и помиловал ее и весь народ ее, а злодея Амана предал в руки евреев. И те повесили его на том самом дереве, которое он приготовил для Мардохея. И десятерых его сыновей тоже повесили, а потом перебили всех своих врагов в ста двадцати семи странах, подвластных царю Агасверу.

Среди еврейских праздников, несомненно, есть дни, напоминающие о событиях более важных, и все-таки ни один из этих дней правоверные евреи не отмечают с таким невоздержным ликованием, как эту дату. В сей день устраивают роскошные пиршества, шлют друг другу подарки, раздают щедрые пожертвования беднякам, устраивают представления, и пляски, и разные игры. А первым долгом – под веселые выклики, оживленно жестикулируя – читают ту книгу, в коей записаны все подробности этого чудесного спасения, Книгу Эсфирь.

Дон Иегуда, вообще любивший праздники, на эти дни созвал в кастильо многочисленных гостей, чтобы вместе с ними еще раз послушать красочный рассказ из Книги Эсфирь, вкусить яств и вина, посмотреть на игрища, развлечься умными речами и шутовством.

Баснословные события, о которых говорится в Книге Эсфирь, произошли около 3400 года по Сотворении мира. Ныне шел год 4950-й, и все это время, из года в год десятки тысяч, сотни тысяч евреев находили удовольствие и поучение, слушая сию историю. Однако за все минувшие годы мало кто внимал ей с такой же гордостью, как дон Иегуда в эти праздничные дни. Испытания и победы Мардохея и Эсфири – все это пережил он сам и его Ракель. Кто, кроме него, Иегуды, способен был в полную меру оценить мужество Эсфири, представшей перед царем, кто способен был так глубоко сопереживать ей в смертельной опасности? Кто способен был, подобно ему, разделить все ликование Мардохея, когда он сидел на коне, а враг его Аман вел коня на городскую площадь, дабы там возгласить: «Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!»[101] А когда книгу дочитали до конца, где сообщается, что царь назначил Мардохея хранителем печати, Иегуда торжествующе подумал о гербовой печати на своей собственной груди и с удовлетворением взглянул на трех франкских беженцев, которых он пригласил на праздник.

Потом, как принято в этот веселый день, воспитанники иешивы, школы, где изучают Библию и Талмуд, в том числе дон Беньямин бар Абба, пародировали своих наставников, задавая друг другу разные мудреные вопросы.

По мнению молодого дона Беньямина, Мардохей и Эсфирь, несмотря на все свои заслуги, были повинны в двух грехах. Во-первых, они не ведали сострадания.

– На праздник Пасхи, – говорил он, – мы отливаем десять капель вина из кубка, ибо скорбим о муках наших врагов. А Мардохей и Эсфирь с нескрываемым ликованием вздернули Амана и его десятерых сыновей, перебили всех своих противников – и к радости их не примешалось ни капли сожаления.

Сотоварищи Беньямина принялись горячо ему возражать. Аман отличался невероятной злобой, поэтому даже самый кроткий и набожный человек не мог испытывать ничего, кроме ликования, сметая его с лица земли, а заодно и всех его приспешников. Ведь всем известно, что Мардохей однажды спас Амана от смерти, а тот отплатил ему черной неблагодарностью. Злоба этого человека была поистине дьявольской; даже безвинные деревья и те заспорили перед престолом Божьим, которому из них выпадет честь послужить виселицей для Амана. И честь сия выпала тому дереву, из коего был построен Ноев ковчег, – оно уже с первых дней творения предназначалось именно для этой цели.

Дон Иегуда мысленно спросил себя, не жесток ли он сам. Да, жесток! И он этим даже гордился. Он бы пожертвовал двадцатью двумя кораблями своей флотилии, если бы мог увидеть, как архиепископ раскачивается на суку высокого дерева. Он охотно отдал бы свою долю с предприятий в Провансе и во Фландрии, если бы мог полюбоваться, как бичуют и четвертуют барона Кастро, который посмел назвать его грязным псом. Чувствовать так – долг настоящего мужчины. Конечно, если он не такой мудрец, как Муса, и не пророк. Сам он, Иегуда, ни тем ни другим не был и быть не хотел.

От этих размышлений его отвлекли слова дона Беньямина. Тот перешел ко второму греху Мардохея – к его гордыне.

– Вы только представьте себе, как чванился он, восседая на коне, которого Аман вел на главную площадь Суз! – горячился Беньямин. – И кстати, если сам царь повелел, чтобы все преклоняли колено пред Аманом, то почему Мардохей не преклонял? Законы страны – ваши законы, поучают нас наши многоученые доктора. Именно непокорство Мардохея, именно его гордыня навлекла на евреев беду. В Великой Книге так прямо и сказано. Мардохей ведь знал людей, он знал Амана и должен был понимать, к каким последствиям приведет его отказ кланяться. Так отчего же он не смирил свою гордыню и не уберег свой народ от опасности?

Иегуде нелегко было сохранить бесстрастное выражение на лице. Он прекрасно знал: его тоже считают спесивцем. К тому же мало от кого из гостей могло ускользнуть то обстоятельство, что судьба Мардохея с Эсфирью явно напоминала судьбу его, Иегуды, и доньи Ракели. Разумеется, все сопоставляли его поведение с поведением Мардохея. И пока дон Беньямин бранил Мардохея за его гордыню, в сердце Иегуды проникло горькое подозрение. Ему была послана великая милость – облагодетельствовать толедских евреев. Однако, быть может, они и по сей день взирают на него глазами рабби Товии – с омерзением? Мардохею никто не поставил в вину, что он послал приемную дочь во дворец к языческому царю, к нему на ложе. Но ведь Мардохей жил много веков тому назад в далеком городе Сузах. Зато он, Иегуда, живет сегодня, и до Галианы отсюда меньше двух миль. Недоверчиво всматривался он в лица гостей, и недоверчивее всего – в лицо молодого дона Беньямина. Иегуда его, вообще-то, терпеть не мог; этот молодой человек всегда смотрел пристально и оценивающе и без той почтительности, какая по праву причиталась ему, Иегуде ибн Эзре.

Однако нет, у его гостей не было задних мыслей. Они дали самый решительный отпор дону Беньямину. Вступаясь за Мардохея, они защищали его, Иегуду. И он с удовлетворением почувствовал: они не попрекают его за то, что он их облагодетельствовал.

В самом деле, они ревностно изобретали все новые доводы в защиту этого самого Мардохея. Если бы Мардохей был гордецом, разве стал бы он скрывать, что царица – его племянница и приемная дочь? Разве стал бы гордец с таким смирением, подобно нищему, сидеть у ворот царских? И Эсфирь он тоже воспитал в духе смирения. Не преисполнившись наглой самоуверенности, а, напротив, с великим смирением совершила она свой тяжкий путь к царю, грозивший стать путем к смерти. Предание дословно сохранило слова ее молитвы: «Ты знаешь, Господи, что не прельщалась я блеском царского дворца. Нет, воистину нет. Подобно тому как женщина гнушается оскверненных одежд, кои носит она в те дни, когда бывает нечистой, так и я гнушаюсь пышных одеяний и златого венца. И не веселилась я со дня перемены судьбы моей доныне, кроме как о Тебе, Господи. И ныне, Господи мой, утешитель обремененных, помоги мне в беде моей, даруй устам моим слово благоприятное пред сим языческим царем, пред коим трепещу я, как агнец пред волком»[102].

Недоверие Иегуды рассеялось. Выходит, толедские евреи не испытывают к нему недобрых чувств. Они видят в нем человека, подобного Мардохею, человека, который был велик у иудеев и любим у множества братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо всего племени своего[103].

– Грудь твоя преисполнена восторга, не правда ли, любезный Иегуда? – спросил его Муса. – Ты у нас ни дать ни взять Мардохей!

Иегуда ответил наполовину в шутку, наполовину всерьез:

– Вот именно, ты это хорошо сказал.

Он уснул счастливый и утомленный.

Однако ум этого замечательного, многостороннего человека продолжал работать даже во сне. Из впечатлений и переживаний минувшего дня к утру сложился замысел, суливший немалую прибыль.

Аман бросил жребий, чтобы судьба указала ему подходящий день для избиения евреев, но выпавший жребий на самом деле предуказал день их спасения и возвышения, поэтому праздник Эсфири евреи стали называть словом «пурим» – «жребий». Людям нравится метать жребий, бросать вызов счастью, выпытывать, на чьей стороне благодать Господня. А что, если он, Иегуда, попробует извлечь выгоду из этой человеческой слабости? Именем короля он объявит крупную игру и выставит на площади большущую урну с билетиками, чтобы каждый имел возможность за ничтожные деньги вытянуть оттуда свой жребий. Предположим, сумма отдельного взноса ничего не значит для королевской казны, но ведь таких билетиков будут тысячи, а следовательно, доход в казну немалый.

В тот же самый день Иегуда занялся подготовкой кастильской королевской лотереи.

Так как переговоры с Арагоном после давешнего заседания курии грозили затянуться еще на долгие месяцы, дону Альфонсо не терпелось вернуться в Толедо. Однако он отдавал себе отчет в том, что донья Леонор разгадала его нечестную игру. По обыкновению, она держалась любезно и сдержанно, но он хорошо помнил и никогда не смог бы забыть, как она заявила ему прямо в лицо: весь христианский мир будет кричать тебе «фу!» и «тьфу!». На ее спокойном лице он читал презрение, но бежать от нее, как трус, он не хотел. Недели в Бургосе были мучительными, он томился по Ракели, по Галиане. И все-таки не уезжал.

В начале третьего месяца он решил: с него хватит, тягостный долг исполнен, – и стал готовиться к отъезду.

Но одно крайне печальное обстоятельство заставило его задержаться.

Как оказалось, донья Леонор не солгала ему в том письме: маленький инфант Энрике и впрямь хворал. И тут, как на грех, заболевание обострилось. Врачи были бессильны.

Альфонсо, в великом отчаянии, усмотрел в этом несчастье Господню кару. Он вспомнил, как однажды поддразнивал дона Родрига, утверждая, что Господь Бог, по всей видимости, доволен им, Альфонсо; дескать, за что бы он ни взялся, все принимает благополучный оборот. Но Родриг ответил, что в подобных случаях еще жесточе бывает наказание, ожидающее грешников на том свете, а посему грешнику следовало бы радоваться, если Господь карает его в земной жизни. Положим, оно и так, но если это милость, то милость жестокая. Однако Альфонсо заслужил сие наказание. На коронном совете он повел себя лицемерно: он согласился с коварными, лживыми доводами еврея, он трусливо уклонился от священнейшей из всех своих обязанностей – от войны. И то, что Господь лишил его наследника, доказывало, что Альфонсо – великий грешник.

В душе Леонор тоже проснулось суеверие. Королева упрекала себя за то, что в письме к мужу преувеличила хворь инфанта, выдав ее за серьезную болезнь, а ей всего-то и надо было отвлечь Альфонсо от еврейки и заманить в Бургос. А теперь неподкупные небеса обратили ее своекорыстную ложь в правду. Беспомощная, отчаявшаяся, сидела она подле мечущегося в горячке, задыхающегося ребенка.

Из Толедо прибыл старый Муса ибн Дауд, чтобы предложить бургосским лекарям свою помощь.

Дон Иегуда перепугался, узнав о болезни ребенка. Случись что-то с инфантом, донья Леонор наверняка добьется обручения принцессы Беренгарии с доном Педро, и никакой план, даже самый хитроумный, не помешает заключению союза, то есть войне. Дон Иегуда немедленно поставил в известность альхаму, чтобы толедские евреи молились об исцелении инфанта. И те молились, не жалея сил, ибо понимали, чтó сейчас лежит на весах. Одновременно Иегуда попросил Мусу отправиться в Бургос. Старик-врач сперва возражал – объявил, что хочет подождать, пока его призовет король. Однако Иегуда настоял на его незамедлительном отъезде.

И вот он явился в Бургос. Хоть король и недолюбливал старого сыча, на сей раз он вздохнул с облегчением и поспешил сообщить донье Леонор, что прибыл лучший врач на всем полуострове, Муса ибн Дауд, и уж он-то непременно спасет малыша.

Но при этих словах ясные, спокойные черты доньи Леонор исказились, в ней словно бы произошла некая ужасающая перемена, и вся ее ненависть наконец-то выплеснулась.

– Мало вы наделали бед, ты и твоя жидовка? – набросилась она на мужа, и ее голос, обычно такой благозвучный, звучал исступленно и пронзительно. – Теперь еще и моего сына решили извести? – Королева перешла на французский язык, привычный ей с детства. – Клянусь очами Господними! – повторила она излюбленную божбу своего отца. – Да лучше я собственными руками убью этого негодяя, чем подпущу его к моему мальчику!

Альфонсо отшатнулся. Перед ним стояла совсем другая Леонор, не та, которую он, казалось бы, наизусть изучил за пятнадцать лет. Даже во время того злополучного совета, когда она бросила ему в лицо жестокие слова, Леонор все-таки старалась сохранить свой обычный тон и манеры. Сейчас впервые вырвалась наружу та бешеная страстность, что подвигла ее отца и ее матушку на самые невероятные поступки. И вся вина лежала на нем, Альфонсо. Это из-за него благородная дама и королева вдруг превратилась в бесноватую.

Инфант Энрике умер в тяжких мучениях.

Донья Леонор сидела молча, окаменев. Но сквозь невыносимую боль утраты пробивалось напоенное ядовитой горечью осознание того, что это несчастье наконец-то приведет ее к цели. Теперь, после смерти инфанта, Беренгария вновь стала наследницей кастильского престола, а значит, обручить ее с доном Педро – святая необходимость и долг перед всем христианским миром. Теперь ни жид, ни черт в ступе не помешают войне. Теперь дону Альфонсо придется оседлать боевого коня и расстаться со своей жидовкой. И пока она, мрачно изумляясь сама себе, обдумывала те выгоды, за которые заплатила столь страшной ценой, ее мечта вдруг живо нарисовала ей образ Альфонсо: он был облачен в доспехи, он отправлялся на битву, вот-вот он наклонится к ней с коня, бодрый, уверенный в своих силах рыцарь. В прошедшие месяцы она не ощущала ничего, кроме безудержного желания отомстить, но в этот миг к ней возвратилась былая любовь.

Альфонсо чувствовал себя уничтоженным. Он сидел, тупо уставясь в одну точку, лицо было мертвенно-серым, нечесаные волосы свисали на лоб. Муки раскаяния терзали его сердце. Он упрекал себя в самообмане: зачем он изображал, будто хочет обратить Ракель в христианство, если с самого начала знал, что ничего у него не выйдет? Страсть к этой женщине сразила его, точно тяжкий недуг, он это понимал – и не желал понимать. Он закрывал глаза, прикидывался слепым. Но теперь Господь отверз ему очи, и все предстало перед ним с беспощадной ясностью.

В эту ночь, пока маленький инфант лежал посреди замковой капеллы в открытом гробике, а кругом курился ладан, сияли свечи и монотонно звучали молитвы причта, Альфонсо и Леонор объяснились и пришли к согласию. Он без лишних предисловий задал вопрос, сколько времени ей понадобится, чтобы устроить обручение Беренгарии с доном Педро. Она ответила, что брачный договор и все условия можно будет подписать, пожалуй, через несколько недель.

– Ну что ж, через два месяца выступаю в поход, – заявил Альфонсо. – Вот и хорошо, – сорвалось у него с языка.

К донье Леонор вернулось самообладание, она сидела с кротким и печальным видом, исполненная достоинства. Она думала о том, сколько горя пришлось пережить им обоим, прежде чем он выбрался из тины греха. В мозгу у нее настойчиво звучали слова, которые ее матушка, находясь в заточении, написала Святейшему отцу: «Божьей немилостью королева Английская». Она обменивалась с Альфонсо рассудительными, спокойными словами и фразами, но про себя все снова и снова повторяла: «In ira Dei regina Castiliae»[104].

Своим обычным приятным голосом, со всей сдержанностью она сказала мужу, что, перед тем как идти на войну, неплохо было бы отрешиться от всяческого греха. Он сразу же ее понял. Его терзало воспоминание о том, как Леонор при посторонних бросила ему в лицо позорное обвинение, как еще два дня тому назад она проклинала, и божилась, и кипела ненавистью. Но сейчас ее лицо и голос были спокойны, она смотрела на него почти что с состраданием. Нет, это была уже не гневная, не карающая, а любящая женщина.

– Немедля отошлю ее прочь! – пылко поклялся он.

Пока король подъезжал к воротам Галианы, по привычке читая надпись «Алафиа – благословение и мир», пока он смотрел на мезузу с разбитым стеклышком, в груди у него бушевала упрямая радость – он предвкушал, как сейчас скажет Ракели: «Я ухожу на войну, мы расстаемся, так пожелал Господь». Сообщив ей об этом, он тотчас вернется в Толедо.

Но вот она предстала перед ним, ее голубовато-серые глаза сияли, все лицо так и сияло – и решимость его куда-то улетучилась. Правда, он пока еще изо всех сил старался не забыть обещание, данное в Бургосе. Да, он выполнит свой обет, он ей скажет, что пора расстаться. Только не сию минуту, не сегодня.

Он обнял ее, они вместе сели за трапезу, потом болтали, гуляли по саду. Она, эта женщина, была совсем новой, не такой, как в его воспоминаниях, она была еще прекраснее. И с чего это он вбил себе в голову, будто в ней есть что-то бесовское?

Сгустились сумерки. Забыта была и смерть инфанта, и священная война. Настала ночь, и это была блаженная ночь.

Утром они завтракали вместе, как обычно. Только Альфонсо вдруг стал неразговорчив. Пора наконец-то ей все сообщить, глупо дальше откладывать, каждая минута промедления греховна.

Она непринужденно болтала о мелких событиях, случившихся за это время. Дядюшка Муса ей, видите ли, без устали рассказывал о бургосской архитектуре. Самому Мусе, по его словам, приятнее мусульманские города и жилища, однако старик различил признаки большого стиля в строгой, простой наготе христианских городов и замков, устремленных ввысь. В этой простоте есть величие.

То, о чем говорила Ракель и как она об этом говорила, вызвало у Альфонсо досаду. В нем снова проснулись воспоминания о Бургосе, о болезни сына, о неистовой вспышке доньи Леонор. Вспомнил он и свою первую беседу с Ракелью, когда девушка так пренебрежительно отозвалась о его замке. На него опять нахлынуло давешнее злое упрямство, совсем как в ту минуту, когда он подъезжал к Галиане. И Альфонсо проговорил сердито и грубо:

– Твой Муса чистую правду сказал. От мусульманской роскоши быстро устаешь. Вот и мне наскучила Галиана. Через несколько недель выступаю в поход. И в Галиану больше не вернусь.

Она непонимающе взглянула на него. А потом без чувств упала на подушки. Альфонсо сидел и смотрел как дурак. Начни она рыдать и жаловаться, он бы в резких, решительных выражениях объяснил ей, что они должны расстаться. Но сейчас он казался себе настоящим болваном, а не рыцарем. Бывало, рядом с ним погибали друзья, а он, прошептав «Отче наш», продолжал сражаться. Но перед женщиной, лежащей сейчас без чувств, он стоял беспомощный и потерянный. Он заключил ее в объятия, гладил, бережно прижимал к себе, положил ей на лоб влажный платок.

Прошла целая вечность, прежде чем она открыла глаза. Сперва не понимала, где находится и что произошло. Потом поняла.

– Прости, что я такая слабая, – молвила она. – Я же и сама знала, что это не может продолжаться вечно. Мне рассказали, что случилось в Бургосе, кормилица Саад рассказала, и мне следовало быть готовой ко всему, и я зря завела речь о Бургосе. Прости, что я лишилась чувств. На меня теперь все так действует. Это оттого, что я беременна.

Он уставился на нее, глупо приоткрыв рот. Потом расхохотался неудержимым, оглушительным, счастливым смехом.

– Но это же замечательно! – ликовал он. – Я и в самом деле любимец счастья.

Он широко шагал по комнате, притопывал, приплясывал, затем схватил Ракель в объятия, неистово ее стиснул.

– Слава богу, что я не в доспехах, – заметил он. – Кольчуга поранила бы твою нежную грудь.

Про себя он подумал: «Хорош я, нечего сказать! Обошелся с прелестной женщиной как неотесанный мужлан! Притом и сам знал, что говорю пустое. Разве можно покинуть такую женщину!»

И он примерно теми же словами сказал это вслух. Не выпуская из объятий, он как мог старался ее успокоить, мешая кастильский и арабский языки, жестоко винил себя, шептал какую-то любовную несуразицу.

А в мозгу по-прежнему крутились мысли: «Поистине я любим Господом. Он играет со мной подобно тому, как любящий отец играет со своим малым чадом. Бывает, Он понарошку осерчает на меня, но потом вознаградит еще щедрее. Господь чуть было не вверг меня в самую дурацкую из всех возможных войн – и тут же поразил в сердце моего коронованного дядюшку Раймундеса. Он отнял у меня маленького Энрике, а ныне дарует мне нового сына – от самой любимой, единственно любимой женщины. Я мнил, на меня обрушилась Божья кара, но то была милость».

Он едва сдержался, чтобы не высказать все это Ракели. В уме своем король может лелеять столь радостные и гордые мысли, но изрекать подобные вещи не смеет даже король.

Он вспомнил о том, в чем клялся донье Леонор. Но та клятва больше недействительна. Да, недействительна в изменившихся обстоятельствах. Ведь Ракель должна родить ему сына, а это означает, что Господь простил его, что Он ему сопутствует. И Альфонсо размышлял сам с собой: «У короля есть внутренний голос. Только этого голоса король и обязан слушаться. Богу неугодно, чтобы я прямо сейчас отправлялся на войну – я чувствую это совершенно ясно. Конечно, рано или поздно я выступлю в поход, однако необходимо дождаться, покуда Господь укажет мне урочное время». А еще он думал: «Как можно расстаться с этой женщиной! Да лучше я претерплю тысячу смертей!» Он был безмерно счастлив. И безмерно счастлива была она.

И жизнь в Галиане пошла своим чередом.

Кардинал Грегорио ди Сант-Анджело, личный посланник папы, вручил королю собственноручное письмо Святейшего отца. Папа счел нужным напомнить своему возлюбленному сыну, королю Кастильскому, что решение Латеранского собора запрещает христианским государям давать евреям власть над христианами. Папа с истинно отеческой строгостью увещевал короля, чтобы он отрешил от должности Ибн Эзру, этого пресловутого еврея. Если бы не происки Сатаны, который при пособничестве министров-евреев разжигает вражду между двумя испанскими монархами, они бы уже давно пришли к соглашению – так полагал папа.

Альфонсо сразу заподозрил, что без доньи Леонор или архиепископа дело не обошлось. Но он даже не разгневался – на душе было легко и хорошо, и он упивался сознанием собственного превосходства. Его внутренний голос повелевал ему: «Покамест не отсылай еврея прочь. Потом когда-нибудь, может быть, и отошлешь».

Он отвечал кардиналу с чрезвычайной почтительностью: дескать, его самого крайне удручает, что он уже столько лет пользуется услугами советчика, неугодного Святейшему отцу. Но вооружиться для крестового похода против мусульман он мог лишь с помощью Ибн Эзры. Как только он одержит победу на поле брани, он больше не будет нуждаться в уловках своего еврея, тогда он, Альфонсо, как и подобает преданному сыну, исполнит волю Святейшего отца.

Кардинал Грегорио, славившийся своим красноречием, произнес проповедь в соборе. Обитатели сего полуострова (так начал он) уже много столетий назад, задолго до других христиан, вступили в войну с мусульманами. Но лукавый посеял рознь между государями, и они обратили мечи свои друг против друга, а не против общего врага всех христиан. Ныне Всемогущий изменил их сердца, ныне вся Испания готова с новым пылом ринуться в бой с неверными. Так хочет Бог!

Проповедь кардинала пришлась по нутру кастильцам, которые после смерти маленького инфанта и сами уже понимали, что скоро начнется война. Вездесущая церковь с самого детства внедряла в них сознание, что земное бытие – суета сует и всяческая суета. Так что сейчас вся эта земная суета в их представлении окончательно утратила свою цену в сравнении с вечным блаженством, которое многие из них заранее приготовились вкусить. Ибо всякий, кто пойдет в крестовый поход, будет избавлен от всех грехов: если воротится домой, будет чист, как дитя; а если его ждет пленение или смерть, награда на небесах ему обеспечена. Даже те, кто в последние годы зажил богаче, спокойнее и удобнее, мало печалились о предстоящей утрате этих благ – они старались смириться с неизбежностью, говоря себе, что в раю их ждут несравненно бóльшие радости.

Мужчины, способные идти на войну, спешили избавиться от обременительного имущества; мелкие земельные наделы, мастерские и все такое прочее продавалось задешево. Зато возросло в цене все, что необходимо воину для похода. У оружейников, торговцев кожами и у тех, кто торгует «мощами» в розницу, отбою не было от покупателей. Садовник Белардо достал из сундука дедовский колет и шлем, старательно смазал эти почтенные кожаные изделия маслом и жиром.

Архиепископ дон Мартин воодушевился, понимая, что война близка. Из-под облачения, приличествующего его сану, теперь всегда, как напоказ, высовывались воинские доспехи. Он больше не гневался на Альфонсо и Галиану, он славил Господа, чья мощная длань вернула грешника на стезю рыцарской добродетели.

Видя, что его секретарь Родриг не разделял общего воодушевления, он по-дружески принялся его увещевать. Каноник признался: хоть он и одобряет великое, святое дело, но к радости его примешивается, точно капля крови в кубке вина, мысль о том, сколько народу уже убито в других странах, а теперь поляжет и в испанских краях. Дон Мартин возразил ему, что люди на то и созданы Господом, чтобы соперничать и сражаться.

– Хоть Господь и даровал человеку господство над всеми тварями, притом Он же постановил, что человеку сперва надлежит завоевать эту власть, – рассуждал дон Мартин. – Ужели ты воображаешь, что дикий бык без борьбы позволил впрячь себя в плуг? Вестимо, Господь и поныне радуется, когда рыцарь сражает быка. Признаюсь тебе без утайки, из всех речений Спасителя мне больше всего по нраву то, кое записал Матфей: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». – И повторил тот же стих по первотексту. – «Alla machairan!»[105] – ликующе воскликнул он, и греческие слова Евангелия громыхали звонче и воинственнее, чем привычное латинское sed gladium[106].

Громогласная тирада о мече больно поразила сердце дона Родрига, вдобавок его огорчило, что не слишком-то ученому архиепископу из всего греческого подлинника пришли на память именно сии слова. Это единственное речение в Евангелии, восхваляющее войну, и каноник легко бы противопоставил ему множество других, с возвышенной кротостью славящих мир. Но раз уж Господу угодно было облечь сердце архиепископа в железную броню, тот способен услышать лишь то, что сам желает слышать. Дон Родриг удрученно промолчал.

Дон Мартин продолжал его наставлять:

– Весной цари выступают в походы, как сказано во Второй книге пророка Самуила[107]. Так уж оно повелось. Перечти это место, возлюбленный брат! Прочти также о войне Господа[108] в Книге Судей и в Книгах Царств! И перестань изображать из себя пророка Иеремию, а лучше почитай, как сам Господь принимал участие в войне, как война помогала сплотить всех тех, кто верен Господу, объединить государство и сокрушить язычников! Богобоязненные древние иудеи устремлялись в бой с воинственным кличем, они повергали во прах недругов своих! Их клич звучал «хедад», ты сам мне о том рассказывал. «Хедад!» – красивое, зажигающее слово! Но и наш девиз «Deus vult» – «Так хочет Бог» – тоже звучит неплохо. Рубиться с врагами под этот клич – одно удовольствие. Подхвати же его, возлюбленный брат! Сбрось с себя жалкое уныние и возвеселись сердцем!

Но каноник по-прежнему упорно молчал, а потому архиепископ сменил тон и добавил доверительно:

– Не забывай еще и о побочном благе, какое сулит нам война: когда прекратится постылое перемирие, наш дражайший Альфонсо наконец-то вырвется из смрадного болота греха.

Архиепископ был в этом уверен, а дон Родриг – не очень. Он не знал, смогла ли кончина наследника пробудить короля от греховного сна, и в глубине души побаивался, что Альфонсо и впредь попытается лавировать между грехом и долгом.

Собравшись с силами, дон Родриг решил как можно строже побеседовать со своим духовным чадом.

– Поскольку ты, сын мой и государь, отправляешься в поход, – так начал он свои наставления, – хочу напомнить тебе вот о чем: рубить мечом направо и налево – это еще не все. Даже на войне отпущение грехов будет даровано тебе лишь в том случае, если ты чистосердечно покаешься, и не на словах, а на деле. Выслушай меня, сын мой Альфонсо, и больше не лги, как лгал ты до сих пор – и мне, и себе, и всем прочим. Нам не дано спасти душу этой женщины, ты сам уже знаешь. Твои советы, одушевленные любовью, не дошли до ее сердца, и моим словам Господь тоже не дал силы. Непозволительно тебе было бы и дальше жить с ней. Вырви же грех из сердца своего. Негоже идти на войну во грехе. Господь погубил сына твоего, как погубил он сына фараонова, когда фараон не пожелал отречься от греха. Не пренебрегай сим страшным предостережением. Расстанься с этой женщиной. Тотчас. Немедленно.

Альфонсо не прерывал каноника. На душе у него было так легко, будто крылья выросли, и суровая речь его ничуть не рассердила. Он отвечал дону Родригу почти весело:

– Должен сообщить тебе кое-что новенькое, отец и друг мой. Возможно, мне следовало рассказать о том раньше. Ракель беременна. – Он подождал, пока смысл сказанного дойдет до сознания Родрига, и продолжал радостно и доверительно: – Да, Господь не оставил меня своей милостью. До сих пор мне не удавалось спасти душу Ракели, но, наверное, Господь на сей раз решил пошутить и избрал окольный путь. К Христовой вере приобщится не одна душа, а две! – ликующе объявил он. – У меня будет дитя от Ракели! И неужто ты сомневаешься, что, когда мы окрестим младенца, мать тоже примет крещение? Я чертовски счастлив, отец и друг мой дон Родриг.

Каноник был глубоко взволнован. Выходит, пока он собирался с силами, дабы произнести свое назидание, его возлюбленный сын уже и сам узрел свет. «Мои мысли – не ваши мысли, а пути ваши – не Мои пути»[109], – сказал Господь. И Альфонсо понял это лучше, чем сам он, каноник Родриг.

А король тем временем продолжал:

– Теперь ты не станешь требовать, чтобы я с ней расстался. – Альфонсо широко улыбнулся, его лицо так и просияло. – Оставим все как есть, пока я не выступлю в поход, – вкрадчиво молвил он. – Как можно куда-то отослать мать моего ребенка? Господь отпустил мне уже не один проступок. Я буду честно сражаться с Его именем на устах, и Господь вряд ли осудит меня за то, что я не был жесток с этой милой мне женщиной.

Впоследствии Родриг горько сожалел, что согласился. Но, увы и ах, он хорошо понимал дона Альфонсо! Альфонсо любит Ракель, ну и что же? Разве Вергилий, благочестивейший из язычников, ближе всех других подошедший к христианству, не пел о чарах любви, о том, как она околдовывает чувства и душу, отнимает свободу воли и связывает человека по рукам и ногам? И разве донья Ракель не достойна любви, разве не прекрасна? Люди из народа правы, когда называют ее Фермозой; ее красота трогала и самого дона Родрига, будила в нем благоговение. Он не хотел оправдывать короля, даже перед самим собой не хотел. Но раз уж Господь поставил эту женщину на пути этого мужчины, то не затем ли, чтобы подвергнуть его сугубому испытанию? Чем испытание тяжелее, тем блистательнее будет торжество.

Альфонсо после этого разговора с духовником испытывал стыд и раскаяние. В тот самый час, когда старший друг и наставник разоблачил его прежнюю ложь, Альфонсо вновь солгал ему. Он изобразил дело так, будто война предстоит очень скоро, и на этом основании выговорил себе право еще немножко погрешить. Между тем ему было известно, что поход начнется не сегодня и не завтра. И он собственнолично помогал отсрочить войну.

Треклятые расхождения в хозяйственных вопросах, которые так мешали заключению союза между королевствами, теперь осложняли и ход переговоров о приданом инфанты Беренгарии. У дона Иосифа в Сарагосе возникали все новые и новые придирки, у короля Генриха Английского тоже. То, мол, одно недостаточно ясно, то другое. Альфонсо прекрасно понимал, что все эти затруднения чинит Иегуда. Он разыгрывал сильнейшую досаду и нетерпение, но на самом деле хотел, чтобы Иегуда и дальше упорствовал во всех этих мелочных разбирательствах. Они видели друг друга насквозь, и каждый угадывал затаенные желания другого, однако ни один не сознавался в этом. Они словно бы разыгрывали представление, вели лукавую игру, между ними возник безмолвный сговор, они сделались сообщниками – король и его эскривано.

При всем том Альфонсо ревновал к еврею, так как Ракель была привязана к отцу, а Иегуда ревновал к Альфонсо, потому что Ракель любила короля. И Иегуда радовался, когда смотрел на Ракель и находил сходство с собой; Альфонсо же, вглядываясь в лицо Ракели, злился, обнаруживая у нее общие черты с отцом. Однако оба настойчиво продолжали свою странную игру и даже находили в этом какое-то злорадное удовольствие. Даже с глазу на глаз они изображали, будто всеми силами стараются ускорить обручение инфанты и союз с Арагоном, и сами же постоянно сводили на нет все плоды своих предполагаемых усилий.

Дон Мартин, видя, что король по-прежнему часто бывает в Галиане и под разными недостойными предлогами оттягивает священную войну, дал волю своему возмущению. В проповедях он громогласно обличал короля: он, дескать, внимает советам мошенников-евреев, он потворствует обрезанным, дает им власть над христианами, а тем самым угнетает церковь Божию и поощряет синагогу диавольскую. Прославленный своими добродетелями писатель древних веков однажды выразился так: «Sicut titulis primi fuere, sic et vitiis» – «Первые в почестях, первые и в пороках»[110]. То же самое совершается ныне в Кастилии, удрученной великой скорбью. Упоминал архиепископ и о царе Соломоне, коего распутные наложницы превратили в идолопоклонника.

По всей стране церковники следовали примеру архиепископа. Они открыто заявляли, что еврей Иегуда (поистине исчадие ада!) употребил саладинову десятину на то, чтобы выстроить волшебный дворец Галиана; он поселил туда свою дочь, дабы она одурманила короля злыми чарами. Буревестница Сатаны – такую кличку изобрели они для Ракели.

Кастильцы чувствовали себя одураченными. Собственный король отнял у них все обетования священной войны. Студенты слагали потешные песенки о доне Альфонсо, называя его eques ad fornacem, рыцарь-лежебока, и рассуждали о том, когда он подвергнется обрезанию. Вся страна пребывала в растерянности и возмущении.

И все-таки, несмотря на благородное негодование, многие радовались, что война заставляет так долго себя ждать. Они вспоминали старинную пословицу: «Лучше вареное яйцо в мирную пору, чем зажаренный вол в дни войны». Но поскольку Кастилия была страной богобоязненной, а длительный мир не по душе Господу Богу, даже те, кому такое положение дел было по вкусу, высказывались начистоту только у себя дома, в четырех стенах. На улицах же и в кабаках все по-прежнему кричали о священной войне, все желали, чтобы Господь поскорее вразумил ослепленного дона Альфонсо. Таким образом, вся страна по-своему участвовала в лицедействе, коему предавались король и его еврей.

К дону Родригу явился за советом падре из какой-то деревеньки. Один из его прихожан, канатных дел мастер, человек набожный и рачительный, озадачил его своим вопросом:

– За последний год Господь благословил мои труды, и мне удалось скопить почти два золотых мараведи. Так почему же Он посылает меня на войну с неверными именно сейчас? Почему губит мое небольшое дельце, когда оно наконец-то пошло на лад?

Каноник понимал, что дон Альфонсо солгал ему, однако, несмотря на свое возмущение, он радовался затянувшемуся перемирию; выходит, он был грешен не меньше, чем тот бедолага, канатных дел мастер. Осознав это, он утратил свою обычную степенность и спокойствие. Он ответил священнику с остроумной беспечностью, на какую был способен разве что друг его Муса. Точнее, он просто пересказал случай из жизни святого Августина, которого однажды спросили: «Чем занимался Господь Бог до того, как создал небо и землю?» Августин ответил вопрошавшему: «Приготовлял ад, дабы отправлять туда людей, задающих дурацкие вопросы».

Известие о том, что Ракель беременна, пуще прежнего усилило злость недружественных грандов и прелатов. Однако в народе эту новость восприняли добродушно. Простые люди внутренне не противились тому, чтобы еще какое-то время пожить тихо-мирно, и были довольны, говоря себе: пока не разрешится от бремени баррагана, королевская наложница, войны уж точно не будет и не придется ломать свой привычный уклад. О беременности Ракели они говорили ласково, со снисходительной усмешкой, выражавшей их сочувствие человеческим слабостям дона Альфонсо. Они радовались тому, что у их рыцарственного короля теперь будет сын от Красавицы, и в том, что она «в тягости», усматривали добрый знак Божий: это сам Господь перед ратным походом решил даровать своему помазаннику новое чадо взамен умершего сына.

Ну и ловко же все устроила эта Красавица! Видать, в амулетах, которые она развесила на дверях в Галиане, заключена большая сила. И многие старались раздобыть для себя такой амулет – мезузу.

Прелатов и баронов вся эта глупая греховная болтовня приводила в ярость. Кто-то распустил слухи о дурных предзнаменованиях. Однажды, мол, когда Ракель вместе с королем удила рыбу в Тахо, на удочку ей попался человеческий череп, – да-да, садовник из Галианы именно так и рассказывал.

Но даже такие слухи не произвели ожидаемого воздействия, не уничтожили трогательного сочувствия кастильцев к любви, что соединила короля Альфонсо с Красавицей, – видать, сам Господь благословил любовные шашни короля! Как ни старался архиепископ, кличка Буревестница Сатаны не прижилась, и все по-прежнему называли донью Ракель только Фермозой.

Глава 6

Нелегкая задача, стоявшая перед Альфонсо, – одновременно и способствовать, и препятствовать заключению союза – вынуждала его подолгу бывать в Толедо, и донья Ракель часто оставалась одна. Но она догадывалась, что Альфонсо вместе с ее отцом измышлял какие-то хитроумные планы ей же на благо, поэтому уже не терзалась в одиночестве прежней жгучей тоской.

Она часто наведывалась в кастильо Ибн Эзра. Заходила к Мусе в его кабинет, забивалась в уголок и просила, чтобы он не обращал на нее внимания. И следила, как старик, погруженный в свои размышления, расхаживал из угла в угол, или что-то писал за пюпитром, или читал книги.

В последние недели каноник избегал встреч с Ракелью, но тем охотнее захаживал молодой дон Беньямин. У него из головы не шло, что женщина, дорогая его сердцу, женщина из рода Ибн Эзра, царевна из дома Давидова, носит во чреве своем дитя от кастильского короля. Беньямин был взволнован, он опасался за Ракель, он предвидел, что вокруг нее и младенца начнется отчаянная борьба, и как мог пытался придать ей сил для этой борьбы.

Теперь, рассуждая о величии иудейской веры, он не принуждал себя сохранять научное бесстрастие, как во время прежних бесед в присутствии каноника, скорее он еще более согревал собственным чувством слова, в коих еврейские ученые и поэты старались доказать преимущества мировоззрения сынов Израиля над языческой премудростью и над проповедями Иисуса из Назарета. Учение великого язычника Аристотеля питает один лишь разум, меж тем как иудейская мудрость удовлетворяет потребности не только рассудка, но и чувства, она направляет на правильную стезю не только мысли человека, но и его поступки. А если, как утверждал основоположник христианства, страдание – наивысшая добродетель и священнейшее назначение человека, то ни одному из народов не удалось претворить этот завет в действительность с такой же убедительностью, как народу Израиля. Благородный венец страдания лежит на челе народа Израиля вот уже многие столетия, в назидание всему человечеству.

Дон Беньямин с восторгом говорил Ракели о человеке, который творил каких-то полвека назад и облек сию мудрость в прекрасные слова, – о последнем великом пророке Израиля Иегуде Галеви. Он подробно пересказывал ей вышедшую из-под пера Иегуды апологию иудейства, прочел и одну из его «Сионид»: «О Сион, царственное пристанище! Будь у меня крылья, так и полетел бы к тебе. Богобоязненный и счастливый, лобызал бы я твой прах, ибо даже прах твой благоухает, подобно бальзаму. Ужели могу я жить, когда псы терзают мертвых львов твоих? О преславная обитель Господня, как могла взгромоздиться жалкая чернь на твой святой престол!» Рассказал ей и о том, как этот самый Иегуда Галеви в конце жизни, немощным старцем, проделал путешествие в Святую землю и был убит мусульманским рыцарем у врат Иерусалима.

Бывало, дав волю душевному порыву, Беньямин вдруг смущался и, сделав какое-нибудь шутливое замечание, возвращался к будничным разговорам. Бывало, он извлекал свою записную книжку и просил у Ракели разрешения нарисовать ее. «Такой благочестивый – и такой еретик!» – подмечала она, улыбаясь. Он выполнил три ее портрета. Она попросила, чтобы он отдал ей эти рисунки, – опасалась, как бы тот, кто владеет ее изображением, не приобрел власть над ней самой.

Однажды, разоткровенничавшись, он высказал ей свое последнее, заветное убеждение:

– Мы жаждем обрести Святую землю, мы молимся о пришествии мессии, однако… – тут голос Беньямина стал совсем тихим, Ракель с трудом разбирала его слова, – однако на самом деле мы вовсе не хотим, чтобы мессия пришел. Явись он, и наша связь с Богом была бы уже не столь непосредственной, он отнял бы у нас частицу Божества. У других есть и государство, и страна, и Бог, и они чтут и то, и другое, и третье и смешивают все это. Для них Бог – лишь часть того, что они почитают. У нас, евреев, есть только Бог, зато во всей чистоте и цельности. Мы ведь не нищие духом, нам не нужен посредник между Богом и нами – ни Христос, ни Мухаммад. Мы достаточно смелы, чтобы созерцать и чтить Бога без посредников. Уповать на Сион лучше, чем владеть Сионом, упование делает жизнь богаче. Обетование, что мессия однажды явится, побуждает нас деятельно готовить почву для его пришествия; все это мечта, а не действительность, но так оно и лучше. Нам не по душе наслаждаться покоем, считая, будто благо нам уже дано, нам по душе стремиться, бороться во имя блага.

Пускай Ракель глубоко уважала ученость и разум дона Беньямина, эти его слова о мессии ей все-таки не понравились. Как мог он дойти до такой ереси! Получается, мессии вообще не существует, получается, он придет еще не скоро или вообще не придет. С этим она не хотела и не могла согласиться.

О мессии она знала больше, чем Беньямин.

Много было предсказаний о сроке, когда явится мессия. Тысячу лет, так было сказано, продлятся беды народа Израилева, продлится его изгнание. Но тысяча лет давно истекла. На святой город Иерусалим вновь ополчились враги, а значит, настало время, когда, согласно пророчеству Исаии, молодая женщина родит сына и наречет его Иммануилом, мессией. Не случайно в последние десятилетия евреи с особым почтением взирали на своих беременных жен, ибо, как учили книжники, любая жена может оказаться избранницей, которой предназначено родить Иммануила.

Необычайная судьба самой Ракели навела ее на мысль, что она-то и родит мессию. Он должен произойти из дома Давидова, а разве она не Ибн Эзра, не царевна из дома Давидова? И разве ее великое и опасное счастье – быть избранницей христианского короля – не свидетельствует об особом предназначении? Она ощупывала свой живот, прислушивалась сама к себе, улыбалась задумчиво – и все больше проникалась верой в то, что она-то и носит во чреве князя мира, мессию. Но никому о том не говорила.

Ее опекала кормилица Саад: указывала, что ей можно есть, а чего нельзя и когда ей лучше отдохнуть, а когда пройтись. Ракель была с ней любезна, но почти не слушала ее. Она замечала, что лицемерно-угодливый Белардо бросает ей вслед злобные взгляды, но не боялась, что он ее сглазит. Покой и полнота собственного счастья служили ей надежной защитой. Вспомнив, как севильская подружка Лейла однажды назвала ее бедняжкой, Ракель звонко рассмеялась.

Она читала псалмы, и один из них взволновал ее глубже всех прочих. Кое-каких величавых слов, давно вышедших из употребления, она не понимала, но все-таки смогла воссоздать для себя смысл. «И возжелает Царь красоты твоей, – говорилось там, – ибо Он – Господь твой, и ты поклонись Ему. И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице Твое. Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю. Приводится с веселием и ликованием, входит в чертог царя. Вместо отцов Твоих будут сыновья Твои, Ты поставишь их князьями по всей земле. Сделаю имя Твое памятным в род и род; посему народы будут славить Тебя во веки и веки»[111].

И Ракель гордилась не меньше, чем ее отец.

Альфонсо, глядя на Ракель, нередко ощущал приливы нежности, доходящей до боли. Ее лицо опять выглядело худеньким, почти детским, и в то же время оно стало более умудренным, а движения ее стали необыкновенно мягкими, просторные одежды скрадывали округлившийся живот. Она, по-видимому, ничего не страшилась; порой Альфонсо замечал, что от нее исходит сияние какого-то исступленного счастья.

Ему досадно было, что из-за бесконечного потока дел он не мог постоянно находиться подле Ракели. Как-то раз он постарался объяснить ей: если он так часто оставляет ее одну, то это не от недостатка любви. «Совсем напротив», – сказал он ей.

По пути в толедский замок он сам пытался понять, какой смысл вкладывал в это слово, «напротив». И тут ему ясно представилось истинное положение дел: оттого что ему хочется подольше предаваться сладостному греху, он втихомолку разрушает святое дело, о котором для виду сам же деятельно хлопочет. Теперь он до конца осознал, какую гадкую интригу плетет он вместе с Иегудой. Прав был папа римский. Он, Альфонсо, заключил союз с Сатаной, дабы воспрепятствовать священной войне. До чего же испорченная у него душа!

Но было и средство спасти душу. Он обратит Ракель в истинную веру. Хотя бы и насильно, если понадобится. Сейчас же, немедленно, еще до того, как она разрешится от бремени. Нового младенца родит ему христианка. Он хочет, чтобы было так.

Но вот он вернулся в Галиану. Будущая мать выглядела такой хрупкой; Альфонсо видел, что только уверенность в своем счастье придает ей силы. Он так и не решился начать разговор, который мог повредить ей.

Ничего не предприняв, он опять погрузился в счастливые и наполненные будни Галианы.

Как и раньше, они по целым дням предавались праздности, но в то же время были непрерывно чем-то заняты. Ракель снова рассказывала свои сказки, а он только диву давался, с какой легкостью находит она нужные слова, как замысловато переплетаются эти истории одна с другой, как Ракель выдумывает что-нибудь невероятное и сама же верит своим выдумкам и его заставляет в них поверить.

Да, Ракель была красноречива. Ей нетрудно было находить нужные выражения для всего, что волновало сердце и ум.

А впрочем, не для всего. Она не умела рассказать Альфонсо, как сильно она его любит, и никто другой не умел бы о том рассказать, разве что древние песни Великой Книги. И она принялась читать ему звучные, ликующие, пламенные стихи Песни песней. Она пыталась перевести их для Альфонсо на его вульгарную латынь, и на свой родной арабский язык, и на тот тайный язык, что был придуман ими двоими. Только так могла она ему высказать всю силу своей любви. Прочла она ему и темные, непонятные стихи того псалма, где в пышных выражениях говорится о красоте царской невесты и о блеске и славе царя. Альфонсо крайне удивился, что древние государи иудеев были еще горделивее христианских королей-рыцарей.

Однажды утром он все-таки решился. Собравшись с духом, просил ее сломить наконец последнюю преграду, разделяющую их, и перейти в истинную веру – тогда она родит ему сына-христианина, уже и сама будучи христианкой. Ракель взглянула на него своими большими глазами скорее с удивлением, чем с упреком или негодованием, и молвила тихо, но решительно:

– Этого я не сделаю, Альфонсо, и больше со мной о том не заговаривай.

На следующий день она показала Альфонсо те три портрета, которые нарисовал дон Беньямин. Он долго, сосредоточенно рассматривал рисунки. Как растолковала ему Ракель, дону Беньямину потребовалась определенная доля мужества, чтобы запечатлеть ее на бумаге: создавать изображения живых существ – значит преступать закон Моисея, как и закон Мухаммада. Но дону Альфонсо и так уже не нравилось, что Ракель водит знакомство с этим доном Беньямином, он подозревал, что благодаря такому общению ее упрямство только усиливается.

– Ежели ваш закон запрещает рисовать, – резко заметил он, – так пускай и не рисует. Не люблю еретиков. Мои подданные должны соблюдать правила своей религии.

Ракель была глубоко поражена. Разве не требует Альфонсо тягчайшей ереси от нее самой? Разве не настаивает на том, чтобы она отреклась от веры предков? От Альфонсо не укрылось ее изумление.

– Необходимо, чтобы на свете были люди, способные предписывать законы, – разъяснил он ей. – Это право принадлежит королям и священнослужителям. Всем тем, кто поставлен ниже, следует послушно исполнять законы, а не перетолковывать их по-своему.

Но когда она хотела забрать у него рисунки, он попросил:

– Пускай они немного побудут у меня.

Оставшись один, он снова достал эти изображения и долго разглядывал их, покачивая головой. Перед ним была его Ракель – и все-таки совсем другая. Он открывал в ней черты, которых прежде не замечал, – между тем он изучил ее лучше, чем кто бы то ни было. Выходит, красота ее неисчерпаема и натура ее многолика, как облака небесные, как волны Тахо.

В Толедо прибыли мусульманские музыканты. Кое-кто сомневался в том, правильно ли это – допускать их в страну в предвоенное время, однако Альфонсо легкомысленно заявил, что напоследок, перед большой войной, не мешает отдать дань таланту мусульманских певцов. Итак, им было дозволено явиться в город, и те из толедцев, которые считали себя людьми образованными и утонченными, приглашали их в свои дома – пускай еще разок споют и поиграют.

Альфонсо распорядился, чтобы музыкантов доставили в Галиану. Их было четверо – двое мужчин и две девушки; мужчины, как большинство музыкантов-мусульман, были слепцами: дело в том, что в гаремах женщины тоже любят рассеять скуку при помощи музыки, но Аллах запретил, чтобы чужие мужчины взирали на них в стенах дома. Музыканты принесли с собой гитару, флейту, лютню и инструмент наподобие клавикордов, называвшийся «канун». Они играли и пели – то были медленные, монотонные и все же берущие за душу мелодии. Для начала исполнили несколько героических песен, и среди них ту знаменитую старинную песнь о Сиде Кампеадоре, которую сложил во славу неприятельского рыцаря еврей Абен-Альфанхе, проживавший в мусульманском аль-Андалусе. Потом перешли к новым песням, которые были теперь в ходу в Гранаде, Кордове и Севилье. Пели о красоте всех этих городов, об их садах и фонтанах, об их девушках и рыцарях. Кормилица Саад не сдержалась, заплакала. И Ракель тоже загрустила по Севилье. Но легкая печаль не омрачила ее счастья, с этой печалью она чувствовала себя в Галиане еще счастливее.

Под конец слепые певцы исполнили еще несколько романсов и баллад о событиях недавнего прошлого и настоящего. Впрочем, в их изложении эти события лишились твердых очертаний, превратились в сказки – все это происходило, быть может, пятьсот лет назад, а быть может, происходит сегодня. Спели и один новый романс о короле неверных, христианине: о том, как он влюбился в другую неверную, да только та была еврейка, и жили они во дворце долгие дни, месяцы, годы, и он упорствовал в своем неверии, а она в своем, только неужто Аллах попустит, чтобы вся эта история окончилась благополучно? Слепцы пели с непритворным чувством, одна из девушек играла на лютне, другая ударяла по клавишам кануна. Ракель слушала с улыбкой, уж она-то была уверена, что Аллах позаботится о счастливом исходе. Король немного смутился, но тут же рассмеялся, и смущение рассеялось.

Еврейские беженцы из Франции, числом почти шесть тысяч, тем временем осели в Кастилии и понемногу осваивались. В веселом гомоне всеобщего благоденствия не слышны были злобные речи прелатов и баронов.

Оттого что кастильцы жили в достатке, затея Иегуды, навеянная Книгой Эсфирь, – «счастливый горшок», то бишь лотерея, – увенчалась баснословным успехом. Купив билетик за несколько сольдо, можно было выиграть десять золотых мараведи. В лотерею играли все – гранды, горожане, зависимые крестьяне. Выигрышу они радовались и считали его своей личной заслугой, а если проигрывали, тоже не беда: они же целые недели провели в ожидании счастья, а теперь можно опять надеяться – вдруг в следующий раз повезет!

Заграничная торговля Иегуды тоже шла как нельзя лучше. Его имя было известно всем, от Лондона до Багдада.

В своих собственных глазах – да и в глазах окружающих – Иегуда по-прежнему выглядел окер харимом, человеком, способным сдвинуть горы. И все-таки иногда по ночам на него нападал страх: «Сколько еще продлится мое счастье?» Он не забыл страшного отчаяния, в какое погрузился, услышав о смерти инфанта. Тогда он не сомневался, что Альфонсо немедленно начнет войну, а его и Ракели счастью придет конец. Однако, как он позже убедился, беременность Ракели привязала к ней короля еще крепче, – Иегуде даже совестно стало, что он усомнился в своем везении. Но полностью выгнать из головы воспоминание о пережитом страхе он не мог, в особенности по ночам ему воображались ужасные картины. Как ни хитри и ни крути, но рано или поздно начнется война, длительная, суровая война; потери и неудачи тут неизбежны, и вину за первое же поражение спишут на него, Иегуду, и толедскую альхаму. Великие беды ожидают кастильских евреев, и все бешенство сынов Эдома обратится на него и на его дочь.

Ближайшее будущее тоже не было надежным. Что произойдет, когда Ракель разрешится от бремени? Порой Иегуда сумасбродно мечтал о блеске, каким будет окружен его внук. В христианском мире баррагана, королевская наложница, uxor inferioris conditionis[112], тоже пользовалась известными правами, и рожденное ею дитя с точки зрения права стояло немногим ниже законных детей. Испанские короли возводили своих бастардов в сан знатных вельмож. Иегуде уже воображалось, как внучок сделается кастильским принцем.

Но его трезвый рассудок быстро развеял дерзкую мечту и указал, какой опасностью может обернуться для него и для Ракели рождение этого самого внучка. Дон Альфонсо наверняка захочет, чтобы ребенок был крещен. И было бы чистейшим сумасбродством требовать от кастильского короля, чтобы он позволил воспитывать родное чадо «в неверии». И все же Иегуде придется настаивать на таком сумасбродстве.

Бог посмеялся над ним. Адонай посмеялся над ним. Бог не простил его за то, что он так долго оставался мешумадом. Бог хотел испытать его, а он не выдержал испытания, он потерял сына своего Алазара. И ныне Господь посылает ему второе такое же испытание.

Не только упрямый рабби Товия, но даже и самый свободный из всех ныне здравствующих иудейских мудрецов, господин и учитель наш Моше бен Маймон, настаивал на том, что долг иудея – оставаться твердым в любых обстоятельствах; иудей не может допустить, чтобы дети его пали так низко – перешли в христианство. В десятый раз кряду перечитывал Иегуда «Послание о вероотступничестве». Если кто-то под страхом смерти признает себя последователем пророка Мухаммада, то, по мнению бен Маймона, человек этот еще не погиб. Однако безвозвратно погибнет тот, кто позволит облить себя водой крещения, ибо признать Триединство – не что иное, как идолопоклонство, нарушение второй заповеди. Бен Маймон ссылался на стихи из Священного Писания: «Кто из сынов Израилевых даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти. И если народ земли не обратит очей своих на человека того и не умертвит его, то я обращу лице мое на человека того и на род его и истреблю его из народа его и всех блудящих по следам его»[113].

Иегуда открыл свое сердце Мусе, верному другу. Тот хорошо понимал, отчего Иегуда и слышать не хочет о крещении внука.

– Однако каким образом, – поинтересовался он, – намерен ты воспрепятствовать, чтобы король Толедо и Кастилии сделал свое дитя христианином?

Иегуда отвечал без особого воодушевления, что он и Ракель могли бы бежать из страны еще до того, как родится младенец. Мусе такой план не понравился. Иегуда продолжал, теперь уже с бóльшим жаром:

– Ты должен меня понять. Ведь ты и сам, при всей своей просвещенности, не желаешь отступиться от ислама. Тебе известно, я проявил слабость – не удержал сына моего Алазара. Да, я повинен в его духовном падении. Я вряд ли переживу, если этот король окунет моего внука в водицу, опоганенную христианскими идолами.

Муса, с трудом сдержав улыбку, ответил:

– «Внука», сказал ты. Из этого я заключаю, что ты помышляешь только о младенце мужеского пола. А что, если родится девочка? Если ты увидишь, что Альфонсо воспитывает в христианской вере не сына, а дочь, ты тоже сочтешь это грехом, который сгубит твою душу?

– Я не отдам ему ребенка, – пробурчал Иегуда. – Ни при каких обстоятельствах не отдам!

Но про себя он подумал, что жертвовать собой, дабы спасти душу девочки, пожалуй, и впрямь не обязательно.

Между тем, стараясь заглушить внутренние сомнения, он вел с королем все более дерзкую игру. Со злорадным удовольствием Иегуда проверял, насколько прочно держит он Альфонсо в своей власти.

Строительство синагоги (щедрое пожертвование Иегуды толедской альхаме!) было завершено. Иегуда вознамерился торжественно ее освятить. Только дон Эфраим отговаривал: мол, подобное празднество могут в настоящее время расценить как вызов. Иегуда настаивал на своем.

– Не опасайся, господин мой и учитель Эфраим, – сказал он и прибавил: – Я сумею сделать так, чтобы враги наши, проклятые богохульники, держали языки на привязи.

Уже на следующий день Иегуда позаботился о том, чтобы сие обещание было исполнено. Он попросил короля почтить новую молельню своим посещением. Дон Альфонсо был ошеломлен подобной наглостью. Жители всего полуострова порицали его за то, что он еще не начал священную войну; если же он посетит святилище еврейского Бога, прелаты, разумеется, сочтут такое поведение дерзким вызовом. Он размышлял, как лучше ему ответить на просьбу своего эскривано – негодующим отказом или высокомерной насмешкой. Иегуда стоял перед ним с покорным и дерзко-фамильярным видом.

– Твои отцы и деды не раз удостаивали посещением храмы своих евреев, – заметил он.

– Но не в такую пору, когда христиане ведут священную войну, – возразил дон Альфонсо и, поскольку Иегуда сохранял молчание, прибавил: – Сделай я так, это кое-кому наверняка попортит кровь.

– Среди твоих подданных попадаются, к несчастью, такие, – ответил Иегуда, – которые порочат все, что бы ни соизволило сделать твое королевское величество.

И король пришел.

Мастер Меир Абдели, ученик прославленных мусульманских и греческих зодчих, умел соблюсти благородные пропорции и сочетать опыт византийских и арабских мастеров. С мудрым умением расчленил он пространство аркадами и балконами, однако так, чтобы основное внимание входящего было приковано к кивоту. Ибо весь храм был выстроен для того, чтобы оберегать и обрамлять Святой ковчег со свитками Торы. Он был выкован из серебра, мерцавшего матовыми отблесками. Откроешь ковчег, увидишь тяжелую парчовую завесу; откинешь завесу – и перед глазами ярко засверкают драгоценные свитки Торы. В кивоте их хранилось не так уж и много, однако среди них была та старинная рукопись Пятикнижия, тот список Сэфер Хиллали, древнее которого нет на свете. В покрове из роскошной ткани стоял ветхий пергаментный свиток; он был украшен золотой пластиной, осыпанной самоцветами, а на его деревянных ручках красовались золотые короны.

Стены синагоги были изукрашены фризами. Святые речения затейливо переплетались с орнаментами и арабесками. То и дело повторялось изображение шишки пинии – символа неистощимого плодородия и бессмертия, а также щит с тремя башнями. Был ли это герб Кастилии или печать дона Иегуды? Письмен на иврите здесь было великое множество. Эти изречения восхваляли Бога, народ Израилев, Кастилию, короля и Иегуду ибн Эзру; молодые ученые и поэты выбрали и расположили их с большой обдуманностью. Рифмованная проза перемежалась со стихами из Библии, и порой сложно было разобрать, кого восхваляет та или иная надпись – короля или его министра. Упоминался там, например, фараон, возвысивший Иосифа. Надпись, выбранная из Священного Писания, гласила: «И сказал фараон Иосифу: без тебя никто не двинет ни руки своей, ни ноги своей во всей земле Египетской. И нарек фараон Иосифу имя Цафнат-панеах, тайный советник»[114].

И вот в сей дом, сооруженный Иегудой в вящую славу Господа и себя самого, вступил дон Альфонсо, король Толедо и Кастилии.

У входа его почтительно приветствовали парнас Эфраим и лучшие мужи альхамы. Потом его повели внутрь храма. Выпрямившись во весь рост, с покрытыми головами стояли еврейские мужи. Уста их изрекли слова благословения, кои по закону предписано произносить перед лицом земного владыки. «Хвала тебе, Адонай, Бог наш, который даровал частицу славы Твоей сей плоти и крови».

С волнением и гордостью внимал этим словам дон Иегуда. С волнением и немалым беспокойством внимал им дон Альфонсо. Смысла он не понимал, но звуки эти были ему привычны: немало подобных фраз слышал он из уст своей драгоценной возлюбленной.

Согласно учению мусульман, плод, что созревает в материнской утробе, становится человеческим существом на сто тридцатый день после зачатия. Сей срок минул, и Ракель спросила Мусу, стал ли плод в ее чреве настоящим человечком. Муса в ответ молвил:

– «Примерно так оно и есть», – имел обыкновение отвечать на подобные вопросы великий учитель мой Гиппократ.

Чем ближе были роды, тем настойчивее заботились о Ракели все опекавшие ее. Кормилица Саад хотела, чтобы опочивальню Ракели на последнем месяце беременности окуривали благовониями, дабы очистить ее от злонамеренных джиннов, и была чрезвычайно обижена, когда Муса строжайшим образом запретил это. Иегуда распорядился принести в комнату Ракели свиток Торы, а по стенам развесить особые амулеты для легких родов, с заговорами от Лилит, чтобы эта ведьма и соблазнительница, первая жена Адама, не пробралась в дом вместе со своей гнусной свитой и не навредила роженице. Дон Альфонсо смотрел на это с большим неудовольствием, однако, в свою очередь, по совету Белардо велел доставить в Галиану чудотворные образа и реликвии. В придачу, одолев собственное смущение, он попросил капеллана королевского замка, чтобы тот упоминал имя доньи Ракели в своих молитвах. А дон Иегуда позаботился о том, чтобы десять мужей ежедневно возносили молитвы за его дочь – лишь бы она благополучно разрешилась от бремени.

Он не бывал в Галиане с тех пор, как там поселилась Ракель. Даже теперь, в решающий час, он не решился туда заглянуть, пускай ему очень хотелось быть подле Ракели. Зато он отправил к ней Мусу, и Альфонсо был рад, что Ракель находится на попечении старика-врача.

Схватки продолжались долго, и Муса с кормилицей Саад долго препирались касательно того, какие меры нужно принять. Но вот дитя благополучно появилось на свет. Кормилица тотчас подхватила его на руки, в правое ухо крикнула призыв к молитве, в левое – шахаду, исповедание веры: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк Его». Теперь Саад могла торжествовать, ибо знала: дитятко исповедует ислам.

Иегуда провел томительные часы ожидания в своем кастильо, сам не зная, чего ему больше хочется и чего он больше страшится: того ли, что младенец окажется мальчиком, или того, что он окажется девочкой. Его опять одолели сомнения: возможно, он слишком долго исповедовал ложную веру и теперь его душа отравлена? Достанет ли у него сил поступить как должно? Сделался ли он настоящим иудеем? Не остался ли в глубине души мешумадом?

Моше бен Маймон представил символ веры иудеев в тринадцати принципах. Иегуда наедине с собой мучительно доискивался, поистине ли он верует в эти догматы. В той версии, которую он сейчас читал, каждое вероопределение начиналось так: «Я верую безраздельной верой». Иегуда медленно произнес все эти фразы: «Я верую безраздельной верой, что одному лишь Творцу, благословенно имя Его, надлежит молиться, – Ему, и никому другому. Я верую безраздельной верой, что откровение учителя нашего Моисея, пусть душа его покоится в мире, есть чистейшая истина и что он отец всех пророков, бывших до него и пришедших после него». Да, он верил в это, он это знал. Так оно и есть, и никакое другое учение (все равно, Христа или Мухаммада) не сможет затмить откровение учителя нашего Моисея. С горячим чувством произнес Иегуда заключительные слова символа веры: «На помощь Твою уповаю, Адонай. Уповаю, Адонай, на Твою помощь. Адонай, уповаю на помощь Твою». Он молился, он был преисполнен веры, он готов был пойти на смерть за эту свою веру, за эту свою правду.

Но даже молитвенная сосредоточенность не спасала от того, что мысли Иегуды то и дело возвращались в Галиану. Он ждал, взвешивал, страшился, надеялся.

Наконец примчался гонец. Вместо приветствия он тотчас же выкрикнул Иегуде радостную весть: «Мальчик пришел в мир, благодать явилась миру!»

Безграничное ликование захлестнуло Иегуду. Господь одарил его своей милостью, Господь вознаградил его за утрату Алазара. На свет родился мальчик, новый Ибн Эзра, потомок царя Давида, и это не чей-нибудь, а его, Иегуды, внук.

Но в то же мгновение боязнь омрачила восторг. Да, верно, потомок царя Давида – но к тому же потомок герцогов Бургундских и графов Кастильских. У дона Альфонсо было не меньше прав на младенца, чем у него, Иегуды. К тому же на стороне дона Альфонсо – вся власть христианского государства, а он, Иегуда, одинок. И все же: «Я верую безраздельной верой», – да, так он и веровал. «Я всецело желаю», – да, так он и желал. Всей силой своей веры, всей силой своей воли он принял решение: «Король неверных останется ни с чем. Я добьюсь своего с помощью Господа Бога и моего острого ума».

Тем временем в Галиане донья Ракель любовалась своим новорожденным, нежно прикасалась к нему. Беззвучно шептала ему хвалы и ласковые слова и называла его именем мессии: Иммануил. Да, Иммануил, так повторяла она про себя снова и снова.

Альфонсо же – как велели правила куртуазии и собственное его сердце – опустился перед Ракелью на одно колено и поцеловал руку этой неимоверно милой, неимоверно ослабевшей женщины.

Увидев такое, кормилица Саад пришла в ужас. Ведь Ракель сейчас грязная! Роженица долгое время считается нечистой, а этот мужчина, этот невежа, повелитель неверных, к ней прикоснулся. Он же накличет на нее, и на себя, и на дитятко всех злых духов! И Саад поспешно уложила младенца назад в колыбельку, срезала несколько волосиков у него с головы в намерении принести их в жертву. Затем расставила вокруг колыбельки сахар, чтобы младенец всегда оставался хорошеньким, сладеньким, а еще золото, чтобы он стал богатым, а еще хлеб, чтобы он жил долго.

Альфонсо был счастлив. Господь решил заранее вознаградить его будущие свершения на поле брани, Он даровал ему другого сына взамен утраченного. Альфонсо решил, что обряд крещения состоится на третий день и младенца нарекут именем Санчо. Санчо Желанный[115] – так звали его отца. Он хотел сообщить об этих намерениях Ракели, но она была еще чересчур слаба. Лучше отложить разговор на завтра или послезавтра.

Ему захотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью. Он помчался в Толедо. Созвал советников и тех баронов, которых считал своими друзьями. Он так и сиял. Раздавал награды направо и налево.

Дона Иегуду он тоже позвал в замок и задержал его, когда остальные посетители удалились.

– Мальчика я назову Санчо в честь моего отца. Крестины состоятся в четверг, – сообщил он ему как что-то само собой разумеющееся. – Знаю, ты неохотно бываешь в моей Галиане. Но может быть, все-таки пересилишь себя и доставишь мне удовольствие видеть тебя моим гостем в сей день.

Теперь, когда решающая минута настала, Иегуда был совершенно спокоен. Конечно, лучше было бы повидать Ракель еще до объяснения с доном Альфонсо. Она любит этого человека, и ей трудно будет отвечать «нет» и еще раз «нет» на его настойчивые и грубые требования. Но Иегуда знал, что Ракель крепка в своей вере; она воистину его дочь, и мужества ей не занимать.

– Полагаю, государь, лучше было бы отсрочить столь важное решение, – отвечал он с почтительным видом. – Сдается мне, дочь моя Ракель пожелает, чтобы сын ее возрастал в законе Израилевом, чтобы он воспитывался в нравах и обычаях дома Ибн Эзра.

Королю и в голову не приходило, чтобы у Ракели или у старика были подобные мысли. Он даже сейчас не хотел поверить, что еврей говорит серьезно. Это просто дурацкая шутка, совершенно неуместная шутка. Он подошел к Иегуде совсем близко. Притронулся к его нагрудной пластине.

– Представляю, каково бы это выглядело! – произнес он. – Тем временем, как я сражаюсь с басурманами, мой сын, видите ли, ведет жизнь обрезанного! – И он расхохотался.

А Иегуда тихо ответил:

– Нижайше прошу тебя, государь, не смейся. Или ты уже обо всем условился с доньей Ракелью?

Альфонсо в раздражении передернул плечами. Шутка зашла слишком далеко. Но ему не хотелось испортить себе такой прекрасный день. Он расхохотался еще громче.

– Смиреннейше во второй раз прошу тебя – перестань смеяться, – сказал Иегуда. – Ты смеешься над нами столь громко, что твой смех, пожалуй, принудит нас покинуть твое королевство.

Альфонсо потерял терпение.

– Ты рехнулся! – бросил он резко.

Но Иегуда продолжал свою речь мягким, вкрадчивым голосом:

– Я не был в Галиане, тебе это хорошо известно. Я не говорил со своей дочерью, и в ближайшие дни мне вряд ли удастся поговорить с ней. И все же могу сказать тебе наверное: как солнце неизбежно склоняется к закату, так и Ракель неизбежно покинет Галиану и твою страну, покинет раньше, чем допустит, чтобы ее сыну окропили голову водой из купели. – Голос его оставался тихим, но в нем явственно слышался гнев. – Многие из нас убивали своих детей, лишь бы уберечь их головы от поливания водой неправильной веры.

Говоря это, Иегуда опять пришептывал. Альфонсо хотел произнести в ответ что-нибудь гордое, презрительное. Но в зале еще не отзвучали тихие, исступленные слова Иегуды, воля Иегуды словно бы заполняла залу, и была она не менее сильной, чем воля короля. Альфонсо понял, что Иегуда прав. Прикажи он крестить сына, потеряет Ракель. Ему предстоит выбор: отказаться от ребенка или от Ракели.

В бессильной злобе он язвительно спросил:

– А сын твой Алазар?

Иегуда ответил, смертельно побледнев:

– Ребенку ни к чему следовать по стопам твоего оруженосца Алазара.

Король промолчал. Ему опять пришли на память слова: «Как змея за пазухой, как тлеющий уголь в рукаве». Он испугался, что вот-вот ринется на еврея и убьет его. Он резко развернулся и вышел из залы.

Иегуда долго стоял и ждал. Альфонсо так и не вернулся. Наконец Иегуда покинул замок.

Теперь, когда исчезло внутреннее побуждение, заставлявшее оттягивать крестовый поход, Альфонсо решил отправиться в Бургос и заключить союз. Но сперва, разумеется, нужно окрестить младенца. Король пока еще колебался, когда ему ехать: через неделю или через две, но уж во всяком случае не позже чем на третьей неделе.

Но тут пришло известие, разом прекратившее его колебания: король Генрих Английский скончался в своей резиденции, замке Шинон, – он покинул сей мир далеко еще не старым, ему было всего-то пятьдесят шесть лет от роду.

Альфонсо живо представил себе отца своей доньи Леонор – невысокого, приземистого, дородного человека с бычьей шеей, широкими плечами, кривыми ногами, как у кавалериста. Генрих так и стоял у него перед глазами, пышущий силой, держащий сокола на руке без перчатки, так что птица острыми когтями царапала ему кожу. Стоило этому королю Генриху чего-нибудь пожелать – будь то женщина или какое-нибудь графство, он все забирал в свои голые красные могучие ручищи. Как-то раз он со смехом сказал Альфонсо: «Клянусь очами Господними, для государя, у которого есть голова на плечах и крепкие кулаки, целый мир мал, сын мой». Да, у него была и голова, и кулаки, у этого Генриха, короля Английского, герцога Нормандского, герцога Аквитанского, графа Анжуйского, графа Пуату, графа Турского, графа Беррийского, могущественнейшего из государей Западной Европы. Альфонсо чистосердечно скорбел о его кончине, пока стаскивал с руки перчатку, чтобы перекреститься.

Он еще не успел снова надеть перчатку, а его быстрый ум уже сообразил, сколь важные последствия имеет кончина этого человека для него, Альфонсо, и для его государства. Лишь благодаря умному пособничеству нынешнего покойника удавалось оттягивать заключение союза и начало войны. Ричард, сын Генриха и его наследник, не был государственным мужем, он был рыцарем и солдатом до мозга костей, ему было все равно, с кем сражаться, лишь бы сражаться. Он не станет, подобно Генриху, измышлять всяческие отговорки, чтобы уклониться от участия в крестовом походе. Он тотчас же соберет войско и двинется в Святую землю. Вдобавок он будет настаивать, чтобы испанские государи, его родичи, наконец-то занялись истреблением мусульман на своем полуострове. Война стояла у порога.

И Альфонсо был этому рад. Он выпрямился, улыбнулся, рассмеялся.

– Ave, bellum, приветствую тебя, война! – произнес он в пустом зале, с веселым вызовом.

Он призвал писца и продиктовал письмо донье Леонор. Выразил свою печаль по поводу кончины ее отца. Сообщил, что в скором времени сам приедет в Бургос, а в заключение, с самой невинной и откровенной наглостью, объявил: поскольку теперь с запретами короля Генриха считаться незачем, можно незамедлительно подписать и скрепить печатью брачный договор Беренгарии, как и альянс с доном Педро.

Оставалось одно-единственное важное дело, с которым необходимо было покончить до отъезда в Бургос. Хоть Альфонсо и был уверен, что находится под особым попечением Господа Бога, он все-таки считал нужным сделать распоряжения на случай своей смерти. Он щедро наделит донью Ракель, а младенцу Санчо, своему милому маленькому бастарду, пожалует подобающий титул и звания.

Он повелел, чтобы Иегуда явился в замок.

– Видишь, приятель, чего ты добился! – с веселой язвительностью приветствовал он своего эскривано. – Конец твоим хитрым проделкам! Я отправляюсь на войну.

– Толедская альхама будет возносить молитвы о том, чтобы само небо ниспослало благословение на голову твоего величества. И мы соберем такой отряд бойцов, что тебе не придется стыдиться перед христианами, – молвил Иегуда.

– Не позже чем через три дня я отправлюсь в Бургос, – объявил Альфонсо. – Там у меня будет времени в обрез, а на возвратном пути и того меньше. На случай если меня не спасут ни ваши молитвы, ни ваши бойцы и, по воле Господа, я приму христианскую кончину на поле брани, мне хотелось бы уже сейчас сделать кое-какие распоряжения. Подготовь документы и постарайся сделать это как можно тщательнее, чтобы мне осталось только подмахнуть.

– Слушаю, мой государь, – ответил Иегуда.

– Я желаю, – начал король, – отписать на имя доньи Ракели поместья, которые в год приносили бы не менее трех тысяч золотых мараведи дохода. А поскольку у нас есть свободный графский титул – я говорю о графстве Ольмедо, – титул этот я передам нашему маленькому Санчо вместе со всеми правами на город Ольмедо.

Иегуда стиснул губы, стараясь дышать ровно. То, что сейчас решил дон Альфонсо, было по-королевски щедрым, смелым жестом. Иегуда живо вообразил себе, как будет подрастать его внук, носящий титул графа Ольмедского, как король пожалует ему еще и другие звания и владения, – как знать, быть может, его внук сделается инфантом Кастильским! Безумная, блистательная мечта взманила Иегуду: его внук, царевич из рода Ибн Эзра, станет королем Кастилии!

Но через какой-то миг мечта улетучилась. Именно теперь для него начинается самая жестокая борьба – он осознал это в ту самую минуту, как получил весть о кончине короля Генриха.

– Твое великодушие поистине королевское, – ответил он. – Но закон воспрещает делать некрещеного владетелем графства.

Альфонсо ответил так, будто это разумелось само собой:

– Неужели ты мог вообразить, что я буду ждать с крестинами своего сына, пока вернусь с войны? Я велю завтра же крестить Санчо.

Иегуда вспомнил предписание рабби Товии: «Лучше все как один примите смерть, но не выдавайте врагам ни единого из ближних своих». Вспомнил он и стих из Священного Писания: «Кто даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти». И он спросил короля:

– Ты говорил о том с доньей Ракелью, государь?

– Я ей сегодня скажу, – ответил Альфонсо. – Впрочем, если хочешь, скажи ей сам.

Иегуда повторил про себя: «На помощь твою уповаю, Адонай. Я уповаю, Адонай, на твою помощь». А вслух он сказал:

– Ты потомок бургундских рыцарей и готских королей, дон Альфонсо. Однако донья Ракель происходит из дома Ибн Эзров и ведет свой род от царя Давида.

Альфонсо топнул ногой.

– Хватит чушь молоть! – прикрикнул он. – Ты не хуже меня понимаешь, что я не могу признать еврея своим сыном.

– Христос тоже был евреем, государь, – тихо, с затаенной обидой ответил Иегуда.

Альфонсо совладал с собой и промолчал. Не имело ни малейшего смысла препираться с Иегудой в вопросах веры. Лучше он сам скажет Ракели, что завтра крестины. Но она еще очень слаба. Допустим, Иегуда преувеличил – не может она явить такое непокорство, и все-таки, если завтра крестить младенца, это станет для нее ударом, это может убить ее. И он приказал Иегуде:

– Пускай подготовят грамоты, о которых я уже говорил. Будь уверен: мой сын будет окрещен еще до того, как я выступлю в поход. Ты хорошо сделаешь, если употребишь весь свой разум на то, чтобы убедить донью Ракель.

Иегуда вздохнул с облегчением. Итак, король отправляется в Бургос. А следовательно, выиграно какое-то время, еще несколько недель в его распоряжении. Мучительное предстоит время! Теперь Иегуда понимал, что для короля это дело первостепенной важности и он не уйдет на войну, не окрестив младенца. И все же, все же время выиграно, и Господь, одаривший его столькими милостями, укажет ему выход и на сей раз.

Альфонсо, словно угадав его мысли, сказал:

– Только смотри не выкинь еще какой-нибудь фокус, пока я буду в Бургосе. Я не хочу беспокоить Ракель, она слишком слаба после родов. Но и ты не смей досаждать ей речами, угрозами и посулами. До моего возвращения младенец останется таким, каков он сейчас: еще не христианин, но, уж конечно, не еврей.

– Как прикажешь, государь, – ответил Иегуда.

Стоя лицом к лицу, они мерили друг друга враждебными, недоверчивыми взглядами.

– Не доверяю я тебе, мой Иегуда, – напрямик заявил Альфонсо. – Ты должен дать мне клятву.

– Я готов, государь, – ответил Иегуда.

– Но это должна быть великая и твердая клятва, – прибавил дон Альфонсо, – чтобы ты и впрямь чувствовал себя связанным ею.

Жестокая мысль мелькнула в уме Альфонсо. Это было воспоминание об одной старинной клятве: так заставляли клясться евреев в ту пору, когда он сам был еще мальчишкой; довольно-таки дурацкое, мрачное заклинание, накликавшее на евреев всяческие беды в том случае, если они нарушат слово. Позже Альфонсо отменил этот обычай по просьбе евреев и по настоянию дона Манрике. Слов клятвы он уже не помнил в точности, помнил только, что это была мерзкая, устрашающая и вместе с тем нелепая клятва.

– Я знаю, что нерушимая клятва существует, – пояснил он Иегуде. – Вас часто заставляли так клясться в прежние времена. Пожалуй, я явил слишком большую милость, избавив вас от нее. Но тебя я от этой клятвы не избавлю.

Иегуда побледнел. Он знал, какую жестокую борьбу пришлось в ту пору выдержать альхаме, чтобы освободиться от столь унизительной церемонии. Члены альхамы заплатили тогда немалые деньги. Иегуде стало до боли обидно при мысли, что ныне он должен подвергнуться такому унижению.

– Не принуждай меня произносить сию клятву, государь, – выдавил он.

Замешательство еврея подтверждало в глазах короля, что он нашел верное средство связать этого проныру по рукам и ногам.

– Опять хочешь вывернуться? – прикрикнул он. – Ты поклянешься мне той клятвой. Иначе я сегодня же окрещу младенца.

Старую клятву хоть с трудом, но отыскали. Найти человека, способного принять эту клятву от Иегуды, тоже оказалось нелегким делом. Ведь нужен был человек надежный, умеющий молчать, к тому же сведущий в еврейском языке. Альфонсо обратился к капеллану замка, к тому самому падре, которого он однажды спросил: «Что такое грех?»

Молодой священнослужитель, приятно обрадованный королевским доверием, хоть и смущенный несуразностью этой мрачной церемонии, в присутствии Альфонсо принял присягу из уст министра.

Дона Иегуду ибн Эзру вынудили поклясться в том, что до возвращения государя он оставит чадо доньи Ракели, дочери своей, в теперешнем его состоянии – ни в правильной вере, ни в ложной, ни христианином, ни иудеем. Иегуда должен был поклясться именем Бога, который перстом своим начертал заповеди на каменных скрижалях, который некогда разрушил Содом и Гоморру, и повелел земле поглотить всех людей Кореевых, и потопил фараона с воинством его, с конями и колесницами. Затем падре, как предписывала церемония клятвы, потребовал от Иегуды: «А теперь взывай к Богу: пусть Он, если ты нарушишь сию клятву, нашлет на тебя все казни, кои некогда поразили египтян, и все тохехот, проклятия, коими Он карает тех, кто презрел имя Его и заповеди Его». Иегуда должен был положить руку на Священное Писание, раскрытое на двадцать восьмой главе Пятой книги Моисеевой, а христианский священнослужитель принялся читать содержащиеся там проклятия. Он изрекал их по-еврейски, слово за словом, и Иегуда должен был повторять за ним слово в слово, а король зорким злорадным оком впивался в латинский текст, следя, чтобы все было точно, слово в слово.

И Иегуда призвал все эти страшные проклятия на свою голову. А король и священник сказали: аминь.

Часть третья

Видя сие, гранды решили погубить еврейку. И вошли они в дом, где она обреталась, в тот покой, где сидела она на возвышении, и убили ее и всех, бывших с нею.

Альфонсо Мудрый. Crónica general

Los suyos han acordadoDe poner recabdo en ello,En fecho tan feo y malo.Acuerdan de la matarPor ver su señor cobrado,Porque lo tienen perdidoY les será bien contado.Fuéron donde estaba el ReyCon la judía en su cabo:Los unos hablan con él,Los otros habian entradoDonde estaba la judíaSobre un muy rico estrado.Matáronla luego allí,Y á los que han con ella hablado[116].

Из романса Лоренцо де Сепульведы

Глава 1

С севера, медленно приближаясь к Пиренейским горам, ехала через свои обширные франкские владения старая королева Эллинор с огромной свитой.

В тот самый день, когда всю Англию облетело известие о кончине короля Генриха, его супруга Эллинор вышла из ворот башни в Солсбери, куда ее заточили. Никто не посмел преградить путь королеве, по-прежнему гордой и властной, и она, действуя в интересах своего любимого сына Ричарда, ныне ставшего королем, взяла бразды правления в свои руки. Сын же ее, заядлый вояка, охотно передал государственные дела в ведение умной и деятельной матушки, а сам, едва вступив на престол, погрузил свое войско на корабли и поплыл воевать на Восток. Она тоже отправилась в дорогу – нужно было объехать все громадное королевство, включавшее Англию и большие области в землях франков, усмирить строптивых баронов, взыскать подати с непокорных графов, прелатов и городов, заняться судопроизводством, как можно скорее уладить уйму дел.

И вот уже остались позади северные графства и герцогства – их госпожой она сделалась после брака с королем Генрихом. Эллинор вступила в свои наследственные владения – Пуату, Гиень, Гасконь. Она снова слышала милые ее сердцу звуки провансальского языка, звонкого наречия Лангедока, жадно впивала в себя воздух родины. Если к раболепной почтительности северян примешивалась немалая доля страха, то здесь народ, толпившийся по краям дорог, с неподдельной радостью приветствовал пожилую государыню. Для них она была не только великой королевой Севера и первой дамой христианского мира, для них она была Эллинор Аквитанской, урожденной хозяйкой их страны, законной ее наследницей.

Эллинор шел уже шестьдесят девятый год, и последние пятнадцать лет она провела в тюремной башне, однако в седле держалась прямо, одета была изысканно, к тому же искусно нарумянена, и волосы красиво причесаны, умело подкрашены. Иногда ей, пожалуй, нелегко было сохранять гордую осанку; долог и труден был путь по еще заснеженным горам и перевалам, но никакие тяготы и опасности не могли устрашить эту старую женщину. Она чувствовала, что и пятнадцать лет заточения не сломили ее. Эллинор придавало сил сознание того, что она, совсем недавно изнывавшая от бессильной ярости в солсберийской темнице, теперь вновь направляет твердой, умелой рукой и коня своего, и покорные ей страны. Светлым взглядом строгих синих глаз озирала она родимые края. Она неустанно стремилась вперед – приказывала делать длинные переходы и даже под вечер, когда вся ее свита выбивалась из сил, отказывалась сменить коня на портшез или носилки.

Путь ее лежал в Кастилию, в Бургос. Там она намеревалась повидаться с дочерью, доньей Леонор, присутствовать при бракосочетании своей внучки Беренгарии, а заодно и позаботиться о помолвке другой внучки.

Чем дальше на юг, тем многочисленнее становилась ее свита, mesnie. При переходе через Пиренеи в ней уже насчитывалось около пятисот рыцарей, двухсот дам и девиц, preux chevaliers et dames choisies, гордых рыцарей и достойнейших дам, прелатов и баронов из всех подвластных Эллинор земель; вдобавок ее сопровождал отряд телохранителей – наемники-брабантцы, молодцы как на подбор, и при них свора хорошо обученных сторожевых псов. В обозе было больше тысячи повозок с поклажей, необходимой утварью и провиантом, с подарками для местных жителей. Стремянные и прочие служители вели лошадей и любимых охотничьих собак королевы Эллинор и ее вельмож, сокольничьи несли ее любимых соколов. Весь этот торжественный, пестрый поезд медленно извивался по горам, кое-где еще покрытым снегом.

На кастильской границе к процессии присоединились Альфонсо и Леонор, дон Педро Арагонский и инфанта Беренгария. У ворот Бургоса навстречу старой королеве вышли почтенные прелаты, знатнейшие сановники обоих королей. Она торжественно въехала в Бургос, повсюду развевались флаги, с балконов и окон свисали гобелены и полотнища, на башнях многочисленных церквей звонили во все колокола, мостовые были устланы зелеными ветками и цветами, источавшими нежные ароматы под копытами лошадей и сапогами тех, кто следовал пешим ходом.

Неукротимая и блистательная Эллинор – королева, которую на протяжении нескольких десятилетий превозносили и поносили, как ни одну другую женщину в Европе. Она въехала в Бургос во всем своем прежнем блеске, и в памяти кастильцев тут же воскресли рассказы о бессчетных превратностях, пережитых ею на войне, на государственном поприще и в любовных утехах. О том, как она была устроительницей и душой Второго крестового похода, как сама села в седло и поскакала во главе войска крестоносцев, прекрасная воительница, подобная Пентесилее, царице амазонок. О том, как в славном городе Антиохии король Раймунд, ее молодой дядя, воспылал к ней безудержной страстью. О том, как он и ее супруг Людовик Седьмой, король франков, вступили из-за нее в спор и как супруг в конце концов насильно увез ее за море, вырвав из рук соперника. О том, как она, разгневанная подобным насилием, упросила папу расторгнуть ее брак с королем франков. О том, как домогался ее руки молодой граф Анжуйский, впоследствии король Генрих Английский. Как они сообща создали мощную державу. Какое множество ученых и поэтов собрала Эллинор при своем дворе: были там доктора и магистры всех семи наук и искусств, были там и трубадуры, и труверы, и всевозможные рассказчики. Как она, бывало, награждала благосклонностью кого-нибудь из этих поэтов, например Бернара Вентадорна, пускай он был сыном простого истопника. Как Генрих, король Английский, тоже не упускал случая изменить своей королеве: он изменял ей со многими, особенно же с одной, да только Эллинор не стерпела и умертвила эту его любовницу, прекрасную Розамунду. И как Генрих после такого преступления заточил Эллинор, и как сыновья восстали против отца, на защиту матери. И много тут вспомнили старых песен, французских, провансальских и каталонских, кои прославляли ее двор, где издавна процветало стихотворное искусство и утонченные нравы. Так, поэт Филипп де Таон однажды сложил в ее честь строки:

Младая милая королева, На троне блистая, все взоры манит. Так на утес, где русалка воссела, Кораблик стремится – и в щепы разбит.

Бенуа де Сент-Мор выразился о ней так:

Высокорожденная, бесстрашная, гордая, Кто из государынь сравнится с тобой! Владыки великого дважды великая Супруга, щедротами славная!

А один грубый немец накропал:

Будь целый свет во власти моей, От верховьев Рейна и до морей, От власти готов отречься заране я За одну только ночь с королевой Британии.

Подобных песен, романсов и восторженных славословий ходило великое множество, вперемешку с другими, враждебными отзывами, с другими стихами, исполненными ненависти и проклятий, – и в умах тех, кто все это слушал, Эллинор Аквитанская превратилась в некое загадочное существо, непонятный образ, принадлежащий другим народам и векам. Даже сейчас, когда она въяве, во плоти въезжала в город Бургос, окруженная рыцарями, дамами, телохранителями, конями, собаками, соколами и сокровищами, многим кастильским и арагонским вельможам казалось, будто она окутана золотым облаком. До чего же пустым и ничтожным представлялось им свое собственное сегодняшнее существование по сравнению с великим «когда-то», воплощенным в этой женщине. Стоило взглянуть на нее, и в сознании живо вставало все, что они слышали о Втором крестовом походе, который и впрямь был крестовым походом королевы Эллинор. В те стародавние времена короли и рыцари не уподоблялись торгашам, не надеялись на численное преимущество, тогда сражались без хитрого расчета и не из-за денег, нет, тогда сражались по честным и благородным правилам, из чистой любви к сражениям, тогда и битва была не чем иным, как большим турниром, благородной игрой, ставкой в которой была жизнь или смерть. В те времена вассал был обязан сорок дней служить своему сеньору, и сражался он ровно сорок дней, а если на сороковой день вражескую крепость еще не взяли, рыцарь разворачивался и уходил, пускай он даже был твердо уверен в том, что на сорок первый день крепость будет взята. Тогда не было наемных солдат, набранных из числа черни, которым все равно как сражаться, лишь бы победить. Тогда даже с врагами обращались по всем правилам куртуазии, хоть те и поклонялись другому Богу. Однажды, когда халиф вел осаду города, он учтиво послал к осажденной христианской королеве Урраке своего личного лекаря, чтобы облегчить ее недуг. И воевали в ту пору только с понедельника до четверга. Пятницу, субботу и воскресенье объявляли днями перемирия, чтобы все могли отпраздновать день отдохновения – и мусульманин, и еврей, и христианин.

Ныне, как полагали арагонцы и кастильцы, приближаются столь же великие и славные времена. Вдохновляемые благородной дамой Эллинор, шли когда-то рыцари во Второй крестовый поход, и сейчас по ее же внушению здесь, на полуострове, вновь закипит священная война, и им, испанским дворянам, представится возможность на деле доказать, что они – достойные преемники рыцарей короля Артура и Карла Великого.

Молодому королю дону Педро казалось, будто он не ходит по земле, а летает. Какая неоценимая милость Господа, какое счастье, что его супругой и королевой станет внучка сей прославленной монархини! Теперь он отправится на войну, упоенный блаженством рыцаря-христианина, позабыв злобу и мстительную обиду на дона Альфонсо.

Оруженосец Алазар тоже поддался волшебному влиянию старой королевы. В Толедо ему не раз казалось, что многие злобно поглядывают ему вслед, и, когда король взял его в Бургос, юноша опасался, что донья Леонор не простит ему столь предосудительного родства. Но она была к нему чрезвычайно любезна, король обращался с ним как с младшим братом, а в присутствии королевы Эллинор, сей великой жены, рассеялись последние сомнения Алазара. Благородные дамы сочли, что он достоин быть оруженосцем короля дона Альфонсо. Итак, он больше не был чужим в мире христианского рыцарства.

Весь город Бургос ликовал по случаю приезда старой королевы; тысячи людей стеклись сюда, чтобы принять участие в пышном празднестве или постараться набить себе карманы, воспользовавшись таким столпотворением. Кабатчики устраивали временные шинки, торговцы предлагали хорошие вина и пряности. В аркадах и сводчатых галереях, где купцы раскладывали свои товары, можно было за баснословные деньги купить наряды и украшения из Фландрии, Леванта и мусульманских стран. Лошадники и оружейники наживались особенно славно. Ростовщики и менялы предлагали свои услуги: недурно ведь взять в залог или даже купить поместье отправляющегося на войну рыцаря. Тут же толклась тьма-тьмущая разных фокусников и акробатов, торговцев амулетами, продажных девок, карманных воришек. Много было кутерьмы и шума, торгашества и любовных шашней, весь этот народец слонялся по церквам и харчевням, вел себя набожно, разнузданно, благонравно, жестокосердно, бахвалился с веселым задором, издавал ужасное зловоние, зачинал огромное множество детишек, распевал святые гимны и развеселые застольные песни, радовался жизни, клял халифа и султана и превозносил до небес великую королеву Эллинор.

При дворе у слуг и камергеров тоже было полно работы: требовалось пристойным образом разместить и накормить гостей, которые прибывали со всей Кастилии и из Арагона, чтобы присутствовать на свадьбе дона Педро и инфанты и засвидетельствовать свое почтение старой королеве. Многие из этих прелатов, баронов, государственных советников привезли с собой разную челядь, егерей, конюших. К тому же, как оно всегда бывает при больших торжествах, ко двору явилось множество искателей приключений: разных небогатых молодых дворян, мечтавших добыть себе на турнирах и славу, и деньги. От трубадуров, труверов, сочинителей романов тоже отбоя не было; они знали, что найдут радушный прием у доньи Леонор и благородной дамы Эллинор.

Старая королева не желала долго предаваться отдыху, уже на другой день по прибытии она устроила прием в большой зале бургосского замка. При свете бесчисленных свечей восседала она в кресле с высокой спинкой, которое было поставлено на особом возвышении, и сама держалась очень прямо, как полагается истинной даме. Правда, со времен своей молодости она несколько располнела и страдала одышкой и даже иногда покашливала, а под толстым слоем румян и белил, за долгие часы празднества постепенно осыпавшихся, проглядывали старческие морщины. Но пронзительно-синие светлые глаза смотрели по-прежнему твердо и ясно. Участие в общей беседе ничуть не утомляло Эллинор, ее реплики всегда были дельными, энергичными, любезными, хорошо продуманными.

Старый арагонский граф по имени Рамон Барбастро, некогда участвовавший в крестовом походе королевы Эллинор, с печалью вспоминал славные деньки и сетовал на ничтожество и скуку нынешнего времени. Война утратила былое благородство, теперь ее расчетливо подготовляют советники, которые сражаются не мечом, а пером. Не рыцарская отвага решает нынче исход боя, а количество наемных солдат.

Однако, возразила ему Эллинор, даже в те времена, когда они с благородным доном Рамоном были молоды, война отнюдь не всегда выглядела великолепной, блистательной игрой.

– Если припомнить хорошенько, – заметила она, – нельзя не признать, что великие битвы, радовавшие мое сердце, как и роскошные пиры, были скорее исключением. А в основном нам досаждали разные низменные заботы: нескончаемые переходы по неведомой, опасной местности без наезженных дорог, израненные ноги, перегревшаяся на солнце кровь, нестерпимая жажда, бессонные ночи, когда вокруг тебя вьется ядовитая мошкара, да еще боль от укусов блох и вшей. И как не впасть в самый страшный грех, acedia, грех скуки и уныния, во время долгого морского путешествия или многонедельного марша в неведомую землю, когда мучительно ждешь новых отрядов, которые, дескать, должны прибыть завтра или послезавтра, а на деле подкрепление не является и через неделю. – Заметив разочарование на лицах слушателей, она улыбнулась и поспешила прикрасить эту унылую картину. – Конечно же, – добавила она, – тем драгоценнее была награда: отчаянное упоение битвы, буйное пиршество в завоеванном городе.

И она пустилась рассказывать о пышных празднествах в восточных краях, о том, как христиане не хотели уступить мусульманам в роскошествах, а песни трубадуров чередовались с плясками арабских танцовщиц. Слова свободно текли из ее уст, но еще красноречивее уст были глаза. С улыбкой вспоминал старый граф о двух героях, что некогда соперничали в Антиохии за благосклонность Эллинор: о христианском короле Раймунде и о принце Саладине, племяннике султана и его посланце.

– Но особенно восхитительны были эти пиры оттого, что мы пировали меж двух сражений, – прибавила старая королева, вздохнув о былых радостях. – Вчера мы избегли героической кончины, но завтра кто-то из нас, возможно, ее примет.

Архиепископу дону Мартину внушали неподдельный восторг речи благородной дамы Эллинор, как и весь ее облик. Долгие месяцы ожидания он только брюзжал в бессильном гневе, зато ныне, когда сия Дебора, сия Иаиль смела последние преграды, стоявшие на пути к священной войне, он воскрес к новой жизни. Он чувствовал себя окрыленным, и латы, которые он теперь все время носил под облачением священника, ничуть не обременяли его. Стараясь выразить свою мысль как можно более куртуазно, он возгласил с громогласной, медвежьей учтивостью:

– Святая земля узрела великие подвиги, когда ты, о высочайшая из всех дам, явилась туда, дабы растоптать язычников своими стопами, и ныне вновь начинается счастливая пора, ибо твой пресветлый сын двинулся в Святую землю. Слава твоего чада, Ричарда, сливаясь с воспоминаниями о твоих великих деяниях, уже сегодня вселяет трепет в сердца мусульман. От друга моего, епископа во граде Тире, я получил самые достоверные известия. Уже сегодня матери-аравитянки, когда детишки их не слушаются, грозят им: «Уймись, баловник, не то явится король Ричард – Мелек Рик – и сцапает тебя»[117].

Эллинор не сочла нужным скрывать, что похвала Ричарду, ее любимцу, очень ей приятна.

– Да, он превосходный солдат, – подтвердила она, – настоящий miles christianus[118]. И все же на Востоке ему придется нелегко, – поведала она собравшимся с той смелой прямотой, какую она одна могла себе позволить. – Я говорю не о султане-супостате, а о союзнике моего Ричарда, о нашем дражайшем родственничке, христианнейшем короле Франции. Блеск и восторги – не его дело. Наш добрый Филипп Август только о том думает, как бы сократить расходы на войну. Сказать правду, он немного прижимист. Он настаивает на том, что крестоносному воинству незачем брать с собой дам и трубадуров. Моему Ричарду такая скаредность не по душе. Ричард любит развлечения и шум, это в нем сказывается отцовская натура, да и материнская тоже, пожалуй. Какой же это крестовый поход, если нет дам, нет трубадуров? Кстати, вы тут, на своем полуострове, имеете важное преимущество перед нами, – обратилась она к Альфонсо и Педро. – Чтобы встретиться лицом к лицу с неприятелем, вам не нужно, подобно нашему войску, совершать долгое скучное морское путешествие, не нужно изобретать сотни уловок, чтобы столковаться с этими подлыми греками и прочим христианским отребьем. Стоит вам протянуть руку – и враг настигнут, и добыча ваша. Ведь у вас под боком Кордова, Севилья, Гранада.

При этих словах слушатели живо представили себе сказочные, утопающие в роскоши города и богатую добычу. В голове у архиепископа дона Мартина имена мусульманских городов – Кордова, Севилья, Гранада – сплелись в одно целое с громким обетованием Евангелия: «Не мир пришел Я принести, но меч. Alla machairan».

Донья Леонор горячо благодарила небеса за то, что Эллинор приехала к ней. Конечно, государственный ум отца, как и его полководческий гений, внушали дочери восхищение, к тому же она немного завидовала беспечности, с какой отец предавался своим страстям. Но матерью она не только восхищалась – она ее любила, и при мысли о том, как изнывает в темнице эта живая, неистощимо деятельная женщина, Леонор становилось горько и больно. Когда же Альфонсо поддался любовному умопомрачению, она очень хотела выплакать Эллинор свое горе, как дочь – матери, как королева – королеве, как оскорбленная женщина – другой оскорбленной женщине. Хотела поведать ей все наболевшее, испросить у нее совета. Правда, сейчас Альфонсо опять рядом с нею, и он как будто бы опять воодушевлен мыслью о крестовом походе, и как будто бы забыл свою еврейку. И все-таки, хоть донья Леонор честно старалась простить Альфонсо за обман, за предательство, ей слабо верилось, что их супружеское счастье по-настоящему восстановится, – слишком глубоко врезались ей в душу горький опыт и разочарование. И теперь она радовалась, что можно поговорить с матерью о своих надеждах и опасениях.

Когда Эллинор слезла с коня, когда Леонор поцеловала ей руку, когда увядшие губы матери коснулись ее собственных, еще молодых губ, она всем существом почувствовала, до чего же близка ей мать. С небывалой яркостью поднялись из глубин памяти давно забытые впечатления – люди и события из времен ее детства, когда она жила то в Донфроне, то при пышном дворе матери в Пуатье, то в монастыре Фонтевро, – там она, кстати, получила самое что ни на есть светское образование. Припомнилась Леонор и ее тогдашняя наставница, дама, которую звали Агнес де Фронcак. Леонор настойчиво выведывала, что` она может рассказать о возлюбленных короля Генриха, и Агнес ей в конце концов много чего порассказала; а вслед за тем юная Леонор потребовала, чтобы эту самую Агнес прогнали вон: она, мол, непочтительно вела себя с нею, принцессой Леонор. Но особенно отчетливо представилась теперь королеве Леонор старинная статуя святого Георгия в замке Донфрон. Когда на лицо святого падали лучи заходящего солнца, он выглядел таким суровым, грозным, что Леонор перед ним робела. Но тем сильнее она любила этого Георгия. Леонор приятно было сознавать, что ее охраняет столь грозный, могущественный святой, – особенно потому, что отца она видела редко. И вот она оживила для себя ту деревянную статую, перенесла это детское воспоминание во взрослую жизнь, и вот ее святой Георгий стоит возле нее и зовется Альфонсо. Его пытались у нее похитить. Это всё евреи, а с ними сам Сатана. Но Леонор не отдала им Альфонсо. Она еще не была уверена в победе, ведь враги продолжают строить козни, но все-таки Альфонсо здесь, с ней рядом, и мать тоже рядом, и мать поможет ей навсегда избавиться от еврейки.

Но поговорить с матерью ей удалось не сразу. Два первых дня прошли в суете: въезд в город, обустройство в замке, торжественные приемы и все такое прочее. Наконец на третий день, когда они сидели в обществе придворных, королева Эллинор вдруг объявила во всеуслышание: теперь ей хочется побыть с дочерью наедине – и без обиняков приказала всем прочим удалиться.

Они остались вдвоем, и старая королева велела донье Леонор сесть напротив, перед окном, в которое падал солнечный свет, и пристально посмотрела ей в лицо. Спокойный твердый взгляд синих глаз Эллинор вонзился в зеленые вопрошающие глаза дочери. При свете солнца мать показалась донье Леонор старше, а черты ее лица – резче, жестче, но вместе с тем и величественнее, это была настоящая родоначальница королевской династии. Леонор мысленно склонилась перед матерью с великой любовью и почтением. И решила слепо повиноваться ей.

Минуту спустя старая королева одобрительно сказала молодой:

– Ты хорошо сохранилась.

И тут же перешла к разговору о государственных и семейных делах. Она приехала в Бургос не только затем, чтобы повидаться с дочерью, но в первую очередь для того, чтобы договориться о помолвке второй своей кастильской внучки-инфанты.

– Я подыскала для нее отличное местечко, и тебе это тоже придется по нраву, согласишься – жалеть не будешь, – сказала Эллинор. – Наследник этого самого Филиппа Августа – очень милый юноша и, к счастью, совсем не похож на своего папашу. Препираться с королем Французским насчет брачного договора – удовольствие маленькое, скажу я тебе по секрету. Он воображает себя великим монархом, мечтает сделаться вторым Карлом Великим, но величия и размаха в нем нет ни на грош, он силен разве что в крючкотворстве и бумагомарании – этого маловато, чтобы сколотить великое государство. И все же я долго с ним промучилась, он хитер и изворотлив, почище жида. В конце концов пришлось пожертвовать графством Эврё и Вексеном – недурной кусок моих нормандских владений. В придачу я согласилась отдать ему тридцать тысяч дукатов. Тебе, дитя мое, ничего платить не придется, я все оплачу из собственного кармана, и тебе это дельце принесет огромную выгоду. Ты станешь тещей будущего короля Франции, а брат твой Ричард и так уже владычествует над землями, простирающимися между твоею Испанией и королевством Французским, которое будет принадлежать твоей дочери. Придет время, и ты, если только пожелаешь, сможешь распоряжаться судьбами доброй половины мира.

Затаив дыхание, донья Леонор внимала словам матери, которая самым прозаическим образом излагала ей столь дерзновенные замыслы, целящие так далеко. Леонор хорошо понимала, что, уступая нормандские графства, мать стремилась обезопасить свои собственные земли от возможных покушений со стороны Филиппа Августа, – кто знает, что ему взбредет в голову, пока храбрый Ричард сражается с неверными? Но какие бы побуждения ни скрывались за предложенным брачным договором, все равно мать ее не обманывала, утверждая, что ей, Леонор, супружество инфанты сулило большие выгоды. Перед Леонор открывался заманчивый путь к власти.

До сих пор она думала, что обладает неплохим государственным умом и, по крайней мере, разбирается во всех этих делах лучше, чем ее Альфонсо, ведь это она, Леонор, с таким упорством и так долго добивалась союза Кастилии с Арагоном. Однако за Пиренеи ее мечты не устремлялись никогда. До чего же убогими показались ей теперь собственные замыслы по сравнению с крупной политической игрой матери! Для королевы Эллинор все страны, простиравшиеся от западной окраины мира вплоть до восточных пределов, – Ирландия и Шотландия, Наварра и Сицилия и даже Иерусалимское королевство – были не более чем пешками. Весь мир представлялся ей огромной шахматной доской.

– Послушай, милая моя, я уже мельком оглядела твоих дочек, – тем временем продолжала Эллинор. – Обе они недурны собой – и старшая, у которой имя такое несуразное, Уррака что ли? – и меньшая тоже. Я пока не решила, которую из них мы выберем. Устрой-ка на днях торжественную церемонию и представь их мне поближе. Хорошо бы пригласить по такому случаю и епископа Бове – он представляет интересы Филиппа Августа и его наследника. Впрочем, это чистая формальность.

Леонор была взволнована речами и планами матери. И все-таки она с душевным трепетом ожидала других слов: что-то скажет мать об Альфонсо и о его еврейке?

Наконец Эллинор сказала:

– В мое солсберийское заточение долетали слухи о том, что ты тут хлебнула горя с твоим Альфонсо. Слухи были невнятные, одно известие противоречило другому. Ну да мне кое-как удалось сообразить, что к чему. Ты же знаешь, у меня и у самой изрядный опыт в таких делах. – Она взяла руку доньи Леонор в свои ладони и тут – возможно, впервые после кончины мужа – облекла в слова свои сокровенные чувства. – От тебя мне это незачем таить, – доверительно молвила она. – Само собой, я очень рада, что мой Генрих сошел в могилу и его прикрыли надгробной плитой, да еще с такой очаровательной надписью. – И она с чувством продекламировала:

Был я король Генрих Второй,При жизни владел огромной страной.Помысли, тот, кто сие прочтет,Что и величию конец настает.Был жив – вселенной мне было мало,По смерти и трех аршинов достало.

Так пусть себе и полеживает на своих трех аршинах земли. А впрочем, я желаю, чтобы земля была ему пухом. Мне его даже жаль. Я же его несколько раз уморить пыталась. И однажды мне это чуть-чуть не удалось. Правильно он сделал, что меня заточил; я бы на его месте тоже так сделала. И все-таки я его очень любила. Он был единственным мужчиной, которого я любила. Кроме еще одного. Нет, пожалуй, кроме двух. Умнейший он был человек во всем христианском мире. Понимал, что иногда не мешает выпустить на волю свои страсти. Иначе не проживешь, – с мудрой терпимостью заметила она. – Хотя, впрочем, моя подруга аббатиса Констанция тоже права, когда утверждает, что земная любовь подобна слизыванию меда с острых шипов.

Донья Леонор вдруг спросила:

– Посоветуй, мать, как мне быть с еврейкой?

Старая королева взглянула ей в глаза и промолвила с улыбкой, почти благодушно:

– Надо, доченька, подождать и выбрать правильное время, чтобы убрать ее с дороги. Я много выстрадала оттого, что не умела ждать. Очень может быть, на войне он и так позабудет свою жидовку.

– Она родила ему ребенка, сына, – тихо и беспомощно ответила донья Леонор.

Старая королева немного подумала, затем произнесла самым деловым тоном:

– Будь я на твоем месте, не стала бы трогать ребенка. Как правило, короли больше привязаны к своим бастардам, чем к их матерям. Взять хотя бы моего Ричарда. На бабенок, с которыми он связывается, ему наплевать, зато своих маленьких бастардов очень любит. У Генриха, не сомневаюсь, их тоже была уйма. Двоих я знаю, одного зовут Вильям, а другого Джеффри. Джеффри честолюбив и уже наверняка подумывает, как бы ему занять трон. В отсутствие Ричарда мне приходится держать его, что называется, на коротком поводке. Притом человек он милый и дельный. Я поставила его епископом Йоркским.

– За это время я много выстрадала, – призналась Леонор. – Надеюсь, ты окажешься права, война очистит его кровь от этой пагубы, от чар еврейки. Да только как можно тут знать наверное? Он клялся мне, что бросит ее, клялся спасением души, но стоило ему оставить Бургос – тотчас вернулся к ней.

Эллинор ответила дочери:

– Ни один враг не принес мне столько бед, как отец твой Генрих, хоть он и любил меня и я его тоже любила. Да и сыновей своих он любил, но они его ненавидели, потому что он их во всем превосходил. Он их избаловал, и они принесли ему больше горя, чем он мне, и, уж наверное, больше, чем твой Альфонсо тебе. Генрих их всякий раз прощал, а они только потешались над ним и опять восставали. В ту пору, когда мы с Генрихом жили вместе, он приказал украсить фресками три стены нашей спальни в Манчестере, четвертая стена еще была голой. Недавно я опять навестила Манчестер и увидела: четвертая стена тоже расписана. На фреске изображен большущий старый орел с четырьмя орлятами. Двое злобно клюют его в крылья, третий впился когтями в грудь, а четвертый уселся ему на шею и пытается выклевать глаза. – Эллинор закашлялась – при дочери она не стыдилась этого противного кашля, мучившего ее в последние годы. Она закрыла глаза, и лицо сразу стало старым. Не открывая глаз, монотонно, словно бубнила молитву, королева начала размышлять вслух: – В браке с Людовиком у меня рождались только дочери, и мне тогда казалось, что это большое несчастье. С Генрихом я прижила и сыновей, да только не знаю, можно ли это назвать счастьем. От сыновей всегда много огорчений, будь они добрые, будь они дурные. Ни одна мать не захочет, чтобы сын ее был податлив и кроток. Мне бы не понравилось, уродись мой сын каким-то святым. Но если они рождаются героями, то рубят направо и налево, а неприятели тоже стараются срубить им голову. Так уж оно заведено, и матери всегда теряли сыновей. Двух первых сыновей я потеряла, и как подумаю о третьем моем птенчике, о твоем брате Ричарде, так сразу сердце болит. Он хороший сын, но нрав у него крутой, и нет такой ночи, когда бы меня не мучила бессонница – я слишком тревожусь за него. – Словно бы очнувшись, она вдруг обратилась к дочери: – Нагнись ко мне поближе! Еще ближе! – И, понизив голос, в порыве злобной откровенности дала ей такой наказ: – Обожди. Не предпринимай ничего, пока твой Альфонсо не уйдет с головой в дела войны. Он с войском выступит в поход, а ты пока займешься неотложными делами. Поезжай в Толедо, возьми на себя обязанности правительницы. Мусульмане – опасные противники, и для твоего Альфонсо не каждое сражение закончится победой. В каждом несчастье есть хорошая сторона, и благодаря поражению иногда открываются удачные возможности. Тогда полководец начинает обвинять министра, епископ – полководца, христианин – еврея, тогда все считают изменниками других, и многие будут обвинять вашего еврея-эскривано в предательстве, его назовут виновником всех неудач. Ты, конечно же, постараешься его защитить. Ты позаботишься о том, чтобы тебя никто ни в чем не посмел обвинить – ни твой Альфонсо, ни кто-то другой в нашем христианском мире. Ты попытаешься накинуть узду на разбушевавшуюся чернь. Да только кому под силу с ней совладать? В такие дни сплошь и рядом бывает так, что насилие берет верх над законом. И многие тогда гибнут – и те, кто вызвал гнев черни, и те, кто оказался рядом.

Донья Леонор впитывала каждое из негромко сказанных жестоких твердых слов.

– Ждать, – произнесла она, – ждать. – Она то ли жаловалась, то ли приказывала сама себе.

– Да, ждать! – резко повторила старая королева. – Поезжай в Толедо! Это отличный город. Там знают, как подобает обходиться с врагами. В стародавние времена толедские властители уже понимали, насколько это важно – дождаться подходящей ночи, когда можно расправиться с неприятелями. Una noche toledana, толедская ночь[119] – это выражение даже у нас в ходу. Сказано тебе: жди! И позаботься, чтобы на тебя не пала и тень подозрения!

Эллинор закашлялась. Говорить напряженным шепотом ей было тяжело. Улыбнувшись, она переменила тон – холодное исступление жестокой старухи сменилось куртуазностью пожилой дамы. До этого момента она говорила по-провансальски, но теперь перешла на латынь.

– Пожалуй, тебе не мешало бы подумать о том, что в любовных похождениях твоего Альфонсо есть и другая сторона, – заметила она как бы между делом. – Во всем есть свои преимущества. Конечно, твой Alfonsus rex Castiliae – великий воин, подлинный miles christianus. Но сдается мне – (ты на меня, конечно, не обижайся!), – что на ложе любви он не слишком-то пылок. Тебе же лучше, если у него кровь заиграет в жилах, пока он еще в расцвете сил. Я не без удовольствия заметила, что у тебя и впрямь есть огонек в крови. Думаю, все, что ты пережила, не скоро подернется пеплом.

Дон Альфонсо привольно себя чувствовал в столице своих предков, в старинном строгом замке с бесчисленными запутанными переходами. Он опять сознавал, что они с Леонор – единое целое; он и думать забыл о том, что совсем недавно между ними были неурядицы. Он опять был прежним Альфонсо, дружелюбным, великодушным, исполненным молодого задора.

Галиана подернулась дымкой воспоминаний. Альфонсо сам уже не понимал, как мог он так долго сносить праздное, мирное существование, утопать в роскоши. Теперь все его помыслы были о предстоящей войне, благословенной войне. Как бывает порой во время охоты, в жаркий летний день, когда хочется окунуться в прохладную воду, так жаждал он теперь ринуться в битву. Он рожден для войны, война – его настоящее дело. Вдобавок честолюбие Альфонсо подхлестывала и слава шурина, короля Ричарда, которого арабы прозвали Мелек Рик. Между тем он, Альфонсо, стяжал себе славу военачальника даже в тех малых войнах, которые ему случалось вести прежде. Ныне, когда грядет настоящая большая война, непременно случится так, что молодое, нежное деревце его славы разрастется в могучий дуб.

Альфонсо с большим воодушевлением излагал свои военные планы дону Мартину. Они снова сделались добрыми друзьями. И как это они недавно умудрились поссориться? Альфонсо не преминул обратиться за советом и к баронам Вивара и Гормаса, опытным в ратном деле; видя воодушевление короля, они вкладывали всю смекалку в планы будущей кампании. Между Бургосом и Калатравой тоже часто скакали гонцы – это король совещался с Великим магистром, своим лучшим военачальником.

Какая досада, что он не мог целыми днями заниматься военными приготовлениями, а вместо того вынужден был то и дело выслушивать всякую дребедень насчет хозяйства, мастерских, горожан, крестьян, пошлин, закладов и займов, а также привилегий городов! Ибо нельзя не признать, что оба Ибн Эзры оказались правы: между Кастилией и Арагоном существовало множество мелких неурядиц и распутать эти узлы было не так-то просто. О приданом инфанты Беренгарии, разумеется, столковались очень скоро, и свадьбу можно было праздновать хоть завтра. Однако некоторые соглашения, без которых нельзя было заключить союз между двумя державами, требовали еще немалых усилий и времени.

Поэтому Альфонсо был очень рад прибытию королевы Эллинор. Он надеялся, что эта великая женщина, столь умудренная в государственных делах, столь разумная и предприимчивая, разрешит в краткий срок все запутанные вопросы.

Впрочем, в представлении Альфонсо визит его тещи в Бургос имел не одни только хорошие стороны. Его раздражала ее свита, все это расфранченное сборище. Дамам он еще мог как-то простить подобное кривлянье, но мужчинам – никогда. Он диву давался, как могут рыцари, отправляясь в крестовый поход, уделять столько внимания тому, чтобы нарядиться по последней моде. К тому же они еще и лица себе брили – ни дать ни взять хуглары или канатные плясуны.

Однако он прощал благородной даме Эллинор все мелкие неудобства за ту мудрую осмотрительность, с какой она устраняла препятствия, мешавшие заключить союз с Арагоном. С непререкаемой убедительностью судила она об общем положении дел и разрешала спорные вопросы. У старой королевы были все основания требовать, чтобы ее и по сей день считали настоящей главой семьи.

И дон Альфонсо был не слишком удивлен, когда теща однажды спросила его напрямик:

– А теперь, сын мой, расскажи-ка мне, что это еще за красавица такая, твоя еврейка, о которой все судачат? Что она собой представляет?

Разумеется, король Кастильский не обязан был отвечать на расспросы подобного рода, хотя бы даже со стороны благородной дамы Эллинор. И все-таки она была вправе полюбопытствовать. К тому же в его глазах Галиана уже стала невозвратимым прошлым, а потому он мог откровенно, спокойно и трезво рассказать о Ракели.

Он открыл рот, собираясь ответить старой королеве, но с удивлением понял: ему трудно описать, что представляет собой донья Ракель. Какая она? Все, что он знал, было так сбивчиво, неопределенно, скудно – ясной картины не складывалось. Память у него была цепкая, он всегда этим гордился. Однако теперь лишь смутно мог припомнить собственную возлюбленную.

– Она и в самом деле прекрасна, – молвил он наконец. – Все ее так и называют – Красавица. И это чистая правда, не лесть и не выдумки. Она обворожительна, и она надолго сумела меня обворожить, – признался он без утайки. – Но теперь всему этому конец. Abest[120], она для меня больше не существует. Пагубный яд ушел из моей крови, – заключил он решительно и бесповоротно.

Эллинор отвечала ему самым добродушным тоном:

– Однако же я очень надеялась, что ты мне ее опишешь как можно подробнее. Всегда обожала слушать любовные истории! Ну да ладно, вижу: ты не годишься ни в трубадуры, ни в сочинители романов. А все-таки позволь узнать: сынком-то своим ты доволен? Хорошенький малыш твой бастардик?

– Да, за малыша я должен быть ей благодарен, и небесам тоже, – с гордостью отвечал Альфонсо. – Сынишка родился ладный – большой, красивый, крепкий, хоть сама-то она хрупкая и скорее маленькая. Да и умом, верно, не обделен: глазки уже в первый день были такие живые, смышленые.

– Неудивительно, – заметила Эллинор, – недаром же мать у него еврейка. А как его нарекли, твоего бастарда?

– Санчо, – ответил дон Альфонсо, – и я намерен пожаловать ему графство Ольмедо. – Он уже и думать забыл о том, что младенец еще некрещеный. – Как по-твоему, госпожа моя и высокочтимая мать, я правильно сделаю, если подарю ему графство?

– А земли там много, в этом твоем графстве? – продолжала выспрашивать Эллинор. – Или только красивый замок да несколько сот крестьян?

– Обширное и богатое графство, насколько мне известно, – ответил Альфонсо.

– По нынешним временам с доходного поместья больше толку, чем с многобашенного замка, – пояснила Эллинор. – Я многие свои замки обменяла на хорошие поместья. А когда твой бастард подрастет, замкам и вовсе будет грош цена, зато поместья будут цениться еще выше.

– Значит, ты не станешь возражать, госпожа моя, великая королева, – для надежности переспросил Альфонсо, – если я сделаю своего сынишку графом Ольмедским?

– Раз уж твой бастард Санчо такой славный малыш, – рассудительно и твердо ответила королева Эллинор, – значит тебе подобает о нем хорошенько позаботиться.

Два дня спустя состоялась торжественная церемония: старой королеве Эллинор были представлены обе принцессы, одной из которых суждено было сделаться королевой Франции.

В зале собралось большое блестящее общество. Были здесь и гранды, и прелаты Кастилии и Арагона, были здесь и бароны королевы Эллинор, и чрезвычайный посланник короля Филиппа Августа – епископ Бове.

Умелые руки мастериц много недель трудились над платьями для обеих инфант – ткали, кроили, вышивали. В таких нарядах нечего было смущаться взыскательных взглядов благородного собрания. И вот они стоят посреди залы – миловидные, хорошо воспитанные девушки с белыми личиками, с румяными пухлыми детскими щечками. Они изо всех сил старались держаться спокойно и непринужденно, как подобает знатным дамам и как предписывают правила куртуазии. В душе они были смущены, более того, подавлены сознанием собственной значительности, ведь сегодня должна была решиться не только их собственная судьба, но и судьба множества христиан во многих краях.

Беренгария, инфанта Кастильская, королева Арагонская, – ей уже выделили почетное место на возвышении – презрительно поглядывала на сестер. Так-так, одной из них, значит, предстоит стать королевой Франции. Подумаешь, велика честь! Сама она, Беренгария, однажды объединит Кастилию со своим Арагоном. И кто знает, пожалуй, у нее получится присоединить Леон к своему королевству, а быть может, и Наварру. Возможно, ее супруг дон Педро, если она его хорошенько взбодрит, сумеет отвоевать у мусульман еще какие-нибудь земли в аль-Андалусе. Куда там королю Французскому! Его скудную область со всех сторон теснит король Ричард, ее августейший дядя. Ричард владеет не только своей Англией, но и гораздо большей частью франкских земель, нежели этот бедолага, король Франции. Нет, ее сестрице, когда та сядет на французский трон, нечем будет похвалиться перед нею.

Дон Альфонсо от души радовался, глядя на своих хорошеньких дочек. Старая дама Эллинор поступила очень умно, предложив ему породниться с династией французских королей, – в пору великой войны необходимо упрочить связи между христианскими государями. Он посмотрел на некрасивое, однако смелое и умное лицо старшей дочери, Беренгарии: нескрываемое высокомерие, написанное на этом лице, вызвало у Альфонсо усмешку, но вместе с тем и досаду. Беренгария держалась с ним теперь еще более замкнуто. Она осуждала его за то, что он разленился. Очевидно, она уже полностью вжилась в роль королевы Арагонской и взирала на собственного отца как на человека, который нерадиво управляет ее будущими владениями.

Донья Леонор надела тяжелое красное одеяние из дамаста с серебряной каймой, на которой были вытканы львы. Это платье ей было не очень к лицу, и она знала о том, но сегодня надела его преднамеренно, чтобы дочки выглядели красивее ее. Она и раньше гордилась своими дочерьми, а теперь, когда двум из них предстояло взойти на великие престолы Европы, – тем более. Каким маленьким стал бы обитаемый мир, если бы из него исключили страны, над которыми владычествует она, ее мать, ее брат и ее дочери!

Старая королева Эллинор устремила на оробевших внучек свой жесткий светлый взгляд, от которого не мог бы укрыться никакой изъян. У нее в голове уже сложился новый замысел. Ту внучку, которой не суждено отправиться во Францию, она, глядишь, еще сумеет посадить на португальский трон; в Португалии, кстати, много хороших гаваней, и для Англии это будет полезно. Эллинор тщательно взвешивала: которую лучше отдать в Париж, а которую в Лиссабон? Она принялась экзаменовать обеих девушек, разглядывая их до невежливости внимательно. Она задавала бесцеремонные вопросы, приказывала пройтись по зале, чтобы увидеть их походку, попросила даже что-нибудь спеть. Расспросы она вела то по-латыни, то на провансальском наречии.

– Славные девушки, – намеренно громко сказала она донье Леонор, так чтобы все окружающие слышали ее слова, – настоящие принцессы. Кое-что они, пожалуй, унаследовали от кастильских прадедов Альфонсо, но еще больше от моих предков из Пуату, а от Плантагенетов ровно ничего. – Затем, снова обернувшись к инфантам, она спросила старшую:

– Напомни, принцесса, как тебя зовут?

– Уррака, высокочтимая бабушка и королева, – ответила та.

А другая инфанта сказала:

– Меня, высокочтимая королева, зовут донья Бланка.

Позже Эллинор, Альфонсо и Леонор удалились на совещание вместе с епископом Бове, чрезвычайным посланником короля Франции.

– Что скажешь, преосвященнейший владыка? Которая тебе больше понравилась? – спросила Эллинор епископа.

Прелат ответил учтиво и осторожно:

– Каждая из них достойна стать королевой.

– Я тоже так считаю, – сказала Эллинор. – И все-таки мы должны принять в рассуждение одну мелочь: во Франции людям трудно будет выговаривать имя Уррака, и принцессе труднее будет снискать любовь народа. Думаю, лучше мы просватаем за твоего наследного принца Людовика нашу донью Бланку.

На том и порешили.

Чуть ли не каждый божий день при бургосском дворе давали какой-нибудь новый праздник в честь высокородной дамы Эллинор и новобрачных. Старая королева умела нарядиться и приукраситься гораздо искуснее, чем иные дамы, не просидевшие пятнадцать лет в заточении, а обретавшиеся в кругу, где тщательно исследовали достоинства тканей, нарядов, драгоценностей и румян. В танце она выступала уверенно и плавно, не хуже молодых. Знала толк в изысканных кушаньях и винах. Крепко сидела в седле и с удовольствием выезжала на охоту. Отпускала дельные замечания, глядя с трибуны на турнир. Если же дамы беседовали о творениях трубадуров и прочих сочинителей, ее суждения были непогрешимо верны.

Но сколько бы сил ни тратила старая Эллинор на охоту, танцы, пиры и стихотворство, она по-прежнему настойчиво и твердо вела дело к заключению союза между Кастилией и Арагоном. Прежде всего она потребовала, чтобы дон Альфонсо и дон Педро подписали и скрепили печатью торжественное обещание: беспрекословно подчиниться приговору, который вынесет она, Эллинор Аквитанская, такое же обязательство она заставила подписать донью Леонор и даже донью Беренгарию предосторожности ради. Далее она занялась тем, что стала по очереди вызывать к себе знатнейших советников того и другого короля, каждому она задавала краткие деловые вопросы, затем свела вместе тех министров, чьи точки зрения разнились особенно остро. Она старалась не упустить ничего, что имело отношение к поставленной задаче.

Наконец она собрала коронный совет – пригласила всех министров Арагона и Кастилии. Отсутствовали лишь дон Иегуда и дон Родриг: на них были возложены важные государственные дела в Толедо, так что они не могли явиться в Бургос.

– Ныне я оглашаю мое решение, – так начала свою речь Эллинор. Она взяла в руки старинную, почтенную грамоту, утверждавшую за Кастилией права сюзеренства над Арагоном, и развернула пожелтевший от времени хрупкий пергамент, с которого свисали две большие печати, – этот документ был хорошо знаком всем собравшимся. – Прежде всего, – молвила королева, – объявляю сию грамоту недействительной. Non valet, deleatur[121]. – И бестрепетной рукой разорвала пергамент на два клочка. – Deletum est[122], – подытожила она.

В тот день, когда Иегуда предложил в третейские судьи короля Генриха, дон Альфонсо принял этот совет неохотно, с тяжестью в сердце. Насчет Эллинор у него и тени сомнения не было, ему казалось, что само небо предназначило ей рассудить сей давний спор. И что же он видит? Уничтожен драгоценный пергамент, дававший ему власть над арагонским молокососом, сия пресловутая грамота, ради которой погибло столько рыцарей и коней. В эту минуту Альфонсо казалось, будто старухины руки раздирают на части его собственную живую плоть.

А Эллинор уже перешла к девятнадцати сугубо хозяйственным вопросам, от решения которых – по мнению Иегуды – зависело, какому из двух королевств достанется господство над полуостровом. Эллинор умудрилась с точностью до сольдо разграничить права и обязанности Кастилии и Арагона. Представители сих двух держав внимали ее словам то с удовлетворением, то с досадой.

Под конец старая государыня объявила свое решение насчет требований, что были выдвинуты Гутьерре де Кастро. Дон Альфонсо обязуется выплатить ему две тысячи золотых мараведи в качестве виры – пени за убийство брата (Эллинор не постеснялась произнести это жестокое слово, «вира»). Названная сумма была непомерно большой; слушатели едва могли скрыть свое изумление.

– Однако же, – добавила Эллинор так, будто вносила незначительное уточнение, – Кастро напрасно думает, будто у него есть права на этот пресловутый кастильо в Толедо. Кастильо находится в собственности дона Альфонсо, вернее, в собственности человека, который выкупил его законным путем. Иначе говоря, сей дом остается кастильо Ибн Эзра.

Донья Леонор всеми силами старалась скрыть свое возмущение, но лицо ее заметно побледнело. Зато Альфонсо, который даже не надеялся на подобное решение, облегченно вздохнул. Будь он принужден прямо сейчас отнять кастильо у еврея, это было бы крайне неприятно.

– Вот мы, похоже, и до конца добрались, – молвила Эллинор. – Я распорядилась подготовить документы, в которых будут учтены все частности, и прошу советников представить их на подпись своим государям. Уже с сего дня, когда я скрепила подписью свое решение третейского судьи, все, что записано в упомянутых документах, имеет силу закона.

Поскольку старая королева отлично заметила недовольство доньи Леонор, она сочла нужным пояснить, когда они остались наедине:

– Пора бы тебе, дочка, набраться ума. Страсти по-прежнему затмевают твой рассудок. Пораскинь мозгами и сообрази, что величайшей глупостью с нашей стороны было бы объявлять войну еврею. Неужели ты желаешь, чтобы этот барон Кастро утихомирился? Для тебя же будет выгоднее, если у него зачешутся руки снести голову еврею-наглецу. – Она на минуту замолчала, выжидая, пока сказанное ею запечатлеется в сознании доньи Леонор. Затем продолжала наставительно: – Запомни одно правило, моя кастильская дочь: никогда не давай просителю всего, чего он домогается. Сию премудрость мне внушила матушка моего Генриха, давно уже почившая императрица Матильда. Вот в каких словах она это выразила: «Желаешь, чтобы сокол бил для тебя птиц, так не корми его, а только дразни видом корма». Поступай по сему правилу и ты, донья Леонор: как следует раздразни этого самого Кастро видом кастильо. – Помолчав еще немного, она добавила: – Не сердись, что я иногда выражаюсь резко и даже браню тебя. Я знаю, ты действовала умно, ты устранила много препятствий, чтобы выдать замуж дочь и добиться союза с Арагоном. У тебя есть политическое чутье. Скорее всего, мы видимся в последний раз, и мне бы хотелось расшевелить в тебе эту любовь к политике. Властолюбие долговечнее всех прочих страстей. – Эллинор закрыла глаза, изливая перед дочерью свои сокровенные думы. – Какое это огромное блаженство – повелевать толпами людей, возводить города, собирать земли воедино и снова разделять их границами. Созидание – радость, и разрушение – тоже радость. Большая победа – большая радость, но даже от своих поражений я не отказываюсь. Тебе я признаюсь, только ты больше никому не рассказывай: даже отлучение от церкви меня развлекло и позабавило. Когда тебя предают анафеме и что-то читают из Библии, и горит множество свечей, и бьют во все колокола, а потом сразу гасят в алтаре свечи, завешивают иконы, и колокольный звон смолкает, тогда в тебе разрастается неистовое желание, чтобы снова зажглись свечи, зазвучали колокола, – неукротимая воля приходит на подмогу разуму. И ты перебираешь всевозможные средства и выходы: держать ли сторону нынешнего папы, пытаясь хитростью смягчить его сердце? Или посадить на престол антипапу, который предаст анафеме своего соперника, погасив все свечи и заглушив колокола?

Донья Леонор жадно впивала это негромкое наставление. Она была благодарна за то, что мать поделилась с нею сокровенными чаяниями. Леонор докажет, что и она кое на что способна.

Эллинор открыла глаза и посмотрела прямо в лицо дочери.

– В большом сердце всегда найдутся пустые закутки, – отметила она. – Там легко может поселиться скука, меланхолия, великая врагиня – acedia. А чтобы заполнить пустоту в сердце, нужно быть человеком страстным. Погоня за властью, все новой властью – вот самый лучший, благодетельный, неумирающий огонь. Поверь мне, дочка, политика способна разгорячить кровь не хуже, чем самая упоительная ночь любви.

Глава 2

Среди прочих гостей явился к бургосскому двору и клирик Годфруа де Ланьи, представитель принцессы Марии де Труа, посланный ею, дабы присутствовать на бракосочетании инфанты Беренгарии. Годфруа был близким другом недавно скончавшегося Кретьена де Труа, знаменитейшего из труверов, и, стоило Годфруа показаться в обществе, рыцари и дамы сразу же требовали, чтобы он почитал им что-нибудь из творений своего друга.

Великий поэт Кретьен де Труа написал множество прекрасных романов в стихах, изобилующих вымыслом, глубоких по содержанию. Поведал он, например, о причудливых, сказочных и все-таки назидательных поворотах судьбы Гвилельма Английского, о непостижимых, упоительно-блаженных любовных чарах, соединивших Тристана с Изольдой, об удивительных приключениях рыцаря Ивэйна в таинственных замках, о странствиях и мечтаниях прямодушного, исполненного предчувствий юноши Персеваля. Но больше всего дамам и кавалерам нравилось слушать историю о Ланселоте, Рыцаре телеги. Годфруа тщетно втолковывал им, что Кретьен считал эту поэму не слишком удачной и даже не закончил ее. Так уж получилось, что «Ланселот» сделался самым известным из всех его творений, и рыцари с дамами неустанно требовали, чтобы Годфруа читал им именно эту историю.

Содержание поэмы о Ланселоте, Рыцаре телеги, таково: Ланселот, лучший из христианских рыцарей, любит благородную даму Геньевру и, когда та попадает в беду, отправляется в путь, дабы освободить ее. Ланселот теряет коня, он уже отчаялся нагнать похитителя Геньевры. Но тут мимо едет телега, используемая вместо позорного столба, и хозяин ее, мерзкий карлик, с насмешливо-учтивыми поклонами приглашает Ланселота усесться в телегу. Трудно вообразить больший позор для рыцаря, чем ехать в такой повозке. Ланселот колеблется секунду-другую, затем садится в телегу и едет с карликом, а горожане над ними потешаются. Ему удается освободить благородную даму. Она же не допускает его пред свои очи, а вместо того велит передать Ланселоту, чтобы он на ближайшем турнире скрыл свою силу и ратное уменье, чтобы он позволил себя победить. Он повинуется этому ее капризу, затем принимает на себя еще немало позора, потому что так повелела его дама. Но она остается непреклонной, а под конец объясняет ему причину опалы: Ланселот, дескать, не знает, что такое истинная любовь, ибо он, прежде чем усесться в телегу, колебался целых два мгновения.

Королева Эллинор и донья Леонор обычно не упускали случая послушать трубадуров и поэтов, и со стороны дона Альфонсо было бы неучтиво хоть изредка не присоединиться к их кружку. Однажды в присутствии Альфонсо клирик Годфруа опять читал из «Ланселота».

В общем-то, романы в стихах нагоняли на Альфонсо скуку. Приключения всех этих никогда не существовавших рыцарей представлялись ему невероятной чепухой, а их любовное воркование и сетования – преувеличенными. Но вновь услышанный рассказ задел его за живое. Каким бы дурацким ни выглядело поведение Ланселота, оно почему-то взволновало Альфонсо, заставило призадуматься, мысли так и свербели в голове, а до сути было не добраться.

Поздно ночью, лежа в постели, он все еще размышлял об этом. Он лежал с закрытыми глазами, слишком усталый, чтобы считаться бодрствующим, слишком взбудораженный, чтобы уснуть, а перед глазами так и маячил рыцарь Ланселот в той позорной телеге. Но вдруг – случается же такое! – Ланселот сидел уже не в телеге, а у него на постели.

«Что тебе здесь понадобилось? – рассерженно спросил Альфонсо. – Ты, чего доброго, вообразил, что мы с тобой – одного поля ягоды?» Ланселот закивал, горячо выражая согласие. «Не смей мне дерзить! – прикрикнул на него Альфонсо. – Тоже мне, нашел друга-приятеля». Ланселот на это ничего не возразил, только пристально смотрел на Альфонсо, и тот хорошо понимал, что значило это красноречивое молчание. «Но мы же с тобой и впрямь одного поля ягоды, – словно бы говорил Ланселот. – Ведь ты eques ad fornacem, рыцарь-лежебока». Альфонсо мог бы опровергнуть его слова, сославшись на веские военные и политические причины, надолго отсрочившие его участие в крестовом походе. Но вдруг ему стало до боли ясно: все это лишь видимость, ложь. Единственная настоящая причина, отчего он до сих пор не выступил в поход, была проста: ему хотелось быть рядом с Ракелью. Да, он и впрямь достойный сотоварищ Ланселота, он тоже взвалил на себя бремя позора, он и в самом деле разленился.

Ему сделалось невыносимо стыдно.

Но через мгновение он со сладостным испугом ощутил, как жар стыда сменяется другим, таким знакомым, ненавистным и желанным пылом. Альфонсо словно бы опять впивал в себя дурманящий аромат садов Галианы, кровь стучала в жилах, стало щекотно под ложечкой, каждым своим нервом он снова чувствовал тот райский яд, имя которому было – Ракель.

Он хотел вырваться на волю. Тяжело дыша, с детским раздражением пнул голой ногой покрывало. Хватит этому Ланселоту потешаться над ним! Война на пороге, и стоит ему ринуться в гущу битвы, Ракель исчезнет, отодвинется в далекое прошлое. «Absit! Absit!»[123] – повторял он про себя. Пора забыть ее! Вернувшись в Толедо, он первым делом велит окрестить сына, затем немедля двинется к южной границе – в Калатраву и Аларкос, а о донье Ракели больше и помышлять не станет.

«И тогда между нами не останется ни капли сходства, жалкий ты подкаблучник, – негодующе объявил он Ланселоту. – И вообще, твоя раболепная любовь мне смешна». Но Ланселот уже куда-то пропал.

Дон Альфонсо не очень-то благоволил к трубадурам и разным сказочникам, и все же был в их числе один, который ему нравился: Бертран де Борн, барон из Лимузена.

Бертран, хоть и носил титул виконта Отфора, отнюдь не был большим сеньором, в его подчинении находилось всего-то несколько сот человек. Но он прославился своими пламенными стихами, у него был дар с ходу чаровать людей, подчинять их себе, будоражить их. Утверждали, что когда-то, совсем еще юношей, он снискал благосклонность прекрасной королевы Эллинор. Позже, сделавшись господином двух замков, он звонким стихом и острым мечом участвовал во всякой междоусобице, мало заботясь о том, на чьей стороне правда, зато умея привлечь множество сторонников. Нрав у него был крутой и воинственный. Рассорившись с братом из-за наследства, он вступил с ним в борьбу – обратил против него и словеса, и оружие. Притом, надо заметить, требования брата были весьма умеренны. В дело вмешался король Генрих Английский, их сюзерен: он вступился за брата, помог ему отстоять свои права. Тогда Бертран воззвал к молодому королю Генриху[124], своими гневными стихами он разжигал в нем злобу против отца. В конце концов молодой король пал от стрелы под стенами Бертранова замка. Но Бертран все не унимался – он долго еще подстрекал лимузенских баронов восставать против старшего Генриха, своего короля, а попутно – вести междоусобные распри. Бертран ополчался против всех и каждого, и все ополчались против него. Но вот явился молодой король Ричард, сжег замки Бертрана, а его самого взял в плен. Только вскоре они помирились, и теперь Бертран направлялся в Сицилию, чтобы присоединиться к крестоносному воинству Ричарда.

Слава Бертрана де Борна проникла и за Пиренеи. В Испании особой любовью пользовались его политические песни, сирвенты. Где бы ни вспыхнули распри или настоящая война, везде звучали его пламенные стихи. Девиз Бертрана: «Людским законом готов пренебречь, Закон один признаю – свой меч» – все заучили наизусть не хуже, чем «Отче наш».

Бертрану было уже под шестьдесят, но он по-прежнему выглядел настоящим рыцарем, и мало кто мог сравняться с ним в благородных манерах. Дону Альфонсо он сразу же понравился, и несмотря на то, что король слабо владел провансальским наречием, он не мог не признать, что яростные песни Бертрана гораздо изящнее, чем колченогие вирши испанских певцов. Его стихи походили на отточенные кордовские клинки.

Дон Альфонсо очень отличал Бертрана. Он посылал ему богатые подарки, всячески его поощрял, на охоте брал его в свою свиту, вел с ним дружеские беседы.

У Бертрана был особый дар: он умел изображать людей и события так ярко и сочно, что они оживали для слушателей.

Рассказывал он, к примеру, о старом короле Генрихе. Метким словом живописал он почившего короля, его серые, налитые кровью глаза, резкие скулы, тяжелый подбородок с маленькой остроконечной бородкой, дерзкие, алчные очертания рта. Его можно было бы счесть прямым героем, этого короля Генриха, и все-таки он не был прямой герой. Не чувствовалось в нем широты, душевной щедрости, он был скуповат. Король в конце концов полонил Бертрана, и тот предстал перед ним, ничем не вооруженный, кроме дара слова, однако словом своим он победил победителя, и король выпустил его на свободу и заново отстроил сожженный замок. Впрочем, отпуская деньги на строительство, он в очередной раз пожмотничал. В том-то и дело, что настоящим королем он не был, как ни старался вести себя по-королевски. Он завоевывал земли не из рыцарской любви к завоеваниям, а просто чтобы захапать побольше. То, что он порядочный скопидом, можно было заметить по многим, незначительным на первый взгляд черточкам и жестам. Его истинную натуру выдавали, например, беспокойные пальцы: они то сжимались, то распрямлялись, тем самым нарушая видимость спокойствия и достоинства; а бывало, Генрих принимался судорожно что-нибудь рисовать и корябать. Он много чего обещал – многое даже исполнял, но всегда не полностью, лишь наполовину. Да-и-Нет – такое прозвище придумал ему Бертран, и оно останется за Генрихом навсегда. Слушая Бертрана, дон Альфонсо так и видел перед собой своего тестя, видел отчетливее, чем тот когда-либо являлся ему во плоти.

– Зато мой молодой король Генрих был совсем другой человек, – продолжал Бертран. – Rassa[125] – называл я его, да таков он и был. Он жил без оглядки, в полную мочь, он расточал все, что имел: сокровища Шинона, своих рыцарей и солдат, себя самого. Он был великолепен, он был воистину Rassa, а потому со стороны старого короля было большой низостью держать его вот так, в ежовых рукавицах. И зачем было делать сына королем, если он не разрешал ему жить по-королевски? Верно, я его подстрекал выступить против отца, а когда они помирились, снова его подзуживал. Утверждают, будто он оттого и погиб. А я, сказать честно, раньше не верил, что человек может испытывать такую адскую боль, какая пронзила меня, когда умер молодой король. Возможно, мои стихи и впрямь повинны в его смерти. И все-таки я не раскаиваюсь. – Он продолжал тихо, со страстью в голосе, обращаясь уже не столько к Альфонсо, сколько к самому себе: – Я любил многих женщин и многих из них потерял, и, пожалуй, я горевал, теряя ту или другую. Но по-настоящему я оплакивал только молодого короля. Его одного любил я по-настоящему.

И он принялся нараспев, негромко читать стихи, которые сложил на смерть молодого короля, погребальную песнь, прекрасней которой (так утверждали многие) не слышал мир с тех пор, как Давид оплакивал Ионафана.

– Si tuit li dol e’lh plor e’lh marrimen, – пел он.

Наш век исполнен горя и тоски,Не сосчитать утрат и грозных бед.Но все они ничтожны и легкиПеред бедой, которой горше нет,То гибель Молодого Короля.Скорбит душа у всех, кто юн и смел,И ясный день как будто потемнел,И мрачен мир, исполненный печали[126].

Дон Альфонсо смотрел на Бертрана, ушедшего в себя, целиком отдавшегося своим страстным стихам. Над тонким, крючковатым, что называется ястребиным, носом ярко сверкали большие, выразительные серые глаза. Горестные строки изливались из самой глубины сердца, и Альфонсо казалось, что они слагаются прямо сейчас. Короля искренне тронуло то, как Бертран обнажил перед ним всю душу. Ему захотелось ответить доверием на доверие. Бертран, истинный рыцарь, наделен даром облекать в слова все, что волнует мужскую грудь, все, что остается невыраженным и невыразимым. Если не он, то кто же поймет смутные, темные чувства, которые гнетут Альфонсо?

– Так ты говоришь… – начал Альфонсо и, вопреки своему обыкновению, замялся, – что по-настоящему не любил ни одной женщины?

Бертран посмотрел на него с удивлением.

– Столь решительно я бы не стал этого утверждать, – ответил он, улыбнувшись. – Однако твои слова близки к истине.

– И все же ты воспевал женщин в прекрасных стихах, – возразил Альфонсо.

– Разумеется, воспевал, – признал Бертран. – Мужчина должен говорить женщине красивые слова, этого требует куртуазность, а иногда и сердце. Я клялся женщинам, что достану для них звезды с неба. Но клятвы, данные в ночь любви, лишаются силы к утру. Нарушить их – грех небольшой, это признал даже мой духовник. В конце-то концов, женщина повинна в том, что некогда соблазнила нас яблоком!

Альфонсо рассмеялся, однако продолжал свои расспросы:

– И тебе всегда удавалось избавиться от любви? Ни одна женщина не оставила следа в твоей душе?

Старый рыцарь заметил, до чего напряжен его собеседник. Он сообразил, что Альфонсо, наверное, вспоминает ту любовную историю с еврейкой; он проникся почти отеческой нежностью к молодому королю, который, по-детски простодушно лукавя, искал у него утешения.

– Да, мне это удавалось без труда, – ответил Бертран. – Фи! Женщины! – с пренебрежительным жестом продолжал он, дружелюбно и весело глядя на Альфонсо. – Конечно, они могут взбудоражить нам кровь, но душу нашу они не затрагивают. Вот что я тебе скажу, Альфонсо: жизнь рыцаря подобна бурному потоку, он несется, размывая и поглощая все, что непрочно, все, что не вошло в душу. Все женщины, коих я воспевал в стихах, давно уже поглощены потоком, давно уже стали пустым воспоминанием, растворились в тумане. То ли дело – добрая битва! Воспоминание о ней не стирается, оно согревает нас, придает силы. Мой мозг остался молодым благодаря битвам, в коих я побывал. – Он рассмеялся озорно и гордо. – Да и тело, пожалуй, тоже. Сейчас увидишь, что я имею в виду, – пообещал он веселым и в то же время загадочным тоном.

Он подозвал своего оруженосца Папиоля, который был не намного моложе его, но держался столь же прямо. Весело взглянув на короля своими сверкающими, глубоко посаженными глазами, Бертран приказал:

– А ну-ка, Папиоль, мальчик мой! Спой нам песню о тех, кто стар и молод!

И Папиоль, перебирая струны маленькой арфы, пропел дерзкую, задорную песню «Loves es om que lo seu be engatge»:

Те молодыми могут лишь считаться,Кто пренебрег наследством и казной,На щедрые подарки не скупятсяИ любят пир, турнир, поход и бой.Тот молод, кто ухаживать умеет,На угощенье денег не жалеет,Кто увлечен и песней, и игрой, —Тот рыцарь остается молодой.Не молод тот, кто о вине и салеВелит забыть нахлебникам своимИ, чтоб быстрей запасы вырастали,Постится сам, корыстью одержим;Кого досуг или игра страшат —Вдруг денежек они его лишат, —Кто впроголодь коня готов кормить,Носить тряпье, чтоб платье сохранить[127].

Бурная и неумеренная жизнь не прошла для Бертрана бесследно. Пускай он старался выглядеть величавым и надменным и всегда был облачен в броню, все равно эти воинственно бряцающие доспехи плохо скрывали изможденное тело, а потому кое-кто, возможно, посмеивался над стареющим рыцарем и его стареющим оруженосцем. Но Альфонсо в голову не приходило смеяться. Он слушал и улавливал в этих стихах упругую силу, вызов, брошенный скоротечному времени, ярый поток жизни.

– Благодарю тебя, Бертран, – восторженно выдохнул он. – Вот это настоящее рыцарство! Вот это искусство!

Восхищение молодого короля порадовало старика Бертрана. Посмей кто-нибудь усомниться в его здоровье и силе, позволь себе кто-нибудь хоть единый непочтительный взгляд или жест, он вызвал бы наглеца на поединок. Но этого Альфонсо он уже считал своим другом, своим братом, и ему он мог признаться:

– К несчастью, стихи, исполненные отваги, не защитят тело от одряхления. Тебе, мой король, я скажу открыто: война, на которую я сейчас отправляюсь, станет моей последней войной. Я не хочу сам себя обманывать: еще год или два – и мое несуразное старое тело откажется мне служить, а немощный рыцарь – зрелище курам на смех. Я уже все порешил с аббатом в Далоне: коли вернусь с войны цел и невредим – уйду в монастырь.

Король испытывал гордость оттого, что Бертран так с ним разоткровенничался, и тотчас ему в голову пришла великолепная мысль: «Ужели пристало сему прославленному поэту-рыцарю свершить свои последние ратные подвиги под знаменами короля Ричарда? Я не позволю, чтобы мой шурин Ричард отнял его у меня. Пускай Бертран сражается в одном строю со мной и воспевает мои битвы».

Каноник дон Родриг прибыл в Бургос.

Он был обеспокоен и смущен. Дон Альфонсо, похоже, решил не крестить новорожденного, но ведь, отняв у своего сына возможность приобщиться к святой вере, он взял на душу смертный грех. Покидая Толедо, король уклонился от объяснений – видать, неспроста. Да и сам он, Родриг, был даже рад промолчать, ему неловко было завести разговор о крещении, а значит, он позорно уклонился от своего долга. Лишь сейчас, через несколько недель, он пересилил себя и явился к королю.

Но и здесь, в Бургосе, ему никак не удавалось побеседовать с Альфонсо наедине. Дон Родриг смирился скрепя сердце.

Чтобы отвлечься от забот, раскаяния и стыда, каноник решил ненадолго окунуться в придворную жизнь. Он с любопытством отмечал про себя, насколько утонченными стали придворные манеры северян. Дамы и кавалеры усердно осваивали правила куртуазного обхождения, спорили о премудростях неписаного кодекса рыцарственной любви, отпускали дельные суждения об искусстве поэтов.

Но вскоре дон Родриг убедился, что все эти изящные формы обхождения – всего лишь пустая и лживая игра. По-настоящему занимало дам и кавалеров только одно – предстоящая война. Ей были посвящены все их помыслы, ее они ожидали с лихорадочным, хмельным нетерпением.

Родриг наблюдал это с немалой грустью. И сам же укорял себя за подобные сожаления. Ведь война, которой все они жаждут, священна, а значит, всеобщее воодушевление благочестиво. Участвовать в войне – долг и обязанность; осуждать ее – грех.

И все же ему не удавалось проникнуться благочестивым восторгом. В его душе немолчно звучали прекрасные благовестия о мире из Книги пророка Исаии, из Евангелий, как, впрочем, и фанатически горячие речи его ученика, дона Беньямина, превозносившего мир. С унынием и страхом думал он о войне, уже предвидя, сколько несчастий принесет она родному полуострову. Он чувствовал себя ужасающе одиноким посреди всего этого шумного круговорота, кровожадный восторг всех этих внешне приятных, утонченных и образованных людей был ему отвратителен. Все здесь напоминало Родригу рассуждения его друга Мусы об иецер ха-ра, злом начале в человеке.

Но отвратительней всех казался ему человек, которому дано было облечь в слова всю эту неистовую и жестокую радость, – Бертран де Борн. На первый взгляд его наружность не производила особо внушительного впечатления: обыкновенный пожилой рыцарь. Но дон Родриг был премного наслышан о его стихах, делах, междоусобицах. Да и всмотревшись получше в лицо этого рыцаря, в неукротимые глаза под густыми нависшими бровями, несложно было понять: он поистине воплощение войны. Пожалуй, сей рыцарь был даже смешон оттого, что неестественно прямо держал спину и плечи, когда расхаживал по зале или скакал верхом, и все-таки от этого человека исходил ужас, отбивавший у каноника всякую охоту шутить. Какие уж тут шутки. То был злобный бог Марс во всем своем ужасном величии. Верно, такими и были апокалиптические всадники, представшие евангелисту Иоанну в откровении того, что свершится в последние времена.

Притом и сам дон Родриг не мог не чувствовать влекущую силу стихов Бертрана; как знаток поэзии, он вынужден был признать, что военные песни Бертрана великолепны, упоительны, утонченно хороши при всем своем неистовстве. С грустью и гневом размышлял Родриг о том, почему Господь одарил столь высоким искусством этого смутьяна. И гнев его только возрастал по следующей причине: Альфонсо, его возлюбленный сын, избегает говорить с ним, с Родригом, зато не отпускает от себя ни на шаг сего ужасного, неистового рыцаря. Мучимый ревностью Родриг с болью замечал внутреннее родство этих двух людей, и его надежда вернуть короля на путь истинный меркла с каждым днем.

Посреди всех печалей у каноника оставалась одна отрада – общение с клириком Годфруа. Дон Родриг любил романы Кретьена де Труа, восхищался ими, а на всем характере и облике Годфруа, казалось, лежала печать того искреннего, трогательного благочестия, каким Кретьен умел одушевлять свои чудесные истории. Нередко бывало, что Годфруа, в угоду канонику, выбирал для чтения главы не самые броские, а более спокойные – такие, в которых особенно ярко проявился дивный дар Кретьена, его способность уйти от земной пошлости.

Однажды он пред многими слушателями стал читать о приключении рыцаря Ивэйна с pauvres pucelles, бедными девицами.

Этот самый рыцарь Ивэйн попал в жилище des pauvres pucelles, и вот он на них смотрит, на этих бедных девиц. Они заняты шитьем, из золотых и шелковых нитей они ткут чудесные наряды, но сами они выглядят страсть до чего убого: корсажи и платья в дырах и лохмотьях, рубахи стоят колом от пота и грязи, кожа на шейках загрубела, личики бледные от голода и кручины. Ивэйн видит их такими, а они видят его – и от стыда низко склоняют головы и горько плачут. И жалуются рыцарю:

В уплату ненавистной даниТкем день и ночь такие ткани,Что любо-дорого глядеть.А что прикажешь нам надеть?Работа наша все труднее,А мы, ткачихи, все беднее.В отрепьях нищенских сидим.Мы хлеба вдоволь не едим,Нам хлеб отвешивают скупо.Надеждам предаваться глупо.Нам платят жалкие гроши:И так, мол, все вы хороши.И понедельной нашей платыЕдва хватает на заплаты.Сегодня грош, и завтра грош —Скорее с голоду помрешь,Чем наживешь себе чертоги.Весьма плачевные итоги!Нам полагается тощать,Чтобы других обогащать.Мы день и ночь должны трудиться.Нам спать ночами не годится, —Ленивых могут наказать,Усталых будут истязать.Мы терпим вечное глумленье,За оскорбленьем оскорбленье!Не стоит и перечислять.Здесь любят слабых оскорблять[128].

Дон Родриг с удовлетворением отметил про себя, что славный поэт Кретьен де Труа, повествуя о блистательных рыцарях и дамах, не забыл о мраке и нищете, в коих прозябают бедные труженики там, внизу. Однако другие слушатели, все эти preux chevaliers и dames choisies[129], разодетые в пышные наряды, сшитые теми самыми pauvres pucelles, были неприятно удивлены. Что за глупые причуды позволял себе этот сочинитель, ныне покойный? Разве пристало тому, кто сладостно и благородно поет о рыцарской любви и геройских приключениях, марать свои уста подобными речами? Откуда взялись у него стихи и рифмы для каких-то жалких портних? Одни шьют платья, другие их носят; одни выковывают мечи, другие рубятся ими; одни строят замки, другие обитают в них – так уж оно повелось, так уж распорядился Создатель в премудрости своей. А коль скоро эти унылые создания, pauvres pucelles, ропщут против такого порядка, тогда их господину ничего другого не остается, как перебить им руки и ноги, – так им и надо.

И вновь настроение собравшихся лучше всех выразил Бертран де Борн. Дескать, северное наречие, langue d’Oïl [130], на коем писал этот Кретьен, и раньше казалось ему, Бертрану, пошлым кваканьем, а вся эта плаксивая рифмованная болтовня, кою им сейчас преподнесли, и вовсе несуразица. Даже во время чтения он не мог удержаться от смеха, а когда Годфруа закончил, высказал ему такое замечание:

– Поразительно, что вы, наши северные собратья, считаете нужным снисходить до этой вонючей черни. Не хочешь ли узнать, мой добрый мессир Годфруа, что мы здесь, на юге, думаем на сей счет?

Дамы и рыцари, заранее радуясь тому, как бодро и мужественно ответит Бертран на сетования покойного Кретьена, стали упрашивать:

– Мы хотим послушать! Говори, благородный Бертран! Иначе умрем от нетерпения!

И тогда Бертран рассмеялся недобрым смехом и обратился к своему жонглеру:

– Спой нам сирвенту о виллане, Папиоль, мой мальчик.

Папиоль, задорный и моложавый, выступил вперед со своей маленькой арфой, и заиграл, и запел. Он пел о вилланах, о подлом люде, что живет по деревням и городам:

Мужики, что злы и грубы,На дворянство точат зубы,Только нищими мне любы!Любо видеть мне народГолодающим, раздетым,Страждущим, необогретым!Пусть мне милая солжет,Ежели солгал я в этом!Нрав свиньи мужик имеет,Жить пристойно не умеет,Если же разбогатеет,То безумствовать начнет.Чтоб вилланы не жирели,Чтоб лишения терпели,Надобно из года в годВек держать их в черном теле.Кто своих вилланов холит,Их ни в чем не обездолитИ им головы позволитЗадирать – безумен тот.Ведь виллан, коль укрепится,Коль в достатке утвердится,В злости равных не найдет —Все разрушить он стремится.Если причинят виллануВред, увечье или рану,Я его жалеть не стану —Недостоин он забот!Если кто о нем хлопочет,Он тому помочь не хочетХоть немножко в свой черед.Злобой он себя порочит.Люд нахальный, нерадивый,Подлый, скаредный и лживый,Вероломный и кичливый!Кто грехи его сочтет?Он Адаму подражает,Божью волю презирает,Заповедей не блюдет!Пусть Господь их покарает![131]

Слушатели громко выражали Бертрану свой восторг. Вся эта сволочь там, внизу, что-то и впрямь обнаглела. Рыцари, намеренные завтра уйти в крестовый поход, вспомнили торгашей и банкиров, которые скупали у них поместья за полцены, а им, рыцарям, приходилось соглашаться, иначе денег неоткуда взять, ведь выколотить что-либо из своих крестьян – задача трудная. Каждый, у кого находилось резкое словцо насчет всей этой сволочи, выражал то, что наболело во многих сердцах.

Дон Родриг видел, что заносчивые, недопустимо высокомерные стихи Бертрана еще сильнее разожгли нечестивый пыл его слушателей, preux chevaliers. Безбожная наглость, с которой держался жонглер, наполняла сердце каноника жгучей скорбью. Тем не менее Родриг-ученый, невзирая на все сокрушение Родрига-пастыря, не преминул отметить, до чего же раболепно подлаживается язык к злому умыслу говорящего: прежде почтенное слово «виллан», определявшее городского и сельского жителя, постепенно превращается в кличку подлого грубияна, оборванца и проходимца.

На лице дона Альфонсо было написано радостное возбуждение: звонкие, заносчивые вирши были ему по душе. В этих стихах слышалась неприязнь истинного рыцаря к сборищу торгашей и банкиров, бешенство, которое не раз испытывал и сам он, Альфонсо, когда приходилось торговаться с эскривано Иегудой и понапрасну тратить свое драгоценное королевское время. Этот Бертран – воистину брат ему.

– Послушай, благородный Бертран, не хочешь ли пойти на войну вместе со мной? – предложил он. – Я дам тебе перчатку, и ты непременно получишь изрядную долю моей добычи.

Бертран рассмеялся своим громким и мрачным смехом.

– Я знаю, ты поистине великодушный государь, – ответил он. – Ты щедро наградил меня за несколько весьма скромных стихов, сочиненных в твою честь. Я хотел посвятить тебе настоящую сирвенту.

– Значит, ты готов идти со мной? – спросил Альфонсо.

– Я ленник короля Ричарда, и мой долг – служить ему. А впрочем, я спрошу высокородную даму Эллинор.

Так он и сделал.

– Опять намерен сменить хозяина? – усмехнулась Эллинор.

Они весело переглянулись – старая королева и старый рыцарь. И она молвила:

– Ладно, оставайся с Альфонсо. Ричарду я об этом сама доложу.

Эллинор не хотела оставлять Бургос, пока не будет разработан подробный план войны, пока не будут точно определены права и обязанности обоих королей.

Альфонсо и Педро не раз просили старую королеву уступить им несколько отрядов ее наемников-брабантцев, профессиональных воинов. Но Эллинор и слышать о том не желала.

– У вас, мои дружочки, и своих солдат довольно, – отнекивалась она. – Думаете, стала бы я выплачивать жалованье всем этим брабантцам, не будь они мне самой позарез нужны, чтобы держать в страхе моих неуемных баронов? Бывает, ночью не сплю и ворочаюсь, не зная, чем заплатить наемникам.

– Но недаром же весь христианский мир облетела поговорка: «Где и быть деньгам, как не в Шиноне»? – ввернул дон Альфонсо.

– Эту глупую присказку, – отпарировала Эллинор, – пустили в оборот евреи моего покойного Генриха, чтобы повысить его престиж. Во всяком случае, я в Шиноне никаких богатств не обнаружила. Кое-как наскребла денег, чтобы оплатить похороны моего Генриха. Так что, милые мои, лучше и не просите! Нужна же мне, старухе, хоть горсточка солдат, чтобы они в случае чего выручили меня из беды.

План военных действий выстроили в расчете на то, что халиф Якуб аль-Мансур авось не станет вмешиваться в войну. У восточных границ его державы взбунтовались вожди могущественных племен; долетали слухи, что и со здоровьем у халифа было неважно. Казалось весьма вероятным, что он сошлется на какой-нибудь мало-мальски убедительный предлог и бросит своих эмиров в аль-Андалусе на произвол судьбы. Но было тут одно «но»: халиф, подобно султану Саладину, ни при каких обстоятельствах не прощал, если кто-то нарушил договор, – а навязанное дону Альфонсо перемирие с Севильей еще не закончилось. Выходит, на первых порах Кастилии придется соблюдать нейтралитет. Арагонцы же, не связанные договорами, должны были в ближайшее время – не важно, под каким предлогом, – вторгнуться в мусульманскую Валенсию, а затем попросить Кастилию о военной помощи. Война неизбежно перекинется в Кордову и Севилью, но при таком раскладе событий, пожалуй, удастся убедить халифа, что злостного нарушения перемирия здесь и в помине не было.

Альфонсо немного поворчал на то, что юному дону Педро достанется честь первого натиска, однако уступил резонным доводам старой королевы и клятвенно обещал: ни при каких обстоятельствах не выступит он против Кордовы и Севильи, пока Арагон не обратит к нему просьбы о военной поддержке. Дон Педро в свою очередь поклялся в следующем: он обратится за помощью не позже чем через полгода, а затем отдаст все свое большое войско под начало дона Альфонсо.

Многоопытная дама Эллинор на этом не успокоилась. Были у нее опасения, что ревность или ложно понятый рыцарский долг заставят дона Альфонсо или дона Педро нарушить сие соглашение. В конце-то концов, что такое подписанный ими договор? Чернильные каракули на звериной коже. Кровь, что бьется в жилах и омывает сердце, властвует над человеком сильней, чем чернила. Поэтому Эллинор призвала к себе обоих королей с супругами и, опираясь на тщательно разработанный план большого похода, изложила кратко, но выразительно, что` надлежит делать Альфонсо, а что Педро и чего им ни в коем случае нельзя делать. Затем она с торжественного тона перешла на самый фамильярный и, с хитрым видом погрозив пальцем, заметила:

– Знаю, знаю, вы по-прежнему друг на друга дуетесь. Да только придется вам бросить эти глупости, начиная великую и трудную войну. Когда она окончится, что ж, тогда снова чините обиды друг другу, если вам так хочется. А сейчас лучше сообща чинить обиды неверным. – И она заключила величаво, как истинная королева: – Заклинаю вас, истребите под корень всяческую злобу в своих сердцах, как бык под корень выщипывает траву.

Альфонсо смущенно потупился, лицо его было сердитым, и дону Педро тоже было не по себе. Но вдруг тишину нарушил резкий, по-девчоночьи высокий голос Беренгарии:

– Мы тебя поняли, многочтимая бабушка и королева. Либо оба государя, мой родитель и мой супруг, будут действовать в согласии, рука об руку, либо язычники одержат победу. Tertium non datur, третьего не дано.

– Ты, внученька, все поняла в точности, – похвалила ее Эллинор. – А теперь, – обратилась она к обоим королям, – давайте-ка при нас, трех дамах, поцелуйтесь по-братски и поклянитесь на Евангелии ни на йоту не отступать от того, что подписали и скрепили печатями.

За день до отъезда многих из собравшихся – им теперь предстояли разные пути – в бургосском замке устроили праздник на прощание.

Тогда-то Бертран де Борн наконец исполнил одну просьбу, которую раньше пропускал мимо ушей. Он сам спел свою песнь во славу войны – песнь о смерти на поле битвы, знаменитую сирвенту «Be’m platz lo gais temps de Pascor». Он пел так:

Люблю весны веселой время,Когда цветет все, зеленеет,Мне любо пташек ликованье,Что песней звонкой раздаетсяСредь зелени лесов.Люблю я видеть на полянеРяды раскинутых палаток.Мне сердце веселит,Когда готовых вижу к боюКоней и рыцарей в доспехах[132].

Старая королева Эллинор – она некогда была близка с Бертраном – с нежностью и весельем смотрела на старого рыцаря, который пел свои горячие, жестокие и радостные стихи. Еще в ту пору, когда Бертран, совсем еще мальчик, страстно искал ее взаимности, он почти в равной мере веселил и умилял Эллинор. Он не изменил себе, он все тот же, ее милый Бертран, в нем по-прежнему чудно перемешаны отвага и наглость и поэтический дар. Никогда в жизни он не мирился с поражениями. Еще и ныне он полон решимости бороться и петь и не сдаваться, пока смерть не хлопнет его по плечу. Точно так и сама она, королева Эллинор, никогда не сдается.

А Бертран пел:

Люблю, когда гонцы лихиеЛюдей и скот в смятенье гонят;Люблю, когда за ними следомСпешат отряды боевые;И крепнет дух во мне,Когда осаду вижу замков,И рухнут стены укреплений,А войско на лугуОбрамлено, средь рвов глубоких,Плетней рядами и окопов.

Багровое лицо архиепископа дона Мартина побагровело еще сильнее, он тяжело дышал, и губы его шевелились, тихо повторяя стихи вслед за Бертраном. Юный Алазар, не помня себя от восторга, тоже смотрел на певца, ловил каждое его слово. До сих пор Алазар лишь смутно представлял себе всю великую мощь войны, теперь же он видел, слышал, ощущал ее всеми фибрами своего существа. Рыцарь Бертран сумел высказать то, что волновало кровь Алазара с тех пор, как он оказался в Кастилии. Устами этого человека пела сама Война. Ради того, о чем говорилось в стихах Бертрана, и жил на свете он, Алазар.

А Бертран пел:

Признаюсь вам, меня не тешатЕда, питье иль сладкий сон,Как то призыв: «Вперед, на сечу!»Несутся с двух сторон бойцы, —Чу, ржание коней, —И крики слышны: «Помогите!»Великий и малый, все валятся,Кто в ров, кто на траву, —И в груде мертвых вижу клочьяТорчат знамен, обломки копий…Бароны, заложите замки,Деревни, села и поместья,Чтоб можно было воевать!

Слушатели были в восторге, в упоении. A lor! Aidatz! На сечу! На помощь! Сюда! Древние стены бургосского замка откликались на вдохновенную песнь рыцаря Бертрана, напитанную кровавым сладострастием.

Мало кто из слушателей способен был ощутить упругую силу звучных провансальских стихов так же остро, как дон Родриг. Они вызывали у него дрожь, однако не дрожь восторга. С ужасом смотрел он в лицо короля, которого любил как родного сына. Да, ничего не скажешь, vultu vivax. Слова, когда-то найденные Родригом, метко описывали дона Альфонсо: его живое лицо ужасающе верно передавало все движения души. И сейчас оно выражало желание рубить и крушить напропалую – то злое начало иецер ха-ра, о котором все время твердил Муса.

Каноник закрыл глаза, ему больше не хотелось видеть всех этих рыцарей и дам. Он вдруг сделал ошеломляющее открытие: ему, Родригу, было бы куда как приятнее видеть, что дон Альфонсо, его обожаемый Альфонсо, проводит месяцы и годы в греховном союзе с еврейкой, упорствующей в своей неправедной вере, – да, лучше бы ему находиться с еврейкой, чем упиваться кровавыми восторгами всего этого воинства Христова.

Прежде каноник думал, что вернется в Толедо вместе с королевской свитой. Он надеялся, что за время пути наконец-то поговорит с королем, и усовестит его, и исполнит свой долг. Теперь он отказался от этой мысли.

Той же ночью он наскоро собрался в путь и поскакал назад, в Толедо, опечаленный пуще прежнего и еще больше запутавшийся в противоречиях. Он уехал infectis rebus[133], так ничего и не сделав.

Глава 3

С того самого часа, как дон Иегуда ибн Эзра узнал о смерти короля Генриха, он хорошо понимал: в ближайшие недели, а может быть, и в ближайшие дни начнется большая война с мусульманами, которой он так хотел воспрепятствовать, – война, предвидя которую он оставил Севилью и прежнюю свою жизнь. Чудовищное колесо уже катится, приближается неостановимо. Халиф приведет свои войска в аль-Андалус, и дону Альфонсо не избежать поражений, а винить за них жители Толедо станут не короля, а его, Иегуду, как и остальных евреев. Отроком он пережил нечто подобное в Севилье, теперь это повторится здесь. Вся ярость сынов Эдома обрушится на те шесть тысяч франкских беженцев, которых он привел на полуостров. До чего же он ликовал еще сравнительно недавно, в те дни, когда умудрился выхлопотать для них сию привилегию; тогда он сам себе казался окер харимом, человеком, который в силах сдвинуть горы. А теперь его переселенцы хлебнут в Кастилии больше горя, чем хлебнули бы в немецких землях. На душе у Иегуды было так, будто рабби Товия неотступно преследовал его своим горящим взором, исполненным укора и презрения.

Сообщения, приходившие из Англии, усиливали его страх. Тамошние евреи по случаю коронации Ричарда собрали представительную делегацию во главе с Аароном из Линкольна и Барухом из Йорка, чтобы вручить королю подарки в Вестминстерском аббатстве и просить его подтвердить привилегии, данные им прежними государями. Однако евреям, в отличие от всех прочих представителей, не разрешили войти в собор. Кто-то пустил слух, будто король дарует жителям Лондона право распорядиться жизнью и имуществом евреев по своему усмотрению. Простой и грубый лондонский люд, предводительствуемый крестоносцами, стал громить дома, где жили евреи, а их обитателей нещадно избивать. Многих насильно волокли в церкви, чтобы там окрестить; тех, кто сопротивлялся, убивали, недолго думая. То же самое происходило в Норвиче, в Линне и Стамфорде, в Линкольне и Йорке. Аарону удалось выбраться из Лондона живым и невредимым, но лишь затем, чтобы вскоре принять смерть во время погрома в Линкольне. Барух из Йорка принял крещение. На другой день король Ричард поинтересовался, стал ли тот христианином в сердце своем. Барух отвечал королю, что в сердце своем он остается иудеем, дескать, согласившись на крещение, он желал спасти свою ничтожную жизнь.

– Как нам поступить с этим человеком? – спросил Ричард архиепископа Кентерберийского.

– Если не хочет служить Богу, – проворчал в ответ прелат, – что ж, его воля, пускай в таком случае остается слугой диавола.

Так что Барух, по-прежнему считаясь иудеем, воротился в Йорк, где и был убит вместе со своей семьей.

Если в рассудительной Англии, размышлял про себя Иегуда, творятся подобные бесчинства, что же будет здесь, в Кастилии, когда толпы народа озвереют, обескураженные неудачей похода?

Иегуду навестил дон Эфраим. Сообщил, что граф Алькалы просил его дать большую ссуду под залог поместий, но он, рассудительный Эфраим, отказал наотрез.

– Граф весь в долгах, – пояснил он Иегуде, – он транжирит направо и налево. Война, скорее всего, разорит его вконец, и поместья достанутся кредитору за бесценок. И все-таки я отказался дать ему ссуду. Ибо еврей, извлекающий выгоду из несчастий крестоносца, наживает новых врагов не только себе, но и всей еврейской общине. Очень может быть, что граф вскоре обратится к тебе.

– Благодарю тебя за предупреждение и за совет, – ответил Иегуда, еще не зная, как поступить.

У дона Эфраима была и другая, более важная новость. Альхама решила предоставить королю вспомогательный отряд – три тысячи воинов.

Иегуда почувствовал себя оскорбленным. Выходит, по мнению альхамы, он, Иегуда, наг и бессилен? И можно, не спросив у него совета, принимать столь ответственные решения?

– Думаешь, это вас убережет от погибели? – насмешливо спросил он. – Вспомни о том, что произошло в Англии.

– Скорбь наша глубока, и мы о том не забыли, – ответил дон Эфраим. – Именно потому мы хотим сделать все, что в нашей власти, дабы помочь королю Альфонсо – да хранит его Бог – одержать победу. Впрочем, мы давно уже намеревались выставить вспомогательный отряд. Ты и сам обещал это королю.

– На вашем месте, – возразил Иегуда, – я бы лучше предоставил королю побольше денег для оплаты наемников. В знак доброй воли вы могли бы, пожалуй, дать ему двести-триста бойцов из своей общины. Но большинство крепких мужчин, умеющих обращаться с оружием, лучше оставить в стенах иудерии. Боюсь, что они вам еще понадобятся, – с горечью заключил он.

– Понимаю, отчего ты так рассуждаешь, – спокойно ответил ему Эфраим. – И все же твое положение, дон Иегуда, отличается от нашего. При известных обстоятельствах даже такому умному человеку, как ты, нелегко давать беспристрастные советы другим. – Увидев, что такие слова больно задели собеседника, он продолжил гораздо ласковее: – Я не враг тебе, дон Иегуда. Я не забыл ничего из того, что ты сделал для нас по щедрости своего сердца. Если наступят худые дни и тебе понадобится наша помощь, верь мне, мы всегда к твоим услугам.

Иегуда ответил сухо и мрачно:

– Благодарю вас.

Когда посетитель ушел, Иегуда еще долго бродил по дому. Оглядывал собранные им произведения искусства, книги, рукописи, доставал наугад то один свиток, то другой, бережно прикоснулся к подлинному жизнеописанию Авиценны. Зашел в большую комнату, где трудились писцы. Взял в руки несколько писем, бегло перечитал их. В самых почтительных выражениях ему предлагали какие-то торговые сделки, просили совета; пока еще, очевидно, люди считали его могущественнейшим человеком на всем полуострове. Он просмотрел описи и сметы, составленные законоведами, – хотел в точности знать, как велико его состояние. От военной торговли, от продаж и ссуд, от прибылей с выпущенных новых денег богатство его увеличилось. Он считал, пересчитывал, проверял снова. Получалось, у него было около трехсот пятидесяти тысяч золотых мараведи. Он медленно, с расстановкой, словно не веря сам себе, произнес эту чудовищную цифру по-арабски. Достал из большого ларца с драгоценностями свою нагрудную пластину фамильяра, пощупал ее. Улыбнулся, покачал головой. Вот он стоит, окруженный богатством, почестями, властью. Но все это – гроб повапленный.

Он отмахнулся от мрачных размышлений. Дон Эфраим хочет нагнать на него робость – нет, не выйдет.

И он предоставил графу Алькалы ссуду под залог имений.

Однако слова парнаса глубоко запали ему в душу. Дон Эфраим не ошибался: ему, Иегуде ибн Эзре, грозит бóльшая опасность, чем всем прочим. Самое благоразумное в его положении – бежать как можно скорее, вместе с Ракелью и внуком, бежать далеко на Восток, во владения султана Саладина, который привечает евреев.

Ракель не согласится, она захочет остаться с Альфонсо. Даже если Иегуда сумеет ее уговорить, Альфонсо пошлет за ними погоню. Незаметно пробраться на Восток через весь враждебный христианский мир вряд ли удастся столь необычным беглецам.

Да и прилично ли ему, Иегуде ибн Эзре, пытаться спасти себя и свое семейство? Прилично ли ему перед лицом опасности покинуть несчастных франкских переселенцев? Правда, помочь им он уже не сумеет, и даже напротив – его присутствие навлечет еще больше бед и на них, и на всех евреев. Но они не захотят этого понять. Если он тайком покинет страну, они предадут поруганию его имя, они будут издеваться над ним: хорош, дескать, муж высокой судьбы, хорош благодетель Израиля! Этот Иегуда ибн Эзра просто удрал, когда пришло время постоять за свое слово и свое дело! Он и для грядущих поколений останется трусом и предателем.

Ему пришло на память изречение Моше бен Маймона: в каждом еврее есть что-то от пророка и каждый обязан сохранять и пестовать в своей душе это пророческое начало. Промелькнули в голове Иегуды и лестные слова дона Эфраима о том, сколь много сделал он для евреев по щедрости своего сердца. Нет, он не позволит, чтобы пророческое начало угасло в его душе, он не станет спасаться бегством от своего предназначения. Он останется в Толедо.

Он пробовал сам с собой разобраться в том, чтó же удерживает его здесь вопреки всем доводам разума. Быть может, страх перед рискованным побегом? Или любовь к Ракели, которая не переживет разлуку с Альфонсо? Или тщеславие и гордыня, заставляющие его так беспокоиться о чистоте имени Ибн Эзра? Или верность своему предназначению? Все это так сложно сплеталось вместе, что он не мог отделить одну причину от другой.

Посреди всех этих сомнений и тревог постепенно созрело решение. Себе самому Иегуда помочь уже не мог, и Ракели тоже. Зато внуку он, пожалуй, сумеет помочь.

Он принес клятву в том, что не сделает младенца иудеем, и он сдержит эту дурацкую, отвратительную клятву. Но ведь клятва не обязывает его оставлять ребенка здесь, в Толедо. Так как Альфонсо скоро выступает в поход, он непременно захочет окрестить сына и не посчитается с тем, что это огорчит Ракель. Стало быть, ему, Иегуде, необходимо увезти ребенка до того, как король вернется в Толедо.

Ракель почти постоянно находилась в Галиане.

Она понимала, что в ближайшие недели начнется великая, ужасная война, но страха не испытывала. С тех пор как Бог послал ей счастливый дар, ее Иммануила, Ракель чувствовала себя спокойной и уверенной, надежно сохраняемой в руке Господа, Адоная, или, как выражался дядя Муса, под покровом судьбы.

Она тосковала по Альфонсо, но не так, как прежде, не той лихорадочной тоской, которая мечется от упоения к отчаянию, от отчаяния к упоению. Теперь, когда в душе у нее поселилась спокойная уверенность, Ракель знала: Альфонсо неизменно будет возвращаться к ней из своего рыцарского мира. И теперь его призовет назад не одно только любовное блаженство, которое они дарили друг другу, но и кое-что другое: он любит мать своего сына. Для него их сынишка – не только Санчо, но и Иммануил; оба они, Ракель и Альфонсо, словно бы проросли друг в друга.

Часто она, целыми минутами не отрывая глаз, в блаженном самозабвении смотрела на нежное продолговатое личико своего младенца, своего Иммануила, мессии. Каким должен быть мессия, она представляла себе лишь отдаленно, ей только воображалось нечто великое и светлое. Она пока еще понятия не имела, каким образом ее маленький сыночек принесет миру спасение, однако знала, что так оно и будет. Эту уверенность Ракель свято хранила в душе – говорить о том вслух казалось ей кощунством.

Она ничего не рассказала даже дону Беньямину, хоть дружба их все более укреплялась. Это была немногословная дружба. Он то читал Ракели какую-нибудь книгу, то молча бродил вместе с ней по дорожкам сада.

Каждую субботу Ракель, как прежде, проводила с отцом в кастильо.

И вот однажды, на исходе святой субботы – в воздухе еще чувствовался запах пряностей и погашенной в чаше с вином свечи, – Иегуда спросил дочь:

– Как поживает твой сын и мой внук?

Он так ни разу и не видел внука, так ни разу и не переступил порога Галианы. Ракель знала – отцу очень хочется взглянуть на мальчика, но она боялась вынести Иммануила из стен Галианы. Конечно, это ее сын, однако Альфонсо был бы рассержен и обижен, приди ей в голову хоть на час унести младенца куда-то, не спросившись.

Тихо и мягко, и все-таки не без горделивой радости, ибо Ракель надеялась и страшилась, что отец спросит ее о заветной тайне, она ответила:

– Иммануил здоров, и он уже хорошо подрос по милости Божией.

Иегуда, превозмогши себя, ибо для этого разговора требовалась вся недюжинная сила его воли, вымолвил:

– Милость Божия действительно очень понадобится твоему сыну и моему внуку в самое ближайшее время. – И так как Ракель взглянула на него с удивлением, он пояснил: – Будь он сыном одного только Альфонсо, ему бы ничто не угрожало; равным образом ему ничто не угрожало бы, будь он только твоим сыном. Беда грозит потому, что он сын и твой, и Альфонсо. Как сыну Альфонсо, ему уготован великий жребий – это всем известно, и все готовы с этим смириться. Однако многим не нравится, что твоему сыну уготован великий жребий. В старом бургосском кастильо сейчас много таких гостей, которым это не нравится. И нам нечего противопоставить этим владыкам мира, кроме нашего упования на Бога.

Ракель сначала не поняла, о какой беде говорит отец. Вероятно, речь идет о намерении Альфонсо окрестить мальчика, вероятно, отец думает, что Альфонсо больше не станет считаться с ее мнением, Альфонсо скажет, что крещеного младенца легче оградить от посягательств недругов. На какое-то мгновение она сама пожелала того же. Но тотчас осознала всю греховность такой надежды. Ужели можно допустить, чтобы кто-то осквернил Иммануила крестильной водой этих идолопоклонников? Но отец ведь не знает ее Альфонсо. Альфонсо ее любит, Альфонсо прирос к ней всей душой, он никогда не нанесет ей такой жестокой обиды. И Ракель ответила почти умоляющим тоном:

– Альфонсо один-единственный раз завел со мной разговор о том, что хочет крестить нашего Иммануила. И больше о том не упоминал. Я уверена, он отказался от этой мысли.

Иегуда не хотел разубеждать ее в этой вере. Он заговорил о другом:

– Дон Альфонсо распорядился подготовить указ, возводящий твоего сына в звание графа Ольмедского. Сдается мне, что есть в сей стране одна дама, которая родила королю одних только дочерей, и ей не слишком-то понравится такой указ. Дон Альфонсо – человек смелый и прямодушный, ему несвойственно коварство, как несвойственна и осторожность. Ему и в голову не придет, что столь высокопоставленная и столь близкая к нему дама способна на преступление. Боюсь, что на сей счет он заблуждается.

Ракель побледнела. Ей сразу пришли на память всякие россказни про злых, ревнивых жен, про то, как они истязали и убивали любимых рабынь своих мужей. Взять хотя бы прародительницу Сару, благочестивую, поистине великую женщину, – а ведь она из зависти и ревности велела прогнать в пустыню наложницу Агарь с младенцем Измаилом, чтобы они умерли там от жажды. Ракель помолчала минуту, затем спросила:

– И что же ты посоветуешь, отец?

– Можно попытаться бежать, всем троим – ты, я и ребенок, – ответил Иегуда. – Но это опасно. Мы с тобой слишком приметные беглецы, нас, глядишь, узнают, а в народе сейчас неспокойно, все только и думают что о войне и в каждом чужеземце готовы видеть врага.

Ракель побелевшими губами тихо произнесла:

– Как? Мне бежать от Альфонсо?

– Нет, я не о том, – успокоил ее Иегуда. – Разве я не сказал, что побег опасен? Лучше будет, если мы укроем ребенка в надежном месте, где-нибудь подальше.

Ракель всем своим существом воспротивилась такому замыслу.

– Как? Ты предлагаешь мне спрятать ребенка от Альфонсо? – спросила она.

Иегуда ответил осторожно, стараясь ее успокоить:

– Твой Альфонсо сам не понимает, что ему не удастся защитить мальчика от беды. Ребенку ничто не угрожает лишь тогда, когда Альфонсо рядом с ним. Но он отправляется на войну, он не может взять с собой дитя. А здесь, в Кастилии, никто не сумеет его защитить. Ты спасешь жизнь нашему Иммануилу, если расстанешься с ним на время войны. – Поскольку дочь молчала, он продолжал: – Я мог бы, ни слова тебе не сказав, устроить так, чтобы ребенка увезли, а потом объяснил бы тебе, зачем это было нужно. И я уверен, ты поняла бы меня и простила. Но ты же из рода Ибн Эзров. Я не хочу ничего от тебя утаивать, не хочу снимать с тебя ответственность. Прошу тебя, обдумай все как следует, а потом скажи, быть по сему или не быть по сему.

Ракель в страшном отчаянии спросила:

– Так ты хочешь увезти мое дитя из Кастилии? – И повторила, помолчав: – Ты хочешь увезти Иммануила из Кастилии?

Иегуда видел ее горе, и у него сердце сжималось от жалости. С нежностью в голосе, слегка пришепетывая от волнения, он сказал:

– Не бойся, Ракель, дочь моя. Доверься мне. Увезти дитя я поручу человеку умному и надежному, самому надежному и преданному из всех, кого я знаю. Никто, кроме этого человека, моего доверенного, не должен знать, где находится дитя. Лучше, если в Толедо не будет никого, кто мог бы сказать королю, где находится его сын. Пусть он тебе грозит, пусть требует ответа, но ты тверди одно: «Не знаю», и это будет чистая правда.

Ракель сидела перед ним потерянная, беспомощная, с потухшим взглядом, и он добавил:

– В таком случае дитя будет в безопасности, как и ты, моя Ракель. Под угрозой окажусь только я, я один. Я непременно хочу спасти мальчика – твоего сына, моего внука. Когда-нибудь кончится война, страна опять успокоится, да и сам Альфонсо успокоится, вот тогда мы и привезем Иммануила обратно. – Иегуда замолчал. Не дождавшись ответа Ракели, он сказал: – Я не требую и не хочу, чтобы ты, дочка, мне как-то содействовала. Ты даже не узнаешь, как совершится похищение. Молю тебя об одном: не отвечай мне отказом. Все остальное падет на мою голову.

Ракель на краткий миг представила себе, какими последствиями чревато такое решение. Отец готов навлечь на себя гнев Альфонсо, а она знала, что Альфонсо страшен в гневе. Что, если он придет в бешенство и убьет отца? И отец готов на все это пойти, лишь бы спасти Иммануила. Притом он, по каким-то непонятным ей причинам, не пожелал даже взглянуть на мальчика. Отец такой смелый! Он всегда подчинял свои чувства высокому разуму, данному ему от Бога. А вот она на это не способна. Даже чувствам своим не может доверять. Разве не была она каких-то полчаса назад спокойна за свое счастье, разве не чувствовала себя под крылышком у судьбы? А сейчас она трепещет и за ребенка, и за возлюбленного. Если она откажется отдать Иммануила, жизнь его будет в опасности. Но если отдаст Иммануила, не утратит ли она любовь Альфонсо? И вдруг Ракель отчетливо – так, как будто сейчас разговаривала с Лейлой, – услышала ее голос: «Бедняжка».

Она попыталась собрать осколки прежней спокойной уверенности. С Иммануилом она разлучится ненадолго. Альфонсо должен ее понять. Альфонсо и она – их души срослись вместе.

Прошла минута, тягостная минута, показавшаяся обоим вечностью. И Ракель сказала:

– Поступай так, как ты считаешь правильным, отец.

И тут же упала в обморок. Отец, пока хлопотал над нею, вспомнил: «Точно так же она лишилась чувств в тот день, когда я спросил, согласна ли она жить с королем». Душа его преисполнилась жалости к лежавшей без чувств дочери, и в то же время он ей завидовал. Ему, Иегуде, нельзя было падать в обморок, он обязан был в полном сознании и до конца испить чашу своей беды.

Альфонсо отправился из Бургоса в Толедо. В числе сопровождавших был и архиепископ дон Мартин, и рыцарь Бертран де Борн, и оруженосец Алазар.

По дороге они видели, как вся страна снаряжается в поход. Молодые воители спешили в замки своих сеньоров, разрозненные кучки вооруженных людей двигались по направлению к югу. Альфонсо и его спутники присматривались к ним зорким оком. Будущие бравые солдаты охотно откликались на веселые выкрики и шутки короля и его свиты, своих будущих военачальников.

Король был резв и весел, как жеребенок. Он радовался будущей войне, радовался, что скоро увидит своего милого сынка, бастардика Санчо, маленького графа Ольмедского. Альфонсо уже проникся радостной, крепкой отцовской любовью, и его сынок почувствует отцовскую любовь в полной мере. Сам он, Альфонсо, рос без отца – в трехлетнем возрасте он стал королем, и никто не осмеливался учить уму-разуму мальчугана, на голове которого была корона. Нет, его мальчик не будет маменькиным сынком, он должен чувствовать сильную руку отца. Сейчас, совсем скоро они прибудут в Толедо. И уж теперь-то он возьмет сына в свои руки. В первый же день велит окрестить маленького Санчо. Ракель его поймет, она не станет сопротивляться. Он и ее приобщит благодати, хотя бы и силой, но приобщит, и в конце концов она будет ему благодарна.

Прискакав в Толедо, он умылся, переоделся и помчался к Ракели. «Алафиа – благословение и мир» – приветствовала его надпись на воротах. В дверях дома стояла Ракель. Он стиснул ее в объятиях – порывисто, горделиво, нежно. И ее захлестнула волна счастья оттого, что он снова здесь, ни о чем другом она в эту минуту не думала. Они вошли в дом, рука Альфонсо лежала у нее на плечах. Немного отстранившись, он поставил Ракель прямо перед собой, оглядел с головы до ног, смеясь от радости.

Затем он сказал:

– А теперь идем к нашему маленькому Санчо.

Ракель ответила:

– Его здесь нет.

Альфонсо отступил на шаг. Он ничего не понимал, он смотрел на нее, обалдевший от неожиданности. Спросил:

– Где же он?

Недоброе подозрение закралось в душу. Неужели его дитя в кастильо Иегуды?

Собрав все свое мужество, Ракель дала честный ответ:

– Этого я не знаю.

Его глаза посветлели – уже знакомый ей признак гнева.

– Так ты не знаешь, где мое дитя? – спросил он тихо и грозно.

– В безопасности, – ответила Ракель. – Наш сын в безопасности, и это все, что я знаю. Отец укрыл его в надежном месте.

Альфонсо вцепился ей в руку с такой силой, что Ракель вскрикнула от боли. Потом схватил ее за плечи и стал трясти. Выкрикивал ей прямо в лицо, в упор, гневные слова:

– Так ты отдала моего сына, да, моего сына Санчо, ты отдала его своему отцу? Твой отец, шелудивый пес, нарушил священную клятву, а ты это стерпела? Небось и сама ему помогла? Не так, что ли?

Ракель с трудом вымолвила:

– Нет, я не помогала. Не я отдала нашего Санчо в руки отца. Но я уверена, говорю тебе, уверена: отец прав.

В мозгу у Альфонсо так и кишели бранные слова из папских энциклик против евреев, из подстрекательных воззваний церковников: исчадия ада, посланники Сатаны. Рука сама собой сжалась в кулак, еще секунда, и он бы ударил Ракель.

Но тут он увидел, как она стоит перед ним.

Откинувшись назад тонким станом, она приподняла руку, непроизвольно пытаясь защититься, но страха в ней не было. Серо-голубые глаза на побледневшем смуглом лице казались огромными. В них было изумление, испуг, разочарование, потрясение, негодование, скорбь, любовь – глаза и вся поза Ракели с такой силой выражали все то, чего не произнесли, а быть может, и не могли произнести уста, что Альфонсо, с его умением все схватывать взором, мгновенно понял ее состояние и мысли.

Он опустил руку. Фыркнул презрительно и желчно:

– Итак, вы, жиды, похитили мое дитя. Этого и надо было ожидать. – Он рассмеялся. То был резкий, отрывистый, скверный смех. Точно нож, вонзился он в мозг Ракели.

Альфонсо круто развернулся и вышел. Вскочил на коня и помчался в Толедо.

Он приказал Иегуде явиться в замок.

– Итак, ты нарушил клятву, – объявил он значительным тоном.

– Никак нет, государь, – ответил Иегуда. – Нелегко мне было сдержать эту постыдную клятву, однако я ее сдержал. Я не сделал своего внука иудеем, да простит мне Господь сие прегрешение.

И тут Альфонсо прорвало.

– Ты украл моего сына, старый пес! Надеешься использовать его как заложника? Станешь требовать, чтобы я не шел в поход, не бил твоих мусульман? Паршивый пес! Изменник! Немедленно велю тебя повесить!

Иегуда спокойно ответил ему:

– Никто и не помышляет удерживать твоего сына в заложниках, государь. Я надежно укрыл младенца, только и всего. Сейчас ему не страшна война, не страшны ни христиане, ни мусульмане. Останься он без тебя здесь, в Толедо, над ним нависла бы смертельная опасность. Обдумай все спокойно, государь, и придешь к тому же выводу. Сейчас мальчик в надежных руках. Ракель не знает, где он. И для нее это очень тяжело. Я и сам не знаю в точности, где сейчас младенец, и мне это тоже нелегко. – С прежним своим высокомерием и почтительной наглостью он добавил: – Понимаю, что тебе не терпится меня повесить. Но ведь тогда навек замкнутся уста, которые однажды могут рассказать тебе, где твой сын и что с ним. – Доверительным тоном Иегуда заключил: – Когда война закончится и все опасности минуют, я привезу младенца обратно. Уж будь уверен, государь. Я никогда не видел своего внука и хотел бы на него взглянуть прежде, чем сойду в могилу. Да и Ракель вряд ли перенесет утрату ребенка.

Дон Альфонсо задыхался от сознания собственного бессилия. Выходит, он неразрывно связан с этим евреем. Еврей держит его в поводу.

Не промолвив ни слова, он гневным, повелительным жестом приказал Иегуде удалиться.

Немного поостыв, Альфонсо подумал: вряд ли Иегуда украл у него сына просто по злобе. Выходит, Ракель не солгала. По-видимому, она и впрямь не знала, куда дели ребенка, и, уж конечно, не с легким сердцем отдала его в руки Иегуды.

Альфонсо не мог отделаться от воспоминания о том, как Ракель стояла перед ним и на лице ее было написано негодование, скорбь, мольба и любовь. Он по-детски сердился на этот безмолвный, но красноречивый образ, пытался прогнать его. Со злорадным удовольствием перебирал в памяти те жесты и слова Ракели, которые когда-либо не понравились ему. Например, какая она была недовольная и напуганная, когда он посадил ее перед собой и пустил коня в галоп. И к его собакам, и к его соколам она тоже никогда не обнаруживала симпатии. «Кто тварям живым не мил, того сам Господь заклеймил» – старая, но верная присказка о людях, к которым животные нейдут. Ракель не замечала, не могла постигнуть его рыцарских добродетелей, его королевских талантов, даже напротив – относилась ко всему этому настороженно. Она ненавидела войну. Она принадлежала к слабакам и трусам, которые только мешают храбрым людям следовать путем, предначертанным для них самим Господом. По сути своей она была самая настоящая вилланка, простолюдинка, еврейка до мозга костей. Это из-за нее сын его лишился крещения, благодати Божией, спасения души.

Альфонсо с головой ушел в дела. Устроил смотр новобранцам, долго совещался с баронами, с военачальниками. Подкрепился едой и питьем вместе с архиепископом и Бертраном.

Наступил вечер, ночь. Он томился по Ракели. Не по объятиям, нет, – он жаждал с ней объясниться. Прямо в ее чистое, невинное, лживое лицо он выскажет все, что думает о ней, он ей выложит, кто она такая. Но несмотря на то что его так и подмывало поехать, он из ребяческого упрямства остался сидеть в своем замке.

Точно так же прошел следующий день.

Но когда опять сгустился ночной сумрак, он поскакал в Галиану. Бросил коня на попечение слуг, не велел докладывать о своем прибытии и пошел через сад. Мысленно похвалил себя за то, что приказал засыпать цистерны рабби Ханана. С удовлетворением отметил, что в мезузе по-прежнему нет стекла.

И вот он предстал перед Ракелью. Она просияла. У Альфонсо в голове за эти дни сложилась целая речь, он намерен был частью по-латыни, частью по-арабски (чтобы она уж наверняка поняла) изложить ей много злых истин. Но решил ничего этого не говорить. Просто был хмур и немногословен.

Позже, в постели, он накинулся на нее с неистовым вожделением. В нем кипела ненависть, любовь, алчная страсть. Он хотел, чтобы она это почувствовала. И она, конечно, почувствовала, и ему это доставило злую радость.

В Толедо прибыли мусульманские послы – с тем чтобы передать королю Кастильскому важное сообщение от халифа. Задачей посольства, как поговаривали, было напомнить королю о договоре с Севильей. Следовательно, догадки, строившиеся в Бургосе, были справедливы: халиф не намерен вмешиваться в войну, если дон Альфонсо открыто не нарушит перемирие с Севильей.

Дон Манрике де Лара, как и почти все прочие советники короля, от души радовался, что Кастилии и Арагону не придется мериться силами с огромным воинством халифа. Дону Родригу прибытие сих переговорщиков показалось лучом света среди окутавшего его душу уныния. Лишь бы дон Альфонсо обуздал свой нрав и обошелся с послами учтиво! Тогда, глядишь, война ограничится большими или малыми стычками с кордовским и севильским эмирами, а весь полуостров не утонет в крови и напастях.

Что касается самого короля, он вовсе не радовался прибытию посольства. Его переполняло раздражение и нетерпение. Ему хотелось, чтобы и Толедо, и постылое перемирие поскорей остались за спиной. Чтобы и Галиана поскорей осталась за спиной. Ему не терпелось выступить в поход. А тут опять являются эти обрезанные, опять предстоит болтовня и переговоры. Хватит с него и тех уступок, которые его вынудили сделать в Бургосе. Он не намерен рассыпаться в унизительных заверениях еще и перед Якубом аль-Мансуром. Будь его воля, он бы обошелся с послами как можно грубее или вообще не принял их.

Архиепископ и Бертран своими речами только разжигали его упрямство. Зато дон Манрике, обсудив с каноником все обнадеживающие стороны, какие могло иметь прибытие послов, принялся внушать королю: ради блага Кастильского королевства и всего христианства следует согласиться с условиями халифа, следует ответить на его предостережение как можно почтительнее и серьезнее. Если же король откажется, если оскорбит Якуба аль-Мансура и бросит ему вызов, вместо того чтобы его ублаготворить, тогда в аль-Андалус нагрянут полчища со всего мусульманского Запада; тогда дон Альфонсо сведет на нет весь план будущего похода и нарушит договор, соблюдать который он торжественно клялся в Бургосе. Дону Манрике пришлось долго уламывать Альфонсо, прежде чем тот кое-как согласился и назначил час для приема послов.

Послы во главе с принцем Абу аль-Асбагом, родственником халифа, явились в замок, разодетые с великой пышностью. Альфонсо, окруженный своими советниками и грандами, принял их в большом аудиенц-зале, стены которого были увешаны коврами и знаменами.

Для начала, как предписывал церемониал, обе стороны обменялись витиеватыми вступительными речами. Альфонсо, с истинно королевской вальяжностью восседавший в своем кресле на возвышении, вполуха слушал это высокопарное пустословие. Он всматривался в угрюмое лицо архиепископа, насмешливое – Бертрана, сокрушенное – дона Родрига. Зоркое око короля то и дело устремлялось на Иегуду – еврей скромно притаился в заднем ряду. Это все еврей виноват в том, что он, Альфонсо, некогда считавшийся первым рыцарем христианского мира, теперь безнадежно отстал от Ричарда Английского. Мол, этим самым Мелек Риком мусульманские матери пугают своих детишек, а к нему, к Альфонсо, – возможно, по внушению того же Иегуды, – мусульмане шлют посла, пытаются ему угрожать. Его советники, распроклятые умники-разумники, склонили его выслушать никчемные речи этого обрезанного. Только напрасно все они – и еврей, и осторожные старики-гранды – вообразили, что с ним, Альфонсо, так легко совладать. Не в их власти заглушить его внутренний голос. Только этого голоса он и намерен слушаться.

Принц Абу аль-Асбаг, глава посольства, выступил вперед, низко поклонился и приступил к изложению дела. Принц был осанистый пожилой вельможа, синяя посольская мантия ладно сидела на его плечах, арабские слова спокойно и звучно лились с его уст.

Повелитель всех правоверных Запада – так возвестил посол – был немало встревожен, услышав об ускоренных военных приготовлениях его величества короля Кастилии. Халиф предполагает и надеется, что меры сии принимаются не с целью нанести урон севильскому эмиру, его вассалу, ибо тот огражден договором о перемирии. К несчастью, в христианских странах ныне широко распространилось преступное и нелепое учение, будто христиане не обязаны соблюдать договоры, противоречащие интересам христианской церкви. На христианском Востоке нашлись государи, действовавшие согласно сему убеждению, чем и вынудили султана Саладина провозгласить священную войну; сам Аллах подтвердил правоту повелителя восточных мусульман и снова вернул ему власть над городом Иерусалимом, а христианские государи-клятвопреступники поплатились за свое нечестие утратой обширных земель, а то и жизнью.

Дон Альфонсо слушал эту серьезную, строгую речь с небрежностью и величием истинного короля. Его худощавое лицо, словно бы выточенное из дерева энергичным резцом, оставалось настолько спокойным, что можно было усомниться, внятен ли ему смысл арабских слов. Только его рот с длинными, узкими губами, вокруг которых борода была выбрита кружком, пожалуй, немного кривился и, пожалуй, глубже проступили морщины на лбу. Светлый взор короля то и дело рыскал по зале, и все искал дона Родрига, и все искал дона Иегуду.

«Болтай в свое удовольствие, ты, обрезанный, – думал Альфонсо, – выкладывай все до конца. Бреши себе, пес, бреши, пока не охрипнешь. Я же знаю, ты и твой повелитель, вы все равно меня не укусите, вы предпочтете отсидеться у себя в Африке, за морем. Я набрался терпения, я сам себе дал такой обет, и я не выйду из себя, не отвечу на твое чванство хорошей оплеухой, пусть у меня рука чешется. Но чуть позже, когда ты уберешься восвояси, я нападу на Кордову и Севилью. Вот и выйдет, что вы попусту лаяли, а кость все равно у меня».

Посол продолжал свою речь. Повелитель всех правоверных Запада – подчеркнул он – вежливо напоминает его величеству королю Кастилии, человеку в высшей степени благоразумному, что он, халиф, многое может простить, но ни при каких обстоятельствах не простит нарушения договора. Его величество король Кастилии уже имеет горький опыт, вынесенный из столкновения с войсками севильского эмира, однако же, если он вновь нападет на Севилью, пусть помнит о том, что ему придется иметь дело с войсками самого халифа. Если кастильцы разожгут пламя войны, они прольют много слез, прежде чем загасят его.

Дон Альфонсо, по-прежнему внимательно слушая посла, внимательно следил за тем, что происходит в зале. Он видел, что Родриг и Иегуда смотрят на него с возрастающей тревогой, почти заклинают его взглядами. Со своего трона он в точности различал даже нагрудный знак Иегуды, пластину с тремя башнями. Вслушиваясь в каждое слово неверного и сам себе удивляясь – надо же, теперь он без труда понимал изысканные арабские обороты! – он думал о золотых монетах, которые стал чеканить еврей на радость ему, королю Альфонсо, ведь эти монеты донесли его мужественный облик до самых отдаленных восточных стран. С первой же встречи он был повязан с этим евреем – порой на радость, порой на горе. Но теперь с него довольно, эти путы ему противны, этой связи пора положить конец. Он видел глаза Иегуды, пронзительные, предостерегающие глаза, сразу вызвавшие в памяти лицо Ракели. «Нет, это тебе не поможет, – думал Альфонсо. – Хочешь и дальше держать меня на привязи, ан нет, не выйдет. Я не потерплю, чтобы твой принц Абу аль-Асбаг дергал меня за усы. Я порву путы».

Глубокая тишина стояла в зале, когда принц окончил свою речь. Молчание нарушил звучный голос Бертрана де Борна.

– Подозреваю, сейчас прозвучало много дерзостей и колкостей? – спросил он по-латыни.

Королевский секретарь почтительно приблизился к трону, намереваясь огласить перевод речи. Но Альфонсо сделал ему знак отойти.

– В твоем переводе нет надобности, – молвил он. – Мне было понятно каждое слово, и я постараюсь ответить так, чтобы господину послу тоже было ясно каждое слово.

Медленно, старательно выговаривая арабские слова (и не без ехидства воображая, что достигнутые им в Галиане языковые успехи очень порадуют дона Родрига), он обратился к послу:

– Передай своему повелителю халифу следующее: согласно заключению моих законников, договор с Севильей утратил свою силу с тех пор, как султан осквернил гроб Спасителя нашего и вынудил Святейшего отца объявить крестовый поход. Несмотря на то, я соблюдал перемирие. Но от дерзких слов твоего повелителя растаял воск тех печатей, кои скрепляли договор.

Он встал с трона. Юношески красивый, отважный, гордо расправив плечи, как истинный государь, он продолжал говорить, и в голосе его звучала бесшабашная удаль:

– Скажи своему халифу: пускай переправляется на своих кораблях, со своими солдатами в аль-Андалус! На нашем полуострове ему предстоит сражаться не с ордами восставших дикарей, что населяют ваши восточные окраины. Здесь ему будут противостоять закаленные в трудах и опасностях воины Божьей рати. Deus vult! – воскликнул он.

Архиепископ и многие из числа собравшихся подхватили его возглас.

В серых глазах Альфонсо вспыхнули грозовые сполохи, внушавшие страх столь многим и столь восхищавшие донью Леонор.

– А теперь убирайся! – громко прикрикнул он на принца Абу аль-Асбага. – Право посланника будет тебе защитой еще два дня. Но если до тех пор не успеешь покинуть пределы королевства, пеняй на себя. Радуйся, что я не приказал вырвать твой язык, произнесший столь дерзкие слова!

Посол побледнел, однако сохранил самообладание. В исполненных достоинства выражениях он попросил, чтобы кастильский государь соблаговолил передать свой ответ письменно. Иначе повелитель правоверных может вообразить, что по воле Аллаха у него, то есть у посла, помутился рассудок. Задорно, по-мальчишески рассмеявшись, Альфонсо ответил:

– Такое одолжение я готов тебе сделать.

Когда собравшиеся стали расходиться, король попросил дона Иегуду задержаться.

– Напиши письмо на чистейшем арабском языке, – приказал он. – Только не смей ничего смягчать – тебе не удастся меня провести. Ты, возможно, обратил внимание, что я недурно преуспел в арабском. Письмо будет скреплено двумя печатями, моей и твоей.

Дон Родриг ворочался на своем жестком ложе, вконец изможденный, разбитый. Казалось, скорбь высосала из костей последние силы. Это его вина в том, что Альфонсо, словно взбалмошный ребенок, в одно мгновение разбил все, что с таким трудом сколачивалось в Бургосе. И если халиф со всеми своими неисчислимыми полчищами нагрянет теперь в Испанию, виноват будет он, Родриг. Он все взвалил на плечи Манрике, думал, что тот сумеет вразумить короля, – и вот что вышло в итоге. Ему, Родригу, давно бы следовало поговорить с королем честно и открыто.

Вся причина – в его слабоволии и нерешительности. Еще в самом начале любовной связи Альфонсо и Ракели архиепископ корил его за то, что он чужд яростного негодования, saeva indignatio, которое придает такую силу словам пророков и Отцов Церкви. Дон Мартин не зря попрекал его. Сердце Родрига находилось под обаянием рыцарской, королевской, юношески прекрасной натуры Альфонсо. И он проявлял снисходительность и понимание там, где не следовало быть снисходительным. А в последние недели он еще ужаснее запятнал свою душу. Он, каноник Родриг, втихомолку радовался тому, что король возобновил греховную жизнь в Галиане. Он надеялся, что таким образом хотя бы ненадолго, но будет отсрочено начало войны.

Как бы ему хотелось, чтобы снова вернулись минуты блаженного экстаза, в которых он прежде черпал утешение. Он постился, предавался самобичеванию. Запретил себе бывать в кастильо Ибн Эзра, отказался от бесед со своим мудрым другом Мусой. Но все это было напрасно. Благодать не снисходила. Доступ в заветное последнее пристанище был ему закрыт.

А ныне по его попустительству вся страна будет ввергнута в бессмысленное кровопролитие. Ибо только по слабодушию своему не смог он внушить дону Альфонсо более рассудительного ответа на послание халифа. Но заведи он беседу с Альфонсо, пришлось бы снова упоминать об этой его нечестивой любви к Ракели, а что тут сказать, каноник не знал и потому трусил.

Ни разу в жизни сознание собственной вины не терзало его так жестоко. В мозгу у него звучали слова Абеляра: «В те дни я изведал, что значит – страдать; что значит – стыдиться; что значит – отчаяться».

Он поднялся, ощущая неимоверную тяжесть в руках и ногах. Попытался отвлечься. Достал свою хронику, хотел немного поработать над ней. И вот перед ним лежит груда исписанного пергамента. Он перечитал первый попавшийся лист, перечитал другой. Увы, все, что сам он прежде писал с таким усердием и любовью, казалось ему пустым и никчемным; он не находил ни малейшей разумной связи между событиями, на изложение коих некогда потратил столько сил и времени. До чего же глубоко заблуждался он, столь уверенно описывая дона Альфонсо! И до чего же самонадеян человек, когда пытается обнаружить перст Божий в великих исторических событиях, а на деле не понимает даже того, что творится у него под носом!

Он достал книгу, которую ему только что прислали из Франции. Эта книга, вызвавшая много толков, называлась «L’Arbre des Batailles», «Древо сражений», а сочинил ее Оноре Бонэ, настоятель монастыря в Селонне, и речь в ней шла о смысле войны, о военном праве и военных законах.

Родриг принялся за чтение. Ничего не скажешь, приор из Селонне был честный, благонамеренный человек, неколебимый в вере. Приводя примеры из Священного Писания, он со всей решительностью определял, дозволено ли сражаться в дни церковных праздников и по воскресеньям, в каких случаях надлежит прикончить врага, в каких можно ограничиться его пленением или, например, какой выкуп пристойно требовать доброму христианину, полонившему другого доброго христианина.

Приор Бонэ не смущался никакими трудностями. Он брался за решение любых, даже самых сложных вопросов и всегда находил простые, банальные, трезвые ответы.

Вот что, к примеру, отвечал он тем, в чьих головах бродили сомнения, не противна ли война, то есть всяческая война, Божескому Закону. «Многие нехитрые люди, – разъяснял приор из Селонне, – почитают войну делом предосудительным, оттого что во время войны неизбежно творится много зла, а Бог запретил творить зло. Сие есть заблуждение, говорю я вам. Война – не зло, а доброе и правое дело. Ибо цель войны – обратить неправое в правое, покончить с распрями и учредить мир; то же самое предписывает и Священное Писание. Если на войне и совершаются дурные дела, сие происходит не из самого существа войны, а от дурного поведения отдельных людей – скажем, примера ради, когда воин чинит насилие над женщиной или поджигает церковь. Причина тому отнюдь не в существе войны, а в том, что отдельные люди неправильно ее ведут. Подобным образом обстоит дело и с правосудием, по существу коего судья обязан вершить суд беспристрастно, сообразуясь с доводами ума и силой догадки. Но ежели судья вершит неправый суд, разве можем мы по сей причине сказать: правосудие само по себе – зло? Разумеется, нет. Зло происходит не от существа правосудия, а от порочного его применения, от дурного истолкования и от неправедного судьи».

Родриг тяжело вздохнул. Однако же приор Бонэ сильно упрощает дело. Ученый каноник знал, что не все так легко подходили к этому непростому вопросу. Так, например, в первые христианские времена секта монтанистов объявила военную службу несовместимой с христианством. Каноник раскрыл трактат монтаниста Тертуллиана. «Христианин не станет солдатом, – было сказано там, – а если солдат станет христианином, ему лучше покинуть военную службу». И таких примеров было множество. Когда юный новобранец Максимилиан[134] должен был принести военную присягу, он заявил проконсулу: «Мне не позволено воевать, не позволено чинить зло, я христианин». Храбрый, побывавший во многих битвах воин Типасий[135], после того как обратился в христианство, решил бросить военную службу. Он сказал своему центуриону: «Я христианин, и я не могу дальше сражаться под твоим началом». Да и здесь, в Испании, центурион Марцелл[136] перед значками своего легиона бросил наземь меч со словами: «Отныне я не служу императору. Я служу Иисусу Христу, царю предвечному». И церковь сопричислила Максимилиана и Марцелла к лику святых.

Правда, позже, при императоре Константине, Арелатский собор[137] постановил отлучать от церкви тех, кто отказывался идти на военную службу.

Абеляр, наделенный тонким, опасным и соблазнительным умом, в своем «Да и нет» свел вместе все, что сказано в Писании за и против войны, предоставив читателю самому извлечь выводы. Но у кого достанет мудрости разобраться во всех этих противоречиях? Как можно соблюдать заветы Нагорной проповеди, не противиться злу насилием – и все-таки идти воевать? Как можно возлюбить врага своего – и все-таки его убить? Как согласовать призыв к крестовому походу с учением Спасителя: «Взявший меч от меча и погибнет»?[138]

Мысли Родрига начали путаться, страницы книг, которые он читал, вырастали до невероятных размеров, буквы кувыркались и ускользали. И вдруг они сложились в лицо дона Альфонсо. Vultu vivax – что есть, то есть. Он, Родриг, отлично видел: едва только мусульманский принц начал свою речь, под обманчиво спокойной, величавой маской Альфонсо вспыхнуло неукротимое пламя, сверкнули первые искры, а за ними вырвался наружу большой пожар, черты лица исказились под влиянием дикого злого порыва – желания нанести обиду, ударить, разрушить. Каноника охватывал ужас при одном воспоминании об этом лице.

Но и ужас, как ни странно, можно было обратить себе на пользу, почерпнуть в нем самооправдание. Получается, в решительные минуты в этом человеке, Альфонсо, всегда берет верх насильственное, жестокое начало. И здесь никто не в силах ничего сделать. Господь возложил на Родрига невыполнимую задачу, повелев ему быть духовным наставником короля.

И все же не подобало ему прикрашивать собственную вину и слабость подобными софизмами. Даже сейчас он не смеет твердить себе, что все потеряно. На него возложена миссия – наставлять Альфонсо на путь истинный, а преуспеет он в этом или нет, на то воля Божья. Он обязан повидать Альфонсо еще сегодня, сейчас же. Ибо, бросив столь отчаянный вызов халифу, король, конечно, без промедления двинется на юг.

Дон Родриг отправился в замок.

Альфонсо был весел и раскован. После того как он истинно королевским жестом выпроводил мусульманского принца, на него снизошло ощущение легкости и свободы. Он послушался своего внутреннего голоса, и теперь конец томительному ожиданию. Война, его война, уже на пороге. Альфонсо переполняла бодрая, истинно королевская уверенность.

Правда, его немного смущал озабоченный вид ближайших советников. Когда-то подобное выражение бывало написано на лицах воспитателей, если те не одобряли поведения Альфонсо, коронованного мальчишки, но не смели его одернуть. Вот и добрый друг Родриг заявился и тоже, разумеется, не согласен с его ответом халифу.

А впрочем, оно, пожалуй, даже хорошо, что Родриг пришел именно сейчас. Рано или поздно необходимо было объясниться, да и о том, что произошло в Галиане, Альфонсо давно уже собирался поговорить с другом, по-отечески о нем заботившемся. Для объяснения и оправдания трудно подыскать лучшую минуту, чем сейчас, когда на душе так привольно и хорошо.

Мгновенно решившись, он без долгих предисловий и без прикрас рассказал обо всем, что случилось между ним, Ракелью и ее отцом, а главное – что еврей куда-то увез ребенка и что он, Альфонсо, так и не успел его окрестить.

– Сия вина лежит на мне, друг мой и отец, – сказал он, – но, сознаюсь тебе откровенно, она не слишком гнетет меня. Завтра я выступаю в поход, он будет длиться недолго, и я возвращусь домой очищенным от греха. И тогда я окрещу не только сынишку, но и Ракель приведу на путь спасения. После победы у меня появятся новые силы, я в том уверен.

Родриг воображал, что ребенок находится в Галиане, что отец его каждый день видит, берет на руки – и все еще лишает благодати крещения. Узнав, что это не так, он вздохнул с облегчением. Очевидно, король даже не сознавал, сколь велика его вина, и Родриг снова вспомнил глубокое замечание Абеляра, впрочем способное ввести в соблазн: «Non est peccatum nisi contra conscientiam», то есть «Грешен лишь тот, кто сознает, что поступает против совести». И Родриг снова, вопреки собственной воле, вошел в положение короля, понял его.

Выслушав рассказ Альфонсо, каноник уже меньше скорбел из-за творимого в Галиане нечестия, но тем больше возмущало его непостижимое легкомыслие, с каким Альфонсо говорил о близкой войне. Сей король, коего сам Господь наделил светлым разумом, прикидывался слепым, делал вид, будто уверен в скорой, молниеносной победе, и не желал признать, какую чудовищную опасность навлек он на страну. Каноник, против своего обыкновения, обратил к нему резкие и строгие слова:

– Ты сам себя обманываешь, король Альфонсо. Война не смоет с тебя грехов. И это не священная война. Ты с самого начала запятнал ее своей преступной вспыльчивостью и высокомерием.

Альфонсо пристально посмотрел на священника, стоявшего перед ним, на его изможденное тело, на его белые малосильные руки, никогда не вынимавшие меча из ножен, никогда не натягивавшие тетивы. Однако, закованный в броню горделивой самоуверенности, он скорее удивлялся, чем гневался на своего друга Родрига, внезапно раскипятившегося.

– В делах военных и рыцарских ты слишком мало сведущ, отец мой, – ответил он и добавил любезно, хоть и с видом превосходства: – Видишь ли, я не мог допустить, чтобы этот обрезанный потешался надо мной в моем собственном замке. Это внутренний голос подсказал мне, что надо одернуть его покруче.

– Внутренний голос! – негромко, но с жаром возразил каноник – дерзкая самонадеянность короля наконец-то пробудила в нем то яростное негодование, о котором настойчиво твердил ему дон Мартин. – Внутренний голос! Всякий раз, как ты позволяешь преступному высокомерию одержать верх над собой, ты ссылаешься на свой внутренний голос! Раскрой глаза и посмотри, что ты наделал! Халиф достаточно ясно дал тебе понять, что не собирается вмешиваться в войну. Он протянул тебе руку, а ты на нее плюнул. Ты сам прикликал в свою страну африканские полчища, неисчислимые, как песок морской, и все из чистого тщеславия и заносчивости. Ты прикликал в свою страну четырех всадников Апокалипсиса. Ты вел себя так, словно крестовый поход – это не более чем рыцарская забава, турнир. Ты и договор с Арагоном нарушил, едва успев подписать его. Ты привел всю Испанию на край бездны. – Худой, изнуренный каноник стоял грозно выпрямившись. В его глазах, обычно таких спокойных, светились негодование и ярость.

Альфонсо был озадачен этим внезапным приступом святого гнева. Но он тотчас вновь обрел под ногами твердую почву – свою неколебимую уверенность. Его ясные глаза все так же прямо смотрели в гневные очи каноника. Он усмехнулся, затем засмеялся громким, злобным смехом.

– Маловато у тебя упования на Господа, хоть ты и священнослужитель, – издевательски заметил он. – Сотни лет неверные имели над нами преимущество, но, несмотря на то, наш Господь помогал пядь за пядью вернуть нашу землю. Ты в таком отчаянии, будто мы стадо баранов. Но у меня на юге хорошие крепости, и со мной мои рыцари из ордена Калатравы. У меня сорок тысяч рыцарей, даже и без Арагона. Хочешь помешать мне сравняться в отваге с моими отцами и дедами? Хочешь, чтобы я полагался на хитрости и уловки, а не на свой добрый меч?

Самоуверенный, неукротимый, рыцарственный – таким стоял король перед доном Родригом, и тому показалось, что из-за лица Альфонсо выглядывает лицо Бертрана, поющего свои яростные песни.

– Не богохульствуй! – прикрикнул на него каноник. – Разве ты рыцарь, выехавший на поиски приключений? Ты король Кастилии. Твои крепости! Ты убежден, что они выдержат натиск осадных машин халифа? Твои сорок тысяч рыцарей! Говорю тебе – они полягут в сражении с ордами мавров. Опустошения, пожары, побоища – вот что ждет твою страну. Твое королевство рухнет. И вина падет на тебя. Благодари Бога, если тебе удастся удержать Толедо.

Пророческое негодование священнослужителя вселило страх даже в Альфонсо. Он молчал. А Родриг все продолжал говорить:

– Твой добрый меч! Не забудь, что меч короля должен подниматься по воле Бога. Ты возомнил, будто ты владыка над миром и войной. Не забывай, что война эта провозглашена и дозволена лишь как война Божия. И ты в этой войне то же, что и последний из твоих обозников: раб Божий.

Альфонсо успел подавить непонятное чувство ужаса. С прежней беспечностью и холодным высокомерием он ответил:

– А ты, священнослужитель, не забывай, что сам Господь отдал мне в лен Кастилию и Толедо. Господь – мой сюзерен. Я не раб Божий, я Божий вассал.

Королю хотелось поскорее уехать из Толедо. Озабоченные лица советников, как и речи дона Родрига, проникнутые негодованием и святостью, испортили ему всю радость от столь рыцарственного ответа халифу. Он решил, что лучше на другой же день отбыть на юг. Орденские рыцари в крепостях Калатрава и Аларкос поймут его лучше, чем все эти сановники.

Последнюю ночь перед тем как тронуться в путь, Альфонсо провел в Галиане. Он был в самом жизнерадостном настроении, чрезвычайно милостив, ни в чем не упрекал Ракель. Гордо расхаживая по комнате, он похвалялся своим ответом халифу. Потянулся, высоко вскинул руки.

– Я долго пребывал в бездействии, но еще не заржавел, нет! Теперь ты наконец-то поймешь, кто он, твой Альфонсо. Поход будет короткий и победоносный, я это нюхом чую. Только не уезжай в Толедо, моя милая Ракель. Оставайся здесь, в Галиане, обещай мне это. Ждать тебе придется недолго.

Полулежа на подушках, оперев голову на руку, Ракель смотрела и слушала, как Альфонсо шагает из угла в угол, рассказывая о великих деяниях, кои намерен совершить.

– Впрочем, – заметил он, – весьма возможно, я еще до окончания войны попрошу тебя приехать ко мне в Севилью. Ты мне сама покажешь свой город. А заодно сама выберешь из моей добычи все, что тебе полюбится.

Она невольно уронила руку, которой подпирала голову, а сама приподнялась в подушках – от его речей у нее по коже побежали мурашки. Альфонсо с беспечной жестокостью нарисовал ей картину Севильи, ее родного города, который он хотел взять приступом, растоптать, чтобы потом прогуляться с ней по развалинам.

– Вдобавок моя победа наконец-то докажет тебе, чей Бог – Бог истинный, – весело продолжал он. – Прошу тебя, не отвечай, сегодня не надо спорить. Это праздничный день, и я хочу, чтобы мы были вместе, чтобы ты разделила мою радость.

Она взглянула прямо на него своими большими голубовато-серыми глазами. Подвижное лицо и вся ее поза выражали неприятное изумление, неодобрение, отпор.

Он прервал свою речь, почувствовав, как между ними выросла незримая преграда. В молчании Ракели ему послышались недавние упреки дона Родрига. Из яростного полководца-триумфатора он мигом превратился в великодушно милующего.

– Не беспокойся, твой Альфонсо не будет жесток к побежденным, – поспешил он заверить ее. – Мои новые подданные получат милосердного повелителя. По мне, так пусть себе дальше молятся своему Аллаху и своему Мухаммаду, я не стану им мешать. – В голову ему пришла новая великодушная мысль: – А из мусульманских рыцарей, которых возьму в полон, я тысячу отпущу без выкупа. И выбрать их, пожалуй, предоставлю Алазару, ему это будет приятно. И я честь по чести приглашу их участвовать в большом турнире, который устрою в ознаменование победы.

Ракель не могла устоять против его блистательного, феерического натиска. Таков уж он был, ее Альфонсо, исполненный безрассудной отваги, думающий только о победах и никогда об опасностях и все еще такой молодой. Он истинный рыцарь, воин, король. И она его так любила! И была благодарна, что последнюю ночь перед тем, как выступить в поход, он проводит с нею.

Все было как бывало прежде. Вечерняя трапеза прошла весело. Он, хоть и не злоупотреблял вином, выпил чуть больше обычного. И даже принялся петь, что, вообще-то, позволял себе, только когда был один. Песни были воинственные. В числе прочих – знаменитая песнь Бертрана «Люблю, в своей отваге, осаду сильных крепостей…»[139].

– Жаль, что ты упустила возможность взглянуть на моего друга Бертрана, – заметил он. – Это достойный рыцарь, лучший из всех, кого я знаю.

После трапезы Ракель удалилась к себе, как было у них и раньше заведено. Она по-прежнему стыдилась раздеваться у него на глазах. Потом он вошел к ней в опочивальню, и все было так же, как в первые их месяцы в Галиане: желание уничтожиться один в другом, слияние, блаженство.

Позже, усталые и счастливые, они еще немного поболтали. Он, на сей раз не приказывая, а скорее упрашивая, повторил:

– Останься здесь, в Галиане, на время моего отсутствия. Навещай своего отца, навещай так часто, как тебе захочется, но не переселяйся надолго к нему в кастильо. Живи здесь. Здесь твой дом, наш дом. Hodie et cras et in saecula saeculorum[140], – святотатственно добавил он.

Она с улыбкой повторила, уже в полудреме:

– Здесь мой дом, наш дом, in saecula saeculorum. – И подумала: «Когда я усну, он уйдет. Жаль, что я сама установила такой порядок. Утром мы позавтракаем вместе. А потом он умчится на свою войну. Но прежде, сидя в седле, еще раз наклонится ко мне, и там, где дорога дает изгиб, еще раз оглянется на меня». Ракель лежала, закрыв глаза. Больше она ни о чем не думала – она заснула.

Альфонсо, заметив, что она уже спит, не ушел сразу, полежал еще немного. Потом поднялся с ложа, потянулся, зевнул. Накинул халат. Взглянул на женщину, лежавшую с закрытыми глазами и тихо улыбавшуюся во сне. Долго приглядывался к ней, как к чему-то постороннему – дереву или животному. С недоумением покачал головой. Неужели это она, та, что несколько минут назад дарила ему неимоверное счастье, какого доселе не дарила ни одна женщина? Теперь на душе было странно и неловко, он был почти смущен тем, что они здесь вдвоем, в этой комнате, и он разглядывает ее, нагую, спящую. В помыслах своих он был уже в Калатраве, со своими рыцарями.

До того как снова переспать с ней, он думал, что на рассвете ускачет в Толедо, наденет доспехи – да, самые настоящие, боевые доспехи – и еще ненадолго завернет в Галиану. Облаченный в латы, опоясанный своим добрым мечом Fulmen Dei – таким распрощается он с Ракелью. Теперь он отказался от этой мысли.

На другое утро Ракель ожидала, что он придет проститься. В ее душу тоже вселилась радостная отвага. Она надеялась – все будет хорошо.

Она представляла себе, как пройдет утро расставания. Альфонсо, еще в домашнем платье, позавтракает с ней. Потом наденет доспехи. Потом сядет на коня и ускачет прочь, и ей позволено будет пережить тот великий, блаженный, душераздирающий миг, о котором сложено немало песен: отправляясь на войну, возлюбленный нагнется с коня, поцелует ее, махнет ей рукой.

Она терпеливо ждала – сначала радостно, потом с легким страхом, и страх ее все возрастал.

Наконец она спросила слуг, где дон Альфонсо?

– Прошло уже несколько часов, как король, наш государь, ускакал прочь, – ответил садовник Белардо.

Глава 4

Халиф Якуб аль-Мансур был далеко не молод, здоровьем похвастать уже не мог и охотно дожил бы свой век в мире и покое. Он всего-навсего считал, что должен напомнить королю Кастилии о существовавшем договоре. Но о характере кастильского короля он был немало наслышан, а потому с самого начала опасался, что его напоминание вряд ли пойдет на пользу. И все же столь безрассудного и дерзкого ответа он не ожидал. Вопиющая наглость сего необрезанного показалась халифу, человеку глубоко верующему, своеобразным знамением с небес: Аллах повелевает ему, Якубу аль-Мансуру, перед смертью еще раз обнажить меч, дабы покарать неверных и распространить ислам.

Первым делом он распорядился снять с письма Альфонсо десять тысяч копий и разослать их во все концы своего обширного государства. Да ведают все подначальные ему народы – альмохады, арабы, кабилы, – как подло оскорбил повелителя правоверных сей христианский король. Особо назначенные глашатаи читали письмо на базарах, а в завершение выкрикивали слова Корана: «Так говорит Аллах, всевышний и всемогущий: Я восстану на них и развею их, как прах в пустыне, при помощи воинств Моих, подобных коим еще не видывал свет. Я повергну их в глубочайшую бездну и уничтожу».

Ревность к вере сплотила все страны западного ислама. Даже непокорные племена Триполитании, позабыв свою распрю с халифом, были готовы принять участие в священной войне.

В мусульманском аль-Андалусе все ликовали, ведь помощь халифа была обеспечена. К тому же халиф поставил командовать всем мусульманским войском андалусца Абдуллу бен Сенанида, опытного полководца.

В девятнадцатую неделю 591 года от хиджры – бегства пророка из Мекки в Медину – Якуб аль-Мансур выступил из своего лагеря в Фесе и присоединился к войскам, уже стоявшим на южном побережье пролива. Его сопровождали наследник престола Сид Мухаммад[141] и два других его сына, великий визирь, четыре тайных советника, два придворных лекаря, а кроме того, хронист Ибн Яхья.

Переправу халиф назначил на двадцатый день месяца раджаба. Первыми погрузились на корабли арабы, затем – себеты, масамуды, гомарейцы, кабилы, за ними последовали лучники-альмохады; последними переправились полки личной гвардии халифа. Милостью Аллаха переправа благополучно завершилась в течение трех дней, и огромная армия раскинула военные лагеря по всей аль-Хадре, от Кадиса до Тарифы.

В ознаменование того, что он ступил на андалусскую землю, халиф решил устроить небывалое зрелище. С незапамятных времен в западной части пролива, прямо перед Кадисом, из волн морских вздымалась грандиозная колонна. Она была увенчана огромной золотой статуей, видной на много миль окрест. Статуя изображала человека, простершего правую руку к проливу, а в руке он держал ключ. Римляне и готы называли это сооружение Геркулесовыми столпами, мусульмане же – кадисским идолищем. Как его кто ни называл в течение тысячелетий, все одинаково боялись этого грозного, сверкающего, загадочного существа, Золотого человека, и не смели к нему приблизиться. Ныне халиф приказал низвергнуть истукана. С ужасом, затаив дыхание, смотрели с берега десятки тысяч людей, и вот обрушились первые удары. И надо же! Грозный золотой истукан не сумел дать достойного отпора – он рухнул, и толпа завопила с диким восторгом: «Велик Аллах, и Мухаммад пророк его!»

Халиф прибыл в Севилью. Дабы оказать честь городу, коему, несмотря на договор о перемирии, нагло угрожал король неверных, Якуб аль-Мансур распорядился выстроить минарет при главной мечети. Все чертежи разработал прославленный зодчий Джебер. Высокая стройная башня должна была аллегорически изображать победу ислама над ложной верой. Халиф приказал, чтобы при строительстве замуровали в кладку все статуи и барельефы, которые еще сохранились от римских и готских времен. Решено было украсить минарет золотом с поверженного кадисского идолища, а кроме того, всем золотом и серебром, какое получится при переплавке трофейной церковной утвари.

Якуб аль-Мансур сам заложил первый камень в основание минарета. Подобно тому как падение Золотого человека наполнило ликованием многие тысячи сердец, так и теперь неисчислимые тысячи ликовали при виде того, как закладывается башня, которая должна вознестись в небо на невиданную доселе высоту, ради вящей славы Аллаха.

Тем временем дон Альфонсо чувствовал себя в Калатраве совершенно счастливым. Здесь все были в восторге оттого, что король так смело одернул зарвавшегося халифа, и бурно радовались войне. Воинственное начало Ордена взяло верх над его духовным началом. Рыцари приветствовали Бертрана де Борна как своего великого брата и товарища. «A lor, a lor! Напирай, руби!» – этот клич громко звучал в их ушах, даже когда они спали.

Добрые, веселые товарищеские отношения вновь установились между доном Альфонсо и архиепископом. Храброго священнослужителя весьма огорчало, что до сих пор он не мог высказать Альфонсо свое справедливое христианское, рыцарское мнение насчет блуда с еврейкой. Зато теперь он с прежней откровенностью признался:

– Твой любимый английский тесть скончался как раз вовремя. Потому что, скажу тебе честно, мой дорогой сын и друг, дольше я бы не стал безропотно сносить твое непотребное житье в Галиане. Я вынужден был бы просить Святейшего отца отлучить тебя от церкви – пускай бы я и сам умер с горя, когда бы тебе возгласили анафему! Я уже сочинял письмо к Святейшему отцу. Но сейчас все это отодвинулось так же далеко от нас, как языческое прошлое наших предков. Теперь я, можно сказать, собственными очами вижу, как любовный жар испаряется из твоего сердца под воздействием сурового зова войны.

Он разразился громовым смехом. Альфонсо тоже рассмеялся – звонко, молодо, добродушно.

Лазутчики приносили вести о численности мусульманского войска. У неприятеля – пятьсот раз по тысяче воинов, так передавали лазутчики. Ходили толки и о страшном новом оружии, которое привез с собою халиф: о гигантских осадных башнях, о катапультах, способных метать огромные каменные глыбы, о погибельном греческом огне. Но рыцари оставались непоколебимы. Они уповали на свои неприступные крепости, на своего Сант-Яго, на своего короля.

Альфонсо пришла в голову смелая мысль. Кругом все были твердо уверены: раз уж мусульмане имеют огромное численное превосходство, христианам пока остается помышлять лишь о том, как бы оборонить собственные крепости. А что, если попробовать по-другому? Что, если дать бой врагу в открытом поле? Такая затея выглядела безрассудной, но именно по этой причине она могла увенчаться успехом. Южнее Аларкоса лежит та местность, равнина Арройос[142], которую он изучил лучше, чем кто-либо другой, он знает все ее преимущества и западни. Почему бы ему, дону Альфонсо, не выиграть второе сражение под Аларкосом?

Он поделился своим замыслом с Бертраном и архиепископом. Дон Мартин, который обычно был скор на ответ, на этот раз уставился на него разинув рот. Но потом пришел в восторг.

– Древний Израиль, – воскликнул он, – был малой кучкой по сравнению с бесчисленными толпами ханаанеев, мадианитян, филистимлян, и все-таки он побил и истребил их! Должно быть, Господь воинств указывал сынам Израилевым столь же выгодные места для битвы, как твоя равнина Арройос.

Бертран же ответил уверенно и бодро:

– В этом сражении, государь, полягут многие твои воины, но неверных поляжет еще больше.

Молодые рыцари, когда Альфонсо изложил им свой замысел, сначала были удивлены, более того, пришли в смущение, которое, однако, тут же сменилось восторгом. Посвящать в свои планы других военачальников, умудренных и обремененных годами, король не стал.

Донья Леонор задержалась в Бургосе дольше, чем рассчитывала. Отсюда ей проще было воздействовать на грандов Северной Кастилии, на арагонских королевских советников, ведь их нужно было постоянно тормошить, чтобы они поторопились собрать войска в помощь Альфонсо. Она сгорала от нетерпения: лишь бы Альфонсо поскорее выступил в поход! С тех пор как она поняла, что горячечное греховное влечение к еврейке овладело им не на шутку, ревность ее не засыпала ни на миг. Только война, одна война способна исцелить Альфонсо от адского наваждения.

Затем – Альфонсо сам сообщил ей это известие – донья Леонор узнала, как решительно обошелся он с кичливым мусульманским принцем, приказав ему убираться назад к халифу, да поскорее. Первым ее чувством была безудержная радость: война начинается! Но тотчас же она осознала всю меру опасности, проистекавшей из подобной смелости. «Поражение, – подумала она, – нас ждет поражение. Возможно, не полный крах, не сокрушение всего королевства, но все-таки поражение». Несмотря на гнев и тревогу, эта мысль доставила ей мрачную радость. В мозгу Леонор прочно засело то, что сказала матушка-королева о благодетельных последствиях поражения. Поражение приумножает силу, подогревает решимость, поражение открывает десятки новых возможностей. У доньи Леонор становилось как-то странно и щекотно на душе, когда она думала о поражении.

Она немедленно отправилась в Толедо. «Поезжай в Толедо», – наказывала ей мать. Преступно безответственное поведение Альфонсо с мусульманским послом только увеличило любовь доньи Леонор. Но к ее горячей тоске по Альфонсо примешивалась торжествующая и мрачная мысль: поражение неизбежно. А значит, с той, другой, будет покончено. Actum est de еа[143], ей конец.

В Толедо она короля уже не застала, но у нее был предлог, чтобы последовать за ним на юг. Дело в том, что дон Педро, как и было задумано, уже вторгся в валенсийские владения и теперь не спешил посылать свои войска на помощь дону Альфонсо до установленного по уговору срока, так как не желал ослаблять свой собственный натиск на столицу Валенсии. Однако Леонор удалось выманить у дона Педро обещание: он пришлет десять тысяч солдат самое позднее через полтора месяца, а восемьсот солдат выставит немедленно, чтобы доказать свою добрую волю. Леонор собственнолично отправилась в Калатраву, чтобы сообщить королю эту отрадную новость.

Он выехал ей навстречу, чтобы оказать вежливый прием. Она не скрывала, как рада снова видеть его таким. Здесь, в окружении своих рыцарей, в стенах суровой крепости Калатравы он стал прежним Альфонсо, тем Альфонсо, которого она любила.

С сияющей улыбкой рассказывала она, как трудно было уговорить дона Педро, чтобы тот в ближайшие недели прислал подкрепление. Альфонсо сердечно поблагодарил ее. Однако промолчал о том, что такое известие ему не слишком по душе. Его план действий – встретить войска халифа в открытом поле – тем временем созрел. Если теперь все будут знать, что совсем скоро прибудет подкрепление из Арагона, его советники и начальники отрядов станут упорствовать, они не поддержат его замысел.

Великий магистр Нуньо Перес, человек немолодой и степенный, вместе с доном Манрике де Ларой пришел к королеве. Несмотря на скрытничанье дона Альфонсо, его планы получили огласку – и внушили беспокойство тем из его друзей, кому была присуща осмотрительность. Оба пожилых рыцаря подробно объяснили королеве, насколько рискованную затею измыслил король и насколько важно дождаться отрядов из Арагона. Они просили королеву: пусть она попытается отговорить дона Альфонсо от его намерения.

Донья Леонор испугалась. В стратегии она ничего не понимала и понимать не хотела – между нею и Альфонсо было что-то вроде молчаливого соглашения: она принимает участие в государственных делах, но не вмешивается в дела войны. Однако на сей раз речь шла о существовании Кастильского королевства, и она это понимала. Она хорошо помнила, как Альфонсо, вопреки предостережениям своих советников, напал на Севилью. И она чувствовала, она была уверена: Альфонсо и теперь будет настаивать на своем дерзком плане. Разум внушал ей, что необходимо как можно тверже поговорить с Альфонсо. Но ей так не хотелось его рассердить, не хотелось приставать с непрошеными советами. К тому же где-то глубоко в мозгу копошилась злая, щекочущая мысль: поражение!

Любезно, однако с достоинством истинной королевы ответила она озабоченным вельможам: в вопросах стратегии она ничего не смыслит, за все эти годы они с Альфонсо ни разу не говорили о подобных вещах; она преклоняется перед его военным гением, и не пристало ей, королеве Кастилии, мелочными сомнениями смущать короля, своего супруга, который преисполнен отваги и благочестиво уповает на собственные силы.

В крепости она провела два дня и две ночи. Для нее спешно обустроили отдельное роскошное помещение, ибо обычай возбранял супруге спать в одном доме с Альфонсо. Предполагалось, что крестоносцы воздерживаются от общения с женщинами, хоть мало кто из рыцарей считался с этим запретом. Вот и донья Леонор, когда они поужинали вдвоем с Альфонсо, думала: он останется с нею. Но тот ласково молвил: «Спокойной ночи!», поцеловал ее в лоб и вышел. Точно так же было и во второй вечер.

Донье Леонор пора было возвращаться в Толедо. Альфонсо снова добрый час сопровождал ее верхом.

Расставшись с ним, она погрузилась в размышления и почти не участвовала в беседе придворных, ехавших рядом. Вскоре она приказала подать паланкин, хоть и была отличной всадницей.

Она сидела в паланкине, устало смежив веки. Ее Альфонсо с головой ушел в труды войны, и вообще он не из тех мужчин, которые занимаются любовью второпях, между делом. Не стоит думать, будто он ею пренебрег. Нет, нет, это не воспоминание о еврейке внушило ему сдержанность.

В Толедо она часто думала о той, о еврейке. Там соперница находилась совсем близко, и не думать о ней было нельзя. Соперница спокойно посиживала себе где-то внизу, во дворце за городскими стенами. Какая дерзость и какая глупость! Ведь город Толедо со всеми окрестностями сейчас подвластен королеве, донье Леонор, и стоит ей только захотеть… Раньше она всего этого не сознавала отчетливо, скорее чувствовала, а вот сейчас, возвращаясь в Толедо, осознала. Сейчас, когда она сидела в паланкине, мысли невольно возвращались к еврейке. Леонор припоминала ее лицо, фигуру, движения. Воображала себе Ракель раздетой. Сравнивала с собой. Она, Леонор, неплохо сохранилась, это признала даже королева Эллинор, которая в таких вопросах судила строго и придирчиво. И явно не в том было дело, что соперница лет на десять-двенадцать позже ее, Леонор, вылезла на свет из материнской утробы. Нет, не тем привлекла она Альфонсо. Все это колдовство, горячечный бред, злая напасть. Когда Альфонсо окончательно станет самим собой – а это обязательно произойдет после великой битвы, которую он замышляет (и не важно, что впереди – победа или поражение), – он позабудет еврейку. Она, Леонор, была бы дурой, если бы послушалась двух старых грандов и стала отговаривать Альфонсо от его вожделенной битвы.

Нет, она не такая дура. Она умна, молода, красива, она уверена в успехе своего замысла.

Лазутчики донесли, что мусульмане тремя колоннами движутся на северо-восток. Дольше ждать было нельзя, Альфонсо обязан был раскрыть советникам и полководцам план сражения.

Он созвал военный совет и с воодушевлением изложил свой план. Он хочет выступить навстречу неверным и расположиться станом на равнине Арройос. В этой местности, изрезанной глубокими руслами высохших горных потоков, он некогда дал сражение, стяжавшее ему лавры победителя и подарившее крепость Аларкос. Никто в Испании не знает эту местность так же хорошо, как он. В смелых, убедительных выражениях объяснял он, как принудит халифа занять более низкую часть плоскогорья, как значительная часть вражеских сил будет оттеснена в непроходимые заросли кустарников, в лес; это произойдет именно потому, что войско халифа так велико. Альфонсо был уверен в победе. А когда они победят, перед ними будет открыта дорога в южный Андалус – в Кордову, Севилью, Гранаду. Глядишь, война окончится, едва успев начаться.

Молодые рыцари с восторгом одобрили его план.

Старый дон Манрике почтительно, притом настойчиво предостерег короля. Дескать, давать бой в открытом поле, когда неприятельские силы так велики, – затея рискованная. И если решительной победы не будет, можно потерять и Толедо. Опытный в ратном деле барон Вивар поддержал Манрике.

– Твоему величеству угодно было, – сказал он, – вложить много сил и умений, чтобы сделать крепости Калатраву и Аларкос самыми надежными на всем полуострове. Под защитой их стен мы можем спокойно дождаться прибытия союзников. Мусульманским полчищам по причине их многочисленности трудно будет раздобыть достаточно провианта, а потому за время осады их воинство изрядно поредеет. Тем временем подоспеют арагонцы, и тогда численное превосходство мусульман будет не столь уж подавляющим. Вот тогда, государь, можно решиться и на битву в открытом поле, если будет на то воля Божия.

Морщины на лбу дона Альфонсо стали еще глубже. Умом он не мог не признать, что доводы Манрике и Вивара основательны. Но отсиживаться за стенами крепости и ждать, пока на выручку придет арагонский хлыщ, просто невыносимо. Он, Альфонсо, не позволит, чтобы у него украли часть победы.

– Мне небезызвестно, – ответил он, – что разумный полководец избегает вступать в бой с неприятелем, который в три, а то и в пять раз превосходит его числом. Но я не могу в бездействии наблюдать, как враги занимают нашу страну. Во мне вся кровь кипит. Война – не игра в шахматы, война – это турнир. Здесь все решают не ухищрения рассудка, а сила духа, благочестивое сердце. Настоящий полководец нюхом угадывает, где дать сражение. Равнина Арройос – вот мое поле битвы.

Рыцари бурно приветствовали такую речь.

Однако старый магистр Ордена, дон Нуньо Перес, возразил королю:

– Если полчища неверных так многочисленны, как доносят наши разведчики, кастильскому войску не устоять без поддержки союзников. Дождись арагонцев, государь!

Альфонсо надоело выслушивать поучения своих стариков-военачальников. Они еще малодушнее, чем каноник Родриг.

– Не буду я ждать, дон Нуньо, – заявил он. – Поймите же! Как могу я смириться с тем, что обрезанные осадят Аларкос, сей Аларкос, сию крепость, которую я сам присоединил к королевству. Я и без арагонцев управлюсь.

Но дон Манрике все еще продолжал настаивать:

– Сперва надо хотя бы гонца послать к дону Педро! Если трактовать твой договор с Арагоном с мелочной дотошностью, вывод один: ты обязан ждать.

– Я не мелочен, – резко отвечал ему дон Альфонсо, – и король Арагона тоже не настолько мелочен. Он рыцарь-христианин. Мне незачем испрашивать у него разрешение! – И прибавил уже спокойнее: – Я отдаю должное вашей рассудительности, но думать обо всем этом сейчас некогда. Пусть воинов у халифа в три раза больше, чем у нас, пусть даже и в пять раз больше – но правда на нашей стороне, и с нами всемогущий Бог. И мы дадим бой на равнине Арройос.

Теперь, когда решение было принято, все, и даже те, кто раньше сомневался в плане короля, рьяно занялись приготовлениями к битве. Лагерь был разбит на высокой равнине, выбранной доном Альфонсо. Шатры выстроились по отлогому склону горы, с тыла защитой им служили горные кручи, а с флангов – арройосы, которые и дали название этой местности, – глубокие овраги, русла горных потоков, летом пересохшие; в оврагах там и сям пышно цвели белые и красные олеандры.

Мусульманская армия тем временем продвигалась в хорошо продуманном порядке, короткими равномерными маршами. Когда расстояние сократилось до двух дней пути, нетрудно было высчитать, что решающая битва произойдет девятнадцатого июля, по мусульманскому исчислению – девятого шаабана.

А девятый день шаабана, между прочим, приходился на субботу.

Это обстоятельство крайне удручало еврейских солдат дона Альфонсо. Их было три тысячи, и они не без угрызений совести согласились пойти на войну. Они знали, что на военной службе им иногда придется вкушать запретную пищу, придется в субботний день выполнять запретную работу. Но сражаться в субботу – это уж слишком, в древние героические времена иудейские солдаты предпочитали умирать от руки греков или римлян, лишь бы не идти на брань в субботний день. Правда, теперь законники альхамы, сославшись на когда-то принятую синедрионом формулу освобождения от обетов – мутар лах, «отпускается тебе», – освободили иудеев-добровольцев от обязанности соблюдать день субботний и воздерживаться от недозволенной пищи. Однако такое отпущение давалось только на крайний случай. Был ли сейчас именно такой случай? Обязательно ли давать сражение в субботу?

Евреи отправили к дону Альфонсо переговорщиков во главе с доном Симеоном бар Аббой, родственником Эфраима. Случись такое, что солдаты-иудеи, объяснил королю Симеон, без крайней нужды отступятся от священных обетов, они прогневают Бога и навлекут поражение на себя и своих соратников-христиан. Посланцы с подобающей почтительностью спросили короля: нельзя ли избрать другой день для битвы?

Альфонсо похлопал по плечу дона Симеона и отвечал с покровительственной улыбкой:

– Я знаю, вы храбрые воины. И я охотно исполнил бы вашу просьбу. Но поймите, оттянуть битву больше чем на день все равно не удастся. Выходит, мне придется сражаться в воскресенье. Тогда будут недовольны ваши соратники-христиане, а их ведь гораздо больше. Ничего не поделаешь, дадим сражение в субботу. Однако все мы помолимся, чтобы ваш Бог отпустил вам сей грех.

Благочестие евреев заставило короля призадуматься. Он решил посоветоваться с доном Мартином, нельзя ли принять какие-то меры, дабы обеспечить себе и своему войску милость Всевышнего Господа. Архиепископ читал ту самую книгу приора Бонэ, «Древо сражений». Там был один мудрый совет: в день битвы следует соблюдать пост, ибо славный рыцарь царь Саул, перед тем как обрушиться на врагов, грозил покарать смертью всякого, кто до захода солнца приступит к еде или питью. Архиепископ предложил солдатам-христианам в день битвы воздержаться от пищи. А чтобы они не ослабели, пускай король, наш государь, распорядится накормить их как можно сытнее накануне вечером. Дон Альфонсо последовал этому совету.

Дон Мартин, в свой черед, повсюду разослал гонцов с наказом: утром в день битвы надлежит звонить во все колокола – во всех церквах Толедо и во всех селениях от Аларкоса до Толедо.

Вечером восемнадцатого июля король стоял на возвышенности, с которой он собирался на следующий день руководить ходом сражения, и озирал свой и вражеский станы. Ниже, на скате плоскогорья, расположилось лагерем войско халифа. Походных шатров было не пересчитать, они теснились один к другому, и не было им конца. Альфонсо и его военачальники знали: там, где лес закрывает горизонт, вражеский лагерь загибается и уходит далеко на запад. Приложив козырьком руку к глазам, король молча смотрел в вечереющую даль, на неприятельский лагерь.

Военачальники поскакали назад, в ставку, со всех сторон приветствуемые радостными выкриками: это были голоса солдат, радовавшихся обильной еде.

Прискакав, рыцари уселись за трапезу в походном шатре короля, сиявшем золотом и пурпуром. Снаружи шатер был украшен вымпелами и стягами, внутри – роскошными коврами, ибо пышность пристала войне, благороднейшему занятию короля и рыцаря. Настроение было приподнятое, все ели и пили вдоволь. Бертран пел самые пламенные из своих песен.

Но разошлись рано – надо было выспаться и набраться сил для завтрашней битвы.

Отрадные мысли и образы витали в голове засыпающего короля. С ним была Ракель, он ей подробно объяснил свой план сражения. Ясно доказал: можно так расставить небольшое по численности войско, что победа над мощным врагом будет обеспечена. Рассказал ей, каким ему видится дальнейший ход войны. Разбив армию халифа, он легко дойдет до морских берегов. И тогда заключит мир. Побережье и Гранаду он готов оставить халифу, зато он принудит этого злополучного обрезанного расстаться с Кордовой и Севильей. Севилью он сделает графством, самым большим графством во всем королевстве, а титул графа Севильского пожалует своему малышу, бастардику Санчо.

До его слуха доносились негромкие окрики ночных стражей. Внутренний голос твердил королю: завтрашний день будет великим днем, завтрашний день, девятнадцатое июля – какого года? Он старался вспомнить, но не мог: испанское летоисчисление мешалось у него в мозгу с летоисчислением других христианских стран, и он сердился на то, что поддержал хлюпика Родрига в споре с доном Мартином, своим закадычным другом. Но тут его досаду заглушил перезвон колоколов и торжественное, ликующее пение: пели «Te Deum»[144], славя его победу, и он сладко задремал под победный благовест.

Проснулся он тоже под колокольный звон. Ибо еще до восхода солнца, как и велел архиепископ, в каждой церкви – от Аларкоса до Толедо – ударили во все колокола.

Как только взошло солнце, для солдат отслужили святую мессу. Многие захотели принять причастие перед боем. Затем, с большой торжественностью и благоговением, вручили отдельным дружинам реликвии, которые должны были сопутствовать им в сражении. Самая драгоценная, чудотворная реликвия принадлежала калатравским рыцарям – Крус-де-лос-Анхелес, Ангельский крест, который таинственным образом был доставлен Альфонсо Третьему двумя небесными пилигримами. В каждом отряде рыцари и солдаты, преклонив колени, целовали свою реликвию.

В лагере мусульман тоже звучали слова молитв. Там священнослужители и начальники возглашали перед полками стихи из Корана: «О вы, которые уверовали! Укрепите сердца ваши и возвеселитесь духом! Не бойтесь никого, кроме Аллаха! Он подаст вам помощь. Он утвердит ваши стопы, чтобы вы стояли крепко. Он даст вам победу». И сотни тысяч мусульманских воинов простирались ниц, лицом к Мекке, и громко произносили семь аятов первой суры Корана: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому и Милосердному, Властелину Дня воздаяния! Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи. Веди нас прямым путем – путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших».

Битва началась.

Рыцарям Калатравы был дан приказ – ринуться в атаку первыми и прорвать центр противника. Числом их было восемь тысяч, и кони у них были отборные, и доспехи сверкали на солнце. Рыцари громко пели свою молитву перед боем, пятьдесят девятый псалом Давида: «Кто введет меня в укрепленный город? Кто доведет меня до Едома? С Богом мы окажем силу, Он низложит врагов наших»[145].

Они направили свой удар в центр врага.

«С таким неистовством мчались сии окаянные, – повествует хронист Ибн Яхья, – что кони их налетели на мусульманские копья. Они попятились было назад, но тут же снова ринулись вперед. И опять были отброшены. В третий раз ринулись в ужасную, безумную атаку. „Держитесь, друзья! – крикнул Абу Хафас, командовавший центральным полком. – Укрепите сердца ваши, о вы, которые уверовали! Сам Аллах со своего трона помогает вам“. Но окаянные атаковали на сей раз с такой яростью, что ряды храбрых мусульман дрогнули. Военачальник Абу Хафас стоял насмерть, отважный как лев, и пал в бою, и заслужил венец мученика. Окаянные устроили настоящую бойню, врезавшись в центральный наш полк; всем мусульманским воинам, что сражались там, Аллах уготовил венец мученичества, и девятого шаабана сего года все они вкусили десять тысяч райских блаженств».

Альфонсо со своей возвышенности наблюдал за ходом сражения. Он видел, как ринулись в атаку рыцари Калатравы, как были отброшены, опять ринулись в бой, опять отступили и наконец прорвали ряды врагов. Они неудержимо шли вперед, его калатравские рыцари! Скоро они достигнут красного походного шатра халифа и пришлют вестника победы, тогда и он, Альфонсо, введет в бой оставшиеся полки и окончательно сокрушит врага.

Пока что король и его приближенные смотрели и ждали, наслаждаясь зрелищем битвы. Внизу, на равнине Арройос, стали явью поэтические грезы Бертрана де Борна. Вот они, несущиеся в атаку, сражающие и сраженные. Вот он, воинственный клич: «А lor, а lor!», перебиваемый криками «Аллах!» и «Мухаммад!», и ржание израненных коней, потерявших всадников. Сердце Алазара готово было разорваться от радости. Он жадно впитывал всем своим существом эту божественную мешанину, в которой было все разом – смерть и слава, победа и мученический венец. Он жалел только об одном – о том, что облако пыли скрывает подробности битвы. Но он видел вокруг себя страстные, разгоряченные, радостные лица короля и его рыцарей, и его собственное лицо было таким же радостным, и он вытирал слезившиеся глаза, чихал от пыли, забивавшейся в ноздри, и смеялся.

Но тут случилось нечто неожиданное. Зыбкое облако пыли сделалось гуще – было почти невозможно разобрать, что происходит. Одно стало ясно: бой приближается к их возвышенности. А это значит – сражение идет за спиной у рыцарей Калатравы. Всадники в тюрбанах вдруг показались у самого стана кастильцев. Они атаковали еврейские отряды, охранявшие лагерь. Да, евреи уже сражаются, храбро дерутся, и громко раздается их древний пронзительный боевой клич: «Хедад, хедад!» – они не отступают, держатся крепко. Но их всего три тысячи, вражеских всадников намного больше. В мозгу Альфонсо на миг мелькнуло предсказание дона Симеона: сражаться в субботний день – накликать несчастье.

Только как же могло случиться, что мусульманские всадники вдруг вырвались вперед? Да еще в таком количестве? И где же, бога ради, калатравские рыцари?

Король догадывался, что произошло, но не хотел в это поверить. Пятьсот раз по тысяче воинов было в войске халифа – так доносили лазутчики, но Альфонсо только смеялся им в ответ. И вот враг приближается, и несть конца его полчищам. Из завесы пыли выскакивают все новые и новые воины в тюрбанах, пешие и конные. Нет, теперь не до смеха.

А дело было так. Рыцари Калатравы, опьяненные победой, углублялись все дальше в ряды неприятелей. Они не обращали внимания на адскую жару, на пыль, мешавшую дышать. Земля дрожала от грохота битвы, но рыцари слышали лишь собственные крики и крики поверженных врагов. Как в дурмане, почти обезумевшие в этой кровавой мясорубке, продвигались они все дальше в непроглядном облаке пыли, затмившем солнце.

Мусульманский главнокомандующий андалусец Абдулла бен Сенанид, умудренный в ратном деле, предвидел, что так случится. Он намеренно позволил рыцарям прорваться столь далеко, он не слишком препятствовал их яростному натиску. Тем временем он скомандовал альмохадским полкам заходить с обоих флангов, а кроме того, привел в готовность страшные дальнобойные метательные орудия. Воины-альмохады, превосходные арбалетчики, незаметно соединились в тылу калатравских рыцарей и отрезали их от остальных христианских полков и от лагеря. В итоге под Аларкосом произошло то же самое, что в битве при Хиттине. Мусульманские арбалетчики стреляли в коней христианских рыцарей – стоило повалить лошадь, и всадник в тяжелых доспехах становился беспомощным. К тому же катапульты халифа стали метать в ряды христиан огромные камни. «Началось ужасающее побоище, – сообщает хронист Ибн Яхья. – Все они были в стальных латах, эти неверные, и кони их тоже, и были они лучшими из лучших в своем войске, однако это им не помогло. Перед битвой они усердно взывали к своим трем богам и клялись, целуя свои кресты, что не сделают в этом бою ни шагу назад, пока хоть один из них останется жив. На благо правоверным Аллах содеял так, чтобы клятва сия исполнилась дословно».

Пользуясь огромным численным превосходством своих полков, Абдулла бен Сенанид одновременно предпринял атаку на другом направлении, за спиной у калатравских рыцарей. Чтобы окончательно истребить неприятельское войско, он бросил на лагерь христиан отборную андалусскую конницу.

Именно эту атаку и наблюдал Альфонсо со своего холма.

– Что ж, теперь очередь за нами! – воскликнул он яростно и весело.

Они помчались вниз, к лагерю. Отряд их был большим, но все же недостаточным по сравнению с нахлынувшими толпами мусульман. Пришлось отступить, не достигнув лагеря, уйти выше по склону горы. Рыцари отступали, соблюдая порядок, сомкнутым строем и не позволили мусульманам обойти их с флангов. Они держали неприятеля на расстоянии, иногда предпринимая небольшие контратаки.

Дон Альфонсо был в самой гуще сражения. Огромного поля брани он видеть уже не мог, он думал только о том, что творилось прямо под боком. Он задыхался от пыли и от жары: все кругом было окутано маревом, в глазах рябило. Он слышал резкий звук рогов, бой барабанов, дикие выкрики мусульман и голоса друзей: «Руби! На помощь! Сюда!», заглушаемые смутным зловещим грохотом сечи, доносившимся со всех сторон. Сердце переполняла глухая ярость и вместе с тем упоительная отрада. Он ликовал, размахивая Fulmen Dei, своим добрым мечом, – ликовал, когда падал враг, и даже когда падал друг, на душе было горестно и сладко.

Постепенно враги оттеснили рыцарей до середины горы. Король снова предпринял контратаку. Кастильцев оставалось около восьми сотен, не больше, но они отчаянно врезались в неприятельскую пехоту. Мусульманский воин с расстояния в несколько шагов нацелил копье на дона Альфонсо. Но Алазар рубанул копейщика раньше, чем тот успел нанести удар. Юноша звонко рассмеялся.

– Не повезло ему, государь! – выкрикнул он посреди дикого грохота битвы. Но в следующее мгновение сам был ранен, выпал из седла и запутался ногой в стремени, и конь еще немного протащил его по земле.

Остальные рыцари продолжали атаку – гнали вниз по склону вражескую пехоту. Вокруг короля и его приближенных очистилось небольшое пространство.

Дон Альфонсо сошел с коня, все еще в каком-то беспамятстве, исступлении чувств. Подошел к Алазару, склонился над ним. Приподнял забрало, сам не зная зачем, снял с юного оруженосца шлем, тоже не понимая зачем, – он даже не был уверен, узнает ли его Алазар. Он подумал чуть ли не с упреком: как же это так? Ведь Алазар еще должен выбрать тысячу рыцарей, которых он, Альфонсо, намерен отпустить на волю без выкупа. Юноша тяжело дышал, его обычно матово-смуглое лицо покраснело и распухло. Несмотря на гримасу боли, оно казалось совсем детским посреди всей этой крови и грязи. Альфонсо склонился над ним еще ниже, он смотрел – и не видел, но потом опять увидел. И сказал голосом, сиплым от крика:

– Алазар, мой мальчик, верный мой Алазар!

Юноша с трудом поднял руку – Альфонсо не сообразил зачем, позже он подумал, что Алазар хотел вернуть ему перчатку, и пожалел, что в ту минуту был так недогадлив. Алазар пошевелил губами и, кажется, что-то произнес, но Альфонсо не был в том уверен. Кажется, он разобрал слова: «Скажи моему отцу…» – вернее, Альфонсо уже потом, задним числом, припоминал, что вроде бы слышал эти слова; на каком языке они были произнесены, Альфонсо тоже не мог бы сказать.

Но пока он стоял, глядя на Алазара, в сознании всплыла, впервые за этот день, мысль о Ракели – всплыла смутно, заглушаемая рокотом битвы. Одновременно всплыла и мысль о старом Манрике и о Нуньо Пересе – оба они убеждали его укрыться за стенами крепости, – а еще мысль о разбушевавшемся доне Родриге. Но долго размышлять времени не было. Заниматься Алазаром тоже не было времени – Альфонсо только перекрестил его напоследок.

Потому что снизу уже опять напирали неверные, их орды снова вздымали тучи пыли. Тупо, с угрюмой яростью смотрел дон Альфонсо на приближавшиеся полчища. Ужели им несть конца? Пятьсот раз по тысяче, утверждали лазутчики. Выходит, они не солгали.

– До сих пор мы имели дело с головным отрядом, а теперь, похоже, противник и впрямь на подходе, – отпустил злую шуточку архиепископ.

– Превосходно! – воскликнул Бертран. – Тем больше басурманских матерей и жен будут проливать горькие слезы.

– Назад, медленно отходим назад! – настаивали все прочие.

Бертран затянул одну из своих песен:

Отцы встречали свой смертный часНе на скучном одре покоя.Легка и желанна любому из насГибель на поле боя!

Вот так, обратив лицо к врагу, сдерживая приплясывающих коней, они медленно пятились выше по склону горы.

Битва превратилась в огромную непонятную сутолоку. Лишь когда они подошли к последнему, самому крутому участку подъема, рыцарям удалось на время отбиться от наседающего неприятеля, и здесь никто не мог зайти им в тыл. Они перевели дух, огляделись, пересчитывая, кто еще жив, а кого уже нет меж ними. Теперь в их отряде оставалось не больше двухсот воинов.

– Где дон Мартин? – спросил Альфонсо.

– Он ранен, – ответил Гарсеран. – И наверное, тяжело. Его хотят переправить за перевал, в дубовую рощу, а потом через овраг. И ты, государь, умоляю, тоже отступи, пока неверные не прознали о той дороге через овраг.

Речь шла о тайной тропе, которая начиналась сразу за перевалом и вела в дубовый лес и к переходу через северную часть оврага.

– Сперва отразим их следующую атаку, – решил дон Альфонсо, ибо враги опять подступили совсем близко и готовились к нападению. Обернувшись к Бертрану, король спросил: – Что с тобой, рыцарь Бертран? Ты ранен?

– Ничего, просто нескольких пальцев недосчитался, – ответил Бертран, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденнее. – Так что вряд ли смогу вернуть тебе перчатку в полной сохранности, – пошутил он.

И вот снова закипела круговерть схватки.

Здесь, у подножия перевала, бой превратился в череду отчаянных единоборств. Каждый рубился что было мочи, ожесточенно, в беспамятстве, никто уже не обращал внимания друг на друга.

«И Альфонсо, нечестивый, – сообщает хронист Ибн Яхья, – отвел взор от сей страшной бойни и увидел белое знамя повелителя правоверных (да хранит его Аллах), и знамя это приближалось, и на нем были золотые письмена: „Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его“. Тогда сердце нечестивца преисполнилось великим страхом, и он обратился вспять и бежал. И бежали все присные его, и мусульмане преследовали их. Сам нечестивец ушел через перевал, но мусульмане перебили великое множество его собратьев и дотоле поражали своими копьями бедра бегущих, а мечами – их выи, покуда ярое оружие не пресытилось кровью неверных и покуда те не испили до дна горькую чашу смерти».

Достигнув перевала, Альфонсо в последний раз, на краткий миг, взглянул на равнину Арройос, поле своей великой битвы. Все было окутано тучами пыли, он сам был в пыли с головы до ног, как и его спутники, пыль насела на шлемы и доспехи. Завеса пыли была такой плотной, что даже заглушала яростный шум схватки – звон мечей, людские крики, конский топот и ржание, громовый зов труб. В сером мареве, порожденном жарой и вихрями пыли, даже зоркое око кастильского короля не могло разобрать, что происходит. Но Альфонсо знал: здесь, в пыли и воплях, погибает его слава, погибает Кастилия. Он не успел сказать себе это со всей ясностью или хотя бы ясно ощутить. Спутники повлекли его дальше, за собой.

Тем временем мусульмане разграбляли кастильский лагерь. Они захватили оружие, сокровища, военное снаряжение и разные другие припасы, и несколько сот благородных охотничьих соколов, и много церковной утвари, а вдобавок – парадные одежды, в которые собирались облечься рыцари Калатравы, когда будут праздновать победу. «Число христиан, уничтоженных правоверными, я точно назвать не могу, – замечает хронист. – Пересчитать их не смог бы никто. Мертвых христиан было столько, что одному лишь Аллаху, коему зачем-то угодно было их создать, ведомо их число».

С битвы при Заллаке, то есть сто двенадцать лет, не одерживали мусульмане такой решительной победы на полуострове. Ужас христиан был так велик, что даже у защитников Аларкоса дрогнуло сердце. Самая сильная кастильская крепость была сдана после нескольких дней осады. Победители же, дабы внушить еще больший страх, разрушили своими мощными боевыми машинами крепостные стены Аларкоса, как и жилища сего города, они все сровняли с землей, а землю посыпали солью.

Глава 5

Незадолго до сражения при Аларкосе отряд в восемьсот арагонских латников, посланный доном Педро, прибыл в Толедо. Начальник отряда велел доложить о себе королеве. Это был Гутьерре де Кастро.

Да, Кастро упросил дона Педро, чтобы тот послал его в Толедо первым. Бароны Кастро (так обосновывал он свои настойчивые требования) отличились при завоевании Толедо, о чем и по сей день свидетельствует их гордый кастильо, находящийся в сем городе; ныне он, Гутьерре, намерен участвовать в завоевании Кордовы и Севильи. Дон Педро не без колебаний, однако согласился удовлетворить просьбу своего могущественного вассала. И вот Гутьерре явился в Толедо с многочисленным, хорошо вооруженным отрядом и сразу же пошел засвидетельствовать свое почтение донье Леонор.

Она была радостно изумлена. С каким-то суеверным обожанием вспомнила она свою мудрую матушку, которая решила не отдавать Кастро его кастильо, чтобы тем сильнее его раздразнить и подстрекнуть. Донья Леонор встретила барона, сияя любезной улыбкой:

– Я очень рада, что из всех наших арагонских друзей ты, дон Гутьерре, первым прибыл в Толедо.

Дон Гутьерре стоял перед ней, облаченный в броню, в позе, предписанной стародавним обычаем: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча. Кряжистый барон гордился тем, что вел свой род от готских князей: тем временем, как мусульмане заполонили полуостров, те сумели сохранить независимость, уйдя в горы Астурии и Кантабрии. Внешностью он и впрямь напоминал тамошних горцев: круглая голова на широченных плечах, седловидный нос, глубоко посаженные глаза. Стоя в описанной позе перед сидящей королевой, он смело смотрел ей в лицо сверху вниз, размышляя, какой смысл она вкладывала в свои слова.

– Я надеюсь, – продолжала донья Леонор, – ты удовлетворен решением, какое приняли оба короля, дабы уладить твой раздор с Кастилией.

Она подняла взгляд; оба они внимательно, почти неподобающе долго смотрели друг на друга. Наконец дон Гутьерре, старательно взвешивая каждое слово, произнес своим характерным, слегка квакающим выговором:

– Мой брат Фернан де Кастро – он был настоящий рыцарь, настоящий герой, и я любил его всей душою. Ничто не возместит мне его утрату, и уж подавно не деньги, не тот откуп, что был мне выплачен. Принимая крест, я поклялся вырвать ненависть из своего сердца, и я сдержу свою клятву, я буду во всем повиноваться королю Кастилии, как повелел мне мой арагонский сюзерен. Но признаюсь тебе, государыня, мне это нелегко. Для меня оскорбительно, что среди ближайших слуг дона Альфонсо находится человек, который недостоин даже плевка, которым я хотел бы его наградить. И человек этот нагло расположился в замке моих отцов.

Донья Леонор, неотрывно глядя на него своими зелеными глазами, отвечала мягким, почти извиняющимся голосом.

– Короли долго совещались, прежде чем решили оставить ему кастильо. Сейчас, благородный дон Гутьерре, – пояснила она, – нельзя вести войну так, как вели ее во времена наших отцов. Для войны требуется много денег, а для того чтобы их раздобыть, требуется много хитрости, подчас и коварства. Тот человек, о котором ты говоришь, наделен и хитростью, и коварством. Поверь мне, мой милый и благородный дон Гутьерре, я понимаю твои чувства, понимаю, сколь оскорбительно для тебя, что сей человек покусился на твой замок. – Она заметила, что его глаза засветились ожиданием и надеждой. «Теперь я поманю сокола кормом», – подумала она. И добавила с расстановкой: – Когда война разгорится в полную мочь, этот человек со всеми его хитростями нам больше не понадобится.

Барон спросил, каковы будут ее распоряжения.

– Пока было бы неплохо, если бы ты со своими людьми остался здесь, в Толедо, – молвила она. – Я пошлю королю весть о твоем прибытии и дождусь его указаний. Если бы решение было за мною, я оставила бы вас здесь. Других войск в городе считай что нет. Мне будет спокойнее, если я буду знать: Толедо охраняют хорошие воины, которым я доверяю.

Дон Гутьерре поклонился ниже, чем он обычно кланялся, и произнес:

– Благодарю тебя, госпожа моя, за столь благосклонные речи.

Он удалился, душу его так и распирало от почтительности к даме и от благородной гордости. Да, эта донья Леонор поистине великая королева.

В ликующем настроении ехал барон узкими крутыми улочками Толедо. Он по праву мог чувствовать себя желанным гостем, настоящим героем в этом городе, из которого некогда был изгнан. В эту жаркую летнюю неделю он частенько проезжал мимо кастильо де Кастро, бросая на него взгляды, полные ненависти и надежды.

И вот настал день, когда во всех церквах Толедо с раннего утра зазвонили во все колокола, – день великой битвы. Настала ночь, и ночью разнеслись по городу смутные, мрачные слухи: битва проиграна. Вместе с лучами нового утра явились и первые беженцы с юга, перепуганные и усталые. Беженцев приходило все больше, жители из предместий Толедо, расположенных вне городских укреплений, тоже валили в переполненный город, а страшные вести становились час от часу страшнее. Великий магистр ордена Калатравы убит, архиепископ тяжело ранен, восемь тысяч рыцарей Калатравы пали в сражении, и с ними более десяти тысяч других рыцарей, а пеших солдат и не пересчитать, сколько погибло.

Донья Леонор сохраняла спокойствие. Все эти слухи – нелепые выдумки. Такого просто не может быть. Поражение она представляла себе иначе.

К королеве явился дон Родриг, единственный из членов коронного совета, кто остался в Толедо. На худом лице читалось ожесточение, горе, негодование. Донья Леонор старалась держаться спокойно.

– Мне донесли, – молвила она, – что король, наш государь, понес тяжелые потери при вылазке из крепости Аларкос. Быть может, у тебя есть более надежные известия, святой отец?

– Пробудись, государыня! – воскликнул Родриг с нескрываемым гневом. – Дон Альфонсо проиграл великую битву. Поход закончился, не успев начаться. Цвет кастильского рыцарства погиб. Великий магистр ордена Калатравы мертв, архиепископ Толедский тяжело ранен, более половины наших баронов и рыцарей полегло на равнине Арройос. Все, что христианские короли нашего полуострова за сто лет сумели отвоевать, пролив целое море крови и пота, – все пошло прахом в один-единственный день в угоду рыцарской прихоти.

Королева побледнела как мел. Внезапно она поняла: все правда. Но перед каноником она не хотела это признавать. С истинно королевским достоинством она поставила его на место:

– Ты забываешься, дон Родриг! – Затем добавила: – Однако я понимаю твою скорбь и не хочу спорить с тобой. Скажи мне лучше, что я должна делать и что я могу сделать?

– Люди, сведущие в ратном деле, – ответил Родриг, – предполагают, что дон Альфонсо еще некоторое время продержится в Калатраве. Ты же, государыня, позаботься о том, чтобы подготовить Толедо к осаде. Ты умна, ты искусна в делах государственных. Прими меры, дабы сохранить спокойствие в городе. Он переполнен беженцами. Сердца людей объяты отчаянием. Толпы народа хотят крушить, хотят убивать. Они угрожают даже крещеным арабам, они угрожают евреям.

В глубине души донья Леонор ожидала услышать что-то подобное; возможно, ей даже хотелось это услышать. Она ответила:

– Я сделаю, что могу, дабы сохранить спокойствие в Толедо.

Дон Эфраим, парнас альхамы, сидел у себя дома, чрезвычайно озабоченный. После победы, одержанной при Аларкосе, полчища халифа двинутся дальше, уже не встречая преград на своем пути. Толедо легко может сделаться добычей тех самых мусульман, что изгнали евреев из Кордовы и Севильи. Евреи Сфарада не знали подобной напасти со времен готских королей.

А что готовит им ближайшее будущее? Мрачные слухи смущали умы жителей Толедо. Разве сумели бы неверные одолеть столь сильное христианское воинство, не приди им на подмогу предательство и козни? Это все еврей, друг севильского эмира. Это он вступил в сговор с мусульманами, он выдал им военные планы христиан, сведения об отдельных отрядах, об их диспозиции. Король, наш государь, не сумел вырваться из силка, расставленного еврейкой, посланницей преисподней, и вот Божья кара обрушилась на него и на всю страну.

В иудерии, где и раньше было тесно, людям пришлось потесниться еще больше. Евреи, жившие в других местах, теперь стекались под защиту ее стен. Над альхамой нависла тягостная атмосфера страха.

Дон Эфраим испросил у королевы аудиенцию. Горожан, способных держать в руках оружие, спешно собирали для защиты городских стен Толедо. Дон Эфраим просил, чтобы альхаме было позволено оставить для собственных нужд, то есть для защиты иудерии, те пятнадцать сотен мужчин, которые еще были в ее распоряжении. Под Аларкосом, напомнил дон Эфраим, пало множество еврейских солдат. Разве этим не доказана готовность толедских евреев жертвовать жизнью за короля? Однако сегодня евреям угрожают люди, поддавшиеся разным нелепым внушениям, и альхаме в любую минуту могут потребоваться собственные воины и оружие.

Высокое спокойное чело доньи Леонор не выдало мыслей, что промелькнули в ее мозгу. Давно желанный день настал. Теперь надо было проявить осторожность – намекнуть, однако не выдать себя.

Народ Толедо, отвечала она, усматривает кару Божию в несчастном исходе сражения и ищет виноватых. Подозревать достойных мужей альхамы никто не смеет: все знают их как верных подданных короля. Зато о пришлецах, о франкских беженцах, которым король, наш государь, по доброте своей разрешил поселиться в Кастилии, ничего определенного пока не скажешь. Поэтому жители Толедо недобрым оком взирают на человека, подавшего королю столь неудачный совет, – на эскривано дона Иегуду ибн Эзру. К тому же дон Иегуда, при всех своих заслугах, излишне горд, чтобы не сказать спесив. И роскошь, которой он наслаждается во время священной войны, распаляет гнев многих простых горожан. Такой мудрый муж, как старшина альхамы, не может этого не понимать.

Парнас был раздосадован тем, что королева готова предать человека, которого она сама когда-то призвала в Кастилию, человека, который принес стране благоденствие.

– Ты советуешь нам, государыня, – спросил он осторожно, – отречься от дона Иегуды ибн Эзры?

– Вовсе нет, дон Эфраим, – быстро ответила донья Леонор. – Я просто пытаюсь понять, против кого из евреев направлено недовольство народа.

– Прости, государыня, мои докучливые вопросы, – настаивал дон Эфраим, – но я не хотел бы в столь важном случае превратно истолковать речи твоего величества. Ты считаешь, что нам лучше отмежеваться от дона Иегуды?

Королева ответила холодно и довольно неопределенно:

– Я не думаю, что вам грозит нечто серьезное. А не будь дона Иегуды, не было бы и тени опасности. – После неловкого молчания она заключила, и в голосе звучали нетерпеливые нотки: – А впрочем, не все ли равно, дон Эфраим. Используй своих вооруженных мужей для защиты иудерии или для защиты Толедо. Оставляю это на твое усмотрение.

Эфраим почтительно откланялся и вышел.

Он пошел к Иегуде.

– К моему прискорбию, – начал он, – ты, дон Иегуда, все еще здесь, в кастильо Ибн Эзра. Сегодня, даже если хорошо поискать, трудно представить себе место, более опасное для тебя.

«Они хотят, чтобы я покинул стены города, – с горечью подумал Иегуда, – они хотят избавиться от меня». И он ответил с ехидной вежливостью:

– Прежде ты как-то раз, со свойственной тебе любезностью, уже предостерегал меня, и я подумывал, не покинуть ли мне вместе с дочерью и другом моим Мусой сию страну. Однако король, наш государь, выслал бы за мною погоню. Или тебе так не кажется, дон Эфраим? Я плохо понимаю, как мог бы я благополучно миновать огромные владения христиан, дабы пробраться в пределы султана. Не во гнев будь сказано, но придется тебе и альхаме еще немного потерпеть мое пребывание в Толедо.

Эфраим же сказал на это:

– У нашей иудерии крепкие стены и хорошие защитники: пятнадцать сотен молодых мужей, владеющих оружием. Сдается мне, дон Иегуда, что иудерия была бы в эти дни самым подходящим для тебя местом.

Иегуде не удалось скрыть, до какой степени он поражен словами Эфраима. Он мигом осознал все великодушие этого предложения.

– Прости мне безрассудную насмешку, – молвил он с неожиданной сердечностью. – За свою жизнь я приобрел не так уж много друзей и не ожидал подобного человеколюбия.

На этот раз Иегуда, обычно хорошо владевший собой, был явно взволнован. Он принялся расхаживать по комнате туда-сюда. Затем, остановившись перед Эфраимом, заговорил с ним на еврейском языке:

– И однако, подумал ли ты о том, господин мой и учитель дон Эфраим, насколько менее надежной крепостью станет иудерия, если даст мне приют?

– Да не попустит Бог, чтобы мы в дни гонений замкнули врата наши пред человеком, содеявшим нам столько блага, – ответил Эфраим.

Иегуда, в душе которого боролись противоречивые чувства, спросил:

– Сие приглашение относится и к донье Ракели?

Эфраим, секунду поколебавшись, ответил:

– Да, оно относится и к твоей дочери. – Затем прибавил настойчиво: – Дело идет о твоей жизни, дон Иегуда. Ты умен, ты все понимаешь не хуже меня. Возможно, за твое спасение нам придется заплатить кровью – ты сам так сказал, и я не спорю с тобой. Но мы не сомневаемся, что подобная жертва угодна Богу. Ты и сам заплатил высокую цену, когда по доброй воле вернулся к нашей вере. И в эту минуту, прошу тебя, смири свою гордость. Позволь нам воздать тебе добром за добро.

– Вы смелые люди, готовые идти на жертвы, – молвил Иегуда, – и я испытываю немалый соблазн принять ваше предложение. Ибо в сердце моем поселился страх, я этого не отрицаю. Но есть что-то такое, что меня удерживает. Я мог бы ответить тебе и себе самому, что не желаю подвергать вас опасности, но истинная причина не в том. И не в моей гордыне тут дело, поверь мне на слово. Это нечто более глубокое. Видишь ли, напоследок сей король вынудил меня поставить мою печать рядом с его печатью – под тем дерзким письмом к халифу. И я в очередной раз убедился: моя судьба нерасторжимо сплетена с судьбой сего владыки сынов Эдома. Я вел крупную игру, слишком крупную, но не хочу бежать в день расплаты.

– Подумай хорошенько, – заклинал его Эфраим. – Найти убежище среди народа Божьего, к чьей вере ты вернулся, пожертвовав многим, – разве значит это уклониться от суда Адоная? Время не ждет, дон Иегуда. Может статься, завтра ты уже не успеешь покинуть этот дом. Уйдем сейчас, вместе. Ты возьмешь свою дочь и пойдешь со мной.

– Ты мужественный и добросердечный человек, дон Эфраим, – сказал Иегуда, – и я благодарен тебе, да приумножит Господь твои силы. Но сейчас я не способен на такое решение. Я знаю, время летит, минуты ускользают. Но я привык слушаться зова своего сердца, и сейчас я не могу уйти с тобой.

Эфраим молвил, глубоко опечаленный:

– Позже я еще пришлю за тобой гонца. И надеюсь, ты передумаешь и придешь к нам вместе с дочерью. Да склонит Всемогущий Господь сердце твое к правильному решению.

Иегуда же ответил, превозмогши себя:

– Пока ты не ушел, господин мой и учитель Эфраим, хочу попросить тебя об одном одолжении. Мой внук сокрыт в надежном убежище, но я не знаю, долго ли оно будет надежным. Я и сам не знаю в точности, где сейчас находится дитя. Единственный, кому это известно, – мой слуга Ибн Омар, ты его знаешь. Разыщи его, когда кругом будет поспокойнее. Ибн Омар человек здравомыслящий, ему известны мои намерения и моя воля, и он не замкнет перед тобою свои уста. Король, владыка сынов Эдома, хочет сделать своего сынишку, моего внука, графом Ольмедским. Позаботься о том, чтобы король не сумел найти мальчика. Позаботься о том, чтобы его не сделали мешумадом. Не рассказывай мальчику, кто его отец. Охрани его от Эдома и от веры сынов Эдомских.

– Я это исполню, дон Иегуда, – пообещал Эфраим. – А когда наступит пора, я скажу мальчику, что он Ибн Эзра. – Он повернулся, намереваясь уйти. – Да поможет тебе Господь, Иегуда, – сказал он. – Я дружески расположен к тебе. Если когда-нибудь между нами снова возникнет распря, вспомни об этом часе, и я о нем тоже вспомню. А если нам не суждено свидеться на сем свете, знай, что тысячи из твоего народа будут с благодарностью вспоминать тебя. Да будет мир с тобою, Иегуда.

– И с тобою да будет мир, Эфраим, – молвил Иегуда.

После ухода дона Эфраима Иегуда долго сидел неподвижно, чувствуя себя опустошенным. Он не жалел о том, что отклонил спасительное предложение, он был человеком храбрым. Но он много раз видел, как умирали люди, и представлял, каково это. Он знал: арабское слово, называющее смерть сокрушительницей всех вещей, не пустой звук, и не стыдился, что его охватывает дрожь при мысли о черной пустоте, куда ему предстоит низвергнуться.

С некоторым облегчением он подумал о том, что Эфраим не счел его ответ окончательным. Его одолевали всё новые сомнения. Разве не увлекает он к погибели собственную дочь? Он обязан спросить ее, прежде чем дать окончательный ответ. Он подчинится ее решению.

В скупых, неприкрашенных словах поведал он ей, что здесь, в Толедо, их ежечасно подстерегает смерть. Сказал и о том, что дон Эфраим предложил им убежище в иудерии.

Ракель уже знала о поражении дона Альфонсо, но только теперь, из рассказа Иегуды, она поняла весь ужас случившегося. Ей сделалось страшно и за себя, и за отца, но еще сильнее сострадала она своему Альфонсо. Как сможет он, ее блистательный, лучезарный король, все чаяния которого устремлены к победе, как сможет он пережить крушение всех надежд? С грустной улыбкой она подумала: «Мой бедный, несчастный! Не судьба ему прогуляться со мной по моей Севилье». Перед ней, как наяву, встало его лицо – упрямое, разгневанное, исполненное неизбывной скорби. И все-таки втайне она ликовала: «Теперь он скоро, совсем скоро вернется в Галиану. Ведь он мне обещал. Он больше не будет закован в броню и железо, и слова мои проникнут в его грудь».

Когда Иегуда окончил свою речь, Ракель, ни секунды не колеблясь, ответила так:

– Я не смею уйти в иудерию, отец. Дон Альфонсо хотел, чтобы я ждала его в Галиане.

Иегуду ранило в самое сердце, что Ракель не помышляет ни о чем, кроме желания дона Альфонсо. Он сказал:

– Раз такова твоя воля, дочь моя, я тоже не стану переселяться в иудерию.

Но в его голосе не было привычной решимости. Он не спускал испытующего взгляда со спокойного лица дочери. В душе Иегуды не угасла надежда, что Ракель возразит: «Нет, нет, отец мой, я не хочу, чтобы ты погиб. Я хочу, чтобы ты жил. Я последую за тобой, каково бы ни было твое решение». Но она не сказала ничего, и он подумал с унынием: «Я сам отдал ее этому человеку. Я сам послал ее к нему. И я не смею жаловаться на то, что сейчас она скорее даст погибнуть мне, родному отцу, чем воспротивится желанию этого человека».

Внезапно лицо Ракели просветлело, и она попросила:

– Лучше ты, отец, перебирайся ко мне. Приходи жить в Галиану.

По лицу дочери, такому живому и искреннему, Иегуда сразу догадался, о чем она думала. Ракель понимала, какая опасность нависла над ними обоими, и все-таки продолжала считать Галиану надежным убежищем, иначе Альфонсо не повелел бы ей дожидаться его там. Он, Иегуда, знал – это безумие, пустые мечты. Он знал: она навлекает опасность на него, он на нее, ни один из них не в силах помочь другому. И все же утешительно было думать, что в страшный час они будут вместе. Иегуда не стал разрушать ее мечту.

Он согласился: сегодня же, как только стемнеет, они вместе уйдут в Галиану.

Он пригласил Мусу последовать за ними. Тот счел вполне естественным, что Ракель хочет остаться в Галиане, а Иегуда – быть вместе с дочерью. Что же касается его самого, то, пожалуй, нет особого смысла покидать насиженное место.

– Дозволь мне остаться здесь, с нашими книгами, – попросил он. – Негоже оставлять их без присмотра. Возможно, не мешало бы, – подумав, добавил он, и лицо его оживилось, – отправить две-три драгоценные рукописи в иудерию. Какое счастье, что Сэфер Хиллали уже там!

Поужинали в тот день рано. Потом Иегуда и Муса еще немного посидели вдвоем. Они пили вино, вели беседу. Отрадно было думать о долгих годах, что они провели вместе. Спокойно, как много повидавшие мужи, говорили они о нависшей над ними опасности. С тихой, почтительной усмешкой говорили они о смерти.

Муса, стоявший у своего пюпитра и чертивший круги и арабески, заметил:

– Нет, не несчастное расположение звезд повинно в том, что дон Альфонсо и все мы оказались в столь бедственном положении; все дело в его натуре, в его рыцарстве. Рыцарство и чума – два самых страшных бича, которыми Бог карает свои создания.

Иегуда не был бы Иегудой, если бы не сообщил другу, с какой теплотой отозвался дон Эфраим о его, Иегудиных, заслугах.

– Значит, евреи все-таки сообразили, – отметил он со сдержанной гордостью, – что я помогал им не из тщеславия, не ради богатства и почета.

Муса благодушно согласился с ним:

– Я это и сам видел. Я знаю, ты часто действовал, побуждаемый не только честолюбием, но и своим великодушным сердцем. – И по своему обыкновению, он пояснил самым дружеским и все же назидательным тоном: – Действия людей, учит нас Гиппократ, так же как их болезни, редко происходят от одной какой-то причины, вернее будет сказать, что у каждого отдельного действия – много корней.

Иегуда ответил с улыбкой:

– Ты не больно-то щедр на похвалы, друг мой Муса.

Беседа их сочилась по капле. Бывало, речи текли из уст рекою, но теперь чем ближе подходила минута прощания, тем реже падали слова. Когда Иегуда встал, собираясь уходить, друзья и вовсе обошлись без слов – только пожали друг другу руки.

Но вдруг Муса – неожиданно и неловко – обнял Иегуду. Такого с ним раньше не случалось. А когда Иегуда ушел, он еще долго стоял, не двигаясь с места, бессильно опустив руки, уставившись в одну точку на полу.

Проснувшись на другое утро в Галиане, Иегуда в первое мгновение ничего не мог понять. Через секунду ему стало ясно, где он и какая беда грозит этому дому. Но страха он больше не чувствовал, в душу снизошел великий покой – то приятие неизбежной судьбы, о котором так часто говорил ему Муса.

Он закрыл глаза, решил полежать еще немного. Из патио доносилось пение птиц, тоненькие лучики солнца, пробравшиеся сквозь щели в ставнях, скользили по его лицу. Иегуда лежал, впитывая в себя эту тишину. Раньше он был уверен, что должен постоянно что-то высчитывать, строить разные планы на пользу себе и другим. Теперь он отдыхал, отдыхал впервые в жизни, всеми порами своего существа чувствовал, что такое покой и мир, радовался покою и миру.

Он встал, принял ванну, оделся не спеша, как подобает. Стараясь не шуметь, обошел дом и сад. Перечитал еврейские и арабские письмена на стенах. Заметил, что кто-то разбил стекло мезузы и засыпал цистерны рабби Ханана. На мгновение снова почувствовал дикую, отчаянную ревность. Но тут же покачал головой, осуждая сам себя, и его негодование преобразилось в умудренную радость: главное, те немногие дни, что им еще остались, Ракель проведет с ним, а не с тем, не с королем.

Он сидел на берегу маленького пруда, подперев голову рукой, как сидел когда-то на ступенях фонтана. Радовался, что не нужно больше думать о будущем, принимать решения. Вспоминал, что случилось с ним за целую жизнь, и в воспоминании все было равно хорошим, все радости, все невзгоды. Вспомнил он и рабби Товию, его горящие взоры, в которых светился фанатизм, вера, презрение, но не ощутил ни гнева, ни стыда.

Размышлял он и о сыне своем Алазаре. До сих пор Иегуда – усилием воли – запрещал себе всякое воспоминание о нем. С каменным лицом выслушал он известие, что королевский оруженосец убит в бою под Аларкосом, и не стал ни о чем расспрашивать, ибо для него сын умер уже давно. Но сейчас, сидя у пруда в Галиане, он думал о нем с печалью, без злобы.

Явился слуга и позвал его к дочери. За завтраком они вели спокойный, неторопливый разговор. О нависшей над ними угрозе не проронили ни слова. Сюда, в Галиану, не долетало и отголоска волнений, охвативших Толедо. Их окружали мир и тишина. Дом и сад были отменно ухожены и прибраны, на столе стояли заманчивые яства, слуги безмолвно ожидали приказаний.

Через несколько часов Иегуде и Ракель стало казаться, что они уже многие недели живут здесь вместе. Они то гуляли по саду, то отдыхали в прохладных покоях, то искали общества друг друга, то снова расставались.

Жить им оставалось еще три дня, но они об этом не знали. Они смотрели на солнечные часы, отсчитывавшие ход времени, они видели, как движется тень от стрелки, и в глубине души Иегуда сознавал: на диске часов отсчитываются их последние минуты, но он не хотел, чтобы это предчувствие омрачило их умиротворенный, блаженный покой.

Ракель, в свой черед, не раз думала о том разговоре с отцом и понимала, чтó им грозит. Но она в это не верила. Ведь ее Альфонсо сказал: жди меня. И Альфонсо придет. Не может быть, чтобы смерть, сокрушительница всего сущего, коснулась ее прежде, чем придет Альфонсо. Ракель поднималась на башенку, откуда смотрела на дорогу, сбегавшую с Толедского холма. Она ждала истово, с горячей верой.

На второй день в Галиану, с опасностью для жизни, пришел Беньямин, посланный доном Эфраимом. Он пылко заклинал Иегуду и Ракель укрыться за надежными стенами иудерии. Иегуда знал, что это последнее искушение, и оно было для него одновременно мучительным и желанным. Но Ракель ответила мягко и решительно:

– Дон Альфонсо приказал мне остаться здесь. И я останусь. Ты должен понять меня, мой друг дон Беньямин.

Беньямин ее понял, пускай эти слова больно задели его. Душой своей Ракель была навеки связана с тем рыцарем, мужем брани, царем Эдома. И несмотря на то что его опрометчивое геройство принесло великие беды всему полуострову, блеск дона Альфонсо в ее глазах не потускнел. Она все еще любила его, продолжала в него верить, она отказалась укрыться в иудерии, потому что он бросил ей несколько властных, но ласковых слов. Но было тут и нечто другое: Беньямин с трудом представлял себе, как донья Ракель, та Ракель, что стояла сейчас перед ним, нежная и гордая, жила бы среди обитателей иудерии. Ей бы проходу не было от зависти, злобы, сплетен и любопытства, от восхищения, смешанного с неприязнью. Нет, как можно вообразить ее посреди всей этой грязи! И он сказал:

– Я не буду настаивать, не буду досаждать ни тебе, донья Ракель, ни тебе, дон Иегуда. Но прошу, дозвольте мне остаться здесь до ночи. С наступлением темноты я вернусь в город без вас.

Он остался, он вел себя как тактичный и ненавязчивый гость. Он угадывал, когда Иегуде хотелось побыть с дочерью наедине, и умел присоединиться к ним в ту минуту, когда его ждали. То они проводили время втроем, то Иегуда сидел с доньей Ракелью в ее покоях, то Беньямин прогуливался с ней по усыпанным гравием дорожкам сада.

Ракель была неразговорчива, однако ее молчание говорило больше всяких слов. Беньямин хотел было ее нарисовать. Но отказался от этой мысли. Как можно состязаться с Богом, сотворившим эту женщину? Разве сумела бы рука мастера, даже наилучшего виртуоза, передать внутреннюю гармонию ее облика, глубокую созвучность всех ее жестов, движений, черт лица? Донья Ракель служила лучшим подтверждением слов Платона: «Красота не выше всех прочих идей, однако она сияет и становится доступной нашему восприятию через глаза, самый светлый орган наших чувств; поэтому красота сияет ярче, чем все остальные идеи-первообразы сквозь телесную оболочку»[146]. Ракель была живым образом-подобием, символом того, что возвышает человека и приносит ему счастье. Каждый непременно станет лучше, если она всего-навсего пройдет мимо, но только не этот грубый, рыцарственный король, который не стал лучше, даже владея Ракелью, – оттого-то он был единственным, кого Беньямин ненавидел в тот день. Беньямин до боли ясно ощущал: Ракель все еще надеется очеловечить сие человекочудище, и любил ее еще сильнее за эту детскую неколебимую веру.

Ближе к вечеру Иегуда и Беньямин сидели на берегу пруда. День был очень жаркий, но здесь жара казалась более-менее сносной; они опустили ноги в воду, радуясь прохладе. И было это за два дня до смерти Иегуды.

И Иегуда осведомился:

– Поведай мне, мой молодой, начитанный в Писании и умудренный в науках дон Беньямин, что думают твои учители и что думаешь ты сам о жизни после смерти?

Дон Беньямин смотрел на мошкару, плясавшую над прудом, видел, как на воду упал листок, поплыл, закрутился. Хорошо подумав, он ответил так:

– Наш господин и учитель Моше бен Маймон учит: бессмертие суждено только познающей части человека. Лишь приобретенный разум переживет тело, лишь та благороднейшая частица человеческой души, которая честно и небесплодно трудилась над познанием истины. Так учит Моше бен Маймон. – Немного помолчав, он прибавил: – Впрочем, в Талмуде сказано: «Чтобы сохранить мир, можно отступиться даже от истины».

Спустились сумерки. Беньямин все медлил, хотел отдалить минуту прощания. Но вот уже бледный тонкий месяц стал золотым. Значит, пора уходить!

Иегуда с Ракелью проводили его до ворот.

– Да пребудет с вами мир, – молвил он.

Там, где дорога, ведущая в гору, давала изгиб, он обернулся. В неверном свете поблескивала надпись: «Алафиа – благословение и мир». Но Иегуды с Ракелью было уже не видать.

Толедским обывателям час от часу сильнее хотелось выместить на ком-нибудь свой гнев из-за поражения под Аларкосом. За немногими исключениями люди легко поддавались святой и погибельной ярости, которая, казалось, пропитала весь воздух города. Евреев, рискнувших выйти за крепкие стены иудерии, избивали, а нескольких даже убили. Жестокие расправы учиняли и над крещеными арабами. Необходимо было принять строгие меры, дабы сохранить порядок.

Королева призвала дона Гутьерре де Кастро. Она с обольстительной ласковостью сообщила ему, что очень сомневается, можно ли и дальше доверять охрану людей, которым грозит опасность, воинам-кастильцам. Ведь многие из них потеряли в злосчастной битве своих братьев и сыновей, теперь они озлоблены и вовсе не склонны защищать тех, кого народ, хотя бы и несправедливо, считает виновниками несчастья. Оттого-то ей кажется, что арагонец лучше сумеет предотвратить беспорядки в городе.

– Окажи мне эту услугу, дон Гутьерре! – попросила она. Теребя перчатку, она смотрела ему прямо в глаза своими зелеными глазами. – Я знаю, – продолжала королева, – это задача не из легких. Наверное, невозможно обеспечить безопасность каждого из тысяч людей, которым грозит опасность. Нельзя исключить и такие случаи, когда лучше пожертвовать одним ради спасения многих тысяч.

Барон Кастро задумался. Потом ответил, по своему обыкновению медленно:

– Думаю, я понял тебя, госпожа моя. Постараюсь показать себя достойным твоего доверия. – Он поклонился низко и почтительно и с трогательной нежностью принял перчатку.

Едва Кастро успел раскланяться, как королеве доложили о приходе каноника. Дон Родриг все еще был обуян ретивым негодованием, которое и в прошлый раз заставило его явиться к королеве. С гневом и болью сознавал он свою беспомощность перед лицом горячечного безумия, охватившего город. Он решился снова поговорить с доньей Леонор, предостеречь ее.

В настойчивых словах внушал он ей, что ни в чем не повинные люди нуждаются в защите. В ответ она, по-королевски любезно, упрекнула его:

– Неужели, мой высокочтимый отец и друг, ты воображаешь, что Бог посадил на кастильский престол королеву настолько бездарную, что она нуждается в подобных напоминаниях? Все, что было в моих силах, я уже сделала. Я не потребовала от альхамы ни единого воина для охраны городских стен, так что евреи могут использовать для самозащиты свой собственный отряд, причем немалый. Кстати, из разумной предосторожности я решила препоручить арагонцам охрану всех тех, кто находится под угрозой. Я и сама опасаюсь, что некоторые из кастильских рыцарей будут излишне снисходительны к смутьянам. Теперь ты удовлетворен, дон Родриг?

Каноник понимал, что гнев обывателей направлен прежде всего против дона Иегуды, и охотно спросил бы о нем. А еще охотнее он бы и сам сходил в кастильо, и не только из дружеского расположения к Иегуде – в нем крепло желание поговорить с премудрым Мусой об ужасных вещах, творившихся вокруг. Но разве не наложил он на себя епитимью за свою человечность и мягкотелость – свойства, проявлять которые никак не годилось в настоящее время? Разве не дал сам себе обета не ходить в кастильо? И беспокойство об Иегуде, быть может, всего-навсего предлог, чтобы опять навестить кастильо? Кто сумеет защитить себя лучше, чем хитроумный дон Иегуда? Да и как можно вообразить, чтобы кто-то из кастильцев покусился на жизнь и достояние члена коронного совета? Обнаруживать свои опасения за судьбу эскривано показалось Родригу особенно нелепым под пристальным взглядом доньи Леонор, взиравшей на него повелительно и чуть насмешливо. Он поблагодарил королеву за принятые ею разумные меры и удалился.

Дон Гутьерре де Кастро бдительно и усердно исполнял возложенную на него задачу. Прежде всего он проверил, как обстоит дело с крещеными арабами. Жили они в особых кварталах, неподалеку от своих трех церквей, в основном это был мелкий люд. Для разбушевавшейся черни они большого интереса не представляли, поживиться у них было нечем, поэтому их особенно и не трогали. Впрочем, поскольку стены и ворота арабских кварталов были недостаточно крепки, барон Кастро поставил для их защиты два отряда. Затем он проверил, насколько прочны стены и ворота иудерии. Они были и в самом деле крепкими, неуправляемой толпе вряд ли удалось бы прорваться внутрь. Тем не менее Кастро спросил парнаса, не выделить ли ему еще сколько-то воинов. Дон Эфраим вежливо отказался от этого предложения.

Еврейские кварталы за городскими стенами опустели, там осталось лишь несколько стариков и детей. Во многих опустевших домах расположились беженцы-христиане. Дома, где было чем поживиться, подверглись разграблению. В синагоге разбили и уничтожили все, что только могли. На алмеморе, возвышении, с которого по субботам читали Писание, какой-то шутник водрузил куклу – чучело старого еврея; барона Кастро это здорово рассмешило.

Здесь ему делать было нечего. Зато когда он стоял перед кастильо, возложенная на него, Гутьерре де Кастро, задача представлялась куда более сложной.

Он стоял там подолгу. И многие другие подолгу стояли там. Прорваться в иудерию они не могли, а попусту гоняться за какими-то бедолагами, оставшимися вне ее стен, было бы напрасной тратой времени. То ли дело обрушить свой священный кастильский гнев на пышный дом еврея, уж наверняка битком набитый сокровищами! Хорошо бы разнести до основания этот бесстыдно великолепный кастильо Ибн Эзра. Хорошо бы поймать обманщика и предателя, засевшего там, подобно черному пауку, и раздавить, растоптать его вместе с дочкой – ведьмой, околдовавшей короля. То-то было бы богоугодное дело! То-то была бы услада для сердца и души в сии печальные времена! Немудрено, что барон Кастро, когда бы ни проходил он мимо дома Иегуды, всегда видел толпу зевак и смутьянов, алчно поглядывавших на древние стены.

Мысли в голове Гутьерре де Кастро ворочались медленно, тяжело. Любопытно, этот еврей настолько обнаглел, что и сейчас живет в кастильо? Еврей, понятное дело, трус, однако он много мнит о себе, он чванится своим званием, и очень возможно, что он еще здесь. Дом этот принадлежит ему, барону Кастро. Ведь это кастильо де Кастро. Его предки сто лет назад отвоевали сей дом у мусульман. Так что и теперь кастильо принадлежит ему, Гутьерре де Кастро, так сказала и донья Леонор. Когда война заполыхает в полную мочь, пообещала она, тогда и еврея вышвырнут вон. Но вряд ли война может полыхнуть еще сильнее – кастильское войско потерпело страшное поражение, а виноват в этом, конечно же, злокозненный еврей. Как можно мириться с тем, что он знай себе отсиживается в кастильо! Подумать только, из-за одного этого негодяя и архипредателя нависла смертельная угроза над всеми другими евреями, над многими тысячами. Предположим, ему, Гутьерре де Кастро, на них наплевать, но, так или иначе, он взялся их охранять, и донья Леонор дала ему внятное указание: лучше пожертвовать одним, чем подвергать опасности многих жителей.

Проходя мимо дома, барон Кастро, как и все прочие, замедлял шаг, останавливался и ждал. Все они пока выжидали с угрожающим видом. Никто не решался первым вломиться в дом всемогущего эскривано.

Кастро все чаще прохаживался мимо дома. Дом притягивал его. Всегда он наблюдал одну и ту же картину: люди стояли перед домом, глухо роптали, ожидая чего-то.

Но вот однажды Кастро еще издалека заслышал громкие, неистовые крики. Он ускорил шаг. И надо же! Какая-то орава, довольно многочисленная, стучала в мощные, огромные ворота. Иные из людей были с тяжелыми дубинами, они колотили по железу, и этот набатный звук перекрывал все крики. Но привратник не показывался. Наконец один из буянов подставил плечи, другой запрыгнул ему на спину и стал карабкаться на стену. Поощряемый радостными возгласами других, он быстро очутился наверху. Спрыгнул во двор. И вот уже открылось маленькое окошко в воротах. Из него выглядывала хохочущая, торжествующая физиономия громилы, который с насмешливой учтивостью, паясничая, приглашал остальных войти в кастильо.

Кастро стоял и соображал. С ним было несколько человек из отряда, им не составило бы особого труда защитить ворота и удержать толпу, пока не подоспеет подкрепление. Но ведь ему было ясно сказано: можешь пожертвовать одним, дабы спасти многих! Он смотрел, не предпринимая никаких действий, а смутьяны по одному протискивались сквозь узкое оконце в воротах.

В конце концов он и сам последовал за ними. Даже самые горластые приумолкли, очутившись во внешнем дворе. Никто из обитателей не показывался, не видно было никого из многочисленной челяди, писцов и прочих служащих. Непрошеные гости, пробираясь робко, по стеночке, дошли до вторых ворот, ведущих во внутренние покои, и распахнули их. И остановились смущенные и ошеломленные, с глупым смехом озираясь в этом безмолвном великолепии. Двинулись дальше. Ненароком опрокинули одну вазу, за ней другую. Вторая ваза разбилась. Кто-то достал из ниши бокал дорогого стекла, бросил об пол, бокал не разбился на мягком ковре. Разозлившись, человек откинул ковер, прикрывавший каменный пол, и с силой швырнул бокал о камень, стекло разбилось с отчаянным звоном.

Наконец откуда-то высунулся испуганный слуга, мусульманин. Он хотел что-то сказать, утихомирить, призвать к порядку, возможно, он всего-навсего собирался сказать, что хозяина нет дома. В общем гвалте его не расслышали, не захотели слушать. Ему дали по зубам, потом пнули – сначала опасливо, затем сильно и злобно. Через минуту он уже валялся на полу весь в крови, судорожно хватая ртом воздух. Толпа была в восторге. Люди как взбесились. Ломали, рвали, крушили все, что можно было расколотить и изорвать.

Кастро смотрел на происходящее как в тумане. Это его дом. Война полыхает в полную мочь, и донья Леонор тоже сказала, что это его дом. Жида, который здесь обосновался, похоже, нет. Не исключено, что он забился в какой-нибудь темный угол. Глядишь, отыщется! Наконец-то это опять его дом, кастильо де Кастро. Очень богатый кастильо. Испоганенный, языческий дом. До чего же наглый этот жид! Как смел он так изгадить его славный рыцарский христианский кастильо!

Кастро медленными, тяжелыми шагами, бренча шпорами, прошел через залу, поднялся на маленькое возвышение и встал в проеме балюстрады, отделявшей возвышение от остальной залы. Широкоплечий, массивный, кряжистый, он стоял там в позе, предписанной стародавним обычаем: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча. Своими глубоко запавшими глазами он с наслаждением смотрел на людей, что освобождали сей дом от мерзости, которой запакостил его еврей.

Толпа тем временем становилась все больше – главные ворота теперь были распахнуты настежь. Просторный тихий дом, его большие залы и малые уютные покои, его дворы и кладовые вдруг заполонили яростно орущие, разбушевавшиеся люди. Иные из них совали за пазуху то, что казалось им ценным. Но в большинстве своем они явились не грабежа ради: им просто хотелось крушить, изничтожать. Усиленно искали еврея, но его нигде не было, трус удрал. Нашли только немногих жалких прислужников и поколотили их как следует, чтобы сорвать злобу. По крайней мере, в доме было полно еврейского добра, всяких драгоценных мерзопакостных вещей, ради которых этот жид разграбил и предал страну. Погромщики с озлоблением набросились на все эти вещи. Ломали, били, разрывали на части, в клочки, с остервенением, исступленно, пьяные от восторга.

Общее исступление передалось и барону Кастро. Внутри у него все кипело: истребить эту мерзость! Стереть в пыль и прах! К чертям все эти жидовские, бабские, языческие штучки! Размахивая тяжелым мечом в ножнах, он стал крушить хрупкие изящные вещицы. Затем, с криком «A lor! A lor!» бросился рубить, уничтожать письмена на стенах, так что цветные кусочки мозаик летели направо и налево.

К нему молча подошел какой-то тощий человек в облачении священнослужителя и тронул его за локоть. То был дон Родриг.

Обычно каноник, чтобы не впасть в соблазн, предпочитал обходить кастильо стороной. Но сегодня он издали услышал громкие, неистовые крики и в страхе поспешил взглянуть, что там творится. Он увидел, что ворота распахнуты настежь, что какие-то люди с яростными криками устремились внутрь. Каноник последовал за ними. Толпа расступилась перед священнослужителем, он вошел в залу и ухватил за руку человека в полном вооружении, по виду – рыцаря, который вместе с другими принимал участие во всем этом безобразии.

Рыцарь обратил к канонику свое недовольное, искаженное злобой лицо, но тот спокойно произнес:

– Я дон Родриг, член коронного совета.

Барон Кастро ухмыльнулся нарочито широко, вызывающе:

– А я, почтеннейший отец, дон Гутьерре де Кастро, глава рода, чье имя носит этот дом.

Родриг вспомнил об упомянутых королевой мерах для поддержания порядка. Смутное подозрение закралось ему в душу.

– И ты позволяешь им грабить и бесчинствовать? – спросил он.

– Неужели добрые кастильцы обязаны миндальничать и деликатничать, когда ищут предателей? Неужели теперь, когда погиб цвет христианского рыцарства, мы должны сокрушаться о каких-то еврейских коврах и пергаментных свитках!

Родриг спросил:

– Но не тебе ли дан приказ охранять тех, кому угрожает опасность?

Гутьерре спокойно посмотрел в лицо священнослужителю.

– Так точно, мне, – ответил он, – и я с чистой совестью смогу вернуть королеве перчатку. Я в точности выполнил ее предписание: я дал народу сорвать гнев на одном, поистине виновном, а значит, помог бесчисленному множеству тех, кого обвиняют понапрасну.

Родриг был ошеломлен, не хотел верить своим ушам.

– Ты утверждаешь, тебе было дано такое поручение? – переспросил он.

– Таков приказ королевы, – ответил Гутьерре.

– Что с доном Иегудой? С эскривано случилось худое? – спросил Родриг, внезапно встревожившись.

Кастро выразительно, с презрением пожал плечами.

– Здесь, во всяком случае, с ним ничего не случилось, – ответил он. – Похоже, этот пес вовремя удрал.

Родриг облегченно вздохнул. Наверное, все было как он предполагал: дон Иегуда укрылся в надежном месте.

Каноник собрал всю силу духа.

– Ты рыцарь-крестоносец, – молвил он. – Во имя Святой церкви нашей увещеваю тебя: положи конец этому непотребному буйству.

Кастро, оглядевшись кругом, увидел, что крушить, собственно, уже и нечего.

– Священнослужителю подобает вести себя кротко, – заметил он с добродушной усмешкой и приказал своим людям выставить из дома непрошеных гостей.

Что и было немедленно исполнено.

Дон Гутьерре вежливо простился с каноником, еще раз окинул взором содеянное и удалился восвояси. В груди поселилась радостная надежда: снова превратить эту обитель языческой роскоши в честный кастильо де Кастро.

Родриг остался в разоренном доме. Он слышал, как убрались последние посетители, как закрылись с глухим стуком огромные ворота. Тишина обступила его со всех сторон, тишина гнетущая, мучительная. Охваченный внезапным приступом усталости, он тяжело опустился на пол посреди обломков и осколков. И долго сидел так. Наконец встал. Побрел, волоча ноги, по знакомым покоям. Куда бы он ни кинул взор, в ответ на него глядели дыры, трещины, обломки. Он все бродил по опустелому дому. Старался ступать как можно тише, не очень понимая отчего. Он подбирал с пола осколки, обломки мебели, лоскуты тканей, рассматривал их, покачивая головой. На полу валялась книга – перепачканная, изорванная. Он поднял ее, принялся разглаживать измятые листы, складывать вместе обрывки страниц, машинально прочитал название – это была «Этика» Аристотеля.

Он дошел до маленького круглого зала. Вот здесь обычно лежали подушки, среди которых любил сидеть его друг Муса – удобно откинувшись, мирно беседуя с ним. Что-то теперь сталось с Мусой? Вот здесь был пюпитр, стоя за которым он так часто бросал через плечо умные, доброжелательные, насмешливые фразы. Пюпитр был изрублен. Кто-то хорошо постарался, чтобы искромсать топором крепкое драгоценное дерево. Многие из цветных букв, складывавшихся в изречения, были разбиты и попадали на пол. Каноник машинально прочитал надпись: «…и не лучше скота человек». Заметил, что из слова хабехемах, «скот», выбиты буквы «б» и «м», зато три буквы «х», как ни странно, уцелели.

Родриг опять опустился на пол, закрыл глаза. Из сада доносилось равномерное журчание фонтана.

Что это? Обман слуха? Или оттуда действительно донеслись чьи-то осторожные, шаркающие шаги? Он не ошибся. Перед ним вдруг снова возникло милое, уродливое, умное, такое знакомое лицо, слегка насмешливое, несмотря на все скорби текущей минуты, и послышался спокойный, старчески слабый голос Мусы:

– Как приятно, что после стольких шумных посетителей остался один только ты, мой тихий многочтимый друг.

Дон Родриг так разволновался от счастья, что и слова сказать не мог. Он взял друга за руку и погладил ее.

– Я пришел слишком поздно, – выдохнул он наконец. – Да впрочем, я, наверное, и не сумел бы унять бесчинствующих. Однако ты жив!

Муса никогда и не подумал бы, что голос его ученого собрата может звучать так тепло. Родриг все еще держал Мусу за руку, они посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись, рассмеялись.

Потом каноник спросил об Иегуде. Когда Муса сообщил ему, что тот перебрался к дочери в Галиану, Родриг вздохнул с облегчением.

– Скорее всего, в доме, принадлежащем королю, он в безопасности, – заметил он. – И все-таки предосторожности ради я сегодня же схожу к донье Леонор и потребую, чтобы в Галиану была послана надежная стража. А сейчас, друг мой Муса, – сказал Родриг решительным тоном, не допускающим возражений, – ты пойдешь со мной, и, пока в городе не станет потише, ты поживешь в моем доме.

– Мне бы уже давно следовало к тебе отправиться, – ответил Муса, – но я твердил себе: по нынешним временам старый еретик-мусульманин – гость не слишком удобный.

– Извини, мой мудрый друг, – возразил Родриг, – это первое нелепое допущение, которое я от тебя слышу. Идем же, – настаивал он.

Но Муса просил немного повременить.

– Мне нужно забрать мою хронику и несколько книг, – объяснил он.

С видом большого хитреца, торжествующим тоном сообщил он собеседнику, что два самых драгоценных манускрипта – жизнеописание Авиценны и афинскую рукопись «Государства» Платона – он успел переправить в иудерию. Затем, шаркая туфлями, побрел в подвал и вернулся, широко ухмыляясь, с объемистой хроникой под мышкой.

Погромщики, разорившие кастильо, не спешили расходиться. Досадно было, что не удалось заодно порешить предателя и ведьму. И вот они толпой подступили к воротам иудерии и стали требовать, чтобы им выдали Иегуду и Ракель, но люди, которым можно было доверять, сообщили, что в иудерии их нет.

Ярость оттого, что те двое ускользнули, все росла. Пока эта парочка, отец с дочкой, живы, они источают яд, сеют зло. Долг каждого доброго христианина и кастильца – поскорее спровадить их на тот свет. Бог уже возвестил этим нехристям свою кару. Разве не правда, что сын, которого еврейка родила королю, нашему государю, таинственным образом куда-то исчез? Садовник из Галианы, некий Белардо, о том рассказывал. Младенца, вестимо, Господь прибрал – праведная кара за блудодейство. И разве не правда, что еврейка несколько месяцев назад выудила из Тахо череп?

Нашелся в толпе кто-то, слышавший от того самого садовника Белардо, будто ведьма живет себе по-прежнему во дворце Галиана как ни в чем не бывало, более того, она еще и папашу к себе жить взяла. Столь сатанинская наглость многим показалась невероятной. Пожалуй, можно пойти и самим взглянуть, посоветовал кто-то. Такое предложение всех озадачило, хоть соблазн и был велик. Люди стояли в нерешительности. Кастильо был домом еврея, но Галиана – дом самого короля. Сходить в Галиану, пожалуй, можно, решили некоторые, а там, на месте, уж разберемся, что делать дальше. Предложение понравилось.

Первые уже двинулись вниз, к мосту. Они шли не торопясь, к ним присоединялись всё новые попутчики. Теперь их было уже несколько сот, а может быть, и тысяча.

Медленно, размякнув от жары, прошли они по главной площади Сокодовер. Другие спрашивали, куда это они направляются, они отвечали; любопытствующие посмеивались с одобрением. У главных городских ворот стражники спросили:

– Куда идете?

Они ответили:

– Хотим проверить, как поживает кое-кто, сами знаете кто.

Стражники рассмеялись. Солдаты с башен большого моста тоже спросили, куда это они, а когда им объяснили, тоже рассмеялись.

Итак, честная компания, числом до тысячи человек, медленно спускалась с горы под палящим солнцем. Толпа росла, к ней приставало все больше и больше людей; теперь их, пожалуй, было уже тысячи две.

Барону Кастро доложили о происходящем. Взяв нескольких из своих людей, он поскакал следом за толпой, обогнал ее, опять пропустил вперед, и опять обогнал, и опять пропустил вперед. В его мозгу медленно крутились неясные мысли. «Я должен оберегать королевское имущество, – думал он. – Однако же, если готова свершиться кара Господня, разве подобает христианскому рыцарю становиться на ее пути?» И еще: «Я буду действовать так, как мне поручено. Не стану охранять предателя и ведьму, подвергая опасности остальных толедских евреев, а их, между прочим, сто тысяч. Но королевское достояние я защитить обязан, – решил он. – Таков мой долг».

Иегуда с Ракелью, после того как ушел дон Беньямин, снова предались своему празднично беспечному житью. Они тщательно одевались, много времени проводили за трапезой, после захода солнца подолгу гуляли в саду, вели неторопливые беседы.

Кормилица Саад – на ее полнощеком лице был написан ужас – первая принесла весть, что идут неверные, да проклянет их Аллах! И что же теперь делать? Иегуда сказал:

– Сохранять спокойствие и покориться воле Божьей.

Они удалились во внутренние покои, к Ракели, в ее небольшую комнату с отгороженным возвышением, как было это принято в покоях у знатных дам. Иегуда надел свою нагрудную пластину – знак высокой должности советника. В комнате стоял сумрак, от войлочной обивки стен, в жару пропитанных водой, исходила прохлада. Здесь они сели и стали ждать тех, кто скоро сюда войдет.

А толпа уже подступила к белым стенам, опоясывавшим поместье. Из окошка в воротах выглянул привратник, на камзоле у него был вышит королевский герб – три башни. Пришедшие заколебались, не зная, как поступить. Все взоры устремились на барона Кастро. Тот выступил вперед тяжелым широким шагом и сказал:

– Хотим взглянуть. Просто-напросто взглянуть. Мы не нанесем ущерба королевскому имуществу. Со мной моя стража, и я прослежу, чтобы никто не смел портить имущество его королевского величества или топтать клумбы в саду.

Привратник стоял в нерешительности. Тем временем несколько человек перелезли через невысокую стену; они оттащили привратника в сторону, не причинив ему вреда, распахнули ворота. Барон Кастро вошел первым, за ним его стражники, за ними люди из толпы.

Они медленно двинулись вперед, ко дворцу, по усыпанным гравием дорожкам, дивясь роскоши садов. Откуда ни возьмись вдруг явился Белардо. На нем был кожаный колет, кожаный шлем, а в руках он держал дедовскую алебарду.

– Благородный рыцарь желает побеседовать с доньей Ракелью? – угодливо спросил он. – Наша госпожа сидит в своем любимом покое, на возвышении. О визите благородного рыцаря уже доложено? Прикажете мне доложить? – тараторил он.

– Веди нас к ней, – приказал Кастро.

Сопровождаемые Белардо, они вступили в дом – сам Кастро, его солдаты, кое-кто из толпы, впрочем немногие. Дошли до комнаты Ракели. Знойный воздух сада, ослепительно-белая стена, пыльная дорога, по которой они долго шагали взопрев, вопя во всю глотку, – все вдруг осталось далеко позади. Их обступили тишина и прохлада сумрачного покоя, убранного на чужеземный лад. Вошедшие немного отрезвели от возбуждения и даже чуточку смутились; они жались в дверях, не решаясь двинуться дальше.

Иегуда с Ракелью сидели на возвышении, которое было отгорожено от остального покоя низкой балюстрадой с широким проходом посередине. Когда люди появились на пороге, Иегуда медленно поднялся с места; он стоял, слегка опершись рукой о балюстраду, устремив на незваных гостей спокойный, почти насмешливый взор, – так, по крайней мере, почудилось барону Кастро. Ракель не встала. Она сидела на диване, с тем же спокойствием глядя на Кастро и его спутников из-под вуали, наполовину прикрывавшей чело. Во внутреннем дворике слышался тихий плеск фонтана, откуда-то издали, от ворот, доносился глухой рокот толпы. Оставшиеся там, на дороге, повторяли одни и те же слова, но разобрать их было трудно. И все-таки Кастро понял. Он знал, они кричали: «Так хочет Бог!», а еще: «Matad, matad![147] Убейте их!»

Иегуда видел грубые лица солдат и их предводителя, разглядел среди них хитрого, трусоватого, приторно-учтивого, глупого садовника Белардо – даже на его физиономии была написана жажда убийства. Иегуда догадывался, что означают крики, доносящиеся снаружи, он знал – ему осталось жить считаные минуты. Иегуду душил страх. Но он пытался преодолеть его силою мысли. Сокрушительница всего сущего однажды явится ко всем и каждому, он сам пожелал, чтобы она явилась к нему здесь и сейчас. Итог под всеми своими счетами он подвел уже несколько дней назад. Он совершил много суетного, но и кое-что хорошее, просто оттого, что ему хотелось быть чем-то бо`льшим, чем другие люди. Но так или иначе, ему это было позволено: он действительно был чем-то бо`льшим, чем все прочие. Иегуда окинул взором надписи на стенах – они восхваляли мир. Он в течение многих лет оберегал мир и процветание полуострова. И даже его уход станет для многих благословением. Сии жалкие убийцы скоро пожалеют о том, что учинили; они не посмеют тронуть других, он отдаст свою жизнь ради спасения франкских беженцев. Леденящий ужас опять остановил ход его мыслей. Но на лице по-прежнему сохранялась спокойная, чуть презрительная маска.

Лицо Ракели тоже было спокойно. Альфонсо повелел ей остаться здесь, Альфонсо здесь хозяин, и этот незнакомец не может сделать ей ничего худого. Она внушала себе, что должна быть бесстрашной, должна быть достойной своего Альфонсо. Альфонсо хотел, чтобы женщина, которую он любит, была бесстрашной. И он ей обещал, что вернется. Ракель сидела неподвижно. Но тело уже чувствовало, что смерть близка, и в сердце прокрадывался страх.

Незваные посетители по-прежнему жались к стене, не зная, как поступить. Полминуты тянулись как вечность – никто не раскрывал рта.

Но тут вдруг Белардо выпалил:

– Благородный рыцарь не хотел, чтоб о его приходе докладывали, госпожа.

Теперь заговорил и барон Кастро.

– Похоже, ты, еврейка, не привыкла вставать, когда к тебе приходит рыцарь? – произнес он своим грубым, квакающим голосом.

Ракель не ответила. И барона внезапно охватило сомнение.

– Или, быть может, ты христианка? – спросил он.

Будь оно так, ему было бы непристойно сюда врываться. Но Белардо его успокоил.

– Наша повелительница донья Ракель – не христианка, – сообщил он.

Лицо Кастро побагровело. Он досадовал, что мог так обмануться – принять эту притворщицу за знатную даму. Ракель видела – в нем закипает бешенство, и вдруг ей показалось, будто перед ней стоит разъяренный Альфонсо, – да, это было лицо Альфонсо, безобразно искаженное гневом. Но адская личина тут же исчезла, и она увидела Альфонсо лучезарным, прекрасным, таким, каким он был, сражаясь с быком. Нет, она не опозорит своего Альфонсо в эту решительную минуту. Когда люди станут ему рассказывать, как на нее напал этот изверг, они обязательно должны будут прибавить: Ракель ни чуточки не испугалась.

Она медленно поднялась с места, движением девочки и в то же время истинной дамы.

Но встала она не из почтения к свирепому рыцарю, а из почтения к смерти.

И вот ты стоишь выпрямившись, донья Ракель ибн Эзра, Красавица, Фермоза, буревестница Сатаны, наложница Альфонсо Кастильского; ты царевна из рода Давидова, ты мать Иммануила. Милое юное лицо сердечком – оно стало умудреннее прежнего, и если от страха оно побледнело, твоя матово-смуглая кожа скроет этот страх. Твои голубовато-серые глаза – они распахнулись еще шире, они смотрят куда-то вдаль – быть может, в ужасающую пустоту, быть может, в светлое, высокое, желанное нездешнее.

Кастро пытался сообразить, что же теперь делать. Все было совсем не так, как он себе представлял. Он находился в доме короля, а эта женщина, хотя бы и еврейка, была наложницей короля и родила ему бастарда.

Дон Иегуда наконец заговорил. Он хладнокровно обратился к пришельцу по-латыни:

– Кто ты? И что тебе здесь понадобилось?

Кастро пристально смотрел на распроклятого выродка. Этот еврей украл у него кастильо и водворился там, этот еврей виноват в гибели его брата, да вдобавок он носит на груди пластину с гербом Кастилии, а сейчас дерзает говорить с ним учтиво, высокомерно, по-латыни, точно рыцарь с рыцарем. Барон надулся как петух и ответил, мешая арагонские и кастильские слова:

– Я барон Кастро, теперь ты знаешь достаточно, жид.

Иегуда взглянул на него с едва заметной усмешкой, как, бывало, смотрел в лучшую пору своей славы и силы, и любезно заметил:

– Примерно таким я тебя и представлял.

Затем он отвернулся от барона и тотчас забыл о нем. Он смотрел на дочь, впивал в себя ее нежный облик, думал и о внуке, маленьком Иммануиле. Алазара он потерял, и милая дочь тоже покинет этот мир совсем скоро. Еще мгновение-другое – и сам он умрет. Но младенец Иммануил ибн Эзра живет, недосягаемый для врагов.

Ракель тоже думала о сыне. Переделать Альфонсо ей не удалось, но то хорошее, что в нем было, продолжало жить. В ее смятенном сознании уже не как мысль, а как смутное представление всплыл образ мессии, который победит дикое начало, быка, и принесет на землю мир. Ракель видела – отец на нее смотрит. Она ответила ему взглядом и сказала:

– Ты правильно сделал, отец, что спас Иммануила. Наш Иммануил будет жить. Моя душа исполнена благодарности к тебе.

Волна нежности, удовлетворения, гордости прихлынула к сердцу Иегуды. Но тут же схлынула. И вновь его охватил леденящий ужас. У него еще достало сил повернуться лицом к востоку. Он опустил голову, он больше не противился, он ждал, когда обрушится удар. Ему хотелось, чтобы это произошло поскорее.

Кастро не понял того, что молвила Ракель по-еврейски, однако почувствовал: эти двое не боятся его, они потешаются над ним. И дикая ярость уничтожила последние сомнения.

– Что же, никто не хочет расквитаться с этими тварями? – заорал он. – Мы разве затем пришли, чтобы с ними разглагольствовать? – Он извлек меч из ножен, но тотчас вложил его обратно. – Не хочу марать меч собачьей кровью, – произнес он с чудовищным презрением.

Он поднял тяжелый меч в ножнах и точно рассчитанным ударом раскроил череп Иегуде, стоявшему к нему спиной.

Ракель понимала, что они с отцом обречены на гибель. Знание это вошло в ее ум, в ее тело; быстрое воображение выхватывало из сотен сказок сотни картин гибели и складывало их воедино. Но в глубине души она все-таки не верила, что умрет. Даже когда барон Кастро встал прямо перед ними, не верила. Лишь теперь почувствовала она всем своим существом, что Альфонсо не явится, чтобы спасти ее, что через несколько минут она будет мертва, и ее охватил ужас, безграничный, непереносимый ужас. Свет в ее душе потух. От нее осталась одна оболочка, и внутри уже не было ничего, кроме страха. Рот ее невольно приоткрылся, но крик так и не вырвался из стесненной груди.

Все, что совершилось в комнате с балюстрадой, совершилось без всякого шума, в сумрачной, странно приглушенной атмосфере. Когда Кастро сделал шаг к еврею, его мрачные спутники невольно попятились, прижались к стене. Иегуда беззвучно корчился в агонии, слышно было тяжелое дыхание пришедших, да еще журчание фонтана, да еще отдаленные крики толпы, оставшейся у белой ограды.

Но вдруг закричала кормилица Саад – громко, пронзительно, безумно. И тут на садовника Белардо будто что-то нашло, он размахнулся и в полном исступлении обрушил священную дедовскую алебарду на донью Ракель. За ним и остальные как с цепи сорвались – всей кучей принялись избивать Ракель, кормилицу, Иегуду. Они нещадно били всех троих, хрипя от ярости, и, хоть те уже давно лежали неподвижно, продолжали топтать их тела.

– Всё, хватит! – раздался приказ барона Кастро.

Они вышли из комнаты не оглядываясь. В каком-то дурмане, шатаясь как пьяные, бессмысленно смеясь, покинули дом. Один из солдат отряда Кастро не без труда оторвал мезузу от дверного косяка и сунул ее за пазуху. Он еще не знал, что` будет умнее – растоптать амулет или взять себе, чтобы защищал. Прикоснуться еще к чему-то в королевском доме никто не посмел.

Те, кто остался снаружи, ждали на палящей жаре. Кастро объявил:

– Дело сделано. Оба мертвы. Ведьма и предатель мертвы.

Вероятно, весть была воспринята с удовлетворением. Но люди его не выказали: не было ни криков, ни ликования. Скорее, все были смущены и озадачены.

– Так, так, – глухо бормотали они, – значит, Фермозе конец.

Пока они пыльной дорогой тащились по жаре назад в Толедо, улетучились полностью их радость и злоба. Стража у ворот спросила:

– Ну как, проверили? Отыскали их?

– Да, – отвечали им, – отыскали. Они мертвы.

– Ну и поделом, – сказали стражники.

Но и они радовались недолго – озлобление улеглось, весь остаток дня они были задумчивы и даже как будто раздосадованы.

Теперь ни у кого и в мыслях не было чинить обиды евреям. Народ добродушно подшучивал над теми, кто отсиживался в иудерии:

– Ну что вы там заперлись на все засовы? Нас боитесь? Поди, все знают, как здорово сражались ваши под Аларкосом. У нас с вами беда общая, вот и надо держаться вместе.

Глава 6

Дон Альфонсо удерживал крепость Калатраву дольше, чем ожидалось. Он получил ранение в плечо, рана была не опасная, но болезненная, и король часто лихорадил. Тем не менее он каждый день сам обходил и объезжал все посты, в полном вооружении взбирался по крутым лестницам на крепостные валы, снова спускался; он досконально проверял все оборонные сооружения. Начальники отрядов внушали ему, что надо наконец пробиваться к столице: мусульмане уже изрядно продвинулись на север и дороги, ведущие в Толедо, были перерезаны. Когда положение стало безнадежным, Альфонсо наконец покинул крепость, чтобы с большей частью гарнизона уйти в Толедо.

Подобная затея требовала осмотрительности и храбрости. Из близких друзей при нем находился только Эстебан Ильян – тяжелораненого архиепископа дона Мартина, а заодно и Бертрана де Борна уже кое-как переправили в Толедо. Альфонсо не показывал вида, до чего мучительно переживает он поражение; решимость, находчивость, быстрый взор – все эти качества по-прежнему были при нем. Но по ночам, оставаясь в палатке наедине с Эстебаном, Альфонсо давал выход своему отчаянию.

– Видел, какой вокруг разор? Теперь я чувствую: они как будто опустошили и сожгли меня самого, это все равно что часть моего существа, моего тела – моя рука или нога.

Он мысленно рисовал себе возвращение в Толедо. Вспоминал спокойное, надменное лицо доньи Леонор, думал о том, сколько скрытого презрения и недовольства увидит он на ее челе, ведь он выехал из Толедо таким гордецом, во главе славного войска, а теперь предстанет пред ее очи покрытый позором. С беспомощной злобой думал он о молчаливом упреке в глазах Иегуды, о его насмешливой почтительности. Представлял себе красноречивое лицо Ракели. Помнится, он обещал бросить к ее ногам Севилью! И где же Севилья? Она не спросит, она встретит его молча – сама нежность и кротость, и ни слова упрека, но на стенах дома будут ехидно поблескивать все эти ее изречения о мире.

Неожиданно его обуял бессмысленный гнев. Дон Мартин был прав, Ракель и впрямь ведьма, это из-за нее он преступно медлил с крещением сына, это она обратила в ложь его внутренний голос. Но отныне с ее чарами покончено. Пусть себе молча извивается как змея, пусть изображает горесть на лице, он все равно принудит Иегуду возвратить ему сына, он окрестит мальчика. А если Ракель не захочет оставаться дольше в Галиане – что ж, двери открыты. «Алафиа – благословение и мир», и скатертью дорога.

Итак, Альфонсо мысленно препирался с Ракелью. А дон Родриг уже был в пути, уже вез ему роковую весть.

Когда Иегуда и Ракель погибли, на дона Родрига нашло странное оцепенение чувств. Рухнуло все, что привязывало его к этому миру: королевство ввергнуто во прах, добрые друзья приняли жестокую кончину, и на нем, канонике Родриге, лежит немалая доля вины: слишком долго позволял он королю идти неправым путем. Сознание собственного поражения, собственного ничтожества угнетало его.

В душе он горько упрекал дона Альфонсо: пагубное легкомыслие короля навлекло беды на всю страну и на всех, кто стоял к нему близко. Родриг больше не хотел его видеть, не хотел иметь с ним никакого дела. Но он все еще любил этого несчастного. В конце концов долг и жалость побудили его отправиться в путь, чтобы самому передать ужасную весть. Быть может, эта огромная потеря заставит Альфонсо понять, что такое раскаяние, и Родриг не хотел оставлять его одного в этот час.

Альфонсо предстал перед Родригом изможденный, лихорадящий. Нетерпеливо оборвал его, когда тот осведомился о ране. Мрачный, раздраженный, язвительный, король произнес с вызовом:

– Ты оказался прав, мой мудрый отец и друг. Воинство мое уничтожено, королевство рухнуло. Да, я и впрямь призвал четырех всадников Апокалипсиса в свою страну. Сбылось все, что ты мне пророчествовал. Ты здесь затем, чтобы это услышать? Ну что ж, соглашусь, ты был прав. Теперь ты доволен?

Родриг против воли чувствовал жгучую жалость к этому человеку – больному, в изорванных, запачканных одеждах, с истерзанной душой. Но нельзя ему, Родригу, поддаваться слабости, он обязан как можно сильнее встряхнуть душу этого Альфонсо, непослушливого вассала Господня, до сих пор не понявшего, что такое вина и что такое раскаяние. Родриг сказал:

– Худые вести из Толедо. Твой народ возложил вину за твое поражение на невиновных, и не было никого, кто мог бы защитить их.

Король уставился на него с недоумением, и тогда Родриг сказал ему прямо:

– Они убили донью Ракель и дона Иегуду.

Дона Альфонсо не сломили несчастье, предательство, тяжкое поражение, но эта весть сломила: он закричал от горя. Вскрикнул коротко, отчаянно. И упал без сознания.

Горячая дружба разом пересилила все остальные соображения Родрига – он любил своего Альфонсо, как прежде. Он перепугался за него, пытался ему помочь, послал за лекарем.

Прошло изрядное время, прежде чем Альфонсо опамятовался. Он огляделся, вспоминая, где находится и что с ним, затем сказал:

– Пустое, все из-за этой дурацкой раны.

Альфонсо с утра ничего не ел. Жадными глотками выпил бульон, который ему подали, велел поторопиться врачу, менявшему повязку. Потом отослал всех, попросил остаться только дона Родрига.

– Прости, отец мой и друг, – сказал он. – Мне не пристало давать волю чувствам. – И прибавил раздраженно: – После того как я сам сокрушил свое королевство, какая разница, если погиб еще один мужчина, еще одна женщина? Все равно я бы расстался с ними обоими, – мрачно заметил он. Но тут же опроверг сам себя: – Никогда, никуда, ни за что не отослал бы я Ракель! И я вовсе не стыжусь этого! – Он стонал, метался по шатру, скрежетал зубами. – Какая адская мука! Говорю тебе, Родриг, друг мой, я любил ее. Тебе этого не понять, ты не ведаешь, что это такое. И никто не ведает. Я сам не ведал, пока не повстречал ее. Я любил ее больше, чем донью Леонор, больше, чем наших детей, больше, чем свое королевство, больше, чем Христа, больше всего на свете. Забудь то, что я сейчас скажу, святой отец, забудь сейчас же, но ничего не могу поделать, я должен это высказать, должен все сказать тебе: я любил ее больше, чем свою бессмертную душу. – Он стиснул зубы, чтобы удержать безумные слова, теснившиеся в груди. Рухнул на ложе в полном изнеможении.

Родриг был потрясен тем, как изменилось его лицо: худое, неуверенное, перекошенное гримасой то ли боли, то ли ухмылки, скулы резко выделялись, вместо губ виднелись две узкие полоски. Глаза казались меньше, и в них был беспокойный блеск.

Наконец лицо Альфонсо приняло более спокойное выражение. Он попросил Родрига рассказать все, что ему известно. Тот знал очень немногое. Толпа черни, не найдя Иегуду в кастильо Ибн Эзра, направилась в Галиану. Кто убил донью Ракель – никто не мог сказать. Дона Иегуду убил Кастро, собственной рукой.

– Кастро? – запинаясь, переспросил король.

– Кастро, – ответил дон Родриг. – Ему было поручено охранять тех, кому грозит опасность. Ибо в народе началась смута и многие могли пострадать. Ему было наказано: лучше пожертвовать одним, чем подвергать опасности огромное множество невинных.

Король раздумывал долго, тяжело.

– От кого Кастро получил такое распоряжение? – спросил он хрипло.

Дон Родриг ответил медленно и внятно:

– От доньи Леонор.

Альфонсо зарычал, словно раненый зверь.

– Шакалы и стервятники набросились на меня, словно на мертвечину, – выдохнул он.

Дон Родриг с чуть заметной печальной усмешкой внес справедливое уточнение:

– Принять какие-то меры было необходимо. В Толедо убили много крещеных арабов. И евреев тоже. Говорят, в предместье порешили около ста человек.

– Не смей защищать ее! – крикнул Альфонсо в бессмысленной ярости. – Не защищай Леонор! Не смей никого выгораживать, в том числе и себя! Ты тоже виноват, вы все виноваты. Виноваты, возможно, меньше меня, но все равно виноваты. И я вас накажу. Я вас покараю. Воображаете, я бессилен, если проиграл сражение? Нет, король здесь пока еще я. Я все расследую, я учиню суд и покараю вас со всей жестокостью! – Он вдруг прервал свою тираду, застонал, вконец обессилев, и сердито махнул рукой, приказывая Родригу удалиться.

Не прошло и часа, как Альфонсо приказал двигаться дальше. И здесь, на последнем участке марша, он по-прежнему командовал собственнолично, с большим вниманием и осторожностью. Только когда последний из его отрядов оказался внутри городских стен, он въехал в Толедо.

На коне поднялся он на гору, в замок. Прибежали слуги, камердинеры, испугались его вида, спросили, не хочет ли он привести себя в порядок, не нужно ли позвать врача. Он раздраженно отмахнулся, отдал строгий приказ никого не допускать к нему, в том числе и королеву.

Присел на свою кровать с балдахином, еще не сняв доспехов, потный, грязный, измученный болезнью. Так сидел он один, в неудобной позе, и все думал, думал. Он не находил в событиях ни малейшей разумной связи. Каким образом Иегуда, этот хитрый лис, издалека чуявший опасность, мог оказаться в Галиане? И почему оба они, отец и дочь, не укрылись за крепкими стенами иудерии, раз уж так ревностно держались за свою веру?

Ясно было одно: они мертвы, убиты. И убили их Леонор и барон Кастро – Леонор своим языком, а Кастро своей рукой. Он же, Альфонсо, даже не попрощался с Ракелью, уехал отчужденный, слепой, чем-то раздосадованный. А теперь Леонор убила ее. Получается, она вдобавок и сына у него украла, украла его Санчо, ведь теперь никто ему не скажет, куда девался младенец.

От гнева помутилось в голове. Он твердил себе: Леонор возненавидела его с того самого мгновения, как Бог послал ему Ракель. Это она подстрекала его начать войну, она хотела развязать себе руки, чтобы в его отсутствие убить Ракель. Все предостерегали его от злосчастной битвы, а Леонор – обычно так любившая поучать! – точно язык проглотила. Она прекрасно видела, что он сломя голову мчится навстречу поражению, но ей было все равно, лишь бы погубить соперницу. Это не Ракель – это Леонор ведьма. Она точная копия своей матери, внучка прабабки, кою сам Сатана уволок из церкви прямо в ад[148].

Он упивался своим гневом, упивался тем, что рана причиняет боль. Как был, в запыленных доспехах, немытый, не сменив повязки, он быстро зашагал по коридорам, ведущим на половину Леонор. Распугав придворных дам, ворвался в комнату жены.

Леонор сидела на возвышении, чистая, ухоженная, настоящая знатная дама. Она встала, пошла ему навстречу, не слишком быстро и не слишком медленно, с улыбкой на устах. Он остановил ее, предостерегающе вскинув руку, и, не дав поздороваться, сказал тихо, с угрозой в голосе:

– Вот я и вернулся. Вид мой не слишком приятен. И запах тоже. От меня разит войной, трудами, поражениями. И куртуазности во мне ни на грош. Однако сдается мне, что и ты, донья Леонор, моя королева, моя любовь, отступила от правил, предписанных куртуазией. – И вдруг сорвался на дикую, бессмысленную ругань: – Ты разбила мне жизнь! Все ты, проклятая! Ты не родила мне сына – тот, которого ты родила, был болен и хил и еще в твоей утробе отмечен печатью смерти. Женщина, которую я любил, родила мне сына, но ты ее сгубила. Отец той женщины был самый умный, самый верный из моих советников. Он ангельскими устами убеждал меня не торопиться, выждать момент, более подходящий для войны. Но ты упорно науськивала. Ты бросила мне в лицо «фу!» и «тьфу!», ты хотела издевками втравить меня в войну. А потом, столь бойкая на язык, почему-то промолчала, ни слова не возразила, зная о моем злосчастном плане. Ты видела – я спешу на битву, которая непременно кончится поражением. Ты вела себя так для того, чтобы убить мою возлюбленную, посланную мне самим Богом. Это ты меня погубила, меня и мою Кастилию. Вот ты стоишь передо мной, беленькая и чистенькая, по виду королева, но внутри – мерзость и запустение. Тебя, как и твою мать, гложет червь адской злобы, ты, погубительница!

Донья Леонор, конечно, предвидела, что Альфонсо будет разгневан. Но что он будет так бесноваться, изливать душу так бессмысленно и злобно, она не была готова. Пожалуй, он в состоянии схватить ее своими грязными ручищами, голыми, без перчаток, и свернуть ей шею. И все же у нее кровь взыграла в жилах оттого, что он так грубо и пошло грозил и ругался – настоящий виллан! Он был опасен – и именно таким он был ей люб.

Донья Леонор попятилась, потом легко взошла на возвышение, села и молвила спокойно и сдержанно, устремив на мужа испытующий взгляд своих больших зеленых глаз:

– Позволь напомнить: когда ты был в Бургосе, мы, моя мать и я, дали тебе на подпись договор с твоим зятем доном Педро. Подписав сей договор, ты обязался не начинать войны, пока не подоспеет арагонское войско. Мы сделали все, что могли, лишь бы удержать тебя от твоего опрометчивого геройства. Мать моя уламывала тебя, как капризного ребенка. Ты сам больше всех себя подстрекал. Хочешь, скажу тебе, в чем главная причина теперешнего разорения? Тебе захотелось блеснуть – блеснуть передо мной, перед своими друзьями, а главное, перед своей еврейкой! Оттого ты и бросил вызов халифу, вызов дерзкий, идущий вразрез с нашим договором и со всяким здравым смыслом. Оттого ты и затеял эту безумную битву. Оттого ты и привел на край бездны нашу страну и всю христианскую Испанию.

Дон Альфонсо стоял внизу, у балюстрады. При взгляде на ее густые белокурые волосы, на ее белое лицо с высоким, ясным челом он только острее ненавидел жену за злые, неопровержимо последовательные мысли, которые за этим челом рождались.

– Теперь мне понятно, почему Генрих заточил твою мать и не выпускал на волю, невзирая на все послания Святейшего отца, – молвил он тихо, скрежеща зубами от гнева. – Не думай, будто я слабее его. Убить тебя я не могу – ты женщина. Но от наказания ты не уйдешь, ибо сгубила мою милую и желанную. Я устрою судилище, буду чинить допрос за допросом, я выведу на чистую воду твои ухищрения, представлю в истинном свете твои коварные распоряжения и злодейские помыслы, что скрывались за ними. Тогда весь христианский мир наречет тебя убийцей. И твоим кровавым приспешникам, Кастро и остальным, тоже не уйти от суда. Ты еще увидишь, моя дорогая, как я с ними разделаюсь. Их прокатят на Сокодовер в позорной повозке, через весь город. А ты, моя королева, будешь сидеть рядом со мной на трибуне, ты полюбуешься, как повесят твоих галантных рыцарей, твоих Ланселотов.

Леонор смотрела на него, не отрывая глаз. Он был весь в поту, лицо искажено, короткая светлая борода слиплась. Лучезарной юношеской красоты в нем не осталось, теперь его не сравнишь со святым Георгием в Донфроне. И все же хорошо, что наконец-то прорвалась наружу та яростная страсть, что таилась в нем, теперь никто не скажет, что он не слишком-то пылок, – никто, даже ее матушка.

– Ты изрыгаешь слова без смысла и связи, дон Альфонсо, – возразила она, – потому что твоя полюбовница умерла. Я ничего не сделала той женщине, что жила в Галиане. Никакой судья не вынесет мне обвинительного приговора, даже если будет пристрастно вникать в любую мелочь – во все, что я делала и чего не делала.

Внезапно ей опостылели собственное величие и достоинство. Она спустилась с возвышения, подошла к Альфонсо совсем близко, вдохнула его дурманящий запах и заявила прямо в лицо:

– Но тебе я скажу, скажу один-единственный раз: и все-таки это сделала я. Я доставила себе это небольшое удовольствие, устроила свою noche toledana. Я прочитала кровавые помыслы в голове Кастро, но не стала его удерживать, я использовала кастильо в качестве приманки. И Бог мне помог. Богу было угодно, чтобы они погибли. Почему им обоим, твоей наложнице и ее отцу, было не укрыться за стенами иудерии вместе с другими евреями? Бог захотел их наказать и окутал их очи слепотой. И я говорю тебе прямо в глаза, в твои бешеные, налитые кровью глаза: я возликовала в сердце своем, узнав, что она мертва.

Альфонсо застонал, не в силах дольше на нее смотреть, отступил на шаг. В его лице сейчас было больше муки, чем ярости.

Леонор в полной мере насладилась своим торжеством. Но теперь ей сделалось жаль Альфонсо. Она опять подошла к нему вплотную.

– Давай оставим эти препирательства, дон Альфонсо, – сказала она, и голос ее звучал непривычно мягко, умоляюще. – Ты ранен, изнурен. Позволь мне быть твоей сиделкой. Я пошлю за своим медиком Рейнеро, он опытнее твоих лекарей. И позволь сказать тебе еще кое-что: то, что я сделала, я сделала не только ради себя самой, но и ради тебя. Я люблю тебя, Альфонсо, и ты это знаешь. Всю жизнь я служила тебе вернее, чем крепкие стены твоего замка, я служила тебе и тогда, когда убрала с твоего пути эту женщину. Мне невыносимо было смотреть, как король Кастилии, отец моих детей, увязает в тине греха. Можешь опозорить меня перед целым миром, можешь меня убить, но все это – правда.

Альфонсо знал – так оно и есть, но приказал себе: не верь ей. Он мог понять Леонор – но только рассудком. Все в нем восставало против нее. Ее любовь была ему не нужна, любовь преступницы была ему противна.

Он развернулся и быстро вышел из комнаты.

После такого разговора Альфонсо чувствовал себя смертельно усталым, рана ныла пуще прежнего. Он позволил, чтобы слуги его вымыли, перевязали, уложили в постель. Он спал долго и крепко, без сновидений.

Проснулся и поехал в Галиану.

Узкими крутыми улицами ехал он вниз, к Тахо, один, без свиты. Люди узнавали его, расступались, давая дорогу, с испугом смотрели в худое, окаменевшее лицо, обнажали головы и низко кланялись, многие упадали на колени. Он ничего не видел, не слышал, он медленно ехал дальше, тупо глядя в пространство, машинально, без внимания отвечал на приветствия.

Он подъехал к белой стене. Было жарко, над Галианой висело тяжелое, зыбившееся на солнце марево, все было тихо, как околдовано.

Садовник Белардо по шажку приблизился к королю. Нерешительно поцеловал руку.

– Я так несчастен, государь мой, – сказал он. – Я не смог защитить нашу госпожу. Их была уйма-уйменская, верно больше двух тысяч, и привел их какой-то знатный рыцарь, а у меня из оружия была только священная дедовская алебарда. Как же мне было управиться против такой толпы? Они кричали: «Так хочет Бог!» – и лихое дело совершилось. Но больше они никакого убытка не причинили. Все в наилучшем порядке, государь, и в доме, и в саду.

Альфонсо спросил:

– Вы похоронили ее здесь, в Галиане, да? Веди меня к могиле!

Памятных знаков на могиле никаких не было. Обоих закопали неподалеку от цистерн рабби Ханана – голое место, недавно перелопаченная земля.

– Мы не знали, как поступить, – оправдывался Белардо. – Наша госпожа донья Ракель, знамо дело, была некрещеная, вот я и не посмел поставить крест.

Король жестом приказал ему удалиться.

А сам опустился на землю, тяжело и неуклюже. Перед глазами мелькала какая-то серая паутина, сотканная из пыли и знойного марева. Могила выглядела запущенной, куски дерна были уложены небрежно. Он бы и собаку не похоронил так.

Альфонсо с усилием старался припомнить, как они прогуливались здесь с Ракелью, как сидели голые на берегу пруда, старался воскресить в памяти ее лицо, такое милое, в форме сердечка, ее походку, голос, тело. Но все это были только разрозненные черты, сама же она, Ракель, оставалась смутным видением, каким-то далеким проблеском. Если ее дух и в самом деле бродит где-нибудь, то, скорее всего, именно здесь. Но он, Альфонсо, не умеет его вызвать. Наверное, духи являются, только когда их не ждешь. Или, быть может, Бертран прав: женщина проникает в кровь мужчины, но не в его душу.

Здесь, под ним, в землю зарыто нечто такое, что одарило его безбрежным блаженством, повергло в смятение все чувства. А теперь все это тлен и пища червей. Странно, но мысль о том оставляла его равнодушным. Чего искал он здесь, на этой жалкой, неухоженной могиле? Он им ровно ничего не должен, этим двоим, что лежат здесь, зарытые. Зато они в долгу перед ним. Да, они не вернули ему сына. Теперь он никогда не узнает, где его Санчо. Как будто мальчика похоронили вместе с ними, как будто в этой могиле истлевала его, Альфонсо, будущность. Зря он сюда пришел. Во рту появился дурной привкус, губы болезненно искривились.

С трудом волоча ноги, Альфонсо побрел к ближайшему дереву, улегся в его тени. Он лежал с закрытыми глазами, солнечные блики скользили по лицу. Он снова пытался воскресить образ Ракели. Но отчетливо припоминал только ее оболочку, сама же она оставалась смутной. Он видел ее в восточном одеянии, похожем на рубашку, – такой она обычно ожидала его в спальне. Видел ее в зеленом платье, в котором она впервые предстала перед ним тогда, в Бургосе, когда так непочтительно отозвалась о старинном замке его предков. Что ни говори, без колдовства и черной магии дело не обошлось. Иначе не объяснишь, каким образом она внушила ему мысль построить сей дворец, Галиану, построить для нее, Ракели, хоть самой ее тогда и близко не было. И даже сегодня она умудрилась приманить его сюда, в Галиану, меж тем как ратные и государственные дела требовали его присутствия в Толедо.

Впрочем, было у него одно дело, выполнить которое он мог только здесь: передать Иегуде предсмертные слова сына. Он наморщил лоб, усиленно пытаясь вспомнить, что же такое сказал тогда Алазар. Он вроде бы отчетливо слышал: «Скажи моему отцу…» – но чтó он должен был сказать, об этом Альфонсо и догадывался, и не догадывался.

Он впал в забытье. Все вокруг подернулось дымкой, все расплылось, утратило твердые очертания. И тут внезапно перед ним явилась Ракель. Она выступила из дымки в точности как живая – это ее матово-смуглое лицо, ее голубовато-серые глаза цвета голубиной шейки, – и вот она стоит перед ним. Совсем такой же красноречивый, хоть и немой взгляд был у нее в тот раз, когда она запретила ему, Альфонсо, входить в спальню, но он взял ее силой, или в тот раз, когда он орал, что она похитила у него сына. Она молчала, но молчание ее было громче любых упреков.

Он лежал, закрыв глаза. Он знал, это эспехизмо – мираж, горячечный бред; он знал – Ракель мертва. Но в мертвой Ракели было больше сияния жизни, чем некогда в живой. И пока она смотрела на него, не отрывая глаз, до него вдруг дошло: в глубине души он всегда понимал красноречивое молчание Ракели, он только старался быть черствым, нарочно замыкал свою душу, не хотел понимать предостережений Ракели, ее правды.

Теперь ее правда наконец-то проникла в него. Теперь он понял то, что Ракель так долго и так безуспешно пыталась ему внушить, – понял, что такое ответственность и что такое вина. В руках у него была огромная власть – он злоупотребил ею. Он играл этой властью, играл бездумно, бессовестно, как мальчишка. Он сам обратил свое вино в уксус.

Образ Ракели подернулся дымкой.

– Не уходи, останься еще! – умолял он.

Но перед ним, в воздухе, не осталось ничего, что можно было бы удержать. Видение исчезло.

Альфонсо был совершенно разбит, он вдруг почувствовал голод. С трудом поднялся, побрел в дом. Распорядился, чтобы принесли чего-нибудь поесть. Сидел за тем самым столом, за которым они так часто завтракали вместе, сидел и ел. Тупо, бездумно, с волчьей жадностью. Не думал ни о чем, кроме насыщения.

Почувствовав, что силы вернулись, он встал. Спросил, где кормилица Саад. Хотел, чтобы она показала ему некоторые вещицы, оставшиеся после Ракели. Слуги замялись, смутились, потом наконец сказали: Саад убита. Он судорожно сглотнул слюну. Спросил, как все это произошло.

– До чего ж она ужасно кричала! – сказал Белардо. – А наша госпожа донья Ракель – та ни чуточки не испугалась. Стояла спокойно, с достоинством, как самая настоящая знатная дама.

Альфонсо обошел дом. Постоял перед изречением, начертанным куфическими письменами, которые он не умел читать, а Ракель ему однажды перевела: «Унция мира дороже, чем сто пудов побед». Пошел дальше. Открывал шкафы, сундуки. Прикасался к платьям Ракели. Вот это светлое платье было на ней в тот раз, когда они играли в шахматы. Вот в этом одеянии из тончайшей ткани – того и гляди разорвется от его прикосновения! – она была в тот день, когда псы стали ставить на нее лапы. Из сундука повеяло ароматом платьев, ароматом Ракели. Альфонсо захлопнул крышку. Он не чета Ланселоту.

Он нашел письма, которые она ему так и не отправила: «Ты готов жертвовать жизнью ради самых нелепых затей, как и подобает рыцарю. Это бессмысленно и восхитительно, за это я и люблю тебя». Он нашел рисунки, сделанные Беньямином. Рассматривал их долго и внимательно, заметил черты, которые ускользнули от его внимания в живой Ракели. И все же, все же этот Беньямин видел лишь частицу Ракели, подлинную Ракель смог увидеть один только он, Альфонсо, и только теперь, когда ее больше нет на земле.

На земле ее не было, но в мире она по-прежнему была. В нем, в Альфонсо, продолжало жить заветное обретенное знание, которое сегодня открыл ему тот молчаливый призрак. Родриг говорил ему, что такое вина и раскаяние, но то были только наставления, Альфонсо их слушал, но воспринял лишь разумом, а не чувством. И его собственный внутренний голос тоже не достучался до сердца. Лишь теперь, когда он увидел немой лик Ракели, в сердце у него запечатлелось, что это значит: ответственность, вина, раскаяние.

Он взял себя в руки. Помолился. То была кощунственная молитва – молитва к умершей. Он просил, чтобы Ракель являлась ему в решительные минуты: пусть ее красноречивое молчание подскажет, что надо делать и чего делать не надо.

Гутьерре де Кастро стоял перед королем, как предписывал обычай: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча.

– Чем могу служить, государь? – спросил он своим чуточку квакающим голосом.

Альфонсо впился взором в широкое грубое лицо Кастро. Тот смотрел спокойно, не отводил глаз. Страха он не испытывал, это было ясно. Ярость короля уже улеглась, он сам не понимал, отчего с таким свирепым сладострастием мечтал увидеть, как этого человека вздернут. Он сказал:

– Тебе было поручено охранять население моей столицы Толедо. Почему ты этого не исполнил?

Кастро ответил холодно и дерзко:

– Народ пришел в волнение из-за проигранной тобою битвы, дон Альфонсо. В людях проснулась склонность к мятежу, жажда крови. Они хотели истребить виновных, а виновными они считали очень многих. Но в конце концов пострадало лишь малое число, убитых и сотни не наберется. Я мог с легким сердцем вернуть перчатку королеве. Надеюсь, она довольна и благодарна мне.

Дон Альфонсо сказал:

– Ты отправился в Галиану, предводительствуя каким-то гнусным сбродом, и убил моего эскривано и мать моего сына. – Он говорил жестко и прямо, однако очень спокойно.

Кастро ответил:

– Народ твой требовал покарать предателя. Того же хотела и церковь. Мой долг был защитить невинных. А тот человек был виновен.

Король ожидал, что Кастро сейчас доложит ему о распоряжении королевы, о ее тонком и коварном намеке. Но тот и не думал снимать с себя ответственность. Напротив, он продолжал:

– Скажу тебе без утайки: даже не будь он предателем, я бы его все равно прикончил. Я – Гутьерре де Кастро, и уже много лет минуло с тех пор, как я дал слово себе и всему испанскому рыцарству покарать обрезанного пса, изгадившего мой кастильо.

Король сказал:

– Несогласия между тобой и кастильской короной были улажены, вира за убийство твоего брата уплачена. Договор подписали и скрепили печатью, твои претензии удовлетворены.

– Я не хочу вступать с тобой в препирательства, король Кастилии, – ответил Кастро. – Если ты считаешь, что вправе на меня пожаловаться, то жалуйся моему сеньору, королю Арагона, и пусть он – тот, кто не превосходит меня, – созовет суд, сделав судьями равных мне[149]. Позволь мне все же сказать тебе одно, как рыцарь рыцарю. Из-за тебя погиб мой брат, славный рыцарь, великий герой, стяжавший победы на поле брани и на турнирах. Ты это знаешь, ты уплатил мне за это деньги, и я согласился их принять, потому что сейчас священная война. Теперь получилось так, что я убил человека, который нанес мне жесточайшую обиду. И кто же этот человек? Всего-навсего твой банкир и старый еврей. Я думаю, ты не прогадаешь, если будешь считать, что мы с тобой честно расквитались.

Король ничего на это не сказал. Вместо того потребовал:

– Расскажи, как все это произошло.

Кастро ответил:

– Я не стал марать свой меч поганой кровью. Я ударил этого негодяя ножнами.

Альфонсо, пересилив себя, запинаясь на каждом слове, спросил:

– А как погибла она?

– Этого я тебе рассказать не могу, – ответил Кастро. – Я еще не успел отвести глаз от корчившегося на полу еврея, как они ее уже прикончили. – Он говорил равнодушно, и слова его походили на правду. С грубой откровенностью, почти добродушно Кастро продолжал: – Священная война в разгаре, и я удушил в сердце своем неприязнь, я приехал сюда, чтобы сражаться под твоими знаменами. Удовольствуйся тем, как оно есть, король Кастилии. У нас и других забот навалом. Негоже рыцарю тратить слова из-за какого-то выметенного мусора. Лучше позаботься о своем городе и его укреплениях.

Альфонсо с изумлением заметил, что наглость этого барона не вызвала в нем гнева. В самом деле, тот ни словом не упомянул о двусмысленном распоряжении доньи Леонор, он не стал перекладывать вину на плечи дамы, он принял на себя ответственность за все случившееся. «Надо же! Этот Кастро, что ни говори, рыцарь», – подумал Альфонсо.

Каноник дон Родриг, прежде бодрый и деятельный, теперь с неохотой, через силу занимался своими обязанностями, редко открывал книгу или что-то писал. Обычно же сидел в одиночестве, погруженный в унылые размышления.

Муса не часто составлял ему компанию. В Толедо было много больных и раненых. Неизменное спокойствие Мусы поневоле внушало доверие, и, несмотря на то что кому-то старый мусульманин казался подозрительным, многие прибегали к его прославленному искусству врача.

Родриг завидовал другу, который был непрестанно занят, а значит, мог отвлечься от мучительных дум. Его самого все сильней одолевали печальные размышления о тщетности всех дел и начинаний – это было что-то вроде паралича души.

Из Италии ему прислали одну книгу, которая, казалось, выражала его собственное отчаяние. Написана она была молодым прелатом Лотарио Конти и носила название «De conditione humana» («О плачевности человеческого положения»)[150]. Особенно сильное впечатление произвели на него следующие строки: «Сколь ничтожен ты, о человек! Сколь гнусно твое тело. Взгляни на растения и деревья. Они порождают цветы, листья, плоды. Горе тебе, ты порождаешь вшей, паразитов, червей. Те выделяют масло, вино, бальзам – ты выделяешь мочу, мерзкие слюни, дерьмо. Те насыщают воздух благоуханием – ты смердишь». Эти слова прочно засели в мозгу дона Родрига, они преследовали его даже во сне.

Он больше не жаждал тихого, блаженного экстаза, в котором прежде черпал утешение в минуты отчаяния. Та ревностная, абсолютная вера теперь казалась ему не благодатью, а дешевым самообманом, малодушным бегством от действительности.

Одно облегчение – иногда к канонику наведывался дон Беньямин. Молодой человек терпеливо продолжал свои труды в академии, невзирая на тяжелые и горестные обстоятельства, в которых жил он, как и другие обитатели Толедо. Каноника изумляла сила воли Беньямина, его посещения прогоняли томительную меланхолию.

Однажды он попросил своего ученика:

– Если воспоминание не слишком мучительно, расскажи мне, что делалось в Галиане, когда ты был там в последний раз, и о чем вы говорили.

Беньямин молчал. Молчал так долго, что дон Родриг уже думал, он не ответит. Но тут из уст молодого друга полились горячие похвалы Ракели: как прекрасна была она в тот последний день! Он не постеснялся рассказать, отчего Ракель не захотела укрыться за стенами иудерии. Только потому, что король повелел дожидаться его в Галиане! В его словах слышалась обида на то, что Ракель до последней минуты верила в своего рыцаря и возлюбленного, верила с такой преданностью и таким пылом.

Каноник был потрясен услышанным. «Ты не ведаешь, что это такое – любовь», – сказал ему король, однако же и сам король этого не ведал. Да, Альфонсо любил Ракель – для него это было что-то вроде бури, грозы, неистовства стихий. Притом он остался заперт в самом себе, он не научился сопереживать с нею. И вот с уст этого злосчастного человека, рыцаря до мозга костей, сорвалось необдуманное слово, которое он, вероятно, и сам тут же забыл. Но получилось так, что это невзначай брошенное слово толкнуло Ракель в объятия смерти. Что бы ни затеял, что бы ни вымолвил Альфонсо в минуту легкомысленной отваги, все кончалось бедой.

Несколько дней спустя Беньямин, смутившись и потупившись, показал канонику рисунок. Однажды он видел короля вблизи, пояснил юноша, и был поражен, до чего же изменился дон Альфонсо. Желая осмыслить эту перемену, он нарисовал короля, а теперь принес портрет канонику и с любопытством ожидал, что тот скажет.

Тот долго разглядывал листок. На него смотрело лицо человека, который многое изведал и многое выстрадал, и все же это было лицо рыцаря, привыкшего действовать безоглядно, более того, лицо человека твердого и жестокого. Он припомнил словесный портрет короля, который сам он, Родриг, дал в своей хронике, припомнил и лик короля, что был отчеканен на Иегудиных золотых монетах. Он отложил рисунок в сторону. В волнении стал расхаживать по комнате. Снова взял портрет и пристально вгляделся в него. И вымолвил со странным чувством:

– Так, значит, вот он каков, король Альфонсо Кастильский.

Беньямин, озадаченный впечатлением, которое произвел его рисунок, сказал:

– Я не знаю, каков дон Альфонсо в действительности. Это он в моей голове такой. – Помолчав, он прибавил: – Сдается мне, жизнь стала бы лучше, если бы миром управляли мудрецы, а не воины.

Каноник попросил оставить ему рисунок и, после того как Беньямин ушел, долго еще размышлял, склонившись над листком.

Его дружба с Беньямином становилась все теснее. Он так разоткровенничался с ним, что даже поделился собственными малодушными сомнениями.

– Ты молод годами, – так начал Родриг, – но уже имел случай наблюдать, как глупость и необузданная ярость в мгновение ока сметают все, над чем целые столетия трудились знания и искусство, и так происходит раз за разом. И все-таки ты продолжаешь ломать голову, заниматься изысканиями, изнурять себя работой. Тебе все еще кажется, что стоит тратить силы? Кому нужны твои старания?

Лицо Беньямина осветилось веселым лукавством, от которого оно в прежние дни выглядело таким юным и привлекательным.

– Ты хочешь меня испытать, высокочтимый отец, – ответил он, – но ты ведь наперед знаешь, что я отвечу. Конечно, тьма – это правило, а свет – исключение. Но чем непроницаемее и страшнее громада тьмы, тем отраднее видеть луч света. Я мало что значу, но, если бы не мог почувствовать эту радость, я бы и вовсе был ничем. Я твердо верю, что свет не погаснет, что со временем света станет больше. И мой долг заключается в том, чтобы как-то содействовать этому.

Непоколебимая уверенность Беньямина смутила каноника, ему сделалось стыдно. Он достал свою хронику, принудил себя сосредоточиться, опять принялся за работу. Но сейчас же снова увидел, сколь тщетны все его усилия. Он хотел наглядно показать, что во всем виден перст Божественного промысла, он с наивной отвагой изображал бессмысленное так, будто в нем заключался смысл. Своими умствованиями и словесами он только исказил события, утопил их в пустой болтовне, но объяснить он их не объяснил.

До чего же он завидовал Мусе! Тому было несложно работать над своей хроникой. Муса нашел особую формулу, под которую он подводит все события. Его главный принцип таков: народы рождаются и умирают, им суждены молодость и увядание, одряхление. Подтверждение этому закону Муса находит у своего Аллаха и своего пророка. В их Коране сказано: «Для каждого народа есть свой срок. Когда же наступает их срок, они не могут отдалить или приблизить его даже на час».

А вот ему, Родригу, никак не удается обнаружить смысл и порядок в исторических событиях. Теперь он склонен был думать, что истинная вера запрещает подобные поиски смысла. Разве не сказано в Послании апостола Павла к коринфянам: «Немудрое Божие премудрее человеков – Quod stultum est dei, sapentius est hominibus»?[151] И разве не учил Тертуллиан, что величайшее событие в истории, смерть Сына Божия, требует веры, ибо событие это противно разуму? Пути Господа – не то же самое, что пути людей[152]. И если человеческому взору и человеческому разуму эти пути порой кажутся несуразными, то не греховно ли само стремление говорить человеческими словами о промысле Божием?

Вот уже целое столетие христиане воевали за Святую землю, сотни тысяч рыцарей полегли в крестовых походах, а отвоеван был жалкий клочок земли. О том, за что было пролито столько крови, можно было бы, пожалуй, договориться за неделю, если бы отправить к нехристям троих разумных послов. Понять это отказывался человеческий разум, и слова апостола Павла – «немудрое Божие премудрее человеков» – звучали пред лицом таких событий язвительно и зло.

Склонившись над своей хроникой, Родриг желчно процедил сквозь зубы:

– Всё суета. Нет никакого смысла в том, что совершается. И промысла Божия нет. – Он испугался собственных слов. – Absit, absit! Прочь! Изыди! Да не впаду я в сомнение! – внушал он себе.

Однако же пускай усомниться в промысле Божием – большая ересь, зато почему бы не признать тщетность своих собственных усилий? Вот так он стоял за высоким столиком с пюпитром и марал пергамент целыми днями, а часто и ночами и хотел видеть перст Божий в событиях, которые уразуметь невозможно. Он дерзнул оживить великих мужей, некогда вершивших историю сего полуострова: святого Ильдефонсо и святого Юлиана, готских королей, мусульманских халифов, астурийских и кастильских графов, и императора Альфонсо, и Сида Кампеадора. Он возомнил себя вторым пророком Иезекиилем, коего Господь избрал, дабы воскресить мертвых, заново явить их во плоти: «И обложу вас жилами и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею и введу в вас дух – и оживете»[153]. Но бренные останки, которые он заклинал, не пожелали опять сложиться воедино. Люди на страницах его хроники не ожили; это не люди, это размалеванные скелеты отплясывают, гремя костями.

«Проклят, кто слепого сбивает с пути»[154], – учит Писание. Именно это он и делал. Его хроника сбивала слепых с пути, уводила их еще дальше во тьму.

Он поднялся кряхтя. Принес поленья, разжег огонь в очаге. Собрал в охапку листы своей хроники и все прочие заметки. Бросил их в огонь молча, плотно сжав губы. Смотрел, как они полыхали и съеживались, лист за листом. Кочергой перемешивал обуглившиеся пергаменты и листы бумаги, пока они не превратились в пепел. Теперь их никто и никогда не сможет прочесть.

Бертрану де Борну, которому рана не позволяла дальше сражаться с неверными, хотелось поскорее уехать из Толедо на родину. Он намеревался закончить жизнь монахом в Далонском монастыре.

Но его жестоко изрубленная кисть вспухла, и рука выше запястья тоже. В таком состоянии нечего было и думать пробиться сквозь мусульманские заставы, перекрывшие все дороги, которые вели на север.

Рана горела, причиняла мучительную боль. Послушавшись совета короля, Бертран призвал к себе Мусу. Тот заявил, что осталось одно – отнять руку. Бертран упорствовал. Он все еще продолжал шутить:

– В бою вы, мусульмане, не сумели оттяпать мне руку. И теперь нашли себе союзников в лице науки и хитрости!

– Можешь оставить руку при себе, господин Бертран, – невозмутимо ответил Муса. – Но не сетуй, когда от тебя через неделю ничего не останется, кроме стихов.

Бертран разразился хохотом и проклятиями, однако сдался.

Его крепко привязали к ложу. Неподалеку, на маленьком столике, лежала перчатка – знак поручения, возложенного на него доном Альфонсо, а у столика стоял старый оруженосец, певец Папиоль. Муса и лекарь Рейнеро дали Бертрану чашу крепкого снадобья, притупляющего боль, и, вооружившись железом и огнем, приступили к ампутации. Бертран же, пока врачи орудовали над его плотью, диктовал Папиолю стихотворение, обращенное к дону Альфонсо, – «Сирвенту о перчатке».

Муса многое повидал на своем веку, но столь грандиозного и ужасающего представления ему видеть еще не случалось. В помещении стоял смрад от прижигаемой, терзаемой плоти, а старый рыцарь, крепко привязанный к ложу, то лишаясь чувств, то снова приходя в себя, издавая мучительные стоны, подавляя крики боли, снова теряя сознание и снова приходя в себя, диктовал свои задорные, веселые, яростные стихи. Иногда получалось коряво, иногда опять превосходно.

– А ну-ка, повтори, Папиоль, безмозглая башка! – приказывал Бертран. – Усвоил? Запомнишь? Мелодию почуял? – спрашивал он.

Старый Папиоль видел, как важно его господину услышать слово одобрения, и лез из кожи вон, пытаясь изобразить восторг. Он с упоением повторял стихи и судорожно смеялся и не мог остановить смех, который вдруг переходил в рыдания и всхлипы.

На другой день Альфонсо навестил Бертрана. Спросил, как здоровье. Бертран хотел пренебрежительно махнуть рукой, но кисти не было.

– Фу, черт! – скривился он и прибавил: – Врач думает, недели через две я уже более-менее оправлюсь и смогу сесть на коня. И тогда, государь, я покину тебя и удалюсь в свой Далонский монастырь. Да и моему верному Папиолю тяготы войны больше не под силу. Он настаивает, чтобы мы обратили очи к Господу Богу нашему.

Альфонсо усердно расхваливал «Сирвенту о перчатке», а кроме того, обещал пожертвовать крупную сумму монастырю Далон.

– Хочу попросить тебя об одном одолжении, – сказал он. – Спой мне сам эту сирвенту.

И Бертран запел:

Тебе перчатку отдаю,Я, верный твой вассал.Я долг свой выполнил в бою,Хоть славы не снискал.Но ни печаль, ни стыд, ни срамМеня не тяготят:Рукой пожертвовать я рад.Пусть счастье изменило нам,Недолго ликовать врагам,Я в том клянусь, король!Коль я превозмогаю боль,Утратив руку, то изволь,Утратив часть своей земли,Скорбь превозмочь и ты:Моим речам бодрей внемли,Числом нас мавры превзошли,Но наши помыслы чисты,Христов над нами стяг!Его узрев, трепещет враг,И пусть мы понесли урон,Мы сокрушим безбожный станИ победим магометан,Враг будет сломлен и сражен!Не жаль мне руку потерять, —Громил я ею мавров рать,А ныне удалюсь в затвор,Замкнусь в стенах монастыря,Молитвы набожно творяИ церкви чтя святой обряд.Я там пребуду до тех пор,Пока не протрубит нам сборНа сечу королевский горн:Тогда опять Бертран де Борн,Увечный, слабый и седой,Героев вдохновит на бойИ, торжествуя, пропоет:«Вперед, друзья! Вперед!»[155]

Альфонсо слушал внимательно; он чувствовал порыв, одушевлявший эти стихи, они будоражили ему кровь. Однако больше не заглушали голоса рассудка, который твердил ему, что порыв этот тщетен, а старый рыцарь немного смешон.

Местность вокруг Толедо прочесывали отряды мусульман, они обложили все дороги. Но осторожный халиф не спешил замкнуть город в кольцо, ему надо было серьезно подготовиться, прежде чем приступить к настоящей осаде. Он уже продвинулся далеко на север и подчинил себе бо`льшую часть Кастилии. Покорил Талаверу, покорил Македу, Эскалону, Санта-Крус, Трухильо, покорил Мадрид. Кастильцы бились смело и упорно. С особым мужеством держали оборону духовные князья, в битвах пали епископы Авилы, Сеговии, Сигуэнцы. Но пред чудовищным превосходством мусульманских полчищ любое сопротивление было тщетно. Чем сильнее давали отпор, тем больше разгоралась ярость мусульман. Они опустошали страну, вытаптывали поля, срубали виноградные лозы, угоняли скот.

Нехристи покорили и бо`льшую часть королевства Леон. Дошли до берегов реки Дуэро. Разрушили старую славную столицу Саламанку. В Португалии они тоже заняли большие области. Штурмом взяли святой великий монастырь Алкобаса. Разграбили его, убили почти всех монахов. Во всей христианской Испании царили голод, болезни и нищета. Никогда еще с начала Реконкисты не выпадало на долю сей страны такой напасти, как теперь, после бессмысленной битвы под Аларкосом.

Христианские государи во всем винили одного Альфонсо. Леон и Наварра вступили в переговоры с мусульманами. Наваррский король пал так низко, что даже предложил халифу союз против других христианских королевств. Предполагалось, что наследник наваррского престола женится на дочери Якуба аль-Мансура, сам же король соглашался признать халифа своим сюзереном. В качестве вассала он рассчитывал управлять всеми землями, отторгнутыми мусульманами у христиан.

Итак, обеспечив безопасность с севера, халиф приступил к окружению Толедо. С зубчатой стены своего замка Альфонсо видел, как медленно, неотвратимо и грозно приближаются тараны и осадные башни.

Кастро испросил дозволение покинуть Толедо, чтобы защищать собственные владения, маркграфство Альбаррасин. Альфонсо не возразил ни слова.

– Ты даже не поблагодаришь меня, государь? – спросил Кастро.

– За что мне тебя благодарить? – вопросом на вопрос ответил Альфонсо.

Донья Леонор все это время находилась в Толедо. Она надеялась, что теперь, когда Альфонсо сорвал на ней свою ярость в той ужасной стычке, теперь, когда все его помыслы заняты войной, воспоминание о еврейке потускнеет. Правда, он избегал откровенных бесед с женой и не выходил за рамки холодной учтивости, однако Леонор была уверена, что ей удастся снова заполучить его в свою власть, надо только проявить терпение. Но сейчас, когда неприятель осадил Толедо, она не могла больше ждать. Здесь она лишняя обуза, зато ее присутствие в Бургосе необходимо.

В глубине душе она все-таки надеялась, что Альфонсо попросит ее остаться. Она явилась к нему. Она приложила всю свою недюжинную волю, все усилия к тому, чтобы выглядеть молодой и красивой. Она знала, вся ее дальнейшая жизнь зависит от исхода этой встречи.

Альфонсо, как предписывала куртуазия, подвел ее к креслу и сел напротив. С вежливым вниманием смотрел он в ее белое, красивое лицо. Она устремила на него испытующий, спокойный взгляд своих зеленых глаз. В ее супруге больше ничего не чувствовалось от прежней мальчишеской удали, которая так увлекала ее. Теперь на нее смотрело жесткое лицо зрелого мужчины, с резкими чертами, с глубокими морщинами – лицо мужчины, который изведал много боли и вряд ли побоится причинить боль другому. Но и к этому, новому Альфонсо она влеклась всем своим существом.

Леонор начала свою речь с того, что здесь, в Толедо, она больше ничем не способна ему помочь. Пожалуй, лучше ей, пока это еще возможно, вернуться в Бургос, чтобы самой позаботиться о дочерях и дождаться окончания войны. Оттуда ей удобнее будет вести переговоры с нерешительными королями Леона и Наварры.

Альфонсо за это время многому научился. Он видел ее насквозь, ее душа простиралась перед ним, словно поле, на котором ему предстоит дать сражение. Он мог бы сообщить ей в ее собственных выражениях все, что она втайне думает и на что рассчитывает. Она определенно убеждена в том, что имела полное право устранить соперницу – для пользы супруга и для пользы государства, и он должен это осознать и проникнуться к ней благодарностью. Она молода, она прекрасна, и он примет ее обратно на ложе, и, с Божьей помощью, она еще родит ему наследника. Разумеется, Леонор так думает. Она только и ждет, чтобы он попросил ее остаться. Но она просчиталась. И даже верь он в то, что она родит ему сына, и будь это столь же непреложно, как «аминь» в церкви, он ни за что больше не прикоснется к убийце своей Ракели.

Она сидела перед ним, сидела гордо выпрямившись и все же с царственной небрежностью. Сидела и ждала.

– Я рад твоему решению, донья Леонор, – ответил он, и на его тонких губах заиграла вежливая улыбка. – Ты сослужишь мне и всему христианскому миру великую службу, если возвратишься в Бургос и приложишь все свои таланты, дабы увенчались успехом переговоры с трусливыми королями, предающими нашу веру. Вдобавок мне отрадно знать, что наши дочери будут под твоей опекой. Я распоряжусь, чтобы тебя сопровождал сильный отряд.

Леонор внимательно слушала, взвешивала. Похоже, его страсть к еврейке утихла. Если сейчас его речи так холодны и даже насмешливы, то, вероятно, всего лишь потому, что он вообразил: так велит ему рыцарский долг по отношению к умершей. Леонор считала себя достаточно сильной, чтобы побороться за него с мертвой возлюбленной.

– Если я верно слышала, ты не сделал попытки удержать барона Кастро, – отметила она.

В глазах Альфонсо засветились опасные всполохи. Дерзка же она, однако, коли снова заводит разговор о Кастро! И все-таки он сдержался.

– Ты слышала верно, – ответил он. – Мне и в голову не приходило уламывать человека, который покидает меня в минуту опасности.

Леонор отвечала ему, с виду так же равнодушно:

– Сдается мне, дон Альфонсо, ты чересчур строг к этому рыцарю. Его маркграфству в самом деле угрожает эмир Валенсии. Я обещала ему награду, но ты заставил его долго ждать. У него были основания думать, что его не ценят в должной мере.

Альфонсо побледнел как полотно, на исхудалом лице сильней выступили скулы. Однако ему удалось сохранить маску учтивости.

– С помощью Божией, – произнес он, – я сумею защитить Толедо и без Кастро.

– Дело не в том, – возразила Леонор, – и ты сам это хорошо понимаешь. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы он, подобно нашим свойственникам из Леона и Наварры, вступил в переговоры с басурманами. Глядишь, он и вовсе перейдет на их сторону, как сделал Сид Кампеадор, когда твой прадед Альфонсо скупо вознаградил его заслуги. Мы ущемляем самолюбие Кастро не в первый раз, а он не забывает обид. Если мы сами подтолкнем его в объятия нехристей, это никому не принесет пользы. Не лучше ли отдать ему кастильо, дон Альфонсо?

И снова, с ехидным торжеством, Альфонсо почувствовал, что творится в ее душе. Ракель ведь умерла, зато она, Леонор, жива и стоит перед ним, холодная, величавая и все же соблазнительная; она надеется, что он отречется от мертвой, и тогда все вернется на круги своя. Но она обманулась, дочь королевы Эллинор обманулась. Ракель жива.

– Неужели ты, донья Леонор, – возразил он, – и в самом деле требуешь, чтобы я наградил предателя, который бросает меня в беде? Я покупаю себе наемников, но не рыцарей. В довершение всего мне кажется неразумным восстанавливать против себя толедских евреев в сей трудный час; они были бы недовольны, окажи я такой почет убийце лучшего среди них. Моя королева Леонор, с присущим ей государственным умом, конечно же, это понимает. – В его звучном голосе была чуть заметная издевка. Но этот едва различимый язвительный тон заставил донью Леонор сбросить маску сдержанности.

– Я обещала барону его кастильо, – резко ответила она. – Ты хочешь выставить меня обманщицей? Хочешь посрамить свою королеву, лишь бы подольститься к евреям?

Альфонсо в глубине души ликовал: «Слышишь, Ракель, как она беснуется? Но я не скреплю своей печатью того, что она содеяла. Я не оправдаю совершенное ею убийство. Твоему убийце я дом не отдам». Вслух он сказал:

– На твоем месте, Леонор, я бы лучше помолчал об этом твоем обещании.

Лишь теперь Леонор ясно увидела, что ничего не достигла, уничтожив Ракель. Мать ее Эллинор, убив ту женщину, возлюбленную Генриха, только разрушила собственную жизнь, точно так же и она навеки побеждена мертвой еврейкой. Она почувствовала леденящий ужас при мысли, что теперь всю жизнь будет одна, как смоковница бесплодная. Перед ее очами простиралась серая пустыня, о которой однажды говорила ей мать, – грызущее душу уныние, acedia, томительно долгое время, пустота.

Но поверить в эту мрачную очевидность она еще не хотела. Леонор смотрела на Альфонсо – она любила его, и, кроме мужа, у нее никого и ничего не было. Нет, нужно его удержать. И она сказала умоляющим голосом, со смирением отчаяния:

– Я унижаюсь так, как никогда еще не унижалась ни одна женщина из моего рода. Дозволь мне остаться в Толедо, Альфонсо! Мы больше не станем говорить об этом Кастро, только дозволь мне остаться с тобой! В столь бедственное время мы должны быть вместе!

В ответ Альфонсо произнес – и каждое слово падало из уст отчетливо и холодно:

– Нет смысла, Леонор. Скажу тебе все как есть: убив ее, ты иссушила мое сердце.

Унылый старинный латинский стих звучал в сердце доньи Леонор. Сложила его женщина, греческая поэтесса:

Луна и Плеяды скрылись, Давно наступила полночь,

Проходит, проходит время, – А я все одна в постели[156].

Она овладела собой. Выпрямилась в полный рост и молвила:

– От твоих слов я готова обратиться в камень. И тем не менее я все сделала правильно, и сделала так ради тебя, и сделала бы снова, если бы потребовалось.

На другой день она уехала в Бургос.

Глава 7

Муса, узнав о том, что дон Родриг сжег свою хронику, мягко попрекнул его. Он счел нужным напомнить другу, что закрепленная в хрониках мировая история – это память человечества. У великих древних даже существовала богиня историографии; иудеи, христиане и мусульмане – все справедливо считают труд летописца богоугодным делом.

– Мой труд не был угоден Богу, – мрачно возразил каноник. – Мне не было дано различить за событиями истории перст Божий. Я неверно толковал происходящее. Все, что я записывал, обернулось ложью. Я был не вправе продолжать свой труд, был не вправе сохранить его. Я сам слепец и не имею права сбивать с пути других слепцов. Тебе-то гораздо проще, друг мой Муса, – добавил он уныло, с горечью. – У тебя есть твои руководящие идеи, ты еще не разубедился в их правильности, а потому можешь спокойно продолжать свой труд.

Муса попытался его утешить:

– Мой достойнейший и многочтимый друг, ты еще обязательно отыщешь новые руководящие начала, которые тебе год-другой будут казаться правильными.

Старик-ученый не показывался дома целыми днями. В осажденном городе был голод и мор, к его знаниям и помощи прибегало все больше и больше страждущих.

Впрочем, он сознавал, сколь ограниченно его искусство. Мусульманская наука целительства, объяснял он канонику, уже давно стоит на месте. С тех пор как аль-Газали[157], не отличавшийся терпимостью, объявил любые знания, не почерпнутые из Корана, ересью, искусство врачевания у мусульман пошло на спад, и теперь на первое место среди врачей вышли евреи.

– Султан поступил разумно, назначив своим лейб-медиком еврея Моше бен Маймона. У нас, мусульман, нет никого, кто мог бы его превзойти. Наша культура уже миновала пору высшего цветения. И все-таки, – заключил он, – сама природа положила предел искусству исцеления, и даже самый выдающийся врач не многое может сделать. Прав был Гиппократ, когда сказал: «Медицина часто утешает, иногда облегчает, редко исцеляет».

Как бы то ни было, но архиепископу дону Мартину не помог бы и самый лучший врач: его рана была смертельной. Все это знали, и он это знал. Но тем временем, как множество людей в городе умирало, он цепко держался за жизнь. Пытался работать. Требовал, чтобы дон Родриг ежедневно приходил к нему с докладом.

Существовала, однако, и более глубокая причина, по которой архиепископ желал видеть своего секретаря как можно чаще. В отпущенные ему Богом дни, а дней этих оставалось немного, дон Мартин, во искупление собственных грехов, хотел принять на себя побольше страданий, а дон Родриг, слишком уж мягкосердечный, доставлял ему сплошные расстройства и страдания. Итак, дон Мартин лежал в постели, нюхал лимон, стонал от боли, но все-таки не упускал ни малейшей возможности втянуть каноника в спор. Однажды заявил, к примеру, что этого еврея Ибн Эзру и его дочь прикончили поделом, так им и надо. Как он и ожидал, каноник полез возражать, принялся доказывать, что подобное злорадство не пристало христианину, и тем самым дал архиепископу веский повод обвинить его в излишнем милосердии, неуместном во время священной войны.

В другой раз дон Мартин припомнил грозные слова из торжественной песни Моисея: «Dominus vir pugnatur, Господь – муж брани»[158] – и коварно-дружелюбным тоном попросил каноника:

– Напомни-ка мне еврейский текст, мой дорогой и чрезвычайно ученый брат.

А поскольку собеседник не помнил этого места еврейского Писания наизусть, дон Мартин кротко попрекнул его:

– Такие стихи, мой незлобивый друг, конечно же, не застревают в твоей голове. Но разве это не великолепный стих, даже по-латыни? Dominus vir pugnatur! – повторил он несколько раз, смакуя каждое слово и надеясь вызвать каноника на спор.

Но у того не хватило духу что-либо возразить своему находящемуся при смерти воинственному другу. Предположим, Родриг мог бы в ответ привести многие миролюбивые стихи из Писания, однако предпочел промолчать.

Больше всего беспокоило дона Мартина, кого Альфонсо поставит его преемником. Ведь, что ни говори, архиепископ Толедский, примас Испании, был самым могущественным человеком в Кастилии после короля. Его доходы даже превышали доходы короля, а влияние на умы и души было колоссальным. И дон Мартин постоянно напоминал королю, как важно найти достойную замену.

– Склони ухо к речам умирающего, сын мой, – заклинал он его напоследок. – Наш дражайший дон Родриг и набожен, и мудр, он почти святой. Ты вряд ли найдешь лучшего советчика в твоих делах с Господом Богом, однако в земных делах и в ратных трудах он ничего не смыслит и, если станет архиепископом Толедским, не даст тебе денег на военные нужды, а если и даст, то жалкие гроши. По сей причине прошу тебя, любезный сын и король, не сажай на престол святого Ильдефонсо мокрую курицу, а посади настоящего христианского рыцаря, каким, при всех моих недостатках, был я, осмелюсь сказать это без ложной скромности.

В тот же день, когда состоялся сей разговор с королем, дон Мартин пожалел, что подложил канонику свинью. Он послал за ним. Сознался в своем проступке. Горько сетовал:

– О Боже, отчего Ты сделал меня священнослужителем, а не полководцем!

Дону Родригу с трудом удалось его утешить.

На долю умирающего выпала нечаянная мрачноватая радость. В Толедо с большой опасностью, обходя басурманские заставы, кое-как пробрался папский гонец с письмом, опоздавшим на много недель. Святейший отец слал королю строжайший наказ: во что бы то ни стало отрешить злокозненного еврея Ибн Эзру от должности эскривано. Неужели дон Альфонсо рассчитывает преуспеть в священной войне, если нехристь затесался в число его ближайших советников?

– Вот видишь, мой дражайший достойнейший брат, – ликовал дон Мартин, когда каноник сидел у его постели. – Наши благочестивые и храбрые кастильцы поступили по слову наместника Христова, покарав еврея. А ты утверждал, будто я одобряю их деяние всего лишь по жестокости моего сердца!

От радостного перевозбуждения он лишился последних сил. Началась агония, долгая и тягостная. Дон Мартин, видимо, воображал, что он на поле брани, и все хрипел, задыхаясь: «A lor, a lor!» Он изнемогал в неравном бою, он мучительно страдал.

По мнению Мусы, из человеколюбия полагалось бы дать умирающему большую дозу дурманного зелья.

– Сокращать жизнь не есть человеколюбие, – ответил ему каноник, и архиепископ в муках дожидался кончины еще два часа.

Близ города Триполи опять вспыхнул мятеж, и халифу пришлось срочно переправлять войска из Испании в Африку, чтобы навести порядок на своих восточных границах. Он отказался от всех своих завоеваний на севере полуострова. И отступил, не довершив победы.

У дона Альфонсо как гора с плеч свалилась. С каждым днем к нему возвращалась его былая королевская и рыцарская стать. Он и перед каноником не скрывал ликования. Уж теперь-то он искупит свой аларкосский позор. Да, он соберет остатки войска. Отбросит врага. Устремится на юг, захватит Кордову, наконец возьмет и Севилью, чего бы это ни стоило!

Каноник был в смятении. То, что сейчас говорил король, казалось ему преступным безумием. Несмотря на все свое отчаяние, дон Родриг, видевший, как сокрушался Альфонсо о гибели Ракели, лелеял робкую надежду: испытав жестокие удары судьбы, тот вырвет из своего сердца пагубную манию рыцарства. Спасти короля из-под власти этого недуга Родриг теперь считал делом своей жизни. Если Альфонсо, понесший столь тяжкое наказание, внутренне переродится, значит в конечном счете был-таки некий смысл во всех горестях и бедах. Но вот пришло первое испытание – и Альфонсо не выдержал.

Родриг не хотел смириться с тем, что его духовный сын вновь поддался соблазну. Он пустился возражать. Ведь мусульманские страны полуострова не истощены войной, они процветают! К тому же войска халифа, хоть и поубавились в числе, все равно сильней христианского войска! Если Кастилия в пору своего расцвета и могущества потерпела столь ужасное поражение, то каким же образом теперь, когда силы страны подорваны, можно надеяться на счастливый исход кампании?

– Не повторяй своей битвы под Аларкосом! – остерегал он. – С благодарностью и смирением вознеси хвалу Господу за спасение! Очевидно, халиф готов начать переговоры. Заключи мир, если условия окажутся хоть сколько-нибудь сносны!

В глубине души Альфонсо с самого начала знал, что это единственно верный путь. Но как только Родриг произнес слово «Аларкос», в короле взыграла прежняя гордость. Неужели ему безвольно опустить руки теперь, когда сам Господь нежданно посылает попутный ветер! И как ему заглушить свой внутренний голос, который твердит: нападай на них, атакуй!

Беспечно, с прежним покровительственно-любезным видом он ответил:

– Сейчас в тебе, отец мой и друг, говорит слуга церкви, святой праведник, от советов которого остерегал меня дон Мартин. Ты напоминаешь мне об Аларкосе. Но на этот раз дело обстоит иначе. Войско халифа отходит, а старое доброе правило военной науки гласит: если враг отступает, самая пора перейти в наступление. Твоя правда, мусульмане все еще превосходят нас силами, и, чтобы напасть на них, требуется немалое мужество. Но ужели ты возбраняешь мне быть мужественным!

Vultu vivax. Родриг с возмущением и болью заметил, как в лице Альфонсо опять проступают свирепые черты Бертрана.

– Разве ты ослеп? – воскликнул он. – Разве знамения Божии были недостаточно ясными? Ты опять дерзаешь испытывать долготерпение Господне?

Альфонсо ответил ему все с той же уверенностью, с той же улыбкой:

– Быть может, позволишь королю Кастильскому истолковать небесные знамения иначе, чем толкуешь ты? Я поступил опрометчиво, когда решил дать битву под Аларкосом, в этом я с тобой соглашусь. Я заслужил кару, и Бог меня покарал. Он послал мне горькое поражение, послал мне четырех всадников Апокалипсиса, и кара сия была справедлива, и я смиренно ее принимаю. Но затем Он погубил мою Ракель. Неужели ты станешь утверждать, что ее гибель – тоже часть моей расплаты за Аларкос, за мою опрометчивую отвагу? Нет, Господь покарал меня с такой невероятной жестокостью только оттого, что возлюбил меня больше, чем других. Господь восхотел остаться предо мною в долгу. И теперь Он восхотел вернуть мне долг, и потому халиф отступил, и потому я одержу победу.

Сердце Родрига преисполнилось великим гневом. Этот король, рыцарь до мозга костей, предпочитает держать глаза закрытыми, предпочитает оставаться слепым. Но он, Родриг, откроет ему глаза. Сейчас он обязан быть жестоким. Жестоким из милосердия. Вспомнив о впечатлении, какое произвел на него самого рассказ Беньямина, каноник молвил назидательно и строго:

– Смерть Ракели – тоже часть твоей расплаты. То, что ты оспариваешь в своей гордыне, – чистейшая правда. Ракель погибла по вине твоей легкомысленной рыцарской прихоти.

И он рассказал ему то, что узнал от Беньямина: как Ракель вместе с отцом отказалась укрыться в иудерии только потому, что Альфонсо велел ей дожидаться его в Галиане.

Внезапное воспоминание, внезапное понимание прихлынуло к сердцу Альфонсо. Духовник гневался справедливо: это его, Альфонсо, вина. «Почему те двое не укрылись в иудерии?» – с издевкой спросила донья Леонор. Тот же вопрос он сам себе задавал. Он начисто забыл, что давал Ракели такой наказ. У него все вылетело из головы, но сейчас вдруг вспомнилось ясно и отчетливо. Да, он дважды просил ее остаться в Галиане, впрочем он не придавал этим своим словам особого значения. В ту последнюю ночь он много говорил, много похвалялся перед нею, а она серьезно отнеслась к его болтовне и бахвальству. И его ненароком брошенные слова запали ей в сердце. Оттого она и погибла. А он даже не попрощался с нею, ускакал прочь, повинуясь бессмысленному зову геройства. Он забыл о ней, он очертя голову устремился навстречу той нелепой битве. И что же в итоге? Полегли все его калатравские рыцари, и брат ее Алазар убит, и он сам потерял половину своего королевства, и Ракель погибла, и ее отец тоже.

А сейчас он затевает новую нелепую битву!

Альфонсо тупо смотрел в пустоту. Но он видел. Видел лицо, что однажды возникло перед ним у заброшенной могилы в Галиане, немое, красноречивое лицо Ракели.

Голос Родрига вывел его из забытья.

– Не мни о себе столь много, дон Альфонсо, – говорил Родриг. – Не воображай, будто Господь Бог печется о тебе больше, нежели о других. Не тебе в угоду уводит Он из Испании войска халифа. Ты только орудие в руках Божиих. Перестань считать себя центром вселенной, дон Альфонсо. Ты – это еще не вся Кастилия. Ты один из тысячи тысяч кастильцев. Научись смирению.

Альфонсо смотрел прямо перед собой с отсутствующим видом, но все слышал. И он сказал:

– Я обдумаю твои слова, друг мой Родриг. И поступлю по слову твоему.

Король дал знать халифу, что готов начать переговоры о мире. Однако халиф был победителем и, прежде чем согласиться на переговоры, выставил много разных условий. Помимо всего прочего, он требовал, чтобы Альфонсо отправил посланцев в Севилью – это должно было засвидетельствовать перед целым светом: Альфонсо, нарушитель перемирия и зачинщик войны, признает себя побежденным и просит мира у севильского владыки, на коего он напал. Альфонсо долго и ожесточенно противился такому условию. Халиф настаивал на своем. И Альфонсо смирился.

Но кого же послать в Севилью? Кто обладает и осмотрительностью, и быстротой ума, и гибкостью, и изворотливостью, кто сумеет сохранить внешнее и внутреннее достоинство в такой щекотливой и унизительной роли? Манрике был слишком стар. Отправить к неверным дона Родрига, священнослужителя, было бы неприлично.

Родриг предложил отрядить посланцем дона Эфраима бар Аббу, старшину альхамы.

Альфонсо и сам уже об этом подумывал. Эфраим не раз проявлял свой ум в весьма деликатных делах. К тому же он еврей, а значит, он легче, чем гранды и рыцари, снесет унижения, которым эти севильцы, глядишь, подвергнут посланца Кастилии. Но Альфонсо думал об Эфраиме с чувством неловкости. Он давно уже избегал встречи с ним, хоть и не мешало бы вместе обсудить кое-какие дела. Из трех тысяч воинов, которых выставила альхама, большинство полегло в бою. А все прочие евреи, наверное, затаили на него обиду. И уж точно не простили они ему гибель Ибн Эзры.

Когда Родриг предложил в посланцы Эфраима, король поделился с каноником этими опасениями. Начав говорить, он постепенно вошел в раж, он дал волю гневу и наконец обнажил глубочайшую причину своего недоверия.

– Уж эти мне евреи, все они заодно, – пробурчал он. – Я уверен, Иегуда сговорился с этим Эфраимом. Уверен, они знают, где мой сын, мой милый Санчо. Если не пожелают вернуть мне Санчо по доброй воле, я силой заставлю его выдать. В конце-то концов, король здесь я, а евреи – моя собственность. Я вправе поступить с ними как захочу, это мне сам Иегуда сказал. Я не потерплю, чтобы они отыгрывались на моем сыне за то зло, которое я им причинил, по их мнению.

Родриг, изумленный этой вспышкой, не настаивал на назначении дона Эфраима.

Тем временем Альфонсо чувствовал все более сильное искушение поговорить с Эфраимом. Чего ради, он и сам не знал. Быть может, он жестко потребует, чтобы эти евреи вернули ему сына. А быть может, попросит Эфраима отправиться посланником в Севилью. Он приказал ему явиться в замок.

– Тебе, конечно же, известно, дон Эфраим, – заговорил король, – что халиф намерен вести переговоры о мире. – Эфраим молча поклонился, а король вызывающе продолжал: – Возможно, ты осведомлен гораздо лучше меня и уже знаешь в точности все требования халифа.

Дон Эфраим стоял перед ним, тощий, тщедушный старик. После разгрома под Аларкосом, после убийства Иегуды дон Альфонсо еще ни разу не вызвал его в замок, и это очень беспокоило Эфраима. Он побаивался, что король способен сорвать на евреях свою злобу, свои собственные угрызения совести. Да, Эфраиму следовало быть начеку. Он осторожно ответил:

– Мы отслужили благодарственные молебны, когда враг ушел из-под стен Толедо, и просили Господа, чтобы Он и дальше не оставлял тебя своей милостью.

Дон Альфонсо продолжал подзуживать его:

– А не кажется ли тебе несправедливым, что Господь Бог снова стал милостив ко мне? Вы, разумеется, считаете, что на мне лежит вина за гибель ваших воинов и за убийство вашего Ибн Эзры.

– Мы горько скорбели и истово молились, – ответил дон Эфраим.

Альфонсо спросил его напрямик:

– Итак, что ты знаешь об условиях мирного договора?

– Ничего определенного, как и ты, – ответил Эфраим. – Можно только строить догадки, что халиф пожелает сохранить за собой всю местность к югу от Гвадианы. Кроме того, он, конечно же, потребует, чтобы ты ежегодно вносил в его казну крупную сумму и возместил севильскому эмиру военные убытки. И еще, вероятно, он будет настаивать на том, чтобы новый мирный договор был заключен на очень длительный срок.

Альфонсо помрачнел как туча.

– Не лучше ли продолжать войну, чем соглашаться на все это? Или вы считаете такие требования уместными? – cпросил он язвительно.

Эфраим медлил с ответом. Предположим, он выскажется за переговоры и мир, но тогда король может выместить свою бессильную ярость на нем, Эфраиме, и на всей альхаме. Ему очень хотелось уклониться от прямого ответа, отделаться почтительной, ни к чему не обязывающей фразой. Но Альфонсо примет это как согласие и ободрение, а иметь за собой хоть чье-то ободрение очень важно для Альфонсо. И тогда он продолжит свою бессмысленную войну. Но во второй раз Господь не сотворит чуда, Толедо будет потерян, а вместе с ним погибнет альхама. Покойный Иегуда в подобных затруднительных ситуациях не раз и не два отваживался давать советы христианскому государю – убеждал Альфонсо вести себя разумно, не нарушать мира. Уже сто лет еврейские советники занимались тем, что пытались внушить рассудительность королям Кастилии.

– Если хочешь слышать честное мнение пожилого человека, о государь, – сказал он наконец своим старчески блеклым голосом, – то я скажу тебе: заключай мир. Эту войну ты проиграл. Если продолжишь ее, тогда, опасаюсь, мусульмане скорее дойдут до Пиренеев, чем ты до южного моря. Какие бы условия ни выставил халиф, не так уж важно, покуда он довольствуется границей южнее Толедо. Согласись на эти условия и заключи мир.

Альфонсо шагал по комнате из угла в угол, в глазах опять засветились опасные всполохи, лоб прорезали глубокие морщины. Какие дерзости позволяет себе этот еврей! Он, Альфонсо, прикажет его схватить, прикажет бросить в самое глубокое подземелье замка. Там у него, глядишь, пройдет охота дерзить. Пускай сидит там, пока не вернет ему Санчо! Тем временем славное кастильское воинство, которое еще уцелело, неожиданно нападет на басурман и прорвет их ряды. Альфонсо знал, что такие мечты – бессмыслица, знал, что ему подобает вступить в мирные переговоры и что дон Эфраим будет наилучшим посредником. Нет, нет, ни за что! Он докажет и Родригу, и этому еврею: дон Альфонсо еще жив! И все-таки он – побежденный Альфонсо, еврей сказал правду, и он, Альфонсо, не сумасброд и не злодей, он отправит посланников в Севилью и будет просить о мире. Король широкими шагами мерил комнату. За эту короткую, бесконечно долгую минуту он успел три раза поменять свое решение.

Дон Эфраим стоял, не говоря ни слова, в почтительной позе. На лице его не было страха, но сердце боязливо замирало. Он внимательно следил за королем, за выразительной игрой его лица.

И вдруг Альфонсо остановился прямо перед ним, нос к носу, и буркнул сердито и вызывающе:

– Послушай! Коли уж ты так ратуешь за мир, не согласишься ли поехать в Севилью моим посредником?

Эфраим ожидал от этого непредсказуемого человека всего, чего угодно, – и плохого, и хорошего, однако подобного предложения никак не ожидал, так что скрыть изумление ему не удалось. Вопреки всем правилам приличия он отступил на несколько шагов и, словно бы защищаясь, вскинул старческую руку. Но прежде чем к нему вернулся дар речи, Альфонсо попросил неожиданно любезно:

– Прошу тебя, не говори сразу «нет». Присядь и подумай!

Они сели друг против друга. Эфраим почесывал ногтями одной руки ладонь другой. Всю свою жизнь он старался не выделяться из числа прочих. Когда-то он отговаривал Иегуду от блестящих постов, а теперь на него взваливают миссию посла, на него неизбежно обратятся глаза всех. И чего бы он ни достиг в ходе переговоров, глупые неблагодарные толедцы все равно обвинят его в измене, а если сам король выскажет ему одобрение, сразу же явятся тысячи завистников. Но с другой стороны, если он сейчас выторгует у халифа длительный мир, то окажет стране и еврейскому народу такую услугу, какую мало кто оказывал раньше. Эфраим, обычно все просчитывавший с таким хладнокровием, на сей раз запутался, разволновался. Ему хотелось сказать «нет», но он подумал об Иегуде и счел своим долгом сказать «да».

– Халиф не любит евреев, – заметил он наконец.

– Он и христиан не слишком-то любит, – ответил Альфонсо.

– Переговоры будут сложными, а я стар, и здоровье у меня слабое, – все еще отговаривался Эфраим.

Король, пересилив себя, сказал ему так:

– Твое «нет» происходит не оттого, что ты стар годами и слаб здоровьем. Ты опасаешься моего упрямства и гордости. Но я уже иной. Я понимаю, что человеку, потерпевшему такое поражение, не пристало канителиться и торговаться. Я не стану тебе препятствовать, я дам тебе широкие полномочия. Я готов возместить севильскому эмиру военные убытки, а также ежегодно делать взнос в казну халифа. Платить ему дань, – с мрачным видом подытожил он.

Эфраим ответил осторожно, неопределенно:

– Думаю, в этих вопросах твой посредник сумел бы столковаться с халифом. Однако позволь узнать, государь, как смотришь ты на важнейший пункт договора. Я говорю о сроке перемирия. Думаю, халиф потребует, чтобы перемирие длилось не меньше двенадцати лет. Ты бы подписал такой договор? И готов ли ты соблюдать его?

Альфонсо опять чуть не взорвался. Еврей ведет себя так, будто он королевский духовник! Но рассудок короля вновь взял верх над гневом. Когда-то, подписывая договор с Севильей, он согласился включить туда условие «in octo annos», «на восемь лет», – в его представлении это были пустые слова, просто чернила на пергаменте. Но из-за этих трех слов нагрянули в страну полчища халифа, эти три слова убили его калатравских рыцарей. Дон Эфраим прав, напоминая ему, что теперь, если будет заключен мир на двенадцать лет, придется соблюдать его все двенадцать лет.

– Я вижу, ты долго размышлял об интересах халифа, – сказал Альфонсо тихо, с горечью.

Эфраим опасался, что король скажет в ответ что-нибудь более резкое, теперь же вздохнул с облегчением.

– Об этом, наверное, размышлял каждый, кто искренне заботится об общем благе.

Альфонсо молчал, сосредоточенно думая. Между тем Эфраим убеждал его:

– От долгого мира ты выгадаешь больше, чем мусульмане. В скором времени ты все равно не сможешь вести большую войну, как бы пламенно того ни желал. Тебе нужно время, и всей христианской Испании, ныне жестоко разоренной, нужно время, чтобы оправиться.

Альфонсо молвил:

– Двенадцать лет. Не многого ли ты требуешь, старик?

Эфраим ответил обиженно, почти резко:

– Прошу тебя, государь, не посылай меня в Севилью.

– Ладно, пусть будет двенадцать лет. – Альфонсо встал, вновь принялся расхаживать из угла в угол. Потом сказал: – Мне угодно, чтобы ты как можно скорей отбыл в Севилью. Сообщи, какие полномочия тебе необходимы, и сам выбери тех, кто будет тебя сопровождать.

– Если таков твой приказ, я приму участие в посольстве, – ответил Эфраим, – однако лишь в качестве финансового советника или секретаря. Главой посольства соблаговоли назначить одного из своих грандов. Поступишь иначе – с самого начала вызовешь недовольство мусульман.

Альфонсо ответил:

– В составе посольства будут двое из моих баронов, возможно, и трое. Но все полномочия будут за тобой.

Эфраим отвесил низкий поклон.

– Если Господь мне поможет, постараюсь привезти тебе не слишком обременительный мирный договор, – сказал он и намерен был удалиться.

Но дон Альфонсо пока что не отпускал его. Помолчав минуту, он промолвил:

– Пожалуй, дон Эфраим, ты мог бы мне кое-что присоветовать еще в одном деле. Наследство моего покойного друга и эскривано, дона Иегуды, без сомнения, очень велико. Не думаю, что у него есть близкие родственники, которые будут законным образом претендовать на это наследство. Однако, возможно, ты знаешь больше моего.

Дон Эфраим опять насторожился.

– Дон Иосиф ибн Эзра из Сарагосы, – ответил он, – родич дона Иегуды – да пребудет благословенна память праведника! Согласно иудейскому закону и обычаям, он имеет право на десятую долю наследства. И я бы тебе посоветовал, государь: отдай дону Иосифу его долю. Взамен он окажет тебе немалую услугу – поможет взыскать долги по счетам, ведь у дона Иегуды осталось множество должников по всему свету.

– Ладно, я сделаю так, как ты сказал, – согласился Альфонсо. – Еще одну долю наследства я намерен отдать толедской альхаме.

– Великая щедрость с твоей стороны, государь, – сказал дон Эфраим. – Известно ли тебе, что наследство чрезвычайно велико? После архиепископа Толедского дон Иегуда был самым богатым человеком в стране.

Король продолжал не без смущения:

– Всей остальной частью состояния я прикажу управлять моим казначеям, пока не отыщется основной наследник – сын доньи Ракели. Кстати, уже подготовлены документы, – добавил он, как бы без связи с предыдущим, – позволяющие передать сыну доньи Ракели все права и титулы графа Ольмедского. Изготовить эти грамоты я распорядился еще при жизни дона Иегуды, и он знал о том.

Эфраим сухо ответил:

– Государь, ты имеешь полное право забрать в казну все, что тебе угодно, из наследства дона Иегуды. Никто не станет тебя за это упрекать.

Альфонсо с усилием, немного хриплым голосом сказал:

– Мой покойный друг Иегуда нередко общался с тобой, вероятно, от него ты знаешь многое. Я не хочу выпытывать и выспрашивать, что именно тебе известно, старик. Однако меня гнетет мысль, что мой сын живет среди вас, а я его не знаю. Ты же и сам это понимаешь. И ты не хочешь мне помочь?

В голосе короля звучала мольба, звучала отцовская нежность. Это и льстило Эфраиму, и пугало его. Да, ничего не скажешь, его покойный друг и враг, Иегуда, возложил на него опасное поручение. Эфраим сказал:

– Причастен ли дон Иегуда ибн Эзра к исчезновению своего внука, об этом, государь, никто ничего не знает и вряд ли теперь узнает. Если это правда, то, наверное, в таком щекотливом деле дон Иегуда избрал себе одного-единственного помощника – помощника верного, не болтливого.

Альфонсо почувствовал себя униженным, обманутым в своих надеждах. Он хотел было прекратить разговор, но против воли продолжал:

– Я и верю тебе, и не верю. Подозреваю, вы мне все равно ничего не скажете, даже если вам что-нибудь известно. Признаюсь тебе откровенно, меня гложет мысль, что мой сын вырастет среди вас, переймет ваши законы и обычаи. Я должен бы ненавидеть вас за это, и случалось, я ненавидел вас всей душой.

– Осмелюсь спросить тебя еще раз, государь, тебе действительно угодно, чтобы человек, о котором ты придерживаешься сего мнения, улаживал в Севилье твои поручения и дела твоего государства? – молвил Эфраим.

Король ответил:

– К дону Иегуде я тоже испытывал недоверие, и все-таки я знал, что он мне друг. Ты стар и опытен, ты разбираешься в людях и, наверное, хорошо понимаешь, что так иногда бывает. Я хочу, чтобы ты отправился в Севилью. Я уверен, что лучшего посредника мне не найти.

Эфраим почувствовал сострадание, однако не без примеси удовлетворения. Он сказал:

– Возможно, со временем еще объявится кто-нибудь, кто станет утверждать, будто он и есть исчезнувший младенец. Не советую тебе, государь, обращать внимание на подобные толки. Скорее всего, это будет обман. Доверь дело нашей общине, и мы постараемся выяснить правду, не прибавляй ко всем прочим твоим заботам еще и эту. Довольствуйся тем, что имеешь. У тебя, дон Альфонсо, пригожие дочери, благородные инфанты, которые в свое время станут великими королевами. Внуки твои воссядут на испанские престолы и, с помощью Господней, объединят государства нашего полуострова. – В заключение своей речи Эфраим выразился темно, однако король его понял. – Дон Иегуда ибн Эзра мертв, его сын и дочь тоже мертвы. Если кто-то из их рода и уцелел – так только его внук. Дон Иегуда отрекся от ислама и возвратился в иудейство, в веру своих отцов, и таково его завещание.

Дон Альфонсо сознавал все последствия, какие проистекали из его решения поручить Эфраиму, еврею и купцу, путем переговоров закончить войну, в которую он, Альфонсо, ввязался так неудачно. Он отказался от своей рыцарской опрометчивости, распрощался с Бертраном, покончил с прошлым, с молодостью. Он не жалел о том и все же почти физически ощущал отречение, пустоту.

Путь, на который он ныне вступил, не манил загадочными развилками, прихотливыми поворотами, не уводил в мерцающие голубые дали – трезвый и будничный путь неуклонно вел к серьезной, положительной цели. Но, однажды вступив на этот путь, он, Альфонсо, должен пройти его до конца. Он сам наложит на себя цепи, дабы горький мир, который ему придется подписать, вновь не разлетелся в прах ради сладостных авантюр, геройских подвигов.

Он не спал целую ночь. Взвешивал, отбрасывал, снова взвешивал, принимал решение, снова отбрасывал.

И все-таки решился.

С едва приметной улыбкой он открыл дону Родригу свои намерения: епископства в Авиле, Сеговии и Сигуэнсе остались без владык, пора назначить новых епископов, и в Сигуэнсу он решил отрядить дона Родрига.

Родриг был обескуражен этим сообщением.

– Хочешь избавиться от докучных назиданий? – спросил он.

Альфонсо улыбнулся шире, в чертах его лица промелькнуло прежнее, давно исчезнувшее мальчишеское обаяние и лукавство.

– На сей раз твои подозрения несправедливы, мой досточтимый отец, – сказал он. – Я не собираюсь от тебя избавляться. Напротив, рассчитываю приблизить тебя к себе. Однако, если я не путаю, ваши церковные законы не дозволяют, чтобы каноник непосредственно, без промежуточной ступени, был возведен на престол архиепископа Толедского.

Чувства и мысли каноника пришли в смятение. Альфонсо хочет сделать его примасом Испании! Предположим, он, Родриг, способен подать добрый совет, но о таком возвышении он, скромный человек, даже не мечтал; его крайне удивило, что у дона Мартина перед смертью могли возникнуть подобные опасения. Значит, отныне ему придется помогать королю не только советом и суждением, он должен будет распоряжаться огромными доходами, его слово будет иметь вес, если дело коснется войны или мира. Родриг был как громом поражен. То, что ему уготовано, это и благодать, и милость, и тяжкое бремя.

Альфонсо видел, как чувства сменяются на лице каноника. Полушутя-полусерьезно он сказал:

– И тем не менее на несколько месяцев нам придется расстаться, ты уедешь в Сигуэнсу. Торговаться со Святейшим отцом не так-то легко, и я не скоро сумею убедить его, чтобы он дал тебе архиепископский паллий. Но я не пожалею усилий и в конце концов добьюсь своего. Хочу, чтобы ты был вторым человеком в государстве после меня, – продолжал он с мальчишеским задором. – Правда, это по твоей вине мы отменили испанское летоисчисление, и все-таки я хочу, чтобы ты стал примасом Испании.

Муса, узнав о таком обороте дел, был немало озадачен. Родриг уедет в Сигуэнсу! А он, Муса, останется в Толедо, где мусульман сегодня не слишком любят, – и каково-то придется ему без покровительства каноника? Значит, впереди опять ненадежное существование без друзей, без дома. До чего же скудным и безрадостным будет последний отрезок его жизни!

Однако собственная печаль не заслонила для мудрого Мусы, так хорошо знавшего людей, благие последствия, какие сулила эта перемена канонику, и он нашел теплые, участливые слова.

– Многочисленные занятия, ожидающие тебя на новом месте, – молвил он, – быстро изгонят твою ацедию – унылые раздумья, которым ты предавался в последние месяцы. Ты будешь принимать решения и вершить дела, от которых зависят судьбы множества людей. Я очень надеюсь, что новые труды, – продолжал он взволнованно, – побудят тебя снова взяться за твою хронику. Да, мой достойнейший друг, – добавил он с живой и задумчивой улыбкой, – тот, кто творит историю, должен испытывать сильнейший соблазн писать историю.

В самом деле, как только король предложил ему сан архиепископа, в душе Родрига шевельнулся такой соблазн. Что ж, наверное, недаром король, пускай такое решение далось ему тяжело, избрал осторожнейшего дона Эфраима своим посредником – а теперь он по доброй воле ставит себя в зависимость от него, Родрига, миролюбца и отнюдь не рыцаря. Только внутренне преобразившийся Альфонсо мог добровольно взвалить на себя сию двойную обузу. Все это вселило в душу дона Родрига робкую надежду, блаженное предчувствие: возможно, вопреки его унылым мудрствованиям, в тех ужасных событиях, что совершились за последний год, был свой смысл? Но он боялся поверить этим предчувствиям и ощущениям, он не давал им превратиться в отчетливые мысли, потому что не хотел вновь испытать горькое разочарование.

– У меня даже в мыслях нет опять приниматься за свою хронику, – почти раздраженно отвечал он Мусе. – Ты же знаешь, я уничтожил все материалы, все записи.

– Твоя академия в короткий срок сызнова соберет все нужные материалы, – спокойно заметил Муса. – Пожалуй, и из моих материалов тебе многое пригодится. Я сам охотно займусь подборкой. Впрочем, сохранить с тобой связь будет нелегко, – продолжал он, помрачнев. – Кто знает, в каком уголке земли удастся мне найти пристанище, когда я лишусь твоего покровительства.

Сначала Родриг не сообразил, о чем это он. А поняв, даже немножко рассердился:

– Да как ты мог себе такое вообразить? Само собой разумеется, ты вместе со мной поедешь в Сигуэнсу.

Муса просиял. Однако, следуя правилам мусульманской учтивости, он считал своим долгом немного поломаться.

– Не кажется ли тебе, что я буду смотреться несколько странно во дворце епископа Сигуэнсы? Обрезанный домочадец вызовет недоумение многих из тех, кто окажется под твоим епископским жезлом.

– Ну и пусть недоумевают! – коротко и решительно ответил Родриг.

Муса, на уродливом лице которого все еще светилась счастливая улыбка, счел нужным добавить:

– Вынужден обратить твое внимание еще и на то, что отныне тебе нелегко будет уживаться со мной. Я не дам тебе ни минуты покоя, пока ты снова не засядешь за свою хронику.

Итак, пока они оставались в Толедо, Муса то и дело подзадоривал друга и втягивал его в пространные историко-философские споры. Он стоял у столика-пюпитра, что-то царапая, и рассуждал, полуобернувшись:

– Не случайно мы, мусульмане, так и не взяли Толедо, хоть город был почти у нас в руках. Великая пора нашего могущества, к сожалению, миновала, и внутренние распри, заставившие халифа отступить накануне полной победы, еще дадут о себе знать. Это так же неоспоримо, как математические законы аль-Хорезми. Мусульманская мировая держава, сколь бы мощной она ни выглядела, уже состарилась. Она шатается.

Как и ожидал Муса, Родриг клюнул на эту приманку и заспорил:

– Как? Ваше время миновало, утверждаешь ты! Но ведь вы победили! Наше войско уничтожено, ваши границы придвинулись вплотную к Толедо, наш гордый дон Альфонсо платит вам дань. – Каноник горячился все пуще. – Это надо же! Господство мусульман идет на спад, а не на подъем! Великое время мусульманской державы прошло! Трижды за текущее столетие выступали мы против вас с таким войском, равного которому еще не видел мир. До пятисот тысяч христианских рыцарей полегло в крестовых походах, а прочего христианского люда и вообще немерено! А что уж говорить о моровом поветрии, о нищете и бедах, принесенных в христианские страны! Но Святой град еще и поныне в ваших руках, как и сто лет назад. А послушать тебя, ваше владычество шатается!

Муса вежливо возразил:

– Ты разыгрываешь из себя менее мудрого человека, чем ты есть, мой высокочтимый друг. Ты хочешь вставить в тесную рамку историю нескольких десятилетий или одного столетия и придать ей видимость законченной картины. Но разве мы с тобой собираемся описывать только сегодняшний день да к нему малый привесок вчерашнего? Нет, мы с тобой хотим выяснить смысл событий, хотим понять, в каком направлении все движется, наши взоры должны стремиться в будущее, как у истых разведчиков Божьих. И вот обнаруживается, что ваши крестовые походы, увы, не были неудачными. Разумеется, те земли, которые вам удалось завоевать за последние сто лет, не стоили таких жертв. Зато – ты знаешь это не хуже меня – вы поднабрались хозяйственного опыта, вы овладели бесценными знаниями, научными и политическими. Мы с добродушным хвастовством водили вас по нашим мануфактурам, мы показывали вам, как воспитываем нашу молодежь, как управляем городами, как вершим суд. Вы оказались прилежными учениками, вы успешно перенимаете то, что у нас есть хорошего. Вы поняли, что в наш век важны не столько рыцари, сколько образованные и умелые люди: зодчие, оружейники, механики, мастера, поднаторевшие в ремеслах и художествах, опытные земледельцы. Вы молоды, вы на подъеме, и скоро вы догоните и перегоните нас. Пускай вы потеряли пятьсот тысяч рыцарей, но все-таки не вы оказались в роли побежденных. – Слабый голос Мусы зазвучал громче. Тихими, мудрыми, чуть насмешливыми очами поглядывал он на друга. Тот молчал. И не без удовольствия признавал свое поражение в споре.

Подобные споры возникали между ними еще не раз, причем Родриг, к собственному удивлению, утверждал, что неверные одержали победу, а Муса сомневался в прочности триумфа мусульман.

Однако чем дольше размышлял Родриг над доводами друга, тем убедительнее они ему казались, тем бóльшую внушали доверенность к будущему. Он чувствовал себя помолодевшим, обновленным. Его уже не мучили слова из Послания апостола Павла к коринфянам, где апостол противопоставляет «немудрое Божие» премудрости мудрых. Зато в нем ликующе звучали другие слова апостола: «Древнее прошло, теперь все новое»[159]. Вместо прежней слепой веры, воспарявшей в область блаженного экстаза, в нем поселилось смутное знание-предвкушение, день ото дня крепнущее чувство: некий смысл в мировой истории все-таки есть, несмотря ни на что. Он пока еще не способен был выразить это чувство в логически связных фразах. Да он и не стремился к ясности. Он был доволен и тем, что знал о смысле мировой истории столько же, сколько святой Августин знал о сути времени: «Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что это такое, но если ты меня спросишь – нет, не знаю».

Слова Мусы пускали все более глубокие корни в душе дона Родрига, он все горячее стремился стать разведчиком Божиим, отыскать линии смысла во всем происходящем.

И все-таки он не спешил снова браться за свою хронику. У него появились новые сомнения.

– Опасаюсь, – заявил он однажды другу, – что не столько желание услужить Господу влечет меня к сему труду, сколько писательское тщеславие.

В лице Мусы появилась хитринка. Он живо отыскал книгу под названием «Жизнь Блаженного Августина» и прочел канонику, что написал Посидий, ученик Августина, о последних днях жизни святого. Августин был в ту пору архиепископом города Гиппона, и город сей осадили вандалы. Из окон своего дворца Августин видел, как пылает карфагенская земля. Старец семидесяти шести лет, он был уже немощен и знал, что скоро умрет. Он неустанно заботился об осажденном городе и всей провинции, заполоненной врагами. И все же нашел время, чтобы напоследок перечитать свои многочисленные писания; он вносил поправки и изменения, желая, чтобы в гиппонской библиотеке остался свободный от ошибок экземпляр каждого из его трудов. Помимо того, он спешил закончить еще одну книгу – в ней он хотел опровергнуть писания еретика Юлиана[160]. «Августин, святейший из всех епископов, – сообщал Посидий, – умер в пятый день сентября месяца; даже лежа на смертном одре, он помышлял о том, как лучше отбить натиск вандалов, и работал над своим великим полемическим опусом против Юлиана-пелагианина».

Муса поднял глаза от книги и спросил с ухмылкой:

– Неужели, мой досточтимый друг, ты хочешь быть святее святого Августина? Испытуй сердце свое и реши сам: быть может, твои сомнения – не что иное, как благочестивое высокомерие?

Вечером того же дня Родриг, запасшись большой стопой драгоценной белой бумаги, медленно, с наслаждением вывел на первом листе: «Начинается хроника дел Испанских. Incipit chronicon rerum Hispanarum».

Муса же сказал с улыбкой:

– Ни один порок не укореняется так глубоко, как страсть марать бумагу.

Мирный договор, который привез дон Эфраим, был лучше, чем ожидалось. Однако Эфраим не добился – а возможно, и не очень добивался, – чтобы перемирие продлилось менее двенадцати лет.

Выслушав его обстоятельный отчет, дон Альфонсо молвил:

– Я сознаю, что должен быть тебе благодарен. Я и в самом деле благодарен. Я соберу своих грандов, и пусть они присутствуют при том, как ты возвратишь мне перчатку – знак исполненного поручения.

Дон Эфраим возразил чуть ли не с испугом:

– Такой блеск мне, думаю, не пристал. Да и у толедской альхамы после такой церемонии появится больше завистников, чем друзей.

Слегка прищурившись, Альфонсо спросил, уверен ли Эфраим в том, что для восстановления хозяйства потребуется целых двенадцать лет.

Эфраим был глубоко раздосадован. Ведь он заблаговременно, со всей настойчивостью убеждал короля, что нужно будет терпеливо сносить долгие годы мира. Только на таком условии он, Эфраим, и согласился взять на себя тяжелую обязанность посредника. А тут, видите ли, дон Альфонсо, едва успев заключить договор, уже подумывает о том, как бы его нарушить.

– Состояние твоего королевства, государь, столь плачевно, что тебе, пожалуй, придется смирять свое сердце дольше чем двенадцать лет, – сухо ответил Эфраим. – Я не доживу до твоего нового похода, да и ты сам будешь к тому времени уже немолод.

Дон Альфонсо выглядел раздраженным и молчал. Эфраим счел нужным еще раз его остеречь:

– Свыкнись с этой мыслью, государь. Дон Иегуда немало потрудился тебе на благо. Он наладил связи, которые сохранились даже теперь, после постигшего нас поражения. Он показал всему миру, что в твоей Кастилии есть отличные возможности для будущего развития, он упрочил твой кредит. Но ежели желаешь извлечь пользу из его усилий, тебе необходимо придерживаться намеченного им плана, а дон Иегуда созидал ради мира. Постарайся в ближайшие годы поменьше думать о своих рыцарях и баронах, которые только разоряют страну, побольше думай о своих горожанах и земледельцах, о правах своих городов. Предоставь им привилегии, фуэрос, помоги им выстоять в борьбе с твоими грандами.

Дон Альфонсо слушал его с неприятным чувством, однако с пониманием. Мир рыцарства – родной для него, Альфонсо. Правда короля – совсем иная, нежели у старого еврея-банкира. Выражением его, Альфонсо, жизненной мудрости служат песни Бертрана. Однако этот Эфраим, пожалуй, прав, и если он, Альфонсо, хочет через двенадцать лет начать более удачную войну, с его стороны пока что будет разумнее потакать желаниям низших из его подданных. Нужно дать вилланам – горожанам и хлебопашцам – место у себя в совете; нужно налагать взыскания на рыцаря, если тот изобьет своего крестьянина или разбойничьим образом отберет у горожанина кошелку. В какой скучный, убогий мирок преобразится его Кастилия! И этой Кастилией ему придется править.

Дон Эфраим тем временем сетовал на разруху в хозяйстве. Разработка копей прекратилась, из суконных мануфактур, отлично налаженных доном Иегудой, многие разрушены, а иные сильно повреждены, стада угнаны, овцеводство (до войны оно было одним из важнейших источников дохода) в полном небрежении. Кастильский мараведи обесценился: за один арагонский мараведи приходится отдавать шесть кастильских. Чтобы земледельцы и ремесленники могли как-то сводить концы с концами, нужно снизить подати, даровать много новых прав. Эфраим входил в мельчайшие подробности. Стал предлагать, какие налоги и пошлины можно снизить, а какие и вовсе отменить. Он так и сыпал цифрами, все новыми цифрами.

Когда дон Иегуда заводил подобные разговоры, Альфонсо иногда воодушевлялся его красноречием, однако затем в душе вновь поднималась досада против всей этой нудной, прозаической тягомотины, недостойной короля, и, случалось, он грубо прерывал беседу. Однако теперь – пускай в речах Эфраима не было того одушевления и блеска, которыми отличался Иегуда, – дон Альфонсо все внимательней вникал в цепочку цифр, вытекавших одна из другой. Ему доставляла удовольствие та логика и четкость, с какой умел считать этот старый еврей. Альфонсо сам себе не хотел признаться, но как ни крути, а вся эта цифирь ему даже нравилась. Новые времена, конечно, унылы и неприглядны, однако нет ни малейшего смысла просто закрывать глаза – придется как-то приспосабливаться к этим новым временам. И до него многие монархи, даже столь славные и могущественные, как король Генрих, вынуждены были избрать этот путь. Что до него, Альфонсо, он дорого поплатился за прежнюю слепоту.

– Великая удача для нас, государь, – продолжал свои рассуждения и выкладки дон Эфраим, – что дон Иегуда, с твоего дозволения, поселил в Кастилии шесть тысяч франкских беженцев. Среди них есть и толковые люди, пригодные к тому, чтобы заменить тех твоих верных слуг, что пали в боях или сгинули невесть куда. Ты не можешь не признать, что дон Иегуда – да пребудет благословенна память праведника, – что он в свое время…

Король внезапно прервал Эфраима.

– Однажды я уже предлагал тебе управлять казной, – напомнил он. – Ты отказался. Вероятно, ты поступил правильно – в ту пору там и управлять было особенно нечем, да и к моему нраву трудно было приспособиться. Теперь денег в казне, пожалуй, еще меньше, зато я успел набраться ума, как ты, вероятно, уже заметил. И я во второй раз прошу тебя: будь моим альфакимом, а еще лучше – альфакимом майор.

Эфраим этого ожидал и боялся. Все в нем восставало против такого предложения. Публичные должности всегда отпугивали его, и он был уже стар, и ему хотелось провести отпущенные Богом дни тихо-мирно, посиживая дома, у теплого камелька, с немногими домочадцами, которые бы о нем заботились, и незаметно уйти из жизни. Все накипевшие обиды, вся ненависть к дону Альфонсо опять поднялись в душе. Это из-за его безмозглой рыцарской авантюры полегли в бою почти все воины, которых выставила альхама. У Ибн Эзры, своего верного слуги, сей король отнял и дочь, и сына и самого его не спас в минуту смертельной опасности. Теперь он надумал впрячь в свой воз его, Эфраима, а путь впереди – крутой и тяжкий.

– Ты оказываешь мне высокую честь, – ответил Эфраим. – Но переговоры в Севилье были долгие и изнурительные. Делами альхамы тоже необходимо заниматься, а я очень стар. Так что уволь меня, государь.

Альфонсо по-мальчишечьи надул губы, затем сказал:

– Но мне бы очень хотелось, чтобы на должности альфакима был еврей.

Слова прозвучали неловко, почти неуклюже, и все-таки в них слышалась искренность прежнего Альфонсо. Перед Эфраимом вдруг раскрылась душа этого человека. Он понял, что король хочет загладить свою вину перед покойным эскривано, что он готов, переломив себя, идти тем путем, который наметил Иегуда. Этот Альфонсо, опасливо и неуверенно, выбирает себе нового проводника. Для Эфраима такая должность будет, конечно, хлопотной, он заведомо испортит себе здоровье и сократит жизнь, стараясь продолжить то, что начал Иегуда. Но тут Эфраим, как наяву, увидел перед собой полные огня, настойчивые, насмешливые глаза Иегуды, услышал его гибкий, звучный голос, припомнил последнюю встречу с ним. Кто-то ведь должен взять протянутую этим христианским королем руку – грубую, неопрятную руку – и, напрягая все силы, вести его дальше по узкой, строгой стезе мира.

Эфраим зябко поеживался под многочисленными теплыми одежками. Он и в самом деле выглядел совсем старым, немощным. И произнес, с усилием выдавливая из себя каждое слово:

– Если такова твоя воля, государь, я попытаюсь привести в порядок дела казны.

– Благодарю тебя, – молвил дон Альфонсо. Затем он неуверенно, запинаясь, продолжил: – Есть и кое-что другое, о чем я хотел бы поговорить с тобой, дон Эфраим бар Абба. Я не всегда выказывал покойному эскривано такую благодарность, какой он заслуживал; мой дед награждал своего Ибн Эзру не в пример лучше. Меня угнетает, что и похорон-то настоящих не было: убитых закопали наскоро, в жалкую яму. Я не раз думал о том, чтобы устроить им достойное погребение, на мой взгляд приличествующее их сану. Однако, поразмыслив здраво, я решил: лучше будет, если вы, по вашему обычаю и с вашими почестями, похороните моего покойного эскривано, а также донью Ракель, его дочь, которая была так близка моему сердцу. Они – ваши; они до конца оставались в вашей вере. Буду тебе очень благодарен, если устроишь для них такие похороны, какие они сами пожелали бы себе.

– Ты опередил мою просьбу, государь, – ответил дон Эфраим. – Я обо всем позабочусь. Однако яви еще одну милость: изволь подождать с погребением, пока я не оповещу всех тех, кто хотел бы воздать последние почести дону Иегуде ибн Эзре.

Вскоре после заключения мира донья Беренгария родила на свет сына. Сего младенца, будущего короля Арагона и Кастилии, окрестили Фернаном. Крестины справляли с большой пышностью, все пятеро христианских монархов полуострова собрались по этому случаю в Сарагосе.

За пиршественным столом Альфонсо и Леонор восседали рядом, в высоких креслах. Донья Леонор была прекрасна и любезна, как подобает истинной даме, и по-прежнему высокомерна. Как велели законы куртуазии, она обменялась с супругом множеством учтивых слов.

В тот день Альфонсо по справедливости мог чувствовать себя владыкой из владык, он был преисполнен сознанием своего достоинства, своей высокой чести. Подумать только, всего год назад поля его страны топтали неверные, а сам он был осажден в своей столице! В ту пору он сгорал от стыда, вспоминая Ричарда Английского. Тот на деле оправдал свои громкие прозвища – miles christianus, гроза мусульман, Мелек Рик. Он овладел неприступной твердыней Акко, он в открытом бою одержал блестящую победу над войском султана Саладина. Но как же переменилось все с тех пор! Огромные потери крестового воинства были считай что напрасными: в конце концов заключили незавидное перемирие, Святой город так и остался в руках неверных, а сам Ричард, в пух и прах рассорившийся со своими союзниками, ныне томился в австрийской темнице. Он же, Альфонсо, по-прежнему восседал на троне и опять считался самым могущественным королем на всем полуострове. А его внук, которого сегодня приняли от купели, этот Фернан, такой славный крепенький малыш, – он почти наверняка воссоединит Арагон с Кастилией и тогда, пожалуй, назовет себя императором, по примеру своего прадеда Альфонсо Седьмого.

Но посреди нового блеска и преуспеяния Альфонсо особенно остро ощущал, как разрастается пустота в его душе. Он смотрел на донью Леонор, угадывал всю безысходность, что была у нее внутри. Он смотрел на свою дочь Беренгарию – в ее больших зеленых глазах (совсем как у матери!) светилась неуемная гордыня, жажда все большей власти и престижа. Он был уверен: Беренгария считает своего мужа слабаком, а все потому, что дон Педро, когда Альфонсо потерпел поражение, не присвоил себе главенство на полуострове. Альфонсо не сомневался, что отныне вся ее жизнь, все ее помыслы будут посвящены сыну, будущему императору Фернану, зато к нему, к отцу, в сердце Беренгарии нет ничего, кроме неприязни и презрительного равнодушия. Он всего лишь помеха на пути ее сына и ее собственного тщеславия; он, Альфонсо, предавался утехам сладострастия, позабыв о своем королевском долге, и однажды чуть не погубил государство, принадлежащее ей и ее сыну, и (кто его знает!) может проиграть все до нитки, прежде чем ее ненаглядный малыш Фернан возложит на себя императорскую корону.

Юные пажи, предлагавшие королю кушанья, вина, тканую салфетку, беспомощно стояли и ждали. Он их не замечал. Ему вдруг стало ясно, до чего же одинок был он посреди своих пяти миллионов кастильцев, так преклонявшихся перед ним. Чуждый всему и вся, смотрел он невидящим взором в пустоту.

Дон Родриг был опечален, заметив, что Альфонсо, прикрывшись равнодушно-любезной маской, подобающей королю, предается угрюмым и гордым раздумьям. Сердце каноника преисполнилось горячего сострадания, в то же время в мозгу его проснулась неуемная любознательность хрониста, и он с жадным вниманием стал наблюдать за королем. Дон Альфонсо, что верно, то верно, memoria tenax, intellectu capax, vultu vivax. События прочно сохранялись в его памяти, он схватывал их своим острым разумом, все запечатлевалось и отражалось у него на лице. Да, на лице дона Альфонсо сохранились следы всего, что он пережил: его необузданных порывов, его нелегких ярких побед и горьких поражений, самообуздания и горького познания. Морщины избороздили чело, глубокие складки прорезали щеки. Лицо Альфонсо – вот настоящая летопись его жизни. В облике сорокалетнего мужчины уже можно было разглядеть черты старца, каким он станет со временем.

На севере королевства, неподалеку от наваррской границы, во владениях баронов де Аро жил отшельник, предававшийся строжайшей аскезе. Обиталищем ему служила пещера, находившаяся высоко на обрывистой круче Сьерра-де-Нейла. Как он ухитрялся там жить, было настоящим чудом. Ибо он был слепец. Надо полагать, его оберегало само Провидение. Это Провидение Господне следило за тем, чтобы он не оступился над пропастью и не стал добычей диких зверей. Ходили рассказы, будто волки, встретившись с ним, поджимали хвосты и лизали ему руки.

Кающиеся паломники взбирались к нему на гору с приношениями, которых хватало, чтобы удовлетворить его скудные потребности. Паломники просили, чтобы он наложил на них руки – они считали, что от рук его исходит благодать. Кроме того, он способен был, прикоснувшись к лицу грешника, на ощупь определить, полностью ли тот отмолил свои грехи перед Богом.

Слава об отшельнике и его чудесных способностях распространилась по всей стране.

Сей пустынник был не кто иной, как Диего – тот самый, которого Альфонсо накануне своей первой, победоносной битвы под Аларкосом приказал ослепить за то, что тот заснул на посту.

Бароны де Аро, ленником которых считался Диего, были строптивыми вассалами. Они крайне не благоволили к королю, вот и теперь дерзнули объявить: вследствие ужасных бесчинств, творившихся в последние годы, город Толедо погряз в тине греха. Более того, они потребовали, чтобы Диего немедленно направил туда свои стопы, дескать, появление праведника пробудит совесть толедцев. На самом же деле бароны де Аро надеялись, что пребывание Диего в столице доставит неприятности королю.

Жители Толедо стекались толпами – всем любопытно было взглянуть на человека, отмеченного Божьей благодатью, и поклониться ему. Все громче раздавались голоса тех, кто считал, что не худо бы и королю встретиться с чудотворцем. В былые дни, когда сияющий дон Альфонсо проезжал по улицам Толедо верхом, рядом с паланкином Фермозы, они радовались его недозволенной радостью, его блаженство согревало их сердца, они восторженно приветствовали короля, и тот день, когда они его встретили, был для них праздничным днем. Теперь же при виде Альфонсо они испытывали благоговейное сострадание, робость и вместе с тем ужас: перед ними был человек, которого отметило и покарало само Провидение. Они желали своему королю полностью очиститься от грехов и думали, что святой отшельник сумеет ему помочь.

Родриг усмотрел во всей этой шумихе, поднятой вокруг Диего, одно только суеверие, дурацкую выходку, за которой стоял злой умысел баронов де Аро, и посоветовал королю не обращать внимания на этого чудотворца.

Да и самому Альфонсо мало нравилось присутствие Диего в городе. Его жег запоздалый стыд, когда он вспоминал, с каким самодовольством поведал некогда Ракели об ослеплении нерадивого часового да еще прочел ей свой стишок, написанный по сему случаю. Подвижное лицо Ракели вдруг сделалось замкнутым – причину такой перемены он понял только теперь.

Однако Альфонсо замечал, с какой робостью взирают на него люди, и он понимал их, понимал, отчего они хотят его встречи с чудотворцем. Вдобавок его разбирало любопытство: что-то он теперь собой представляет, этот злополучный Диего? Неужели он, Альфонсо, даже не помышляя о том, превратил Диего в святого?

Когда к нему привели слепца, Альфонсо ясно представил себе прежнего Диего. То был широкоплечий малый, упрямый, самоуверенный, немного похожий на барона Кастро. Неужели сейчас перед ним стоит тот самый Диего, которого ослепили по его приказу? Альфонсо стало не по себе, он пожалел, что распорядился позвать слепца. Он не знал, что и сказать. Слепой тоже молчал.

Наконец с уст короля почти непроизвольно сорвалась неуклюжая шутка:

– Похоже, мое мудрое изречение принесло добрые плоды, хоть я и был строг к тебе.

– Кто это – я? – спросил Диего.

Неприятное изумление короля все возрастало. Неужели сопровождающие не сказали этому человеку, к кому его ведут? А он даже не полюбопытствовал узнать?

– Я, то есть король, – ответил Альфонсо.

Слепец не удивился и не выказал волнения.

– Я не узнал твоего голоса, – молвил он, – и не различаю в тебе ничего такого, что я мог бы опознать.

Альфонсо спросил его:

– Я обошелся с тобой несправедливо, Диего?

– Сам Господь повелел тебе сделать то, что ты сделал, – спокойно сказал слепец. – Но и сон, сморивший меня тогда, был ниспослан Господом. Аларкос стал местом сурового испытания для нас обоих – для тебя не менее, чем для меня. Победа, которую ты когда-то одержал под Аларкосом, внушила тебе дерзновенный замысел новой битвы. Для меня несчастье в конце концов обернулось благословением. Я обрел мир. – Без видимой связи с предыдущими словами он добавил: – Я слышал, крепости Аларкос больше нет.

Альфонсо сперва подумал, что этот человек, прикрываясь своей святостью, хочет посмеяться над ним. Однако слова, произнесенные слепцом, звучали на удивление бесстрастно. Можно было подумать, их произнес кто-то третий, взиравший на обоих откуда-то сверху. Нет, в этих словах не было умысла оскорбить Альфонсо.

– Я возносил молитвы, – сказал Диего, – чтобы и тебе, государь, несчастье пошло во благо. Дай-ка я на тебя посмотрю, – потребовал он, вытягивая вперед руки.

Альфонсо понял, чего он хочет, и подошел к нему вплотную, и слепец принялся ощупывать его лицо. Королю было не по себе, пока костлявые пальцы медленно двигались по его щекам, по лбу. Все в этом человеке было ему противно: наружность, речь, запах. Происходящее сейчас было для него, Альфонсо, большим испытанием. Что, если этот человек всего-навсего фигляр, ярмарочный паяц? Наконец Диего заговорил:

– Утешься. Господь даровал тебе силу смириться и ждать. Quien no cae, se no llevanta – кто не падает, тот и не поднимается. Быть может, придется очень долго ждать, но у тебя на это достанет сил.

Альфонсо проводил его до порога и предоставил заботам тех, кто его привел.

Настал тот день, когда назначено было вырыть тела Иегуды ибн Эзры и его дочери и снова предать их земле на кладбище в иудерии. День был теплый, какие случаются ранней осенью. Отгремела гроза, высоко вздымавшаяся твердыня Толедо темными очертаниями проступала в сплошной зеленовато-серой хмари.

Единоверцы обернули Иегуду и Ракель в белые саваны. Затем уложили их, согласно обычаю, в простые дощатые гробы, внутрь которых было насыпано по горстке тучной, черной крупичатой земли – земли Сиона. На Сионской земле покоилась теперь голова Иегуды, смелые помыслы которого были устремлены к вящей славе его народа, и голова Ракели, мечтавшей о мессии.

Все еврейские общины, какие существовали в Испании, прислали своих представителей, многие приехали из Прованса и Франции, а некоторые даже из германских земель.

Восемь самых именитых мужей толедской альхамы подняли гробы на плечи и двинулись по усыпанным гравием дорожкам Галианы, меж тенистых деревьев и цветочных клумб, к главным воротам. Там, под сводами, украшенными надписью «Алафиа – благословение и мир», уже дожидались другие, готовые принять у них ношу. Сии мужи опять-таки несли гробы недолго, скоро их сменили новые, ибо не было числа тем, кто домогался чести стать носильщиками на этих похоронах.

Вот так, передаваемые с плеча на плечо, гробы неспешно двигались по знойной дороге к Алькантаре – мосту через реку Тахо.

Короткий отрезок пути дон Беньямин был в числе тех, кто нес второй из гробов, гроб доньи Ракели. Ноша была легкая, но молодой человек с трудом передвигал ноги – на его душу и тело неимоверным грузом навалилась скорбь, глухая, беспросветная.

Он пытался побороть тьму силою мысли.

Размышлял о том, что шесть тысяч франкских беженцев, которых Иегуда, вопреки яростному сопротивлению недоброжелателей, впустил в страну, успели превратиться из наглых пришельцев в желанных сограждан. Все складывалось не так плохо, как ожидал он, Беньямин. Почти не веря своим глазам и ушам, наблюдал он, как дядюшка Эфраим отправился посланцем в Севилью, добился мирного договора и теперь всеми силами старался упрочить мир. Иегуда тратил силы не впустую, его дело живет дальше. И король не только не препятствует – он способствует этим усилиям. Но сколько же нужно было смертей и напастей, прежде чем сей упрямый рыцарь образумился. Да и надолго ли образумился?

Нельзя, чтобы его, Беньямина, неприязнь к королю приводила к погрешностям в суждениях. Король действительно изменился. Ракель достигла своей цели. Все произошло совсем как в сказке, которую она особенно любила. Волшебник вдохнул жизнь в глиняного истукана, но и сам поплатился за это жизнью.

С легкой ношей, с телом Ракели на плечах, дон Беньямин брел медленно, погруженный в размышления, ступая не в ногу с другими, мешая им нести гроб.

Итак, шесть тысяч человек могут жить спокойно и с пользой. Ничтожная цифра, если соизмерять с бесполезной смертью тысяч и тысяч, погубленных войнами последних десятилетий. Достигнутое кажется ничтожным: крупица мира, оберегаемая Эфраимом, крупица разума, посеянная в мозгу короля. Крошечная новая свеча в непроглядном мраке ночи. И все же эта новая свеча появилась, загорелась, и, если ему, Беньямину, станет страшно и горько, малый свет в ночи разгонит страх.

Беньямину с сотоварищами приспело время передать гроб новым носильщикам, дожидавшимся своей очереди. Теперь, когда на плечах не было ноши и не требовалось равнять шаг по другим, ноги Беньямина совсем отяжелели. Но он собрался с силами, он старался держаться прямо и все думал, думал. Горькая неотвязная мысль засела в мозгу: нам положено свершать труд, но свершить его нам не дано.

Похоронная процессия достигла границы города, моста через Тахо. Огромные ворота широко распахнулись, давая дорогу усопшим.

Дон Альфонсо распорядился, чтобы его эскривано, которого так плохо отблагодарил город Толедо, были оказаны самые великие почести. Толедцы охотно повиновались приказу. Дома завесили черными полотнищами. Вдоль улиц, обычно шумливых и пестрых, однообразными темными рядами стояли толпы народа, шум притих, разносился только смутный, глухой гул. На равных отрезках пути стояли навытяжку солдаты короля, и стяги с кастильским гербом понуро опускались, когда мимо проносили гробы. Люди обнажали головы, многие преклоняли колени, женщины и девушки громко плакали над участью Фермозы.

Узкими крутыми улочками продвигались гробы все выше и выше, к внутреннему городу. Путь был выбран не самый короткий: процессия завернула и на рыночную площадь, Сокодовер, чтобы как можно больше народу могло отдать последнюю дань усопшим.

У одного из верхних окон королевского замка, откуда можно было следить за ходом погребальной процессии, в одиночестве стоял дон Альфонсо.

Он думал: «Я даже не грущу. Я успокоился. Освободился от неистовых желаний. Я стал лучшим королем. Подобало бы радоваться хоть этому. Но радоваться я не в силах. Пожалуй, я все-таки доживу до своего великого похода, я буду предводительствовать войсками объединенной Испании[161]. Но и в ту минуту, когда победа будет в моих руках, я не испытаю страстного ликования, а только скажу себе: „Совершилось, я наконец-то исполнил свой долг“. Самое большее, что почувствую я в своей груди, будет великое облегчение, но не счастье. Счастье, какое было мне отмерено, осталось позади. Оно у меня было, я сжимал его в объятиях, оно льнуло ко мне, такое трепетное, податливое, упоительно сладостное. Но я был легкомыслен, я ушел прочь. А теперь эти люди там, внизу, проносят мимо все то, что осталось от моего счастья. Двенадцать лет придется мне ждать моего похода. Я никогда не умел ждать – жизнь моя неслась вскачь подобно резвому коню. Теперь она ползет как улитка. Год тянется бесконечно, и день тоже. И я это терплю, я даже не сержусь. Страшнее всего то, что я привык сносить это тягостное ожидание. И будущий поход я поведу с возможной осмотрительностью. От прежней моей безудержной блаженной отваги не останется ровно ничего. Другие будут кричать: „A lor, a lor!“ – но я не подхвачу этот крик».

Он натужно старался вызвать перед собой образ маленького Фернана – внука, который однажды воспользуется плодами его похода и его победы. Но образ Фернана был какой-то расплывчатый, тепла от него не исходило. Все, что окружало дона Альфонсо, было зыбким, туманным, нереальным.

Он думал: «Мне сорок лет, но я уже прожил свою жизнь. Мое прошлое – это то, что действительно живо для меня. Сегодняшний день подернут пыльным маревом, точно огромное поле сражения. И если когда-нибудь я одержу победу, она для меня тоже будет омрачена непроглядным маревом тоски. Другое дело, если бы я мог побеждать ради моего сына, ради моего Санчо, моего славного бастарда! Но кто знает, куда забросит судьба моего Санчо? Скорее всего, он окажется среди тех, для кого мир даже важнее, чем победа».

Тем временем погребальная процессия достигла своей цели.

У толедских евреев было три кладбища: два находились за пределами городских стен, а одно – в самой иудерии. На этом кладбище, маленьком и очень древнем, находились усыпальницы знатнейших еврейских семей, в том числе Ибн Эзров. Среди упокоившихся здесь Ибн Эзров были и такие, что вели свой род от потомка царя Давида: сей достойный потомок – гласили надписи на надгробных камнях – пришел на Иберийский полуостров вместе с Адонирамом, сборщиком податей у царя Соломона. Иные Ибн Эзры были купцами во времена римлян, иные – банкирами, сборщиками податей. Были среди них и такие, что жили в Толедо при готских королях, преследуемые и гонимые, и такие, что в мусульманские времена стали визирями, великими врачами и поэтами. На этом кладбище был похоронен и тот Ибн Эзра, который некогда построил кастильо, носивший благородное имя их семейства, и другой Ибн Эзра, дядя Иегуды, который отстоял для императора Альфонсо крепость Калатраву.

Именно на это кладбище и доставили тела усопших.

Люди, пришедшие попрощаться, стояли вплотную друг к другу – стояли так тесно, сообщает хронист, что по их плечам можно было бы пробежаться, как по земле.

На фамильном участке Ибн Эзров были вырыты две новые могилы. Туда-то и положили Иегуду ибн Эзру и дочь его Ракель, дабы они упокоились рядом со своими предками.

Прощающиеся омыли руки и изрекли слова благословения.

И дон Иосиф ибн Эзра, как ближайший родственник усопших, возгласил молитву скорбящего, которая начинается так: «Да возвеличится и святится великое имя Его…», а заканчивается она словами: «Творящий мир на высотах своих, Он да сотворит в милосердии своем мир нам и всему Израилю. И возгласите: амен!»

И тридцать дней в еврейских общинах по всему полуострову, а также в Провансе и во Франции творили сию молитву в память о доне Иегуде ибн Эзре, нашем господине и учителе, и о донье Ракели.

А по всей Кастилии, везде, где народу было побольше, – на базаре ли, в шинке ли, – хуглары, бродячие певцы, распевали романсы о короле доне Альфонсо и его горячей роковой любви к еврейке Фермозе. Глубоко в память народа проникли эти песни – и в будни, и в праздники, будь то за работой, будь то за едой, и даже на сон грядущий вся Кастилия пела, горланила, подпевала:

Так правит любовь слепаяПоступками всех людей.Увидел король еврейкуИ тотчас пленился ей.Фермозой ее прозвали —Красавицей, светом очей,И в замке своем супругуЗабыл дон Альфонсо с ней[162].

Сам же дон Альфонсо больше ни разу не навестил владение Уэрта-дель-Рей.

Медленно дичали сады, медленно приходил в запустение дворец. Пошла трещинами и рухнула белая стена, окружавшая обширное поместье. Дольше всего держались массивные главные ворота, в которые некогда вошел барон Кастро с приспешниками, чтобы убить Ракель и ее отца.

Я и сам стоял перед этими воротами и видел почти стершуюся арабскую надпись, которой Галиана приветствовала гостя: «Алафиа – благословение и мир».

Послесловие автора<a type="note" l:href="#n163">[163]</a>

Не одно десятилетие занимала меня история девушки Гадассы[164], которую великий царь персов Агасвер сделал своей царицей и которая, под именем Эсфири, спасла свой народ, евреев, от неминуемой гибели.

Маленький роман, рассказывающий о судьбе Гадассы, «Книга Эсфирь», – одна из тех книг Библии, которые впечатляют всех и понятны каждому. Автор превосходно усвоил искусство великих еврейских и арабских повествователей, он умело создает все нарастающее внешнее и внутреннее напряжение; развертывая интригу, он изобретает всё новые ошеломляющие повороты. К тому же он писал свою книгу в те времена, когда его народ избегнул страшных опасностей, он страдал и радовался вместе со своим народом, и этот патриотический подъем даже и сегодня передается читателю.

Во всяком случае, «Книга Эсфирь» глубоко затронула не только меня, но и многих других. Написанная больше двух тысяч лет назад, она все это время побуждала поэтов и писателей пересказывать сей роман, применяясь к событиям собственной эпохи. В те дни, когда я особенно остро переживал бедственное положение обоих народов, без союза которых я себя не мыслю, у меня не раз возникало желание рассказать историю царицы Эсфири по-новому, под углом зрения, подсказанным живой современностью.

Особенно захватывающим делает маленький роман древнееврейского сочинителя один хитрый прием, раньше никем не использованный. Автор придает своим вымыслам правдоподобие, видимость чрезвычайной объективности, примеривая на себя роль человека, которому поручено с сухой точностью историка поведать о событиях, случившихся при персидском дворе. Он словно бы натягивает на свой роман маску придворной хроники, он скрывает еврейски-националистическую тенденцию всего рассказа за псевдообъективным тоном. Он избегает ссылаться на богоизбранность своего народа, на дарованное ему благословение Божие; из всех книг Библии эта книга – единственная, в которой вообще не упомянут Бог. Отказывается автор и от того, чтобы оценивать натуру и деяния своих героев. Он не превозносит царицу Эсфирь и ее опекуна Мардохея, но и не поносит ненавистника евреев Амана. Он полагается на убедительность самой фабулы, он рассчитывает на то, что измышленные им события неизбежно заставят читателя негодовать на лютого врага еврейского народа и восхищаться Мардохеем, который много претерпел и в итоге восторжествовал, а также и племянницей его Эсфирью. Автору сполна удается такой замысел, и пускай он тщательно скрывает свое ликование, читатель в конце книги от души радуется, что Амана вздернули на виселицу, которую тот предназначал для Мардохея.

Однако, когда чтение закончено, в голове читателя рождаются сомнения. Как умудрилась молодая женщина, которую владыка тогдашнего мира посадил на трон, так долго скрывать свое имя и происхождение? И что же это за визирь такой, если он собирается заодно со своим единственным противником уничтожить весь его народ? Хорош, однако, и царь, если он сегодня без долгих разговоров осуждает целую нацию на гибель, а завтра, опять-таки не слишком церемонясь, велит истребить бессчетное количество врагов этой самой нации! Только после того, как читатель задастся подобными вопросами, ему станет ясно, что объективность автора – всего лишь костюм, а весь роман – не более чем игра воображения.

Здесь напрашивается желание вмешаться и, так сказать, исправить дело: осмысленным образом включить сказку древнего поэта в исторически правдивый контекст. Мне захотелось поместить старую фабулу в такое окружение, которое, во-первых, прибавило бы правдоподобности изображенным людям и событиям, а во-вторых, позволило бы заглянуть в прошлое и будущее, причем таким образом, чтобы в отсвете предания об Эсфири по-новому предстали сегодняшние события.

Но тут обнаружилось, что в старой фабуле есть один серьезный изъян. Героиня там считай что не представлена. Эсфирь – марионетка в руках своего опекуна, она действует в силу чисто наружных побуждений, она абсолютно пассивна, она только колесико в сложном механизме интриги, и не более. Из-за того что в самом средоточии действия разверзается пустота, даже самые большие поэты терпели неудачу, если перенимали фабулу слишком буквально. Расину, взявшемуся за этот сюжет, ничего другого не оставалось, как искать спасения в надежной гавани благочестия и веры; Грильпарцер бросил наполовину написанное произведение[165]. Я был достаточно дерзок, чтобы думать: я сумею вдохнуть в мою Эсфирь подлинную, самостоятельную жизнь, которой мне не хватало в сказочной царице Эсфири. Но решись я на это, пришлось бы далеко отойти от фабулы, предзаданной Библией, а значит, уничтожить нимб, который за две тысячи лет возник вокруг этой истории. И я ограничился тем, что только вчерне – хотя и с трепетной любовью – набросал план будущей книги.

Само собой разумеется, в течение десятилетий, когда у меня не выходило из головы предание об Эсфири, вокруг этой героини возникали и другие образы евреек, сумевших оставить глубокий след в истории своего народа. Одной из них была женщина, о судьбе которой вы читали в этом романе, – Ракель, La Fermosa, подруга короля Альфонсо.

О ее истории я впервые узнал из драмы Грильпарцера[166]. Я очень любил и теперь люблю эту пьесу, меня впечатляет красота и нежность ее стихов, как и присущее автору знание людей; притом что поэт отказывается включить действие драмы в исторический контекст, он тем яснее обрисовывает своих героев. Странно, что друг и издатель Грильпарцера, Генрих Лаубе, весьма критически отозвался об этом произведении. (Возможно, определенную категорию читателей отталкивает сам по себе сюжет, скандальное смешение эротики и истории; так, например, Мартин Лютер неприязненно и резко отклонил «Книгу Эсфирь»[167].) Генрих Лаубе, во всяком случае, полагает, что «Еврейка» Грильпарцеру не удалась, так как поэт слишком близко следовал своему образцу, драме Лопе де Вега «Толедская еврейка», которую тот же Лаубе характеризует как пьесу, бьющую на чисто внешние, театральные эффекты.

Я прочитал драму Лопе. Она определенно очень театральна, и, по-видимому, Лопе написал ее, недолго думая, за несколько дней. Поэт счел, что материала, почерпнутого из старинной хроники, не хватит на три акта, и предпочел уместить его в последние два акта, а для первого воспользовался событиями, изложенными в предшествующих главах той же хроники, однако не имеющими ни малейшего касательства к истории еврейки. Однако, поскольку Лопе – автор, страстно увлеченный театром, да к тому же ловкий, та радость, которую доставляет ему игра со всевозможными эффектами, передается читателю и зрителю, а беспечность автора нисколько не вредит действенности пьесы. Его «Толедская еврейка» – отлично сработанная, красочная, страстная патриотическая пьеса, и я хорошо понимаю, чем она могла увлечь Грильпарцера.

Да, этот сюжет заворожил меня так же, как заворожил он Лопе и Грильпарцера.

Я обратился к источнику Лопе. Это та самая хроника, из которой я выбрал несколько строк для эпиграфов к каждой части романа. Составил эту хронику другой Альфонсо, король Кастильский, десятый этого имени, правнук нашего Альфонсо, родившийся на свет через семь лет после его смерти. Он довольно-таки сочувственно повествует о сожительстве своего прадеда с еврейкой. Да и вообще эта любовная история в течение нескольких столетий не переставала занимать воображение испанцев. Вплоть до середины прошлого века на тот же сюжет слагались все новые баллады, романсы, поэмы, романы, новеллы и пьесы. Даже в арабской литературе этот сюжет сыграл некоторую роль; романтики многих эпох и стран пересказывали историю об Альфонсо и Ракели, каждый на свой лад.

Ни в одной из этих многочисленных версий – по крайней мере, в тех, которые были мне доступны, – не уделяется внимания истории страны, где разыгрываются события. Однако судьба влюбленных тесно связана с судьбой их страны, и чем больше узнаешь о положении дел в тогдашней Испании, тем более глубоким смыслом наполняется история Эсфири-Ракели и короля.

Авторы старинных испанских хроник и баллад, где содержатся первые упоминания о романе Альфонсо с еврейкой, наивно и безоговорочно верили в святость войны. Они помогли мне понять рыцарскую цивилизацию, которая, несмотря на всю свою утонченную куртуазность, была еще глубоко варварской, понять внутренний мир кастильских баронов, их проникнутую верой отчаянную, смертоносную отвагу, их безграничную гордость, позволявшую им без зазрения совести уничтожать чудесные города и страны, созданные и обустроенные не ими. Мне кажется, лишь тот, кто способен на себе почувствовать всю привлекательность подобного авантюризма, способен до конца понять историю Ракели и короля.

Я не ставил своей задачей разъяснять, откуда взялось это бессмысленное геройство, скорее я хотел живописать его блеск и чарующую силу, притом не затушевывая и пагубные стороны. Я хотел наглядно представить, каким образом магическое обаяние такой воинственности влечет к себе даже тех, кто прозревает всю его пагубность. Ракель предчувствует, что отчаянная отвага Альфонсо неминуемо приведет к роковым последствиям, однако любит его. То, что привлекает ее, умудренную знанием, в этом губительном идеале, должно бы стать символом всяческого соблазна, исходящего от воина, от авантюриста, – соблазна, подчас ослепляющего даже того, кто умом постигает истину.

Рыцарю я решил противопоставить мужа мира. Конечно, в хрониках и балладах того времени отнюдь не восхваляют людей такого типа, и все-таки они существовали. Слабой тенью мелькает этот образ на полях летописей, более отчетливо предстает он в документах, жалованных грамотах и законах, а всего отчетливей – в книгах ученых и философов. Таковы, к примеру, бюргеры и земледельцы, таковы жители городов, потихоньку развивающихся, – простые люди, желавшие противопоставить необузданным нравам рыцарей и баронов хоть какой-то закон и порядок. Таковы евреи, изо всех сил стремившиеся сохранить мир уже по той причине, что они погибали первыми, когда вспыхивала очередная война. И прежде всего, таковы мыслящие люди – духовенство и миряне, все эти Родриги, Мусы, Беньямины, словом и делом противившиеся войне. Мужи, которым нечего противопоставить вооруженной до зубов рыцарской храбрости, кроме спокойной отваги своего духа. Но ведь это уже немало значит!

Наша цивилизация, утверждают обычно, основывается на двух столпах: гуманистический идеал образованности – идеал греков и римлян, и иудейско-христианский моральный кодекс Библии. Мне кажется, в нашей цивилизации продолжает жить еще и третье наследие: преклонение перед героизмом, рыцарством. Окруженный любовно-благоговейным ореолом образ христианского рыцаря, возникший в Средние века, до сих пор не поблек. Самой высокой славой все еще считается слава героя, воина. Великий писатель Сервантес представил то смешное, что есть в рыцаре, представил с нежной заботливостью. Все на свете смеялись над этой книгой, но никого она не переубедила. Что-то от Дон Кихота, пожалуй, с самого начала присутствовало в каждом рыцаре, но публика не хотела и не хочет этого видеть, она все еще не хочет видеть безумца, который скрывается в каждом рыцаре, она хочет видеть только рыцарский блеск, она все еще смотрит на рыцаря снизу вверх и воздает ему почести.

Оттого что рыцарский идеал Средневековья и для нас сохраняет свою роковую заманчивость, история Альфонсо и Ракели, на мой взгляд, имеет отношение и к нам тоже. Теоретики того столетия рассуждали, например, о том, позволительно ли первым напасть на врага, который, пожалуй, и сам готов напасть, рассуждали они и о том, постыдно или нет заплатить за мир дорогой ценой. И я попытался вдохнуть жизнь в тех людей, которые мучились над такими вопросами. Я говорил себе: тот, кто заново расскажет о таких людях, напишет не только романическую историю, но и даст проблемам нашего времени новое освещение и смысл.

Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ

Книга первая

Между городом Инсбруком и монастырем Вильтеном, на широком ровном поле, стояли палатки и флагштоки, были построены трибуны, отгорожены ипподромы для турниров и иных спортивных забав дворянства. Многим тысячам людей приготовили здесь место и простор для развлечений. Уже второй год стояли эти шатры на Вильтенских полях в ожидании пышной торжественной свадьбы, которую собирался справить Генрих, герцог Каринтский, граф Тирольский, король Богемский[168]. Монастырская братия следила за тем, чтобы ветер не сорвал палатки, чтобы арена не заросла травой, трибуны не подгнили. Однако празднество все откладывалось, второй проект женитьбы, видимо, рухнул так же, как и первый. Инсбрукские жители и вильтенские монахи ухмылялись, горы равнодушно смотрели вниз. Жены инсбрукцев гуляли среди дорогих расшитых полотен, дети ловили друг друга, бегая по трибунам, парочки находили в палатках желанное убежище.

Стареющий король Генрих – вся Европа добродушно и без насмешки оставила за ним королевский титул, хотя он давно уже лишился своего королевства Богемия и ныне владел только графством Тироль и герцогством Каринтия, – недовольный ехал верхом между палатками. Он откушал в аббатстве Вильтен; легкий завтрак состоял из форелей с имбирной подливкой, кур в миндальном молоке, десерта и конфет. Но они там, в Вильтене, ничего не смыслят в подлинно изысканной кухне: тонкости нет. Аббат – разумный добрый настоятель и неплохой дипломат, а в кулинарных нюансах ничего не смыслит. Во всяком случае, ему, королю, завтрак показался невкусным, и если после еды его настроение обычно повышалось, сейчас он еще больше впал в уныние. До Инсбрука было недалеко, и он ехал без доспехов. Узкая модная одежда стесняла его; что говорить, он толстеет с каждым месяцем. Но он человек светский, великолепно сидит на своем породистом разубранном коне, и не в меру длинные широкие рукава нисколько ему не мешают.

Повеял легкий ветер, погнал хлопья снега, вздул полотняные стенки шатров, забил, захлопал ими. Небольшая свита отстала, король ехал один, лениво. Он сердито оглядел широко раскинувшееся поле с возведенными для празднества сооружениями. Его чисто выбритые щеки висели, дряблые и жирные, рот был выпячен, большой, безобразный, с толстой нижней губой. Светлые водянистые глаза рассерженно скользили по полотняному городку, по трибунам, по ограде арены. Он, конечно, человек сговорчивый. Но и его долготерпение имеет границы. Иоганн Люксембуржец опять надул его: во второй раз посулил невесту, обо всем торжественно договорился и снова оставил ни с чем.

Король сопел, тяжело дыша коротким плоским носом, дыхание густыми облачками пара повисало в холодном и мглистом снежном воздухе. Говоря по правде, он на Иоганна, на Люксембуржца[169], не сердится; Генрих вообще не умеет сердиться. Иоганн с позором выгнал его из Богемии, так что от его королевства остался один только титул; но потом Генрих легко помирился с этим элегантным любезным человеком, когда тот предложил ему денежную компенсацию и руку своей пригожей молодой сестры Марии. И даже тогда, когда Люксембуржец обещания не выполнил и не склонил сестру на брак, Генрих не стал ломаться и изъявил готовность удовольствоваться другой невестой, тоже предложенной ему Люксембуржцем, его двоюродной сестрой Беатрисой Брабантской. Но вот и та не едет, это уже слишком. День святого Варфоломея, в который она должна была прибыть, давно прошел, а любезная брабантская кузина Иоганна не приехала, красивые шатры на Вильтенском поле ждали напрасно. Люксембуржец, наверно, опять как-нибудь ловко вывернется. Но на этот раз король Генрих уж не даст столь легко уговорить себя. Даже долготерпению многострадального христианского короля есть мера и предел.

Он сердито взмахнул хлыстом, изукрашенным драгоценными каменьями. Он помнил очень хорошо свое последнее свидание с Иоганном в мае, они тогда обо всем договорились. Люксембуржец, надо отдать ему должное, явился тогда в сказочно изысканной одежде. На нем, как и на всех господах его свиты, было платье особого покроя, который только что входил в моду в Каталонии и Бургундии и оставался еще неизвестным в Германии: платье это, донельзя узкое, прилегающее вплотную – двое слуг с трудом могли напялить его на Иоганна, – было сшито из многоцветной ткани, с отделкой в шахматную клетку и с широченными рукавами почти до колен. Сам он, король Генрих, придавал особое значение модной одежде; однако Люксембуржец, спору нет, перещеголял его. Богемско-люксембургские господа и причесаны-то уже по новой моде: борода и волосы длинные – и когда только они успели отрастить их – вместо бритого лица и коротко остриженных волос, как было в обычае при дворе с тех пор, как он себя помнит. Ему импонировали и казались прямо удивительными та легкость и уверенность, с какой Люксембуржец, чуть ли не в одну ночь, освоился с новой модой. Поэтому Генрих, полный тайного восхищения, беседовал с Иоганном только о модах да еще о женщинах, лошадях, спорте, а политику и неотложные деловые вопросы, связанные с его браком, предоставил своим советникам. Члены его свиты – осмотрительный, преданный аббат Вильтенский, начитанный, речистый аббат Иоанн Виктрингский, осанистый бургграф Фолькмар, любезные и умные господа фон Вилландерс, фон Шенна – действительно разбираются в этих нудных и неприятных денежных делах гораздо лучше, чем он, и гораздо надежнее передать разработку предварительного проекта в их верные искусные руки. Поэтому он и ограничился светским разговором, и когда король Иоганн принялся восхвалять преимущества парижских и бургундских дам, с которыми охотно пускался в похождения, Генрих противопоставил им дебелые прелести тиролек, очень, очень хорошо ему известные, причем круг его наблюдений все расширялся. В конце концов его любезный секретарь аббат Иоанн Виктрингский[170] положил перед ним готовый проект договора, процитировал латинский стих «Дело бы так обрело свое окончанье благое», заверил, что все теперь улажено и в порядке; король наверняка получит в День святого Варфоломея невесту и тридцать тысяч марок веронским серебром. И что же, вместо этого – разъезжай вот по полю, предназначенному для празднества. Тут и палатки, и флагштоки, и площадь для турниров, однако нет ни невесты, ни денег.

У самой дороги король заметил мальчугана. Тот не слышал топота приближавшейся лошади; он деловито присел на корточки в углу одной из палаток, приподнял платье и, тужась, справлял нужду. Король, увидев такое осквернение своей свадебной территории, хлестнул мальчика. Но как только тот заревел, Генрих пожалел его, бросил ему монету.

Нет, так продолжаться не может. Эти палатки, которые стоят и ждут, унизительны для его величества. Пора покончить с Люксембуржцем и его ненадежными планами. В Инсбруке он встретится с Австрийцем, с герцогом, с хромым Альбрехтом[171]. С ним заключит он соглашение – пусть Австриец раздобудет ему невесту. Разве на Люксембуржце свет клином сошелся? Подумаешь! То, чего не может или не хочет сделать Люксембуржец, сделает Габсбург.

Генрих не привык слишком долго предаваться досаде. Едва он принял решение, как разрядил свой гнев в холодный, бодрый, божий воздух. Совсем иными, веселыми глазами посматривал он вокруг себя на праздничные сооружения. Смейтесь на здоровье! Все это скоро пригодится. Он выпрямился, стал насвистывать задорную песенку, пришпорил коня, так что господам из свиты пришлось догонять его.

Проезжая верхом через обширный полотняный городок, пятеро господ, составляющих ближайшую свиту Генриха, обменивались шутливыми намеками насчет задержавшейся свадьбы короля. Все пятеро были гораздо смышленее своего господина, они по мере сил доили его – особенно свирепый бургграф Фолькмар, – выжимали из него все новые лены и откупа. При всем том они по-своему любили этого полнокровного, покладистого государя: щедрый, набожный, охотник до пиров и спорта, веселый собутыльник, любитель женщин, преданный новшествам моды и всяческим удовольствиям, он не был лишен фантазии, легко увлекался любой затеей, хотя обычно очень скоро остывал. В эпоху, когда политика зависела целиком от личности государя, такой человек не мог надеяться на особенно блестящие перспективы, а со времени богемского эпизода он был из большой европейской политики навсегда исключен. И если сам об этом не догадывался, то тем более твердо знали это господа приближенные. Они знали: не он хитрит в политике, а с ним хитрят политики.

С этой точки зрения они оценивали и его брачные планы, и эти пустовавшие палатки имели для них совсем иной, чем для доброго короля, глубоко иронический смысл.

Кормило Римской империи держали в своих руках три государя: удалой, блестящий, изменчивый Иоганн Люксембургский и Богемский; неуверенный, нерешительный тяжелодум Людвиг Виттельсбах[172]; цепкий, дальновидный Альбрехт Габсбургский, в котором паралич развил особую жесткость, так что он стал руководителем своих братьев, деливших с ним власть. Все три государя были равны по могуществу, все трое тянулись к власти над империей и всем христианским миром, все трое были начеку, подстерегали друг друга; зарились на страну в горах, на Каринтию и Тироль, где сидел Генрих, стареющий вдовец, без наследников мужского пола. Вот она, возможность, и притом единственная, значительно расширить свою власть и владения. Эта горная страна, богатая, плодородная, прославленная, простиралась от бургундских границ до Адрии, от баварского плоскогорья до Ломбардии, служила мостом между австрийскими и швабскими владениями Габсбургов, между Германией и Италией: это был ключ к Римской империи. Добиться расположения ее господина, этого добродушного стареющего прожигателя жизни, стать его наследником казалось каждому из трех государей вполне достижимым. Его тоска по настоящему законному наследнику после многочисленных внебрачных сыновей и двух законных дочерей играла немалую роль в их расчетах, они завлекали его соблазнительными брачными планами.

Пятеро приближенных – три рыцаря в доспехах и оба аббата в дорожной одежде весьма светского покроя – про себя улыбались при мысли о том, как старается король Генрих скрыть от самого себя истинную подоплеку всех этих проектов. Он делал вид, будто и Люксембург, и Виттельсбах, и Габсбург лишь из княжеской любви и верности и просто по дружбе хлопочут о подыскании ему невесты. Наиболее откровенно повел себя Люксембуржец: обещал Генриху свою красавицу-сестру, юную Марию, и двадцать тысяч марок веронским серебром, требуя взамен брака одной из дочерей Генриха с одним из мелких люксембургских князьков. Он раззадорил сластолюбивого старого вдовца портретами Марии, а сам с этой блистательной утонченной принцессой даже словечком не обмолвился. Вполне понятно, что юная и прелестная люксембургская принцесса, дочь императора, всеми силами противилась браку со старым потасканным кутилой. Она якобы дала обет вечной девственности – мужчины ухмылялись, намекая на этот обет, – что, однако, не помешало ей спустя несколько месяцев выйти за короля Франции.

Вероятней всего, Иоганн знал заранее, что никогда ему не уговорить сестру стать женой Генриха, и он просто водил за нос старого короля, который заранее наивно радовался будущему статному наследнику. И уж не оставалось никаких сомнений в том, что при втором сватовстве, к Беатрисе Брабантской, Иоганн вел в отношении старого короля бесчестную игру. Обещанием еще гораздо более богатого приданого он ловко выманил у Генриха договор, по которому малолетняя дочь Генриха, Маргарита, должна была стать женой одного из младших сыновей Иоганна и, в случае если Генрих скончается без мужского потомства, унаследовать его земли. Таким образом, он получал возможность после смерти старого государя и при отсутствии наследника-сына наложить руку на Каринтию, Герц и Тироль. Тщательно проверив многочисленные любовные похождения Генриха, он установил, что быстро отцветший король за последние четыре-пять лет больше не имел детей ни от одной из своих возлюбленных. Однако даже врач, даже самый опытный прожигатель жизни не мог тут предсказать ничего наверняка. Чем дольше Люксембуржец оттягивал женитьбу короля, тем проблематичнее становились расчеты на мужское потомство и тем более крепла его собственная надежда заполучить через своего маленького сына страну в горах, а тем самым и Римскую империю.

Господа приближенные видели насквозь все эти хитрости, они отлично понимали, что в них-то и сокрыта главная причина, оттого так унылы и пусты праздничные шатры. И если любезная брабантская кузина Люксембуржца, дочь сира Лувенского и Гэсбекского, племянница покойного императора Генриха Седьмого, колебалась, на том будто бы основании, что она-де единственная опора родителей и что ей вовсе не улыбается менять свою прекрасную Фландрию на чужую, загадочную страну в горах, – то Люксембуржец, видно, и не настаивал.

В глубине души господа приближенные относились к самому плану женитьбы, представлявшему собой основу всей политики альпийских стран, неприязненно и предубежденно. Правда, бургграф Фолькмар, выглядевший особенно грузным и свирепым в своих грозных доспехах, заявил скрипучим голосом, что пусть Люксембург, пусть Габсбург – все едино, только бы уж невеста поскорее очутилась в постели короля; из-за этого супружества, которое все оттягивается, его величество, а через него и его советники и вельможи становятся всеобщим посмешищем, от Сицилии до северных границ. Все же это заявление прозвучало несколько натянуто и неискренне, так что и хитрый молчаливый Тэген фон Вилландерс, и Якоб фон Шенна, младший из советников короля, изысканный, худощавый, к усталой скептической физиономии которого не шли рыцарские латы, – оба выразили на лице сомнение. Король Генрих так приятно ничего не смыслил в финансах, он целиком предоставил управление страной своим советникам, а когда те, при сдаче отчетов, жаловались на непосильные труды и накладные расходы, он рассыпался в благодарностях и, несмотря на всегда пустую кассу, не скупился на раздачу ленов, привилегий и откупов. При нем жилось легко и удобно, жирели и угодья, и сундуки. Если теперь – вздыхали эти господа – в их уютное болото заберется чужак, то наживаться, как ни вертись, будет уж не так легко.

Искренне довольны были оба прелата, хитрый тощий аббат Вильтенский и речистый, обходительный Иоанн Виктрингский. «Благо для всех и урок – созерцать деянья великих!» – процитировал последний античного классика, и оба про себя, с чисто спортивным интересом, наслаждались дипломатическими ходами Люксембуржца. Их дело маленькое: Генрих, Люксембург или Габсбург – они из каждого сумеют выжать то, что им нужно для любезных их сердцу гостеприимных и жирных аббатств. Поэтому они ожидали с почти бесстрастным любопытством исхода борьбы между Альбрехтом Австрийским и Иоганном Богемским и снисходительно посматривали на толстую, благочестивую, жизнерадостную пешку, какой являлся в игре этих трех могущественных немцев король Генрих.

Господа приближенные догнали короля, который теперь сидел выпрямившись, увидели, что лицо его посветлело, угадали его решение во что бы то ни стало раздобыть себе невесту через Габсбурга. Конечно, так или иначе, а этой истории должен же когда-нибудь прийти конец. Ладно, будем ориентироваться на Габсбурга.

Но когда шатры два-три месяца спустя действительно наполнились свадебными гостями, невестой действительно оказалась совсем другая Беатриса, та, которую предложил Альбрехт Австрийский, – Беатриса Савойская; однако и тут не обошлось без Иоганна Люксембуржца. Иоганн Люксембургский сватал, он же подписал и гарантировал брачный договор, Иоганн Люксембургский выплачивал приданое – обещал, по крайней мере, выплатить, – а его младший сын Иоганн был объявлен женихом Маргариты Каринтской и наследником страны в горах.

Двенадцатилетняя Маргарита, принцесса Каринтии и Тироля, отбыла из своего родового замка под Мераном в Инсбрук, чтобы сочетаться браком с десятилетним принцем Иоганном Богемским. Ее отец, король Генрих, предложил ей ехать ближайшей дорогой через Яуфенский перевал. Но она предпочла сделать огромный крюк, избрав путь на Боцен и Бриксен, так как хотела насладиться приветствиями многолюдных поселков, расположенных на этой дороге.

Она путешествовала с большой свитой. Мужчины медленно следовали верхом; разукрашенные фургоны дам скрипели, подпрыгивая по горным дорогам вверх-вниз, в них жестоко трясло. Многие дамы предпочитали мулов, хотя это было, собственно, не принято, или же ненадолго пересаживались на седла к мужчинам.

Маленькая принцесса ехала в запряженных лошадьми носилках с гофмейстериной, некоей фрау фон Лодрон, и камер-фрейлиной Гильдегардой фон Ротенбург, сухопарым, невзрачным, чрезмерно услужливым созданием. Обе дамы то и дело вздыхали и жаловались на пыль, на скверную дорогу, на вонь от лошадей, на непрерывную тряску; но принцесса переносила все тяготы пути без малейшей жалобы.

Молча и серьезно сидела она, разряженная, торжественная. Ее стан был так затянут, что она задыхалась; рукава из тяжелого зеленого атласа, преувеличенно модные, свисали до полу. На`рочный привез ей из Фландрии драгоценную сетку для волос новейшего фасона, их только что начинали носить. В вырезе лифа сверкало тяжелое ожерелье, на пальцах – крупные перстни. Так сидела она, с серьезным лицом, потея под грузом пышных украшений, между кислыми, ноющими женщинами.

Она казалась старше своих двенадцати лет. На коренастом теле с короткими конечностями сидела большая уродливая голова. Правда, лоб был ясный, чистый и глаза – умные, живые, испытующие, проницательные; но под маленьким приплюснутым носом рот по-обезьяньи выдавался вперед, с огромными челюстями и словно вздутой нижней губой. Волосы медного цвета были жесткие, прямые, без блеска, кожа – известково-серая, тусклая, дряблая.

Так ехала девочка из Каринтии по стране, под сияющим сентябрьским небом. Всюду, куда она приезжала, ее приветствовали рожки и трубы, звонили колокола, развевались флаги. В Бриксене епископ и его капитул присоединились к свите наследницы их сюзерена. Именитые аристократы-феодалы встречали ее на границах своих ленных владений. У городской черты ее ожидали с праздничным приветствием местные власти.

На звучной латыни, твердо и совсем по-взрослому отвечала Маргарита приветствовавшим ее верноподданным. Почтительно глазел на нее народ, склонялся перед ней, как перед святыней, поднимал детей, чтобы они видели свою будущую государыню.

Но когда она отъезжала, люди переглядывались, ухмылялись. «Рот-то вывернутый! Чисто у обезьяны!» – издевались те женщины, которые сами были тощи и невзрачны; красивые жалели ее: «Бедняжка! До чего она безобразна!»

Так ехала девочка по стране, известково-серая, коренастая, серьезная, обвешанная украшениями, точно идол.

В большом шатре полотняного городка перед Вильтеном пестрели красками роскошные гобелены и ковры, торжественно шуршали знамена, важно высились гербы Люксембурга, Каринтии, Крайны, Герца, Тироля. Десятилетний принц Иоганн стоя ожидал свою невесту, с которой должен был сочетаться браком; худой, не по летам высокий мальчик; его узкое удлиненное лицо было довольно красиво, но глубоко сидевшие глазки словно притаились, злые, маленькие. Смущенно ерзал он в стеснявшем его узком модном платье, под тяжестью мучительно сдавливавших грудь декоративных лат, надетых им впервые ради торжества. Потея, странно неуверенный, прятался он среди пятнадцати богемских и люксембургских рыцарей, составлявших его свиту.

Трубы, склоняющиеся знамена. Принцесса появилась. Архиепископ Ольмюцкий выступил вперед, в звучной искусной речи приветствовал ее от имени принца. И вот дети стали друг перед другом, нарядный мальчик в декоративных латах и обвешанная украшениями девочка. Испытующе разглядывали они друг друга. Неприязненно щуря злые глазки, застенчиво и злобно поглядывал Иоганн на свою безобразную невесту; холодно, почти презрительно смотрела Маргарита на длинного как жердь, неуверенного жениха. Затем церемонно, нерешительно они протянули друг другу руки.

Явились отцы. Восхищенно смотрела Маргарита на громадного лучезарного короля Иоганна. Какой мужчина! И тут Люксембуржец, который был весьма искусным дипломатом, превозмог себя. Не отпрянул. Высоко поднял он сильными руками безобразную девочку, приносившую его сыну в приданое Каринтию, Крайну, Тироль, Герц, и на глазах у всех поцеловал ее, дрожавшую, изнемогающую от счастья, в толстые, по-обезьяньи выпяченные губы. Стареющий король Генрих был обрадован и растроган, его светлые глаза казались еще водянистее, чем обычно. Мясистой, слегка дрожащей рукой кутилы пожал он покрытую холодным потом бессильную, костлявую руку своего маленького зятя, заговорил с ним как со взрослым. И вот зазвенели рога, загремели литавры, пир начался. Пурпуром и золотом сверкал шатер, в котором дети вкушали праздничную трапезу. Три стола гнулись под тяжестью обильных свадебных блюд. Епископства Триент и Бриксен одолжили свое чудесное столовое белье, города Боцен, Меран, Штерцин, Инсбрук, Галль – роскошную посуду. Тяжело и пышно висели над головой брачной пары штандарты с неуклюжими геральдическими зверями. На своих высоких и тяжелых, разубранных боевых конях, предшествуемые музыкантами, знатнейшие вельможи Богемии, Каринтии, Тироля подвозили яства для княжеской четы детей. После каждой смены рыцари подавали воду, полотенца, наливали вино, нарезали кушанья. Торжественно, под золотом и пурпуром, со старческими лицами восседали дети за столом.

Добрый король Генрих таял от счастья. Он проследовал к молодой своей супруге, робкой, худосочной, вечно зябнувшей Беатрисе Савойской, председательствовавшей за столом придворных дам, ласково похлопал ее по руке, выпил за ее здоровье. Снова не спеша подошел к Люксембуржцу, первому рыцарю, галантнейшему кавалеру всего христианского мира. Хорошо сидеть с ним рядом, чувствовать себя на равной ноге. Люксембуржец – не то что всегда рассудительный, пресный Баварец, король Людвиг, у которого только и разговору что о политике да о войне. А этот – свой брат, он такой же, как и сам Генрих. Ведь он, Генрих, немало блуждал и блудил по своим замкам Ценоберг, Гриз, Триент, а также по замкам своих вассалов, и их дамам бывало лестно и приятно доказывать государю свою преданность. И во время путешествий не уклонялся он ни от каких похождений, любил, чтобы городской магистрат торжественно пригласил его посетить местный веселый дом. Но этот Иоганн – ей-богу, клянусь чертом девятихвостым – превзошел даже его. Не оставалось ни одного города от испанской границы до глубин Венгрии, от Сицилии до Швеции, где бы тот не показал себя. По улицам ночью крался он, переодетый, похотливый, как кот, заводил интрижки с женами горожан, дрался с оскорбленными любовниками. Вся Европа говорила о его необыкновенных, дерзких, блестящих, упоительных похождениях. В блаженном настроении захмелевший Генрих придвинулся к Люксембуржцу; он был искренне ему предан, без всякой зависти. Разумеется, Генрих постарше, позрелее, но, в общем, он узнавал в этом Иоганне свое отражение, видел как бы своего младшего брата. В беспечном неведении он считал, что и мир видит Иоганна таким, каким тот представляется ему самому.

Он выпил залпом вино, с затуманенными глазами, похрюкивая, фамильярно толкнул в бок Люксембуржца, забормотал ему на ухо непристойности. Умный, блистательный Иоганн ласково выслушивал простодушную старческую болтовню короля, не давая заметить ни одним движением, что считает его старым болваном. Оба короля шептались, обняв друг друга за плечи, рассказывали фривольности, фыркали.

Остальные мужчины тоже оживились, их лица покраснели. Богемцы, люксембуржцы, тирольцы плохо или же вовсе не понимали друг друга. Это служило поводом для множества шуток. Громче всего раздавался дребезжащий смех обоих побочных братьев короля – Генриха фон Эшенло и Альбрехта фон Камиан.

Девочка Маргарита поглядывала удивленными умными глазами на своих веселых дядей. Ее статс-дамы, фрау фон Лодрон, фрейлейн фон Ротенбург, жеманно просили мужчин не рассказывать так громко столь рискованные анекдоты при детях. Обе увядающие придворные дамы выпили сладкого вина, на их щеках выступили пятна, они улыбались кисло-сладко, возбужденно.

За дамским столом сидела и младшая сестра Маргариты, болезненная калека Адельгейда. Нелюдимая девочка гораздо охотнее осталась бы у монахинь в монастыре Фрауенхимзее. Но Маргарита настояла, чтобы сестра присутствовала на свадьбе. И вот она сидела среди праздничного гула, хохочущих рыцарей, среди знамен и парадных блюд, внучка мощных завоевателей страны, дряблая, горбатая, больная, очень похожая на придворных шутов и карликов, которые кривлялись перед нею, отпуская унылые, грубые шутки. Кроткая Беатриса Савойская, ее мачеха, улыбалась ей, гладила ее руку.

Мрачный, неподвижный, стесненный парадной одеждой, сидел маленький принц Иоганн, жених, на почетном месте. Дети едва успели обменяться несколькими словами. Он искоса посматривал на сидевшую рядом с ним невесту, такую уверенную в себе, без тени робости. Чтобы как-нибудь преодолеть свое смущение, он ел много и торопливо, без разбору, пил пряное вино. В конце концов его затошнило; он насупился, старался удержаться, но потом не вытерпел. Архиепископу Ольмюцскому пришлось его вывести. Гости кругом посмеивались, добродушно, весело шутили. Маргарита смотрела прямо перед собой, холодно, презрительно.

Когда принц вернулся, он был уже без доспехов, ему стало легче. С хмурым и упрямым лицом принялся он за фисташки, фиги, пряники, лекарственные леденцы, конфеты. Это путешествие, эта безобразная гордая девчонка – его невеста, пир, отец и этот старый толстяк, который стал его тестем, – все было ему глубоко противно. Хотелось очутиться в грязной богемской деревушке, возле замка его матери, хотелось гонять с деревенскими мальчишками, всякими Вячеславами, Богуславами, Прокопами. Он был рослый, сильный и трусливый. Он безжалостно тузил и кусал товарищей своих игр. Когда они защищались, он еще кое-как мирился с этим. Но если ему грозило поражение, он вдруг становился королевским сыном, негодовал, жаловался, требовал суровых наказаний. Он воспитывался у матери, Елизаветы Богемской, которая принесла Люксембуржцу королевство. Это была истеричная дама, неистово влюбленная в своего лучезарного супруга, отчаянно ревновавшая его к бесчисленным любовницам. Особенно яростно ненавидела она вдову покойного короля Рудольфа, королеву из Граца, непристойная связь которой с Иоганном вызвала гражданскую войну и обнищание[173]. В атмосфере этих внезапно сменяющихся чувств, то восторженной преданности своему супругу, то бурной ненависти и проклятий, воспитала она и маленького Иоганна. Они с отцом едва понимали друг друга: отец не говорил по-чешски, а сын – по-французски, приходилось изъясняться по-немецки, а этим языком оба владели плохо. Да мальчик и редко виделся с отцом – лишь на недолгий срок шумливых празднеств в периоды бурных возвратов короля в это королевство, которого он терпеть не мог, из которого лишь выжимал деньги, предпочитая ему свой Люксембург, свои живописные прирейнские земли. Тогда мать, по капризу, заставляла мальчика изображать то ненависть, то любовь к отцу. Отсюда в ребенке рано развились скрытность, мстительность, упрямство, застенчивость.

Солнечная нагорная страна Тироль, где все было омыто таким ясным, ярким светом, не нравилась ему. Он тосковал по своей облачной, туманной Богемии. Он жмурился, он чувствовал, что сыт. Вино возбудило его, хотелось действовать, приказывать, терзать.

Юный паж, стоявший за его стулом, полил ему на руки из золотого кувшина. Иоганн прикрикнул на него, пусть будет поосторожнее, он обливает ему рукава. Паж вспыхнул, его пухлые губы дрогнули, он хотел возразить, пересилил себя, промолчал.

Маргарита повернула голову, скользнула взглядом быстрых глаз по лицу пажа. Мальчик был года на три-четыре старше Иоганна, стройный, открытое, загорелое лицо с крупным носом и маленьким пухлым ртом, длинные волнистые каштановые волосы.

– Как зовут пажа, ваша милость? – сказала она своим теплым звучным голосом.

Иоганн подозрительно покосился на нее.

– Крэтиен де Лаферт, – отозвался он ворчливо.

Крэтиен был вот уже год как приставлен к нему отцом в качестве старшего товарища игр, он должен был оказывать принцу придворные услуги и обучать его французским и бургундским аристократическим манерам.

– Дайте мне вон тех конфет, Крэтиен! – медленно, спокойно сказала Маргарита и посмотрела на него.

Крэтиен услужливо подал ей вазу со сластями. Взяв конфету, она, словно так и надо, разломила ее на три части, оставила одну себе, другую протянула Иоганну, третью смущенному Крэтиену.

Мужчины за своим столом отметили этот эпизод и принялись подшучивать над стремлением детей подражать галантностям взрослых. Постепенно шутки становились злыми. Издевались над исключительным безобразием невесты. «Бедный мальчик! – сказал один из богемцев. – Дорого ему обойдутся его страны». – «По мне, уж лучше завоевывать мечом, чем так», – сказал другой. «Чтобы такое рыло показалось заманчивым, – заметил третий, – оно должно быть густо смазано». Тирольские бароны сначала сдерживались, но в конце концов нехотя присоединились к насмешкам. Девочка Маргарита посмотрела в их сторону. Слышать их она никак не могла, все же ее большие серьезные глаза казались такими всезнающими, что мужчины, смущенные, смолкли.

Среди них сидел и Якоб фон Шенна, самый младший из советников и доверенных короля Генриха. Он не раз гостил в замках короля. Девочка Маргарита часто видалась с ним. Он был единственный, кого она любила, кому доверяла. Он не говорил с ней тем тоном дурацкой снисходительности и напускной ребячливости, каким обычно говорили взрослые, глубоко возмущая ее. Он обращался с ней, словно она большая.

Он видел, как она, разряженная, торжественно сидит за столом, видел маленького грубого богемского принца, с которым у нее не могло быть ничего общего, видел, как она пыталась завязать знакомство с пажем Крэтиеном. Он слышал тупоумные издевательства над ее бедным телом. Тогда он встал, поплелся к ее столу, остановился перед ней сутулясь, в присущей ему небрежной позе, вежливо глядя на нее серыми благожелательными, очень старыми глазами, завел с ней непринужденную серьезную беседу. О том, как блестяще выглядит ее тесть, богемский король, о том, что все его труды не оставили на нем никакого следа, что предполагаемое пребывание короля в Южном Тироле ей, Маргарите, очевидно, тоже причинит немало хлопот, ибо король, вероятно, займет своей свитой и войском все ее замки. И о том, каких денег будет стоить возможный Ломбардский поход. Маленький Иоганн косился на них, пораженный разумными ответами Маргариты.

Вскоре после этого трапеза кончилась. Маргарита, перед тем как удалиться, имела еще небольшую куртуазную беседу со своим будущим супругом. Она спросила его, нравится ли ему Тироль, двор ее отца; рад ли он предстоящему турниру; пожелала ему поскорее освоиться. Мальчик отвечал неумело, глупо, с выражением какой-то упрямой тупости на почти красивом лице. Когда она уходила, паж Крэтиен встретил ее у выхода, откинул перед ней полы шатра. Она поблагодарила спокойно, холодно, далекая, царственная.

Затем она приказала отнести себя в свой шатер; она все же ужасно устала. Ее фрейлины раздели ее, усердно болтая, хихикая, пересуживая отдельные эпизоды, отдельных участников пира. Она уже лежала в постели, а женщины все трещали. Наконец они удалились. Ее тело было освобождено от тесной парадной одежды, и она с облегчением вытянулась. Теперь она крепко заснет. Она это заслужила. Собой она была довольна. Держалась хорошо, совершенно как взрослая, очень царственно, ничем перед люксембургскими и богемскими господами себя не осрамила. Этот Иоганн, конечно, не бог весть какая находка.

– Ну, ваш принц не бог весть какая находка, – хихикая, заметила за стеной, с трудом сдерживая грубый голос, прибиравшая после пира служанка.

– Сравнить с вашей принцессой, – насмешливо огрызнулся слуга-богемец, который помогал служанке и за ней приударял, – так он сущий ангелок. А уж она-то! Рыло! Зубы! У нас такую сейчас же после рождения утопили бы, как кошчонку.

А король Генрих тем временем расплачивался за свадьбу. Свадьба вышла на славу. Понятно, что она и обошлась недешево, но он не скупердяй. С щедрой готовностью предложили ему приближенные эти огромные суммы, с щедрой готовностью отблагодарил он их за любезность широкой раздачей в залог деревень, поместий, пошлин, налогов и других доходных статей. Почему бы не предоставить милейшему бургграфу Фолькмару Визиаун и Мэлтерн? Он дал ему в придачу еще и Раттенберг. И аббат Вильтенский, которому приходилось столь долго оберегать праздничный полотняный городок, вполне заслуженно получил озеро между Иглсом и Виллем. А уж раз так, то пришлось подарить чем-нибудь и монастырь Виктринг; награди он одних только вильтенцев, его добрый секретарь Иоанн имел бы полное право обидеться. Поэтому хутора и повинности получил и Виктринг. «Большего счастья нет, чем радовать друга подарком», – процитировал древнего классика речистый аббат.

Люксембуржец присутствовал при том, как король Генрих беззаботно, бесшабашно, милостиво и весело, сильно под хмельком, подмахивал эти дарственные и откупные грамоты. Он и сам человек щедрый, но на такое нахальство его бароны не решились бы. Не мешает наложить узду на старого весельчака. А то раздарит всю страну, да еще спасибо скажет, что взяли, а мальчик в конце концов останется при одной невесте, только и радости. Бледная кроткая Беатриса, молодая жена короля Генриха, тоже смотрела с испугом на то, как ее повелитель швыряется богатыми поместьями. Дома ее приучили хозяйничать скаредно, с оглядкой; а этак, пожалуй, скоро сорочки служанок позаложить придется. И она решила прибрать финансы к рукам; в ее бледном, робком лице вдруг появилась какая-то ожесточенность.

На ближайшие дни был объявлен турнир. По этому случаю многим молодым дворянам предстояло посвящение в рыцари. Маргарита не преминула ходатайствовать перед мальчиком-супругом, чтобы он посвятил в рыцари и своего пажа – Крэтиена де Лаферт. Глаза Иоганна стали еще меньше, упрямее: он что-то проворчал. Маргарита настойчивее повторила свое пожелание. Принц Иоганн злобно буркнул, что и не подумает. Изо всех сил ткнул он пажа в бок костлявым кулачком.

– Вот ему посвящение! – насмешливо бросил он, иронически скривив длинное лицо.

– Бесконечно благодарен вашему высочеству за милость, – сказал Крэтиен принцессе, весь побагровев, – но раз он не желает…

– Я, я желаю! – пылко сказала Маргарита своим звучным низким голосом.

Она побежала к отцу, к королю Иоганну. Смеясь, они дали согласие. Крэтиен поблагодарил принцессу, охваченный самыми противоречивыми чувствами. Уж и так товарищи отпускали грубые шутки насчет его зазнобушки.

В назначенный день состоялся блестящий турнир, которого Тироль ждал много лет. Праздник вышел на славу. Четырех рыцарей закололи, семерых смертельно ранили. Все находили, что давно уж не было так весело.

Король Иоганн тоже принял участие в побоище. Но так как до его сведения дошло, что из страха победить его, короля, противники частенько бились с ним только для виду, он выехал с гербом некоего Шильтгарта фон Рехберга. Между жителями альпийских стран и чужеземцами уже не раз вспыхивала ревнивая вражда; к тому же тирольские, каринтские господа опасались, как бы влияние люксембуржцев на доброго короля Генриха не стало угрожать их благоденствию. Таким образом, за веселой игрой таилась весьма серьезная ожесточенная ревность, и если тот или другой противник разбивался, зрители испытывали удовольствие. И вот случайно или потому, что кто-то выдал Иоганна, скрывавшегося под чужим гербом, – но он скоро оказался вовлеченным в поединок с самым грузным и лютым из всех тирольских рыцарей, со свирепым бургграфом Фолькмаром. С беспощадной яростью схватились они, и в конце концов король, проведший перед тем бурную ночь, был сбит с коня, извалян в грязи, едва не затоптан, и когда его извлекли из свалки, оказалось, что он сильно помят и исцарапан. Ему пришлось выкупить у бургграфа своего коня за шестьдесят марок веронским серебром. Но король затаил злобу на то, что его победил именно этот неуклюжий, жадный, противный человек, он шутливо и с достоинством, невзирая на хромоту и досаду, любезно и красноречиво, как знаток, восхвалял подготовку и высокое искусство участников тирольских спортивных забав.

Вечером король Генрих сидел усталый в своей палатке. Радость от веселого праздника была уже омрачена; посыпались счета за счетами. Мясники из Боцена требовали денег, очень много следовало уплатить инсбрукским горожанам; добрый и ученый аббат Мариенбергский не знал, куда деться от кредиторов, которых мог бы без труда удовлетворить, верни ему король хоть часть своего долга. Генрих был бы рад платить да платить, но кассы опустели. Правда, король Иоганн остался ему должен сорок тысяч марок – сумму обещанного приданого; этой огромной суммы хватило бы на то, чтобы покрыть с лихвой все обязательства. Однако неудобно же напоминать королю! А тем более сегодня. Он чувствовал по себе, как эти вещи способны испортить праздник.

Так пребывал он в великом затруднении. Тогда его придворные привели к нему трех людей, тщедушных, подобных теням. Они были очень молчаливы, очень смиренны, очень невзрачны. У них были юркие глаза, которые умели, однако, выражать величайшую преданность. Эти трое были очень похожи друг на друга. Королю казалось, что где-то он видел их, но не мог вспомнить где и как. Что вполне естественно: они ведь такие маленькие, такие ничтожные. Они усердно кланялись, говорили тихими голосами. Это были мессере Артезе из Флоренции – у него на откупу было право чеканить монету в Меране – и его два брата. Эти господа были и на сей раз готовы услужить столь милостивому христианскому королю своим ничтожным капитальцем. При одном только маленьком условии: пусть его величество предоставит им доходы с соляных копей в Галле. С этих славных маленьких копей.

Король Генрих отшатнулся. Соляные копи в Галле! Главный источник государственных доходов! Дорого же станет ему свадьба дочери! Даже его беззаботные советники и те, услышав о таком условии, призадумались. В конце концов отправили для переговоров его молодую жену, которая добилась того, что копи были сданы только на два года. Флорентинцы усиленно кланялись. Отсчитали деньги, взяли документы. Ускользнули – серые, подобные теням, невзрачные, очень похожие друг на друга.

Господину фон Шенна Маргарита сказала:

– Вы верите, что Крэтиен де Лаферт мог дурно говорить обо мне? Скажите честно, господин фон Шенна, верите вы, что и он смеется вместе с другими над моим безобразием?

Якоб фон Шенна собственными ушами слышал, как юноша Крэтиен, над которым товарищи издевались, называя его рыцарем самой безобразной дамы всего христианского мира, сначала отмалчивался, затем не выдержал и превзошел товарищей в глумлениях над Маргаритой. Якоб фон Шенна увидел большие выразительные глаза девочки, устремленные на него с настойчивым вопросом.

– Не знаю, принцесса Маргарита, – ответил он. – Я недостаточно знаю молодого Крэтиена. Но считаю маловероятным, чтобы он дурно говорил о вас. – И он положил свою большую тонкую бессильную руку ей на голову, словно ребенку, и она охотно допустила на сей раз, чтобы он обходился с ней как с ребенком.

В замке Ценоберг король Иоганн торговался с тирольскими баронами. Как опекун своего малолетнего сына, он уже сейчас требовал присяги на случай смерти Генриха. В принципе эти господа были согласны, но желали получить взамен подтверждение своих привилегий, гарантию, что Люксембуржец не посадит на ответственные места иноземцев. Помимо того, каждый завуалированно или прямо хотел получить деньги, земельные угодья, торговые монополии, пошлины.

На обещания и гарантии Иоганн не скупился. Он готов был ставить свою подпись и печать на чем угодно. В Богемии он набрался опыта: знал, что в конечном счете все это – вопрос власти. Добудет он денег и солдат, так посадит на шею этим наглым горцам наместниками французов, бургундцев, прирейнцев. Не добудет ни капитала, ни армии – что ж, придется, с помощью Божьей, сдержать обещание. А пока что его нотариусы писали до мозолей на пальцах: «Мы, Иоганн, Божьей милостью король Богемский и Польский, маркграф Моравский, граф Люксембургский, сим заявляем и доводим до всеобщего сведения и письменно подтверждаем за надлежащей печатью…» С деньгами Иоганн был поосторожнее. Он хоть давал понять этим жадным, ненасытно торгующимся господам, что видит их насквозь, а в конце концов по-рыцарски щедро и презрительно швырял им требуемое. Деньги чистоганом – нет, их у него не водилось, но долгосрочные векселя – да! Пришлось и доброму королю Генриху с грустью убедиться в том, что не скоро он получит свои сорок тысяч марок веронским серебром. Добродушно, фамильярно, удалым жестом обнял его Люксембуржец за плечи, уступил ему не задумываясь судебные доходы Куфштейна и Китцбюгеля – их он получил от своего зятя, герцога Нижней Баварии, которому заложил взамен что-то другое, – надавал обещаний на весну, похвалил его длинные модные башмаки, а также красивую, ядреную особу, с которой танцевал Генрих. Ну разве после этого заговоришь о финансах!

Вечером король Иоганн играл в кости с каринтскими и тирольскими баронами. Он ставил чудовищные суммы. В конце концов никто уже не мог противостоять ему, кроме бургграфа Фолькмара, с его бычьей шеей. Люксембуржец ненавидел этого грузного, грубого человека, посрамившего его во время турнира. Он так повысил ставку, что даже король Генрих затаил дыхание. Проиграл. Заявил небрежно, через плечо, что проигрыш за ним. Бургграф что-то прорычал, стал угрожать. Иоганн отпарировал, сверкнув гибкой ядовитой остротой.

Как ни странно, но хотя в Богемии и начались волнения, Иоганн туда не вернулся. Страна облегченно вздохнула. Она содрогалась, когда он приезжал. Его пребывание всегда было кратким, и стремился он к одному: выжимать деньги. Хорошо, что он не едет.

Да, он остался в Тироле. Направился во владения епископа Триентского. Праздно сидел там, светлый государь, первый среди рыцарей христианского мира, что-то подстерегая, словно поблескивая сквозь загадочный туман; ни один человек не знал, что у него на уме.

Епископу Генриху Триентскому гость этот был весьма в тягость. До какой степени можно потворствовать ему, не рискуя раздражить папу или императора? И всегда вокруг этого богемского короля какой-то смутительный полумрак. Куда ни приедет – начинается бешеная сумятица. Курьеры всех европейских дворов гоняются за ним и не находят, ибо король редко остается подолгу на одном месте: так и носит его по свету, точно текучую воду. И неизвестно куда, как, зачем. Ах, ну что бы ему, проклятому, вернуться в свою страну! Так нет, пусть она пропадает! Ее вот он не любит, эту хмурую, туманную страну. И уж конечно, предпочитает ей более солнечный Запад, Рейн, свое графство Люксембург, Париж.

Епископ, крупный, плотный человек, с резко очерченным смуглым итальянским лицом, сидел, озабоченный, в своем замке Бонконсиль, изливался другу, аббату Виктрингскому, ласковому, рассудительному. Оба духовных отца изрядно бранили Иоганна. Язычник он! Иеровоам! Безжалостно облагает поборами свои церкви и монастыри! Не остановился даже перед могилой Альберта Святого, приказал обшарить и ее в поисках сокровищ! Осквернитель церквей! Ирод! «Время придет – и восстанет из праха нашего мститель!» – процитировал ученый аббат древнего классика.

Да, это за много лет самый опасный, самый обременительный гость. Помазанник Божий, но – епископ заявил напрямик – негодяй и преступник. Если бы не корона, его бы уже сто раз повесили. Нечисто играет. Аббат подтвердил: он только что опять сплутовал в Инсбруке. Самый неисправный должник и отчаянный мот нашего века. А тут еще эта предосудительная близость с обеими богемскими королевами. Правильно сделали два года назад в Праге. Он затеял тогда большой турнир, начались грандиозные приготовления, дома на рыночной площади были снесены, чтобы очистить место для палаток и трибун, а затем вместо двух тысяч приглашенных, вместо императора, короля, князей, вельмож явились только семь паршивых подозрительных рыцарей и один генуэзский банкир.

К сожалению, в данное время с ним так не поступишь. Вот в чем беда. Его слава и репутация изменчивы, как луна. Еще совсем недавно его чурались, точно прокаженного, а нынче уж превозносят как героя, как светоч христианского мира, и даже его нищей, ограбленной Богемией овладело ослепление, когда он возвратился после своих блистательных побед.

Настойчиво предостерегал аббат епископа, чтобы тот ни в коем случае не связывался с Люксембуржцем. Вся его политика в конечном счете бесцельная потеха.

Волны, блистая, мерцая, усталого путника манят;Бросься доверчиво в них – тут же затянут на дно, —

процитировал он. Благодушно, с присущим поклоннику литературы пристрастием к анализу разбирал он Люксембуржца и его поведение: Иоганн, при всей своей утонченной рыцарственности, не довольствуется тем, чтобы отыскивать в лесной чаще великанов и закованных в броню людей. Он предпочитает гораздо более пестрые приключения в мире политики. Не успех влечет его, влечет опасная жажда беспорядка, хаоса. Где бы в оголтелой Европе ни начиналась свара – вражда ли между императором и папой или между королем и претендентом на корону, между Францией и Англией, между ломбардскими городами, между маврами и кастильцами, – нигде без Люксембуржца не обойдется. Затевать союзы и соглашения, сватать, устанавливать связи и разрывать их, вести войну и заключать мир, быть всегда в гуще свалки, наживать врагов, друзей, захватывать солдат, страны, отдавать их…

– Только не деньги, – вздохнул епископ.

Аббат закончил, любуясь изяществом своего красноречия: от этого гениального прожектера не укроется ни одна отдаленнейшая возможность, он покушается на весь Запад, ко всему протягивает руки, захватывает, роняет. В то время как его Богемия хиреет, он заглатывает все новые привилегии, страны, города, разбросанные за всеми рубежами, чудовищно раздувается. Степенный ласковый аббат выпрямился, заговорил, словно с церковной кафедры:

– Но как бы этот господин Иоганн ни носился по свету, смеющийся, расфранченный, всегда без денег, всюду нарушая клятвы, всюду чаруя пылкой победоносной любезностью, – все же и ему положен предел. Его деяния не принесут плодов, они безумны, в них нет Бога. Иногда Богемец представляется мне куклой, призраком. «Мера присуща всему, и всему существует граница», – процитировал он древнего писателя.

Епископ тоже так думал. Но до тех пор может пройти еще немало времени. Пока, во всяком случае, Бог не положил предела Богемцу, и он, бедный епископ, заполучил его на свою шею. Речистый аббат не знал, что еще прибавить, и оба прелата молча стали смотреть в окно на рыжую тучную землю, на смелые очертания коричневато-фиолетовых гор, отягощенных плодами, созревавшими в садах и виноградниках.

Нет, пока Богемцу не был положен предел. Напротив: Иоганн сидел в солнечном Триенте весело и крепко, развалясь, потягиваясь. Предоставлял мягким ветрам южной осени играть его длинными волосами и красивой пышной бородой. Любезничал с тирольскими дамами – немками и итальянками. По всей Ломбардии разносилась весть, по богатым, могущественным городам, по замкам непомерно гордых баронов: Иоганн Богемский здесь, король Иоганн, сын Генриха Седьмого, римского императора, Иоганн, рыцарь из рыцарей Запада, звезда гибеллинов[174]. Бургундские, богемские, рейнские рыцари и военачальники в эту чудесную благословенную осень перевалили со своими отрядами через Бреннер. Из Мюнхена недоверчиво косился на все это император Людвиг. В Авиньоне[175] забеспокоился папа Иоанн XXII. И снова весь Запад взирал на лучезарного, непостижимого причудника.

Главари партий и дворяне из долины По наперебой старались привлечь его на свою сторону, засылали к нему послов, подарки. От Мастино делла Скала и его брата, властителей Вероны, пришли две великолепные арабские лошади. Но Брешия предложила ему через своего викария Фредерико дель Кастельбарко не только коней – она предложила ему себя в пожизненное владение. Альдригетто из Лицианы приказал выдать четыре тысячи марок веронским серебром казначею Иоганна, просил короля, под защитой которого находились Тоскана и Ломбардия, отдать ему в ленное владение брешианское побережье озера Гарда. Очутился здесь вдруг и мессере Артезе из Флоренции, банкир, серый, невзрачный, подобный тени, с двумя братьями, очень на него похожими, и с очень большими деньгами.

И тогда, без особых предупреждений, втихомолку, Иоганн тронулся в путь. Его сопровождали лишь несколько тысяч всадников. Но все – великолепно вооруженные, отборные воины. Сверкая, прошумела светлая рать по сытой, зрелой горной стране. Стояла сладостная, сочная, солнечная осень. Огромные грозди, тугие плоды. С фиолетовых смугловатых гор серебристый стальной поток изливался на Ломбардскую равнину. Словно невеста, стлалась она под ноги пришельцам. Бергамо, Павия, Кремона отдались ему без единого взмаха меча. Знамена, колокола; представители власти на коленях подносят ключи от городов. Славные бароны смиренно умоляют о подтверждении их ленных прав. Новара, Верчелли, Модена, Реджо заняты его рыцарями. Торжественный въезд. С балконов пестрых домов разряженные женщины смотрят во все глаза на победителя, который не в трудах, поту и пыли завоевывает эту огромную обильную страну, но празднично, словно танцуя. Император, крайне встревоженный, отправляет особых послов, сначала бургграфа Нюрнбергского, затем графа Нейфенского, выяснить, чего, собственно, ищет Богемец в Италии. Иоганн невинно ответствует: он-де не замышляет никакого зла против Людвига, то, что он берет, он берет для империи; он желал бы только посетить могилы своих родителей – римского императора Генриха Седьмого, чья могила в Пизе, и матери, чья могила в Генуе, – и, если возможно, перевезти их останки на родину. В то время как на Рождество все колокола в Мюнхене молчали под папским интердиктом, а император Людвиг в дворцовой часовне, воздев обнаженный меч как защитник всего христианского мира, перед небольшой свитой читал рождественские Евангелия, состоялся блистательный въезд Иоганна в Брешию. Прибыл ли он ради императора? Или папы? Или же только ради самого себя? Никто этого не знает. Знает ли он сам? Он называет себя наследником императора, миротворцем. Гонзаги в Мантуе, Висконти в Милане склоняются перед ним. Все Ломбардское королевство само падает ему в руки, как плод, сорванный с ветки.

Его резиденция – на обоих берегах реки По; ни один римский император не держал столь пышного двора. Он заставляет присягать себе все страны – от Адриатики до Лигурии, улыбается непроницаемо, сыто, загадочно. Был ли у него твердый план, когда он спускался на равнину? Ныне он могущественнейший властитель христианского мира. Владеет землями вверх и вниз по Рейну, и в большей части самой Франции ему принадлежат и земля, и власть. Владеет Богемией, Моравией, Силезией, забрался вглубь Польши. Владеет Нижней Баварией через дочь, Каринтией, Крайной и Тиролем – через сына. Охватил, словно тисками, Виттельсбаха, окружил кольцом Габсбурга. Владеет теперь богатым, пленительным королевством Северной Италии. Потягивается. Дышит полной грудью. Устраивает празднества. Привлекает к своему двору красивейших женщин. Временами – невзрачный, подобный тени, появляется вместе с братьями и флорентинец мессере Артезе, ждет на почтительном расстоянии, скромно, усердно кланяется.

Девочка Маргарита росла в замках Ценоберг, Гриз, Тироль. Училась охотно и много. Расспрашивала рассудительного, речистого и ласкового аббата Иоанна Виктрингского обо всем, что видела и слышала: почему, как. У аббатис Штамского и Зонненбергского монастырей училась теологии. Пышность, торжественная стройность литургии вызывали в ней восхищение. Она бегло говорила и писала по-латыни и по-итальянски. Пламенно интересовалась вопросами политики и экономики. Внимательно слушала лекции ученого аббата по истории и в то время, как другие, скучая, посмеивались над его отвлеченными политическими теориями, она, бывало, не наслушается его. Обстоятельно знакомилась через многочисленных иноземных гостей отца с жизнью других стран и дворов. Узнав, что Людвиг фон Виттельсбах, Баварец, избранный римским императором – четвертый носящий это имя, – не говорит по-латыни, она насмешливо фыркнула.

Она много путешествовала по стране. В экипаже и в носилках, запряженных лошадьми. Вверх и вниз по горным ущельям, по уступам, мимо плодовых садов. Проезжала, глядя вокруг внимательными, умными глазами, через красочные города Меран, Боцен. Разглядывала горожан, их каменные дома, ратушу, рынок, стены, позорный столб, постоялые дворы, бани, трупы казненных перед городскими воротами. Внезапно, властно входила в крестьянские хижины, в шалаши виноградарей.

Добродушный король Генрих мало интересовался ею. Пусть делает, что ей вздумается. Иногда с нежностью осведомлялся, достаточно ли у нее платьев, не нужны ли ей еще украшения, лошади, слуги. Самое большее – спрашивал ее мнения о новом фландрском поваре или о том, идет ли ему только что сшитый генуэзский плащ. Он был поглощен вопросами моды, пожертвованиями в монастыри, пирами, приемами, турнирами, женщинами. Правда, когда она беседовала с его секретарем, рассудительным аббатом Виктрингским, он посматривал на нее растроганно, говорил Беатрисе, ее мачехе, говорил своим гостям:

– Милая девочка! Что за умница!

От монахинь Маргарита научилась петь, и было удивительно, как из-под этого приплюснутого широкого носа, из этого по-обезьяньи выпяченного рта может литься такой красивый, теплый, выразительный голос. Принцесса Маргарита обычно не стеснялась выказать свои познания и говорила не робея, но она почти никогда не пела при посторонних. Вечерами, под плодовыми деревьями, пела она свои песни, замысловатые – из Италии, из Прованса, и простые, немецкие, как их пел вокруг нее народ. И даже когда она бывала одна, она вдруг обрывала пенье. Ведь ее могли услышать гномы. Гномы жили во всех пещерах. Они пили и ели, играли и танцевали с людьми. Но незримо. Только владетельный государь может их увидеть, если он по праву господствует над страной, где они в данное время пребывают. Ее отец видел гномов, а также бриксенский епископ, в чьи владения они иногда заходили. Якоб фон Шенна рассказывал ей подробно о гномах. Они пишут письма, у них есть государство, законы и правитель, они исповедуют католическую веру, тайно проникают в жилища человека, благосклонны к нему. Они носят при себе драгоценные камни, с помощью которых могут становиться невидимыми. Она спросила господина фон Шенна, зачем они делают себя невидимыми. Господин фон Шенна уклонился от ответа. Случайно, от служанки, узнала она причину. Оттого, что они стыдятся своего безобразия. Ее бледное лицо стало мертвенно-белым. Она судорожно глотнула.

Тщательно и заботливо холила она свое тело. Каждый день принимала паровую ванну, мылась настоем из отрубей, французским мылом. Она завертывала зубной порошок в баранью шерсть перед тем, как чистить свои большие, косо торчащие вперед зубы. Она втирала в кожу масло из винного камня, пользовалась румянами из сандалового дерева и белилами из растертых в порошок почек цикламена. На ночь надевала восковую маску, чтобы улучшить нечистый цвет кожи. Педантично, не щадя себя, подчинялась она всем новейшим прихотям моды.

Но когда она замечала, что любую ядреную чумазую крестьянку мужчины провожают взглядом, а ее – никогда, она сразу переставала думать обо всем этом, набрасывалась с лихорадочным усердием на ученье и политику. В сотый раз взвешивала и сравнивала власть, возможности, сферу влияния Габсбургов, Виттельсбахов, Люксембургов, ибо Габсбурги, Люксембурги, Виттельсбахи не были для нее отвлеченными политическими понятиями. Люди, носившие эти имена, их знамена, их страны, геральдические звери на их гербах, их горы, реки, церкви слагались для нее в цельные и многозначительные образы. Альбрехт Габсбургский был, например, чертовски умен, энергичен, озлоблен, но он хромал. С ним хромали и его земли, Дунай, город Вена, лапа его геральдического льва. Король Иоганн, Люксембуржец, не только галантный, видавший виды, светский человек: Тоскана и Ломбардия – это его ноги, Рейн и Эльба – его артерии, солнечный Люксембург – его сердце. А Баварию она не могла себе представить без длинного задумчивого носа императора Людвига и без его громадных, странно мертвенных голубых глаз. Когда эти три государя, выслеживая, подкрадывались друг к другу, договаривались, воевали, в их лице воевал и насмехался над собой весь мир, а в облаках геральдические звери их знамен вели между собой жестокую мистическую борьбу.

Своего супруга – принца Иоганна – она видала не очень часто. Рослый и долговязый, он казался все же не по летам отсталым. Его худое, почти красивое лицо становилось все грубее, тупее, а из-за маленьких глубоко сидящих глазок – все злей. Он ненавидел книги, едва умел писать. Любил физические упражнения. Дрался с мальчиками, с сыновьями слуг, предпочитал их своим товарищам из дворян, охотился, ездил верхом. Ставил птицам силки, был искусен в соколиной охоте, ловил дичь капканами. Мучил животных. Над крестьянами шутил злые шутки. Один крестьянский парень, не знавший принца в лицо, поколотил его. Был пойман, посажен в колодки, бит плетьми. Принц жадно смотрел на это, подзадоривал палачей.

Маргариту он высмеивал за ее нелепую поповскую ученость, при случае вырывал у нее ее рукописи, трепал прическу. Она терпела. Необходимо ведь, чтобы ее мужем был Люксембуржец. С его неотесанностью приходилось мириться. Но в ее сердце безмолвно росли гнев и презрение. И Крэтиен де Лаферт, адъютант и паж принца, желал своему молодому господину провалиться на самое дно преисподней. Маргарита видела стройного юношу крайне редко. Мало обращала на него внимания. Ласковый, речистый скептик аббат Виктрингский, который все пересуживал, иной раз дразнил ее этим юношей. Она, против обыкновения, резко парировала его намеки.

Охотнее всего бывала она в обществе Якоба фон Шенна. Этот еще молодой, худощавый, сутулый человек, с тонким, старообразным лицом неизменно бывал рад встрече с ней. Девочке минуло четырнадцать лет, ему было около тридцати. Но между ним и ею существовала какая-то радовавшая обоих связь. То, что он делал и говорил, казалось, выношено ею. Его внутренний мир был ей родным. Между нею и другими людьми царил холод. Они смеялись над ней, смотрели на нее с отвращением, в лучшем случае – с жалостью, так как она была безобразна. Но она была принцессой, и они делали это тайком. Однако она отлично видела и впотьмах: о, у нее были зоркие глаза, и она знала, как люди к ней относятся. От фон Шенна к ней шло душевное тепло и дружелюбие, его большие мягкие руки, его умные благожелательные серые глаза, все его существо выражало уважение к ней, сердечность, чувство товарищества.

Якоб фон Шенна был богаче и могущественнее своих братьев Эстлейна и Петермана. Ему принадлежало семь крепких замков, обширные виноградники, доходы с десяти судебных округов, привилегии, пошлины и деньги. Обычно он говорил о своих владениях пренебрежительно и с некоторой иронией. Но был привязан к ним, ласково гладил листву своих лоз и озаренные солнцем камни своих замков. Ведь это были его лозы, его замки. Пусть собственность и вес в обществе сами по себе презренны; но, увы, люди, как правило, отравляют жизнь тому, кто этих двух вещей не имеет. Частенько говорил он девочке о том, что тирольские и каринтские дворяне бессовестно грабят доброго короля Генриха. К сожалению, ему тоже приходится в этом участвовать, иначе его долю просто захватит другой, менее достойный. Поэтому грабил и он, скептически, с хладнокровной жалостью, сердечно сочувствуя ощипанному королевскому величеству.

В этой нагорной стране его замки были красивее и содержались лучше прочих. Замки остальных дворян строились только с расчетом на прочность и безопасность; внутри же были неуютны, комнаты – тесные, сырые, темные, душные, всюду воняло конюшней. Его же замки, и прежде всего любимые резиденции – Шенна и Рункельштейн, были светлы и полны солнца. Их строили итальянские архитекторы: покои были полны красивых вещей, ковров, пышной утвари. В то время как в замках других баронов стены были кое-как выбелены и самое большее в часовнях украшены изображениями святых, его залы немецкие и итальянские мастера расписали фресками. Даже наружные стены замков фон Шенна покрывала живопись. Яркий и светлый, шагал там Рыцарь со львом, Тристан плыл на своем корабле, развертывались приключения Гареля из Цветущей долины[176].

Господин фон Шенна весьма любил стихи, в которых повествовалось об этих приключениях. Маргарите они были чужды. Она понимала красоту латинских стихов, которые речистый аббат Виктрингский любил цитировать, понимала Горация, «Энеиду». Там был смысл, закон, благородство, строгая связь. Эти же немецкие стихи казались ей дичью, не лучше дурацких выдумок ее придворных карликов и шутов. Разве достойно серьезного человека рассказывать в витиеватых выражениях о том, чего никогда не было и не будет? Господин фон Шенна пытался объяснить ей, что эти люди, Тристан, Парцифаль и Кримгильда, оживали и становились действительностью для каждого, кто о них читал и проникался их судьбой. Но Маргарита не хотела их признать. Эти истории продолжали оставаться для нее причудливыми, отталкивающими измышлениями; она не могла постичь, как умный, серьезный человек может восхищаться подобным враньем и вздором.

Императора крайне тревожили быстрые успехи Иоганна в Италии. Да и старший Габсбург, хромой, умный, озлобленный Альбрехт, тоже смотрел со все растущей, скрежещущей злобой на то, как возникало из небытия сияющее Ломбардское королевство Иоганна. Что это? Неужели легкомысленный ветрогон Люксембуржец дерзким ходом оттеснит от власти их, серьезных, уравновешенных государей, возвысится над ними? И они перемигивались, медлительный тяжелодум Баварец и цепкий, озлобленный Габсбург. Они всегда ненавидели друг друга. Но коль скоро третий вознамерился их обогнать, они объединились против него. Украдкой встретились они – Людвиг, высокий, длинноносый, с массивной шеей и выкаченными голубыми глазами, и Альбрехт, хромой, с поджатым ртом. Обнюхали друг друга, кивнули, сговорились.

Порешили, что южное королевство должно быть у Люксембуржца отнято. В случае смерти короля Генриха Каринтия отойдет к Габсбургам, Тироль – к Виттельсбахам. Император Людвиг, с той же торжественностью, с какой год назад закрепил право наследовать Каринтию за Люксембургами, теперь обещал ее Габсбургам. Что касается Ломбардии, то они условились совместно напасть на Люксембуржца. Император предложил своим пфальцским кузенам потревожить Иоганна в его рейнских владениях, призвал к тому же своего зятя из Мейссена и своих сыновей – Людвига Бранденбуржца и Стефана. Герцог Австрийский с королями Венгерским и Польским должны были напасть на Моравию.

Тем временем Люксембуржец царственно правил Тосканой в разгар ее весны. Он пригласил к себе сыновей: старшего – Карла, младшего – Иоганна. Иоганну не захотелось ехать. Маргарита вызвалась заменить его. Она ехала с небольшой свитой, предводителем которой был Крэтиен де Лаферт, навстречу ломбардскому марту. По берегам насыщенных блеском озер, по склонам, серебрившимся оливками, мимо тенистых апельсинных и лимонных рощ. Всюду поля нарциссов. Легкое розовое цветенье миндаля. Пестрые, шумные города, дворцы, быстрые, голосистые люди. Поблизости от города, служившего резиденцией епископу Аквилейскому, почетным фогтом которого был ее отец, открылось море – покачивались отважные корабли, манила даль, бесконечная, сулящая необычное…

Лучезарный триумф Иоганна. Его празднества под открытым небом, радостные, сказочные. Нарядные, цветущие, недоступно гордые женщины. Она чувствовала, что очень одинока и убога, держалась в стороне от молодых женщин, показывалась лишь в обществе старух, лишенных привлекательности. Но и эти, видимо, ее презирали, в лучшем случае – жалели. Правда, теперь они увяли и иссохли, но некогда цвели и они. Она же в пору своего расцвета – обделена, лишена всякой прелести. Под этим небом еще меньшую цену имело то, что она благороднейшей крови, умна и учена. Под этим небом было видно только одно, только это: что она безобразна.

Но она не была малодушна, не пряталась, глотала всю горечь подобных открытий. Появлялась за столом, в ложе на турнирах, на танцах. Замечала, как при виде прекрасного Крэтиена, следовавшего за ней, губы женщин приоткрываются, взгляд становится ярким, зовущим; как этот взгляд затем пренебрежительно, насмешливо скользит по ней самой, по обезьяньему выпяченному рту, по дряблой противной коже. Но она не отвращала свое лицо от подобной насмешки. В ее взоре, встречавшем иронические взгляды, был холод и такое всезнание, что нередко люди смущенно, почти пристыженные, опускали глаза.

В Брешии Маргарита впервые встретилась с принцем Карлом, старшим сыном Иоганна. Шестнадцатилетний юноша казался совсем взрослым. В Богемии он уже не раз самостоятельно решал вопросы управления; он владел собой, хорошо держался. Пусть блеск отца не ослепляет его, внушала ему мать. Спокойными карими глазами Карл посмотрел на Маргариту, увидел, что она безобразна и умна. С ней можно было говорить. И вот, в то время как Иоганн во дворце сеньории танцевал в первой паре с красавицей Джудиттой дель Кастельбарко и горели праздничные свечи – столь огромные, что их едва могли поднять три человека, – среди музыки, знамен, серебряных рыцарей, подобострастных подданных, оба подростка, сын короля и невестка короля, беседовали трезво и деловито о влиянии ломбардских событий на суверенитет епископа Триентского, о трудностях финансового положения.

До июня продолжалась праздничная власть Иоганна над Италией. Невзирая на все свое критическое отношение к нему, Маргарита не могла не поддаться действию театральности и блеска этого сплошного триумфального шествия. Затем вести из Германии и Богемии стали настолько угрожающими, что Иоганн, оставив заместителем своего сына Карла, вдруг отбыл, бросился в Богемию. А за его спиной немедленно рухнула и его бутафорская власть над Италией. Широко раскрыв испуганные глаза, смотрела Маргарита на то, как ломбардские рыцари, едва король уехал, словно очнулись от хмеля, объединились, стакнулись с Робертом Апулейским и, несмотря на храброе и искусное сопротивление принца Карла, в две-три недели выгнали Люксембургов из страны. Разбитые, опозоренные, унылые, потные, бежали серебряные рыцари из Ломбардии, в которой кипело знойное лето. Иоганн уже во время катастрофы, наспех и отчаянно торгуясь, ухитрился еще заложить некоторым немецким дворянам итальянские города, которых он давно лишился. Но этого хватило, чтобы покрыть лишь малую часть тех чудовищных сумм, которые ему стоил тосканский поход. И еще много лет спустя в Париже, в Праге, в Трире, где ему приходилось жить, появлялся, подобно тени, невзрачный мессере Артезе со своими двумя братьями и, усердно кланяясь, предъявлял закладные и векселя, эти единственные остатки Ломбардского королевства.

Как ни странно, но итальянская авантюра Иоганна именно из-за своей неудачи приобрела в глазах Маргариты особую яркость и значение. Теперь эта авантюра кончена и завершена, теперь она стала былью, стала историей. Даже стихи господина фон Шенна, его неправдоподобные легенды казались Маргарите уже более реальными, живыми. Деяния короля Иоганна в Ломбардии напоминали эти небылицы. И все же это было действительностью. Маргарита видела все собственными глазами.

Главное – сохранить ясность мысли. Если смотреть на дело спокойно и трезво, то Иоганн потерпел крушение из-за недостатка денег. Деньги, правда, не всё; тем не менее сила их огромна. Жаль, что ее отец понимает это столь же мало, как и ее свекор. Она часто беседовала об этом с Иоанном Виктрингским. Вот папа – совсем другое дело. Иоанн XXII, этот древний старец в обличье гнома, сидел в своем дворце в Авиньоне и копил деньги. Копил монеты, слитки, серебро, золото, векселя, закладные. Ох и следил же он, не спуская глаз, чтобы каждый аккуратно вносил десятину и сборы. Едва какой-нибудь епископ опоздает, как папа сейчас же грозит ему отлучением. Бедный епископ Генрих Триентский! Что дала ему ревностная борьба в защиту законного папы! Он не смог уплатить те шестьсот сорок дукатов, которые с него требовал Авиньон, и папа метнул в него молнию отлучения! А как искусно папа умел распределять высшие церковные должности! Каждый новый епископ обязан был внести в курию все свои доходы за целый год. Если же какой-нибудь епископ умирал, то папа не сажал на его место нового прелата, нет, он назначал кого-нибудь из уже имевших епископство, так что со смертью каждого епископа освобождался ряд папских ленов. Поэтому среди высших иерархов происходило постоянное перемещение: они приходили и уходили, точно на постоялом дворе. А святой престол собирал жирные аннаты. «Оборот! Оборот! Оборот!» – твердил папа и его кассиры. Да, папа Иоанн знал в этом толк. Немудрено, ведь он был родом из Кагора, города банкиров и биржевиков. Бо`льшая часть западноевропейского золота текла в его кассы. Папа был влюблен в деньги; он не в силах был заставить себя опять пустить их в дело. А мог бы с их помощью снова завоевать Рим и Италию. Однако он был слишком привержен к деньгам, не способен с ними расстаться. Он сидел в своем Авиньоне, этот древний старец, точно гном над сокровищами, разглаживал векселя и закладные, перебирал золото, и оно струилось между его высохшими гномьими пальцами.

Но если умному, энергичному папе вредила в политике его жадность, то дипломатия императора, а также Люксембуржца и Каринтийца страдала от их финансового легкомыслия. Внимательно слушала Маргарита, когда аббат объяснял ей, сколь крепко построил ее дед, Мейнгард, свое денежное хозяйство. Горестно, нахмурив лоб, следила она за тем, как у ее добродушного отца доходы растекались между пальцев и он, чтобы спасти от гибели один заклад, всегда жертвовал более крупными и ценными.

Ее мачеха, бледная робкая Беатриса Савойская, тоже страдала при виде безрассудной и расточительной финансовой политики короля Генриха. Практичные родители приучили ее к бережливому ведению хозяйства, и хотя она робко и скромно держалась в тени, но в конце концов не стерпела и стала пилить его за мотовство. Она была болезненна. С унылой и слезливой покорностью король Генрих убеждался, что ему и от нее нечего ждать наследника. Она же не теряла надежды. Экономила, копила, заставляла мужа дарить ей право сбора налогов и пошлин, ценой упорной борьбы добилась даже того, что после выплаты долга мессере Артезе из Флоренции доход с соляных копей в Галле был передан ей. Постепенно стала черствой, жадной, скупой, и все для сына, которого больше никто уже не ждал, кроме нее.

Она нередко советовалась с Маргаритой, как поправить то тут, то там расстроенные финансы. Хотя Маргарита и сочувствовала таким попыткам, но мачеха вызывала в ней отвращение. Какая она бесцветная, какая нецарственная, пропыленная и высохшая, несмотря на свою молодость! Маргарита не хотела сознаться самой себе, что не в этом главная причина ее неприязни к мачехе. Та относилась к ней кротко и ласково, чувствовала родственность их судеб. У нее нет сына, а падчерица, бедняжка, так безобразна! Обеих, в их женской сущности, Бог обидел и обделил. Но Маргарита не хотела сблизиться с ней, не отвечала на пожатие ласковой руки. Ведь Беатриса стояла между нею и властью. А что оставалось ей, уроду, кроме надежды на власть? Если Беатриса все же родит сына, исчезнет и последнее.

Король Генрих принимал опеку жены с улыбкой и добродушной воркотней. Только в одном он не терпел никакого вмешательства, да Беатриса на это никогда и не отважилась бы: его щедрость по отношению к многочисленным нравившимся ему женщинам и к их детям не имела границ.

Так же, как он лелеял своих незаконных братьев Альбрехта фон Камиан и Генриха фон Эшенло, окружал их почетом и щедро одаривал титулами и землями, так же растил он по своим замкам и поместьям собственных внебрачных детей. Он был слишком добродушен, чтобы упрекать Беатрису. Все же приятно было сознавать: не его вина, что у него нет наследника; просто невезенье, несчастная звезда. И старый прожигатель жизни с гордостью и удовлетворением проходил через белокурую и темноволосую толпу своих ребят. Он растроганно ласкал их: «У этой мои глаза! А у того мой нос!» О большом мальчике: «У него точь-в-точь моя походка! Он будет брать призы на турнирах!» Крошечного малыша, который еще и на человека-то не был похож, он подбрасывал, восклицая: «Ну вылитый я!» И он баловал детей, дарил им игрушки, сласти, а также луга, леса, замки.

Маргарита относилась дружелюбно к своим побочным братьям и сестрам. Больше всего любила она почти взрослого Альбрехта; король Генрих посвятил его в рыцари и отдал в лен суд в Андрионе. Этот белокурый юноша унаследовал добродушие отца, к тому же в его манере держаться была какая-то крепкая, жизнерадостная уверенность, мягкая, ровная веселость. И никогда ни тени насмешки над Маргаритой. Сам он не чувствовал никакого влечения к книгам и теориям и искренне восхищался ее разумностью и ученостью. Она была благодарна ему за то, что он уважал ее, невзирая на безобразие.

Женщин, с которыми она встречалась, – все новые, где бы отец ни находился, – Маргарита рассматривала очень внимательно. Это были женщины всех сословий, всех темпераментов, немки и итальянки; одни, легко шурша, будто проскальзывали по коридорам, другие проходили, ступая тяжело и лениво; словно звонкие колокольчики смеялись одни, другие говорили низкими тягучими голосами; но все, встретившись с принцессой, робели, смущались, точно замыкаясь в какой-то черствой неприязненной жалости. Ах, если б иметь право жить, как они, так же легко и небрежно! Ей это не было позволено, она безобразна, и она – принцесса. Она должна быть строга к себе. Она не имеет права прошуршать, словно ящерица, она должна идти своей крутой и трудной дорогой, прямо и не останавливаясь, словно разубранное вьючное животное, тяжело нагруженное драгоценностями и сокровищами, предназначенными какому-то могущественному властелину.

Она много размышляла над этим. Говорила с аббатом Виктрингским. Или ее безобразие – кара Божья? Чего хочет Бог от нее? Аббат процитировал Ансельма: «Вечно меняются вещи быстрей мимолетного часа: тщетно к земной красоте, преходящей и тленной, стремиться». Увидев, что подобное утешение не действует, он спросил ее: предпочла бы она родиться в ничтожестве, дочерью крестьянина, но нравиться мужчинам? «Нет, – поспешила она ответить, – нет! Нет! Не это!» Но, оставшись одна, она воскликнула: «Да, да, да! Лучше целый день навоз возить и быть красивой, чем жить в замке, но с таким ртом, с такими зубами, с такой кожей!»

Она говорила с настоятельницей монастыря Фрауенхимзее. Маргарита приехала туда навестить свою болезненную младшую сестру, калеку Адельгейду. И вот Маргарита сидела с утонченной, увядшей, кроткой аббатисой на крошечном островке.

– Моя мать не была красавицей, – сказала девочка, – но она не была и безобразной.

Старуха положила маленькую легкую руку на ее медно-рыжие жесткие волосы.

– Я не стану говорить о Боге и о потустороннем мире, – сказала она, улыбаясь, – где не наружность имеет цену. Но как быстро и здесь, на земле, покрывается морщинами самое гладкое лицо! Еще пятнадцать, ну еще двадцать лет ты сохранила бы его! Я теперь очень довольна, – закончила она, – что никогда не была красива.

Обе женщины смотрели в белесую даль широкого озера, неярко светило солнце, кричали чайки.

В следующем году вдруг слегла ее мачеха Беатриса и не встала. Она никогда не была крепкой, а теперь разочарование оттого, что у нее нет детей, еще больше подорвало ее силы. Уже причастившись, она все-таки успела сказать мужу, чтобы он непременно высек своего придворного портного и выгнал его в шею. Тот обычно утаивает слишком большую часть дорогих тканей, предназначенных для гардероба короля. Да, и еще пусть Генрих закажет себе новый кожаный чехол для парадных доспехов. Затем она предала душу Богу, умерла.

Иоганн и Маргарита стали теперь бесспорными наследниками страны в горах, ибо никто не подозревал о тайном соглашении между Габсбургами и Виттельсбахами. Даже мальчик Иоганн воодушевился, узнав, что он наследный принц. Он перечислял свои будущие титулы: герцог Каринтии, Герца, Крайны, граф Тирольский, фогт епископств Хур, Бриксен, Триент, Гурк, Аквилея. Рисовал себе удивительные старинные церемонии восшествия на престол в Каринтии, они очень привлекали его. Как государь в крестьянской одежде приходит и сгоняет свободного крестьянина с камня, на котором тот сидит. Как он, стоя на камне, размахивает мечом во всех направлениях. Как пьет из крестьянской шляпы свежую воду. И мальчик Иоганн казался себе очень важной особой.

Маргарита, взволнованная смертью мачехи и чувствуя, что от сердца у нее отлегло, так как она теперь бесспорная наследница, как-то встретила Крэтиена де Лаферт. Она заговорила с ним сердечнее, теплее, чем обычно. Она хотела бы – о, как сильно! – услышать от него хоть одно ласковое человеческое слово. Он же церемонно склонялся перед ней, отвечал почтительно, как своей государыне.

После смерти супруги добрый король Генрих стал еще набожнее. Правда, он пил и ел еще обильнее, держал еще больше женщин. Но зато и молился больше, чем раньше, часто исповедовался, всегда казался угнетенным и еще щедрее жертвовал на монастыри и церкви.

В Хурском епископстве находились земли некоего Петера фон Флавон, вассала епископа Хурского. Господин фон Флавон пал еще в молодые годы во время одного из итальянских походов короля Генриха. После него осталась вдова лет тридцати и три дочери. Вопрос о том, должны ли оставленные им поместья наследоваться только по мужской линии или также по женской, оказался спорным. Епископ Иоанн Хурский и его капитул вознамерились отобрать поместья. Госпожа фон Флавон со своими несовершеннолетними детьми пришла искать защиты у короля Генриха. Опустилась перед ним на колени, плакала. Ее добрый молодой храбрый муж! Ведь и погиб-то он, служа королю Генриху! А теперь этот насильник епископ Хурский намерен отнять у нее ее вдовье достояние, повергнуть в нужду и нищету бедных сирот! Три хорошенькие дочки в черных платьях, розовощекие и аппетитные, стояли на коленях рядом с ней, всхлипывали. Добрый король Генрих был очень растроган.

Написал епископу Хурскому. Горячо защищал права госпожи фон Флавон. Епископ написал короткий и обиженный ответ. Не отступил ни на пядь от своих притязаний. Вдова же, которую тем временем гостеприимно приютили в замке Ценоберг, нравилась королю со дня на день все больше. А с епископом дело дошло до резких споров, даже до вражды и насильственных действий. В конце концов король добился для госпожи фон Флавон только очень невыгодного соглашения.

Тем временем дама стала официальной подругой короля. Было бы неудобно ограничиться убогими подачками. Неужели эти бедняжки, чей отец отдал свою жизнь за него, должны расти, точно мелкопоместные барышни? Нет, король Генрих не такой скупердяй. Он предоставил им владения Тауферс и Вельтурнс. Правда, из-за этого пришлось поторговаться с епископом Бриксенским, который объявил свои притязания на эти освободившиеся лены. Но король Генрих уперся. В конце концов выплатил епископу деньгами; даме оставили оба поместья.

Она и ее дочери держались крайне вызывающе. Под защитой короля дама чувствовала себя в безопасности. Это была красивая женщина с очень белой кожей, очень белокурая, крепкая и кругленькая. Она любила посмеяться и неизменно бывала на танцах и турнирах. В ее замках не умолкал праздничный гомон. Она вечно суетилась, во все вмешивалась, с важным видом болтала самый бессмысленный вздор, всюду вносила путаницу. Вдруг ей взбрело в голову перевезти тело супруга в часовню замка Тауферс. Из года в год настойчиво добивалась она своей цели, в конце концов поехала в Ломбардию. Похороненного там на скорую руку покойника отрыли, бросили тело, как было принято, в кипящую воду, чтобы мясо отошло от костей, отправили кости в Тауферс и там торжественно, под громкий плач и причитания дам фон Флавон, похоронили. Не было, однако, уверенности, что это подлинные останки господина фон Флавона.

Три девочки росли, почти не получая воспитания, своевольные и очень избалованные. Они то и дело дрались, из-за каждого пустяка между ними вспыхивали ссоры, иногда презлые. Всякий раз, когда приезжал добрый король, ему приходилось успокаивать их, мирить. Они не слушались матери и, объединившись, нередко бунтовали против нее. Мать жаловалась королю на дочерей, а те – на мать. Потом они так же ни с того ни с сего мирились, шумливо хвастались своей дружной семьей. Девочки носились по своим огромным поместьям, мешали служащим, мучили крестьян, изводили людей и животных.

Все три были очень хорошенькие, белые, гладкие, розовые, пышные. Но самой красивой была средняя, Агнесса фон Флавон: выше ростом, чем сестры, волосы темнее и более блестящие, лицо удлиненное, не такое круглое, нос не такой кукольный, маленький, и очертание губ смелее. Все три сестры отличались крайним тщеславием. Агнесса при всей своей молодости – она была лишь года на два старше принцессы Маргариты – считалась, бесспорно, самой красивой дамой между Эчем и Инном. На всех турнирах рыцари сражались в ее честь; она раздавала призы. Если кто-нибудь принимался славить красоту итальянских дам, немецкие рыцари единодушно восклицали: «Агнесса фон Флавон!» И итальянцы вынуждены были умолкнуть. Мать, прибывшая в Триент по каким-то делам, взяла ее с собой во дворец епископа, и вот толпа, ожидавшая перед дворцом, закричала с воодушевлением: «Ангел сошел на землю! Благослови нас, прекрасный ангел!»

Агнесса знала о своей красоте. Ей казалось вполне естественным, что король, рыцари, народ исполняют каждую ее прихоть. Она считала себя госпожой Тироля.

Король Генрих из добродушного такта старался не допускать встреч между красивыми сестрами и его дочерью Маргаритой. Правда, иной раз этого не удавалось избежать. Агнесса, хоть и соблюдала все требования учтивости, относилась к Маргарите с каким-то насмешливым снисхождением, нестерпимо раздражавшим принцессу. Однажды, когда обе девушки были одни, а при них только Крэтиен де Лаферт и обе уже в течение получаса обменивались колкостями, Агнесса вдруг оказала, прощаясь:

– Проводите меня, господин Крэтиен!

– Господин Крэтиен останется здесь! – сказала Маргарита необычно сухо и жестко. Но когда Агнесса, пожав плечами, с насмешливой и злой улыбкой вышла, поспешила добавить: – Идите, Крэтиен, идите!

Растерянный, смущенный, последовал молодой человек за девицей фон Флавон. Принцесса же, оставшись одна, изменилась в лице, она тяжело дышала, фыркала.

Маргарита сидела однажды с господином фон Шенна над украшенной рисунками рукописью стихов. Бланшфлер была похожа на Агнессу, господин фон Шенна и принцесса рассматривали яркую миниатюру.

– Да, – сказал господин фон Шенна спустя мгновение, – она похожа на Агнессу.

– Она удивительно красива, – сказала Маргарита сдавленным, словно угасшим голосом.

– Но у фрейлейн фон Флавон глаза гораздо глупее, – заметил господин фон Шенна.

– Давайте читать дальше! – сказала Маргарита, и ее голос зазвучал, как прежде, низко, выразительно и тепло.

Король Генрих начал стареть очень рано, дряхлел на глазах. Его руки дрожали, он часто терял дар речи, лепетал. Тоскливый страх перед наказанием на том свете охватывал его. Сколько раз видел он на церковных порталах, на картинах изображение Страшного суда, разверстой преисподней, гнусных чертей, усмехавшихся среди серных паров. Все это теперь придвинулось, пугало своей близостью. Он удвоил благочестивые пожертвования, богато одарил Мариенберг, Штамс, Ротенбух, Бенедиктенбайерн. Но это могло так же мало успокоить его, как утешительные заверения аббата Виктрингского. Для умерщвления плоти он приказал поставить в часовне Ценоберга погребальные носилки и пролежал на них целую долгую зимнюю ночь. Но тут ему явились люди, которых он ограбил, замучил, убил; хоть он и был человеком добродушным, но их все же оказалось слишком много. Затем женщины, с которыми он блудил; их лица улыбались, но когда они отвертывались, видно было, что их спины до самых внутренностей изъедены гнойными червями. Вся часовня наполнилась мерзкими бесами, тянувшими к нему когти. Он стал кричать. Но сам же отдал приказ накрепко запереть часовню и запретил кому-либо находиться поблизости, чтобы остаться до утра наедине со своими грехами и своим раскаянием. Наконец ему стало невтерпеж. Он полез – страх придал ему ловкости – вверх по стене, выпрыгнул в окно. Заполз, стуча зубами, покрытый холодным потом, в свою постель.

С этого дня он начал хиреть. Часто разговаривал с самим собой, кашлял глухо и беспомощно. Маргарита много бывала с ним, но относилась к отцу довольно безучастно. Итак, он умрет. Жаловаться ему не на что, он взял от жизни все, что было можно. Он охотно окружал себя своими детьми, особенно самыми маленькими. Бродил среди этого крошечного народца, среди лепечущих, семенящих на кривых ножках, падающих малышей, там утирал сопливый носишко, тут успокаивал задыхающегося от отчаянного рева розового карапуза. Он брал детей на руки, садился рядом с ними на пол, вздыхая, рассказывал им о своих денежных затруднениях, о церковном покаянии, о высокой политике, а они сосредоточенно и бессмысленно слушали.

Наступил апрель. Небо было лазоревое, воздух полон пыльцы с цветущих миндальных и персиковых деревьев. И тут король почувствовал, что близок его конец. Он приказал отнести себя в часовню Святого Панкратия. Кроткая голубая Дева Мария ободряюще улыбалась ему. Пестрое цветное окно часовни приветливо светилось в ярком солнце. Возле него, тараща глазенки, стояли маленькие дети и кроткий, ласковый аббат Виктрингский. Здесь настигло его последнее кровоизлияние и задушило.

Тело выпотрошили, набальзамировали. Сердце и внутренности надлежало похоронить в замке Тироль, остальное же, позднее, с большими почестями, в княжеском склепе монастыря Святого Иоанна в Штамсе.

Епископ Бриксенский, получив весть о кончине короля Генриха, тотчас отбыл в замок Тироль и, путешествуя даже ночью, услышал на дороге топот многих ног. Он спросил своих людей, не видят ли они чего-нибудь. Они тоже слышали шум, однако ничего не обнаружили. Когда же епископ попристальнее всмотрелся в ночной мрак, он увидел, что это гномы, которые густой толпой поспешно уходили на север. Но так как на пальцах у них были надеты их драгоценные камни, видеть гномов мог только он. Епископ остановил одного и спросил. Тот ответил, что так как добрый король Генрих умер, то они больше не чувствуют себя в безопасности и вынуждены покинуть страну.

В тот же день выехали нарочные, чтобы нести весть о кончине короля во все концы страны. Один – через горы на итальянскую равнину и в Верону. Обрадовались братья делла Скала. Теперь начнется смута в горах! Можно будет опять протянуть руку к северу, отхватить себе кусок. Другой поскакал в Вену. Там вечно зябнущий хромой герцог Альбрехт сидел у камина, небритый, тощий, хворый. Он насторожился, послал за братом, вызвал секретарей, стал диктовать им, забывал поесть, погруженный в планы и работу. Третий поскакал в Мюнхен, к императору Людвигу. Тот посмотрел на курьера большими простодушными глазами, голубевшими над длинным носом, и тут же не замедлил в обстоятельной и достойной речи излить свою скорбь по поводу кончины горячо любимого дяди, а сам, тяжело ворочая мыслями, обдумывал, под каким предлогом всего легче отнять у своей маленькой кузины ее земли.

Маргарита рассматривала себя в зеркале. На обрамлявшей стекло оправе из слоновой кости был вырезан рельеф, изображавший взятие замка богини любви. Ну да, на богиню любви она, Маргарита, ни лицом, ни телом не похожа. Но зато она – герцогиня Каринтская и графиня Тирольская. Так вот, значит, какие бывают герцогини. Она разглядывала себя с горькой усмешкой. Ну-ка, посмотрим! Глаза и лоб еще куда ни шло. Самое худшее – рот, вывернутые обезьяньи губы. Что ж, зато у нее Каринтия. Вялые свисающие щеки – куда это годится! Но разве за них не вознаграждает графство Тироль? А серое, с пятнами лицо? Положите на весы Триент, Бриксен, Хур, Фриуль. Разве оно тогда не станет ровным и чистым? Иоганн, ее супруг, ужасно заважничал. Теперь он государь и властитель. Он в столь приподнятом настроении, что стал почти любезен. Маргарита разглядывала его. В сущности, красивый мальчик. Удлиненное, властное лицо, прекрасные волосы. И глаза его казались ей теперь выразительней, смелее. Он же думал: «Она не красавица, но прекрасны страны, которые она принесла мне». Он сказал ей: «Что, Гретль?» И сердечно поцеловал в безобразные губы. Больше того, он заявил, что ей следует как-нибудь поехать с ним на соколиную охоту.

Затем дети уселись рядом и принялись очень серьезно обсуждать свои первые государственные мероприятия. Положение складывалось нелегкое. Ладить с баронами будет трудновато, те, наверное, попытаются использовать осложнения, связанные с переменой правителя. Мальчик Иоганн напустил на себя важность. Он приберет их к рукам. Он укрощал самых диких коней. Прежде всего необходимо вызвать отца, короля Иоганна; он, вероятно, еще в Париже, на турнире, у своего шурина, французского короля. Затем надо отправить послов к императору, к герцогам Австрийским. Дети вызвали к себе аббата Виктрингского, возложили на него эту миссию, торжественно и все же с притворной небрежностью проставили свои имена под верительной грамотой: Иоганн, Божьей милостью граф Тирольский, и Маргарита, Dei gratia Carinthiae dux, Tyrolis et Goritiae comes et ecclesiarum Aquilensis Tridentinae et Brixensis advocata[177].

Но когда аббат Виктрингский вручил грамоту по назначению, большинство этих стран было его доверителями уже утеряно. В Линце император с хромым Габсбургом обсуждал меры к осуществлению договора, по которому страну в горах надлежало поделить между Габсбургом и Виттельсбахом. Неуклюжий, грузный Баварец старался все забрать себе, не желал выпустить из цепких пальцев ни одной, самой маленькой деревушки. Неотступно, упорно торговался хромой герцог, не скупился на резкости, не уступал. Они сидели, поглощенные картами и списками, смотрели на вздувшийся Дунай, шел дождь, оба навалились на жирный кусок, каждый тащил его к себе. После яростной торговли они наконец столковались: «Каринтия, Крайна, Южный Тироль – Австрийцу, Северный Тироль – Баварцу». В это время прибыл аббат Виктрингский с письмами и поручениями от обоих детей. Очень вежливо приняли его оба государя. Внимательно прочли письма. С неуловимой иронией заговорил Австриец относительно того, как, мол, смерть его дяди, достойного и высокородного государя, старшего в семье и их общего отца, мучительно ранит его сердце. Как он сочувствует своей маленькой кузине и юному ее супругу. Но Крайна теперь его собственность. Каринтию же даровала ему щедрость императора, войска уже выступили, чтобы занять ее. Если он чем-нибудь иным может помочь или оказать услугу своей маленькой кузине, он охотно это сделает. В том же роде высказался и сам император, прямодушно глядя на аббата большими голубыми глазами. Только речь его была более звучна и торжественна, оттого что он был императором. К сожалению, дети со своими просьбами опоздали: он все решил со своими любезными австрийскими дядями. Однако он еще милостиво подумает.

Дети в замке Тироль, увидев, как плохи их дела, гнали гонца за гонцом в Париж к отцу и опекуну, королю Иоганну. Но тот был тяжело ранен на турнире. Он лежал разбитый, почти ослепший, обвязанный и забинтованный и смог послать в Тироль только бессильное утешение, советуя детям не отчаиваться; как только здоровье позволит ему, он приедет сам и защитит и их, и их земли. Видно, это злой рок, что вот он вынужден беспомощно лежать в постели, а между тем император и Габсбург делят между собой те богатые страны, которые он закрепил за своим домом, идя долгим путем искусной дипломатии. Но Иоганн был по натуре игроком и фаталистом, и его не сразило даже это несчастье. Он привык к внезапным переменам и, несмотря на свое немощное и жалкое состояние, все же легкомысленно острил насчет женщин и стран, теперь от него ускользнувших, и ждал с хладнокровием игрока счастливого поворота судьбы.

Тем временем Каринтия и Крайна были без боя заняты Габсбургами. Города воздавали им почести, ленная грамота императора повсюду торжественно прочитывалась. Владетельные бароны и чиновники признали совершившийся факт, принесли присягу новым властителям. Знатнейшие дворяне во главе с величественным Конрадом фон Ауффенштейн, наместником покойного короля, наградившего его и богатейшим состоянием и всяческим доверием, играли при этом весьма двусмысленную роль. Население примирилось с изменой детям, после того как герцог Отто Австрийский, представлявший своего брата, неукоснительно выполнил патриархальный церемониал, принятый в Каринтии при восшествии на престол государя, – тот самый церемониал, которому так радовался наперед маленький Иоганн: он надел крестьянское платье, приказал нарочно посаженному для этого крестьянину встать с камня, выпил воду из крестьянской шляпы и проделал еще ряд подобных же старинных церемоний. Впрочем, герцог Отто, щеголеватый, утонченный молодой человек, казался себе в крестьянском платье очень смешным, он и его приближенные еще долго потом острили. Но населению эта верность старинным обычаям чрезвычайно понравилась, оно было растрогано и решительно стало на сторону нового государя.

Маргарита никогда не была натурой патетической. Она вовсе не ждала, что Каринтия, из верности законному царствующему дому, вдруг пылко поднимется на ее защиту. Все же та оскорбительная легкость, с какой люди, словно так и надо, отрекались от права и переходили на сторону силы, попутно стараясь урвать кое-что и для себя, наполняла ее сердце отвращением и гневом. Поэтому она не возражала, когда герцог Иоганн, яростно топая ногами, срывающимся голосом приказал разрушить Ауффенштейн возле Матреи, родовой замок изменника, каринтского наместника. Рассудительный господин фон Шенна находил, правда, что благоразумнее было бы просто отобрать его.

Но если Каринтия была потеряна, то события в Тироле складывались для детей весьма благоприятно. Тирольские бароны имели от Люксембуржца решительные гарантии того, что на высокие посты в стране не будут посажены чужеземцы; во всяком случае, с детьми легче столковаться, чем с Виттельсбахом, который был в денежных делах чрезвычайно прижимист. Итак, тирольские рыцари перемигнулись, поняли друг друга, решили соблюсти традиционную тирольскую верность, стоять за свою законную государыню; они готовили вооруженное сопротивление, поддерживали в стране благомыслие.

Таким образом, старший брат герцога Иоганна, маркграф Карл, которого король Иоганн пока послал в Тироль вместо себя, нашел графство готовым к обороне, и после короткой, чрезвычайно решительной, суровой и беспощадной войны трем подросткам удалось удержать страну в горах. Маленький герцог Иоганн обнаружил в этой войне упорную отчаянную храбрость, которая произвела на Маргариту известное впечатление.

Тем временем встал с одра болезни и король Иоганн. Правда, его зрение уже нельзя было спасти. Вместо внешнего мира он видел теперь только слабое мерцание и знал, что скоро не будет видеть и его. От этого в нем появилась какая-то усталость, склонность к философии и миролюбию. Устал от борьбы и Габсбург, хромой Альбрехт. Он видел, что, кроме Каринтии, ему пока ничего не добыть, что, продолжая войну, он в конце концов сражается за интересы императора, а тот, чуть дошло до платы, в этот раз, как и всегда без всяких объяснений, высокомерно и подло прикрыл свою скаредность императорским титулом. Поэтому Альбрехт скоро столковался с Иоганном, признал Люксембургов законными властителями Тироля, в ответ на что Иоганн признал власть Габсбургов в Каринтии, но, разумеется, он потребовал также материальной компенсации: десять тысяч марок веронским серебром.

Увлеченный договорами, он предложил сделку и императору: Бранденбург в обмен на Тироль. Людвиг, у которого была особая страсть ко всяким сделкам, тотчас согласился, и оба государя принялись весьма горячо обсуждать детали этого проекта. Но тут верность тирольцев своей государыне вспыхнула ярким пламенем – при господстве Виттельсбахов бароны были бы материально весьма ущемлены; дело дошло до резких заявлений, и народ так заволновался, что король Иоганн был вынужден торжественно заявить, будто никогда и не помышлял об обмене. Его сын и наместник, маркграф Карл, счел положение настолько сложным, что потребовал от отца священнейшей клятвы не выменивать и не продавать Тироль. И тот, пожимая плечами, с любезной улыбкой обещал.

Впрочем, молодые супруги отнюдь не собирались выполнять обязательства, данные Иоганном касательно Каринтии. Маргарита в самых резких выражениях высказала свое негодование по поводу того, как подло опекун продал ее интересы; она и ее молодой муж продолжали полностью поддерживать свои притязания на Каринтию и Крайну. Юный герцог Иоганн воспользовался этим для совершения патетической, пышной церемонии. Он собрал тирольских дворян и потребовал, чтобы они, став живописной группой, с обнаженными мечами, поклялись на кресте, что до тех пор не будут знать ни отдыху ни сроку, пока Каринтия не окажется снова в его и Маргаритиных руках.

Слепой король Иоганн нашел, что его сын – маленький осёл. Ибо единственным результатом этой пылкой декларации было то, что Австрия не уплатила ему десяти тысяч марок веронским серебром. Каринтия фактически осталась у австрийцев, напыщенные тирольские бароны, несмотря на клятву, вложили меч в ножны, а в покоях короля Иоганна снова появился, усердно кланяясь, невзрачный, подобный тени, мессере Артезе из Флоренции.

Герцог Иоганн вырос, возмужал. Лицо его оставалось скрытным, злым, но тело утратило свою деревянность, оно уже не было таким тощим и долговязым, оно приобрело крепость, статность, не слишком ловкое, но уверенное. Он был хорошим охотником, мастером соколиной охоты, показал личную храбрость в бою. Он нравился Маргарите. Можно было найти мужчин красивее, умнее, обаятельнее. Но во время трудной борьбы за Тироль он вел себя неплохо, он уже не мальчик, он очень рано стал мужчиной, и он был ее мужем. Он избегал ее. Что ж, верно, Иоганн робок от природы; разговорчив, доверчив он бывал только со своими охотниками; приходилось его завоевывать. Она старалась постоянно попадаться ему на глаза. Тщетно: пренебрежительно проходил он мимо.

Она заполняла свой день сотней разнообразнейших дел, нарядами, представительством, политикой, наукой. Но ее мысли все вновь и вновь возвращались к нему. Отчего ей не удается подойти к нему? Ее ночи были полны им. Почти навязчиво искала она его общества. Находила всевозможные предлоги, как только он бывал у себя, проникать к нему. А он вечно спешил, ворчливо уклонялся от всякой сердечности. Она никогда не объясняла это нежеланием, ни минуты не сердилась на него. Винила только себя, свою неловкость.

Ей необходимо было кому-нибудь открыться, попросить совета. Но у кого? Ее придворные дамы черствы и глупы, добродушный аббат Виктрингский начнет сыпать сентенциями и назидательными цитатами. После бессонной ночи она обратилась к фон Шенна.

Он сидел перед ней сутулый, долговязый, закинув ногу на ногу, опершись слегка увядшим лицом на крупную руку. Между легкими колоннами лоджии открывался вид на далекие горы, на яркоцветную, обильную, залитую солнцем страну. Вдоль стен лоджии шагал очень пестрый, слишком тонкий Тристан, стояла Изольда, выпрямившись, подняв отстраняющим движением руку. У ног Маргариты распластал перья ручной павлин. На Маргарите было сиреневое шелковое платье, волосы отливали медью в ярком свете дня, хотя этот же свет особенно грубо и беспощадно подчеркивал ее безобразие, – она говорила запинаясь, недомолвками. Заранее обдумала она все, что хотела спросить; и все-таки обычное красноречие изменило ей, она ограничилась намеками. В конце концов, Иоганн все же ее муж. Кто-нибудь должен ему об этом напомнить. А самой ей неудобно.

Она посмотрела на господина фон Шенна. Но тот сидел молча, щурился от солнечного света, не отвечал. Еще неувереннее она продолжала. Ведь бывало же раньше, что княжеская чета, повенчанная в детстве, позднее еще раз торжественно справляла свое вступление в брак. Иоганн так любит церемонии. Считает ли господин фон Шенна уместным, чтобы она предложила Иоганну такое празднество?

Господин фон Шенна немного повременил с ответом. В солнечной тишине кричал павлин, снизу, из виноградников, очень издалека доносились крики играющих детей. Господин фон Шенна знал, что молодой герцог с другими женщинами вовсе не робок и не глуп. Наконец он заговорил медленно, с особой бережностью. Поскольку он знает своеволие молодого герцога, он думает, что тот едва ли будет склонен поступать по чужой указке. Может быть, представится случай навести его на эту мысль так незаметно, что он примет ее за собственную. Но надо быть очень, очень осторожным. И выжидать.

Затем, обрадовавшись, что можно переменить тему, указал на всадника, медленно подъезжавшего к замку под палящим солнцем: «А вот и Берхтольд!» Поклонившись герцогине с глубокой почтительностью, Берхтольд фон Гуфидаун приблизился. Этот статный рыцарь – смугловатое смелое лицо, голубые глаза при темных волосах – был лучшим другом Якоба фон Шенна. Господин фон Шенна говаривал: «Хоть он и вдвое глупее меня, но в десять раз порядочнее». Маргарита очень благоволила к этому решительному, прямому, глубоко преданному ей человеку.

Господин фон Шенна приказал подать вино и фрукты. День клонился к вечеру, мирно текла беседа. Вдруг, во время паузы, Маргарита спросила:

– Скажите, господин Гуфидаун, ведь вы имеете дело со столькими людьми: каково мнение народа обо мне?

Честный Гуфидаун, застигнутый врасплох, смущенно пробормотал, что народ любит и чтит ее как подобает. Но покрылся испариной под ясным, серьезным взглядом девушки. Шенна поспешил на выручку. Всем известен ее ум и находчивость и то, что она спасла страну от Габсбурга и Виттельсбаха.

Маргарита отлично чувствовала, что осторожность, которую ей рекомендовал Шенна, очень уместна – больше, чем он мог при его воспитанности сказать. Но она не желала в этом сознаться. Она просто была не в силах бездействовать и дальше смотреть, как Иоганн пренебрегает ею. Хорошо, пусть ее лицо безобразно, в фигуре нет ни благородства, ни прелести. Но она здорова, славного рода, она хочет, она способна и имеет право зачинать и рожать княжеских детей. Мужчины дураки, они ждут, чтобы их подтолкнули; наверно, так оно и есть. Мальчик сам не догадается, его надо натолкнуть.

Она спросила, с трудом сдерживая волнение и словно мимоходом, когда и где Иоганн считал бы наиболее желательным отпраздновать их вступление в брак. Монастырь Вильтен, город Инсбрук ждут этого. Он осмотрел ее с головы до ног, яростной насмешкой исказилось его лицо, глаза стали крошечными. Еще и праздновать? Он же на ней женился! Напраздновались. Он и не подумает вторично справлять свадьбу. Пусть потрудится подождать, оставит его в покое. Он кричал. Голос срывался. Он иронически хмыкнул, стал хохотать. С ее жестких медных волос его взгляд скользнул вдоль ее короткого, неуклюжего тела вниз до самых ног. Он напоминал коварную обезьянку. Маргарита судорожно глотнула. Она отвернулась, ушла.

Оставшись одна, она предалась неистовой ярости. Сам-то он кто? И похож на злую безобразную дворняжку. Не будь он герцогом, кто бы на него позарился? А герцогом она его сделала. И вот теперь – кто поможет ей? – она должна сносить это столь дерзкое издевательство. Для того ли она герцогиня? Когда еще женщину так постыдно отвергали и оскорбляли? Она исцарапала себе грудь, бедное безобразное лицо. Металась, визжала, выла, стонала так, что прибежали перепуганные фрейлины.

На другой день Маргарита словно оделась корой льда. Бросилась в политику. Маркграф Карл, старший брат Иоганна, уехал на Рейн. Истинным регентом был умно руководивший герцогом Иоганном епископ Николай Триентский, бывший канцлер маркграфа в Брюне, человек энергичный, сметливый, искренне преданный Люксембургам. Теперь Маргарита стала вмешиваться во все мелочи, вежливо, но с непоколебимой настойчивостью заставила епископа посвятить ее во все подробности управления государством.

С герцогом Иоганном она избрала тон ледяной официальности, называла его «господин герцог» и положенными титулами. Она привлекала его к решению всех политических вопросов, но, сохраняя изысканную вежливость, вновь и вновь выставляла перед тирольскими баронами глупым, вздорным мальчишкой. Испрашивая его согласие, она ловко умела свести это к простой формальности, причем он, невзирая на свой гнев и раздражение, ни в чем не мог обвинить ее, когда она спокойно удивлялась и недоумевала.

Финансы страны были в лучшем состоянии, чем при короле Генрихе, но еще отнюдь не в порядке. Приходилось осторожно лавировать, изворачиваться. Герцог Иоганн, наскучив этой кропотливой возней, призвал всемогущего мессере Артезе из Флоренции, он знал его еще по делам отца. Могущественный банкир, невзрачный, подобный тени, бесконечно услужливый, вдруг появился в замке Тироль. Разумеется, он с огромным удовольствием выручит. Взамен он потребовал совсем ничтожной услуги: отдать ему в виде залога только что открытые серебряные рудники.

Герцог Иоганн был готов дать немедленное согласие. Маргарита с расчетливой дальновидностью возражала лишь вскользь, не уговаривала, предоставила ему окончательно запутаться. Лишь когда план был разработан до мельчайших подробностей, она решительнейшим образом запротестовала. Иоганн вскипел, его жилы вздулись, точно змеи.

– Итальянец получит рудники! – завизжал он.

Маргарита, трепеща от торжества:

– Он их не получит!

Герцог в ярости. Что? Он обещал банкиру право на серебро и не сможет выполнить обещания? И только потому, что эта ведьма, эта отвратительная уродина, потаскуха, не желает? Он получит их! Он получит их, – и он бросился на нее, дал ей пощечину, вцепился в нее зубами.

Она, счастливая тем, что удар попал так метко, ликовала, и ее звучный голос вплетался в его визг:

– Он их не получит! Никогда не получит! Никогда!

Задыхаясь, обессилев от пожирающей его злобы, он выпустил ее.

Маргарита отправила нарочных к маркграфу. Оторвавшись от важных дел, рассерженный, вернулся он в Тироль, чтобы рассудить дело. Ясно, Маргарита права: конечно же нельзя отдать флорентинцу серебряные рудники. Маргарита тактично вмешалась, избавила супруга от явного поражения. Но когда они остались одни, старший брат так разнес герцога, что у того кровь закипела от ярости.

Трезвый, практичный маркграф не мог не оценить государственную мудрость своей невестки. Из Богемии и Люксембурга слухи о ее дипломатическом искусстве распространились и по европейским дворам. Правда, официальные переговоры велись с герцогом Иоганном: но во всех государственных канцеляриях было известно, что на самом деле нагорной страной правит единолично безобразная молодая герцогиня.

Вскоре после кончины короля Генриха умерла как-то вдруг и госпожа фон Флавон, владелица Тауферса и Вельтурнса. Гуляя однажды в обществе младшей дочери и собирая с радостными возгласами альпийские цветы, красивая полнотелая дама сорвалась с откоса и убилась насмерть. Дочери, среди всеобщего соболезнования, пышно похоронили ее рядом с сомнительными останками Петера фон Флавон, привезенными ею из Италии. Три хорошенькие барышни оказались в весьма затруднительном положении. Теперь, после смерти их покровителя короля Генриха, епископ Хурский возобновил свои былые притязания на их западные владения, а епископ Бриксенский требовал, и не без оснований, возврата замков и поместий Тауферс и Вельтурнс.

Три молодые дамы, белокурые, прелестные и беспомощные, долго вели переговоры с финансовыми советниками епископа. Многие пытались за них вступиться. Но против законных требований могущественных епископств бороться было трудно. В конце концов дело перешло в последнюю инстанцию – к герцогу.

Агнесса фон Флавон явилась в замок Тироль, преклонила колена перед молодым герцогом. С мальчишеской важностью стоял он перед коленопреклоненной, на его удлиненном узком лице губы были серьезно сжаты. Его властолюбию льстило, что это хрупкое создание в своей черной одежде, прекрасное и скорбящее, покорно распростерто перед ним, взирает на него снизу вверх манящими темно-голубыми глазами. Так и должно быть.

Так повелел сам Бог. Пусть та, другая, безобразная, лает на него. А эта вот, нежная, прелестная, красивейшая женщина страны, склонилась перед ним, смотрит на него смиренным, преданным, полным доверия взглядом. Он обошелся с ней весьма милостиво.

Агнесса засвидетельствовала свое почтение и герцогине. Маргарита мужественно устояла перед искушением унизить красавицу. Была с ней очень милостива. Тепло выразила свое соболезнование по поводу смерти госпожи фон Флавон. Ведь ее отец, король Генрих, относился всегда особенно благожелательно к их семейству, добавила она с непроницаемым лицом. Да, очень жаль, что, как она слышала, юридическая сторона дела складывается не в пользу барышень. Она лично готова, конечно, в любую минуту оказать им поддержку из своих собственных средств.

Агнесса заранее решила не раздражать Маргариту. Но при этой загадочной, вдвойне оскорбительной насмешке она не выдержала. Как? Девушка с таким лицом и такой пастью осмеливается подпускать ей шпильки? Да будь та хоть римской императрицей, а Агнесса – холопкой, она возмутилась бы. Она посмотрела на Маргариту долгим, пренебрежительным взглядом. Сказала затем, что обстоятельства складываются, по ее мнению, вовсе не так уж плохо. По крайней мере, господин герцог был к ней очень милостив и утешил ее. Маргарита довольно сухо закончила:

– Ну да, будет заслушано мнение сведущих лиц, и все, что говорит в пользу сестер, будет милостиво принято во внимание.

Перед тем как покинуть замок, Агнесса встретила Крэтиена де Лаферт, который выразил ей в надлежащих словах свое соболезнование. Агнесса выслушала его серьезно и поблагодарила с достоинством. Он просил разрешения сопровождать ее на обратном пути домой. Она и тут соблюдала приличествующий ее положению меланхоличный тон, хотя время от времени, невзирая на пристойную скорбность, позволяла себе лукавую кокетливую шутку и чрезвычайно смутила молодого человека столь внезапной сменой настроений.

Положение Крэтиена при тирольском дворе стало нелегким. Пока принц Иоганн был мальчиком, обязанности Крэтиена не вызывали сомнений. В качестве услужливого товарища ему надлежало незаметно исправлять и сглаживать многочисленные нарушения придворных манер и обычаев, допускаемые своевольным маленьким принцем. Король Иоганн был убежден, что более тактичного адъютанта для его невоспитанного сына, чем этот красивый, выдержанный, скромный юноша, трудно найти. Однако сам принц Иоганн никогда не испытывал особого влечения к красивому прямодушному товарищу. Он то и дело обижал его, дразнил, унижал, подстерегая своими маленькими волчьими глазками, не возмутится ли этот юноша и не подаст ли повод прогнать его.

Крэтиен, младший отпрыск обедневшей дворянской французской семьи, вынужден был искать счастья при дворе. Но сидеть лучшие годы своей жизни в Тироле, без всяких надежд, не имело никакого смысла. В походах короля Иоганна Крэтиен сражался доблестно и храбро. Однако случая особенно отличиться ему не представилось. Что ему делать у злобного молодого герцога, который постоянно его унижал, во всяком случае – не благоволил к нему? Он лелеял мысль вернуться ко двору короля Иоганна, или уехать во Францию, или, еще лучше, к королю Кастильскому. В битвах с маврами можно добыть и деньги, и славу.

Маргарита в течение долгого времени не выказывала особого благоволения к молодому рыцарю. Лишь когда она убедилась, что все пути к герцогу Иоганну для нее закрыты, начала она опять завлекать Крэтиена. Возлагала на него небольшие, но деликатные дипломатические поручения, задавала ему невинные вопросы, подчеркивая их значительность особой интонацией. Он был очень сдержан, полон сомнений, не хотел понимать. Большая удача – заслужить благосклонность столь высокопоставленной особы; но счастье это было обоюдоострым. Ведь немыслимо же ломать копья за столь безобразную женщину. Правда, никто не осмелится, как прежде, смеяться над ним в лицо. Однако все в нем возмущалось при одной мысли о насмешливых улыбках и грязных намеках за его спиной. Вместе с тем до него доходили слухи о том, с каким уважением отзываются при всех дворах о дальновидности и разумности герцогини. Ему льстило, что дама, пользующаяся подобной репутацией, избрала именно его. Она импонировала ему, он был ей благодарен, уже не избегал ее. Он стал отвечать ей в том же тоне, его глаза затуманивались при виде ее, его голос, когда он говорил с ней, звучал глухо.

Однажды, только что вернувшись после довольно продолжительного отсутствия, он попросил доложить о себе герцогине. Ее не оказалось в покоях, сухопарая фрейлина фон Ротенбург повела его в отдаленную часть вечереющего сада. Из-за купы деревьев доносилось пение. Фрейлина приложила палец к губам, сделала ему знак остановиться, молчать. Теплый, звучный голос пел простую песенку, ликуя парил над землей, рыдая нисходил в пропасти страдания, скорбел, благодарил, постигал все заблуждения. Молодым человеком овладело такое же чувство, как в церкви, в большой праздник. Он снял шапку. «Герцогиня?» – прошептал он, не веря. Но она уже шла к ним по аллее. Она прочла на его выразительном лице глубокое взволнованное изумление. Медленно протянула ему руку. Он склонился над ней.

Тем временем разбор вопроса о наследстве госпожи фон Флавон дошел до той стадии, когда откладывать его решение стало уже невозможно. Все юридические и политические основания были за то, чтобы отдать освободившиеся лены епископам, оказавшим немалые услуги дому Люксембургов. Однако советники отыскали множество сомнительных оснований в пользу дам фон Флавон. Дело в том, что Агнесса побывала у каждого из них, пустила в ход хитрость, печаль, очарование молодости, беспомощность и до тех пор уговаривала их, пока совсем не опутала. Иоганн самовольно решил – оставить поместья барышням. Но Маргарита возражала – упорно, веско, так что спорить было трудно. В конце концов порешили на следующем: замок и поместье Вельтурнс оставить сестрам, западные владения вернуть Хуру, Тауферс – Бриксену, однако с условием, чтобы епископ Бриксенский мог передавать его в ленное владение только лицу, предложенному замком Тироль.

Сестрам, уже поделившим было между собой огромные владения, пришлось удовольствоваться одним Вельтурнсом. Они были крикливы, упрямы, несговорчивы. В замке Вельтурнс не смолкали злобные распри. Как ни странно, приятные голоса дам становились во время ссор необыкновенно визгливыми и резкими, как у павлинов. Впрочем, в обществе сестры всегда прикидывались очень дружными, ходили обнявшись, прелестные, улыбающиеся, подобные цветам.

Кандидатом на освободившийся Тауферс Маргарита предложила Крэтиена де Лаферта. Герцог возмущенно запротестовал. Как? Посадить в это тучное поместье голодранца, лицемера, который как будто и воды не замутит, а сам, дорвавшись до власти, нападет на тебя из-за угла? Однако Маргарита настаивала. Герцог Каринтский и граф Тирольский не может позволить себе быть скупым. Не может так долго пользоваться услугами человека, а потом поступить как скряга и выжига. Если Крэтиен без награды и благодарности уйдет теперь к другому двору, она сама будет опозорена столь низкой скаредностью! Когда же Иоганн продолжал упираться, она пригрозила ему призвать для окончательного решения маркграфа Карла, и герцог, ворча, наконец согласился.

Маргарита лично сообщила Крэтиену об этом решении:

– Епископ Бриксенский отдает вам в лен замок и округ Тауферс. Покажите себя на деле, господин фон Тауферс! Ваш успех будет мне гордостью, а ваша неудача – позором.

Худое загорелое лицо Крэтиена покраснело до корней непокорных волос. Медленно опустился он на одно колено. Он уже не видел ни по-обезьяньи выпяченного рта, ни серой отвисшей кожи.

– Герцогиня! – пролепетал он. – Всемилостивейшая, дорогая герцогиня! – И он вложил необычную горячность в общепринятую формулу: «Pour toi mon âme, pour toi ma vie!»[178]

В угрюмом прадедовском замке тирольского ландесгауптмана Фолькмара фон Бургшталь с десяток наиболее влиятельных баронов сидели за вином. Редко звал к себе гостей этот грузный человек, а если и звал, то так грубо, что это звучало как приказ. Зал, в котором они сидели, был душный и низкий, стены голы, пол едва прикрыт сукном. Консервативный хозяин презирал такие новшества, как оконное стекло. Молодой, жизнерадостный Альберт фон Андрион, незаконный брат Маргариты, смеялся над тем, что сейчас, в холодное время года, оконные отверстия просто-напросто забиты досками. Точно сидишь в погребе. Все закоптело от камина, свечей и смолистых факелов. Да такой зал и не натопишь! Бароны недовольно ерзали на скамьях: с одного бока поджариваешься, с другого мерзнешь. Нервный господин фон Шенна покашливал, сопел, у него разболелась голова в этой неприютной душной пещере, где так противно воняло остывшим навозом конюшен. Но кушанья – дичь и рыба – были приготовлены отменно и подавались целыми грудами, и вино, спору нет, было превосходное. Присутствующие знали хозяина, им было ясно, что он позвал их не из гостеприимства. Но он был груб и скуп на слова: не рекомендовалось спрашивать его, пока он сам не заговорит. Итак, гости пили, болтали о пустяках, ждали.

Наконец несколькими сварливыми, отрывистыми замечаниями Фолькмар навел разговор на политику. Угрюмо вытянул из собеседников то, что хотел. Да, Люксембургами недовольны. Первый, заявивший об этом совершенно открыто, был граф фон Ротенбург. Маленький кряжистый человечек – грубое, красное лицо, черная щетинистая борода – пришел в азарт, стучал кулаком по столу, выкрикивал угрозы. Разве за то, что он отказался уплатить некоторые подати, они не разрушили его замок Лаймбург? Отличный замок под Кальтерном, который строили его отец, дед, прадед. А пожелал этого молодой герцог, коварный волчонок. Приказ же отдал епископ Триентский, этот мрачный богемец, заладивший одно: «Авторитет! Покорность!» Пусть взяли бы в залог часть его пашен, виноградников, ну деревню. Но – только чтобы разозлить его – разрушить целый замок, хорошо укрепленный, из мощных камней, в своей, не во вражеской стране – это же дурость, прямо язычники какие-то. И госпожа Маргарита не одобрила этого, маленькая герцогиня. А все потому, что она – законная государыня и чувствует заодно со своей страной. Но эти чужаки – богемцы, Люксембурги, что они могут чувствовать? Деньги хотят они выжать из Тироля, и больше ничего, так же как Люксембуржец выжимает их из Богемии. И он, Генрих фон Ротенбург, утверждает, что в тот раз король Иоганн, сколько он теперь ни клянись в обратном, все-таки собирался отдать Тироль в обмен на Бранденбург.

Молча внимали остальные опасным речам. Взвешивая каждое слово, начал тогда холеный осторожный Тэген фон Вилландерс. Формально Люксембурги все-таки блюдут договор и чужеземцев на важнейшие посты в стране не сажают. Ведь нельзя же отрицать, что ландесгауптман – господин фон Фолькмар, а ландсгофмейстер – господин фон Ротенбург. Разве нет? Выхоленный, бритый, несколько старомодный барон посмотрел на обоих так серьезно, что они не поняли: издевается он, что ли, и чего он, собственно, хочет?

Маленького Ротенбурга взорвало. Уважаемый барон, верно, считает его дураком? Ландсгофмейстер! Ландесгауптман! Нынче самый глупый крестьянин уже давно раскусил, что все это только титулы, а кто управляет на самом деле? Плосконосый епископ Николай Триентский, богемец, не говорящий ни слова по-тирольски.

Честный Берхтольд фон Гуфидаун смотрел на все это, обливаясь потом, высоко и смущенно подняв брови. Его мужественные голубые глаза неодобрительно поглядывали на строптивых, непокорных баронов. Не подобает вести такие речи против помазанных Богом государей. Молодому Альберту фон Андрион тоже стало неловко. Правда, Люксембурги устроили и ему неприятность, весьма чувствительно урезав доходы, назначенные королем Генрихом своим многочисленным внебрачным детям. Однако юный Альберт был малый бесхитростный и добродушный, к бунтарским идеям отнюдь не склонный, он глубоко почитал свою сестричку герцогиню. Но ведь никакого подстрекательства и не было: речи господина фон Бургшталя не содержали в себе ничего конкретного, а речи умного господина Вилландерса – и того менее; неуместные угрозы выкрикивал, в сущности, только маленький Ротенбург, но он был сильно пьян. И все же эта история как-то неуловимо попахивала бунтом.

Осторожный Тэген фон Вилландерс снова вытянул щупальца. Да, у них у всех верное чувство: законная династия, выросшая на родной земле и в родном воздухе, предназначена самим Богом властвовать над Тиролем. Тут он замолчал. Маленький пылкий буйнобородый Ротенбург подхватил его мысль. Пусть Люксембурги правят там, куда их посадил Бог или черт: в Люксембурге; а если богемцы позволят, так и в Богемии. А что они сидят и правят в Тироле – это дело рук человеческих, не Божьих, и это – ошибка. От них самих, от дворян, зависело после смерти Генриха впустить в страну Габсбурга, Виттельсбаха, Люксембурга. Ясно, что Тиролем может править только тот, кого захотят сами тирольцы. Бог так расположил в этой стране горы, долы и ущелья, что чужак не может овладеть ею силой. Они верны, они за Маргариту. Но с Люксембургом они связаны не соизволеньем Божьим, а лишь договором. Герцог Иоганн и другие богемцы плохо выполняли свою часть договора. Поэтому он как бы расторгнут, потерял силу.

Бароны смотрели на его губы, тяжело дышали. Ясно. Бунт. Никаких сомнений.

Как же это сделать, стал нащупывать почву господин фон Вилландерс, как отделить Маргариту и священный долг верноподданства от Люксембургов?

Шенна, глядя перед собой, намеками выразил свою мысль: особенно счастливой герцогиню назвать нельзя, насколько он знает. Наследника ни ей, ни стране от герцога Иоганна ждать не приходится, насколько ему известно. И нужно думать, дело не в ней. При этом он, улыбаясь, кивнул головой на живое подтверждение плодовитости ее отца, короля Генриха, – на Альберта фон Андрион, который сидел среди них румяный, свежий, смеющийся, польщенный.

Господин фон Вилландерс подытожил: ничего не сказано, не решено. Можно себе представить и лучшее, более национальное правительство, чем иноземцы Люксембурги. Все остаются непоколебимо верны Богом данной герцогине Маргарите. Может быть, уместно спросить о ее мнении и желаниях. Он полагает, что самый подходящий человек для этого – господин Альберт фон Андрион.

Все шумно согласились. Молчал только честный Берхтольд фон Гуфидаун, терзаемый сомнениями. Юноша Альберт, сначала колебавшийся, но сильно охмелевший и польщенный уговорами остальных, в конце концов согласился довести до сведения сестры мнение этих господ и осведомиться о ее отношении.

Маргарита теперь полюбила бывать одна. Часто улыбалась тихой, сытой, непонятной для ее придворных дам улыбкой. На узком цоколе ее скудной любви фантазия воздвигла чудесную грезу – маленького, невоспитанного, скрытного мальчика, каким был в действительности ее супруг, она превратила в мощного тирана, который ее не понимал и из темных глубин своей властолюбивой души терзал ее. Молодого Крэтиена она украсила всеми добродетелями тела и души. Он был и Эриком, и Парцифалем, и Тристаном, и Ланцелотом, и Рыцарем со львом. Все светлые подвиги, когда-либо совершенные героями в истории и в поэзии, – это он совершил их или мог совершить.

Счастье и милость, что небо обошлось с ней так строго и отказало в банальной прелести лица и тела. У женщин – женщин повседневности, окружавших ее, – были мужья, возлюбленные, они удовлетворяли с ними глухое звериное сладострастие в душных спальнях или за кустами. Ее любовь чиста и возвышенна, грязное, земное ей с первой же минуты заказано, для нее закрыто. Ее любовь, светлая, иная, парила над мелкими, убогими, душными желаньицами и отвратительным телесным блудом других. Сладостно быть такой строгой и чистой перед собой и людьми. Сладостно не участвовать в скотских, грязных сплетениях людской плоти.

Она стала болезненно чувствительна ко всему шумному, громоздкому, телесному, к грязи. Ей претило чужое прикосновение, запахи людей доставляли страдание.

Стоял март. Из Италии мягкими теплыми порывами дул ветер, будивший тоску в крови. Вершины гор стояли в снегу, но подножия склонов уже покрылись нежными хлопьями распускающихся миндальных и персиковых деревьев. Она смотрела из лоджии замка фон Шенна на холмистый яркоцветный пейзаж. Над нею шагали пестрые, слишком тонкие Ланцелот и Джиневра, ехал по морю Тристан, Дидона бросалась в пламя. Теперь Маргарита была подобна им. Стихи, так долго казавшиеся ей пустыми, лишенными смысла, словно раскрылись, и ей было дано вкусить от их темной, блаженной полноты.

Приветствую тебя, высокий строгий рок! Приветствую тебя, безобразие! Приветствую, княжеский венец и скипетр!

Почти благодарна была она своему суровому тирану – супругу, ибо через его суровость обрела любимого. Сладостный друг! Он постигал ее сущность. Он знал, что эта серая, дряблая, пористая кожа, этот ужасный рот, эти мертвые волосы – только внешняя оболочка, а что под ней она нежна и полна прелести.

Маргарита редко видела его, почти никогда с ним не говорила, никогда между ними не было произнесено таких слов, которые нельзя было бы сказать во всеуслышание.

Все же она ни на миг не сомневалась в том, что он ее любит. Маргарита не забыла его преданный горячий взгляд, когда она пела и затем вышла к нему из обвитой виноградом беседки, и его голос, и как он млел перед ней, когда она сообщила, что дает ему в лен поместье Тауферс. Правда, это была иная любовь, чем та, пошлая, которую она видела вокруг себя, с поцелуями, слащавыми будничными словами и всякими ужимками. Через этот взгляд, через его томность он принадлежал ей, Маргарите, совсем иначе, гораздо полнее, чем обычно кавалер принадлежит своей даме, как бы он ни был влюблен. Пусть остальные телесно владеют своими любовниками. Это дешево стоит и обыденно, как еда и питье. Ей, герцогине, подобает иная любовь, более высокая и суровая. Вероятно, легко все вновь пробуждать и подогревать низменную любовь через внешнюю прелесть, через наслаждения звериной темной похоти. Ей же приходилось все вновь бороться со своей внешностью, все вновь отвоевывать любовь своего друга у его отвращения к ее безобразию.

Блаженна горечь такой борьбы! Она благодарила Бога и Деву Марию за столь сложную, суровую, поистине царственную любовь.

Она не уставала наделять образ Крэтиена все новым сиянием и блеском. Крэтиен не был честолюбцем. Она была честолюбива за него. Его блеск оттого не открывается другим, что она удерживает Крэтиена в Тироле, а здесь не представляется случая. Она, Маргарита, виновата в том, что в глазах света он остается ничтожным, не имеет случая возвыситься. Она его должница, ее долг – предоставить ему этот случай.

Тем временем Крэтиен вступил во владение поместьем Тауферс. Теперь ему принадлежали деревни Луттах, Занд, Кематен, Невесталь, Рейнталь. Все это при дамах Флавон пришло в некоторый упадок. Он радовался возможности поднять благосостояние своих владений.

Ему доставляло огромную безудержную радость после долгих лет при дворе чувствовать, что он снова сам себе господин. Бессодержательно, пестро и несносно было время, проведенное у герцога Иоганна. Обязательные церемонии, постоянные щелчки по самолюбию, необходимость молчать в ответ на обиды, глубокие поклоны, коленопреклонения, сменяющиеся наглым зубоскальством исподтишка, гнусный торг на турнирах, блестящая и все же нищенская жизнь, вечный страх перед кредиторами. Он поднимал худое загорелое лицо с крупным носом и волнистыми длинными волосами, дышал этим воздухом, его воздухом. Он разъезжал по деревням, крестьяне благожелательно, полные почтения, смотрели на своего стройного, ловкого, уверенного господина. Женщины и девушки таращились на него благоговейно, точно в церкви.

При тирольском дворе он дольше не выдержал бы. Он охотно и с легкой душой уехал бы на своем коне искать приключений. Теперь все вышло по-другому, и он чувствовал себя отлично. Жажда деятельности вполне удовлетворялась перспективой поднять хозяйство в своем имении. Конечно, он будет ездить и ко двору, участвовать в военных походах, появляться на турнирах. Но тащиться в Африку, воевать с маврами или рубиться с турками и сарацинами из-за Гроба Господня – нет уж, спасибо! Пока он не чувствует к этому ни малейшей охоты. Мужественный и довольный, разъезжал он по своей земле и наслаждался своей молодой властью.

Однажды его посетила герцогиня. Он был глубоко и смиренно ей предан. У него и в мыслях не было смешивать свои мимолетные и очень реальные отношения к той или иной женщине со своими чувствами к ней. Маргарита была для него образом, в создании которого немалую роль играли представления, полученные им от певцов и шпильманов. Эти отношения были для него чем-то поэтическим и воздушным, правда они принесли чрезвычайно удачный и осязаемый плод – дарованный ему Тауферский лен, – но в остальном с действительностью никак, даже отдаленнейшим образом не соприкасались. Юноша и не подозревал, как он дорог Маргарите, какую роль играет в ее жизни.

Он принял герцогиню радостно, с преданной сердечностью. В его голосе было то многозначительное томное смущение, которое вызывало в ней трепет. Правда, его речи были банальны и трезвы. Он рассказывал ей об изменениях, которые задумал произвести в своих поместьях, о более рациональных методах земледелия, о том, чтобы не давать спуску крестьянам. Она вдруг прервала его и, указывая на глетчеры, одинокие, ясные и надменно-далекие, врезавшиеся зубцами в светло-синее небо, спросила:

– Вам никогда не хочется, Крэтиен, очутиться на одном из этих глетчеров?

Крэтиен посмотрел на нее растерянно и глуповато. Он сказал, и теперь его голос звучал очень ясно, в нем уже не было никакой тайны:

– Нет, для чего же? – И заговорил опять о том, как хороши и плодородны подножия этих гор.

Через несколько дней явилась Агнесса фон Флавон. Она бывала уже не раз у Крэтиена в замке Тауферс. То и дело находились какие-то мелочи, о которых еще надо было договориться; Крэтиен тоже довольно искусно находил все новые вопросы, требовавшие разъяснений и личных переговоров. Агнесса была белокура, трогательна, беспомощна и всякий раз сызнова прощалась с замком и горами, окидывая их печальным взглядом.

Тем временем старшая сестра, Мария фон Флавон, вышла замуж за какого-то баварского рыцаря и предоставила замок Вельтурнс обеим младшим сестрам. Но баварцу надо было выплатить немалое приданое: на поместье Вельтурнс и так было много долгов. Агнесса, невинно глядя на Крэтиена большими голубыми глазами, попросила совета. Крэтиен приехал в Вельтурнс, увидел, с какой небрежной, элегантной расточительностью хозяйничают сестры, порекомендовал кое в чем сократить расходы; это было очень практично, но превращало барское поместье просто в доходную крестьянскую усадьбу. Агнесса завидовала сестре. Ей-то хорошо, она теперь выбралась из нищеты. Правда, баварец груб, неотесан, да и нелегко менять яркоцветный Тироль на тусклую баварскую равнину. Но в конце концов и ей самой, вероятно, ничего другого не останется. Ее лицо, нежное и смелое, с выразительными глазами, было повернуто к стройному загорелому Крэтиену, а он стоял перед ней глуповато и смущенно.

Заговор против Люксембургов созрел. Фолькмар фон Бургшталь, Тэген фон Вилландерс, Якоб фон Шенна, посеяв семена недовольства, неприметно отступили в тень. На переднем плане оказался теперь маленький пылкий Генрих фон Ротенбург и, наполовину против воли, веселый, добродушный Альберт фон Андрион, брат Маргариты. Сама Маргарита с лихорадочным и страстным рвением сплетала нити заговора. Наконец-то она увидела возможность поставить Крэтиена туда, где ему надлежало быть, дать ему возможность совершать великие дела, выполнить по отношению к нему свой долг.

Бароны колебались посвятить Крэтиена в заговор и тем более предоставить ему ответственное место. Он был нездешний, чужак, довереннейший паж герцога Иоганна. Маргарита вынуждена была сослаться на то, как низко желчный Иоганн всегда обращался с ним и как Крэтиену больше всех приходилось страдать от издевательских выходок ее супруга-тирана.

Сам Крэтиен был немало изумлен, когда Маргарита заговорила с ним об этом плане. Разумеется, он был настолько рыцарь, чтобы сейчас же принять участие в освобождении дамы из рук ее притеснителей – тем более что он столь глубоко ее чтил и был стольким ей обязан. Но особенного воодушевления он не выказал. Он был занят трудами по имению, лучше, если бы все это произошло попозже. Помимо обязательного, но в данный момент несколько обременительного исполнения рыцарского долга, он видел в этом одну выгоду, и то довольно скудную. Этим способом он мог упрочить свое положение среди местного дворянства: господин фон Тауферс-Лаферт, принявший участие в тирольском, чисто местном заговоре, едва ли мог по-прежнему считаться чужаком.

Маргарита, пылая нетерпением, мутила, подстрекала, подливала масла в огонь, высматривала и оценивала своими умными живыми глазами все благоприятные возможности. Сумела устроить так, что вместе с Альбертом фон Андрион и Генрихом фон Ротенбург во главе заговора оказался и Крэтиен.

Тем временем в замок Вельтурнс приехал некий Джулио из Падуи – невзрачный, неповоротливый, неразговорчивый, вечно улыбающийся господин, казавшийся полуидиотом. Однако дядей его был капитан Падуи, а ему самому принадлежали богатейшие земли на побережье озера Комо. Агнессе он был по-собачьи предан, и Крэтиен вдруг испугался, что она решится последовать за ним в Ломбардию, как последовала за баварцем год назад ее сестра. Когда он думал об этом, его замок Тауферс, его деревни и долины казались ему вдруг потерявшими цену, померкшими.

Но с Агнессой, вероятно, нельзя вести себя как с другими женщинами. Ее нельзя просто взять. Она такая хрупкая. В объятиях она может умереть от страха. Бережно заговорил он с ней. Если ей неприятно жить в обремененном долгами Вельтурнсе, то не хочет ли она поселиться с ним в Тауферсе.

О, как она умела прикидываться удивленной! Она приказала своим глазам затуманиться, губам застенчиво улыбнуться, сделала рукой движение, отстраняющее и в то же время смущенно зовущее, пролепетала отрывочные слова, в которых был и испуг, и обещание.

Он красивый юноша, спору нет, не то что эти неотесанные тирольские бароны. Смелое, худое лицо с крупным носом, небольшой полный рот. Должно быть, приятно перебирать его волнистые длинные каштановые волосы. Да и Тауферс – богатое поместье. Но в конце концов, ее волосы, глаза, ее драгоценная хрупкость и прелесть стоят – гром и молния! – десяти таких имений. Когда она вспоминала, как итальянцы пожирали взглядом ее белокурую красоту, как бледнели при одном лишь взгляде на нее, то говорила себе, что могла бы найти в Ломбардии и не такого еще рыцаря, побогаче. Царить на положении супруги какого-нибудь Висконти или какого-нибудь Скала в Милане, в Вероне, среди шумного восхищения этих блистательных городов, явилось бы триумфом гораздо более славным, чем состоять при тирольском дворе на ролях супруги господина Тауферс-Лаферт.

Крэтиен видел, что она колеблется, медлит с ответом. Он почувствовал, что должен придать себе больше веса, значительности. И он посвятил ее в план заговора против Люксембургов.

Агнесса слушала с загадочной, глупой, странно довольной улыбкой. Она вдруг поняла, что гораздо большее торжество стать супругой Крэтиена, чем Мастино делла Скала или Висконти в Милане. Победа ли – вырвать этого человека из рук безобразной герцогини, мордастой, вислокожей? Да, да! Победа! Она вдруг поняла, что давно ждет этой победы, всеми способами приманивает ее. Единый поток увлекает ее и Безобразную, они качаются на одних качелях. Правда, та – уродина, но на ее безобразных волосах покоится герцогская корона, глаза на ее безобразном лице горят дьявольским умом и жгучей энергией. Победить ее, герцогиню, гораздо труднее, чем иную красавицу. Ненависть между Агнессой и той была чем-то очень живым, главным стимулом и в ее жизни, и в жизни той. Как та боролась за любимого человека! Она ограбила ее, Агнессу, и ограбленное отдала ему, искусно нагромождала события, чтобы поставить его на их вершину и возвеличить. А вот ей, Агнессе, которая была нищей, чье единственное достояние – красота, оказалось достаточно поманить его пальцем, и он тотчас спрыгнул с высокого пьедестала, возведенного той с таким трудом, и упал к ее, Агнессы, ногам. Она испила до дна блаженство этого сознания, она преисполнилась им, она плавала в нем. Нет, она останется в Тироле, померится силами с герцогиней, которую ненавидит, отнимет у нее больше, чем этого человека. Как упоительно взмыть на качелях в столь блаженную высоту и увидеть соперницу далеко внизу, уничтоженную.

Крэтиен вступил в опасную борьбу с Люксембургами так, словно это был турнир. Он был счастлив, что заручился взаимностью Агнессы. Ни на миг не пришло ему в голову, что, связавшись с ней, он оскорбит герцогиню. Маргарита – это одно, Агнесса – другое, его отношения с той, его чувство к этой совсем разного порядка. Он спешил со свадьбой, так как события назревали. Агнесса поддерживала его в этом; ей доставляла острое наслаждение мысль, что именно ее мужу Маргарита будет обязана своим освобождением.

Герцог Иоганн и маркграф Карл во главе большей части богемо-люксембургских войск собирались в конце недели покинуть страну на несколько месяцев, чтобы помочь отцу в польской войне. Агнесса спросила Крэтиена, когда и как сообщат они герцогине об их женитьбе. Крэтиен собирался было пригласить Маргариту на свадьбу. Под настойчивым, невинно-насмешливым взглядом темно-голубых глаз барышни фон Флавон он вдруг заколебался. Сначала решил известить Маргариту, ушедшую с головой в подготовку мятежа, после свадьбы, затем – подождать до последнего совещания с нею. Но когда они вместе обсуждали последние детали заговора, ему показалось, что следует сообщить ей о своей женитьбе лишь после того, когда люксембургские управители, сборщики податей и войска будут изгнаны и она окажется единственной госпожой своей страны. Впрочем, когда он прощался с нею, чтобы снова увидеться уже после благополучно завершившегося государственного переворота, в его голосе была та же томная многозначительность, которая давала ей столько счастья, высшие минуты ее привязанности.

Вскоре после ухода Крэтиена перед Маргаритой предстал в полном вооружении герцог Иоганн, чтобы в свою очередь проститься с герцогиней. Маркграф Карл выступил уже раньше с основной массой люксембургской гвардии. Холодно, презрительно слушала Маргарита язвительные речи Иоганна. В заключение он сказал со злобой:

– Воображаю, что здесь начнется, когда вы будете править без меня. На примере Тауферса видно, каковы результаты, когда действуют вразрез с моими распоряжениями.

– Тауферса? – не удержалась она от вопроса.

– Ну да, Агнесса хоть так, да вернула себе замок. Можно было ей просто оставить его.

Маргарита дальше не спрашивала. Она вдруг все поняла. Пока герцог был здесь, она держала себя в руках. Она не упала в обморок, голос не изменил ей, ее взгляд спокойно и насмешливо выдержал взгляд его маленьких, злых, подстерегающих глаз.

Когда она осталась одна, взрыв ее гнева был ужасен. Кто еще бывал так обманут, как она! Томным голосом говорил он с ней, выразительным, бесконечно преданным взглядом смотрел на нее, каждым жестом выказывал глубокое понимание. Он внушил ей уверенность, что сквозь безобразную оболочку прозревает строгую, суровую красоту ее внутреннего мира. Притворялся, что вместе с ней отрекается ее отречением, вместе с ней одерживает мучительные победы, вместе с ней уходит из уютных долин будничных радостей на холодные, одинокие, исступленно-строгие высоты. И тут же предал ее ради красивой пустой личины. Кто знает, может быть, они сейчас вместе смеются над ней?

Хитро он все подстроил, ничего не скажешь! Заставил дьявольски дорого заплатить себе за комедианство, за восторженные гримасы, за притворную преданность. Такой ценой, как поместье Тауферс, можно было купить шутов, певцов, скоморохов, шпильманов всего государства. А теперь он еще милостиво разрешил ей поставить его во главе заговора против Люксембургов. Вероятно, надеялся, что станет бургграфом, ландесгауптманом, фактическим регентом Тироля. И потому до сих пор скрывал от нее свой брак с Агнессой. Удался бы переворот, и власть бы очутилась в его руках. Тогда бы ему уже незачем было страшиться ее гнева. Мог бы хозяйничать в стране как избавитель от иноземцев, даже против ее воли.

Как он и та женщина, вероятно, издевались над ней, глупой, безобразной герцогиней, над дурой; поверившей, что подарками да утонченными переживаниями можно заставить забыть о своем безобразии! Как будто для мужчины самая лучезарная душа может значить больше, чем выпяченный рот и отвислые щеки. Она неистовствовала. Она кипела яростью на самое себя. В один миг рухнуло столь искусно возведенное здание мечты, в котором она спасалась. О, как лживы были все эти фантазии относительно ее суровой высокой миссии, эти благословения, какими она награждала свое безобразие! Смешна была она, просто смешна, разряженная в модные платья и выспренние чувства, она, которую Бог отверг, наделив ее отталкивающей наружностью, и над которой вдвойне насмеялся, дав ей при этом столь высокий сан.

И она еще смотрела сверху вниз со своей кристально чистой высоты на Агнессу, на эту маленькую, яркую, глупую бабочку! А теперь сама лежала в дерме, где ей и место, отвратительное насекомое, а Агнесса улыбалась с голубой высоты узкими алыми, ах, столь изящно изогнутыми губами.

Ненавидит она Агнессу? Нет, ненависти она к ней не чувствует. Ведь иной та и быть не может. Хорошо красоте улыбаться – почему бы и нет, – высокомерно взирая на безобразие. Но он, Крэтиен! Какая ложь! Как он смотрел на нее, обратив к ней смелое, смуглое, открытое лицо, с молитвенной собачьей преданностью в глазах! Как трепетал его голос теплом и волнением! И как мог человек с таким открытым, честным лицом так лгать! И Господь допустил это, и земля не разверзлась! Пес! Обманщик! Гнусный лжец!

В своей ярости она выкрикивала все проклятья, все ругательства, самые непотребные, какие знала, бессмысленные, случайно услышанные, громоздила их друг на друга. Долго бушевала Маргарита, пока без сил не упала на ковер. И вот лежала, раскинув неуклюжие набеленные руки, не способная шевельнуться, охрипшая, среди рассыпавшихся прядями жестких медных волос.

Когда она наконец поднялась, она была другая. Принялась за дела, словно замороженная, с холодной неукротимой энергией, ясно сознавая, чего она хочет. Диктовала, сама писала письма, слала курьеров. Писала еще, еще подписывала, еще слала курьеров. Так продолжалось два дня. Потом она погрузилась в бездействие, столь же глубокое, сколь перед тем была напряжена ее деятельность. Никого не принимала. Волоча ноги, бродила по своим покоям. Часами смотрела в окно, и ее губы приоткрывались странно-похотливой, грозной улыбкой. Ждала. Не ела. Не говорила. Ждала.

Не успели маркграф Карл и герцог Иоганн доехать до границы, как их нагнал нарочный с письмом от епископа Николая Триентского, который был слепо предан Люксембургам. Епископ извещал, что получил-де из самых различных мест анонимные предостережения. В стране беспокойно. По слухам, во главе заговора стоят Крэтиен фон Тауферс, Генрих фон Ротенбург, Альберт фон Андрион. Он настойчиво советует герцогу и его брату немедленно идти с войсками обратно.

Люксембурги вернулись ускоренным маршем. Поймали Альберта фон Андрион и Крэтиена фон Тауферс в потаенном месте, где те скрывались. Восстание потерпело неудачу, еще не успев начаться. Мятежные бароны уползли обратно в свои замки; никто из них будто бы ничего не знал и не ведал о недовольстве правлением Люксембургов, а тем более о предполагавшемся вооруженном восстании. Подлинные зачинщики – Бургшталь, Вилландерс, Шенна – вели себя с самого начала достаточно разумно и остались в тени. Точно весенний снег исчезли бунтовщики перед люксембургскими войсками. Генриху фон Ротенбургу удалось было скрыться, но добрые друзья, стараясь обелить себя, его выдали.

После того как восстание было подавлено так скоро и легко, маркграф Карл решил, что ему незачем дольше задерживаться в Тироле. Он порекомендовал своему брату и епископу Триентскому рядовых участников не преследовать, но зато беспощадно покарать вожаков. Оставил усиленную охрану в замке Тироль и в важнейших крепостях, с остатком войск двинулся на помощь отцу в Польшу.

В замке Зонненбург под Инсбруком сидел епископ Николай Триентский, угрюмо, сосредоточенно слушал протокол, который читал секретарь герцога Иоганна. Сам Иоганн стоял, опершись о стол, смотрел со злой торжествующей полуулыбкой на сидевшего перед ним насупленного прелата.

Да, теперь ясно, что епископ был прав. Он считал это политически неправильным, а если ничего не выйдет, так и просто вредным. Но он, Иоганн, настоял, смело пренебрег всеми этими соображениями. Ну и пусть это брат герцогини! Ну и пусть в нем кровь законно правящей династии! Он государственный изменник, бунтовщик, нарушивший присягу! И он приказал пытать Альберта фон Андрион.

Ему этот белокурый красивый весельчак всегда был противен. Ах, значит, и тот всегда ненавидел герцога, вместе с Маргаритой строил козни против него. Только раньше он оставался неуловим. Теперь можно, благодарение Богу, его изобличить, обезвредить.

Герцог сам присутствовал при допросе с пристрастием. Первые пытки Альберт перенес, упорствуя, молча. Привязав к его ногам свинцовые гири, они подтягивали его за связанные на спине руки. Вверх, вниз, опять вверх. Его бело-розовая кожа покраснела, покрылась испариной. Но он молчал. Вынес он также и завинчивание в тиски больших пальцев. Он заскрипел зубами, брызнула кровь, он изверг рвоту. Но своих тайн он не изверг. Только когда его тело стали щипать раскаленными щипцами и щекотать под мышками горячими головнями, он наконец соблаговолил стать разговорчивее.

И вот показания. Хорошие, ценные показания. Правда, епископ считал, что Ротенбург отъявленный болван, а Крэтиен и Альберт – просто глупые мальчишки, за всем этим должны крыться более умные головы, но до них пока, несмотря на показания, добраться не удалось. Во всяком случае, теперь значится черным по белому: бунтовщики поставили Маргариту в известность о своих планах, герцогиня – участница заговора.

Нахмуренный епископ язвительно спросил: разве Иоганн когда-нибудь в этом сомневался? Тот ответил: нет, но он рад, что теперь есть доказательства, – он этим протоколом отхлещет Маргариту по роже. Епископ спросил: уверен ли он, что таким способом род Люксембургов укрепит свою власть?

Перед отъездом в замок Тироль Иоганн вынес приговор главарям восстания. Альберт, изувеченный пыткой, угасающий, был лишен своих ленов; после того как вильтенские монахи его немного подлечат, он будет отправлен в пожизненное заключение в Богемию. Приземистого Генриха фон Ротенбург Иоганн велел привести к себе в лохмотьях, стал таскать его, связанного, с кляпом во рту, за бороду, бил по щекам, заявил задыхающемуся, выкатившему глаза барону, что и два других его замка будут разрушены, сожжены, сровнены с землей. Самого Ротенбурга доставили в Люксембург, в темницу. Крэтиена он увез с собой в замок Тироль.

Герцог нашел Маргариту вовсе не в таком отчаянии и унынии, как он ожидал. Охваченная странной, смертельной усталостью, притаилась она в углу. Иоганну казалось, словно это змея, которая нажралась, и вот недвижима, и не ведает больше ни надежды, ни страха в своей оцепеневшей, апатичной сытости. Бегая взад и вперед, он бряцал оружием перед нею, по-мальчишески важничая в своих доспехах, выкрикивал угрозы, непристойную брань. Пусть не воображает, что ей удастся бежать, все выходы охраняются тройным караулом – рвы, ворота, стены. Она не выйдет из своей комнаты многие месяцы: он еще подумает, кому может быть разрешен доступ к ней. Однако все его громкие слова не возымели должного действия. Маргарита слушала с ленивым, тупым любопытством, никак ее не заденешь за живое; бить ее, плевать на нее, как он сначала рисовал себе, – и это не приведет ни к чему. Он сверкал на нее маленькими волчьими глазками. Но замечал, что вся его ярость и крики кажутся ненатуральными, не достигают цели. Обманутый в своих надеждах, он в конце концов удалился.

Она долго лежала одна. Какой опустошенной чувствовала она себя, словно все из нее вынули. Был пасмурный, сырой день. Ее знобило. Хотела приказать, чтобы затопили. Позвонила. Никто не явился. Она дотащилась до двери. Двое вооруженных людей выступили ей навстречу, молча выставили копья.

Надвигались блеклые сумерки. В комнату проскользнул человек, поставил на стол большую горящую свечу, странно беззвучно положил рядом со свечой что-то завернутое и свиток и так же безмолвно исчез.

Маргариту зазнобило сильнее, сощурясь, смотрела она на миганье свечи. С трудом дотащилась до нее, попыталась отогреть застывшие руки у маленького огонька. Свиток содержал несколько глав из Священного Писания. От завернутого предмета исходил приторный запах тления. Странно привлеченная к нему, почти против воли потянула она уголок прикрывавшего его платка. Платок съехал. Нити, каштановые нити. Нет, это человеческие волосы. Длинные, каштановые. Под ними лоб. Отрубленная голова. В ужасе отпрянула она. Голова Крэтиена уставилась на нее остекленевшими глазами. Голова лежала перед нею, крупный нос торчал из-под платка, рот и подбородок были еще прикрыты.

Горло у нее пересохло. Порывисто дыша, вся в холодной испарине, забилась она в угол, захрипела. Вперилась в эту голову, которую мигание свечи искажало трепетно, прихотливо, уродливо. Закрыла глаза. Красноватая, плясала перед нею ночь.

Что-то принудило ее снова впериться в голову. Хорошо, если бы умерла эта свеча и ее сумасшедшее трепетанье. Надо потушить. Но у нее не хватило сил. Разве она боится? Нет, она не боится. Ведь она герцогиня. А что, если за ней следят в дверную щель? Она встает: держа голову прямо и неподвижно, вся одеревенев, словно на ходулях идет к столу, опрокидывает свечу. Падает на пол.

Долго лежит неподвижно. Ощущает почти с радостью только холод, больше ничего. Затем ночь вновь начинает плясать и дергаться. И отрубленная голова тоже дергается. Становится бесконечно длинной и узкой. Худые щеки поблескивают ядовитыми желтовато-синими отсветами, и каждый из грязных черноватых волосков на подбородке хочет уколоть ее. Мертвые глаза во мраке открываются и закрываются. Они совсем лишены выражения, словно у мертвого животного. О, если бы настал день! Лучше было не убивать свечи. Ночь лежит на Маргарите словно тяжелое, душное одеяло. В этой ночи лежишь точно в гробу, а мертвый Крэтиен открывает и закрывает безжизненные глаза.

Он безобразен. Самое безобразное, но живое не так безобразно, как мертвое.

Нет, то, что он хотел обмануть ее, не пошло ему впрок. Красивая теперь тоже не много от него получит. Мужем без головы не похвастаешься.

В своей гибели он увлек и других. Бедный Альберт! Милый, добродушный, ласковый брат. Он был такой безобидный, такой хороший товарищ. Наверно, он и участвовал, только чтобы не нарушать компании. Теперь он нищ и наг, искалечен и в темнице. Резвый, веселый юноша.

Но Крэтиен был все-таки иной. Смелое, худое, смуглое лицо. Она больше не будет бояться мертвой головы. Она долго, пристально станет рассматривать ее, и Крэтиен будет принадлежать ей, не красавице. День, когда же наступит день, чтобы она могла видеть мертвого друга! В своих глупых стихах господин фон Шенна постоянно воспевает волшебство ночи, ведь ночь принадлежит любви, и проклинает день – пусть никогда не приходит. Вздор. Ее время – это день. Вставай, день! Подари мне мертвого друга, который мне принадлежит, день!

Все же, когда в комнату заполз день и вокруг мертвой головы забрезжил первый серый свет, она лежала, трясясь от озноба, с закрытыми глазами, в бреду.

После двух месяцев строгого надзора ей разрешили поехать на несколько дней в монастырь Фрауенхимзее к больной сестре Адельгейде. Калека была так же нелюдима и замкнута, как всегда.

Все силы Маргариты, казалось, истощились. Она ела, пила, ходила. Как и монахини, преклоняла колена в монастырской церкви, здоровалась в ответ на поклоны, говорила в ответ на обращенные к ней слова. Она была молода и стара как мир. Она была гораздо старше и многоопытнее увядшей кроткой аббатисы, знала гораздо тверже, что все – суета сует и томление духа.

Приехал проведать ее и ласковый аббат Виктрингский. Он никогда особенно не был сторонником Люксембургов, короля Иоганна считал вольнодумцем и безбожником – оттого-то Бог и покарал его слепотой, – и он был рад, что Маргарита против них восстала. По своему обыкновению, он говорил много, сыпал цитатами; но она продолжала быть молчаливой.

Долгие часы просиживала она с аббатисой на берегу крошечного островка, смотрела в даль белесого светлого озера. Вода лениво хлюпала в камышах, светило тихое, блеклое солнце, далеко-далеко лежал рыбак в неуклюжей старинной лодке. Аббатиса внимательно смотрела на Маргариту, гладила ее толстые, теперь уже не набеленные руки.

– Молодая герцогиня! – сказала она однажды увядшим, кротким, умудренным голосом. – Молодая герцогиня!

– Молодая? – спросила Маргарита так устало, что в ответе не прозвучало даже горечи. – Молодая? Вы в десять раз моложе меня, предостойная госпожа.

Аббатиса сказала:

– Дерево ведь не умирает, даже когда стоит зимой без листьев. – И сказала еще: – Нет ничего мучительнее, но и ничего блаженнее, чем после оцепенения возвратиться к жизни. – И она сказала также: – Вы бы спели с монахинями, молодая герцогиня.

Когда Маргарита возвращалась в замок Тироль, Людвиг Баварский послал отряд пышной императорской охраны проводить ее до границ ее страны. Во главе великолепного поезда ехали знатнейшие придворные, впереди них развевалось знамя с виттельсбахским львом. Бароны и представители власти торжественно выстраивались по пути ее следования.

Герцогиня машинально благодарила их, без обычной величественной уверенности. Поникшая, равнодушная, она была слишком утомлена, чтобы задуматься над тем, чем вызваны со стороны императора такие почести.

Да, у Виттельсбаха были, конечно, для этого основания. Ему только что в пренеприятной форме напомнили о том, как неудобно для него господство Люксембургов в Тироле. Его план покончить с ломбардскими недоразумениями путем военного похода был расстроен епископом Триентским, который хладнокровно и напрямик запретил его войскам проход через свои владения. Это недовольство императора было ловко использовано тирольскими феодальными баронами. Все эти Бургштали, Вилландерсы, Шенна, которые во время первого заговора против Люксембургов ловко оставались в тени, отнюдь не отказались от своих намерений. Неудавшийся переворот научил их тому, что необходимо заручиться поддержкой какой-нибудь сильной державы. Чего же естественнее, как не обратиться к врагу Люксембургов, к Виттельсбаху? При подготовке предыдущего переворота участие Маргариты отнюдь не содействовало успеху. Было не вполне ясно, какова конкретная причина, из-за которой сорвалось восстание. Но достоверно одно: странный каприз, заставивший герцогиню поставить во главе Крэтиена де Лаферт, спутал и порвал столь хитро сплетенные нити. Во всяком случае, благоразумнее на этот раз действовать через голову Маргариты и привлечь ее только в последнюю минуту. Отделаться от герцога Иоганна при всех условиях будет для нее избавлением.

Итак, в строжайшей тайне императору было послано письмо. В нем бароны рассказывали о том, что озлобление против Люксембургов растет и что все крайне сожалеют о несостоявшемся итальянском походе императора, который сорвался из-за упрямого сопротивления епископа Триентского. Императора запрашивали, пока условно, не согласится ли он женить своего сына, маркграфа Бранденбургского, на герцогине Тирольской. Жадный до земель Виттельсбах, прельщенный перспективой приобрести Тироль, ответил тоже условно, что обсудит это со своим сыном, маркграфом: пока Люксембурги сидят в стране, все эти планы – пустая мечта.

Этот ответ вполне удовлетворил тирольских баронов. Они понимали, что осторожный Виттельсбах не мог сказать большего. Хотя его ответ и был замаскирован, но, по сути дела, содержал явственное «да». Пышный конвой, предоставленный теперь герцогине, уже сам по себе являлся достаточным ответом. Разрушение Ротенбурговых замков, пытка, которой подвергли Альберта, сына доброго короля Генриха, казнь Крэтиена фон Тауферс – все это лишило Люксембургов последних симпатий.

Бароны продолжали подливать масла в огонь, подстрекать, все еще ничего не сообщая Маргарите.

Агнесса фон Флавон окаменела, узнав о провале восстания. Она сейчас же поняла связь между событиями. Так, значит, вот каким разящим, грозным ударом ответила на удар Безобразная. Агнесса, оцепенев от ужаса, в зверином страхе за свою жизнь, затаилась в себе, обдумывала побег.

Когда она увидела, что против нее лично ничего не предпринимается, она постепенно очнулась от испуга, стала поглядывать по сторонам. Увидев, какие строгие меры приняты против Маргариты, смутилась. Неужели та была настолько неловка, что в конце концов все обратилось против нее же? Не может быть. Для этого она слишком умна. Вероятно, так случилось по ее воле. Агнесса перестала понимать врага. Ее ненависть росла вместе со страхом. Та наверняка замышляет еще более жестокий удар, чтобы насладиться полным уничтожением Агнессы.

Однако ничего не произошло. Никто ею не интересовался. Понятно, что ее, жены позорно казненного, все сторонятся. Почему же не конфискуют ее владения? Она не могла вынести этой тишины и равнодушия вокруг. А тут еще страх, что все это – только подготовка к ее полной гибели. Она решила поехать в замок Тироль.

На городских воротах Мерана она увидела посаженную на кол голову своего мужа, Крэтиена фон Тауферс. Он уставился на нее, желто-синий. Теплый ветерок беззаботно трепал длинные свалявшиеся пряди его волнистых каштановых волос, на лице сидели мухи. Она отпрянула. Потом ее запряженные лошадьми носилки, закачавшись, проплыли под головой казненного в городе Меран. Что это, дурное предзнаменование? Ей некогда было предаваться сентиментальности. Она должна была подготовиться к встрече с герцогом Иоганном. Нелегкая задача на этот раз. Однажды она ведь уже лежала у его ног в траурном платье. Повторения приедаются. Да и обстоятельства сейчас против нее.

Иоганн действительно принял ее насмешливо, раздраженно. Ядовито спросил, нет ли при ней оружия. Ему теперь не мешает быть осторожным. Большими, печальными, полными упрека глазами смотрела она на него. Горько заплакала оттого, что великодушный молодой герцог, который столь милостиво обошелся с ней, теперь имеет основания сомневаться в ней. Заверила его, что и не подозревала о коварных планах мужа, о его государственной измене. Хорошо, что он умер; ибо тот, кто может так подло предать своего государя, не задумается предать и свою жену. С невинным коварством призналась, что никогда Крэтиена не любила, а вышла за него, только чтобы сохранить Тауферс и остаться вблизи от герцога. Иоганн слушал с недоверием, польщенный. Она подошла к нему, чтобы он услышал аромат ее плоти. Он прорычал, что не верит ни одному ее слову. Но он не сражается с женщинами, она может пока оставить себе Тауферс. Затем презрительно, грубо и похотливо похлопал ее, терпеливо и выжидающе склоненную, по шее, бесцеремонно отвернулся, бросил ей, что на днях приедет в Тауферс посмотреть, не затевают ли они там снова бунт; но приедет один – он ведь не боится. При этом он громко и недвусмысленно расхохотался, неучтиво покинул ее, ускакал на охоту.

Тем временем заговор дворян созрел. Предполагалось в отсутствие Иоганна занять замок Тироль. Скрывать все это дольше от Маргариты было уже нельзя. Следовало также получить ее согласие на брак с Виттельсбахом. Господин фон Шенна взялся переговорить с герцогиней.

Он сидел перед ней, худощавый, небрежный, сутулясь, говорил вялым, ломким голосом обо всяких пустяках. Скользил по ней взглядом старых умных глаз. Он был единственный, кто догадывался о скрытом смысле происшедшего. Проронил осторожно, как бы мимоходом, что пусть она не пугается, если в ближайшие дни замок будет занят новым гарнизоном, усиленным. Если даже она услышит крики, шум, звон оружия, пусть только не выходит из своей комнаты. Ей лично ничто не угрожает. Он замолчал, выжидая. Она словно не слышала. Тогда он снова заговорил, стараясь выведать, неужели она так и не спросит, что все это значит. Нет, она не спросила.

Он переменил тему. Заговорил об Агнессе. От каждого несчастья ее внешность только выигрывает. Вот и сейчас, когда она опять явилась в замок, каждый мог убедиться, что черное ей больше всего к лицу. Маргарита насторожилась, умный Шенна понял: вот сейчас ее безразличие уже только маска. Он перешел на другое, затем опять вернулся к тому же. Да, теперь Агнесса, верно, надолго приедет сюда гостить; в этом отношении герцог Иоганн похож на доброго короля Генриха. Маргарита стремительно выпрямилась. Ведь до сих пор Шенна всегда вел себя как друг. Это правда? Она – в роли пленницы, а та – в роли госпожи? Здесь, дышать одним воздухом с ней, в тех же стенах… Это невозможно. Пусть, ради Христа, скажет ей всю правду.

Шенна ответил просто: да, Иоганн пригласил Агнессу фон Флавон; и поскольку он, Шенна, эту даму знает, она, вероятно, примет приглашение. Так как Маргарита закрыла глаза и ее лицо исказилось, он стал утешать ее: ведь не все средства исчерпаны, и тут же рассказал об их планах. Она покачала головой, не захотела слушать.

Спешно вызвала к себе герцога Иоганна. Это правда? Он действительно собирается это сделать? Она вся пылала. Он позволит себе устроить в ее замке непотребный дом? Он: да, собирается. Да, позволит себе. Он видел, что наконец нашел способ ранить ее, уколоть, нарушить ее оцепенение, извести, измучить. Оглядел ее маленькими, горящими ненавистью волчьими глазками, заорал на нее. Каково нахальство! Уж не собирается ли она запретить ему эту женщину? Она! С таким рылом! Маргарита судорожно глотнула, но ответила спокойно. Она просит его подумать, что будут говорить в народе, что скажут при других дворах, если он здесь, в замке ее отца, который она ему принесла в приданое, будет держать ее как пленницу, а ту – как госпожу. Она хочет лишь напомнить ему, что ведь именно муж его любовницы возглавил заговор, та была с ним заодно, может быть даже находилась в числе зачинщиков: не могла же она так скоро забыть позорную смерть своего мужа! Пусть он остерегается! Иоганн злобно засмеялся: нечего лезть к нему с такими штучками. Она просто ревнивая дура. Хвастливо прибавил:

– А что, если именно Агнесса предостерегла его, разрушила ее интриги?

– Да ведь это же я… предостерегла тебя! – крикнула она. – Я! Я!

На миг ему стало жутко: он увидел ее снова такой, как тогда, когда она лежала перед ним, словно сытая змея, почувствовал, что унижен, уличен в хвастовстве. Но самоуверенность сейчас же вернулась к нему. Нет, ясно, что это хитрое и наглое вранье, которым она хочет смутить его.

– Лови в такие западни своих тирольских мужиков, не меня! – сказал он с напускной презрительной сухостью. И продолжал, взвинчивая себя: – Ага, наконец-то зацепило! Задело за живое? Красавицу вон из дому? Как нож острый, что она здесь? Ну, так тем вернее она приедет! Тем скорее останется! Кататься верхом поеду с ней! На охоту поеду с ней. В Меран, Боцен, Триент поеду с ней! Я тебя проучу, жаба! Урод! Гадина! Гнусная тварь!

Он ушел, она осталась сидеть в оцепенелой решимости. Так просто и честно говорила она с ним, еще раз широко распахнула дверь, которая вела к ней. Не будь он глух и мерзок, он должен был бы услышать. Он выбрал сам.

На другой день снова явился фон Шенна. Дал ей на подпись короткое письмо к императору, под защиту которого она отдавалась, одобряя решение своих баронов. Не колеблясь она подписала. Шенна сообщил ей кратко, деловито, что завтра, в то время как Иоганн уедет на охоту, замок займут войска баронов и Иоганна обратно не впустят. Когда он, вернувшись, потребует, чтобы открыли ворота, она сама может ему это сообщить. Будет сделано все, чтобы избежать беззакония, его пальцем не тронут. Но никто во всем графстве не даст ему убежища. Если Иоганн после этого покинет страну, закончил Шенна, улыбаясь, никто ему в том препятствовать не будет. Впрочем, добавил он ласково и преданно, на этот раз заранее приняты все меры. Даже если его предупредят, неудача исключена. Он взял подписанное письмо, поклонился и вышел своей неуклюжей, неровной походкой, волоча ноги.

На другой день, в пятницу, Иоганн с небольшой свитой уехал на охоту. Погода – было начало ноября – стояла с утра ясная и солнечная, но вскоре упал туман и подул сырой, резкий ветер. Герцог был в скверном расположении духа, сказанное Маргаритой об Агнессе было ведь не так легко переварить. А тут еще его любимец, красивый серо-белый норвежский сокол, спугнутый какой-то более крупной хищной птицей, улетел. Герцог пререкался с сокольничим, визжал, шумел.

Итак, он рано прекратил охоту, вернулся к вечеру домой. Подъемный мост оказался поднятым, ворота на запоре. Иоганн затрубил в рог. Вышел караульный, сказал, что не получил приказа впускать рыцаря. Герцог побагровел, облаял, изругал караульного непотребными словами. Между зубцами одной из башен вдруг появилась Маргарита, крикнула своим звучным глубоким голосом: пусть принц фон Люксембург перестанет орать, здесь для него нет места, пусть поищет себе другое пристанище. Хотя бы в Тауферсе. Иоганн нацелился. Она исчезла раньше, чем долетела стрела.

И вот он стоял в охотничьем платье перед запертыми воротами, взбешенный и смешной. Приближенные перешептывались. Дул холодный ветер, полил дождь. Подошло несколько его богемцев из замка, они рассказали, испуганные, подавленные, что несметное число отлично вооруженных тирольцев заняло замок, вышвырнуло их вон.

Герцог, осыпая богемцев непристойной бранью за трусость, еще постоял немного перед поднятым мостом. Из замка доносились раскаты хохота, насмешливые стишки:

Кто стучит у ворот? Кто под ветром дрожит?Попрошайка бродячий? Слуга? Или жид?Нет, смотри-ка, властитель Тирольский!

С проклятиями отправился наконец Иоганн в Ценоберг. То же самое. В Грейфенштейн. То же самое. Время близилось к полуночи. Он был смертельно утомлен, разбит, охрип от крика и ругани. Дрожащий, жалкий, был вынужден ночевать под открытым небом.

Забрезжил тусклый рассвет. Герцог сел на коня, грязный, невыспавшийся, все тело ломило, в желудке было пусто. При нем осталось только шестеро его людей, остальные потихоньку разбежались.

Дождь лил не переставая. Приближенные сказали ему, что народ вполне одобряет случившееся, смеется, ликует, празднует, потешается. А те стихи жужжали у него в ушах, точно докучливые насекомые:

Попрошайка бродячий? Слуга? Или жид?Нет, смотри-ка, властитель Тирольский!

Окольными тропами пробрался он в замки некоторых дворян, которые были ему особенно многим обязаны: оказалось – хозяев нет дома, кастеляны не получили распоряжения, ворота на запоре. При нем осталось только четверо его людей.

Бесцельно скитался он по виноградникам, по лесам. Дождь, дождь. Ему казалось, что его преследуют, окружили. В бою он не ведал страха; теперь же что-то мерзкое подползало к сердцу. Не желает он, чтобы его затравил и прикончил, как бешеную собаку, крестьянин или вонючий горожанин. Он подался выше, в горы. Наконец доехал до уединенного замка Тэгена фон Вилландерса. Хитрый, осторожный барон, который хотел по возможности не рвать и с Люксембургами, принял его. Однако он решился приютить Иоганна только на очень короткий срок и в большой тайне. Иоганн прожил эти несколько дней под именем некоего рыцаря Эккхарда, никому не показываясь. Но и здесь обрывки тех стишков звенели у него в ушах: «…слуга? Или жид? Нет, смотри-ка, властитель Тирольский!»

Он удалился ночью, колени подкашивались от усталости, только двое слуг сопровождали его. Он все еще был в охотничьем платье. Грязный, потный, вонючий, на измученном, загнанном коне, который был уже не в силах нести его по болотистым глухим тропам, тайком, скитался герцог по своей стране. Хоть бы проклятый дождь перестал! Он продал имевшиеся при нем ценности. Оружие, рог, наконец, коня!

В лихорадке, обессилев, уже совсем один, добрался он наконец до владений патриарха Аквилейского. Явился во Фриуль во дворец патриарха. Слуги загоготали, заржали, когда этот обовшивевший, оборванный человек стал уверять, что он герцог Каринтский, граф Тирольский, внук римского императора. Патриарх, враг тирольских феодалов, обласканный Люксембургами, почтительно принял его, заключил в объятия. Лишь постепенно, спустя немало дней стал приходить в себя измученный, расстроенный государь. Скрежеща зубами, принялся строить коварные планы, источал яд, метал проклятья и угрозы стране, из которой его выгнала жена.

Книга вторая

В Мюнхене император Людвиг беседовал со своим сыном, маркграфом Бранденбургским: он обнял его за плечи, ходил с ним по комнате. Ласково убеждал его, хмурого, недовольного. Бранденбуржец, несмотря на то что ему было всего двадцать пять лет, имел очень мужественный вид. Белокурые усики, суровые голубовато-серые колючие глаза, загорелое худое лицо, могучая шея Виттельсбахов: рослый, жилистый. Хотя грузный, массивный император был все же гораздо выше его. Сквозь цветные стекла струился блеклый свет снежного дня. Когда они ходили вот так по комнате и император обнимал плечи сына, чудилось, будто он тащит его куда-то, нерешительного, упирающегося.

Нет, нет! Он не может, и конец. Он просто не в силах принудить себя жениться на герцогине Маргарите. В течение пяти лет он был женат на Елизавете, принцессе датской. Очень скромное создание, щупловата, да. Она умерла, упокой, Господи, ее душу. Теперь бы ему два-три года пожить без жены. Заниматься в Бранденбурге государственными делами, улучшить обработку полей, жизнь городов, одолеть вендов. Но жениться на Маргарите Тирольской, которая столь странным способом выгнала своего мужа? На этой экстравагантной особе? Нет уж, спасибо! Он всегда готов услужить своему отцу-императору. Но жениться на Маргарите – нет!

Император устремил на сына огромные, неподвижные голубые глаза. Упорство сына не удивило его, не встревожило. Жениться на этой тирольке мало радости. На месте сына он бы тоже противился. Но он знал, что его Людвиг послушный сын, разумный государь, понимающий, что брак – одно из самых действенных орудий политики. Подобного случая второй раз не дождешься. Получат Виттельсбахи Тироль, и круг их владений сомкнется. Они будут владыками от Северного моря до Адрии. Он отлично понимал, что Людвигу хотелось пожить несколько лет вдовцом, вздохнуть. Но на то он и князь и Виттельсбах. Такого удовольствия он не может себе позволить.

Маркграф, насупленный, продолжал досадливо приводить все новые доводы. Помимо того, что при мысли об этой Маргарите и обо всем, что ее окружает, его с души воротит, папа наверняка не согласится расторгнуть брак Тирольки и Люксембуржца. Весь христианский мир поднимет крик, если он женится на чужой жене.

Император невозмутимо ответил, что ему всю жизнь пришлось нести бремя отлучения и интердикта[179]: надо с этим примириться и сыну. К сожалению, Виттельсбахам легко ничего не дается.

Маркграф в самом раздраженном состоянии духа выскользнул из-под руки отца, прислонился к столу, машинально стал поглаживать маленькие усики. Елизавета Датская была, конечно, не Елена Прекрасная, государь не может искать красивой внешности, это он знает. «Но Маргарита! Эта ужасная фигура!» – «Каринтия!» – сказал император. «Эти выпяченные губы!» – «Тироль!» – сказал император. «Эти отвислые щеки! Косые, торчащие зубы». – «Триент! Бриксен!» – сказал император.

Тем временем тирольские бароны, которым было поручено вести переговоры, проезжали через Мюнхен. Пышное посольство, во главе – первые аристократы страны: Бургшталь, Вилландерс, Шенна, Эккхард фон Тростберг. Они не спешили, уверенные в успехе, осматривали благодушно, одобрительно светлый, живописный город, при Людвиге столь быстро разросшийся, новую уютную резиденцию, которую он себе строил. Эти Виттельсбахи распорядительные, основательные люди. Нужно только всеми способами себя обеспечить, чтобы они не надули. Так тирольцы и сделали. Заставили Виттельсбахов подтвердить все их права, грамоты, привилегии. Хватали, рвали, тянули к себе. Выторговали себе право veto и контроля над всеми мероприятиями правительства. Рассерженный, доведенный до отчаяния Бранденбуржец наконец запротестовал: на что ему власть, которая повсюду стеснена, зажата, связана? Простодушно, открыто посмотрел император ему в глаза: «Сначала надень плащ! Окажется длинен, сможешь укоротить».

После Сретения, в середине зимы, под сияющим голубым небом следовал, звеня и блистая, великолепный поезд Виттельсбахов по ослепительно-белым горам в замок Тироль. Скрипел снег, звякало оружие, сбруя; золото и серебро позванивали. Мягко двигался в смягчающем звуки снежном воздухе бесконечный пестрый поезд, лошади, мулы, носилки, люди. Император в превосходном настроении, его сын, Людвиг, маркграф, Бранденбуржец, сердитый, колеблющийся, но уже наполовину плененный величественной, обильной страной, его брат Стефан; господин Конрад фон Тек, богатый швабский дворянин, ближайший друг Бранденбуржца, мрачный, фанатичный, неистовый труженик, безоговорочно преданный Виттельсбахам. Тирольские бароны, бесчисленные баварские, швабские, фландрские, бранденбургские аристократы. Епископы Фрейзингский, Регенсбургский, Аугсбургский. Два великих теолога, привлеченные императором ко двору, – Вильгельм Оккам и Марсилий Падуанский.

В течение всего путешествия император держал при своей особе главным образом этих двух духовных лиц. Получив весть о предполагаемом бракосочетании Бранденбуржца с Маргаритой, вся Европа была скандализована. Не только оттого, что Маргарита была женой другого. Но она, через свою бабушку Елизавету, состояла с Бранденбуржцем в третьей степени родства. Папа и не помышлял о том, чтобы освободить герцогиню от прежних брачных уз, напротив, он сразу же стал грозить отлучением и интердиктом. С глубокой тревогой и страхом отнеслось население к этой угрозе. Однако император вовсе не намерен был отступить перед курией. В противовес папе он выдвинул своих теологов. Сам император особенной образованностью не отличался, он даже не говорил по-латыни, но относился ко всякой учености с глубоким, беспредельным почтением. Он искренне жалел о том, что его баварцы так тупы и глупы, так мало способны к наукам. Ах, его придворные великие ученые Вильгельм Оккам и Марсилий Падуанский встречали понимание и интерес во всем мире, но только не в его Баварии!

Он был благочестив, помнил о совести, искренне уважал своих теологов, верил им, их осведомленности в делах Божьих. Итак, уставившись на теологов своими огромными голубыми глазами, он обратился к ним с вопросом, считают ли они возражения папы правильными. Марсилий и Вильгельм дали заключение в том смысле, что брак Маргариты с Иоганном Люксембургским, вследствие непригодности супруга, никогда фактически не имел места, поэтому как бы и не существует, недействителен, ввиду этого епископ Фрейзингский Людвиг фон Хамштейн, по настоятельной просьбе императора, заявил о своей готовности развести Маргариту с Иоганном. По этой-то причине баварские епископы и отправились по ту сторону Альп. Их миссия представлялась им крайне рискованной, а они сами себе – крайне значительными и отважными. Они сосредоточенно хмурились, потели.

Бранденбуржец ехал рядом с Конрадом фон Тек. Он все больше заинтересовывался этой страной, особенностями ее управления. Страстно увлеченный экономикой, он не видел ни красот пейзажа, ни своеобразия людей, сухим, ясным голосом говорил только о землях, годных для запашки, о заселении, о торговых путях, делении на округа, методах обложения. Бранденбург или Тироль – все было для него только территорией, где надо укреплять хозяйство. Здесь же он видел повсюду развал, запустение. Он возьмет все это в руки твердо, толково, разумно.

Господин фон Шенна ехал рядом с Вильгельмом Оккамом. Перед ними – дорога шла в гору – возвышалась грузная спина и мощный затылок императора. Они говорили о Людвиге. Теолог, человек бывалый, с горячностью превозносил возвышенные интересы государя, его уважение к образованности, радующую сердце архитектуру города Мюнхена, основание Эттальского рыцарского ордена по образцу Вольфрамова «Парцифаля»[180]. Более проницательному господину фон Шенна все это импонировало гораздо меньше – он видел в Виттельсбахе по преимуществу современный тип правителя. Император любит города больше, чем замки, купца больше, чем солдата, договоры больше, чем сражения, он больше ценит пользу, чем рыцарственность. Разумеется, у него еще бывают приступы романтизма, но это только традиция, а не выражение его подлинной сущности. Король Иоганн Люксембург, при всем своем непостоянстве, гораздо консервативнее. Это рыцарь старого склада, искатель приключений. Император, наоборот, гораздо больше похож на горожанина, он – человек сегодняшний, купец. Поэтому Люксембург захватит больше, но удержит меньше, и в конечном счете всегда восторжествует император, ибо он сын своего века. Теолог слушал задумчиво и неодобрительно эти рассуждения, умные, меткие и облеченные в литературную форму. Перед собой оба видели широкую грузную спину Виттельсбаха, оба думали о том, чего не высказал ни один: этот всегда будет действовать, сообразуясь с собственной выгодой, и только с ней; всегда будет смотреть простодушным открытым взором на мир, на других людей, всегда будет искренне и убежденно отождествлять справедливость, мораль, волю Божью с собственной, личной пользой.

Переночевали в Штерцинге, на другой день, дыша ясным и резким, бодрящим холодом высот, стали взбираться на Яуфенский перевал. Уж перевалили через хребет, уж начали спускаться. Вдруг лошадь епископа Фрейзингского, испугавшись чего-то, метнулась в сторону, скинула всадника через голову, епископ упал очень неудачно, ударился о скалу, убился насмерть. И вот он лежал, этот куцый подвижной человечек, на мерзлом снегу под веселым ясным небом. Невзирая на кандидата папы, занял он епископский престол во Фрейзинге, против воли папы собирался нарушить святое таинство брака; а теперь вот он лежит желтый, оцепенелый, мертвый. Пестрый, шумный, позванивающий поезд остановился. «Суд Божий!» – зашептали со всех сторон; охваченные ужасом, стояли рыцари вокруг тела. Умершего закатали в одеяла, вслед за поездом понесли на носилках в Меран. Бесшумно прибыл маленький тщеславный человечек в город, где намеревался совершить самый дерзкий и рискованный поступок в своей жизни. Епископы Аугсбурга и Регенсбурга, напуганные, отказались исполнить просьбу императора и расторгнуть первый брак Маргариты.

Все же, когда император прибыл в замок Тироль, хорошее расположение духа возобладало в нем надо всем. Авиньон далеко, пусть себе Бенедикт мечет в него бессильные проклятия. Это все слова, а у него земля. Какой государь христианского мира может сравняться с ним в могуществе? Он соединил обе Баварии, ему принадлежит Бранденбург, он имеет бесспорное право наследовать Голландию, Фрисландию, Зеландию, Геннегау. А теперь еще эта горная страна, прекрасная, древняя, богатая, славная страна. За ней лежит растерзанная, обессилевшая Италия. Сейчас, когда он властвует над вершинами Альп, Италия все равно что у него в руках. Чудесный замок Тироль! Добрый, крепкий замок Тироль!

Удивленно прислушивались в прихожей приближенные, как император в своих покоях пел ясным, звонким голосом. «Он поет, как царь Давид перед Ковчегом!» – сказал епископ Аугсбургский. Император же, оставаясь в тот день один в своих покоях, не раз смотрел на белую, светлую страну, хлопал себя по ляжкам, затягивал веселые, задорные песенки, которые пелись в харчевнях его баварских деревень.

Два дня спустя император сам совершил бракосочетание маркграфа Людвига с герцогиней Маргаритой. К превеликой досаде Тироля и всей Европы. А на следующий день в городе Меране даровал новобрачным в ленное владение Каринтию и Тироль. Он был в императорском облачении. Конрад фон Тек держал имперский меч, Арнольд фон Массенгаузен – скипетр, господин фон Краус – державу. Маргарита была роскошно убрана, осыпана драгоценными каменьями, вокруг ее стана топорщилась тяжелая одежда, герцогиня смотрела перед собой неподвижным, словно остановившимся, взглядом.

В венском дворце Альбрехт Хромой и Иоганн Богемский вели долгую беседу. Захват Виттельсбахом Тироля снова сблизил и примирил между собой Люксембурга и Габсбурга. Император – вот бессовестный – не только украл Тироль, он дал сыну в ленное владение и Каринтию, в которой утвердился Габсбург и которой сам император помог ему овладеть. Оба государя были возмущены и поражены не столько дерзостью Виттельсбаха, сколько его глупостью.

Альбрехт принял все меры, чтобы обеспечить за собой свою Каринтию. Хромец все же теперь проделал сложную и для него особенно затруднительную церемонию восшествия на каринтский престол; но ему было важно укрепить свою популярность.

У слепого Люксембурга фантазия была более пылкой, и он строил планы более отважные. Этот Тироль, этот завиднейший плод, который сорвал для себя неуклюжий, тупой Виттельсбах, таил в себе червя. Хромой Альбрехт, небрежный в одежде и прическе, смотрел с интересом и невольным восхищением на слепого короля, который сидел перед ним – элегантный, прямой, очень холеный, и тонко, осторожно намекал на свои смелые, фантастические планы. Нет, не много радости даст императору эта новая страна. Он, Иоганн, по сути дела, человек сговорчивый. До сих пор он шел Людвигу навстречу, когда надо было, когда этого требовала выгода, но относился к нему без ненависти или пристрастия. Отныне он будет другим. Отвращение и гнев вызывала в нем столь грубая дрянная проделка, столь самонадеянная, лицемерная жадность и наглость. В нем пылала злоба рыцаря и авантюриста против мещанина.

Новый папа Климент Шестой – не теоретик, как покойный Бенедикт, нет, это светский, блестящий князь и политик, он связан тесной дружбой с ним и его сыном Карлом. Он наставник и ближайший доверенный его Карла.

Женитьба Бранденбуржца повсюду вызвала недовольство против императора. Если теперь новый папа прикажет со всех церковных кафедр возвестить, что на императора налагается отлучение и интердикт, такая анафема будет принята отнюдь не как политическое мероприятие – она встретит во всем христианском мире одобрение и сочувствие. Курфюрсты, города, народ не подчинятся Виттельсбаху, они уже отказались ему повиноваться. Когда же его сын Карл при поддержке Авиньона станет римским королем, он, Иоганн, создаст непобедимую лигу против Людвига.

Альбрехт машинально потирал небритое лицо, внимательно слушал собеседника. Эти планы были обоснованнее, чем обычные планы Люксембуржца, но они означали нападение, неизбежную борьбу. Он, Альбрехт, не намерен впутываться во все это. Он уже немолод; он умудрен опытом и извлекает меч из ножен только в крайних случаях.

Так сидели они вместе, эти два могущественных государя, власть которых распространялась над большей частью Средней Европы. Слепой понукал хромого, но добился от него только оборонительного союза.

Затем, когда разговор был окончен, Иоганн потянулся, встал, собираясь идти, слепой стал ощупью пробираться вдоль стены, но двери не нашел. Альбрехт, правда, мог сказать ему, где она, однако хромой не в силах был помочь бредущему ощупью. Тут оба принялись долго и чистосердечно смеяться, пока наконец кто-то из свиты не открыл дверь снаружи.

Тяжкие бедствия обрушились на страну в горах, кара Господня за то, что герцогиня так грубо осквернила таинство брака. «Казни египетские!» – кричали приверженцы папы по всей Европе. «Казни египетские!» – бледнея, говорил народ, вздыхал, бил себя в грудь, постился.

Чтобы вторично покарать людей за грехи, прежде всего разверзлись хляби небесные, второй потоп.

«Горе нам! Водолей проливает дождь девкальонов!» – процитировал аббат Виктрингский древнего латинского автора. Точно все реки Европы разлились по стране, вода сносила деревья, посевы, села, людей. Инн мчал на своих волнах мосты, башни, дома, низменность Эч уподобилась озеру, из Неймаркта в поместья за Трамином ездили на лодках.

В том же году быстро следовавшие друг за другом жестокие пожары уничтожили дотла Меран, Инсбрук, Неймаркт.

Но самое страшное и грозное, отчего народ оцепенел, – это были гигантские тучи саранчи, налетевшие летом на страну. Они двигались с востока.

Сожрав все дотла в Венгрии, Польше, Богемии, Моравии, Австрии, Баварии, Ломбардии, опустилась саранча над цветущим Тиролем.

Солнца не было видно – так густо летела она. Летела днем и ночью, и все же, чтобы пролететь вдоль Эча, ей понадобилось двадцать семь дней.

Испуганный народ таскал в процессиях изображения святых, молился, простирал руки к небу. Кальтернский священник заставил суд присяжных по всей форме произвести приговор над саранчой, с церковной кафедры объявил ей отлучение. Это были гигантские твари, их зубы сверкали, как драгоценные камни, так что женщины украшали ими свои одежды. Рои, опустошавшие местность по берегам реки Инн, были замечательны в двух отношениях: вожаки в сопровождении небольшой свиты опережали рой на день пути и искали местности, пригодные для всего роя; саранча снималась с места отрядами, с чисто военной дисциплиной. Она съедала листву кустов и деревьев и всякую зелень, стебли трав, рожь, просо – все дотла. Земля стала черной и серой и как бы лишенной соков, когда саранча наконец улетела.

Герцогиня Маргарита ехала через Арльберг. В Санкт-Антоне среди глазеющей толпы стояла с матерью девочка лет одиннадцати-двенадцати. Когда поезд следовал мимо них, она озабоченно воскликнула:

– Мама! Мама! А которая же милостивая госпожа герцогиня – та длинная, тощая или вон та губастая?

Мать, грубоватая, добродушная молодая женщина, осклабилась, покраснела, дала девочке подзатыльник:

– Заткнись, дрянь!

Люди кругом смеялись, девочка заревела, словечко подхватили. Оно облетело всю страну, пошло дальше, и скоро весь христианский мир звал безобразную герцогиню не иначе как Губастая. Маргарита узнала об этом, приняла прозвище с какой-то молчаливой и горькой готовностью. Как ей назвать свой новый замок? Брунек? Нейграфенберг? Она назвала его «Замок Маульташ».

Маркграф Людвиг сидел со своим другом герцогом Конрадом фон Тек над счетами и взысканиями. Молодцеватый маркграф трезво и деловито сопоставлял трезвые, ясные цифры и факты; герцог фон Тек, постарше его, кряжистый, бравый, внимательно слушал. Он был в доспехах, сидел неподвижно, тогда как маркграф, при всей своей деловитости, не мог не стучать кулаком по столу, по шуршащим бумагам.

Его энергичное, худое лицо – жесткие голубые глаза без блеска, смугловатая обветренная кожа, белокурые волосы, подстриженные не по моде, белокурые усы – было сердито и очень взволнованно. Он всегда считал тирольских баронов коварными обманщиками и грабителями. Но что они и при его правлении дерзают на такой наглый и явный обман, спокойно, словно так и надо, кладут себе в карман даже не половину – девять десятых его доходов и в отчетах не стараются свои жульничества затушевать – это уж такой предел жадности, какого он не ожидал. Притом бароны преловко себя обезопасили. За подобные злоупотребления им была гарантирована амнистия, и контролировать их могли только местные уроженцы, а так как все это одна шайка, то такой контроль оставался делом чисто формальным.

Кряжистый, безбородый, бравый Конрад фон Тек дал маркграфу договорить. Затем он сказал:

– Проучить! Договоры, амнистии – вздор! Прикажи схватить одного из них! Пусть другие требуют, протестуют! Когда они увидят, что все это ни к чему, живо ручными станут!

С полуулыбкой маркграф протянул другу какую-то бумагу: приказ об аресте Фолькмара фон Бургшталь. Приказ еще не был подписан.

– Мой отец наверняка бы этого не сделал, – сказал он. – Все это может черт знает к чему привести. Тыл у меня не защищен.

Конрад фон Тек взглянул на него тупыми карими глазами, сказал скрипучим голосом:

– Ну так защити.

Людвиг ответил ему понимающим взглядом, позвонил, приказал:

– Госпожу герцогиню.

До прихода герцогини оба молчали. У Людвига не было тайн перед другом: тот отлично знал, каковы отношения между ним и Маргаритой. А отношения были таковы, что постепенно из недоверия и антипатии выросло спокойное, благожелательное чувство товарищества. Маргарита была умна, ненавязчива, не выказывала и не требовала сентиментальности. Именно этого и нужно было Виттельсбаху. А ей были приятны его прямота и трезвость – единственные черты в мужчине, которые в те годы не раздражали ее. К ее странному оцепенению и замкнутости он постепенно привык, так же как к ее безобразию, и если в разговоре с Конрадом называл ее иногда, как и вся страна, «Губастая», то без всякого презрительного оттенка.

Она пришла не скоро. Ибо никогда не появлялась иначе как в полном герцогском великолепии. И сейчас на ней было платье из тяжелой коричневой материи, обильно затканной золотом, накрашенное и набеленное лицо казалось неподвижным, как маска, руки тоже были набелены. Маркграф положил перед ней документы, кратко указал, насколько в первую очередь бесспорен материал, обличающий Фолькмара фон Бургшталь. Перед Маргаритой возник тупой, грузный облик Фолькмара, неприкрытая звериная алчность, сквозившая в его лице. Своей корявой рукой он крушил все, что мог, в борьбе с Люксембургами он выставил вперед молодого Ротенбурга, веселого, безобидного Альберта, а сам трусливо и подло забился в угол в своем затхлом, промозглом замке. Но ее лицо под слоем белил сохраняло свою неподвижность и невыразительность.

– Арестуйте его! – сказала она.

Даже неповоротливый Конрад фон Тек удивленно поднял глаза.

– Вы смелая дама, герцогиня! – сказал он.

– Если это ваш совет, Маргарита, – сказал Бранденбуржец, – то вашим землякам придется смириться, так как я последую ему.

Он попросил, чтобы она скрепила подписью приказ об аресте. Она подписала.

Бургграфа Фолькмара арестовали, судили. Такая расправа с крупнейшим аристократом страны вызвала страшный шум. Бароны, дрожавшие каждый за себя, объединились: на юге мутил народ епископ Николай Триентский, на западе – епископ Хурский. Но Конрад фон Тек, которому поручено было вести дело, не отступал ни на пядь. Обвинение, конфискация имущества, допрос, пытка. До приговора дело не дошло. Бургграф умер раньше, в темнице, скоропостижно. Страна возроптала, пыталась восстать, не посмела, покорилась, смолчала.

Маргарита сидела за туалетным столиком, когда пришла весть о внезапной смерти Фолькмара. Фрейлейн Ротенбург, как раз причесывавшая ей волосы, зашмыгала носом, задрожала, уронила гребень.

– Продолжай же! – сказала Маргарита, и ее низкий певучий голос прозвучал бесстрастно, не дрогнув.

Герцогиня смотрела из лоджии замка Шенна на залитый солнцем пейзаж. Якоб фон Шенна сидел против нее. Над их головами на стене шагали пестрые рыцари.

Как приятно было слушать усталый разумный голос Шенна. Его ясная простая речь, лишенная всякой напыщенности, была для нее словно теплая ванна. Маркграф делал попытки привлечь его к себе на службу. Однако господин фон Шенна предоставил дипломатические посты, золотые почетные цепи, своим братьям Петерману и Эстлейну, сам он всегда готов помочь советом, но должности не примет.

Он коснулся, как это бывало нередко, особы маркграфа.

– Нет, – заметил он, указывая на фигуры рыцарей, изображенные на стене, – с этими вот у него ничего нет общего. Если он видит лес, он думает не о чудовищах, которые могут в нем скрываться, и не о даме, которую стережет великан и которую следовало бы освободить. Он высчитывает, какова ценность леса, сто`ит ли переправить его в соседний город, чтобы украсить улицы новыми зданиями. Гномов маркграф никогда не видел, да они и не вернутся, пока он правит. И короля Иоганна ему никогда не перещеголять. Он нисколько не стремится быть восемнадцать или двадцать раз в год победителем на турнирах, иметь самые модные доспехи, ездить возможно чаще в Париж. Зато уж постарается, чтобы его имя как можно реже упоминалось в письмах мессере Артезе из Флоренции, чтобы купцы в безопасности могли вести свои обозы по дорогам и чтобы в городах сидели честные и добросовестные чиновники.

Шенна не отступал от своей излюбленной темы. Старые времена миновали. Рыцарство и рыцарские обычаи стали дешевкой, бутафорией. Уже нельзя просто взять да и пуститься странствовать по свету, круша все мечом направо и налево, – сейчас же явится полиция. Приключениями теперь, в это бескрасочное время, не добудешь ни богатства, ни славы. Может быть, раньше и лучше было, ярче, честнее. Но жизнь стала более сложной. Место замка занял город, место отдельной властной личности – организация. И если странствующий рыцарь хочет получить ужин и ночлег, с него – о боже праведный! – требуют платы. Не ему принадлежит будущее, а горожанину, не оружию, но товару, деньгам. С каким бы блеском такие господа, как король Иоганн, ни разъезжали по земле, то, что они делают, непрочно. Прочна мелкая, медленная, осторожная, расчетливая деятельность городов; пусть они строят по мелочам, пусть они строят боязливо, но они пристраивают ячейку к ячейке, кладут камень на камень, неутомимо.

Маргарита горячо верила в правоту этих утверждений. Разве она сама не испытала – глубоко и грозно – всего этого на себе? Что любовь, что приключения! Все это только выматывает, лишает сил, ранит, опустошает. Мысли, и раньше приходившие ей в голову, пустили теперь более глубокие корни, стали конкретнее, вошли в плоть и кровь. Ее безобразие – дар, это веха, с помощью которой Бог указывал ей верную дорогу. Рыцарство, приключения – тлен и пена. Ее дело – создавать для будущего. Города, ремесла и торговлю, хорошие дороги, порядок и закон. Ее дело не празднества, поездки и любовь, ее дело – трезвая, спокойная политика.

Маркграфу эти ее взгляды были очень по душе. Она постигала до конца, знала, чувствовала, как он узок и педантичен. Но она ценила его деловитость и добросовестность, сжилась с этими чертами как с чем-то родным, чего трудно было лишиться. Супруги много бывали вместе, ели вместе, спали вместе. Работали вместе. Между ними царило доброе согласие. Их мысли сплетались. Маргарита давала первый толчок, но так незаметно, что нельзя было отличить, кто ведущий и кто ведомый. Нередко в разговорах с Конрадом маркграф говорил, признавая ее достоинства: «Да, моя жена – Губастая!» Но при всем том замкнутость Маргариты не исчезала, эту скорлупу пробить было невозможно, их отношения не выходили за пределы теплой и искренней любезности.

На второй год своего брака Маргарита забеременела. Это сделало ее мягче, в ее певучем низком голосе зазвучали более сердечные нотки, но ее оцепенелость и отчужденность так и не исчезли. Она оставалась свободной от страстных неудержимых желаний, уравновешенной, без особенно сильных чувств. Она увидела, что ребенок, девочка, не была ни красивой, ни безобразной. У нее был суровый, угловатый лоб отца и, слава богу, его, не ее рот. Герцогиня растила ребенка с материнской заботливостью, добросовестно, но без сердечной теплоты.

Папа взял молодого маркграфа Карла Люксембургского под руку, стал ходить с ним по уютной комнате, горячо уговаривая. За окнами, над белым городом Авиньоном пылало яркое горячее солнце. В папском дворце стоял приятный полумрак, было не слишком жарко. Климент Шестой – очень представительный: смуглое, энергичное лицо, контуры которого подчеркивались голубоватыми тенями от бритья, – испытывал особенно нежное, отеческое чувство к молодому человеку, своему понятливому воспитаннику. Карл предсказал Клименту тиару, а Климент ему – корону римского императора.

И вот предстояло сбыться последнему предсказанию. Этот Виттельсбах, этот косолапый медведь, всегда слишком жадно хватает добычу. Последним, чересчур большим куском, Тиролем, он и подавится. Как бы недоверчиво и неприязненно курфюрсты, города Римской империи ни замыкались перед контролем курии, – зловоние, исходившее от тирольских дел, так било всем в нос, что держать сторону этого захватчика, Людвига Баварского, они, конечно, не могли. Да, теперь он приполз, этот Виттельсбах. Смиренно повизгивает перед папским престолом, признал длинный список своих преступлений, обещает покорность. Климент улыбнулся, крепче сжал плечи своего молодого ученика. Баварец опоздал. Уже он, Климент, в торжественном заседании консистории предал его церковному отлучению, уже предложил коллегии курфюрстов приступить к избранию нового государя. Если любезный его сердцу ученик, Карл Люксембургский, поедет завтра на Рейн, в Рензе, на выборы, он может быть уверен: папой сделано все, пущены в ход благословения и проклятия, чтобы оправдалось предсказание относительно императорского венца.

И несколько дней спустя курфюрсты действительно отдали большинство голосов Люксембуржцу. Из пяти государей, голосовавших за него, первый был его отец, второй – дядя, третий – архиепископ без епископства и земель, четвертого и пятого купили за немалую сумму золотом.

После того как председатель коллегии архиепископ Балдуин Трирский сообщил результаты избрания, отец обнял Карла, курфюрсты поздравили. Он тут же послал курьера к папе. Оставшись один, этот длинный тощий человек расправил плечи, облегченно вздохнул. Избран германским королем, скоро будет римским императором. Он не такой, как отец – этот слепой, этот рыцарь. Он не стремится блистать, не расшвыряет все им захваченное. Он будет брать, беречь, владеть. Но он и не такой, как Баварец, тяжелодум, педант, мещанин. Замок и город, войско и управление – вот что нужно. Не только нахватать земель – какой толк? Пропахать их, вымесить. Церковь, искусство, наука, градостроение. Собирать, копить, выхаживать. Все собирать и все выхаживать: страны, города, титулы, замки, ученых, реликвии, произведения искусства. Разве он тщеславен? Разве он жаден? Нет, такова до конца продуманная, до конца постигнутая обязанность государя. Тощий, жилистый маркграф сел за письменный стол. Наметил основные линии, набросал схему, канон своего правления. Расположил, согласно научной классификации, добродетели, требования, планы. Распределил по графам: один, два, три. Работал много часов подряд, до глубокой ночи.

Перечел свои записи. Не таится ли за всем этим все же немного тщеславия? Он благочестив, а тщеславие – грех, и придется его искупать. Он страстно коллекционировал реликвии: шипы из венца Христова, одежду, черепа, руки святых. Из Павии ему предложили останки святого Витта. Но за святого просили слишком дорого. Так вот, в виде искупления он приобретет эти останки, несмотря на слишком высокую цену.

Перед Маргаритой стоял маленький, жирный, судорожно жестикулирующий человечек, держался очень смиренно, тараторил гортанным хриплым голосом. Назвался Менделем Гиршем. Был евреем. Во время преследования со стороны членов «Кожаной рукавицы» бежал из Баварии в Регенсбург, где горожане взяли его под свою защиту. Он принадлежал к одной из тех ста двадцати семи общин, в которых были тогда перебиты почти все евреи, и в числе немногих уцелел. Он получил охранное письмо от императора и, из осторожности, заручился таким же письмом от противника императора, короля Карла.

Никогда еще герцогиня не видела вблизи живого еврея. Внимательно, с чувством некоторого отвращения рассматривала она толстого человечка в коричневом кафтане и остроконечной шляпе, который суетливо егозил перед ней, торопливо лопотал что-то гортанным голосом, брызгал слюной, смешно жестикулировал. Так вот, значит, они какие, эти люди, которые оскверняли причастие, зверски мучили невинных детей, этот про`клятый Богом род, убивший Бога. Она не раз слышала об этих странных, страшных людях, еще недавно, по случаю последнего еврейского погрома, подробно беседовала о них с аббатом Иоанном Виктрингским. Аббат и не одобрял, и не порицал преследований. Он считал, что в отношении этого гонимого народа сбывается древнее проклятие, которое тот собственными устами произнес над собой: «Кровь Его на нас и на детях наших!» Аббат пожал плечами, процитировал древнего классика: «Горе! Страшно мне всё, ибо все преступил я законы».

Маргарита нашла такое решение вопроса несколько упрощенным. Человек, подстрекающий к гонению на евреев, может быть, и действует из усердия и желания послужить делу Божьему. Может быть. Но что такие дела очень выгодны, это тоже вне сомнения. Можно ли найти более верное средство отделаться от еврея-кредитора, чем убить его? И почему, если уничтожение евреев – дело полезное и допустимое, самые мудрые светские и духовные властители защищают их? Законы Фридриха Второго Гогенштауфена, буллы Иннокентия Четвертого свидетельствуют о совершенно иной точке зрения, чем у ее доброго аббата. А теперешний папа Климент – пусть он ее враг, но он дьявольски умен, – почему он так заступается за них и оберегает своими буллами и строгими законами?

Она смотрела на человечка, все еще юлившего перед ней. Он рассказывал о своих злоключениях. Как его соплеменников загоняли в молитвенные дома и там сжигали, иных совали в мешки с камнями и безжалостно топили в Рейне, как их калечили, терзали, душили, женщин насиловали на глазах у связанных мужчин, как из окон пылавших домов, словно флаги, вывешивали насаженных на копья детей. Он рассказывал, жестикулируя, захлебываясь, со множеством сочных подробностей, его красочная гортанная речь лилась без удержу, слова обгоняли друг друга, он улыбался, виновато, укоризненно, смиренно, пересыпал свой рассказ шутливыми прибаутками, призывал Бога, нервно перебирал пегую бороду, покачивал головой. Герцогиня молча слушала его; в углу, сутулясь, сидел фон Шенна, внимательно созерцал маленького, неистового, чудно`го человечка. Мендель Гирш просил разрешения поселиться в Боцене. Он направлялся было к своим единоверцам в Ливорно. Но, увидев расцветающие тирольские города и деревни, решил, что здесь поле деятельности лучше, новее. Транзитная торговля, милостивейшая госпожа герцогиня! – восклицал он. Транзитная торговля! Ярмарки! Рынки! Здесь проходят большие дороги из Ломбардии в Германию, из славянских стран в романские. Чем Триент, Боцен, Рива, Галль, Инсбрук, Штерцинг, Меран хуже Аугсбурга, Страсбурга? Вот уже и епископы Бриксенский и Триентский склонны взять евреев под свою защиту и дать им привилегии. С милостивого разрешения герцогини он здесь быстро поднимет торговлю. В страну потекут деньги, много денег, большие деньги. Он располагает капиталом в каком угодно размере. Обслуживает по гораздо более сходной цене, чем эти господа из Венеции и Флоренции. Он будет экспортировать вино, масло, лес; ввозить шелк, меха, мечи, испанскую шерсть, драгоценности, мавританские золотые изделия; со славянского Востока – шкуры и прежде всего рабов. Что, рабов здесь не нужно? Довольно своих крепостных крестьян? Нет так нет. Но стекло ведь нужно, сицилийское стекло, – у него превосходные связи. И крашеное сукно тоже нужно. И имбирь, перец, пряности. Он уже добудет, только бы ему не мешали.

Маргарита сказала, что обдумает его просьбу. Когда он ушел, она стала совещаться с Шенна. Тому планы еврея очень понравились. Разумеется, надо впустить его, постараться удержать. В этом голос времени, это внесет оживление в страну. Правда, на турнире господин Мендель Гирш едва ли произвел бы особенно выгодное впечатление, баронам, да и бюргерам он не понравился бы. Но именно из-за гнилого высокомерия этих ленивых людей и следует пустить им за шиворот вот такое живое, неугомонное создание.

Итак, еврей Мендель Гирш приехал в Боцен. Вокруг него кишели сыновья, дочери, невестки, зятья, внуки; среди этих родичей – три грудных младенца и древняя, едва лопочущая бабка. Все это мельтешило по боценским улицам, быстроногое, болтливое, с глазами как миндалины, рассматривало разноцветные нарядные дома, стены, ворота, площади, людей, оценивало, судило, рядило, быстро и громко тараторило и жестикулировало.

Нельзя сказать, что боценские горожане приняли еврея Менделя Гирша с восторгом. Даже пристанище ему дали только после строгого внушения маркграфа, который, подобно его отцу-императору, ценил евреев и покровительствовал им, считая, что они способствуют развитию городов. Но и после этого еврея встречали до последней степени грубо и недоверчиво, звали домой детей, когда он проходил по улице, отряхивали рукав, если прикасались к нему, выкрикивали ему вслед ругательства и насмешки, забрасывали комьями грязи. А толстый, юркий человечек притворялся, что ничего не видит и не слышит, обчищался, когда его пачкали, улыбаясь, перебирал пегую бороду. Когда дело заходило слишком далеко, покачивал головой: «Ну, ну!» Он всегда оставался смиренным, если его прогоняли – возвращался. Купил себе дом, еще один, еще. На его имя приходили товары, лежали грудами, незнакомые, красивые – в таком изобилии, в каком их никогда не видели в этих местах, и не очень дорого. Он покупал, что ему предлагали, оценивал очень быстро, уверенно, всегда имел при себе деньги, платил чистоганом. Местные купцы косились на него, горожане привыкали к еврею, правда еще поругивали, но скорее по привычке, беззлобно.

Когда Мендель Гирш получал особенно красивые новые товары, сукна, меха, драгоценные каменья, он приносил их прежде всего герцогине и господину фон Шенна. Оба охотно беседовали с этим поездившим по свету человеком, хорошо знавшим дороги, товары, людей, условия жизни и судившим о них с совсем иной, непривычной точки зрения. Если в серьезном разговоре с ним собеседник пускал в ход громкие слова, еврей строил огорченное лицо; к рыцарским обычаям, турнирам, знаменам и подобной мишуре он относился с добродушной, презрительной усмешкой, которая Шенна нравилась и казалась забавной. Он говорил:

– Зачем постоянно бряцать оружием и лезть на стену? Немножко терпимости, и все обойдется.

Его повергал в трепет один вид копий, мечей, доспехов. Однажды, когда его позвали к герцогине, он не явился, оттого что на улицах толклось много военного люда.

– Он трус, – сказала Маргарита.

– Конечно, – ответил господин фон Шенна. – Мечом он самое большее может ранить самого себя. Но он расхаживает один и без оружия среди людей, ненавидящих его, и все его доспехи – охранное письмо маркграфа.

Маргарита узнала, что каждый вечер он читает свои мудреные древнееврейские книги, обучает по ним своих детей. Она слышала о его странных обычаях, о его молитвенном плаще, молитвенных ремешках, особой пище. Она стала расспрашивать его подробнее. Он вежливо, но решительно уклонился от ответа. Это Маргарите понравилось. Он был безобразный, особенный. Он не очень-то подпускал к себе. Она была уродиной, он – евреем.

Постепенно в стране появились и другие евреи. В Инсбруке, Галле, Меране, Бриксене, Триенте, Роверето. У всех были многочисленные дети с миндалевидными глазами. Около двадцати семейств. В страну притекали деньги, города разрослись, стали богаче, улицы лучше, появились новые иноземные ткани, фрукты, пряности, товары. Страна в горах зажила богаче, шире.

Всю неделю евреи с утра до поздней ночи не знали устали. Никакое дело не казалось им слишком мелким, они могли ждать любого покупателя часами, неутомимо. Они принимали все унижения, сгибали спину, не пытались защищаться, когда их пинали ногами, плевали на них. Но в пятницу вечером они запирались в своих домах, и в течение всей субботы никто не имел к ним доступа; исключения не делались ни для знатнейшего вельможи, ни для выгоднейшей сделки. Народ стоял перед их запертыми дверями, угрожая: «Вот они занимаются дьявольским волшебством, колдуют. Творят черные богомерзкие дела». Однако евреи презирали угрозы, держали двери и окна на запоре.

В такие дни Мендель Гирш зажигал множество праздничных свечей, коричневый кафтан и островерхую шляпу сменял на пышную одежду из старинных тканей и великолепную шапку, его жена, его дочери и невестки тоже рядились в роскошные платья. Он пел резким гортанным голосом псалмы и молитвы, и его дети пели с ним. Он расхаживал и посиживал в своих комнатах, ел всласть и пил всласть, не мог нарадоваться на своих детей и на свое богатство. Прочитывал отрывок из Писания, искусно комментировал его, открывал в нем связь с очередными событиями. Дом сверкал праздничным убранством, благоухал драгоценными маслами. Он возлагал руку на головы своих детей, благословлял их, да уподобятся Манассии и Ефраиму. Величественно расхаживал по дому, перебирал бороду, раскачивался, говорил: «В субботу все дети Израиля – княжеские дети».

Маркграф сказал Маргарите:

– Хорошо, что евреям дали поселиться в стране. Они приносят деньги, оживление, заражают своим примером других. Но все же недаром народ слышать не может их запаха. Живет себе такой Мендель Гирш. Не знает ни церкви, ни религии. Хуже язычника или любой скотины.

Господин фон Тек сказал своим скрипучим голосом:

– Самое отвратительное, что у такого человека нет ни на грош достоинства! Как он пресмыкается, как по-собачьи ползает! Клоп, вшивец!

Маргарита молчала. «Гирш – еврей, – думала она, – а я – уродина».

Слепой король Иоганн сидел в низкой, убогой деревенской горнице, его парикмахер причесывал ему волосы и бороду. Накануне день был нестерпимо зноен, но теперь с северо-запада подул свежий ветер. Было около четырех часов утра, солнце еще не взошло, небо светлело. При короле находилось двое его офицеров в полном вооружении, камердинер и адъютант, двое пажей. Люксембуржец, несмотря на свои шестьдесят лет и слепоту, придавал огромное значение безукоризненному вооружению и одежде. Камердинер и пажи натерли его белую упругую кожу благовониями, бережно надели на него рубашку, платье, серебряные доспехи.

Король проспал всего несколько часов, но был свеж и в превосходном настроении. Перед ним была большая роща, за ней стояли англичане. Итак, сегодня наконец-то произойдет сражение. Не простая стычка, – нет, жаркая, большая битва. Англичанин все поставил на карту.

Сейчас этот элегантный слепец, чисто вымытый, с ног до головы вооруженный, дышит воздухом летнего утра, позабыв о тех тайных приступах меланхолии, которые теперь, после жизни, растекшейся как вода, разлетевшейся как дым, нередко тревожат его по ночам. Словно животное, после долгой зимовки в стойле почуявшее весну, жадно впивает он запах боя, которым все полно вокруг.

Он вышел на крыльцо, позавтракал, пошутил со своими приближенными. Тянуло чистым душистым ветерком. Вот-вот взойдет солнце. Его отец был римским императором, властителем всего христианского мира. Он, Иоганн, воюет теперь в роли французского наемника; ему, собственно говоря, совершенно незачем было ввязываться в великую ссору между Англией и Францией[181], он сделал это из одного лишь воинственного пыла. К тому же он растратил деньги, которые Франция дала ему на вербовку войск, и теперь нужно выкручиваться; ни в чем, ну ни в чем ему не было удачи. Пусть. Теперь это уже не имеет значения, теперь он будет сражаться. Он доволен.

Ему подали ломти белого хлеба, масло, мед, сбитень. Вокруг жужжали пчелы. Он поглаживал мягкие волосы пажей.

Деньги для наемников он спустил. Он улыбнулся. Если его сын Карл станет нынче германским королем, то немало будет этим обязан растраченным деньгам. Знать этого Карл не должен. Вероятно, догадывается, но знать не должен. Он такой щепетильный. Не беда. Иоганн любит Францию, он оказал Франции немало добрых услуг, вот и сегодня он чувствует, что возместит деньги сторицей. Он встряхнулся, стал потягиваться, спросил, взошло ли солнце.

Сели на коней, пустились в путь. Дорога вела через большую рощу, за ней, на широкой пыльной равнине, стоял неприятель. Забрала еще не были опущены, пели птицы, ветки гладили лицо, пахло листвой. Хорошо жить, хорошо проезжать утром через лес, за которым стоит враг.

Ага, вот и птицы смолкли. Лязг, крики, гомон, топот и гром копыт, звонкие трубы, пыль, много пыли. Они на опушке. Король и его приближенные остановились. «Как идет бой?» – спросил он с возбуждением страстного игрока. Приближенным пришлось описывать ему все перипетии сражения. Он командовал, бросал на поле битвы все новые полки, туда, сюда. Но поневоле стратегия слепого оставалась теорией, офицеры, не тратя слов, исправляли его приказания или не следовали им вовсе. На поле боя густым слоем лежала пыль, садилась, серая, плотная, на стебли, траву, колосья, на лошадей, доспехи. Сражение перешло в бесчисленные озлобленные стычки отдельных групп. Тогда старый рыцарь не выдержал. Чуял ли он, что его приказы остаются пустым звуком, что их почтительно выслушивают и пренебрежительно пропускают мимо ушей? Но он вдруг привстал в стременах, его добрый гнедой конь взвился, заржал, и одновременно с этим ржанием король издал звонкий крик радости, ринулся в бой. Офицеры пытались остановить его, пажи, пылая, увлекали его вперед. Так, несмотря на все препятствия, достиг он самой гущи боя: сбруя его коня, дорогие доспехи витязя привлекли врагов. Он был окружен, отбит, снова окружен. Особенно два шотландских рыцаря, младшие сыновья, голодранцы, соблазнились его украшениями и великолепным панцирем. Старый слепой рыцарь говорил, кричал, смеялся, рубил вокруг себя. Его офицеры остались где-то позади, пажи не отступали от него ни на шаг. Он то и дело обращался, шутя злобно, пламенно, цинично, к одному из них, белокурому изысканному Иегану, своему любимцу. Того уже зарубили, он был мертв, а слепой король продолжал обращаться к нему. Наконец раненый конь сбросил седока, придавил. Враги ринулись на него, сорвали шлем и забрало, раскроили череп. И вот он лежал в пыли, неподвижный и жалкий, самый живой человек и государь своей эпохи, его окровавленная холеная борода была растрепана и слиплась, оборванцы-рыцари тащили с груди серебряный панцирь, перстень никак не снимался с окоченелой руки, судорожно вцепившейся в пыль, тогда они отрубили весь палец. Бой передвинулся дальше, и французы, за которых без цели и смысла сражался слепой, были разбиты и рассеяны.

Мертвый король остался один. Большие блестящие трупные мухи садились на его лицо.

Карлу Люксембургскому, германскому королю, тоже раненному в этой битве, удалось спастись. Английский король, любивший с гордостью подчеркивать, что он по-рыцарски ведет войну, отправил ему тело отца с почетной охраной. И вот Карл стоял перед обезображенными останками. Отца он никогда не любил. Старый мот, носившийся причудливыми зигзагами по свету, так безумно и самоуверенно игравший своими коронами, вместо того чтобы беречь и укреплять их, сильно подорвал оставленное сыну наследство. Все же ему достались права, титулы, земли, захваченные где и как придется. Карл не будет расшвыривать их, не будет с излишней самонадеянностью пытаться непременно все удержать; он начнет объединять их по кускам, округлять. Радеть о сути дела, а не о внешнем блеске. Вот он лежит, король Иоганн, его отец. Он был рыцарем – первым рыцарем всего христианского мира; он блистал ярким блеском, а теперь от него осталась лишь кучка изуродованной, гниющей плоти. Он бесплодно жил и бесплодно умер. Насмехался над церковью, священниками, святыми, но не покорил мира под пяту свою, не завоевал ни неба, ни земли. «Спи с миром, отец! Я буду иным, чем ты».

Король Карл приказал вынуть сердце, отделить в кипящей воде мясо от костей. Перевез кости в родной Люксембург, торжественно похоронил рядом с самыми священными реликвиями. Затем, ввиду того что Аахен запер свои ворота, короновался в Бонне как германский король, в Праге – как богемский. Император Людвиг считал, что теперь, после поражения французов, настало время отправить Карлу решительную ноту протеста. Торжественно предложил он отступиться от своих притязаний и подчиниться ему, сильнейшему. Карл ответил в том же духе: его сила, дескать, опирается не на войска, но на величайшего союзника – Бога.

Прежде всего, однако, он стал подыскивать земных союзников. Завел сношения с Венгрией, с хромым Альбрехтом. За Карла были право, титул, церковь, религия, симпатии; за Людвига – могущество. Границы их стран соприкасались; но оба были рассудительны и осторожны, избегали вызвать именно здесь войну. Изобретательный, предприимчивый Карл чуял, что слабое место Виттельсбаха совсем в другом месте: в Тироле.

Здесь епископы Триентский и Хурский, ненавидевшие маркграфа Людвига, неустанно мутили и интриговали. Владетельные бароны, возмущенные грубостью и расчетливостью Виттельсбахов, только и ждали случая вернуть Люксембургов. На угрожающее им соседство императора Людвига взирали с глухой тревогой и такие крупные ломбардские властители, как Карара, Висконти, делла Скала, Гонзага.

Слали королю Карлу курьеров. Курьеров все более спешных. В его-де распоряжении епископские войска, ломбардские наемники, контингенты баронов. Карл решился. Положение создалось особенно благоприятное. Маркграф Людвиг сражался далеко на севере, в Пруссии. Пусть добывает славу в борьбе с язычниками. Во всяком случае, сейчас в Тироле не было ни войска, ни государя.

В Карле вдруг как бы проснулся авантюризм отца. Он отбыл тайком, в сопровождении лишь трех доверенных лиц, все четверо – переодетые купцами, с ломбардскими документами. Путешествовал в жестокий мороз, по занесенным снегом горным тропам. Неожиданно объявился в Триенте. Торжественная служба в соборе. Карл в императорском облачении. Правда, императорские регалии – скипетр, меч, держава – были, к сожалению, только имитациями; оригиналы тщательно охранялись Виттельсбахом. Колокола, ладан. «Gloria in excelsis»[182], – пел епископ Николай голосом фанатика, пели мальчики. Карл принял парад: войск епископа Николая, итальянских городов, епископа Хурского, патриарха Аквилейского, множества южнотирольских баронов его брата Иоганна, жаждавшего мести. Он тронулся в путь с огромными силами, взял Боцен, взял Меран. Внезапно обложил железным кольцом замок Тироль.

Маргарите приходилось надеяться только на себя. Маркграф и Конрад фон Тек были далеко, в Пруссии. Мелкие военачальники колебались, растерянные; вместо ответа на вопрос, возможно ли удержать замок, ссылались на волю Божию, возлагали всю тяжесть решения на Маргариту. Все теснее и крепче сжималось кольцо осаждающих.

Маргарита была угрюмо-спокойна. Ее супруг, маленький коварный волчонок, некогда стоял перед этими запертыми воротами, и она не впустила его. Теперь он явился с несметной пешей и конной ратью, во всей грозной пышности войны, чтобы насильственно проникнуть сюда. Когда ее жизнь была разрушена, она с трудом собрала обломки, снова создала себе семью, восстановила некоторый строй и порядок в своей жизни и в жизни страны. Ничего завидного, прекрасного, блистательного, убогое ущербное существование, тут заплата, там прореха, там нехватка и отречение. Но это было все же свое, завоеванное, спасенное из грязи и ничтожества, это была ее, обнесенная оградой, неотъемлемая собственность. И вот во второй раз является это отродье и пытается вырвать у нее принадлежащее ей. О, она покажет и лицемерному смиреннику Карлу, и Иоганну, злобному, хитрому волку!

Она знала: главное – продержаться первые дни. В ее распоряжении находилось небольшое, но надежное войско. Она сама организовала оборону. Она не была труслива, ни минуты не колебалась – все видели это – подвергнуть себя опасности. Ее воля, ее заражающая рассудительная энергия передались войску. Первые атаки были отбиты решительно и без особых потерь; среди солдат замка царило своеобразное мрачно-шутливое настроение; маркграфиня вызывала искреннее почитание и восхищение. «Наша Губастая!» – говорили солдаты.

Среди офицеров был один баварец, молодой, безобразный альбинос Конрад фон Фрауенберг. Из-за его отталкивающего, дерзкого, раздражительного нрава остальные сторонились его. Но именно поэтому обратила на него внимание Маргарита. Она назначила его командующим обороной, сумела поладить с ним, хотя другие видели в нем одно только мрачное самомнение; она нашла, что он решителен и смел в словах и поступках. А он грубым, сиплым голосом, нагло и отрывисто похваливал ее распоряжения, ее энергию.

Со дня на день раздражение осаждавших росло. Было ясно, что страну можно взять или сразу, с налета, или никак. А тут они засели перед этой неожиданной преградой, осаждали женщину, безобразную, презренную герцогиню Маульташ, не подвигались ни на шаг. Карл злился на непредвиденное препятствие, поджимал губы, давился злобой. Неужели возможно, чтобы его превосходно вооруженное войско отступило перед этими стенами? Откуда брала эта женщина, это посмешище, эта Губастая свою силу? Он был глубоко встревожен, молился, пытал свою совесть. В Триенте ему показали палец святого Николая. Он собирался приобрести эту драгоценную реликвию – одна рука святого у него уже имелась, – но палец не уступали, и Карл, не в силах противиться искушению, вдруг решительно извлек нож, отхватил от пальца один сустав, унес с собой. Может быть, святой рассердился, может быть, он отвращает удачу от его знамен и отдает врагу? Карл отослал косточку обратно с покаянным письмом.

Но все было тщетно, его раскаяние запоздало. Маркграф был уже близко. Если принять бой, то грозит великая опасность отрезать себе путь в Италию. Карл отступил от замка Тироль. Затаив ярость, повернул восвояси, на юг. Скрежетал зубами Иоганн, негодовали итальянские бароны. По пути Карл предавал страну грабежу, пожарам, опустошению. Меран стал пеплом, Боцен стал пеплом, по всей провинции Эч поля были опустошены, виноградные лозы срезаны, дома разрушены.

Тем временем маркграф, звеня оружием, въехал в замок Тироль. Обнял Маргариту бурно, искренне. Никогда не был он так сердечен. Она, она одна спасла Тироль.

– Наша Маульташ! – повторял маркграф Конраду фон Тек, похлопывая ее по плечу. – Наша Маульташ!

Конрад фон Тек воспользовался случаем, чтобы окончательно унизить и обессилить местное дворянство. От Маргариты не укрылась вся обдуманная беспощадность его мер. Но она предоставила ему свободу действий, не воспротивилась ни одним словом. С тех пор как она спасла для Виттельсбаха Тироль, она чувствовала сердечную близость со своим супругом. Она чувствовала свое единство со страной, ей, для ее собственного физического равновесия, было необходимо, чтобы страна управлялась по принципам Виттельсбахов: дворянство было согнуто в бараний рог, города и бюргеры возвышены. Медленно выпрямлялась она вместе со страной, освобожденной от ига баронов.

Она сидела в своем замке Маульташ. Зарывалась, вкапывалась в страну. Теперь у нее было трое детей, две девочки и мальчик, Мейнгард. Она добросовестно растила их, но близости между матерью и детьми не было. Страна стала ее плотью и кровью. Реки, долины, города, замки стали частью ее существа. Ветер гор был ее дыханием, реки – ее артериями.

Однажды в полуденный час пошла она гулять одна по берегу Пассейера, легла под скалой отдохнуть, задремала. Вдруг ее разбудил чуть слышный тонкий голосок: «Здравствуйте, госпожа герцогиня!» Она вздрогнула, увидела в расщелине скалы крошечное, волосатое, бородатое существо, которое быстро, со смешными ужимками несколько раз доверчиво поклонилось ей, исчезло. Гном! В страну вернулись гномы! Гномы, которые приходили только туда, где они чувствовали себя в безопасности, являлись только законному государю, и она увидела их. Теперь она подлинно стала властительницей страны в горах.

Отказавшись от осады замка Тироль, король Карл скоро совсем покинул эту страну. Со многими реликвиями, но без особой добычи. На обратном пути он не преминул натравить на Бранденбуржца графа Герца; по примеру отца роздал князьям и дворянам многие тирольские города и поместья, которые не принадлежали ему, возбуждая таким образом все большее недовольство против Виттельсбаха.

Однако, вернувшись в Германию, он, благодаря неожиданному обороту в борьбе за империю, скоро был вознагражден с лихвой за неудачу в Тироле. Во время медвежьей охоты под своей столицей Мюнхеном скоропостижно скончался император Людвиг Виттельсбах. Смерть от удара сразила этого полнокровного человека, он упал с коня, старая крестьянка закрыла ему огромные простодушные голубые глаза, монахи тайком увезли тело, чтобы, несмотря на отлучение и интердикт, достойно и благоговейно предать его земле.

И вот главного врага Карла Богемского, который владел столькими странами и которому было привержено столько городов, больше нет. Святые все-таки подсобили. Теперь, на переломе столетия, он, Карл, стал бесспорным германским королем, без соперников.

Он устал от борьбы с Виттельсбахами, они от борьбы с ним. Хромой Альбрехт явился посредником между ними. Карл, равно как и его брат Иоганн, отказались от своих притязаний на Тироль и Каринтию, отдали маркграфу их в лен, обещали примирить с ним курию. Виттельсбахи в свою очередь признали Карла германским королем, присягнули ему, выдали имперские регалии.

О, эти регалии! Карл мучительно тосковал по ним. Много было у него ценных реликвий, но не было именно этих существеннейших эмблем власти, которой он обладал. Ему казалось, что и сам он, и его достоинство – наги и голы, пока у него нет регалий и он вынужден довольствоваться подделкой. Теперь он торжественно перевез драгоценные, сладостные его сердцу предметы в пражскую сокровищницу. Среди них имелось священное копье, гвоздь от креста Христова, а также рука святой Анны. Но прежде всего – старинный скипетр, держава из светлого бледного золота, зубчатая корона, меч, дарованный ангелом Карлу Великому для борьбы с язычниками. В пражском соборе король освятил регалии. Затем сам отнес их в подземную сокровищницу. И теперь они лежали там среди побелевших костей мучеников, среди драгоценных камней, среди редких книг и изображений, актов и договоров, среди священных копий, шипов от венца Христова, щепок от креста Христова. Сухопарый король стоял перед всем этим, улыбался узкими губами, поглаживал узкой костлявой рукою зубцы короны, державу странно неправильной, отнюдь не круглой формы, затупившийся ржавый меч Карла Великого, первого императора, носившего это имя.

Агнесса фон Тауферс-Флавон редко приезжала в свои тирольские имения. Младшая сестра тем временем тоже вышла замуж за некоего господина дель Кастельбарко, игравшего весьма подозрительную политическую роль, так как он ухитрялся ловко балансировать между епископом Триентским, некоторыми итальянскими правителями и тирольским двором и владел притом богатыми поместьями и привилегиями. Агнесса много путешествовала, часто гостила у старшей сестры – в Баварии, у младшей – в Италии. После того как тирольцы прогнали герцога Иоганна, ее больше не трогали; во всех вопросах, которые могли вызвать спор между ней и администрацией маркграфа, ее доверенные, подчиняясь ее благоразумным указаниям, спешили уступить, не допуская до осложнений. При дворе она бывала не чаще, чем требовали приличия, чтобы не показаться навязчивой.

Она была теперь красива волнующей, самоуверенной, почти грозной красотой. В Италии мужчины бросали к ее ногам города и княжества, убивали друг друга. Даже неотесанные баварцы щелкали языком, хлопали себя по ляжкам, восклицая: «Для такой ничего не пожалеешь!» – совершали ради нее безумства. Она же проходила среди всего этого поклонения, поединков, самоубийств с легкой, загадочной усмешкой.

И хотя редко бывала при тирольском дворе, однако при всяком удобном случае жгуче интересовалась тирольскими делами. Жадно внимала, полуоткрыв губы, повествованиям о деятельности Маргариты. Обо всем расспрашивала. Требовала, чтобы ей рассказывали вновь и вновь о мероприятиях против дворянства, о защите городов и евреев, обороне замка от Люксембургов – о каждой ничтожной черточке Маргаритиной жизни. Сама же никогда не вмешивалась ни единым словом, а тем более поступком. Если требовалось ее мнение, она уклонялась, говорила что-нибудь незначительное, улыбалась.

Очень охотно показывалась она народу. Держалась надменно, не отвечала на поклоны. Никогда не делала пожертвований на благотворительные цели в селах или городах, и с крестьянами на ее землях управляющие обращались жестоко. Все же народ охотно смотрел на нее. Люди выстраивались по сторонам дороги, когда она проезжала, восхищались ею, встречали приветственными кликами, всячески выражали свою любовь.

Нередко посещал ее мессере Артезе из Флоренции. Агнесса жила очень расточительно, постоянно нуждалась в помощи невзрачного, усердно отвешивавшего поклоны флорентинского банкира, уже имевшего закладные на все ее имения. Мессере Артезе рассказывал ей немало о тирольском дворе. Он злобно отзывался о маркграфе и о Губастой. Правда, маркграф постоянно испытывал нужду в деньгах, ибо его войны поглощали огромные средства. Но он занимал всегда только у своих баварцев и швабов, боязливо избегая содействия доброго, услужливого мессере Артезе; он даже выкупил с немалыми жертвами закладные, еще оставшиеся у флорентинца. Да и те насильственные способы, какими наместник маркграфа Конрад фон Тек раздобывал добро и деньги, все эти конфискации и казни были молчаливому, деликатному флорентинцу не по душе. Зарабатывать деньги – разумеется; деньги, если они не краденые, – от Бога. Не щадить неаккуратных должников, забирать просроченные заклады – бесспорно. Но все это надо делать благопристойно, вежливо, соблюдая принятые формы. Тюрьма, голову прочь – фи, так не поступают, это неприлично.

Но больше всего озлобило мессере Артезе то, что ему предпочли еврея Менделя Гирша. Как? Ему, тихому, скромному, образованному католику и доброму христианину, предпочли вонючего, картавого, нахального, навязчивого, вертлявого еврея, предназначенного прямо черту в пекло? Разве недостаточно и того, что этот проклятый Богом народ, который замучил и распял возлюбленного нашего Господа и Спасителя, отравляет воздух германских и итальянских городов? Этой мерзкой герцогине Маульташ еще понадобилось бросить им на съедение страну в горах, чтобы они заползли в нее, как черви, и всюду угнездились, так что их теперь не вытравишь? И вот они засели там, гнусные гады, везде поспевают первые, навязывают каждому свои деньги да еще осмеливаются – зараза несчастная – брать меньшие проценты, чем он, высокочтимый, почтенный, принятый у всех государей и баронов флорентинец. От таких мыслей лицо этого обычно столь мягкого, вежливого, сдержанного человека искажалось уродливой гримасой беспредельной ярости.

Агнесса молча слушала его. Она слушала все, заносила в свою память, бережно хранила, была с мессере Артезе необычно любезна. Тот вдруг спохватывался, усиленно извинялся, ускользал во тьму.

После соглашения с королем Карлом никто уже не пытался оспаривать у Маргариты и маркграфа их права на владение Тиролем. Когда скончался его отец император, Людвиг был вовлечен в целый ряд сложных и запутанных споров с братьями о наследстве. В конце концов сговорились на том, что из этого наследства он фактически получает Верхнюю Баварию, а от маркграфства Бранденбургского – только титул и сан курфюрста. Освобожденный от забот о Бранденбурге, он отдался целиком управлению Тиролем: его владения простирались от Герца до Бургундии и от Ломбардии до Дуная. Он именовался маркграфом Бранденбургским и Лаузицским, святой Римской империи обер-камерарием, пфальцграфом Рейнским, герцогом Баварским и Каринтским, графом Тироля и Герца, фогтом епископств Аглейского, Триентского, Бриксенского.

Маргарита жила с ним в согласии, относилась сердечно, почти по-матерински. Теперь она была твердо уверена, что Бог лишил ее всякой женской прелести, чтобы она вложила все силы своей женственности в управление страной. И сознание этого принесло ей удовлетворение. Она была спокойна, как в безветрие водная поверхность. В ее решениях чувствовалась глубокая и честная последовательность. Женщина и правительница слились в одно. Ее советы и поступки никогда не бывали рассудочны, двусмысленны. Они вырастали из теплого, честного материнства, следовали не букве, не правилу, но всегда имели внутренний благотворный смысл.

На долю ей выпало трудное правление, каменистый путь. Все новые войны: с Люксембуржцем, с епископом, с ломбардскими городами, с мятежными баронами. Столь заботливо созданное все вновь и вновь разрушалось, шло прахом. Вдобавок – землетрясения, наводнения, пожары, чума, саранча, расшатанные постоянными военными расходами финансы. Нелегко было при таких превратностях судьбы сделать страну цветущей. Но мощная, дышавшая надеждой и надежду рождавшая женственность Маргариты изливалась в страну, поднимала ее, давала ей все новые силы для роста и развития. Она залечивала раны этой страны, отменяла налоги в городах, пострадавших от войн и пожаров, заставляла строптивых баронов, несмотря на их ропот, выплачивать хоть часть причитавшихся с них налогов. И все это делалось с какой-то естественной закономерностью, без насилия и шума.

Если ей предстояло решать особенно сложные финансовые вопросы, она спрашивала совета у Менделя Гирша. Тот мгновенно являлся в своем коричневом кафтане, толстый, вертлявый, услужливый, выслушивал Маргариту, качал головой, улыбался, заявлял, что это-де очень просто, картавя, многословно предлагал неожиданное решение. Маленький, затравленный, повсюду гонимый человечек был глубоко благодарен герцогине за ее благожелательность, это давало ему относительно безопасное существование и кров над головой. Он любил ее, чутко старался проникнуть в ее душу, напрягал для нее всю свою изобретательность.

Ибо нелегко было правителям Тироля держаться на поверхности при том хаосе, который царил в экономике страны. Правда, произволу феодалов был положен известный предел, прекращены и дела со зловредным мессере Артезе. Зато маркграф не задумываясь брал необходимые огромные суммы у своих швабов и баварцев. А они, стремясь обеспечить себя, беззастенчиво вымогали закладные и обязательства, загребали все больше и больше, так что в конце концов маркграф ничего не выигрывал. Напротив: если раньше все соки из страны высасывали тирольцы, то теперь за ее счет откармливались чужаки, баварцы и швабы. Они сидели на всех крупных должностях, жадный насильник Конрад фон Тек загреб чудовищные богатства, Гадмар фон Дюрренберг захватил соляную монополию в Галле, несколько мюнхенцев – Якоб Фрейман, Гримоальд Дрекслер и другие бюргеры – рудники в Ландеке. Главнейшие пошлины и подати тоже были отданы в аренду баварцам, швабам, австрийцам. Тут маркграф никого не слушал. Своим баварцам и швабам он доверял, а они пользовались этим. Все же Менделю Гиршу удавалось, под прикрытием Маргариты и оставаясь в тени, вносить в договоры кой-какие пункты, хоть отчасти защищавшие маркграфа от произвола баварцев.

Маргарита продолжала не доверять баварским друзьям своего супруга. Только с одним сблизилась она, с тем офицером, который помог ей некогда отстоять замок Тироль во время осады Люксембургов, с белобрысым, толстым, красноглазым Конрадом фон Фрауенберг. Ведь он был так безобразен, так нелюбим, так одинок. Она чувствовала, что судьбы их родственны, обращалась с ним доверчивее, чем с остальными, выделяла его. Этот скрипучий, неприветливый человек вдруг быстро пошел в гору, получил поместья. Она добилась даже того, что его назначили ландсгофмейстером.

И еще одного добилась она: издала уложение законов и учредила в стране порядок. Она установила твердые пошлины, еще больше ограничила произвол и судебные полномочия баронов, усилила центральную власть, укрепила положение горожан, торговлю, ремесла. Расцвели пестрые и яркие города, стали расти, шириться, богатеть. Отныне уже не замки баронов определяли судьбы страны, тон задавали магистраты, горделивые городские ярмарки. Оживились даже маленькие местечки: Брунек, Глурнс, Клаузен, Арко, Ала, Раттенберг, Китцбюгель, Линц. От крупных бирж и рынков, от Триента, Боцена, Равы, Бриксена дороги и торговые связи разветвлялись по всей земле. Посеянное Менделем Гиршем взошло обильно и пышно.

Герцогиня любила свои пестрые, шумные города. Эти красивые оживленные поселки были созданы ею. Что мужчины! Что любовь! Разве можно было струиться, цвести, разветвляться, жить богаче, чем она? Разве эти приливы и отливы, это живое, целеустремленное движение не составляли часть ее самой? Она отдавалась вся, врастала в страну. Могла ли страна этого не чувствовать, могла ли не ответить на такую любовь, не принять ее в свое лоно? Да! Да! Да! В городах дома смотрели на нее живыми глазами, полными понимания, камни дорог звучали иначе под копытами ее лошадей. Ледяной покров растаял; отдаваясь стране, она растворялась во всем этом, была удовлетворена, счастлива.

В теплый вечер Якоб фон Шенна и Берхтольд фон Гуфидаун ехали не спеша по расчищенной тропинке в замок Шенна. Они держали путь из Мерана, где герцогиня, в добавление к Большому совету, торжественно даровала еще Малый, значительно расширив права бюргерства. Это был дар большой ценности, ради него герцогиня пожертвовала немалой долей своего влияния и большой суммой денег. Народ, как и подобало, почтительно благодарил, оглашал воздух приветственными кликами, с уважением называл ее «наша Маульташ».

Всадникам пришлось спешиться, пропустить небольшой элегантный поезд. Оба очень вежливо поклонились. В носилках сидела Агнесса фон Флавон. Вокруг теснился народ: «Как она прекрасна! Чисто ангел Божий!» Народ приветствовал ее, эти клики, восторженные, неудержимые, звучали совсем иначе, чем до того, во время церемонии в честь герцогини.

Господин фон Шенна насвистывал итальянскую песенку. Берхтольд фон Гуфидаун был задумчив: глаза, голубевшие на мужественном смуглом лице, смотрели перед собой напряженным, невидящим взглядом. Он не отличался сообразительностью.

Перед самым городом они настигли маленькую труппу канатных плясунов, показывавших свою ловкость небольшой кучке народа. Огненно-рыжий скоморох вывел большую обезьяну. Меланхолично и неуклюже сидела она внутри обруча, ловила яблоко. Затем выступила девушка, плясала, жонглировала мячами. Потом очередь снова была за обезьяной. Ее одели в голубой шелк, нацепили на голову золотую фольгу. И вот она сидела перед зрителями, длиннорукая, неуклюжая, очень нелепая, грустная, злая, скалила желтые зубы, торчавшие из пасти с мощно выпяченными челюстями. Публика с минуту смотрела на нее. Затем вдруг, со всех сторон, грянул хохот, ржанье, сотрясавшие грудную клетку и все кишки, люди хлопали себя по ляжкам, орали без конца, бездыханно: «Губастая! Это же герцогиня! Губастая!»

Всадники продолжали путь. Берхтольд досадливо насвистывал сквозь зубы. Навстречу им шла сборщица винограда, босая, смуглая, хорошенькая. Она поклонилась, смиренно улыбаясь. Берхтольд не взглянул на нее. Шенна бросил ей несколько шутливых слов. Но его веселость казалась не совсем искренней. Скоро приуныл и он; молча, как и Берхтольд, продолжал путь, сутулясь в седле, с кислой презрительной гримасой на длинном увядшем лице.

В Ала, во время переговоров братьев Аццо и Маркабруна, баронов из Лидзаны, с членом триентского капитула, господин Аццо, старший брат, не кончив фразы, вдруг пошатнулся; лицо его стало желтым, затем сине-черным, он упал. Под мышками, в паху, на бедрах появились шишки, черные, гнойные, величиной с яйцо. Он хрипел, не приходил в сознание, через несколько часов умер. Триентинец в ужасе, нахлестывая коня, помчался обратно в родной город. Значит, вот она, чума. Значит, она проникла и в страну среди гор. Что в Вероне четверо-пятеро уже умерли, видимо, правда. И вот черная смерть пробралась в горы. Помилуй всех нас, Господи.

Чума пришла с востока. Сначала она свирепствовала на морском побережье, затем проникла вглубь страны. Она убивала в несколько дней, иногда в несколько часов. В Неаполе, в Монпелье погибли две трети жителей. В Марселе умер епископ со всем капитулом, все монахи – доминиканцы и минориты. Целые местности совершенно обезлюдели. Никем не управляемые, носились по морю большие многовесельные суда с товарами, весь их экипаж вымер. Особенно свирепствовала чума в Авиньоне. Падали наземь сраженные кардиналы, гной из раздавленных бубонов пачкал их пышные облачения. Папа заперся в самых дальних покоях, никого не допускал к себе, поддерживал целый день большой огонь, жег на нем очищающие воздух травы и курения. В Праге, в подземной сокровищнице, среди золота, редкостей, реликвий сидел Карл, король Германский, он наложил на себя пост, молился.

Грозно разразилась эпидемия в тирольских долинах. В Виптале уцелела только треть населения, в многолюдном Мариенбергском монастыре – только настоятель Визо, священник Рудольф, один послушник и брат Госвин, летописец. В иных долинах из шести человек выживал один. Так как чумой заражались через дыхание, одежду и утварь, то каждый, исполненный вражды и недоверия, избегал своих близких, друг – своего друга, невеста – возлюбленного, дети – родителей. Люди умирали без причастия, в городах многие дома со всей обстановкой стояли пустые, и никто не решался в них войти; в церквах не служили обеден, дела в суде не разбирались. Врачи говорили разное, но в конце концов не находили иной причины, кроме того, что такова, дескать, воля Божья. Оказать помощь они не могли. Люди, обезумев от ужаса, кастрировали себя, бичевали, женщины объединялись в общины сестер. И вот потянулись процессии флагеллантов, кликуш, пророков. Другие нажирались до отвала, предавались излишествам, пировали, распутничали. Окровавленные, изможденные флагелланты встречались с шествиями пьяных, пестро разряженных карнавальных масок.

Из трех детей Маргариты в живых остался только сын Мейнгард, обе девочки умерли. Они лежали отвратительно вздувшиеся, с громадными черными опухолями. Маргарита думала: «Теперь они так же безобразны, как и я».

Ей было некогда размышлять об этом. Она работала, бесстрашно бывала повсюду, полная ясности и спокойствия. Среди чудовищного смятения выполнялись только немногие ее приказания, да и то неудовлетворительно; все же она держала страну в большем подчинении и порядке, чем это при всеобщем развале удавалось другим правителям. И как только чума стала затихать, Маргарита тотчас натянула поводья, стараясь приноровить управление к новой, более просторной после убыли населения, но расшатавшейся жизни. Решительно воспротивилась расхищению многочисленных поместий, оставшихся без владельцев, причем сумела, воспользовавшись случаем, приобрести задешево, но вполне пристойным образом немало угодий и богатств.

Мессере Артезе был чрезвычайно занят, для него это было горячее время. Повсюду в мире дома` и недвижимости, права и привилегии доставались наследникам, не знавшим, что с ними делать. Он скупал, загребал. Однако в Тироле ему оказали сопротивление. Тут были запрещения, стеснявшие его, права двора, чиновников, суровые параграфы закона. В замке Тауферс, в присутствии Агнессы, он дал себе волю, разбушевался. Во всем виноват этот еврей, этот хитрый Мендель Гирш! Еврей мешал ему, мешал его сделкам доброго христианского финансиста. Это он, лишь бы вставить ему палки в колеса, измыслил всевозможные наглые, дьявольски хитрые оговорки и ограничения.

Агнесса дала флорентинцу излиться, молча слушала, смотрела на него неотступно глубокими синими глазами. Затем бесстрастным, волнующим голосом принялась рассказывать. Она побывала на Рейне. Там во многих городах евреев переловили и сожгли. Ибо чуму вызвали евреи, они отравили колодцы. Она знает наверно. В Цофинене нашли яд. В Базеле она сама была свидетельницей того, как евреев загнали в деревянное здание на рейнском острове и там сожгли. Они страшно кричали, вонь еще долго стояла в воздухе! И правильно сделали, что их сожгли. Они, треклятые, действительные виновники чумы. Правда, хромой Альбрехт Австрийский, епископ Майнцский и герцогиня Маульташ защищают своих евреев. И Агнесса добавила медленно, равнодушно, все еще не сводя глаз с флорентинца: «Вероятно, у этих господ имеются для того веские основания».

Мессере Артезе слушал, ничего не возражал. Уехал, не закончив дел, обратно в свою Флоренцию.

И вот из Италии медленно пополз по долинам Тироля, распространяясь все дальше, сначала только липкий слух, затем постепенно сложилась твердая уверенность: это евреи напустили чуму. И пока евреев не выгонят из страны, чума не прекратится. Угроза росла. Травля. Нападения.

Тем временем евреи носились туда-сюда, занимались делами. Много было дел, крупных дел, голова шла кругом. Маленький Мендель Гирш суетился, жестикулировал, гортанно кудахтал, его многочисленные дети с глазами как миндалины, тоже суетились, даже древняя лопочущая бабка ожила, спрашивала с усилием, едва ворочая языком: «Ну, как дела?» Дела шли превосходно, благодарение Богу. Чума убывает, не сглазить бы. Забот пропасть, надо торговать, покупать, посредничать, заключать сделки. Скоро уже можно будет, даст Бог, открыть в Боцене первую большую ярмарку. Милостивая госпожа герцогиня – Бог да хранит ее! – не может шагу ступить без Менделя.

А между тем оно подползало, страшное, оскаленное, бессмысленное, все черней. Евреи знали, что это. Так же было двенадцать лет назад, перед свирепой резней, устроенной «Кожаной рукавицей». Теперь оно надвигалось с юго-запада. Тщетно папа, многоопытный, мудрый, добрый Климент, пытался бороться с этим – и лично, и с помощью булл, – указывая, что ведь евреи сами пострадали от чумы не меньше других: как же они могли быть ее виновниками? Причиной преследований евреев были не колодцы, якобы отравленные ими, а принадлежавший им капитал и расписки их должников. Евреев грабили и убивали в Бургундии, на Рейне, в Голландии, в Ломбардии, в Польше. В двенадцати, в двадцати, в ста, в двухстах общинах. Тирольские евреи выжидали. Постились, молились. Делать крупные подарки тирольским властям не имело смысла. Что герцогиня по мере сил защитит их, в этом можно было не сомневаться. Маркграф тоже благоволит к ним, как и его отец, способствовавший процветанию городов и торговли и всегда простиравший над ними свою ограждающую руку. Но оказалось, что от неистовствующей черни, почуявшей кровь и золото, не в силах защитить ни император, ни папа, ни палач. Можно было только ждать, молиться, заниматься своими делами.

И затем вдруг события разразились в тот же день в Риве, Роверето, Триенте, Боцене. В Риве евреев утопили в озере, в Роверето их заставили, под рев и рык толпы, прыгать с высокой скалы, в Триенте их сожгли. В Боцене больше увлекались грабежом, убийства происходили неорганизованно. Их совершали как попало, и от семьи Менделя осталась в живых только бабка, одна из невесток и один малыш.

В Мюнхене маркграфу не удалось защитить своих евреев; в Галле и Инсбруке он решительно встал между ними и разнузданной чернью. Он был за право и справедливость. Так как мертвым он уже не в силах был помочь, то хоть отбил добычу у убийц, им мало чем пришлось поживиться. А баварские и швабские господа стали теперь взыскивать в пользу маркграфа то, что убийцы остались должны убитым, и притом гораздо беспощаднее, чем это сделали бы сами евреи. В конце концов вмешался и Карл. Он хотел получить с маркграфа, как и со всех других правителей, чьи евреи были перебиты, свою долю их имущества. Началась отчаянная торговля.

Услышав о насилиях, Маргарита, охваченная зловещим ужасом, поспешила в Боцен. Прибыла среди ночи. Увидела в неверном свете факелов зверски разрушенный дом: маленькие, заставленные всяким скарбом комнатенки стояли теперь нагие, разграбленные, загаженные. Увидела трупы сыновей, дочерей, зятьев, невесток, многочисленной, некогда кишевшей здесь детворы с глазами как миндалины; одни были зверски искромсаны и изувечены, у других – такие малозаметные раны, что сразу и не увидишь. Быстрые, подвижные, они лежали теперь очень тихо, очень тихо лежал и Мендель Гирш. На нем был молитвенный плащ, вокруг лба и руки обвились молитвенные ремешки; ран не было заметно; при свете факелов чудилось, что он улыбается смиренно, многозначительно, ласково, мягко, умно. Что он вот-вот качнет головой, проговорит, картавя: «Ничего страшного, все очень просто. И люди вовсе не так плохи, они забиты да и слишком туго соображают. Нужно объяснить им все по-хорошему». Но он ничего не говорил, не картавил, не жестикулировал, лежал совсем тихо. Он желал добра, себе, конечно, в первую очередь, но и ей, и ее Тиролю, он был человек разумный и дельный, мог принести большую пользу стране и ее возлюбленным городам. А вот его убили глупо, бессмысленно, по-скотски. За что же, собственно? В упор, сурово и настойчиво подступила она к одному из стоявших вокруг с вопросом. «Да ведь это он напустил чуму!» – ответил тот смущенно, тупо, упрямо.

Тихонько пищал в углу уцелевший младенец, почему-то разряженная женщина пыталась укачать его, пела резким, надтреснутым голосом, бабка лопотала.

Маргарита приблизилась, протянула руку, чтобы погладить ребенка. Она чувствовала себя усталой, несчастной. При свете факелов увидела она свою руку – большая, уродливая, кожа желтая; она забыла набелить ее.

В Мюнхене, в одном из обширных покоев нового дворца – его заложил еще отец, а сын продолжал достраивать, – стояла, под холодно устремленным на нее взглядом маркграфа Людвига, баронесса фон Тауферс, Агнесса фон Флавон. Она просила разрешения продать некоторые из принадлежащих ей поместий. Покупатель – местный уроженец. Однако за всем этим таился мессере Артезе. Агнесса была маркграфу несимпатична; он слышал немало о ее беспорядочном цыганском хозяйстве; его худое, смугловатое лицо с белокурыми усами оставалось замкнутым, серые колючие глаза смотрели подозрительно.

Агнесса чувствовала его враждебность, но нисколько не казалась обиженной. Она ходила мимо него скользящей походкой, смотрела глубокими темно-голубыми глазами, улыбалась узким ртом, алевшим на белом лице, очень оживленная, очень дама, без преувеличенной любезности. Осторожно, искусно пыталась она растопить лед, чуть-чуть посмеивалась над тем, какой он злой бирюк.

Он посмотрел на нее внимательнее. Все-таки к ней несправедливы. Его друзья требуют от женщины, чтобы она день и ночь не вылезала из хозяйства, ходила по пятам за слугами, надзирала за кухней и бельевой. А эта женщина – лакомый кусок, бесспорно. Хрупкая, холеная, грациозная и все же мускулистая, полная сил. Он простился с ней любезнее, чем поздоровался. Сказал, чтобы она вторично явилась к нему.

Долго смотрел ей вслед. Вздохнул. Подумал о Маргарите. Та была снова беременна. Да, красавицей ее не назовешь! Если сравнить с этой – даже страшно становится. Умна она, это верно, наша Маульташ. Люди уважают ее. Но не любят. А когда они видят эту, они восторженно ее приветствуют.

Вот и обе девочки умерли. В народе говорили: кара Божья. Винят его, конечно. Оттого что папа римский предпочитал видеть Тироль под своим любимчиком Карлом, его, Людвига, брак считался осквернением таинства, его дети – бастардами. И в том, что не звонили колокола, и в пожарах, наводнениях, саранче, чумной эпидемии тоже винили его.

Болваны! Ослы толстокожие! Тупицы! Разве такое удовольствие – быть мужем Губастой? Давно уже не обращает он внимания на ее наружность. Сегодня эта наружность снова поразила его. С такой женой он стал посмешищем всей Европы. Ведь он – государь и властитель, самый могущественный человек в Германии. От его ласки расцветали города; и плодоносные земли от его гнева засыхали. Все это далось ему нелегко. Пришлось работать день и ночь, действительно на совесть. Не знать иного страха, кроме страха Божия. Исполнять свой долг, суровый и трудный, изо дня в день. А к чему все это! На посмешище всей Европы.

Внизу Агнесса садилась в носилки. Кругом стояла толпа, обнажив головы, восторгаясь. Будь Агнесса на месте Губастой, люди не говорили бы «кара Божья» даже при саранче и чуме.

Не взглянула ли она наверх? Словно пойманный школьник, он быстро отвернулся.

Несколько недель спустя Маргарита родила мертвого ребенка. Маркграф помрачнел, стал холодней. Нет благословения его браку. Теперь вся надежда на единственного сына, Мейнгарда, безобидного, толстого юношу, малоодаренного, болезненного, который, казалось, нисколько не походил на своего дедушку Людвига, а скорее на деда с материнской стороны, на доброго короля Генриха.

Уже по истечении недели Маргарита снова принялась за дела. Она работала с той же добросовестностью и усердием, что и раньше. Но охота пропала, города уже не были для нее возлюбленными. Маленький ласковый еврей, так искусно вливавший в них жизнь, был убит, дети, которых она родила, умерли. Разбивалось все, к чему бы она ни прикоснулась. Ничто не слушалось ее, не расцветало. Маркграф? Добросовестный, черствый человек. Ее сын? Толстоватая, глуповатая посредственность. Что ей остается?

Все ближе становился ей теперь Конрад фон Фрауенберг. Этот безобразный офицер с красными глазами и белобрысой головой был предпоследним из шести сыновей Траутзама фон Фрауенберг, довольно незначительного баварского рыцаря, отличившегося когда-то в одном из сражений за императора Людвига. Благодаря этому Конрад попал еще мальчиком в пажи к баварскому двору, затем в свиту маркграфа в Тироле, где получил чин младшего офицера, но долго оставался в тени. Его безобразие и ворчливый, озлобленный тон отпугивали людей. Ничто не сулило повышения безвестному солдату, но его дерзкая отважная решимость во время осады замка Тироль вдруг выдвинула его.

Всю ту мечтательность, которая еще оставалась у Маргариты, всю ее тоску по красочности, пестроте, приключениям, все остатки того, что господин фон Шенна называл «былые дни», сосредоточила она на грубом, некрасивом Фрауенберге. Этот альбинос, с его большой жабьей пастью, скрипучим голосом, короткими грубыми руками, рисовался ее воображению каким-то заколдованным принцем. То же, что и у нее: под неуклюжей оболочкой, наверно, кроется утонченная и чуткая душа. Поневоле будешь груб и суров в такой шкуре. Бедный, одинокий, непонятый! Она относилась к нему особенно по-дружески, почти по-матерински.

Суровая, неприкаянная молодость сделала Фрауенберга холодным, черствым хитрецом. Он знал, что безобразен, и считал в порядке вещей, что все отталкивают его. Будь он наверху, он тоже топтал бы остальных. Он не верил ни во что на свете. Деньги, власть, собственность, похоть – вот цель всех людей, корыстолюбие, властолюбие, любострастие – единственные мотивы их поступков. Не существует ни наград, ни наказаний, ни справедливости, ни добродетели. Все это вздор. Люди делятся только на ловкачей и разинь, в жизни может только повезти или не повезти. Он придерживался одного мнения с песенкой, в которой говорилось, что только семь удовольствий достойны хвалы и желаний: первое – жрать, второе – пить, третье – облегчаться от съеденного, четвертое – от выпитого, пятое – лежать с женщиной, шестое – купаться, но седьмое, самое лучшее, – это спать.

Когда герцогиня подарила его своим вниманием, он ни на миг не усомнился в том, что ее интерес не что иное, как порыв чувственности. Не было, впрочем, ничего удивительного, что выбор урода пал на урода. Он уже было смирился: он рассуждал трезво, деловито, давно сказал себе, что, как пятый сын в семье, да еще с таким лицом, не имеет никаких надежд выдвинуться, но всегда с хитрой, беспощадной зоркостью держался настороже, готовый к прыжку. И вот перед ним открылась блестящая возможность. Ему повезло как утопленнику, безобразная потаскушка вдруг воспылала к нему страстью. Он это использует.

Перед слугой он дал себе волю, неистово ликовал, расточая непристойные похвалы Губастой и ее похоти. Вопреки обычной скупости налил парню отдельную кружку пива. При свече, один на один с ним, пропьянствовал всю ночь, горланя песенку о семи самых желанных радостях. Уж он выжмет из этой Маульташ все, что ему заблагорассудится. Затем блаженно растянулся на постели, намереваясь заснуть. Да, спать – самая приятная вещь на свете. Он чувствовал, как ноет от усталости все его тело. Похрустел суставами. Широко разинул пасть. Поворочался, сладострастно зевая, заснул.

Он шел своей дорогой хитро и осмотрительно, однако никогда ничем не смущаясь. Он чувствовал, что маркграф не любит его. И старался не попадаться ему на глаза. Старался вообще быть незаметным. Но как только Маргарита оставалась одна, он с дерзкой бесцеремонностью ловил мгновение, вымогал замки, поместья, судебные доходы, стал наконец ландсгофмейстером. Никто, и прежде всего он сам, не предсказал бы ему такой карьеры. Прожорливо, нагло ухмыляясь, загребал он все, что попадалось под руку. Достигнув положения ландсгофмейстера, оставался тем же мелким офицеришкой. Никого и ничего не уважал, ни во что не верил, кроме силы, денег, похоти.

А Маргарита, как и раньше, обращала все свои мечты к альбиносу. Его отталкивающая внешность делала его отмеченным, роднила с ней. В этом корявом, толстомясом, отвратительном чурбане должна быть душа. Он ничем не поощрял ее мечтаний; самое большее – пошлой фамильярной усмешкой дурного тона. Она не замечала его убожества или принимала его опустошенность за горькое смирение, за нарочитую немоту, стыдливо затаившую все нежное и благородное.

Озабоченно наблюдал господин фон Шенна за тем, как Маргарита, в сущности без особых причин, скорее по какой-то инерции, отходит все дальше от маркграфа и, почти против воли, все больше сближается с Фрауенбергом. Это претило ему. Его оскорбляло, что, будучи столь взыскательной, Маргарита, наряду с ним самим, избрала своим доверенным именно этого человека. Что между ними общего? Как могла она сочетать его изысканный рафинированный скептицизм с грубой низкопробной пустотой и цинизмом баварца? Самолюбие фон Шенна было задето тем, что Маргарита делит свое доверие между ним и этим человеком.

В общем же господин фон Шенна процветал. Чума пощадила его. Он получил наследство, использовал, кроме того, время после чумы для округления и благоустройства своих великолепных поместий. В своих замках он вел жизнь утонченную и уютную, среди картин, книг, красивых вещей и павлинов; как и раньше, не хотел заняться службой, радостным, задумчивым взором озирал свои огромные плодовые сады, пашни, виноградники, с каждым днем становился все мягче, мудрее, покоился в себе, словно зреющий, тщательно оберегаемый плод. Аббат Иоанн Виктрингский, теперь секретарь герцога Альбрехта, очень постаревший, трясущийся, мог цитировать применительно к фон Шенна чуть ли не всего Горация.

С высоты этого покоя и мира он охотно помог бы Маргарите. Он пытался снова укрепить близость между Маргаритой и маркграфом. Благоприятствовало этим попыткам и то, что гнет отлучения, тяготевший над браком Маргариты, стал за последнее время легче.

Дело в том, что Иоганну Люксембуржцу уже давно надоело, будучи на деле холостым, оставаться в глазах церкви женатым человеком. Благодаря мудрой политике его брата, короля Карла, положение его значительно улучшилось, и Иоганн надеялся окончательно укрепить его при помощи удачного брака. Но для этого надо было сначала по всем правилам развестись с Маргаритой. Он попросил ее о свидании. Он хотел бы совместно с ней найти формулу, которая была бы для обоих приемлема и никого не унижала бы. Их интересы совпадают. Что ж, это было верно, и Маргарита выразила готовность принять его.

Так герцог Иоганн появился в замке Тироль в роли гостя. На этот раз ворота широко распахнулись перед ним. Барабаны, трубы, почести. Длинное лицо Иоганна было все таким же мальчишеским. Без всякого смущения смотрел он на Маргариту своими маленькими, глубоко сидящими глазками. Заговорил в тоне мрачной шутливости, дружеской иронии. И вот они сидели вместе, придумывали основания для развода, усердно вертели их так и сяк, кроили, пригоняли. Наконец, довольные, столковались. Герцог Иоганн женился-де на Маргарите, состоящей с ним в четвертой степени родства, не ведая об этом родстве. Как оба ни старались честно осуществить свой брак на деле, это им не удалось, оттого, конечно, что Иоганн был заколдован. А между тем Иоганн вполне способен вступить в брак с другой женщиной и желает продолжить свой высокий род, а посему просит папу объявить его брак с Маргаритой недействительным. Папа, будучи другом богемских Люксембургов, бесспорно, не откажет в удовлетворении этой просьбы. Окончив переговоры, Иоганн позавтракал у Маргариты. Оба были в хорошем расположении духа.

– А вы нисколько не постарели, волчонок, – сказала Маргарита.

– А вы, герцогиня Маульташ, особа хоть куда, – сказал Иоганн.

Каждый смотрел свысока и на собеседника, и на ситуацию; все отлично устроилось. На такой основе их взаимоотношения были даже приятны. Простились они дружелюбно, со свирепой фамильярностью заговорщиков.

После смерти обеих дочерей Маргариты вопрос о престолонаследии оказался примерно в том же положении, как некогда при добром короле Генрихе. Единственным наследником являлся мальчик Мейнгард; он был слаб здоровьем, а его сестры умерли в раннем детстве. Поэтому могущественные немецкие государи снова поглядывали на Тироль, тянулись к нему жадными руками. Люксембурги были заняты округлением своих земель на Рейне и на Молдаве, что мешало им принять участие в борьбе за страну в горах. Зато Виттельсбах и Габсбург, опиравшиеся на бесспорность и законность своих прав, караулили, не спускали с нее глаз.

Габсбург, хромой Альбрехт, выращивал семена грандиозного плана. Сам он, правда, едва ли мог надеяться увидеть его плоды. Но озлобленный и умудренный болезнью хромец давно уже трудился не ради завтрашнего дня, а ради далекого будущего. Ему оставалось либо заполучить Тироль, этот путь на Запад, этот мост к швабским владениям, либо вовсе отказаться от мечты о великодержавии.

Прежде всего попытался он привлечь на свою сторону владетельных епископов. Триент и Хур имели зуб против Виттельсбахов; они были склонны предаться Габсбургу, который их ласкал. Так же щедр и приветлив был Альбрехт по отношению ко всем влиятельным тирольским дворянам. Он пожаловал господам фон Шенна, фогтам фон Мач и Фрауенбергу титулы, чины и должности, не требовавшие особых трудов и приносившие большие доходы.

Всеми способами старался он завоевать дружбу и доверие самого маркграфа. При нападении на него Люксембурга он не ударил на него с фланга, он даже взялся быть между ними посредником. Вскоре дело дошло до того, что хромой Альбрехт выдал одну из своих дочерей за малорослого безобидного толстяка Мейнгарда, наследника тирольского престола. Кроме того, Альбрехт, обычно столь расчетливый, без отказа кредитовал вечно стесненного маркграфа и ставил его тем самым в еще бо`льшую зависимость от себя.

Затем вдруг, когда Людвигу вновь понадобилась значительная сумма, финансовые советники австрийца заявили, что, к сожалению, на этот раз деньги дать невозможно. Их кассы опустели; мало того, они, к своему прискорбию, вынуждены взыскать с него ранее одолженные суммы. Маркграф, пораженный, в гневном смущении хотел сразить их взглядами, словами. Но сдержался, прикусил губу, молча ушел.

Собирался лично обратиться к Альбрехту. Но не позволила гордость. При втором свидании габсбургские финансовые советники невинно заявили тирольским, что нашли превосходный и дешевый способ расплаты. Пусть маркграф, в виде заклада под прежние и новые суммы, передаст Австрии на несколько лет управление Верхней Баварией. С помощью сбережений, полученных от объединенного и более дешевого управления, Альбрехту в короткий срок удастся выжать из Верхней Баварии долг маркграфа.

Когда советники передали маркграфу это предложение, он побледнел, окинул их жестким колючим взглядом голубых глаз. Нет, они не улыбаются! У них трезвые, сосредоточенные чиновничьи лица. Он судорожно глотнул, сказал, что подумает. Кивнул, отпустил их.

Остался один, сидел, тяжело поникнув, склонив массивную шею. Это требование – просто бесстыдство. Но ведь Альбрехт умен, дружески расположен к нему и, верно, не хотел его обидеть. Дело, видимо, все-таки в том, что иначе денег не раздобудешь. Уступить доходы; но доходы ведь не страна. Все же если старший в роде Виттельсбахов вынужден передать управление своими наследственными землями Габсбургу – это, несмотря на гарантии, суровое, очень суровое, почти невыносимое испытание.

Но когда он излагал подробности этого предложения в своем совете, то говорил спокойно, по существу, словно в нем ничего особенного нет. Зло следил за лицами, не осмелятся ли его советники выдать затаенную злорадную усмешку. Ах, будь жив его друг Конрад фон Тек! С тем такое недоверие было бы излишним. И легче было бы вынести все. Однако – без сентиментальностей! Он в двух словах изложил суть дела. Своего мнения не высказал. Попросил советников высказаться.

Первым заговорил Фрауенберг. Он понимал, конечно, как и остальные, что австрийское предложение – чистейшее вымогательство. Ему лично решительно никакого дела не было ни до Людвига, ни до Альбрехта, ни до Баварии, Тироля, Австрии. Габсбург богаче и умнее; вероятно, он поэтому возьмет верх. А так как он, кроме того, почетными должностями и громадными суммами купил Фрауенберга, то Фрауенбергу следовало бы склонить Людвига на это предложение. Но если он, Фрауенберг, начнет уговаривать его, то Людвиг, который и без того терпеть его не может, что-то заподозрит. По сути же дела, хочет маркграф или не хочет, ему все равно ничего не остается, как подписать, скрежеща зубами, унизительное соглашение. Так что он, Конрад Фрауенберг, может спокойно позволить себе шутовской жест, без ущерба для Габсбурга разыграть баварца-патриота и усердно отговаривать своего государя от наглого, унизительного австрийского плана.

Маргарита встретила предложение Габсбурга восторженно. Денег будет вдоволь, и можно будет наконец, наконец-то разделаться с гнетущими обязательствами, оставшимися еще со времен доброго короля Генриха. Как расцветут, сбросив это бремя, ее возлюбленные города! Бавария всегда была для нее только придатком. Она охотно откажется от нее ради денег. Шенна и Мендель Гирш научили ее понимать силу денег. Что толку в большом теле, если в нем недостаточно крови? Теперь у страны появится кровь, теперь страна выздоровеет. Ее добрая страна! Ее цветущие, любезные сердцу города!

Мрачно слушал маркграф. Вот и видно, что она никогда его не понимала. Он – баварец. Виттельсбах, сын императора, привык властвовать над миром, привык мыслить не иначе как целыми государствами; она же тиролька; у нее мысли кончаются там, где кончаются ее горы. Они дотягиваются только до равнины, не дальше. Она дочь графа Тирольского, мелкого князька, ограниченная, расчетливая, просто лавочница. Он же – первенец римского императора, властный, с мировым охватом, отвечающий только перед собой и Богом. Нет, их разделяет нечто большее, чем ее безобразие.

Заговорил изысканный фон Шенна. В это мгновение Людвиг ненавидел его. Этот, конечно, одного мнения с Маргаритой, ведь он тоже тиролец, не баварец. Наладить финансы обеих стран, говорил Шенна, из собственного кармана, к сожалению, невозможно. Поэтому очень хорошо отдать ненадолго благородного скакуна Баварию подкормиться на конюшню к дружески расположенному Габсбургу. Зато удастся получить овес, необходимый для доброго коня Тироля. И потом – разве есть еще выход?

Да, разве есть еще выход? Вот то-то и оно. Возражать совершенно бесполезно, как бы доводы ни были убедительны. Унижение приходилось проглотить. Маркграф опустил голову, толстая апоплексическая шея побагровела. Поблагодарил членов совета грубо, отрывисто. Сказал, что примет сказанное ими во внимание. Все знали заранее, как он решит.

Крепко рассерженный, выехал Людвиг из замка Тироль и верхом, с небольшой свитой направился к северу, в Мюнхен, чтобы, перед тем как отдать Баварию Габсбургам, обсудить там ряд последних, уже второстепенных вопросов.

Унылый октябрьский день. Моросит мелкий, тоскливый, нудный дождь. Что видишь от жизни? Ты правишь, ты могущественный государь. Но ведь бо`льшая часть того, что делаешь, – все эти торжественные церемонии, манифесты, выходы к народу тебе претят, они только угнетают душу. И вот теперь предстоит уступить управление своим родовым наследием Габсбургу, делать при этом любезное лицо, еще сказать, пожалуй: «Бог да воздаст тебе сторицей!» Он заскрипел зубами. Увидел устремленные на него огромные тускло-голубые глаза отца. Что сказал бы он теперь!

Там, дома, все радуются. Этот противный Шенна, семи пядей во лбу, всех высмеивающий, с его наглой, нудной улыбкой, Фрауенберг, бесстыдный баран, нагло блеющий о достоинстве Виттельсбахов, об обязанностях Виттельсбахов в отношении Баварии, а в душе злорадствующий! Ведь он, поганый раб, отлично знает, что Виттельсбаху придется пойти на уступки. Для Губастой, не помышляющей ни о чем, кроме своего Тироля, Бавария только товар, которым можно торговать, и она охотно вышвырнет его, лишь бы ей получить побольше гульденов и веронских марок. Уродина, делающая его посмешищем всего христианского мира! До чего она ему омерзительна! Как она сидела и жадно прислушивалась к сиплому голосу этого Фрауенберга, этого альбиноса, ублюдка! Его жена! Его герцогиня! Фу, Губастая!

В самом деле, ну скажите во имя Христа, что хорошего видел он в жизни? Не следует ли ему по дороге в Мюнхен, до того как он выпьет горькую чашу, сделать нечто гораздо менее горькое? Что, если он завернет в Тауферс, убедится собственными глазами, как там идут дела? Времени это возьмет немного, кроме того, чем дольше он отсрочит предстоящее ему, тем лучше.

В Тауферсе Агнесса была вовсе не столь удивлена, как он ожидал. Правда, когда привратник доложил ей, что едет маркграф со своей свитой, она глубоко вздохнула, потянулась, сыто улыбаясь очень красными губами. Но приняла своего государя с равнодушной учтивостью, казалась вовсе не такой уж польщенной. Да и обед, предложенный ему, и сервировка – все достаточно тонкое и изысканное – были очень далеки от той хвастливой роскоши, за которую ее осуждали и с которой она принимала и менее знатных гостей, хотя бы мелких итальянских баронов.

Людвиг смотрел на нее. Горели свечи, в камине рдел небольшой огонь – благовонное дерево. Слуги разносили фрукты и конфеты. Пленительная особа, клянусь смертью и Страстями Господними! Неудивительно, что на ее счет столько сплетничают. Но подступиться к ней нелегко. Тон, в котором она вела разговор с ним, был холодноват, чуть насмешлив: не очень-то она подпускает к себе. Маркграф, серьезный, неловкий, сделал несколько беспомощных попыток сказать ей комплимент. Она посмотрела на него спокойно, не понимая. Нет, просто недотрога какая-то.

Тем неожиданнее была для него на другой день бесстрастно изложенная Агнессой просьба разрешить ей присоединиться к маркграфу для путешествия в Мюнхен. Она хотела бы проведать сестру, да и кроме того, у нее есть дела в Баварии.

Маркграф нерешительно, растерянно молчал. Просьба показалась ему неуместной. Пойдут разговоры. А он серьезный, уравновешенный человек, да и не по возрасту ему такие авантюры; он отнюдь не желает, чтобы про него распускали сплетни. Но не мог же он отказать даме – как-никак она была ею, – к тому же гостеприимно встретившей его, в таком ничтожном одолжении. Ворчливо, неуклюже, грубовато он заявил, что очень рад.

Во время путешествия она вела себя благонравно, сдержанно, скромно, пребывала почти все время в своих носилках, не показывалась. Но в уединении, скрытая занавесками, она упивалась, насыщалась своим торжеством. А та, соперница, сидела в замке Тироль, именовала себя маркграфиней Бранденбургской, герцогиней Баварской, графиней Тирольской. У нее был почтенный, достойный супруг. Она нарожала ему детей. Внедрилась в него, внедрила его в себя. А вот сейчас она, Агнесса фон Флавон, разъезжает с маркграфом по наследственным владениям этой соперницы.

Высокомерно и словно принуждая себя, устраивал Людвиг в Мюнхене свои неприятные дела. Тотчас по прибытии Агнесса, вежливо, но сдержанно поблагодарив его, простилась. Теперь бы он охотно иной раз озарил свои унылые вечера блеском ее присутствия. В первый раз она отказалась, во второй прибыла. Он привык к ней. Она уехала за город повидать сестру. Он медлил с отъездом, чтобы она могла к нему присоединиться.

Когда Агнесса следовала обратно среди лучезарных красок поздней осени, она больше не уединялась в своих носилках. Блистательная, ехала она на разубранном коне бок о бок с маркграфом, высокомерно закинув голову.

Деньги потекли в страну. Громадные ссуды, полученные за Баварию. Промышленность ожила. Рудники, соляные копи. Строились дороги, торговые сношения были облегчены, упорядочены. Города росли, ширились, горожане расхаживали спесивые, чванные. Их дома становились выше, украшались изысканной мебелью, произведениями искусства, утварью. Стены, башни, ратуши, церкви росли. Птица, пряное вино стали ежедневным явлением на уставленном красивой посудой столе горожанина. И нарядней, чем жены мелких дворян, расхаживали теперь горожанки – шелка, пышные ленты, драгоценности, высоченный чепец, шлейф.

С каких же пор началась эта счастливая перемена? С тех пор как маркграф сошелся с красавицей Агнессой фон Флавон. Агнесса фон Флавон, красавица, благословенная! Наверно, это ей пришла в голову счастливая мысль избавиться от Баварии, направить все силы и деньги в Тироль. Пошли, Господи, все свои милости нашей красавице Агнессе фон Флавон! Сразу видно, что она избранница. Сразу видно, что ее небесную красоту освещает благословение Матери Божьей. А уродина, та меченая. Гнев Божий на ней. Прокляты все деяния ее. Дети ее перемерли. Чума, пожары, наводнения, саранча – всюду, где ни приложит она свою руку. Все советы и дела ее обречены проклятию. Разве не она виновница этой связи с Баварией, явившейся источником стольких бед! Разве не она призвала жестоких жадных баварских баронов, высасывающих все из страны? Души не чает в этом Фрауенберге, мерзком ублюдке. Сделала его ландсгофмейстером. Счастье, что маркграф отвернулся от нее. Наконец увидел, где правда. Вот когда настали счастливые времена. Бог да благословит нашу дорогую прекрасную Агнессу фон Флавон!

На людей, ждавших ее вдоль дороги, Агнесса смотрела так же, как на дома и деревья, приветственные клики были ей необходимы, как необходимы украшения. Она улыбалась. Шествовала среди глазеющего, восхищенного населения, не глядя ни вправо, ни влево, закинув голову с тонкими, смелыми, гордыми губами. А народ ликовал.

Маргарита, далекая супругу, далекая сыну, была подавлена, погружена в себя. Могла думать только об одном: об Агнессе и ее победах. Видела Шенна, видела Фрауенберга. Видела, как города вздохнули свободнее, стали шириться, расти. Ее посев, ее дело. Из нее же все вынули, она опустела и обнищала. В том, что дано каждой женщине, ей отказано. Но цель была достигнута. Хоть это единственное ее утешение пребудет.

Тем прозорливее был Шенна. Видел, как народ приписывает красавице все, что сделала Безобразная, и от этого прозрения, от этого мучительного пробуждения хотел ее уберечь. Видел и то, что Людвиг все больше запутывается в сетях Тауферса. Еще боролся, задыхаясь, беспомощный, словно оглушенный, впервые познавший подобное безумие. Еще казалось все это приключением, имеющим конец, предел. Но скоро, через каких-нибудь две-три недели, пожалуй, уже будет поздно, он свяжет себя добровольно и неразрывно.

Шенна хотел вернуть его Маргарите. Хотел вернуть Маргарите расположение народа. Народ туп и нечуток. Но не все ли равно, что он думает? Любое животное мудрее его, более чутко. Нельзя, чтобы Маргарита утратила и это последнее.

Прежде всего надо добиться, чтобы с нее было снято дурацкое отлучение. Клеймо церковного отлучения отпугивает от нее народ, отпугивает от нее супруга. Ибо хотя ее брак с Иоганном и был теперь расторгнут по всей форме и она уже не являлась в глазах церкви нарушительницей супружеской верности, но вместе с тем ее брачная жизнь с Людвигом отнюдь не была папой санкционирована. Для церкви ее супружество продолжало оставаться преступным сожительством, а ее сын, кронпринц Мейнгард, – бастардом. По-прежнему церковь считала ее и ее мужа отлученными, страну – находящейся под интердиктом. Правда, маркграф не раз посылал в Авиньон, предлагая любую компенсацию, какую бы папа ни потребовал; однако папа, подстрекаемый императором Карлом, оставался непреклонен.

Но Климент умер, его преемник Иннокентий Шестой находился под большим влиянием Габсбурга. В прямых интересах самого Альбрехта, чтобы его дочь была женой признанного церковью законного наследника Тироля, а не бастарда. Шенна принялся за дело с непривычной для него настойчивостью. Ездил от Людвига к Альбрехту, от Альбрехта к Маргарите. Из Мюнхена в Вену, из Вены в Тироль.

Альбрехт ставил условия. Он сеет для будущего. Его дочь через брак с Мейнгардом получит право на страну в горах. Но Мейнгард – Виттельсбах. Ведь и Виттельсбахи могут, при известных обстоятельствах, притязать на Тироль. Эта беспокойная страна, как показал опыт, в конце концов всегда оставалась за тем, в ком народ видел законного властителя. Хотя Маульташ и нелюбима, все же народ с какой-то религиозной непреложностью чтит в ней единственную законную наследницу старого графа Тирольского. Она одна имеет право располагать страной; кому передаст, на стороне того и будет народ. Альбрехт ничего не требовал от Людвига Виттельсбаха; но он требовал от Маргариты духовного завещания. В случае если она, ее супруг Людвиг, ее сын Мейнгард умрут без прямых наследников, Тироль должен перейти к герцогам Австрийским. Это формальность, чистая формальность, заверял он фон Шенна. Да и то на самый невероятный, нежелательный случай. Но уж такой он, Альбрехт, педант. Он требует непременно Маргаритиной подписи. В обмен он обязуется добиться от папы снятия отлучения и интердикта с Людвига и Маргариты.

Шенна счел это предложение весьма выгодным. Он лично всегда предпочитал веселых обходительных австрийцев грубым, свирепым баварцам.

Маргарита сидела над завещанием, одна; был поздний вечер. Итак, она должна завещать страну Габсбургам. Ну да, она принесла ее в приданое сначала Люксембургу, затем Виттельсбаху: почему же не Габсбургу? Хромой Альбрехт, бесспорно, самый разумный и дельный из германских государей. А его сын Рудольф[183] энергичен, умен. Дельные люди эти Габсбурги. Вероятно, они и Тиролем будут править толково. В их руках уже Австрия, Каринтия, Крайна, часть Швабии, Герц, управление Верхней Баварией. И Тиролем они будут править не хуже.

Тироль! Ее Тироль! Только что ей удалось оторвать его от Баварии. А теперь он должен стать всего лишь седьмой страной при шести других. Страной, управляемой чужеземными государями. Ее Тироль.

Не горячиться. Все это гаданья о далеком будущем. Пока ведь ее сын еще жив. Правда, он не так умен и отважен, как Рудольф, как остальные сыновья Альбрехта. Допустим даже, что он несколько ограниченный юноша. Но он ее сын. Правнук графа Мейнгарда. Какое, собственно, дело тем, чужим, до Тироля? Будь ее сын хоть совершенным идиотом: он тиролец.

Тише, тише. Никто же не хочет ему зла. Ведь это на случай, если он не оставит наследников… Умный, злобный Альбрехт, хромец, заглядывает очень далеко вперед. В сущности, странно, почему требуют именно ее подписи? Ее муж – маркграф, сын императора, Виттельсбах; но умный Альбрехт требует именно ее подписи, не его.

Интересно, что думает на этот счет Людвиг? Ведь он тоже не промах. Он в хороших отношениях с Габсбургом. Как это его не спросили?

Разве умный Альбрехт уже знает точно, насколько тот от нее отдалился? Раньше Людвиг, наверно, обсудил бы это с нею. Теперь он уехал. В Баварию. С Агнессой. Она смотрит перед собой, ее широкий безобразный рот кривится печалью, не очень горькой. А почему бы Людвигу и не получить удовольствие с Агнессой фон Флавон? Она очень красива. Он уже не так молод. Наработался. Теперь вот отделался от Баварии. Пусть немного передохнет. Она очень красива. Почему бы ему и не получить удовольствие?

Она поднялась, тяжело, слегка охая. Еще раз перечла завещание. Оно было длинное и обстоятельное: «Божией милостью мы, Маргарита, маркграфиня Бранденбургская, герцогиня Баварская и графиня Тирольская, посылаем всем христианам, кои письмо сие узрят, прочтут или услышат, ныне и в будущем, наш привет и нижеследующее оповещение. Ежели случится – да не допустит сего Господь по великой милости своей, – чтобы мы и высокородный государь, любезный нашему сердцу супруг наш маркграф Людвиг Бранденбургский скончались, не оставив законных наследников, а также любезный сын наш, герцог Мейнгард, скончался – чего да не допустит Бог – без прямых законных наследников, то все вышеупомянутые герцогства и графства, земли и владенья, а также замок Тироль и все другие замки, монастыри, крепости, города, рынки, села и люди да отойдут как законное наследство и собственность любезным нашим дядям, герцогам Австрийским».

Маргарита неловко выпустила из рук свиток, так что он, шурша, свернулся на столе. Она вышла из комнаты. Тяжело шаркая, пошла в обход, который привыкла совершать каждую ночь перед сном. В своих пышных одеждах, свисающих странно безжизненными складками, одиноко тащилась безобразная женщина по залам, жилым покоям и коридорам, и неуклюжая тень свечи опережала ее.

Она дошла до прядильни. Тяжеловесная дверь открылась почти бесшумно. Девушки уже кончили работу, в комнате было также несколько слуг. Все толпились возле молодой приземистой служанки, которая смущенно и весело посмеивалась. А вокруг нее – визг, возня, смех. Как? Она в самом деле не понимает? Тогда она единственная в Тироле без смекалки. Итак, еще раз. Мария-горе – мерзка и безобразна; куда она ни ступит, все гибнет, засыхает. А Мария-золото – сияет небесной красотой. Чего ни коснется, все расцветает, где ни ступит – звенит золото. Итак, кто же Мария-золото? А… Агн… Наконец лицо девушки расплылось, просияло. Агнесса фон Флавон? Конечно. А Мария-горе? Ах! Безмерное изумление. Теперь и девушка трясется от неудержимого смеха.

Среди визга и ржания никто не заметил герцогини. Безмолвно стояла она со свечой, скрытая тенью двери. Медленно притворила дверь. Потащилась по коридорам. Назад к документу. Развернулся свиток. «Божией милостью мы, Маргарита, маркграфиня…» Пергамент зашуршал. Она обмакнула перо, старательно, не спеша подписала.

Хромой Альбрехт сидел в своем венском замке, закутанный в халат и одеяла. Рядом, на столе, среди других бумаг, лежало и завещание Маргариты. При Альбрехте находился его сын Рудольф, епископ Гуркский и древний старик аббат Иоанн Виктрингский. Престарелого герцога уже отсоборовали; он знал, что через несколько часов жизнь его угаснет. Сидел в кресле, зяб, несмотря на одеяла и чрезмерно натопленную комнату, чувствовал с почти блаженной болью, что жизнь медленно уходит от него. Однако взгляд его был, как обычно, ясен, спокоен, даже как-то горестно-весел.

Рудольф осведомился в третий раз, не вызвать ли остальных братьев. Белокурые волосы, энергичное загорелое лицо, с невысоким угловатым лбом, орлиным носом и выдающейся нижней губой, было серьезно, самоуверенно, без тени слащавости. Хромой в третий раз отклонил предложение. Мальчики заняты делом, его смерть не должна мешать им.

Он тихо дышал, здоровая рука разжималась, сжималась, разжималась. Он прожил хорошую жизнь, поскольку человеческая жизнь может быть хорошей; она была усердием и трудом. Она была успехом. Он работал на себя и работал для своих стран. Он был в мире с собой, он был в мире с людьми, он был в мире с Богом.

Его сын Рудольф получит хорошее наследство. Какая удача и милость Божия, что Альбрехту еще дано увидеть воочию документ, закрепляющий за ним Тироль. Теперь его владения сомкнулись, от Швабии до Венгрии едины габсбургские земли. Под скипетром добрых христианских государей, в порядке и благоденствии. Сыновья его – разумные твердые люди. И совершенно незачем затруднять их своей смертью.

Итак, он отбывает, последний из трех. Люксембург, Иоганн, умер нелепой смертью, дурацкой рыцарской смертью в бою, который не имел к нему никакого отношения. Баварец Людвиг умер нечаянной смертью, попусту, на охоте, среди шатких, неустроенных дел, смертью невыразительной, без лица, без твердой линии, смертью столь же бессмысленной и ничего не говорящей, как и вся его жизнь. Он, Альбрехт, никогда не именовался римским императором, никогда не стремился к римской короне, не владел ею и не желал ее. Но если хорошенько взвесить – тут он улыбнулся кроткой, хитрой усмешкой, – то могущественнейшим из трех был всегда он, был на деле верховным судьей христианского мира, и всегда все делалось так, как он желал.

А сейчас он страшно устал. Хотел окликнуть Рудольфа, но раздалось только легкое хрипение. Тот быстро обернулся. Здоровой рукой умирающий поискал ощупью руку сына. Не дотянувшись, рука упала. И голова тяжело поникла на грудь.

Рудольф стоял рядом с ним, мужественный, твердый. Теперь он глава Габсбургов, могущественнейший из немецких государей. Епископ Гуркский молился. Древний старик аббат Виктрингский водил высохшей коричневой рукой по Маргаритиному завещанию: «Памятник я воздвиг, меди нетленнее», – пробормотал он цитату из древнего классика. Затем, шаркая, подошел к Альбрехту. Увидел, что тот мертв. Сделал над собой усилие, вытянулся, покачнулся, выпрямился. Придал своему голосу всю возможную твердость. Несколько раз его голос срывался, наконец он возвестил: «Defunctus est Albertus de Habsburg, imperator Romanus»[184].

Епископ и Рудольф переглянулись: никогда умерший не носил этого титула, никогда не домогался его. Старец повторил с усилием, покачиваясь, торжественно: «Скончался Альбрехт Габсбург, римский император». Затем сразу ушел в себя, прошаркал к столу, перекрестился, забормотал.

Маленькая часовня Святой Маргариты при мюнхенском дворце набита до отказа высокими сановниками. Снаружи – ясная бледно-бронзовая осень. Внутри – латы светской знати, пышные мантии духовных лиц; они стоят, притиснутые друг к другу. Герцоги Австрийские, Рудольф, Леопольд, Фридрих, их канцлеры и маршалы, Иоганн фон Плацгейм, Пильгрим, Штрейн, баварские и тирольские рыцари, маршалы, бургграфы, обер-егермейстеры, ландскофмейстеры маркграфа, братья Шенна, Фрауенберг, Конрад Куммерсбрук, Дипольд Гэл. Фиолетовые и пурпурные одежды князей церкви. Епископы Зальцбургский, Регенсбургский, Вюрцбургский, Аугсбургский, деканы, пробсты, настоятели соборов. Тирольские священники Тейзендорф, Пибер. Знамена епископов, светских государей. Ладан. Снаружи – сдерживаемый войсками народ. Во всех окнах, на озаренных солнцем осенних деревьях, на всех стенах и выступах – народ.

В часовне Людвиг и Маргарита стоят на коленях перед папскими комиссарами, епископом Павлом Фрейзингским и аббатом Петром Санкт-Лампрехтским. Вчера их брак был официально расторгнут и им было предписано отныне жить врозь. Сегодня епископ торжественно зачитал папский эдикт об очищении: «Поелику Людвиг Баварский, первенец Людвига Баварского, именовавшего себя римским императором, выполнил все, что папа от него потребовал, и сам лично признал все свои прегрешения против церкви, он, епископ Павел, и аббат Петр в качестве папских комиссаров даруют означенному государю и государыне Маргарите, невзирая на их слишком близкое родство, разрешение снова вступить друг с другом в брак и признают законным уже рожденного ими раньше принца Мейнгарда. Снимают с Людвига и Маргариты всякое клеймо порока и позора, возвращают им право владеть привилегиями, ленами, поместьями. Снова принимают их в лоно церкви. Освобождают их земли от интердикта».

И вот в Баварии и Тироле, по всей стране открылись двери церквей, которые были заперты в течение многих десятилетий. Колокола, столь долго молчавшие, закачались, зазвучали. Народ, изголодавшийся по религиозным восторгам, потек в церковь. Мужчины и женщины, которые выросли, не зная, что такое церковная служба и колокольный звон, впервые слушали обедню, с восторженным изумлением уносились на волнах благочестивых и сладкозвучных, упоительных и пышных молений триединому Богу.

– Больше я не желаю иметь никаких дел с Габсбургами! – раздраженно рявкнул грубым офицерским голосом Стефан, герцог Нижне-Баварский, и швырнул на стол звякнувшую железную перчатку.

Он встал, забегал по комнате. Его холодные глаза смотрели из-под угловатого лба недоверчиво и злобно на брата, на маркграфа, который продолжал сидеть, устало склонив над столом голову, отчего напрягшаяся шея казалась еще массивнее. В большом зале мюнхенского дворца, несмотря на все усилия натопить его, было довольно холодно, за окнами падала хлопьями какая-то мерзкая смесь дождя и снега.

– Значит, нет, – сказал маркграф с усилием, подавленно. – Тогда я прикажу, господин брат, изготовить другой документ, как мы условились.

Герцог Стефан поджал губы под торчащими густыми коричневато-черными усами. Он подошел к брату, объяснил свою резкость:

– Сколько раз мы в этих неприятных вопросах о наследстве в конце концов столковывались. Мы никогда не обманывали друг друга. Каждый из нас ясно и твердо отстаивал свои интересы, без лишних слов и недомолвок, и никогда один другого не уговаривал. Каждому из нас шестерых просто сердце жгло, оттого что вот приходится дробить и рвать на куски наши земли и умалять род Виттельсбахов. Но иного способа, иного выхода не было, и мы считали излишним без толку трепать на этот счет языком. Но, господин брат, – и он угрожающе повысил голос, который стал скрипучим, – но то, что вы, старший в роде, допустили, чтобы тирольское завещание было составлено в пользу Габсбургов, понуждает меня говорить. Это дело самих тирольцев, знаю, и меня не касается. Я никогда и не вмешивался в ваши дела. Все же это завещание слишком уязвляет меня, отравляет кровь, я не могу молчать.

Маркграф не ответил. Взгляд его жестких колючих глаз был тупо устремлен куда-то. Он казался гораздо старше брата, хотя разница лет была между ними невелика. И так как Людвиг, обычно столь вспыльчивый и не остававшийся в долгу у собеседника, продолжал сидеть согнувшись и тупо молчать, герцог Стефан сказал немного мягче:

– Вы, может быть, скажете, что это дело вашей жены, не ваше; или что снятие отлучения и интердикта – хорошая плата за сомнительный кусок бумаги, и вы будете правы; но я бы все-таки не допустил этого на вашем месте, и никто из братьев тоже, и отец тоже, будь он жив.

Маркграф продолжал молчать, все так же странно угасший. Растерянность этого обычно сурового и вспыльчивого человека смутила Стефана. Он сказал, почти извиняясь:

– Я понимаю, нелегко иметь женой Губастую, а ландсгофмейстером – Фрауенберга.

Когда маркграф остался один, им овладел приступ такого глухого, бессильного, беспомощного гнева, какого он еще никогда не испытывал. Что это?

Он у себя, в своем замке, а его младший брат Стефан, это ничтожество, эта посредственность, этот мерзавец, со своей паршивой Нижней Баварией, разносит его, словно мальчишку? И он – но как это могло случиться, – он спокойно все это выслушивает? Так, значит, вот уже до чего дошло? Значит, он настолько обессилел?

Стефан был прав, в этом все дело. Габсбурги правили все вместе, предоставив руководство умному Рудольфу. Он был их главой, они представляли собой одно целое, управляли всей массой своих земель единообразно. А род Виттельсбахов расщеплен и разорван, растерзан на шесть кусков. И он допустил до этого, он, старший. И не только это. Он допустил, чтобы Габсбурги взяли перевес. Началось с еврейского погрома. Это была первая ошибка. Защити он своих евреев, как сделал хромой Альбрехт, никогда его кошелек не был бы так пуст и дыряв. Никогда не пришлось бы ему отдать свою Баварию австрийским финансистам. А теперь их много в стране, и они засели крепко, контролируют, хозяйничают как заблагорассудится, и везде – под, рядом, над голубым виттельсбахским львом – красный лев, габсбургский. Он чувствовал, что на него устремлены огромные, неподвижные глаза отца. Он задыхался. Брат прав.

Не думать об этом. Ошибка совершена. Евреи мертвы, оставшихся в живых никакими обещаниями не заманишь обратно. Денег нет. В стране разорение, там правит Габсбург.

Вздор! Дело вовсе не в этом. И никто его за это не упрекал. Дело в завещании. В завещании, которое составила его жена, уродина, Маульташ. Вот за что надо было держаться, вот чего не отдавать. Он рад был даже перед самим собой свалить всю вину на нее. Как это брат сказал? Нелегко иметь женой Губастую. Нет, видит бог, нелегко. Он стал разжигать в себе глухую ярость против этой женщины. Она во всем виновата, и в этом договоре с Габсбургами. Она, уродина, Губастая, с ее дурацким любовником, с Фрауенбергом, ублюдком, жабой. Они погубили его Баварию. Сделали его посмешищем всей Европы. О, у него уже тогда было верное предчувствие, когда отец бегал вместе с ним по комнате, а он упирался и не хотел жениться на этой особе. Людвиг уставился перед собой. Сопел, рычал, стонал.

Пошел к Агнессе. Она лежала на кушетке, перед нею стоял сокольничий. На ее руке была перчатка, она играла с только что приобретенным соколом. Она сразу заметила, что маркграф жаждет поговорить. Но она заставила его ждать. Возилась с птицей, учила ее и не думала отсылать сокольничего.

Наконец Людвиг проговорил сквозь зубы, что сегодня у него нет времени для соколиной охоты и спорта. О, господин маркграф в дурном расположении? Его рассердили? Ей весьма жаль… Герцог Стефан? Вот не ожидала! Ведь герцог очень обходительный господин. Он говорил о завещании маркграфини? И о баварско-габсбургском соглашении? Об этом нет? И об этом тоже, правда вскользь?

Если бы она догадалась наконец отослать этого дурака с его соколом! Но она и не думает. Неужели ей все равно, что Стефан позволил себе подобную вещь? И неужели ей все равно, что он от брата пришел прямо к ней? Птица расправила крылья, сложила их. Агнесса гладила сокола, называла ласкательными именами. Все ее существо было полно огромного тайного торжества. Наконец! Неужели? Неужели минута настала? И дом ее соперницы, возведенный с такими трудами, наконец рухнет?

Значит, о баварско-габсбургском договоре говорил герцог Стефан? Ну, она в политике ведь ничего не смыслит. Но, говоря по чести, она всегда дивилась. Как такой могущественный, мудрый государь отдает управление страной другому! Она сказала это будто мимоходом, снимая и надевая на птицу колпачок. Сейчас же снова заспорила с сокольничим о том, сколько времени придется морить сокола голодом. А в душе безмолвно ликовала: выжать из Тироля все до капли и отвести эти соки в Баварию, куда-нибудь. Сделать так, чтобы все созданное ее соперницей погибло.

Людвиг сидел подавленный, злой. Дурак он. Даже дети и те понимали, в чем дело. Ни в коем случае не должен был он уступать управление Баварией. Если бы даже пришлось отдать в залог мессере Артезе все свои города и доходы. Завещание Маргариты – ну, тут уж ничего не поделаешь. Но срок договора об управлении истекает через несколько месяцев; он откажется возобновить его. Будь что будет.

Агнесса лежала на кушетке, не обращая на него внимания. Сокольничий все еще не уходил. Если б она была одна, он ринулся бы на нее, стал трясти: «Слушай, не смей издеваться надо мной! Я откажусь от договора! Я вышвырну габсбургских чиновников! Не издевайся надо мной, шлюха!» И он схватил бы ее так, что она забыла бы и об издевках, и о соколе. Но сокольничий с глупым почтительным лицом был тут, а Агнесса даже не смотрела на герцога.

Конрад фон Фрауенберг вел переговоры с советниками епископа Бриксенского. За последнее время епископство попало в полную зависимость от маркграфа. Конрад всячески давал это почувствовать. Сидел довольный перед потеющими посланцами, рассматривал их маленькими красноватыми глазками, визгливо дразнил, со смаком, не спеша. В конце концов с презрительной, жестокой ненавистью бросил этим нищим блюдолизам какие-то крохи. Его секретарь, невзрачный клирик, молча, с робкой добросовестностью вел протокол.

Когда советники отбыли, Фрауенберг поручил секретарю написать ряд писем служащим его собственных поместий. Без конца приходится внушать этим господам и пережевывать одно и то же. Нельзя же – чтоб их побрал Сатана треххвостый – быть такими слюнтяями. Только и знают, что скащивают подати, только и делают, что отсрочивают барщину да повинности. И потом, эта дурацкая чувствительность, как только дойдет до наказаний. Приговаривают вора всего-навсего к позорному столбу и тюрьме – оттого что его-де нужда заставила! Вздор! Всех нужда заставляет! Руку отрубить подлецу, как делалось всегда. Щадить браконьера оттого, что у него семья? И у его дичи тоже семья; разве вор пощадил ее? Пусть об этой новомодной гуманности в его поместьях и думать забудут. Фрауенберг диктовал, сипел, тихий секретарь записывал.

Оставшись один, безобразный человек откинул белесые волосы, потянулся, лег на диван, похрустел суставами, зевнул лениво, смачно. Мир отлично устроен, уж он-то понимает в этом толк. И сам он, черт побери, немалого добился. Маркграф все время в отъезде, у своей Агнессы или еще где-нибудь. Почему бы и нет? Почему бы ему не предпочесть Губастой красавицу Агнессу? Правда, на него, Фрауенберга, ложится немалая работа, когда маркграфа нет: Губастая и Тироль. Много работы, адова работа. Но доходная, ничего не скажешь. Да и Людвиг как нельзя больше идет ему навстречу. Избавляет от всяких объяснений.

Он внимательно посмотрел на свои толстые красные мясистые руки. Очевидно, он раньше недооценивал собственные мужские достоинства. Нужно только самому в них уверовать, тогда поверят и бабы. Теперь любая прибежит, стоит ему поманить. Ухмыляясь, он потягивается, свистит. Лениво поднимается, достает тушь, чернила, пергамент: средство скоротать досуг, когда не спишь. Сегодня его особенно тянет к этому. Шенна считает его тупицей. Полагает, что Фрауенберг не способен ценить красоту. Шенна не дурак, но если он думает, будто он один смыслит в том, что вкусно и округло, приятно и гладко на ощупь, то он ошибается, хлыщ эдакий, кривляка! Фрауенберг развертывает пергамент. О, он знает толк в красоте. Он насвистывает любимую песенку – о семи радостях жизни. И приступает к работе. Его широкая пасть блаженно растягивается, он прищелкивает, причмокивает, урчит, взвизгивает, рыгает. Набрасывает контур, водит кистью, аккуратно размалевывает. Женская одежда, груди, лицо. Углублен в работу.

Поднимает голову. За его спиной стоит Маргарита. Ее безобразное лицо искажено особенно по-дурацки. Ясно, что она узнала: никакого смысла скрывать, отказываться. Он нагло смотрит на нее, кривит широкий рот, небрежно сипит:

– Амулет.

– Амулет? Вот это? Этот вылизанный портрет некоей особы?

А он, наивно, дерзко: да, конечно. У него с ней споры о границах, Маргарита знает. Кроме того, надо иметь в виду ее явно зловредное политическое влияние на маркграфа.

Она не сводит с него мрачных, смелых, выразительных глаз. Он выдерживает холодно, равнодушно. Пусть отдаст ей рисунок, говорит она наконец.

– Почему бы и нет? – пискливо спрашивает он.

Амулет не из благочестивых. Над ним можно поворожить, подчинить своей воле, своим желаниям. Вероятно, пожелания герцогини по адресу этой особы столь же малоприятны, как и его собственные. Он осклабился, подал ей портрет с глубоким, преувеличенно низким поклоном.

Оставшись одна, Маргарита долго рассматривает набросок, изучает. Волосы сделаны золотом, глаза таращатся – два глупых голубых пятна на беспомощной мазне лица. Набеленными пальцами вытаскивает Маргарита из волос шпильку. Медленно, тщательно нацелившись, тычет в голубые пятна. Но пергамент крепок, она буравит сильней, медленно пробуравливает их насквозь. Пергамент хрустит. И вот вместо глаз на нем два маленьких отверстия с надорванными краями.

Маркграф встал, разговор не продолжался и десяти минут. Обсуждались только дела, вопросы и ответы были исполнены ледяной деловитости.

– Остается еще Тауферс, – сказала Маргарита.

– Отложим, – уклонился маркграф.

– Вот уже почти год, как вопрос все откладывается, – сказала Маргарита. – Надо его наконец разрешить.

– Итак, чего же вы желаете? – враждебно спросил маркграф.

Вопрос о Тауферсе состоял в том, что между Агнессой фон Тауферс и Фрауенбергом возник спор о границах. Агнесса пряталась за Бриксенское аббатство, давшее лен ей, а не Фрауенбергу. По сути дела прав был Фрауенберг, формально – она. Одно слово маркграфа – и Бриксен откажется от своих возражений, а Агнесса потеряет поместья. Советники епископа полагали, что это не входит в планы Людвига, а потому осмеливались упорно возражать против доводов Фрауенберга.

Маргарита, крайне раздраженная, принялась опровергать доводы епископства. Маркграф не менее угрюмо и упрямо перечислял политические мотивы, по которым он в данный момент не считал возможным раздражать епископа. Они мерились силами, угрюмые, непреклонные.

Несмотря на возрастающую отчужденность, они до сих пор еще никогда по-настоящему не ссорились. Ни единым словом еще не затронул маркграф вопроса о завещании, ни единым словом – ее отношений с Фрауенбергом. Она тоже ни разу не произнесла в его присутствии имени Агнессы. Теперь они горячились, препирались, угрожающе, настойчиво, раздраженнее, чем это маловажное дело заслуживало. В ярости стояли друг против друга. Спокойное мужественное лицо маркграфа озверело, исказилось. Она отвечала с напускным спокойствием, колко, насмешливо.

В конце концов, уже не владея собой, он бросил ей с едкой, насмешливой злобой:

– Да ведь все это только ради твоей обезьяны, ради Фрауенберга.

Она посерела, чуть не задохнулась, с ненавистью посмотрела на него. Затем выговорила хрипло:

– Да, да, да! Я не допущу, чтобы закон попирался из-за твоей шлюхи.

Он судорожно сжимает руку, иначе он ударит ее. Браниться не в его характере. Но теперь он обрушивается на нее:

– Ведьма! Уродина! Вонючая! Сидишь со своей обезьяной и выдумываешь гадости! Разве мало мне стыда иметь такую жену, Богом меченную! Так ты еще имя мое хочешь опозорить? За мужчинами гоняешься, эдакая-то? Что ж, парочка недурна, Губастая да обезьяна. – Он вдруг смолк и двинулся к ней с таким диким лицом и вздувшимися жилами на лбу, что она метнулась за стол. – Не позволю! – кричал он. – Я убью его! Не желаю быть посмешищем!

Тем временем Фрауенберг сидел в замке Тауферс. Щурился, поглядывая красноватыми глазами на Агнессу.

– Уж мы столкуемся, – визгливо заявил он. – Вы богаты, и я не беден. Неужели вы не можете обойтись без придворной жизни? Я могу. Для меня это только предлог, чтобы видеть вас. – Красной толстой рукой он ласкал ее белую тонкую руку. Агнесса улыбалась. Вот это мужчина, в нем сила, воля, голая прямолинейность. – Мир глуп, – просипел он. – Еще глупее, чем думаешь. – Он сидел перед ней, разевая широкую пасть на голом красном лице, кряжистый, крепкий, наглый, безобразный. – Мне думается, среди всех только мы с вами тут разумные люди. – И его жесткие куцые жадные пальцы скользнули вверх по ее руке.

Впрочем, он не помышлял ни о малейших уступках в их тяжбе.

Теперь Агнесса расхаживала с легкой, порхающей в уголках губ улыбкой. Упивалась своей победой над Маргаритой, захлебывалась, всячески смаковала ее. Все крепче привязывала к себе маркграфа, спокойно, неприметно. Высасывала его, вползала в него, завладевала им.

Он был бережлив и трезв, отнюдь не склонен к мотовству. Она требовала от него небрежным тоном таких трат, которые раньше он обдумывал бы целые годы. При малейшем его возражении она сейчас же умолкала, не настаивала. Но у нее была манера отворачиваться с ироническим, едва уловимым презрительным изумлением, которое действовало на него сильнее, чем могли подействовать слезы, просьбы, брань. Так она постепенно скрутила этого решительного, осторожного человека, втянула его в мотовство, роскошь, подточила, разрушила то, что Маргарита создавала десятилетиями.

Вдруг появился снова и мессере Артезе. Повсюду оказывался он одновременно, в десяти местах, с братьями, очень похожими на него, невзрачный, утонченно-вежливый. Не успели оглянуться, как в его руках снова очутились пошлины, соляные копи, рудники. На ледяное презрение Маргариты он отвечал усердными поклонами. С величайшей готовностью освободил графа от задолженности Габсбургам.

Теперь Людвиг при желании мог отказаться от баварского соглашения. Правда, сумма, заплаченная им флорентинцу, была втрое больше требуемой австрийцами. Подобный тени, так же как он появлялся, мессере Артезе исчез.

Посетил замок Тауферс. Кто, видя этого маленького вежливого человечка, поверил бы, чтобы он мог некогда так неистовствовать перед Агнессой? Друг против друга сидели они, Агнесса и он. Обменивались легкой улыбкой понимания. О да, прекрасная страна, обильная, благословенная страна. Вино, плоды, хлеб. Цветущие, благоустроенные, работящие города. Он рвал к себе добычу, она толкала. Толкая, она метила в герцогиню, в уродину. Им же руководила даже не столько жажда наживы, сколько желание подорвать, разворотить здание, построенное врагом, погубить дело поверженного, убитого еврея. Она била по герцогине, он терзал мертвого врага.

Как сыр в масле катался Конрад фон Фрауенберг, его голое широкоротое лицо отливало розовым блеском. Он лежал, развалясь на диване, в маленьком элегантном зале замка Тауферс, Агнесса сидела напротив. В комнату упали лучи солнца, он прищурился, лениво потянулся, зевнул, похрустел суставами. Агнесса требовала, льстила, угрожала, молила; пусть провожает ее в Триент. Он ответил, что и не подумает. Пусть маркграф валяет дурака. Она отвернулась с тем легким, едва уловимым презрительным удивлением, которым могла всего добиться от маркграфа. Фрауенберг расхохотался, звонко, грубо, очень довольный. Перевернулся на другой бок. Так как она упорно дулась, он начал зевать. Потянулся, мирно, вкусно заснул, громко всхрапывая. Через час проснулся: вечерело, она все еще продолжала сидеть в противоположном углу, обиженная. Он лениво поднялся, подошел к ней, сгреб ее, грубо, игриво, притянул рядом с собой на диван. Она не противилась.

Он обращался с ней как вздумается. Заставлял, точно собаку, выпрашивать ласку. Морочил ей голову обещаниями, которые, конечно, не выполнял. Прогнать его? Невозможно. Он рассмеется. Да и смешно было бы. Разве найдешь еще такого урода? Такого наглеца? С такой хваткой? Нет такого.

Она потянулась под его грубыми ласками, искоса поглядела на него. Увидела сытое, хитрое, мясистое, осклабленное лицо. Как он безобразен! Как он силен и вульгарен! Ее охватило любопытство. Неужели нет ничего, что могло бы вызвать на этой наглой, самоуверенной роже робость и страх?

Она принялась натравливать на него маркграфа. Незаметно, шутками. Семя упало на хорошую, давно подготовленную почву. Оно пустило побеги, стало расти. Как это выразился герцог Стефан? Нелегко при такой жене да иметь еще такого ландсгофмейстера, как Фрауенберг! Пора с этим кончать. Людвиг сыт по горло. Посмешище всей Европы. И он покончит с этим. В Мюнхене. Одним махом. Сначала покончит с габсбургским свинством. А потом и с Фрауенбергом, с этим негодяем, ублюдком!

– Посмотри-ка на меня хорошенько, – сказал Фрауенберг Маргарите, хорохорясь, с шутовски подчеркнутой важностью. – Посмотри на меня хорошенько. Может быть, уже недолго придется тебе любоваться мной. – Так как Маргарита удивленно подняла глаза, он продолжал пищать: – Я, конечно, не красавец-мужчина, но другого такого не сыскать. Кто интересуется мной, хорошо сделает, если повнимательнее рассмотрит меня, чтобы запомнить. Скоро не на что будет смотреть. Против меня что-то затевают. Маркграф смотрит на меня, точно копьями прокалывает. К сожалению, в копьях недостатка не будет. Он назначил меня сопровождать его в Мюнхен. Там легче будет это сделать. Гуфидаун, этот добрый честный юноша, который меня терпеть не может, и Куммерсбрук проболтались. Смотри на меня хорошенько, Маргарита, а когда меня не будет, напивайся и будешь видеть меня во сне. Можешь заупокойных служб не заказывать! Ты славная баба, герцогиня Маульташ, – засмеялся он и хлопнул ее по плечу.

Он стал насвистывать любимую песенку о семи радостях, подмигнул ей, заковылял прочь, широко расставляя ноги.

Маргарита не отозвалась ни словом. Она продолжала сидеть перед массивным столом, в светло-зеленом камчатном платье под жестким слоем румян и белил. Перед ней лежали грудой акты и документы. Комната давила своей мрачностью, в ушах еще звенела песенка, которую насвистывал Фрауенберг.

Да, он, должно быть, прав, в мире только и есть что те семь радостей, о которых поется в песне.

Она никогда не отступала. Когда она в первый раз была разбита, повержена в прах, она не отступила. Из грязи и праха воздвигала новое – страну, города, пестрые, шумные, многолюдные города, ее творение. А теперь эту кровь, которой она с такими трудами питала их, хотят отвести прочь; в Баварию, еще куда-нибудь; бессмысленно растратить ради шлюхи. Маркграф ей ничего не сказал, но слухи просачивались к ней отовсюду. Договор с Габсбургами он расторгнет. Ее города, ее Тироль будет опустошен, ободран, высосан, загажен.

Мало того. Еще и другое. Фрауенберг. Урод, одинокий. Ее Фрауенберг. Которого она приблизила к себе. Быть может, он дурной, низкий негодяй. Но он ее. Из всех людей только он. И его хотят у нее отнять. О, она ведь не забыла, как муж кричал во время их последнего разговора: «Я убью его! Я не дам делать из себя посмешище!» Она до сих пор слышит его голос, хриплый от ненависти, видит его обезумевший взгляд. Да, Конрада чутье не обмануло, запахло убийством. Если он уедет в Мюнхен, он не вернется.

Ее иссохшая дряхлая фрейлина Ротенбург вошла в зал, кашлянула; здесь итальянский торговец из Палермо, которого Маргарита вызвала. Герцогиня рада была отвлечься, приказала позвать его. Он появился перед ней, толстяк, оливковое лицо, живые карие глаза. Товару у него было немало. Пестрые птицы, тонкие шелковистые шали и ткани, драгоценные каменья, редкостные благовония, иноземные сласти. Он и его приказчик ловкими вкрадчивыми движениями разложили перед нею товары. Она засматривалась то на одно, то на другое. Спрашивала, рассеянно слушала объяснения, говорила сама оживленнее обычного. А это что? Флакончик, маленькая амфора из матового полудрагоценного камня, прекрасной формы, закупоренная, запечатанная. Это? О, госпожа герцогиня – знаток, у госпожи герцогини безошибочный вкус. Это действительно большая редкость. Из цельного камня, а какое благородство формы, округлых линий! Большой мастер делал, о да! И пусть соблаговолит обратить внимание на высеченные здесь изображения. Вот император Гогенштауфен, Фридрих Второй, а здесь еврейский царь Соломон, а тут царица Савская, а на четвертой стороне султан Баобдил, великий и жестокий владыка берберов. И содержание флакончика тоже большая редкость: особая жидкость, безуханная, бесцветная, безвкусная; если кто проглотит хоть одну каплю, не проживет и часу, погаснет, как фитиль без масла. Драгоценный, благородный флакончик.

Герцогиня накупила много и без разбору, против обыкновения не торгуясь. Шали, пряности, особенно украшения, две пестрые птицы, приобрела также и флакончик.

Затем села за стол. Стала есть. Ела совсем одна, в роскошной одежде. Роскошна была и сервировка, пышные яства, золотые миски, тарелки. В соседней комнате играла музыка. Слуги, пажи, поварята бегали и суетились. Она ела богатырски. Фрауенберг прав. Это одна из семи радостей жизни. Кругом лежали грудой купленные ею вещи, украшения, шали, среди них и флакончик. Набеленными руками подносила она ко рту пищу: горячее, рыбу, жареное, восхитительные иноземные сласти, приобретенные ею сегодня. Она глотала куски, вливала в себя вино. Наступили сумерки, зажглись огромные тяжелые свечи. Она ела, одна, грузная, грандиозная, окаменевшая. Ела.

Вот оно, черным по белому. Маркграф не осмелился явиться лично. Послал нарочного с коротким вежливым письмом, в котором просил ее подписи.

Она сейчас же вызвала к себе фон Шенна. Перед ним она дала себе волю, излила свой гнев. Договор с Габсбургами действительно подлежит расторжению. Разрушен и уничтожен искусный чудесный канал, который нес ее городам жизненные соки и процветание. И от нее еще требуют подписи! Почва под ее ногами оседает, как песок. Дело ее жизни погибло, ускользает, как струящаяся вода, которую не удержать. Всему конец, все уничтожено, так глупо, бессмысленно.

Молча слушал Шенна, его увядшее лицо странно сморщилось. Ее горе, ее отчаяние затрагивали его глубже, чем он готов был сознаться. Бедная женщина! Бедная герцогиня Маульташ! Будь твой рот на палец у´же и мышцы твоих щек более упруги, жила бы ты мирно, счастливо, а Тироль и Римская империя имели бы совсем другой вид, чем теперь. Он боролся с собой. Нелепая сентиментальность!

Когда он наконец заговорил, то был снова совершенно спокоен. Высоким, усталым, надтреснутым голосом заявил он, что, отказываясь от подписи, она ничего не выиграет; формально ее подписи и не требуется, маркграфу она нужна только для престижа. Если же она подпишет, то ее хоть не смогут устранить при ликвидации соглашения.

Маргарита молчала, и, когда он увидел, как она сидит пригорюнившись, кряжистая, широкая, потерянная, потухшая, его сердце снова сжалось. Он сказал, что готов помочь чем только может! Он – тиролец; его тоже задевает за живое мысль о том, что просвещенный, деятельный, возделанный Тироль должен быть отдан в жертву сонным, тупым, грубым баварцам. Он подстегнул себя, решиться было трудно; но не следует, право же, иметь столь чувствительное сердце. Затем он встал, заявил – и в самой торжественности его тона звучала легкая ирония: если она почтет это желательным, он готов, чтобы кое-что спасти, взять на себя управление страной в горах и обязанности бургграфа. Она пожала его длинную высохшую, вялую руку толстой набеленной рукой.

Затем явился Фрауенберг. Он пришел проститься. Звеня доспехами, стоял он перед ней, из-под блестящего шлема ухмылялось его розовое, голое, наглое жабье лицо. Ему остается одно – исчезнуть во мраке, в безвестности, где бы маркграф не смог найти его, ибо умирать у него нет ни малейшей охоты. И вот он по пути выберет минуту и исчезнет. Он мужчина, и эти толчки – вверх-вниз – не слишком его огорчают. Баба она хорошая и доставила ему больше приятности, чем иная с кукольным ротиком. А уж интереснее с ней было во всяком случае. Итак, с Богом.

Она сказала, что он дал ей когда-то амулет против известной особы. Она хочет его отблагодарить. И протянула ему матовый флакончик. Жидкость в нем безуханна и безвкусна; кто ее попробует, окажется тотчас в аду или в раю. Прежде чем исчезнуть во мраке, в безызвестности, пусть поразмыслит об этом.

Он схватил флакончик, осклабился, она-де чертова баба. Так безуханна, безвкусна? Гм, есть о чем поразмыслить.

Маргарита же поспешно: она ничего не сказала. Так ее клятвенно заверил сицилианец. И раз ее друг полагает, что они больше не увидятся, она ему дарит флакончик. Пусть делает как знает, она же ничего не сказала.

Он, чудовищно громоздкий в своих доспехах, сипло пропищал из груды железа, что премного ей благодарен. Действительно, чертова баба. Он с трудом поднял железную руку, похлопал Маргариту: «Наша Губастая». Шагая с трудом, удалился, железный, гремящий, осклабясь жабьим ртом. Засвистал свою песенку.

Снизу донеслись звуки рогов и труб, возвещая отъезд. Маркграф не простился с ней. Подойти и взглянуть в окно. Однако тело не повиновалось ей. Она привалилась к столу, мертвенно-бледная, серая, накрашенный труп.

Среди золотисто-коричневых сентябрьских просторов ехали на конях маркграф и его свита. Некоторое время дорога вела вдоль белесого широкого озера Химзее. Дул свежий ветер, горы, одетые густой серо-голубой дымкой, постепенно отступали.

Людвиг был в превосходном расположении. На нем был легкий темный панцирь, шлем он отдал пажу, ветер приятно овевал остриженную голову. Он чувствовал себя очень молодым. Его жесткие серо-голубые глаза блестели ярче обычного на смугловатом мужественном лице. Он отлично сделал, что решился вышвырнуть этих австрийцев. Теперь он подлинный властитель своей страны. Прочь красного габсбургского льва с голубого виттельсбахского знамени! Он радовался, что посадит теперь всюду своих чиновников, начисто со всем этим покончит.

Да, покончит. Обдумал он и вопрос о Фрауенберге. Сегодня же ночью он за него возьмется, рассчитается с ним по-рыцарски, с оружием в руках. В исходе он не сомневался. Тогда воздух очистится, можно будет дышать. С Маргаритой он едва ли увидится; пусть сидит в своем замке Тироль, он будет жить в Мюнхене, Инсбруке, Боцене и оттуда править страной по своему усмотрению. Согласится она – хорошо, не согласится – тоже хорошо. Агнесса больше не найдет причин отворачиваться от него, молчаливо дерзко пожимая плечами, – а это его очень задевает. Сознание, что он покончил теперь с этой тупой скованностью и знает совершенно точно, чего хочет, подхлестывало его, такой веселости и легкости он не знал уже многие годы. Он шутил с Берхтольдом фон Гуфидаун, со своим верным Куммерсбруком. Да, даже на Фрауенберга Людвиг смотрит с мрачным благодушием. Вот он едет, развалясь в седле, дородный, розовый, в блестящих доспехах, гнусит что-то, хитро и благодушно щурится красноватыми глазками на залитый солнцем радостный мир, а ведь он все равно что мертв. Маркграф подозвал его, поехал рядом. Фрауенберг принялся рассказывать непристойные анекдоты, делал дерзкие намеки. Людвиг звучно хохотал, отвечая ему в тон, они беседовали цинично и грубо, по-солдатски, и превосходно развлекались.

Очень рано стали полдничать. Ели под открытым небом, обильно пили, прилегли ненадолго отдохнуть. Затем снова выпили, сели на лошадей. Людвиг надел теперь шлем, он хотел так ехать до Мюнхена. Фрауенберг держался поблизости от маркграфа, который прямо-таки искал его общества. Тронулись в путь. Всадники ехали по равнине, горы позади уходили в туман, равнина была широкая, скучная, разве что где-нибудь мелькнет на солнце кровля затерявшегося невзрачного рыцарского жилья, хутор, убогая деревушка. Пришпорили коней, к вечеру они будут в Мюнхене.

Разговор между маркграфом и Фрауенбергом стал прерываться, умолк. Людвиг испытывал странную усталость, дышал с трудом, легкий панцирь давил. Или он неумеренно выпил? Справа от дороги показалась деревня, дома были какие-то округлые, грязновато-белесые, несмотря на яркое солнце; они смешно громоздились друг на друга.

Кто-то сказал: «Эта деревня называется Цорнединг», – чей же это голос? Гуфидауна или Куммерсбрука?

Вдруг маркграф стал хвататься рукой за шлем, за панцирь, пополз боком с лошади, полуотстегнутый шлем свалился с головы. Быстро подъехавший Куммерсбрук и паж подхватили маркграфа. Шлем окончательно скатился в пыль, лицо помертвело, нижняя челюсть отвалилась. Массивная шея умершего уже не казалась страшной, а только тупой и толстой. Они стали оттирать его, шепча молитвы. Среди подавленности и смятения приближенных раздался звонкий, благодушный, наглый голос Фрауенберга:

– Странный случай. В открытом поле, поблизости от Мюнхена. Совсем как отец.

Берхтольд фон Гуфидаун смерил его мрачным, угрожающим взглядом. Фрауенберг, дерзко прищурившись, выдержал этот взгляд, просипел:

– Вам что-нибудь угодно?

Гуфидаун медленно отвернулся, не ответил.

Тело положили в часовне Святой Маргариты при мюнхенском дворце. Горело множество свечей. Ульрих фон Абенсберг, Гиппольт фон Штейн и пятеро других баронов держали почетный караул. Среди них и Фрауенберг. Но он скоро стал зевать, удалился. Вытянулся на кровати, засвистал песенку, похрустел суставами, рыгнул, причмокнул, мирно захрапел.

Книга третья

Герцог Стефан, находившийся в Ландсгуте, своей резиденции, только что распорядился, кому из приближенных сопровождать его в Мюнхен. Он собирался приветствовать своего старшего брата, маркграфа, который принял благостное решение наконец выгнать Габсбургов из страны. Герцог Стефан очень гордился тем, что ведь, в сущности, именно он натолкнул брата на такое решение. Он высоко поднял голову с короткими густыми каштановыми усами; наверно, это его энергичные речи оказали на Людвига такое действие. Теперь он поедет в Мюнхен и посмотрит, нельзя ли создать между Виттельсбахами тесный союз. А если он и Людвиг твердо решат, то почему бы – чума и Сатана хвостатый! – им не водворить мир среди Виттельсбахов, спаять их между собой, как спаяны Габсбурги? Ведь и те, конечно, наскакивают друг на друга, как петухи, когда обсуждают свои дела без посторонних; зато, когда они представительствуют, они стоят друг за друга как один, и когда они говорят друг с другом, то их речи – мед. Хорошо, что Людвиг наконец заставил себя решиться. Что касается его самого, Стефана, то он не успокоится до тех пор, пока растерзанный род Виттельсбахов снова не станет единым.

Принесли доспехи, начали снаряжать его в дорогу. Но тут из Мюнхена прибыл нарочный, доложил о смерти маркграфа. Герцог Стефан оцепенел, полуоткрыв рот, странно растопырив пальцы. Затем раздраженно рявкнул, приказал своим людям выйти, забегал, полуодетый, по комнате, делал повелительные жесты, его лицо непрерывно менялось, то грозно хмурилось, то разглаживалось, короткие густые усы вздергивались вместе с верхней губой.

Перед ним мелькали возможности – самые разнообразные, ослепительные. Мейнгард – почти мальчик, болезненный, глуповатый, добродушный, к тому же страстно преданный Стефанову сыну, Фридриху.

Да, судьба Виттельсбахов теперь в его, Стефана, руках. Соединить обе Баварии. Заставить помириться бунтующих братьев – Голландца, Бранденбуржца, пфальцских правителей. Должны же они понять, должны же покориться. Что они, каждый в отдельности – Людвиг, Альбрехт, Вильгельм, Рупрехт? Ничто; но род Виттельсбахов – это много, это все. От него, Стефана, изойдет добрая сила, его вера, его честная, благочестивая, бескорыстная воля перельется в них, они поддадутся его уговорам.

Он тяжело опустился на стул, лицо утратило напускную солдатскую молодцеватость, плечи поникли. Ах, ничего из этого не выйдет! Мучительная, лживая надежда. Не такому, как он, этого добиться. Правда, случай особенно благоприятный; но такое бремя ему не по силам. Его отец, император, даром что крепче его, а и тот был тяжелодум, поэтому и оставил свое дело недоделанным; так как же ему, более слабому, склеить раздробленное, изувеченное?

Его брат умер в пути. Дурной знак. Людвига он никогда особенно не любил, ни разу по душам не поговорил с ним. Все шестеро братьев никогда не пытались сблизиться, каждый недоверчиво стерег другого, как бы тот не урвал слишком большой кусок отцовского наследства. Но Людвиг был порядочный человек, и ему жилось нелегко: он женился на Губастой, принес династии тяжелую жертву. И вот теперь он умер в расцвете сил. Ореол вокруг Виттельсбахов померк, их блеск угасал.

Стефан вспомнил слышанное им некогда чтение папской буллы, в которой папа возвещал об отлучении от церкви его отца: «Да поразит это проклятие его сыновей: изгнанные из жилищ своих, да попадут в руки врагов своих и да погибнут». Он был тогда еще мальчиком и смысла этих торжественных, грозных, патетических слов так и не понял, но они обдали его ознобом, запомнились навеки. Не везло с тех пор Виттельсбахам. Их владения распались. Братья грызлись друг с другом. На северо-западе фландрскими провинциями правила императрица-мать, совместно с Вильгельмом, самым одаренным из братьев. Между матерью и сыном вспыхнула вражда. Вильгельм разбил войска матери в кровавом морском сражении при устье Мааса, она бежала к своему зятю, английскому королю. То была надменная дама, меланхоличного нрава, чуждая своим детям; да, в ее присутствии приходилось подтягиваться, сыновья всегда чувствовали себя при ней неловко. Теперь ее уже нет, она умерла, устав от гордости, забот и горя, а Вильгельм, самый умный, одаренный и любезный из братьев, впал в буйное помешательство, заболев от вражды с матерью, заболев от чужой страны. Нет, Виттельсбахам не повезло; проклятие – если не слова его, то их горький смысл – осуществлялось. Стефан уставился перед собой. Смерть брата давала ему возможность, обязывала захватить Тироль, удержать в своих руках южные земли. Он посмотрел на свои руки; они лежали тяжело, вяло, бессильно: да разве можно такими руками?..

Вздор. Просто он выпил за завтраком слишком много пряного вина, вот и все. Это оно тяжелит кровь, туманит мысли. Разве у него не превосходные виды на будущее? Юноша Мейнгард слаб, им легко управлять. Его-то уж, черт побери, Стефан сумеет подчинить себе. Он выпрямился, над сжатыми губами стояли торчком короткие густые каштановые усы. Он спаяет Виттельсбахов в одно целое и возвеличит их.

Он приказал подать доспехи. Теперь ему тем более необходимо ехать в Мюнхен. Снова рявкнул по-солдатски. Вызвал к себе сына, Фридриха.

Принц Фридрих уже слышал о смерти маркграфа. Его прямо разрывало от планов, от прилива энергии. Мейнгард поклонялся ему с юношеским восхищением. Благодаря Мейнгарду Фридрих теперь могущественнее отца. Это статный и стройный молодой человек, его широкий, угловатый, упрямый лоб низко зарос темными волосами. С раннего возраста он относился презрительно ко всем окружающим. Он считал себя единственным достойным внуком императора. Скрежеща зубами, видел он, как мельчает и дробится достояние Виттельсбахов. Высокомерно восставал против слов и дел своего отца, не обладавшего достаточно крепкими мышцами и хваткой, чтобы обуздать породистого, нервного и строптивого коня, каким был род Виттельсбахов. О, у него, принца Фридриха, достаточно силы и чутья, он укротит его.

Так, стройный, гордый, полный вражды и тайного презрения, предстал он перед отцом. Герцог Стефан считал, что этот сын удачливее и одареннее его самого, видел в нем свое завершение, любил даже его порывистость, горячность, надменность. Но он не мог сдерживать себя, когда мальчик бунтовал против него слишком дерзко; между ними все вновь и вновь происходили бурные стычки.

Стефан кратко, рявкая по-солдатски, объявил сыну, что маркграф Людвиг внезапно скончался, он едет на похороны в Мюнхен и думает пробыть там недели полторы. Фридрих же пусть остается пока здесь, в Ландсгуте, возьмет на себя дела и хранение государственной печати, а в случае более важных вопросов шлет к нему в Мюнхен курьеров. Фридрих задумался. Еще никогда не получал он от отца таких полномочий: что таится за этим? Он смерил Стефана недоверчивым взглядом. А-а-а! Герцог едет в Мюнхен один, он опасается влияния Фридриха на Мейнгарда, хочет его отстранить.

Сын закинул голову, скользнул живыми карими глазами по лицу отца, надменно заявил, что и не подумает оставить своего друга одного в его горе и, разумеется, тоже поедет в Мюнхен. В комнате находилось еще двое-трое приближенных и один из пажей. Герцог Стефан, вскипев, спросил хриплым голосом, не спятил ли его сын. Кругом все стояли пораженные, ждали, что будет. Фридрих, насторожившись, ответил: разумеется, он в своем уме. Всякий порядочный рыцарь и дворянин поймет его, с ним согласится. Герцог, звеня доспехами, угрожающе приблизился к нему. Юноша сначала не двинулся с места, затем вдруг повернулся и выскользнул из комнаты. Вскочил на коня – никто не посмел удержать его – понесся прочь, на юг, к Мюнхену.

Герцог рассмеялся, сначала с досадой, затем довольный. Приближенные, радуясь такому обороту дела, тоже стали смеяться.

«Вот бесенок этот Фридрих!» – сказал герцог. «Вот бесенок наш сиятельный принц!» – вторили приближенные.

Но затем мало-помалу Стефан снова стал хмуриться. Собственный сын не слушается его. Как же он приберет к рукам всю буйную семью Виттельсбахов?

Он сел на лошадь. С большой свитой грузно поскакал по той же дороге, по которой умчался Фридрих.

Юноше Мейнгарду сообщил о смерти отца обер-егермейстер фон Куммерсбрук. Он приступил к делу очень осторожно, издалека. Напрасный труд: восемнадцатилетний юноша никак не мог взять в толк, к чему он ведет, и фон Куммерсбруку пришлось в конце концов заявить напрямик: маркграф скончался.

Мейнгард растерянно посмотрел на него широко раскрытыми глазами, весть эта, казалось, медленно ворочалась в его добродушной крупной голове, он даже вспотел. Он был не в силах представить себе, какие последствия может иметь это событие и к чему оно обязывает. Теперь он стал герцогом. Вероятно, это очень утомительно, будут всякие сложности, много работы. Он чувствовал бы себя гораздо лучше на положении какого-нибудь мелкого сельского барона. Вероятно, очень печально и для страны, и для всех, что его отец умер. Ведь он был дельный и энергичный, мать же, как ему объяснил его друг, принц Фридрих, беспутная, гадкая женщина. Боже милостивый! В сущности, и отцу, и матери всегда было не до него. Эта смерть не трогала его, она была ему тягостна, требовала усилий, размышлений.

Он вытащил из кармана маленького грызуна, которого обычно таскал при себе, небольшого длиннохвостого зверька, – это был сурок, которого он терпеливо выдрессировал, так что тот знал свое имя Петер, шел на свист хозяина, вместе с ним ел, спал; юноша уставился на сурка озадаченным, огорченным взглядом, погладил его.

Очень не скоро освободился он от тупой растерянности и смущения, и то лишь когда увидел, что с ним теперь куда больше носятся, чем прежде. На лицах всех придворных, от генералов и высших чинов до последнего лакея, была написана теперь особая преданность, бережность, угодливость. Когда он мало-помалу это уразумел, ему стало доставлять удовольствие вновь и вновь играть этими чувствами, усиливать их. Он отдавал приказания, самые противоречивые, без толку и с удовольствием наблюдал потом, с каким усердием они выполнялись; заставлял людей бросаться туда-сюда, наслаждаясь тем, что с их лиц так и не сходит выражение покорной и слепой готовности.

Только одному человеку его новый высокий сан, по-видимому, ничуть не импонировал – это Фрауенбергу. Всякий раз, как Мейнгард встречал самоуверенного толстяка, он испытывал неприятное чувство; это жирное голое лицо с жабьей пастью, белесые волосы, красноватые глаза словно таили в себе угрозу, юношу пугал и игривый тон альбиноса. Фрауенберг и теперь подошел к нему, снисходительно прищурился, по-отечески проговорил своим писклявым голосом:

– Что, молодой герцог? Небось трудновато? Только не терять головы! Уж как-нибудь справимся. – Мясистой, страшной рукой взял он пухлую наивную руку юноши, подмигнул ему отнюдь не почтительно, не смиренно, а скорее с каким-то шутовским, насмешливым превосходством, повернулся, ушел, насвистывая свою любимую песенку.

Но вот прискакал Фридрих, потный, взволнованный, полный воодушевления. Тотчас же проник в покои молодого герцога. Двоюродные братья обнялись, Мейнгард в присутствии друга почувствовал облегчение, Фридрих рассказал ему историю с отцом, Мейнгард восхитился. Статный темноволосый принц, обуреваемый энергией и честолюбием молодости, закусил удила и увлек белокурого, толстого, податливого Мейнгарда, а тот, восторженно глядя на него голубыми простодушными круглыми глазами, почитал себя счастливым иметь столь замечательного друга. Мейнгард разоткровенничался, поведал и о неприятном снисходительном тоне Фрауенберга. Фридрих вскипел, затопал ногами. Заявил, что этого так не оставит. Велел его позвать. Бросил ему через плечо, свысока, что здесь, в Мюнхене, герцог не нуждается в его услугах и предлагает ему встретить и сопровождать вдовствующую герцогиню, которая, без сомнения, уже выехала в Баварию. Фрауенберг поглядел на обоих молодых людей спокойно, дерзко, улыбаясь с добродушной иронией, сказал, что охотно участвовал бы в подготовке к похоронам всегда столь милостивого к нему маркграфа, но крайне польщен возложенным на него поручением сопровождать не менее милостивую к нему герцогиню. Он надеется, добавил Фрауенберг с отеческой заботливостью, что молодые господа справятся здесь, в Мюнхене, и без него. Прищурившись, посмотрел на одного, на другого, вышел.

Фридрих прибыл с весьма определенной политической программой и старался, прежде чем им могут помешать другие – отец, герцогиня, Габсбург, – вдолбить ее своему кузену. Он был отнюдь не согласен с исконным виттельсбаховским методом правления, при котором бюргерство выдвигалось в противовес дворянству и города поддерживались за счет замков. Эта нерешительная, осторожная политика, достойная торговцев и лавочников, считавшая нерыцаря полноценным человеком и уважавшая его, глубоко претила ему. Мир держится – это было для него непреложно – христианским рыцарством и государем, не ведающим иных ограничений, кроме созданных им самим законов рыцарственности. Но у теперешних государей нет гордости, у них что ни шаг, то уступка, компромисс, они умаляют, а не возвеличивают свою власть. Надо укрепить дворянство, согнуть всех ниже стоящих в бараний рог, сделать их лишь подножьем государева престола. Что деньги? Что торговля? Что города? Надо смахнуть пыль со старинных светлых законов рыцарства, опереть на них страну и государство.

Юный Мейнгард мечтательно внимал пылким речам друга. Тот наконец перешел к практическим предложениям. Мейнгард должен осуществить эти идеи в своих странах. Есть еще в Баварии бароны старой закалки, всю свою жизнь с должным презрением третировавшие бюргерскую мразь. Пусть Мейнгард вместе с ним и группой аристократов создаст общество любителей охоты и турниров на основе строгого устава старинных рыцарских объединений, вроде рыцарей Круглого стола и подобных им клубов высшей знати. Однако этот союз отнюдь не должен иметь целью одни спортивные забавы, от него должно ждать обновления всей нации. И прежде всего он должен взять в свои руки управление государством вместо кабинета министров, состоящего из высохших богословов и чиновников.

От всей души дал Мейнгард свое согласие. Он боялся бремени правления; теперь он освобождался от него и был счастлив, что все так хорошо складывается, что государственными вопросами можно заниматься в обществе любящих спорт сотоварищей и рыцарей, под руководством его гениального друга Фридриха.

Они уселись, составили список баронов, которых следовало принять в союз. Ульрих фон Абенсберг, Ульрих фон Лабер, Гиппольт фон Штейн – эти прежде всего. Затем Гэгенрайн, Фрейберг, Пинценауэ, еще Траутзам фон Фрауенгофен, Ганс фон Гуммпенберг, Отто фон Максльрайн. Некоторые имена вызывали сомнения, требовали долгого и подробного обсуждения. Молодой герцог вытащил из кармана своего сурка; большеголовый зверек сидел на столе, водил хвостом, внимательно следил за пишущими. Юноши работали с таким увлечением, что головы у них пылали.

Когда вечером приехал герцог Стефан, правительство Баварии было почти составлено. Фридрих настоятельно убеждал кузена, чтобы тот вел себя как можно осторожнее с герцогом Стефаном. Поэтому Мейнгард в разговоре с дядей был замкнут, упрям. Герцог хотел получить от Мейнгарда согласие по ряду принципиальных вопросов относительно границ, пошлин. Мейнгард уклонился, заявил, по совету Фридриха, что подождет, пока отец будет предан земле. Герцог Стефан слишком хорошо понимал, что за этим сопротивлением кроется Фридрих. Бесился, радовался.

Затем приехала Маргарита, и в тот же день очень торжественно прибыл герцог Рудольф Австрийский. Маркграфа похоронили с неимоверной пышностью. И Агнесса фон Флавон еще раз убедилась, что черный цвет идет ей больше всех других цветов. От катафалка, от вдовы-маркграфини, от пфальцграфов Рейнских, от герцогов Австрийских и обеих Баварий взгляды присутствующих то и дело обращались к ней.

Молодого герцога Мейнгарда теребили то Маргарита Тирольская, то герцог Стефан Нижне-Баварский, то герцог Рудольф Австрийский; все они требовали указов, договоров, подписей. Но добродушный, податливый юноша под влиянием Фридриха оставался тверд. На третий день после похорон маркграфа был основан Артуров Круг – союз баварских рыцарей. Его возглавляли Мейнгард и Фридрих, господа фон Абенсберг, фон Лабер, фон Штейн. Членами были пятьдесят два верхне- и нижнебаварских барона. Своей матери и герцогам, требовавшим от него решений, Мейнгард заявил, что связан рыцарской клятвой и не может ничего ни сказать, ни сделать, не спросив своих друзей и доверенных участников Артурова Круга. Ошеломленные, смотрели на него Стефан, Маргарита, Рудольф. Что это за дворянская клика, забравшая юношу в свои руки? Недоверчиво обнюхивали они друг друга. Только Стефан сразу почуял, в чем дело. «Вот бесенок!» – кипел он, довольный.

Ульрих фон Абенсберг был женат на старшей сестре Агнессы фон Флавон. Через него Фридрих познакомился с Агнессой. Сразу же влюбился: Агнесса отнеслась благосклонно к молодому, стройному, пылкому принцу. Она взялась быть патронессой над Артуровым Кругом. Присутствовала при освящении знамени, которое было ее цветов. Она сказала Фридриху:

– Вашей политике, принц Фридрих, нельзя не сочувствовать от всей души.

А он, когда знамя склонилось перед ней, произнес с пламенной искренностью соответствующую формулу: «Pour toi mon âme, pour toi ma vie». Она расхаживала среди звенящих доспехами рыцарей, для каждого находилось у нее любезное словечко. Ее удлиненные голубые глаза часто и сочувственно останавливались на статном темноволосом Фридрихе, ее узкие смелые губы улыбались Абенсбергу, длинными белыми пальцами гладила она сурка герцога Мейнгарда. Все были осчастливлены и воодушевлены.

– Разрешите доложить вашей светлости, – сказал Фрауенберг Маргарите, – о том, как умер маркграф?

Маргарита стала очень толста. Вялая кожа висела безобразными складками вокруг по-обезьяньи выпяченного рта. Верхняя часть лица была покрыта морщинами и бородавками, которых белила и румяна уже не могли скрыть.

– Да, – сказал Фрауенберг и осклабился, – редко видел я маркграфа в таком веселом расположении, как в тот день, когда мы выехали. Мы выпили, он и я. Я все время держался подле него. Он съехал с коня боком. Лицо не очень исказилось. Как странно, что удар настиг его под Мюнхеном. Совсем как папашу.

Маргарита ничего не ответила. Взгляд ее обычно столь выразительных глаз был неподвижен и пуст.

– Ну, ну, герцогиня Маульташ, – продолжал Конрад визгливо, – справляться с Мейнгардом нам будет нетрудно. Немножко пуглив, но, в общем, хороший малый. Сейчас его подзуживает этот нижнебаварец, этот чернявый Фридрих, порядочный дуралей. Выждать надо! Поцелуй я все-таки заслужил, – осклабился он. Но когда она почувствовала дыхание его широкого рта, то, задрожав, отпрянула. – Ну не надо, – сказал он благодушно.

Вместе с герцогом Рудольфом Австрийским в Мюнхен приехал и древний старик аббат Виктрингский. Он совсем одряхлел, выдохся, весь трясся, по временам бормотал что-то невнятное, глаза были почти всегда закрыты. Он погладил Маргариту, его кожа была еще суше, чем ее, сказал:

– Милая моя девочка.

Позднее она попросила его к себе. Рассказала ему про матовый флакончик, про свой разговор с Фрауенбергом, слово в слово. И не исповедь – и больше чем исповедь. Он сидел перед ней, съежившийся, угасший, она не была уверена – понял ли он. Да это и все равно: важно было высказаться перед живым существом. Однако, когда она кончила, он процитировал древнего классика: «Страшного много на свете, страшнее нет сердца людского».

Агнесса старалась избегать Фрауенберга, была холодна с ним, насмешлива. Он спросил ее благодушно:

– Вы в дурном расположении, графиня? Мое лицо вам разонравилось? – Затем похлопал ее по плечу, осклабился, пропищал: – Ты же дура, Агнесса. Связалась с мальчишками, с хлыщами. Думаешь, старая лодка течет. Ты настоящая дурочка, милая Агнесса.

Он погладил ее, стал навязчивее. Но так как она отстранилась, добродушно рассмеялся, вытянулся на диване, отвернулся, шумно зевнул.

Герцог Рудольф Габсбург жадно схватил документы, которые ему торжественно и многозначительно поднес его канцлер, умный епископ Гуркский. Герцог углубился в них, перечел по нескольку раз; обычно такой спокойный, сдержанный – лихорадочно взволновался. Он разгладил бумаги. Стал сосредоточенно слушать объяснения, которые давал ему епископ, обладавший необычайно широкими юридическими познаниями. Канцлер говорил о том, какое исключительное государственно-правовое значение имеют эти неожиданно найденные документы. Рудольф перечел их еще раз. Торжественно и благоговейно поцеловал пергамент, опустился на колени, стал молиться. В порыве пылкой благодарности пожал обе руки епископу, который сохранял полнейшую серьезность.

Герцог Рудольф унаследовал от отца суровую деловитость, ясное понимание действительного и возможного. Он знал, что род Габсбургов еще недостаточно силен, чтобы нести обязательства, налагаемые императорской короной, не терпя при этом существеннейшего ущерба. Блюсти императорское достоинство значило бы зря расходовать силы, терять жизненные соки. И Виттельсбахи, и Люксембурги пережили это на собственном опыте. Оставалось одно: пока благоразумно отказаться от наружного блеска, но так укреплять свои силы изнутри, чтобы со временем императорская корона сама собой досталась Габсбургу как сильнейшему. Вот политика, которой покойный Альбрехт следовал с таким успехом.

Если смотреть на дело ясно и трезво, то для Рудольфа иного пути нет. Со всей силой принуждал он себя не выходить за эти пределы. Но он не обладал выдержкой отца, хромого, который довольствовался сознанием своей реальной силы. Рудольфу была нестерпима мысль, что над ним сидит еще кто-то, его сюзерен, именующий себя, и по праву, римским императором. А что он такое, этот Карл, этот смиренник, тощий, со впалыми щеками, с грязной курчавой бородой? Он, Рудольф, подобно ему, владел многими землями, подобно ему, основывал университеты, построил соборы, дворцы, университет в Вене, грандиозный собор. Тот просто воспользовался благоприятным моментом, чтобы закрепить за собой корону; было бы нелепо теперь расточать силу и могущество ради чисто внешнего престижа. Но все же никакие доводы разума не помогали, сознание превосходства Карла продолжало жечь, резать, колоть, мучить Рудольфа.

Он был слишком горд, чтобы дать канцлеру подметить свои терзания. Но умный епископ угадал их, стал обдумывать, взвешивать, как найти лекарство, которое успокоило бы лихорадку его государя.

И вот однажды вечером его осенило. Аббат Иоанн Виктрингский, с которым он охотно видался, только что пожелал ему спокойной ночи. Аббат, как обычно, заперся, чтобы продолжать хронику мировой истории, над которой работал с давних времен. Он относился к своей работе чрезвычайно добросовестно, держал рукопись под замком, от всех таил. Так как за последнее время древний старик уже не мог писать, он привлек к делу одного монаха, которому и диктовал. Монаху пришлось дать священную клятву в том, что он не выдаст ни одного слова из того, что пишет. Во всех спорных случаях запрашивали аббата. И записанное в его хронике неизменно считалось непреложной истиной, как Евангелие.

И вот, когда аббат удалился, канцлер сказал себе: «То, что аббат пишет, считается историей, есть история. И все-таки – это только бумага. Все запечатленное, права, привилегии – это бумага. Вместе с тем они признаются всеми, на них можно опираться. Как подумаешь, так весь мир стоит на бумаге. У Карла Богемского – умные ученые-теологи, они возвели вокруг его короны целую стену из бумажных привилегий. А разве мы, в Вене, глупее и менее учены, чем они там, в Праге?»

Он пошел к аббату. Напомнил ему о смерти герцога Альбрехта. И как аббат тогда возгласил: «Defunctus est Albertus de Habsburg, imperator Romanus». Эти слова, сказал канцлер, продолжают гореть в сердце герцога Рудольфа; как неугасимый огонь в часовнях горят они, день и ночь горят. А древний старик слушал, его взгляд казался угасшим. Канцлер продолжал говорить осторожно, намеками. Старик что-то бормотал.

И вдруг появились те самые документы. Ученый аббат нашел их, перерывая архивы дворца. Запыленные, забытые, лежали в углу драгоценнейшие пергаментные свитки. Непостижимо.

Ведь они, как объяснял канцлер герцогу, нечто гораздо большее, чем исторический курьез. Громадное, живое значение имели они, у них была сила поставить Габсбурга на новый, мощный, высокий пьедестал, рядом с римским императором.

С лихорадочным волнением изучал Рудольф документы. Всего пять грамот. Они были подписаны римскими императорами – Фридрихом Первым, Генрихом Четвертым, восходили к эпохам Цезаря и Нерона. Они утверждали, что дом Габсбургов должен быть выделен среди всех прочих германских владетельных родов; освобождали его от обременительных обязанностей, наделяли особыми правами, делали Габсбурга первым, старшим и надежнейшим имперским князем.

Рудольф медленно, задумчиво поднял глаза, посмотрел на канцлера. Серьезно, невозмутимо, открыто ответил тот на его взгляд. Тогда Рудольф взял со стола документы, прижал их к своей груди, твердо изъявил готовность принять на себя почести и обязательства, которые Бог через эти бумаги на него возлагает.

С огромным воодушевлением возвестил он всему христианскому миру о находке грамот, дарующих ему высшие прерогативы[185]. Торжественные посольства к папе, к императору, ко всем дворам. Торжественные служения во всех церквах габсбургских стран. Рудольф, проникшись сознанием своего величия, приказал комнату, где родился он, глава Габсбургов, которому Всевышний дал снова извлечь на свет божий эти грамоты, превратить в часовню.

В канцеляриях германских государей появилось немало растерянных физиономий. Юристы Богемца, Бранденбуржца, графов Пфальцских съезжались, обсуждали событие в осторожных выражениях, переглядывались, у всех на уста просилось одно слово, но никто не решался произнести его вслух.

Наконец слово было сказано, его привез из Италии Виллани, составитель хроник, это было ясное и недвусмысленное заключение специально запрошенного Петрарки. И оно гласило: грамоты, подтверждающие особые привилегии дома Габсбургов, – подлог, грубая подделка! Никто, однако, не решался сослаться на заключение чужеземца.

С глубоким недовольством следил император Карл за действиями Габсбурга. Ему чуть не опостылели его драгоценные регалии, когда выяснилось, что у соперника есть такие грамоты. Крайне сомнительной казалась ему подлинность этих бумаг, особенно подозрительны были, несмотря на их безукоризненную латынь, свидетельства Цезаря и Нерона. Однако и после заключения Петрарки он продолжал колебаться, не осмеливался даже наедине с собой признать документы подложными.

А герцог Рудольф сидел над своими драгоценными документами, без конца перечитывал их, изучал, старался запечатлеть в своем сердце каждый завиток почерка, каждую шероховатость бумаги. Канцлер и аббат Иоанн наблюдали за ним. Многозначительно, удовлетворенно отмечали, что герцог все больше проникается своими новыми правами, делает их своим символом веры.

Маргарита, вернувшись в Тироль, продолжала находиться в том же состоянии опустошенности и пугающего оцепенения. Больше не интересовалась государственными делами. Все распоряжения посылала с нарочными на подпись молодому герцогу в Мюнхен; они залеживались там неделями, месяцами. Советники управляли на собственный страх и риск, действовали нерешительно, применяли полумеры; ибо ни один из них не знал: кто же в конце концов захватит власть – Виттельсбах, Габсбург, герцогиня, мюнхенский союз Артуров Круг? Самые важные вопросы откладывались, оставались неразрешенными.

Маргарита была до конца опустошена. С такими неимоверными трудностями поднялась она, была сброшена в грязь, снова поднялась. И вот все оказалось пустыми словами, глупыми, лживыми, наглыми; чистота, добродетель, сила, порядок, смысл и цель – такой же вздор, как рыцарственность, благородство. Фрауенберг прав: в мире существуют только те семь радостей, о которых гнусит непристойная песенка, – больше ничего.

С какой-то почти педантичной алчностью принялась безобразная стареющая женщина заново строить в соответствии с этим свою жизнь. Ее столы гнулись под тяжестью яств, часами просиживала она за трапезой, в ее кухнях состязались бургундские, сицилийские, богемские повара. Из больших кубков пила она густые, жаркие вина. Все хотела она иметь, всего вкусить. Моллюсков, редкую рыбу, птицу, дичь, приготовленную все новыми способами – вареную, жареную, печеную, в миндальном молоке, в пряном вине. Ненасытно требовала она, чтобы ей доставляли разнообразные лакомства, жадно, боясь что-нибудь не заметить, упустить. Она рано ложилась спать, поздно вставала, спала по многу часов и днем. Ибо спать – это самое лучшее. От Фрауенберга она переняла привычку потягиваться, шумно зевать, хрустеть суставами. И вот она лежала, храпя, эта толстая стареющая женщина, безобразная до ужаса. Ее жесткие медные волосы висели прямыми космами. На лицо она надевала маску из теста, замешанного на ослином молоке и порошке из растертых корней цикламена, ибо это сохраняет кожу молодой.

Фрауенберг был доволен переменой в герцогине. Да, Губастая – баба разумная, она поняла, что его мировоззрение самое правильное. Он одобрительно похлопывал ее по плечу. Взял на себя организацию ее удовольствий.

Странные слухи ходили по городу Мерану, по долине Пассейер. Чтобы облегчить ночные свидания, под угловым окном замка Тироль будто бы подвешена железная корзина, которая может быть спущена во двор и поднята с посетителями. В тюремной башне будто бы гниют фавориты, ставшие для герцогини обременительными. Люди брезгливо морщились, когда заходила речь о привилегиях долины Пассейер, о ее шинках, о жителях, освобожденных от налогов, о получивших право охотиться и рубить лес.

Герцогиня перебралась дальше на юг. Ее маленький охотничий домик сиял белизной; внизу, в золотистой мгле полуденного солнца, лежало сине-черное большое озеро. К нему среди гранатовых зарослей вели полуразрушенные каменные ступени. В большой, пестрой, празднично разукрашенной лодке скользила Безобразная по черно-синей воде; под килем, вспыхивая, играли рыбки, весла равномерно вздымали пену. Она лежала на палубе, а из трюма доносилась музыка.

На ее пути встал юноша Альдригетто Кальдонаццо. Горячий, необузданный семнадцатилетний мальчик; изжелта-белое страстное лицо, короткий нос, быстрые большие темные глаза, – встретился он с ней впервые в Вероне, затем в Виченце, где Кан Гранде Младший, могущественнейший тиран Ломбардии, устроил ей торжественный прием. Юный барон Альдригетто, носитель славного имени Кастельбарко, единственный уцелел в жестоких и кровопролитных схватках, в которых участвовало это семейство. Сам он уже не раз яростно сражался. Теперь бо`льшая часть его крепостей и поместий была в руках его врагов; он бежал ко двору знаменитого веронца, почти грозно потребовал от него помощи, продолжения борьбы. Он был последним потомком очень древнего рода. Бесконечно избалованный, неудержимо отдавался каждому порыву. Женщины любили его пылкое мальчишеское изжелта-белое лицо.

Он увидел Маргариту. Увидел, как она бок о бок с могущественным делла Скала под звон колоколов поднимается по ступеням его дворца, между рядами почтительно склонившихся вооруженных людей и знамен, накрашенная, как неподвижная маска, в роскошной, осыпанной золотом и каменьями парадной одежде, сказочно безобразная. Он ощутил на себе ее долгий, странно безжизненный взгляд. Он, разумеется, слышал, как и все, смутные, чудовищные легенды, которые ходили на ее счет: о том, как она, ненасытная, прогнала первого мужа, отравила второго, как, в своей безграничной алчности, заживо похоронила бесчисленных любовников. «Германская Мессалина» – прозвали ее в Италии. Ему польстило, что она взглянула на него. Его привлекала ее власть, с помощью которой ему, может быть, удастся уничтожить своих врагов. Его привлекала окружавшая ее опасная слава. Он был молод, поздний потомок древнего рода. Его привлекало ее безобразие.

Два летних месяца прожила герцогиня с мальчиком Альдригетто на берегу обширного озера. Стояла гнетущая жара, они проводили и ночи на воздухе. Маргарита приказала раскинуть шатры на маленьком полуострове юго-восточного берега, среди развалин древнеримских вилл, под старыми оливковыми деревьями. Они лежали в гамаках, прикрытые сетками от москитов. Черно-синее, свинцовое, лежало перед ними озеро.

И случилась необъяснимая вещь: необузданный, изжелта-белый мальчик полюбил Безобразную. Он был красив, строен, изжелта-бел, как разбитые статуи, стоявшие то тут, то там под оливковыми деревьями. Она была похожа на большого могущественного, неподвижного, чарующего и безобразного идола. Что перед нею молодые, стройные, горячие девушки, которые начинали учащенно дышать, когда он приближался к ним? Гусыни, пустые, глупые, ничтожные, все как одна. Герцогиня же была совсем особенная, неповторимая, полная древней мудрости, властительница страны в горах, замкнутая в своей загадочной, мощной и одинокой неповторимости. Она стала средоточием всех его юношеских грез. То, что теперь привязывало его к ней, уже давно не было ни честолюбием, ни расчетом, ни любопытством. Когда он начинал мечтать при ней о том великом государстве, которое некогда создаст, слив воедино все владения между По и Дунаем, а она затем медленно повертывала к нему свой печальный, неподвижный, несказанно безобразный лик, он иногда останавливался на полуслове, смолкал. Что-то в этом лице хватало его за сердце, повергало в дрожь, привязывало к ней загадочно, неотрывно. Так проводили они вместе знойные полдни: герцогиня – грузное, грустное, древнее легендарное животное угасших эпох, покрытая шрамами бесчисленных битв, уставшая от бесконечных переживаний, и мальчик – стройный, гибкий, как пальма, последний поздний отпрыск необузданных завоевателей, с горячими глазами, темнеющими на белом лице, устремленными в будущее, которое для нее стало уже прошедшим.

Она разрезала гранат. Сок цвета крови стекал по ее набеленным пальцам. Она клала зерна, прозрачные как стекло, в огромный безобразный рот, жевала их неровными большими и сильными зубами. «Как странно, – думала она, – этот мальчик смотрит, как я ем, и ему не противно. Он, пожалуй, в самом деле привязан ко мне без корысти. Я постарела, опустошена, иссякла, и вот явился человек, который любит меня!» Она вспомнила о Крэтиене де Лаферт, провела неуклюжей рукой по блестящим черным волосам Альдригетто. Порывисто закинув голову, мальчик укусил ее руку. Затем рассмеялся беззлобно. Серебрились оливки, в полуденной дымке мерцали тихие дремотно-блаженные берега озера.

А в то время как герцогиня находилась в Италии, в Тироле слухи о ней становились все ядовитее и гнуснее. Она-де, ведьма, высасывает по ночам кровь из мужчин, она может находиться одновременно в двух местах; когда она была в Вероне, в Трамине видели женщину, которая неслась по воздуху на темно-рыжем коне. Все чаше приходилось властям наказывать плетьми непочтительно отзывавшихся о герцогине.

Маргарита, вялая и ленивая, проводила время, лежа на берегу озера. Казалось, часы, дни, месяцы остановили свое течение. Когда лодка плыла под деревьями, озеро внезапно мертвело, пробегающие тени пугливым ознобом нарушали теплую сумеречную дремоту. Итак, мальчик Альдригетто любит ее. Он строен, красив, взгляд женщин увлажняется желанием, когда они встречают его, а он любит ее; но она слишком опустошена и обессилена, чтобы радоваться. Вспомнила Фрауенберга: спать – лучше всего. У нее было только одно усталое желание: всегда жить вот так, в этой сумеречной знойной дремоте, безвольно, тихо испаряться, как вода на солнце.

Тем временем Мюнхенский дворянский союз, баварский Артуров Круг, окончательно сорганизовался. С пышным церемониалом праздновалось основание союза, прием и посвящение в рыцари отдельных его членов, освящение знамени, возведение Агнессы фон Флавон в сан королевы союза. Затем большой турнир, банкеты, многолюдные облавы на зверей.

Молодым, необузданным дворянам статуты принца Фридриха пришлись как нельзя более по душе. Они – живы, они – молоды, они – весь мир! В них кипело неудержимое властолюбие, била через край потребность крушить все вокруг, кричать, бесноваться, устраивать неугомонный веселый шум. Наполнить мир своей молодостью, которой некуда было излиться, своей бесцельной, бесполезной энергией, своей жаждой что-нибудь натворить, сделать. А теперь принц Фридрих дал этому смутному властному стремлению красивое, звучное имя, в нем было подобие смысла, идеи, идеала. Молодые, самоуверенные, драчливые бароны вдруг почувствовали себя носителями особой миссии. На их стороне Бог, право, власть: они были счастливы.

Где еще пили и жрали так неистово, как при мюнхенском дворе? Где охоты были грандиознее? Где бывало на турнирах столько убитых, столько праздничного шума? Объедки, достававшиеся шутам и карликам, которые ползали между ногами гостей, были обильнее, чем стол иного мелкого государя. Молодые бароны пылали таким задором, что иногда набрасывались на совершенно чужих людей: «Есть ли женщина достойнее Агнессы фон Флавон?» – и когда спрошенный отвечал, что этой дамы не знает, его вызывали на поединок и убивали. Чтобы ночью, после охоты, при свете пожара, пировать под открытым небом, они поджигали крестьянские деревни и целые рощи.

Они находили придворные танцы слишком изощренными и сложными. Вместо флейты застонала волынка, вместо арфы запищала губная гармоника. Носились в грубых крестьянских хороводах, отплясывали ридеванц, хоппельдей и другие неуклюжие танцы, при этом подпевали, хлопая себя по ляжкам, непристойные стишки. Косолапо вертелись, точно медведи, подбрасывая женщин так, что у тех юбки взлетали на голову, среди оглушительного хохота валили их весьма непочтительно наземь. Играли в кости бессмысленно, с азартом, просаживали деревни, замки, поместья, иной раз снова получали их обратно в виде дара, иной раз убивали партнера. Бродили спотыкаясь, пьяные, извергали из себя вино. Орали грубые, циничные песни, на ночных улицах Мюнхена хор пьяных голосов ревел, верещал, гнусил песенку Фрауенберга о семи радостях.

А молодой герцог Мейнгард расхаживал среди всего этого, толстый, добродушный, глуповатый, но довольный и гордый, чувствуя себя центром замечательного праздничного веселья, которое устраивалось в его честь. Каждому благосклонно улыбался, говорил, что сегодня опять все вышло особенно удачно. Влюбленно поглядывал снизу вверх на статного темноволосого принца Фридриха. Гладил своего сурка Петера, говорил внимательно смотревшему на него зверьку, что ему очень хорошо, что управлять государством – вещь легкая и простая, гораздо приятнее, чем он предполагал.

Агнесса небрежно и благосклонно принимала восторги и кипучие чувства окружавшей ее шумной и многочисленной молодежи. Она стала замечать, что кожа у нее то там, то здесь становится или слишком суха, или отвисает, что возле губ или около глаз появилась крошечная дряблая складочка, а на голове выцвел волосок, что ее движения стали чуть ленивее, тяжеловеснее, словно налились жиром. Тем необходимее ей было пламенное восхищение этих молодых людей как доказательство ее обаяния, она нуждалась в их шумном поклонении, она плавала в нем, она блаженно купалась в безграничном обожании принца Фридриха.

Однако принц Баварии и Ландсгута за всеми этими развлечениями не забывал и о своих политических планах. Он не замечал шума и грубости, он видел власть; он не замечал распущенности и грязи, он видел господство и блеск. Вместе с руководителями Артурова Круга Абенсбергом, Лабером, Гиппольтом фон Штейн забрал он руководство всеми государственными делами. Молодой герцог предоставил им захватить все, что они хотели: его власть, прерогативы, печать, весь круг его обязанностей. Государством правили за столом, во время охоты. Надменно, между двумя кубками вина, отнимали они у городов их привилегии, крестьян обкладывали бессмысленно тяжелой барщиной. Старинный запрет, лишавший крестьянина права есть дичь и рыбу и предоставлявший это право только господину, был восстановлен во всей строгости. Двор Мейнгарда, развлечения и пиры Круга обходились чрезвычайно дорого. Государственное имущество расточалось, пошлины, подати, доходы с городов тратились уже не на общественные нужды, а на нужды Артурова Круга. Налоги были повышены. Дичь вредила полям, ее было видимо-невидимо, а крестьянина, пытавшегося как-нибудь защититься от нее, затравливали насмерть. Некоторые члены Круга нападали даже на транспорты купцов; сначала к этому относились как к шалости, затем стали смотреть как на желанное средство обогащения. Ввиду того что проезжие дороги стали небезопасны, торговля и ремесла приходили в упадок.

Города роптали, крестьянство стонало. Тирольские бароны стояли у границ, герцог Стефан Габсбургский еще пока ничего не предпринимал, но брови его грозно хмурились. Порой в Артуровом Круге появлялся на положении гостя Фрауенберг; в члены его не приглашали. Но он нисколько не обижался, шутил, подзадоривал молодежь: нельзя отрицать, он умел расшевелить этих господ. Герцог Стефан послал сыну резкое письмо, заявляя, что если тот немедленно не возвратится в Ландсгут, то потеряет Нижне-Баварское наследство. Принц Фридрих не ответил, заковал посланца в кандалы.

Несмотря на то что Габсбург зондировал почву умнее и бесшумнее, потерпел в Мюнхене неудачу и он. Герцог Рудольф заключил с венгерским королем союз против императора Карла. В конфиденциальном письме к Мейнгарду он предложил ему также вступить в этот союз, ибо император – прирожденный враг Виттельсбахов. Но принц Фридрих, в своей надменности признававший только политику престижа, не считал ни одного из имперских князей равным Виттельсбахам, кроме римского императора, и не находил возможным вступать в союз с обыкновенными территориальными правителями, тем более – с наглым Габсбургом. Нет, Виттельсбахи, как бы ни противоречили этому политические и экономические интересы, должны все же, по чисто идеальным мотивам, гордо и благородно поддерживать единственного равного им немца – римского императора.

Во время трапезы конфиденциальное письмо Габсбурга – первого, старшего, надежнейшего имперского государя – было нацеплено на горб одного из разряженных придворных шутов. От гостя к гостю бегал пестрый карлик, неустанно и низко кланяясь, показывал висевшее на его горбу секретное послание австрийца, в котором тот осмеливался злобно поносить императора. Затем Фридрих от имени Мейнгарда отослал изодранное, загаженное письмо, сопроводив его высокопарным посланием, императору в Прагу как равный равному.

К полуострову на юго-восточном берегу озера подплыла лодка с древним стариком аббатом Иоанном Виктрингским. Он прибыл в сопровождении двух монахов и вез в запертом ларце свою хронику, «Книгу достоверных событий», которую считал наконец завершенной.

Старец теперь окончательно высох и стал очень мудр. Столько перевидел он, всех людей и все события сопровождал прекрасными стихами, все взвесил и вот запечатлел в своей хронике. Что бы еще ни случилось, оно может быть лишь вариантом того, что им уже описано. К тому же он узнал, что некий Джованни Виллани из Флоренции, итальянец, работает над столь же пространной и основательной хроникой. Хотя аббат стоял уже выше житейских тщеславных тревог и волнений, все же он крайне огорчился, услышав, что мужи весьма умные и сведущие отзываются о труде итальянца с большой похвалой. Славолюбивый иноземец подошел к своей задаче совсем иначе, чем аббат: он стремился к сенсационно прикрашенным ярким описаниям, рассчитанным на сильный эффект, тогда как добросовестный ученый аббат усердно сглаживал, оттачивал, старательно устанавливал даты и факты, не забывая о высоком назначении своего труда в целом. Теперь он наконец решился поставить последнюю точку. Он продиктовал брату-секретарю: «Предоставляю другим лучше изобразить грядущие события и заканчиваю здесь свои записи, кои старался вести хорошо и достойным истории образам…» Он что-то пробормотал, захихикал, положил сухую руку на плечо монаха, с ложным, напускным смирением продиктовал последнюю фразу: «Если же не столь удачна работа моя, то да простится мне то, ибо предпринята она была во славу Святой и нераздельной Троицы, которой хвала, честь и слава и поклонение во веки веков. Аминь».

И вот старец сидел в тени олив и тысячелетних развалин, он поднес герцогине свой труд, надеясь встретить со стороны всегда внимательной ученицы заслуженную оценку. Маргарита лежала в гамаке, лила в свой большой рот охлажденный апельсиновый сок; ленивый, стройный, белый юноша Альдригетто небрежно вышучивал беззубого старца.

Когда наступил вечер и стало свежее, Маргарита попросила брата секретаря почитать ей хронику. Низким, ровным, выразительным голосом продекламировал монах посвящение и предисловие аббата. Приводя многочисленные цитаты, аббат говорил о том, как жизнь и действительность становятся историей, как от жизни и бытия ничего не сохраняется, кроме истории, и как история является последней целью всякого действия и его дальнейшей первоосновой. Что остается от великих мужей, кроме памяти о них, подобной тому аромату, который оставляют у наших берегов нагруженные яблоками суда, когда сами эти суда давно уже отплыли к иным берегам? В этом смысле стал он затем развертывать картину последних ста двадцати лет, картину краткости человеческой жизни, изменчивости природы, непостоянства счастья, обманчивости и ненадежности земной славы.

Маргарита думала: «Все это я знаю, но это больше не ранит меня. Моя жизненная программа позади». Однако по мере того, как монах низким, ровным голосом продолжал развертывать перед ней многообразные повествования, по мере того, как пестрые, наивные, хитрые, дерзкие, кроткие, возвышенные и ничтожные повествования эти сменяли друг друга, все – в одинаковой мере остуженные, тщательно уложенные, одно, как другое, наплывая, одно, как другое, уходя, это постепенно захватило и ее, и она сама погрузилась в красочный поток времени. Мейнгард, великий граф Тирольский, сильный, хитрый, решительный: она была частью его. Эти земли, столь долго разъединенные, – она сделала все возможное, чтобы их снова спаять. Эти города, вначале – маленькие, жалкие поселки! Она сделала, что было в ее силах, чтобы они стали большими и цветущими.

А теперь она выключена из этого текучего потока, она как стоячая гнилая вода. Ее жизнь на полуострове показалась ей вдруг безмерно нелепой. Эти оливковые деревья, эти древние развалины, эта апельсиновая роща – разве все это не глупая, претенциозная декорация? Как можно было так погрузиться в мертвое, одурманивающее, одинокое лето, когда там, в ее стране, происходили дикие, тревожные, разрушительные события, когда германские государи дрались вокруг ее бедного, улыбающегося, глупого сына? А чем она была занята? Мальчиком Альдригетто, красивым юным мальчиком.

Весь следующий день Маргарита читала «Книгу достоверных событий». Старец сиял, выпил, против обыкновения, вина, пролив бо`льшую часть дрожащими руками, тряс головой. Затем она послала нарочного в Виченцу, к Кан Гранде: ей необходимо с ним поговорить.

Улыбаясь загадочной доброй улыбкой, простилась с мальчиком, провела рукой по черным блестящим волосам, погладила изжелта-белое страстное лицо. Обещала дня через три вернуться. Мальчик лениво принимал ее ласки, затем вдруг, мучительно шутя, сжал сильными пальцами кисть ее руки, улыбаясь, выпустил.

В Виченце ее беседа с господином делла Скала продолжалась недолго. Умный, энергичный итальянец симпатизировал герцогине, с ней можно было говорить кратко и по существу. Она заявила, что эпизод с мальчиком Альдригетто кончен: у ней останутся о нем дружеские, теплые воспоминания. А так как она хотела бы их и сохранить такими, то очень просит: пусть он позаботится, чтобы юноша исчез. Кан Гранде внимательно и понимающе посмотрел на нее карими выпуклыми глазами, блестевшими на энергичном мясистом лице, вежливо поклонился.

После одурманивающего летнего зноя Маргарита почувствовала, что ее овевает свежий воздух родных гор. Ее приветствовали без подъема. Страна страдала. Мюнхенское правительство Артурова Круга, послушное капризам Агнессы, производило над Тиролем эксперименты, повергшие страну в тяжелый недуг. Города приходили в запустение, крестьянин, разоряясь, роптал:

«От Губастой мы совсем пропадем. Она высосет нашу кровь. Теперь, когда маркграф умер, ясно, что все хорошее было от него, а плохое – от нее». Маргарита твердой рукой сразу натянула поводья. Искоренила самые жестокие злоупотребления. Приостановила исполнение приказов, шедших из Мюнхена. Народ облегченно вздохнул: «А, наконец-то Агнесса фон Флавон вступилась! Благословенная, красавица! Наш ангел, наша спасительница!»

В лоджии замка фон Шенна Маргарита сидела с хозяином замка. Вдоль стены шагали пестрые рыцари, Гарель из цветущей долины, Рыцарь со львом.

– Как хорошо, что вы проснулись! – сказал господин фон Шенна.

Высились горы, светлые и приветливые, набегали друг на друга каменными волнами. Веял свежий ветер, фрукты и виноград висели почти созревшие, озаренные солнцем.

– Отчего вы меня не разбудили раньше? – сказала Маргарита.

– Вы должны были одна пройти через это лето, герцогиня Маргарита, – сказал Шенна.

Фрауенберг просипел:

– Как жаль, что вы так скоро поставили точку, герцогиня Маульташ. Такой красивый мальчик, золотисто-белый, южанин. И так беспредельно предан вам. Такие не каждый день попадаются. А что здесь? Труд, дерьмо, навоз. Уж дали бы этим мюнхенским паршивцам добеситься. Они задохнулись бы от собственного буйства.

Несмотря на трудности путешествия в снежном январе, герцогиня Маргарита все же поехала в Мюнхен, чтобы ознакомиться на месте с хозяйничаньем баварского Артурова Круга. Недоверчиво, сухо, официально была она встречена в столице. Мейнгард, когда она взялась за него как следует и потребовала объяснений, стал мямлить, глупо улыбаясь, заявил, что правит совместно со своими приятелями-рыцарями, бормотал что-то насчет «бабьего правления», наконец, став в позу, продекламировал слышанное им от Фридриха об аристократических принципах, которые-де должны восторжествовать над современной властью черни и мелких чиновников. Имела она разговор и с ландсгутским принцем. Стройный, надменный, вежливый, он заявил, что, насколько ему известно, герцог Мейнгард совершеннолетний. Его воля, кому он доверит государственную печать! Ее материнские советы, разумеется, всегда будут выслушаны со вниманием. Дальше этого дело так и не пошло.

Всюду наталкивалась она на Агнессу. Ее цвета, ее привычки, ее капризы, вкусы, склонности определяли лицо двора, характер управления страной.

Агнесса нанесла герцогине визит, как того требовал этикет. Стройная, скромная, сидела она перед безобразной, неуклюжей, накрашенной, разряженной Маргаритой. С вежливой улыбкой, полной самоуверенного торжества, смотрели ее глубокие голубые глаза в пронзительные, грозные глаза другой. В камине пылал яркий огонь, аромат горящего сандалового дерева наполнял большой сумрачный покой.

– Вы теперь постоянно живете в Баварии, графиня Агнесса? – спросила Маргарита.

– Вовсе нет, герцогиня, – отозвалась Агнесса, и ее голос зазвучал особенно резко в сравнении с теплым низким голосом Маргариты. – Я предполагаю в ближайшие дни вернуться в Тауферс. В присутствии моем там, правда, нет необходимости. У меня дельные служащие; да и господин фон Фрауенберг так любезен, что взялся управлять моими имениями.

Молча и внимательно посматривала герцогиня на Агнессу. Та слегка пополнела; но ее кожа осталась совершенно гладкой. Она сидела перед Маргаритой такая легкая и упругая; шея, нежная, без морщин, стройно выступала из темного платья. Поклонение всей этой молодежи для нее, видимо, лучший источник молодости, чем ванны и румяна. Так уверенно и победоносно сидела она тут, что даже ироническая усмешка вокруг ее губ почти исчезла.

– Вы стали в последнее время много заниматься политикой? – спросила Маргарита.

– Нет, сударыня, – ответила Агнесса, которая вдруг насторожилась. – Господин герцог и принц Фридрих иногда спрашивают моего мнения. И я не могу тогда не высказать его, да и почему бы не высказать? Но это только мнение глупой женщины, ни на что другое не претендующее. – Она говорила необычайно любезным тоном.

– Я считаю, что ваши мнения не всегда бывают правильны, графиня Агнесса, – сказала Маргарита. – Говоря по чести, я убеждена, что они иногда даже вредят стране. Я хочу вам кое-что предложить, – продолжала она весело, почти шутливо. – А что, если бы вы впредь высказывали их только относительно Баварии?

Агнесса ответила очень оживленно и с той же легкой сердечной шутливостью, что и Маргарита:

– Вы мой сюзерен, герцогиня. Но разве и герцог Мейнгард не мой сюзерен? Что делать, если герцог непременно хочет знать мое мнение о тирольских делах? С какой бы радостью ни стремилась я исполнить каждое желание вашей светлости, все же смею ли я уклониться, если он требует, чтобы я высказала свои безусловно глупые взгляды? И потом, ведь достаточно одного вашего дуновения, и моей глупой болтовни как не бывало.

Обе дамы смотрели друг на друга, обе улыбались. Победоносное выражение вокруг губ и в глазах красавицы стало чуть-чуть уловимее. Заговорили о другом. О различных изменениях в здании мюнхенского дворца, о сетках для волос, мода на которые завезена из Праги. На крашеных медных волосах Маргариты, сухих и жестких, была надета тяжелая золотая сетка. Агнесса небрежно провела рукой по своим густым лучистым волосам: она никак не может привыкнуть к этой новой моде.

Император Карл жил в Нюрнберге с большой пышностью. Постоянные пиры, турниры; принимал членов городского совета, иноземных художников, ученых. Вел с ними долгие, спокойные, интересные разговоры. Здесь, в провинции, отдыхал от государственных дел. Участвовал в больших карнавальных празднествах, которые этот богатый город устраивал в честь его римского императорского величества.

Борода императора, торчавшая тупым клином, начинала седеть, кожа на худом лице стала серой, морщинистой. Но глаза над слегка приплюснутым носом оживленно поблескивали, длинное костлявое тело сохранило подвижность, уверенность.

Император был доволен. Он дождался, пока власть в его руках окончательно не окрепнет. Лишь тогда произвел на свет ребенка. Бог благословил его предусмотрительную воздержанность: родился сын, тяжелый, здоровый мальчик, которому можно было оставить империю. Осчастливленный отец пожертвовал в Аахен слиток золота весом с ребенка; затем опустился на колени посреди своих реликвий и возвестил мощам:

– У меня, Карла Четвертого, римского императора, есть сын и наследник. Вы, дорогие, уважаемые святые, вы, великомученики! Молитесь за Венцеля, моего сына!

Довольный, сидел он теперь в Нюрнберге, радовался общению со своими поэтами и зодчими, толковал со своим канцлером, многоопытным, знающим людей и жизнь богословом, беседовал легко и свободно о вещах божественных и человеческих, умножал свою коллекцию реликвий и иных драгоценностей, развлекался катаньем на санях, маскарадами, турнирами.

И вот в эти дни неомраченного веселья откуда ни возьмись – безобразная герцогиня. Император и его приближенные крайне изумились. С тех пор как Карл осаждал ее в замке Тироль, отношения между ним и Маргаритой были весьма прохладные и официальные. Ее приезд, писал его канцлер своему другу, архиепископу Магдебургскому, – одно из пятнадцати чудесных знамений перед Страшным судом. Затем пространно издевался над этой германской Мессалиной, этой современной Кримгильдой, заявившейся ко двору, после того как она всю жизнь, из-за личной любви и ненависти, повергала в горе и нищету свою страну и свой народ. Описывал, как она сидела в ложе на турнире рядом с красавицей принцессой Гогенлоэ, неуклюжая, вся в бородавках, точно жаба, и разжиревшая, как пивовар.

Добродушно настроенный император принял свою бывшую невестку благосклонно и чуть-чуть насмешливо. Да, оба когда-то были молоды. В те времена он был занят ликвидацией итальянской авантюры своего отца, и они не раз беседовали по душам. Умная она государыня, но ей, очевидно, недостает чувства меры. Ненасытно стремилась всего отведать, поэтому все и растеряла. Он же мудро сумел обуздать свой темперамент, стал римским императором, у него сын, которому он может теперь оставить в наследство крепко слаженное государство. А она бродит по свету, между тем как слабый, незадачливый мальчишка, игрушка в руках всякого, кто умеет за него взяться, расшвыривает ее земли. Брата Карла, Иоганна, она когда-то с насмешкой и позором выгнала из замка Тироль, и пришлось потом перед курией повернуть дело так, будто от ее брака с Иоганном не могло родиться здорового наследника. Император все же не отказал себе в удовольствии и представил ей статного, красивого Иоганнова сына. У кого же теперь наследник лучше – у нее или у Иоганна?

Все это прошло и быльем поросло. Маргарита молча приняла насмешку и унижение с тем деловитым спокойствием, которому она, быть может, научилась у Менделя Гирша, с тем равнодушием, с каким человек терпит все предварительные формальности, лишь бы добиться своей цели. Затем она стала жаловаться. Жаловалась на бессмысленные злодеяния рыцарей Артурова Круга. Император слушал: он чувствовал в душе злорадную, почти мальчишескую, озорную насмешку. Он заверил ее в своем сочувствии, но подчеркнул, что как раз сейчас, после многих лет напряженных государственных трудов, разрешил себе небольшой отдых. Ведь все это, в конце концов, личное дело Виттельсбахов. Тем не менее по возвращении в Прагу он готов благосклонно рассмотреть ее жалобу. Не удалось Маргарите ничего добиться и при вторичном нажиме на императора; напрасно она унижалась. Очевидно, Карл твердо решил издали наблюдать внутреннее ослабление рода Виттельсбахов, сохраняя при этом бесстрастный нейтралитет.

А в общем, стареющий император держался в отношении герцогини с шутливой, почти пародийной галантностью, которая раньше чрезвычайно раздражила бы Маргариту. Ему доставляло особое острое удовольствие подчеркивать шумное веселье своих каникул и празднеств, свое счастье, свои успехи – перед этой окончательно одуревшей, потерпевшей крушение честолюбицей. Почти добродушно подшучивал он со своим канцлером над «уродиной». Не ведая смущения, вся покрытая драгоценностями, как идол, она повсюду показывалась рядом с императором. Народ удивленно глазел на нее. А она видела перед собой только свою цель: Тироль, города. Изгнать Агнессу, вырвать страну из ее рук. Так переполнена была она этой мыслью, что ни на миг не заподозрила, чем является для двора и города, а именно – шутовским венцом этого карнавала.

Разговор с герцогиней чрезвычайно ободрил Агнессу. Герцогиня предложила ей соглашение, готова отказаться от дальнейшей борьбы. Косвенно признала себя побежденной.

Агнесса понимала, что сам по себе Артуров Круг не в состоянии удержать надолго власть в своих руках. Города, вся знать, не вошедшая в него, ненавидела его. На границах караулил Габсбург, грозил Виттельсбах. Если с юга двинется еще герцогиня, то глупо будет и пытаться без союзника удержать страну.

Но принц Фридрих не хотел и слышать об этом. Стройный, темноволосый, упрямо твердил он громкие фразы о своем праве и непобедимости своего меча. Он очень понравился Агнессе. Но она невольно вспомнила Фрауенберга, как тот умел без слов, одной глумливой зловещей усмешкой превращать весь этот мальчишеский пыл в пустое марево. Она вздохнула, вздох был легкий и ленивый, погладила принца по темным волосам, осторожно стала уговаривать его помириться с отцом, с герцогом Стефаном, уверяла, что Виттельсбахи должны сомкнуть ряды для борьбы с Габсбургом, с Губастой. Словно ужаленный, обернулся принц, упрямо закинул голову, глубоко оскорбленный тем, что она считает его способным пойти на примирение. Агнесса молчала, улыбаясь смело изогнутыми губами, продолжала гладить его волосы.

Две-три недели спустя Стефан Нижне-Баварский заключил на Рейне союз с пфальцграфами Рупрехтом старшим и младшим, с городским советом, бюргерами Мюнхена и одиннадцати других баварских городов, а также с двадцатью двумя баварскими баронами против тех, кто называл себя рыцарями Артурова Круга, и стал между герцогом Мейнгардом и его землями и подданными. Они отказались признать министров, которые захватили власть, и прерогативы Мейнгарда, весь круг его обязанностей, объявили государственную печать Артурова Круга недействительной, изданные им законы и распоряжения – не имеющими силы. Союзники обязались вызволить молодого герцога из того позорного положения, в которое его вовлекли, обязались воздействовать на него, чтобы он правильнее понял свою власть государя и разумнее ею пользовался.

Рыцари Артурова Круга разразились бешеными угрозами, схватили нескольких мюнхенских граждан в качестве заложников, заявили, что повесят бунтовщиков за ноги, как шелудивых псов. Тем временем в некоторых городах Оберланда войска Круга были обезоружены и взяты в плен, чиновники, взимавшие налоги, избиты. Мюнхенские члены Круга выместили свою злобу на заложниках, жестоко измывались над ними, заставили лизать доски пола, двоих повесили. Тем не менее отряды Круга таяли с каждым днем, а на севере герцог Стефан стягивал войска. Однако строптивые бароны и не помышляли о том, чтобы добровольно распустить свой союз. В главном зале мюнхенского дворца торжественно поклялись они, скрестив мечи, хранить единство и сопротивляться до конца. Герцог Мейнгард присутствовал при этой сцене, смущенно переминаясь с ноги на ногу, торжественный, глуповатый, лишний, потихоньку гладил своего сурка Петера, пылко кричал вместе с остальными, когда они клялись, что не подчинятся никогда, никогда, никогда.

И вот началась для молодого герцога беспорядочная, бродячая жизнь, смысл которой он понимал лишь очень смутно. Его таскали по замкам рыцарей Артурова Круга. Он побывал в замке Лабер, Принценау, Максльрайн, Абенсберг. Молодые люди охотились, пьянствовали. Совершали время от времени набег на замок какого-нибудь непокорного барона. Захватили замок Вэрт, два укрепленных замка обер-егермейстера фон Куммерсбрука, доверенного покойного маркграфа. Мероприятия, которые герцог скреплял своей подписью, становились все более дикими и бессмысленными. Базарное село, побор с которого оказался меньше ожидаемого, было буквально сровнено с землей, Куммерсбрук, державшийся нейтрально, был казнен без суда. Эти действия побудили все нейтральное дворянство перейти на сторону противника.

Мейнгард был не слишком вынослив и мало приспособлен к этим поспешным, полным опасностей переездам. В то время как другие бражничали, он сидел грустный и апатичный, иногда так и засыпал сидя. Его путешествия все более походили на бегство. У рыцарей Артурова Круга уже не оставалось на юге ни одного города, ни одного замка. Их все больше оттесняли к Дунаю, где стояли их самые укрепленные замки. Они все еще выпускали надменные указы и грозили бунтовщикам жесточайшими карами. Они бежали в Нейбург, затем в область верного им епископа Эйхштетского. Войска герцога Стефана заняли всю Верхнюю Баварию, наконец осадили Мейнгарда и его последних приверженцев в замке Фейхтванген, в долине Альтмюльталь. Епископ Эйхштетский, переодетый, решил пробиться вместе с герцогом Мейнгардом. Молодой герцог с увлечением согласился; его очень забавляло это переодевание, но о смысле всего происходящего он не догадывался. Однако уже в Фобурге крестьяне их узнали, задержали, отправили к герцогу Стефану в Ингольштадт.

Замок Фейхтванген пал. Принц Фридрих и последние из рыцарей Артурова Круга попали в плен.

И вот во дворце Ингольштадта герцог Стефан и принц Фридрих стояли лицом к лицу. В присутствии Агнессы фон Флавон-Тауферс. Герцог, в доспехах, бушевал: разрушены города и села, перебиты люди, расточены деньги! Все – по вине глупого мальчишки! По-солдатски рявкал он из-под густых усов, торчавших на бронзовом лице. Стройный юноша стоял перед ним, в его глазах горел дикий упрямый огонь, раненая рука была на перевязи, лицо посерело.

– Каяться будешь в церкви, при всем народе покоришься! – гремел отец. Юноша только злобно смеялся. – В самой вонючей тюрьме сгною! – бесился герцог.

Агнесса скользила от одного к другому.

– Повязку надо сменить, – озабоченно сказала она, осторожно занялась рукой Фридриха.

– Эти врачи! – сердился герцог. – Все до одного шарлатаны! – Сам побежал за врачом и перевязочным материалом. – Проклятый бесенок! – бранился он.

С трудом, отчаянно препираясь, причем посредницей между ними служила Агнесса, пришли они наконец к соглашению. Из-за каждого рыцаря Артурова Круга, из-за помилованья или той или иной меры наказания все сызнова начинался ожесточенный спор, вспышки гнева, крик, брань. Два раза герцог Стефан посылал сказать палачу, чтобы тот был наготове. Наконец кое-как сговорились. Мейнгарду был назначен в качестве постоянной резиденции Мюнхен, печать по-прежнему оставалась у принца Фридриха, но каждый его приказ должен был заверяться или нижнебаварским, или пфальцским советом. Посредничество между Мюнхеном и Ландсгут-Ингольштадтом взяла на себя Агнесса.

Герцог Мейнгард улыбался кротко и благодарно. После стольких бурных дней был рад отдохнуть. Поглаживал своего сурка.

Маргарита совещалась со своими министрами. Присутствовали – фогт Ульрих фон Мач, священник Генрих Тирольский, комтур Тевтонского ордена в Боцене граф Эгон фон Тюбинген, Якоб фон Шенна, Берхтольд фон Гуфидаун, Конрад фон Фрауенберг.

Что теперь делать, после того как герцог Стефан захватил в Верхней Баварии власть и влияние!

С Виттельсбахом можно поладить. Примириться с тем, что не Бавария будет управляться из Тироля, но Тироль из Баварии. Но так как фактический регент, герцог Стефан, сидит не в Мюнхене, а в Ингольштадте или в Ландсгуте, центр управления оказывался уже не так близко к Тиролю, централизация и объединение этим затруднялись, и стране в горах предоставлялась известная автономия.

Однако можно было также против герцога Стефана призвать Габсбурга. Последний только и ждет этого. Правда, зависимости в какой-то форме и тогда не избежать. Но по крайней мере будет обеспечена крепкая, устойчивая власть.

Тягуче, лениво перебрасывались сидевшие аргументами за и против. С глухим раздражением слушала Маргарита. Неужели никому не приходит в голову самое простое решение? Разве они так мало в нее верят? Она взглянула на Шенна, на Гуфидауна. Они смотрели перед собой усталым, пустым взглядом.

Как ни странно, но предложение, которого она ждала, внес именно Фрауенберг. Осклабясь широкой улыбкой, он заявил: раз молодой герцог действительно так беспомощен и нуждается в том, чтобы им руководили, то почему не доверить этого руководства его естественному опекуну, матери, герцогине, которая и в гораздо более трудные минуты умела оставаться истинной правительницей? К чему еще договариваться с Виттельсбахами? Нужно только увезти Мейнгарда в Тироль. Если уж всем этим баварским господам удавалось таскать его по всяким своим мерзким захолустным норам, так неужели, с помощью Бога или черта, не удастся заполучить его в Тироль, где ему и быть надлежит? А когда он окажется в своей стране, тогда и Баварией править можно будет из Тироля. Герцог Стефан еще подумает, прежде чем со своих берегов Дуная пуститься в военную авантюру против страны в горах. И тогда еще останется в резерве Габсбург как естественный союзник. На самый крайний случай можно будет за определенную компенсацию официально отказаться от Верхней Баварии, ограничиться автономным Тиролем.

Да, автономный Тироль. Таков был и план Маргариты. Бавария только как придаток, в крайнем случае можно обойтись и без нее. Но Тироль – тирольцам!

Прежде всего предстояло изъять Мейнгарда из-под влияния герцога Стефана, переправить его из Мюнхена на родину. С самого своего вступления на престол молодой герцог не был в родной стране. Вполне естественно, что народ желал наконец его увидеть.

По предложению Шенна и Гуфидауна в Боцене было созвано многолюдное совещание представителей страны. Явились белокурые коренастые люди с короткими широкими носами и ленивым хитрым взглядом, явились тощие, чернобородые, загорелые, с орлиным профилем и живыми проницательными глазами. Явились три наместника страны в горах – собственно Тироля, долины Эча и долины Инна, явились гофмейстеры, фогты и бургграфы. Явились бароны, крупные и мелкие, представители городов и округов. Всего их собралось сто пятьдесят три человека. Они совещались на пестрой веселой рыночной площади Боцена два дня подряд, два сияющих темно-голубых дня, в конце лета. Разбирались в трудностях, обсуждали их не спеша, тяжелодумно, осторожно, говорили жесткими, скрипучими, гортанными голосами. Хитро и честно посматривали друг другу в глаза, движения были медлительны, угловаты, простодушны, полами тяжелых кафтанов отирали они с лица пот. Горы стояли красно-бурые и лиловые, совсем наверху – белые.

Они решили написать молодому герцогу письмо. Под этим письмом от баронов подписались семеро: Ульрих фон Мач-старший, Шенна, Тростбург, Генрих фон Кальтерн-Ротенбург, Гуфидаун, Фрауенберг, Боч фон Боцен; четыре города скрепили его своей печатью: Боцен, Меран, Галль, Инсбрук – от имени всех остальных.

Письмо гласило: «Возлюбленный господин наш! Доводим до сведения вашей милости, что мы, собравшись вместе в Боцене, согласились просить вас, чтобы вы, ради чести и пользы вашей, а также и всей страны, вернулись к нам, ибо мы давно желаем видеть вас, как оно и следует: вы наш возлюбленный и законный государь. Также будет вам у нас больше цены и уважения и не напустят на вас порчи, как в Баварии, о чем доводилось слышать, да и страна ваша и люди ее будут избавлены от иноземного зла. У нас здесь, в горах, Бог милостив, все идет честно и ладно, как в счастливые времена при вашем батюшке; и в стране, и на ее границах – мир. Милостивый господин наш! Просим вас доверять нам, мы желаем вам добра. Верьте нам, мы готовы отдать за вас добро свое и кровь свою, а иным прочим не доверяйте!»

Фрауенберг отвез письмо в Мюнхен. Он явился в сопровождении пышной свиты, вручил письмо на торжественной аудиенции. Не рассчитывал, впрочем, на успех, был уверен, что придется прибегнуть к другим способам.

За столом принц Фридрих рассказал, что его дорогой герцог и любезный кузен Мейнгард получил из провинции Тироль весьма курьезный документ, который он перед благородными рыцарями еще не огласил. Письмо было прочитано. Сначала присутствующие ухмылялись, затем стали прыскать со смеху. Сотрясались от все более громкого, неудержимого хохота. Улыбалась Агнесса, смеялись придворные дамы, гоготали, сгибаясь пополам, мужчины, блеяли лакеи, свистел Мейнгардов сурок Петер, визжали пажи.

– Уж эти тирольцы! – восклицали люди, задыхаясь от смеха.

– Да, таковы наши тирольцы! – сказал Фрауенберг, спокойный, розовый, жирный, и прищурил красноватые глаза.

– А вы тоже находите столь смешным письмо от ваших подданных, господин герцог? – спросил Фрауенберг. Хотя его миссия с передачей письма окончилась, он все же остался в Мюнхене и много бывал с Мейнгардом.

В присутствии этого толстяка с жабьей пастью и голым розовым лицом молодой герцог всегда испытывал неприятное чувство, его грубая игривость пугала юношу. Но уйти у него не хватало духу; этот грузный, смеющийся визгун импонировал ему; он говорил совсем иначе, чем все прочие, непочтительно, уверенно, называл вещи своими именами. Он внушал чувство какой-то особой, даже приятной беспомощности, желание подчиниться его воле. Полный неизменного, смешанного со страхом любопытства, ходил кроткий, толстоватый, глуповатый герцог вокруг альбиноса.

В сущности, письмо тирольцев отнюдь не показалось Мейнгарду смешным, напротив, оно было мило его слуху и его сердцу; и лишь потому, что остальные так оглушительно хохотали и нашли его глупым и наглым, смеялся и он. То, что этот Фрауенберг, этот взрослый, разумный человек, так серьезно относится к письму тирольцев, было для затравленного, обманутого герцога утешением и большой радостью. От этого доверчивого письма на него повеяло чем-то простым, спокойным. На несколько минут ему почудилось, что нет ни Мюнхена, ни утомительного рыцарского церемониала, ни Артурова Круга, ни Виттельсбаха. Как хорошо, должно быть, лежать на горном лугу среди тучных коров и ничего не слышать, кроме легкого ветерка и мягкого посапывания животных, щиплющих траву.

Перед ним стоял Фрауенберг, прищурясь. Мейнгарда потянуло подойти ближе.

– Как меня радует, – сказал он и поднял на него свои простодушные круглые глаза, – что вы не считаете письмо моих тирольцев глупым.

– Глупым? – горячо возразил Фрауенберг. – Там каждое слово на месте, каждая буква бьет в цель! Те, кто смеялся над ним, сами дураки! Ведь иначе я не подписался бы под ним. А я и сегодня, и в любую минуту готов опять подписаться под ним обеими руками!

Мейнгард сделал еще один неуверенный шаг к толстяку.

– Я так устал, так замаялся, – пожаловался он. – И Фридрих уже не смотрит на меня ласково, как прежде. Сначала я думал, что править очень легко. А теперь – один тянет туда, другой сюда, все хотят прибрать меня к рукам.

Альбинос положил ему на плечо свою толстую страшную руку, просипел:

– Эй, мальчуган, не поддавайся, мальчуган!

Мейнгард задрожал под рукой этого жирного человека, хотел выскользнуть из-под нее, но прильнул покрепче.

– У вас есть друзья, молодой герцог, – продолжал Фрауенберг, честно глядя ему в глаза, осклабясь.

На следующий день Фрауенберг сказал:

– Почему, собственно, вы остаетесь здесь, молодой герцог? Раз письмо ваших тирольцев вам пришлось по сердцу, так последуйте ему!

Они совершали прогулку верхом, было раннее утро, внизу, между многочисленными каменистыми островками, шумел Изар, зеленый и свежий, большой плот осторожно плыл под шум и крики сплавщиков. Лошади пошли медленнее, Мейнгард сидел на своем буланом вялый, толстый, поникший.

– Этого же нельзя, – сказал он, – я же не могу этого сделать.

– Почему не можете? – настаивал Фрауенберг. Он подъехал совсем близко, как ребенку, приподнял ему подбородок. – Кто хозяин – вы или герцог Стефан?

– Да, кто здесь хозяин, – повторил Мейнгард, но в его голосе звучал не задор, а унылая задумчивость. Все его доверие к альбиносу исчезло, ему было грустно оттого, что внизу, кипя, несется Изар, он боялся Фрауенберга, чуть не попросил в тот же день Фридриха, чтобы тот отослал его.

На следующее утро альбинос и не заикался о своем предложении покинуть Баварию. Он лежал с Мейнгардом в траве под созревающими плодами. Пел свою песенку о семи радостях, с отеческим добродушием сочно комментировал ее. Подобное мировоззрение было молодому герцогу очень по душе, он гладил своего сурка, благодушествовал. Фрауенберг потянулся, похрустел суставами, зевнул, богатырски захрапел. Да, спать – это лучшее. Странно привлеченный, но все же с потемневшими испуганными глазами, созерцал Мейнгард беспечно храпевшего толстяка.

Агнесса сказала:

– Вы очень задержались в Мюнхене, господин Фрауенберг. Вы же занимаете в Тироле такие важные должности. Разве вы там не нужны?

Фрауенберг осклабился, так ощупал ее своими красноватыми глазами, что она учащенно задышала, просипел:

– Я, разумеется, здесь только ради вас, графиня Агнесса.

Они встретились, он лежал на ее диване, стояла гнетущая жара, воздух в комнате был сперт и необыкновенно душен. Она гладила его одутловатую розовую кожу.

– Что же, – улыбнулась она, – разве я не избрала благую честь? По-моему, я себя неплохо обеспечила.

Он осклабился:

– Увидим, курочка, увидим.

Она называет это обеспечением, подумал Фрауенберг. Вот он действительно себя обеспечил. Если ему удастся увезти мальчишку в Тироль, он будет держать в руках мать через сына, а сына через мать. В сущности, фактический регент Тироля он. Да, да, каким хочешь будь уродом, а чего только не добьешься, если иметь хоть каплю смекалки, да при деловитости, да при удаче.

Все с той же спокойной, ободряющей фамильярностью продолжал он подзадоривать юношу. Соблазнял, поддразнивал, подгонял. Властно забирал его в свои короткие красные руки. В Тироль! Пора Мейнгарду в Тироль, пора показаться своему графству. Значит, бегство? – нерешительно мямлил Мейнгард. Ах, бросьте! Какое бегство! Не нужно только поднимать много шума вокруг этой поездки. Однажды они просто отправятся в путь: Мейнгард, он, двое-трое слуг. Без особых разговоров. В Тироле и Баварии и без того слишком много болтают. Это осложняет самые простые вещи. В конце недели принц Фридрих укатит в Ингольштадт к отцу. Тогда выедут и они. В другую сторону, на юг, в Тироль. Пусть сурок Петер снова увидит родные горы.

– Мой сын приезжает, Шенна! – сказала Маргарита, и ее темные выразительные глаза ожили.

Прибыл курьер от Фрауенберга с вестью, что он везет Мейнгарда.

– Как вы рады, госпожа герцогиня! – сказал длинный Шенна, наклонился, ласково посмотрел на нее серыми, очень старыми глазами. – Я уже не надеялся, что вы когда-нибудь еще будете так радоваться.

Маргарита не слушала.

– Я знаю, – сказала она, – он не одарен. В стране найдутся тысячи более одаренных. Но это мой сын. Он создан из земли нашей родины. Он одно с ее воздухом, ее горами. Поверьте мне, Шенна, этот увидит гномов.

Да, Маргарита снова подняла разодранное, спущенное знамя былой надежды. Всю свою волю, всю силу жизни вложила она в это ожидание сына. Неуклюжими, набеленными руками гладила портрет кроткого, толстого, глуповатого юноши.

Слуга впереди, слуга позади – так ехали быстрой рысью Мейнгард и Фрауенберг на юг. Шел дождь, ухабистая дорога местами вела через густой лес, местами надолго исчезала в топи. Нелегко было в темную мокрую ночь держаться верного направления; при таком дожде о факелах нечего было и думать.

Рыцари были без доспехов. От влажного платья шел пар, кожаные колеты издавали резкий запах. Ехали молча; порой, когда они проезжали через ночное селение, лаяла собака.

В деревне Ленгрис сделали привал. Через несколько часов Фрауенберг заторопился дальше. Но Мейнгард чувствовал усталость и уныние, не столько от долгого пути, сколько от пережитых волнений. Самая трудная часть дороги еще впереди; ибо всего разумнее было, минуя людные местности, пробираться в Тироль через дикий Рис. Итак, следуя желанию Мейнгарда, Фрауенберг решил заночевать на постоялом дворе деревни Ленгрис.

Фрауенберг и Мейнгард улеглись в темной узкой комнате на сенниках. Каморка была низкая, печь дымила, а не грела, в воздухе стояла вонь, через оконное отверстие в комнату хлестали дождь и ветер. Фрауенберг громко храпел; в углу что-то грызла крыса. У Мейнгарда все тело ныло от усталости, но он лежал без сна, кожа чесалась, веки жгло. Он чувствовал себя несчастным, замученным, вдруг перестал понимать, зачем едет в Тироль; охотнее всего возвратился бы он в Мюнхен. Мейнгард боялся встречи с матерью, она такая толстая, уродливая, властная. Он покосился на альбиноса, тот лежал грузной грудой, спокойно спал, сопел, храпел. Мейнгард боялся его, но Фрауенберг – единственный, кто способен помочь. Он нерешительно глотнул выдохшегося пива из грубой кружки, стоявшей возле него, стал следить за мухой, которая ползала по лицу Фрауенберга: но она, очевидно, тому не мешала. В конце концов юноша тихонько позвал:

– Господин фон Фрауенберг!

Альбинос сразу же проснулся, проскрипел своим бесцеремонным голосом:

– Что такое?

– Ничего, – виновато сказал юноша. – Только жутко мне… Я не могу спать.

– В таком случае едем дальше, – решил Фрауенберг и сразу вскочил.

– Нет, нет, – просил Мейнгард. – Мне только хочется немного поговорить с вами. Я тогда, наверно, успокоюсь.

– Глупый мальчишка, – проворчал Фрауенберг.

– Что мой отец больше любил, Тироль или Баварию? – спросил Мейнгард.

Фрауенберг сощурился.

– Сначала, вероятно, Тироль, а потом Баварию, – сказал он.

– А потом он умер? – спросил молодой герцог.

– Да, – ответил Фрауенберг, – потом он умер.

Когда Мейнгард, проспав несколько часов тяжелым сном, очнулся, оказалось, что сурок Петер исчез. Молодой герцог и слуги принялись искать. Фрауенберг ворчал на задержку. В конце концов зверька нашли мертвого в соломе, на которой спал Фрауенберг: вероятно, сурок ускользнул от хозяина, а Фрауенберг своей тяжестью придавил его. Мейнгард горестно уставился на него. Он совершенно пал духом. Его словно парализовала бессильная гнетущая печаль. С тупым, беззащитным ужасом смотрел он, как альбинос взял у него из рук трупик смешного зверька, которого Мейнгард так любил, поднял за задние лапки, насвистывая, зашвырнул в угол.

– А теперь на коней! – бросил он.

Они поехали дальше вверх по реке. Долина все сужалась, становилась извилистее; едва заметная узкая дорога изгибалась вслед за бесконечными поворотами бурной зеленовато-белой реки. Кругом густой лес, мокнущие деревья. Внизу – пенная, мутно-зеленая, разорванная бесчисленными каменистыми островками, шумливая и быстрая поверхность реки, между верхушками елей – печальное, грязно-серое небо. Отвесные скалы подступали иногда так близко, что лошади пугались, и лишь с большим трудом удавалось их заставить идти дальше.

Затем дорога разделилась, они погрузились в густой, бесконечный бор. Ехали вдоль многошумной, бурливой реки, которая, все более сужаясь, упорно пробиралась через темный лес. Кругом царила тишина, беспредельное одиночество. Лил дождь, неустанно, безнадежно, даже свист Фрауенберга в этом мокром сером унынии утратил свою бодрость, стал затихать, смолк.

Наконец долину реки, по которой они до сих пор ехали, перерезал высокий горный хребет. Они очутились в подобии амфитеатра, образованного полукругом из гигантских беспредельно-нагих беловато-коричневых скалистых стен. За ними был Тироль. В этой горной долине они заночевали. Фрауенберг и слуги кое-как устроились под открытым небом. Крошечная полуразвалившаяся хижина, на которую они наткнулись, была предоставлена герцогу в виде убежища от дождя.

И вот, скрючившись, в этой хижине полусидел-полулежал юноша Мейнгард, герцог Баварский, маркграф Бранденбургский, пфальцграф Рейнский, граф Тирольский. Он подсматривал, прислушивался, не видят ли его, спят ли остальные. Когда он решил, что наконец один, он перестал сдерживаться. Ему было страшно, он чувствовал себя разбитым, беспредельно несчастным. Медленно выкатывались слезы из его простодушных круглых глаз, текли по толстым глупым щекам. Он плакал оттого, что Фрауенберг придавил его сурка Петера, он плакал оттого, что так высоки скалистые стены, через которые завтра ему предстоит перебираться.

Агнесса была поражена той искусной и дерзкой простотой, с какой Фрауенберг похитил герцога. Он импонировал ей; ну и ловкач, ничего не скажешь. С неохотой, без всякой надежды на успех приняла она меры, чтобы помешать осуществлению его плана. Лучше было бы предоставить все Фридриху; но тот в Ингольштадте. Она сама вынуждена организовать погоню.

Она разослала к границам гонцов, небольшие вооруженные отряды. Надо было действовать незаметно, не привлекая внимания; нельзя показывать, что герцога силой не пускают в его графство Тироль.

Когда они оставили позади маленький охотничий домик в Карвенделе, Фрауенберг решил, что они уже вне опасности. Но за несколько часов до удобного перевала к Аахенскому озеру им повстречался обоз торговца лесом, скупавшего его в этой местности и как-то высеченного плетьми за то, что он не согласился на сделку, которую ему хотел насильно навязать альбинос. Сначала Фрауенберг вознамерился напасть на лесоторговца и отделаться от него; но один из шести слуг, сопровождавших транспорт, мог пробиться, и тогда герцог оказался бы в еще большей опасности. Поэтому Фрауенберг решил лесоторговца не трогать и, невзирая на предостережения знавших дорогу слуг, попытаться вместо легкого Плумзерского перевала преодолеть трудный и необычный путь через Ламзенский перевал, на Швац или Фрейндсберг.

Оставили лошадей почти у самой скалистой стены, свернули в боковую долину. Ручей, прорывший эту долину, тек по отлогому руслу, часто совсем исчезал, уходил под землю. Знавший дорогу слуга шел впереди. Они встретили ивовые заросли, торфяное болото. Дождь все продолжался. Вдруг долина неожиданно расширилась. Они увидели необычный для этой местности клен. Несколько. Целую рощу. Неподвижно стояли под дождем могучие старые клены. Лишь смутно виднелись сквозь их листву и завесу дождя гигантские белые скалистые стены, беспощадно замыкавшие долину, и они были так высоки, что сквозь ветки деревьев нельзя было даже рассмотреть их вершин. Ни ветерка, только слышно было, как дождь тихо и равномерно стекает с листьев старых суровых мертвенно-серых деревьев.

Мейнгард был не в силах идти дальше. Под непрерывно льющимся дождем устроили привал, взялись за припасы. Мейнгард не мог есть. Ему было страшно оттого, что не видно верха скалистых стен. Никогда не подняться ему на такую высоту, не перебраться на ту сторону; они были заперты в этой долине, под этими жуткими, похожими на трупы деревьями, точно на краю света.

Стали подниматься. Вначале подъем был нетруден. Шли медленно, следуя извилинам небольшого горного ручья. Слуги – впереди, отыскивая наиболее удобную тропу. Мейнгарду уже приходилось делать трудные переходы, но сейчас он был точно парализован. Ноги стали как чурбаны, он потел от слабости, дышал с трудом. Он скользил по мокрым камням, Фрауенберг поддерживал его, но юноша вздрагивал при каждом прикосновении. Чем выше всползали они, тем презрительнее, насмешливее вперялась в него скалистая стена, тем казалась выше, непреодолимее.

Отцветшие альпийские розы, ползучий кустарник, снег. Слуги ровным шагом шли впереди. Неуверенно, скользя, задыхаясь, приостанавливаясь, следовал за ними герцог. Вдруг один из слуг замедлил шаг, насторожился, взглянул на Фрауенберга. Тот уже услышал, но его голое лицо не дрогнуло. Видно, лесоторговец все же поднял тревогу.

– Люди или пасущееся стадо, – сказал он равнодушно.

Заторопился вперед. Ускорили шаг и слуги.

Мейнгард надеялся на отдых. Он рассердился, что об этом и не думают. Затем он впал в какое-то тупое забытье, предоставил толстяку волочить его дальше. Достаточно было на миг остановиться, чтобы передохнуть, как тотчас охватывал леденящий холод. Снег становился глубже, молодой герцог при каждом шаге неловко проваливался.

Фрауенберг обдумывал положение с режущей ясностью. Не будь снега, его все-таки удалось бы перетащить. Но так – с этим нюней невозможно перебраться через перевал. Кроме того, Мейнгард начинал упираться. Он становился все тяжелее, все ленивее.

Слуги ушли далеко вперед. Фрауенберг остановился.

– Что, молодой герцог, устали? – просипел он.

Мейнгард, совсем обессиленный, опустился в снег, задыхаясь. Фрауенберг насвистывал свою песенку. Его мысль напряженно работала. Значит, не выгорело. С этим он уже примирился. А что дальше? Снова отдать Мейнгарда Виттельсбахам, а те, после неудачного побега, заберут его в руки еще крепче? Хорошо было бы через Мейнгарда влиять на герцогиню. Но это не выгорело. Тогда лучше иметь дело с одной Губастой, а для навязчивого контроля Виттельсбахов исчезнет раз и навсегда всякий предлог.

Он все еще продолжал насвистывать. Глотнул вина из своей фляжки. Протянул и Мейнгарду.

– Нужно скорее идти дальше, молодой герцог, – сказал он. Подал ему руку, помогая подняться.

– Я не могу, – жаловался Мейнгард, с трудом вставая, – да и не хочу, – добавил он упрямо.

– Так? – осклабился Фрауенберг. – Что ж, нет так нет, мальчик. – Он просипел это так же добродушно, как и всегда; но что-то в его голосе заставило Мейнгарда поднять глаза. Альбинос уже нисколько не щурился, он посмотрел зорко, пристально – сначала вслед слугам, ушедшим далеко вперед, затем на юношу. Простодушные круглые глаза Мейнгарда остекленели от ужаса, его горло издало только легкий хрипящий звук. Короткими, толстыми детскими руками вцепился он в ветки альпийской розы, зарылся ногами в снег. Фрауенберг, спокойно осклабясь, сказал: – Ну-ка, отправляйся, молодой герцог! – медленно оторвал красными мясистыми руками оцепеневшие пальцы юноши от скалы, поднял его, занес над пропастью, просипел: – До свиданьица, мальчик! – разжал руки. Тело несколько раз ударилось о скалы, упало неглубоко, осталось лежать.

Фрауенберг резким повелительным свистом созвал слуг, безмолвно показал вниз. Они спустились, тело было сильно изуродовано, в жирном мягком затылке зияли две раны. Стали ждать преследователей. Это были два офицера и несколько слуг. Фрауенберг заявил, что они с молодым герцогом хотели наловить сурков, и герцог сорвался. Грузно стоял он перед офицерами в своем резко пахнущем колете, щурил красноватые глаза. Мокрый снег падал хлопьями на труп. Поднялся небольшой холодный ветер. Все сняли шлемы, стояли молча в снегу вокруг изувеченного тела.

По залам и переходам замка Тироль, пошатываясь, брела женщина, бормотала, выла, падала, снова вставала, снова брела. Слишком крупная бесформенная нижняя челюсть отвисла, волосы свалялись – отвратительного цвета тусклой меди, местами желтовато-седые. Простыня, какое-то подобие ночной сорочки, развевалась вокруг коренастого разбухшего тела, вокруг вялых больших грудей, волочилась по полу. Слуги приняли эту воющую, спотыкающуюся, бормочущую женщину за пьяную, не сразу узнали герцогиню.

Нарочный с вестью о смерти прибыл рано утром. Маргарита получила ее в постели. Она встала, не слишком поспешно прошла мимо растерянных, перепуганных горничных и пажей, завыв, глядя словно ослепшим взором, волоча за собой простыню.

Шенна привел ее обратно. И вот она сидела в своей спальне, вперяясь в пространство, перебирая обрывки каких-то мыслей.

Сколько на ее пути мертвецов! Голова Крэтиена де Лаферт, яд, безвкусный, безуханный, от которого умер маркграф, ее дочери с большими черными лопнувшими чумными бубонами, еврей Мендель Гирш в молитвенном плаще, улыбающийся мальчик Альдригетто, Мейнгард. Это оттого, что она так безобразна, вот за ней и ходит смерть, вот и смотрят на нее из всех углов пустые костяные черепа.

Она сидела неподвижно. Наступил полдень. Наступил вечер. Иссохшая фрейлина фон Ротенбург спросила, не пожелает ли она обедать, не пожелает ли одеться. Она же была неподвижна. Сколько на ее пути мертвецов. Оттого, что она так безобразна.

Тем временем Фрауенберг сопровождал тело Мейнгарда через Миттенвальд в Тироль. Он ухмылялся. Таким образом он хоть набьет руку по части перевозки своих мертвых сюзеренов.

Подавленная, встретила страна своего государя. На торжественном съезде просила она его приехать. И он приехал – вот так. Под дождем и снегом стояли люди вдоль дороги, по которой, покачиваясь, следовал поезд. Звон колоколов, духовенство в облачении, рыцари, судьи, чиновники, все с обнаженными головами. А мимо них плыл гроб, вверх по склону горы Цирль, вниз, в Инсбрук, вверх, на Бреннер, вниз через Яуфенский перевал, Пассейер. Народ, крестясь и глядя вслед поезду, медленно перебирал в голове тяжелые, унылые думы. То был последний граф Тирольский. Не повезло стране с этой Маульташ. Первого мужа прогнала, второй умер загадочной смертью, умер и сын, так и не увидев родины. К тому же войны, бунты, наводнения, пожары, чума. Нет, плохо жилось Тиролю при герцогине Маульташ.

У ворот замка герцогиня, оцепенев, поджидала поезд. Резко оттеняло черное платье белила, которыми было покрыто ее лицо. И вот она шла через двор замка, рядом с носилками, одна. Падал снег. За гробом, в доспехах, грузной тушей шагал Фрауенберг.

В Мюнхене весть о смерти Мейнгарда всех поразила. Здесь никто не верил в несчастный случай, вопрос был только в том, действовал ли Фрауенберг по собственному почину или выполняя поручение герцогини; однако никто не отважился высказать вслух это подозрение. Только жадный до сенсаций флорентинский историк Джованни Виллани, соперник честного Иоанна Виктрингского, оказавшийся в это время в Мюнхене для каких-то архивных изысканий, утверждал, что насильственное устранение молодого герцога – факт. Он тщательно перечислял, по степени их убедительности, все причины, которые могли и должны были повести к подобному злодеянию, написал об этом в своей хронике элегантную, красноречивую главу и читал ее всем, кому было не лень слушать.

Стефан, Фридрих, Агнесса были в ярости и смятении. Мысль о столь простой, цинично-грубой развязке и в голову никому не приходила. Впервые с тех пор, как Агнесса и Фридрих встретились, напали они друг на друга. Он должен был отправить Фрауенберга обратно. Он не имел права покидать Мюнхен, пока тот был здесь, говорила Агнесса. А он говорил, что она должна была получше смотреть за Мейнгардом; достаточно уехать на один день, как все идет вверх дном, ни на кого положиться нельзя. С несчастным видом стоял между ними герцог Стефан. Он предчувствовал это, судьба неблагосклонна к нему, не дано ему снова возвеличить в христианском мире род Виттельсбахов. Когда они устали спорить, они решили пока сосредоточить все свое внимание на том, чтобы сохранить Баварию; оголить границы и продвинуться в Тироль – для этого они не имели достаточной военной силы. Напротив, пусть Агнесса едет в Тироль и там позондирует почву.

С очень скромной свитой прибыла она в замок Тироль. Маргарита в тот же день приняла ее. Агнесса сидела перед ней розовая, гладкая, молодая, белокурая, в очень скромном черном платье; герцогиня была ярко набелена, руки и бесформенная шея блистали драгоценными каменьями, она была разряжена в атлас и парчу. Очень любезно со стороны Агнессы, сказала она несколько сухо и церемонно, что та не побоялась трудностей зимнего путешествия и приехала отдать последний долг ее сыну. Агнесса ответила, обратив на герцогиню ласковый и простодушный взгляд, что это ее долг, после всех милостей, оказанных ей тирольским домом. К тому же она была особенно близка с умершим. У нее нет слов, чтобы выразить герцогине, как она была убита, получив ужасную весть. Маргарита, бесцеремонно уставившись на нее белым, широким, властным, накрашенным, словно маска, лицом, спросила, хочет ли она видеть герцога. Агнесса, несколько неуверенно, ибо боялась покойников, согласилась. Обе женщины направились в часовню, тяжело тащились парчовые складки одной, другая шла легко, закинув голову. Молодой герцог лежал на роскошном катафалке, густо клубился ладан, рыцари в серебряных доспехах несли караул. Герцогиня кивнула, тяжелую крышку приподняли, под ней белело его миролюбивое толстое лицо, изувеченное и искаженное. Труп уже тронулся – несмотря на бальзамы и ароматические травы, из-под блестящего металла исходило зловоние. Агнесса покачнулась, побледнела. Маргарита увела ее.

Когда обе дамы снова сидели у камина, Маргарита сказала небрежным тоном:

– Теперь наш последний разговор потерял свой смысл, графиня Агнесса. Мой сын опять у меня, не в Мюнхене.

Агнесса, сбитая с толку легкостью тона своей собеседницы и не зная, куда та клонит, ничего не ответила; смотрела на нее, выжидая.

А герцогиня продолжала все с той же пугающей светской легкостью:

– Вы вышли замуж за Крэтиена де Лаферт, и он умер. Вы хотели подчинить Баварии мои любимые города – они чуть не погибли. Вы сошлись с маркграфом, он тоже умер. Вы сделались поверенной моего сына, и вот он тоже мертв. Не считаете ли вы, что после всего этого явиться ко мне сюда, пожалуй, слишком смело? – Все это она говорила как бы вскользь, улыбаясь безобразным, по-обезьяньи выпяченным ртом, ее накрашенное лицо, напоминавшее лицо трупа, было искажено напускной приветливостью, она даже слегка наклонилась и, чего еще никогда не делала, с коварной ласковостью положила руку на локоть Агнессы. Та сидела бледная, оцепенев.

– Я не знаю, чего вы хотите, – пролепетала она.

– Очень мило с вашей стороны, – продолжала Маргарита, – что вы сами приехали. Иначе мне пришлось бы пригласить вас; уж поверьте, мое приглашение было бы таким, что вы бы приехали.

– Я отказываюсь вас понимать, – сказала побелевшими губами Агнесса.

– Да, – вдруг прервала разговор Маргарита и поднялась. – До похорон герцога – вы моя гостья. Придется уж потерпеть, приготовления потребуют времени.

– Я, собственно, хотела до похорон пожить в Тауферсе, – проговорила Агнесса; она совсем оробела и увяла, ее голос срывался.

– Ни в коем случае! – горячо запротестовала герцогиня. – Вы останетесь здесь. Разве вы и ваши близкие уже много раз не гостили в Тироле? И не вздумайте уехать, – заключила она, провожая Агнессу до двери. – Путешествие могло бы оказаться слишком неприятным.

Слуга проводил Агнессу в ее комнату. Вооруженная охрана у дверей взяла на караул, когда графиня переступила порог.

Маргарита, оставшись одна, забегала по комнате, ее шаг был какой-то окрыленный – он напоминал неуклюжий танец.

Как жаль, что та просто отдалась ей в руки. Было бы хорошо и сладостно сначала с трудом заманить ее сюда, долго месить тесто, прежде чем съесть пирог. Но уж таковы они, эти гладколицые. Красивы и глупы.

Маргарита вышла на воздух одна. Она бродила по засыпанным снегом виноградникам, лазила по уступам. Села в снег. Погрузила руки в мягкий, холодный снег, сжимала его в комья, роняла, снова сжимала.

Унизить ее, растоптать, растерзать, раздавить, расплющить, чтобы ничего не осталось, кроме презренного комочка падали! Упиться ее страхом, ее тоской, ее страданьем, пока красота Агнессы не будет повержена, как повержен сын герцогини, смердящий там, в часовне.

Когда некоторое время спустя иссохшая фрейлина фон Ротенбург пошла разыскивать свою госпожу, она услышала то, чего не слышала уже много лет. Герцогиня пела. Своим низким, теплым, выразительным голосом она пела. Сидя в снегу – пела, и песня широко и полнозвучно лилась из ее безобразного горла.

Герцогиня прежде всего вызвала к себе фон Шенна. Уточнила. Падение Мейнгарда со скалы, безусловно, произошло по вине графини фон Флавон-Тауферс. Она не согласна замять это преступление. Собирается, наоборот, покарать за него с примерной строгостью. Шенна, глубоко встревоженный, стал настойчиво отговаривать ее. Ведь народ столь же искренне, сколь и незаслуженно любит Агнессу. Посягать на нее опасно. Можно урезать ее владения, власть, влияние, но решиться на большее противоречило бы государственному разуму.

Маргарита раздраженно, нервно возразила, что отлично знает, насколько сама непопулярна. Хуже ведь не будет. Значит, она ничем не рискует.

– Нет, рискуете! – с необычной для него резкостью возразил Шенна. Она всем рискует. Рискует вызвать восстание, которое будет на руку Виттельсбахам.

Маргарита вскипела, потом заявила: ни за что не желает она больше делить власть и правление с этой особой. Лучше отречься от престола. Она смотрела перед собой воспаленным взглядом, не доступная никаким разумным доводам. Шенна взволнованно ходил по комнате большими неровными шагами. Если она все-таки настаивает, посоветовал он через минуту, досадливо и смешно наморщившись, тогда пусть, во имя Божье, хоть созовет верховный суд. Только пусть, ради Господа, ничего не предпринимает против Агнессы без законного суда.

Она вызвала к себе Фрауенберга и несколько наиболее влиятельных аристократов. С ужасающей ясностью сразу поняла: все они против нее, все на стороне Агнессы. Но за немногими исключениями, все готовы продать свое настоящее мнение. Они отнеслись к обвинению, выдвинутому Маргаритой против Агнессы, как к прихоти. Хорошо, они согласны поддержать эту прихоть, но считают, что Маргарита должна щедро оплатить их готовность.

Все требовали, все вымогали. У Маргариты сжималось сердце, она стискивала зубы. Они стояли перед ней, ее верноподданные, снедаемые патриотическими сомнениями. А под этим таилась усмешка: не заплатишь – не получишь.

Бароны сговорились, уравняли свои притязания. Фрауенберг передал герцогине их общие требования. Они были ничем не прикрыты, бесстыдны. Пусть Маргарита образует новый кабинет министров. При условии, чтобы в него вошли Фрауенберг, Шенна, Берхтольд фон Гуфидаун, господин фон Мач, ландесгауптман и комтур Тевтонского ордена Эгон фон Тюбинген, Генрих фон Кальтурн-Ротенбург, Диппольд Гэль, Ганс фон Фрейндсберг. Эти господа, которые соглашались быть судьями в процессе графини фон Флавон, хотели затем взять в свои руки всю юридическую и административную власть в стране. Маргарита должна была дать обязательство без их согласия не совершать никаких правительственных действий, не назначать и не смещать чиновников, ни с какими иноземными государями не заключать соглашений и союзов. Не имела она также права сменять министров: если ввиду смерти или почему-либо член кабинета выбывал, то заменить его могла не герцогиня, а кабинет.

Маргарита сидела одна над документом с требованиями баронов. Она хмурила лоб так сильно, что краска отваливалась кусками. Подписать вот это значило пожертвовать городами, швырнуть страну наглым баронам, чтобы они вонзили в нее жадные клыки, отгрызли себе по жирному куску. Подписать все это значило: дать Тиролю распасться на ряд мелких дворянских вотчин, постыдно погубить дело, в которое ее предки и она сама вот уже столетие вкладывали деньги, нервы, жизнь.

Вдруг перед ее мысленным взором возникло маленькое бородатое создание, которое ей однажды предстало среди скал возле замка Маульташ. Оно усиленно кланялось, серьезно смотрело на нее древними глазами, говорило.

Усилием воли отогнала она гнома. Погибай, страна, погибайте, города! Согнись, выя! Смирись перед дерзостью вассалов! Так должно быть. Счеты должны быть сведены между той и ею. Бессмысленно теперь уклоняться от требований баронов и щадить ту. Она все равно будет разрушать и дальше дело Маргариты, подтачивать его, губить. Красавица – это червь, грызущий страну, все зло – от ее наглой, похотливой красоты. С ней нужно покончить, ее надо уничтожить, убрать со света, стереть с лица земли. Страна в горах не обретет покоя, пока эта женщина жива.

Обнажая свое сердце перед Богом, она могла с чистой совестью сказать: да, бывали часы, дни, недели, когда в ней не жило ни одной мелкой, тщеславной мысли, только чистая глубокая воля к тому, чтобы склониться перед судьбой, следовать до конца своему долгу. Но та, тщеславная, пустая, вновь и вновь играючи разбивала все, стоившее Маргарите таких трудов, унижений, жертв, та, не имеющая и представления о муках и тягостях созидания. Разве это справедливо? Разве справедливо, чтобы пустое, глупое, дурное, пошлое только потому, что оно прикрыто гладкой личиной, всем распоряжалось, все собой заполняло, не оставляя ни уголка для вдохновения, для выстраданной мудрости? Этого Бог желать не мог. Это нужно низвергнуть. С какой-то блаженной мучительной судорогой она чувствовала, что судьбы их с красавицей нераздельны, что она обречена довести все до конца. Нельзя ни откладывать, ни прятаться, ни прикрываться маской, нельзя пугаться огромной ставки, искать компромиссов. Это надо довести до конца.

Пришел Фрауенберг за ответом. Ее рука неуклюже лежала на документе, содержавшем требования баронов. Она подняла глаза, взглянула на Фрауенберга, сказала спокойно, не повышая голоса:

– Мерзавцы! Вымогатели!

Фрауенберг ответил равнодушно, игриво:

– Да, герцогиня Маульташ, дешево мы не берем!

Она подписала.

Агнесса, оставшись одна, села, охваченная страшной слабостью. Боже милостивый, что она натворила? Сама с любезной улыбкой отдалась в руки врагу. Где у нее голова была? Пусть смерть Мейнгарда – удар и испытание для Безобразной, но это еще больший удар для нее самой, Агнессы. После устранения Мейнгарда и своего смелого, неожиданного отказа от Баварии герцогиня осталась победительницей. Агнесса теперь не понимала, как могла она при таком положении сама побежать в дом своей противницы и увенчать ее победу?

Она сидела совсем одна, одинокая и потерянная. В комнате было едва натоплено, Агнесса зябла. Действительно ли это холод? В нее заползало чувство, до сих пор ею не изведанное, оно сжимало горло, не давало дышать. Всегда была она дерзка и самоуверенна, всегда чувствовала себя хозяйкой положения, командовала мужчинами, как ей заблагорассудится. Теперь она совершенно беспомощна, эта женщина может сделать с ней все, что захочет. Страх и холод томили ее. Ее глубокие голубые глаза уже не блестели обычной смелостью, они погасли и остекленели, ее гибкая спина сгорбилась, кожа на белых руках съежилась, гладкое лицо покрылось сетью мелких, сухих, застывших морщинок.

Так просидела она до вечера. Но вечером принесли свет, разожгли в камине огонь, поставили на стол кушанья. Она попыталась взять себя в руки, поела, согрелась, ожила. Пустяки! Ясно, что это и было целью Безобразной – унизить ее, запугать, заставить пресмыкаться. Маргарита, конечно, не отважится ни на что серьезное. Разве вся страна не за Агнессу? Сама-то Маргарита уродина, вот и хочет, чтобы Агнесса оказалась трусихой. Нет, она и не подумает доставить герцогине это удовольствие. Она выпрямилась, взгляд стал снова небрежным и дерзким, как всегда. Она поела с аппетитом, потребовала второй порции, шутила с лакеями. Спала крепко, спокойно, долго.

Когда на другой день к ней явился Фрауенберг, он нашел ее в отличном расположении духа, она лакомилась конфетами, наигрывала на лютне фривольный куплет. Она принялась издеваться над старомодной обстановкой комнаты. Фрауенберг осклабился: конечно, так модно и комфортабельно, как она, Безобразная не умеет устраиваться. Он погладил ее, прищурившись, заявил отеческим тоном, что ведь он же предупреждал, чтобы она не связывалась с этими молокососами, что это кончится плохо. Она спросила непринужденно, уж не с поручением ли он от Безобразной. Но ее ведь не запугаешь. Что, собственно, они затевают? Сколько это еще будет тянуться? Альбинос просипел, что ее, вероятно, будет судить верховный суд. Агнесса заявила: пусть поторопятся, в этом замке Тироль такая скука. Она просит также, чтобы прислали ее горничную и портниху, она хочет предстать на суде в соответствующем платье. Он ответил, что все ее приказания будут исполнены. Оставшись одна, Агнесса снова принялась за конфеты, стала бренчать на лютне.

Заседание верховного и тайного судилища, которое должно было вынести приговор Агнессе, герцогиня постаралась обставить с торжественной пышностью. Три покоя, прилегавшие к залу суда, охранялись вооруженной стражей, чтобы обеспечить тайну. Девять членов суда сидели молча, в темных одеждах, на самой Маргарите пышно блистали знаки ее власти.

Агнесса была в простом светло-алом платье, подходившем скорее для приема или небольшого празднества. Держалась небрежно, уверенно. Она была убеждена, что Безобразная не осмелится покуситься на нее и торжественная пышность суда имеет целью только запугать ее. Все это делается лишь затем, чтобы ее, красавицу, унизить перед уродом. Нет, она отнюдь не намерена доставить им это удовольствие.

Домовый священник при замке Тироль, исполнявший обязанности секретаря, зачитал обвинительный акт. Графиня фон Флавон-Тауферс искони стремилась оказывать на Мейнгарда губительное и вредное для страны влияние. Когда молодой герцог вознамерился вернуться в Тироль и таким образом от нее ускользнул – доброе же его согласие с подданными грозило разрушить все ее планы, – она попыталась завладеть им силой, в результате чего молодой герцог и погиб.

Агнесса сказала, что ее удивляет, как столь могущественные и мудрые господа могут так враждебно истолковывать самые простые и ясные факты. Да, она жила в доброй и сердечной дружбе с молодым государем, ей дарил свою дружбу и доверие еще его отец. Иногда она, в меру своего ничтожного женского разума, давала тот или иной совет, по чистой совести, как верноподданная и добрая христианка, государю и его землям на пользу и процветание. Когда герцог Мейнгард уехал в Тироль, а герцог Стефан нежданно возвестил о своем прибытии в Мюнхен, она послала нарочных с письмом вслед Мейнгарду, советуя ему при данных обстоятельствах возвратиться в Мюнхен. К несчастью, ее нарочные уже не застали герцога в живых. Все это совершенно бесспорно и ясно. Она – великая грешница, закончила Агнесса, улыбаясь; но в ее отношении к герцогу Мейнгарду, по ее скромному женскому разумению, не было ни одного слова, ни одного легчайшего помысла, в которых она не могла бы безбоязненно признаться людям и Богу.

Она давала показания сидя, небрежно, своим обычным резким и безапелляционным тоном. Молодая, гладколицая, ясная, доверчиво сидела она в скромном светло-алом платье перед сумрачными, одетыми в черное судьями.

Маргарита сказала, что еще в Мюнхене предложила графине фон Флавон не вмешиваться в тирольские дела; но графиня осталась при своем. Агнесса возразила, что, видно, госпожа герцогиня тогда не так поняла ее. Священник замка Тироль зачел данные под присягой показания посланных графиней офицеров о том, что они от нее самой получили приказание доставить герцога в Мюнхен силой. Все посмотрели на Фрауенберга, который мог, конечно, подтвердить это показание. Он безучастно смотрел перед собой. Агнесса заявила, что показания офицеров, если они действительно давали их, чистейшая клевета. Фрауенберг осклабился.

Герцогиня сидела неподвижно, очень напряженная, черное парчовое платье стояло вокруг нее не сгибаясь, золотом сверкали знаки герцогского достоинства. Среди молчания неожиданно, ни на кого не глядя, Маргарита вдруг открыла рот, заговорила: ровным голосом выложила все, беспощадно, голо, без всяких прикрас. Где бы она ни трудилась для страны – в горах, на Эче и на Инне, от итальянских озер и до Изара, – всюду попадалась ей на пути эта графиня фон Флавон и всюду мешала ей. Герцогиня говорила медленно, не повышая голоса. Она говорила о городах, о своих мероприятиях и о том, как графиня фон Флавон им противодействовала. Она говорила о своей борьбе за улучшение финансов и о том, как эта графиня фон Флавон снова призвала в горы итальянского банкира мессере Артезе, которого Маргарита прогнала. Она говорила о тирольской автономии и о том, как эта графиня фон Флавон всякий раз старалась посадить Тиролю на шею баварца, кровопийцу. Говорила об Артуровом Круге, об Ингольштадте и Ландсгуте. Медленно выходили из ее безобразного широкого рта простые, трезвые слова. Они падали равномерно, монотонно, словно тяжелый песок, они струились неудержимо, засыпали элегантную лучезарную Агнессу так, что та наконец стала казаться поблекшей, жалкой, потухшей. Когда герцогиня кончила, воцарилась тишина, слышно было, как потрескивают в камине поленья, судьи сидели мрачные, серые, ссутулясь.

Агнесса заявила, что никогда не стремилась влиять на дела. Если ее спрашивали, она отвечала, и то нехотя, что никому не навязывала своих советов. Она почувствовала, что ее слова не попадают в цель и никого не могут убедить. И вдруг она встала перед ними – веселая, свободная, легкая, гордая, обвела взором мужчин, одного, другого, сказала: если за ней и есть грех, то один – тот, что она существует на свете. Но такой уж ее создал Бог. Пока жизнь в ней не погаснет, она не может помешать людям смотреть ей вслед, восхищаться ею.

Все взглянули на нее, даже быстрое перо священника перестало скользить по бумаге. Усталыми серыми глазами обвел ее Шенна с головы до ног, напряженно уставился в ее голубые глаза тощий, справедливый Эгон фон Тюбинген, сопел и вздыхал честный, добродушный Берхтольд фон Гуфидаун, щурил красноватые глаза Фрауенберг. Эти ее слова – Агнесса почувствовала – не пропали даром. Она извлекла из себя какую-то часть своего существа, подняла ее обеими руками, протянула мужчинам, гордясь ею перед лицом своего врага. Нате! Смотрите! Вот какая я! Она наслаждалась произведенным впечатлением, облегченно дышала, наслаждалась.

Но тут она заметила, что и Безобразная на нее смотрит: голубые глаза красавицы погрузились в карие глаза уродины. И Агнесса увидела, что Маргарита улыбается. Да, белое накрашенное лицо герцогини прорезала легкая улыбка, и улыбка эта не была притворной, она была искренней. Тут Агнесса поняла, что та приняла меры, что ее победа заранее отравлена, что она погибла. Она вдруг начала дрожать, ее лицо померкло, ноги подкосились, ей пришлось сесть.

В комнату приговоренной без предупреждения внезапно вошла герцогиня. Агнесса выслушала приговор с большой выдержкой, легко, непринужденно. Оставшись одна, она снова повторяла себе, что Безобразная не осмелится идти дальше. Но когда она вспомнила легкую, загадочную улыбку Маргариты, от желудка вверх снова пополз тот тоскливый холодок, которого она никогда раньше не испытывала. При появлении герцогини она решительно взяла себя в руки, вежливо поднялась, не слишком поспешно предложила ей сесть.

Маргарита сказала:

– Вы намекали, графиня, на то, что между мной и вами есть что-то, кроме законной строгости государыни к подданной, которая не покоряется и вредит своей стране. Поймите же, что я ничем иным, кроме государыни, быть не могу, ибо во мне говорит оскорбленная страна, мои чувства – это чувства страны. – Она сказала это уверенно, с большой убежденностью, свысока.

Агнесса слушала внимательно, вежливо. Она не понимала, чего та хочет. Поняла только одно: «А! Ей что-то нужно от меня. Ей хочется откровенного разговора со мной. Хочется оправдаться. Как слабы ее позиции! Она чувствует, что побеждена, и пытается надуть меня. Только бы не попасться в ловушку. Говорить „нет“. Что бы она ни обещала, говорить „нет“».

Маргарита видела, что та не понимает. Она попыталась подойти с другой стороны. Устало, чуть нетерпеливым и все же примирительным тоном она сказала:

– Вы одерживали победы, графиня. Вполне признаю. Наслаждайтесь ими и впредь. Мое честолюбие и мои интересы устремлены на совсем иное, постарайтесь мне поверить. Я хочу иметь гарантию, что вы впредь Тиролю вредить не будете. Признайтесь при свидетелях и удостоверьте своей подписью, что ваша деятельность была во вред моей стране. Поклянитесь на Евангелии, что вы отныне будете воздерживаться от всякой политической деятельности. Тогда я отменю смертный приговор. Ваши лены вернутся в мою казну. Вы получите свободу и покинете Тироль.

Так вот она, ловушка. Агнесса про себя издевалась над Маргаритой. Никогда не осмелится она убить меня. И считает меня такой дурой, что я еще буду потакать ее трусости.

Она сказала:

– Такого документа я не могу подписать. Я существую, я живу на свете – вот вся моя политическая деятельность. Заставьте меня клясться в чем хотите. Но вы ничего не можете поделать, да и я тоже, если мужчина, когда он смотрит на меня, поступает по-моему, а не по-вашему. – Она мерила Маргариту взглядом с головы до ног, не отводила взоров, ее голубые глаза скользили по ней презрительно и насмешливо. Они насмехались над безобразным, по-обезьяньи выпяченным ртом, дряблыми щеками, свисающим складками чудовищным подбородком, над всем ее неуклюжим кряжистым телом. Они проникали сквозь краску, насмешливо ощупывали сухую, бородавчатую, шелушащуюся кожу.

Герцогиня, оскорбленная сильнее, чем когда-либо, с трудом подавила поднявшуюся в ней беспредельную горечь. Она сказала, и ее насмешка прозвучала неискренне:

– Предоставьте уж мне, графиня, судить о том, нужно мне вас уничтожить или нет. Кажется, вы переоцениваете себя. С меня достаточно, если вы подпишете заявление.

Как вяло и бессильно прозвучал ее ответ! Она сама это почувствовала. Радостно, с упоением почувствовала это и Агнесса. Теперь она уверилась, что никогда та не решится привести приговор в исполнение. В чем-нибудь с ней согласиться? В чем-нибудь ей уступить? Да что она, дура, что ли?

– Мне искренне жаль, что я не могу исполнить ваше желание, – сказала она, смакуя лицемерные интонации слащавого, дерзкого сожаления.

Герцогиня поднялась. Ее решение было твердо: уничтожить эту особу! Страна требует этого. Бог хочет. Сжить ее со свету. Пусть исчезнет с лица земли. Воздух отравлен, земля горит под ногами, пока та дышит, пока та ходит по земле. Тяжело дотащилась до дверей, словно больное, раненое, безобразное и грустное животное. Легкой поступью, вежливо проводила ее Агнесса.

Министры настойчиво просили Маргариту, чтобы она помиловала графиню. После процесса та не осмелится интриговать против Тироля. Пока внутренние дела Тироля в таком беспорядке, герцогине ни в коем случае не следует предпринимать что-нибудь решительное против Агнессы. Министры озаботились также, чтобы ни малейший слух обо всей истории – об аресте графини, процессе, приговоре – не разнесся по стране.

Шенна доказывал Маргарите, что никогда народ не поверит, будто Агнесса способна совершить дурное, что, посягнув на графиню, она вызовет только взрыв бешеной фанатической ненависти к себе. Ни приговор, ни заключение кабинета не в силах помешать толкам об убийстве, о безвинно пролитой крови. Каждая туча, каждая гроза, каждый падеж скота будут истолкованы как кара Господня, ниспосланная за вину герцогини. Настойчиво глядя на нее умными серыми глазами, упрашивал он, заклинал не торопиться, отложить все по крайней мере до похорон Мейнгарда.

Она спокойно ответила:

– Нельзя, Шенна. Счеты должны быть сведены, Шенна.

Фрауенберг сидел один и пил. Была ночь. В углу храпел слуга. Он пихнул его ногой, приказал помешать поленья в очаге. Дал ему вина. Насвистывал, тихонько напевал. Обдумывал. Логика! Логика! Настоит герцогиня на своем, будет Агнесса обвинена в государственной измене или казнена, тогда не избежать восстания, и еще большой вопрос, удастся ли баронам при данных обстоятельствах удержать власть. Не исполнить желание Губастой, так она, с ее упрямством, то и дело будет к нему возвращаться, никогда не даст спокойно насладиться достигнутым. Как же быть? Логика! Логика! Он думал. Пил. Думал. Просиял. Осклабился. Дал слуге вина. Что-то просипел. Заснул.

На другой день пошел к Агнессе. Нашел ее очень оживленной, довольной его приходом. Она сказала, что не может теперь жаловаться на скуку. Гостей у нее хоть отбавляй. Сегодня он, вчера Безобразная. Да, соврал он – Маргарита, конечно, ничего ему не сказала, – он уже слышал, дамы отлично поладили. Она посмотрела на него с легким недоверием. Он сощурился, начал издеваться над Маргаритой. Он принес с собой сладкой настойки. Она выпила. Она лежала на диване, белая стройная шея вздрагивала от смеха. Он ухаживал за ней. Она была очень весела, в приподнятом настроении. Принесенная им настойка была действительно какая-то особенная. Агнесса быстро пьянела. А он ее перехитрил, этот Фрауенберг, из-под носа выкрал Мейнгарда. Что ж, она на него не в обиде. Он настоящий мужчина, единственный, который ей импонировал.

Она лежала на диване, приятно ослабевшая.

Какие низкие комнаты в этом замке Тироль! Потолок опускается. Все ниже. Подопри же потолок, Конрад! Ведь так задохнуться можно. Потолок уже душит ее. Она неудержимо хохочет. Или это предсмертный хрип?

Фрауенберг смотрел на нее, прищурясь, ждал. Следил за ней с вниманием знатока. Кивнул, увидев, как она перекатилась на бок, затем снова на спину, как она смеялась, ловила ртом воздух, хрипела; потом лицо ее исказилось, она замахала руками, боком съехала с дивана.

Не спеша он позвал ее горничных. Известил остальных членов кабинета о том, что спор с герцогиней о помиловании графини фон Флавон потерял смысл, так как графиня, вероятно в связи с перенесенными волнениями, только что скончалась от удара.

Маргарита, узнав о смерти Агнессы, почувствовала глухую, расслабляющую пустоту. До того она вся была полна одной мыслью: Агнесса. Теперь все это исчезло, осталась только пустая оболочка.

Медленно, из всех уголков сознания собирала она силы, стараясь опомниться. Разве не должна она была чувствовать себя свободно, легко, окрыленно, радостно, раз погубительница ее страны умерла и ничем уже не угрожает стране? Ничуть не бывало: все больше росла в ней глухая, бессмысленная ярость. Она хотела видеть врага поверженным. Побежденная, торжественно ведомая на смерть, должна была Агнесса признать: «Я жалкое, ничтожное, отверженное создание, а ты – государыня, высокая, недосягаемая, Богом избранная». Не смерть ее была важна – было важно именно это признание. А теперь Маргариту нагло и издевательски обокрали, обманули, лишив ненависти, мести, победы, – ненавистный враг похищен, достиг того берега, который недоступен для Маргариты. И вот она нагло, грубо, беззастенчиво обманута, а та улетела прочь, легкая, улыбающаяся, непобедимая.

Маргарита неистовствовала. Для чего теперь все ее жертвы? Для чего она швырнула хищным баронам свою страну, загубила дело своих предков и свое, постыдно покорилась жадности и глупости? А та ускользнула, насмешливая, улыбающаяся.

Она осыпала Фрауенберга непристойной бранью. Толстяк стоял перед ней, расставив ноги, спокойный, бесстрастный. Об его голое розовое лицо проклятия разбивались, как водяные брызги.

Она созвала совет министров. Обычно столь владевшая своим голосом, герцогиня теперь, едва сдерживаясь, потребовала хрипло, отрывисто, заикаясь, чтобы немедленно были обнародованы материалы процесса и приговор и чтобы умершая была зарыта как собака. Если не сделать этого, в ее внезапной смерти обвинят герцогиню. Министры единодушно, решительно воспротивились. Большинство из них, как и вся страна, считали ее виновницей загадочной неожиданности смерти Агнессы. Они были искренне возмущены кощунственным, безбожным требованием герцогини изобразить убийство из-за угла ненавистной соперницы как справедливый патриотический акт. Теперь, задним числом, они даже сочли собственные вымогательства морально вполне оправданными: ясно, что мало любых гарантий, когда имеешь дело с такой неистовой и преступной женщиной. Вообще же они испытывали большое облегчение оттого, что конфликт разрешился столь неожиданно, и были отнюдь не склонны допускать какие-либо новые осложнения. Визгливо, отчетливо, беспощадно резюмировал Фрауенберг их мнение: «Чего, собственно, желает госпожа герцогиня? Бог сам взялся наказать преступницу. Теперь погубительница мертва, устранена с дороги. Ведь большего герцогиня и не желала, не могла желать. Ненавидеть и за гробом – это не по-христиански. И народ нельзя винить, если он теперь взбунтуется». А фон Мач добавил: да, конечно, в народе позволяют себе отзываться о герцогине непочтительно. По его сведениям, в некоторых местах в связи со смертью графини произошли беспорядки. Но так как они, министры, все как один стоят за герцогиню, то такие бунты легко будет усмирить. Уже многих бунтарей схватили, их подвергнут публичному наказанию плетьми, тогда остальные попридержат язык. Если же опозорить умершую, то возмущение станет всеобщим, и он тогда ни за что не ручается. С трудом подбирая слова, изложил свою точку зрения честный Гуфидаун, который после долгой внутренней борьбы наконец решил, что герцогиня неповинна в смерти Агнессы. Преступница умерла. Какой ценой, более дорогой, чем жизнь, можно перед земными судьями заплатить за свою вину? Порочить память умершей – недостойно такой благородной и возвышенной женщины, как герцогиня. Он смущенно сел: он выступал редко. Все выразили свое одобрение.

Герцогиня посмотрела на Шенна. Тот нервно скреб костлявыми пальцами стол, молчал.

Маргарита упорствовала. Лихорадочно, сбивчиво бормотала она, что не отступится, этого требует ее престиж, она настаивает.

Но министры не сдавались. Они ссылались на соглашение, они наконец показали зубы, заявили, что никогда не дадут согласия на поругание покойницы. Маргарита кричала о бунте, неповиновении. Министры возразили, что спокойно принимают этот упрек. Их совесть говорит им, что это неповиновение – в интересах страны и самой герцогини; и они уверены, что их защита покойницы будет одобрена всем христианским миром. Маргарите пришлось покориться.

Она кипела бессильным гневом. О, эти министры, эти негодяи, трусы! Как они рады, что не нужно приводить в исполнение приговор! Как бесстыдно они надули ее! Выторговали у нее страну, а потом с недостойными увертками уклоняются от выполнения договора. Мерзавцы! Жулики! Вымогатели! Ей пришло в голову обратиться с просьбой о помощи за границу. Но Виттельсбахи – присяжные защитники Агнессы, а Габсбург слишком умен, чтобы выступлением против умершей заранее подорвать свою популярность.

Она сделала отчаянную беспомощную попытку победить покойницу. В последнюю минуту она назначала похороны Мейнгарда на тот же час, что и похороны Агнессы. Кто поедет в Тауферс хоронить Агнессу, тот не может быть на похоронах герцога. Настойчиво, исступленно призывала она страну сделать выбор между нею и покойницей.

Молча, упрямо глядя перед собой, сидела она, одичавшая в замке Тироль, ждала, кто придет к ней, кто к Агнессе. В глубине души она знала так же хорошо, как и все, что Агнесса своей смертью одержала над ней победу и уже недостижима ни для какой силы и ни для какой хитрости.

Члены кабинета обсуждали, кто из них будет на похоронах молодого герцога, кто поедет в Тауферс. Предоставили каждому и решать самому, и нести ответственность за решение. Большинство намеревалось отправиться на похороны графини фон Флавон. Ведь их руки неповинны в ее крови. Отчего же этого не показать? Фрауенберг, Эгон фон Тюбинген и честный, неторопливый Гуфидаун решили остаться в замке Тироль.

Поздно сидел в тот вечер Якоб фон Шенна. Но он не читал развернутый свиток. Он ходил по комнате своим неровным, негибким шагом. Сначала он намеревался сказаться больным и не быть ни в Тауферсе, ни в замке. Политическая сторона дела не трогала его, мнения и чувства черни не интересовали, он был слишком нечестолюбив, чтобы считаться с ними. Но вражда между этими женщинами издавна его волновала, еще глубже задевала она его теперь, когда борьба шла между живой и мертвой. Маргарита потребовала от него помощи; впервые он отказал ей. Он не хочет быть втянутым в эту борьбу, не хочет становиться на чью-либо сторону. Не хочет.

Однако, может быть, он единственный, кто прозревает подоплеку этой борьбы. Маргарита, государыня, права. Агнесса была вредна, счастье для Тироля, что она умерла. Но кто готовился нанести удар – Маргарита-государыня или Маргарита-женщина? Пришлось ли Агнессе умереть оттого, что она приносила вред стране, или оттого, что была красива? Трудно решить. Верно только одно: Агнесса была самой красивой женщиной от По до Дуная. Он – уже стареющий человек. Может быть, поэтому он колеблется.

Все же он не хочет распускаться, не хочет признать себя старым. Нехорошо поступила герцогиня. Пусть он принял ее ужасный рот, ее отвислые щеки, все ее горькое безобразие. Но ее ненависти к умершей он не принимает. Простое честное чувство восстает против этого. Надо стать на сторону красоты. Он поедет в Тауферс.

Из Пустерталя через Бруннек словно поток лился в долину Тауферс. Никогда не видели эти горы столько людей. С трудом пробирались они сквозь глубокий снег, протоптали целую дорогу. Ночевали на морозе под ясным звездным небом. Скоро здесь вырос целый палаточный городок. Надвигались все новые тысячи, женщины, дети – трудности и опасности зимы не пугали их. В снежном воздухе звучали проклятия Маргарите, ведьме, меченой. Гнусно, предательски убила эта дьяволица кроткую, милую Агнессу. Вот она лежит в тауферской часовне чисто ангел Божий; восковая, красивая, как святая в церкви. Бесконечной вереницей проходили мимо нее люди самого разного положения, возраста, облика – бароны, крестьяне, горожане, но все благоговейно-взволнованные, сострадающие, все полные яростного, непримиримого негодования против герцогини.

А между тем в часовне замка одиноко лежал Мейнгард, последний граф Тирольский. При нем остались только офицеры и дворцовые служащие, которые обязаны были остаться.

Едва роняя слова, в ледяной замкнутости проходила Маргарита среди их шепота, стараясь не видеть пустых мест, отдавала, словно из-под ледяной коры, последние распоряжения. Разве господина фон Шенна нет? Нет, он до сих пор не приехал. После полудня: все еще нет? Нет, господина фон Шенна не было. Она послала нарочного в замок Шенна. Господин фон Шенна уехал. В Тауферс.

Шенна тоже…

Резкий запах разложения, исходивший от тела Мейнгарда, неудержимо просачивался сквозь благовония и курения. В часовне люди задыхались от него, несшие караул офицеры вынуждены были каждый час сменяться.

В третьем часу пополуночи Маргарита отправилась в часовню. Молча села подле своего разлагающегося сына – запах разложения не мог изгнать ее отсюда. Караул сменился, второй раз, третий, а она все еще сидела рядом с покойником, не шевелилась.

Значит, Шенна тоже…

Она стала призывать врага, умершую, призывала ее повелительно. Та явилась. Маргарита препиралась с ней. Та улыбалась, молчала. Герцогиня поставила ей на вид все, в чем та нагрешила – бессмысленно, тщеславно, дерзко играя своей ничтожной, гладкой, бесстыдно-сладострастной красотой. Здесь, в этой часовне, где лежали останки графов Тирольских, некогда подчинивших себе и спаявших воедино могущественную, богатую, славную страну в горах, ставила она той на вид все, что та разрушила, погубила, опозорила. А та скользила взад и вперед, легкая, недостижимая, тление отступало перед ней, она улыбалась, скользила, молчала.

Шенна тоже…

Та победила. Права была Маргарита, но победила та. Маргарита ее уничтожила, а она победила. Была уничтожена, мертва, но победила. Все ушли к ней. Шенна тоже…

Затем на другой день заклубился ладан, запели погребальные хоры, гроб опустился, и каменные плиты, тяжело сомкнувшись, закрыли склеп. Но церемония не рождала внутреннего отклика. Песнопенья не расцветали в сердцах, торжественные жесты оставались холодными, немногочисленные свидетели погребения стояли неподвижно, смущенно, зябли.

В полотняном городе возле Тауферса шел великий поминальный пир. Люди грелись у высоких костров, жарили и варили на них. Резкие границы между сословиями стерлись. И крестьяне, которым обычно употребление рыбы и дичи было строжайше запрещено законом, ели их вместо репы и кислой капусты. Городские жители угощали их колбасой и жареной свининой. На бодрящем морозце люди с грустной растроганностью предались неудержимому разгулу тризны, жранью и пьянству. Блаженно захмелев, поминали с преувеличенным восторгом ангелоподобную красоту, кротость, доброту покойной графини фон Флавон; посылали злобные проклятия Губастой, чертовой ведьме, убийце. И мертвая Агнесса осталась жить в представлении народа, окруженная праздничным хмелем уже навеки недоступного благоухающего жареного мяса и обильного вина.

Одиноко справляла Маргарита пышные поминки в замке Тироль. Сидела в негнущемся платье, накрашенная, одна, под знаменами, военными значками, штандартами, за столом с парадными блюдами, сверкающим золотом и драгоценными каменьями. Ухмыляющийся Фрауенберг, Гуфидаун и Эгон фон Тюбинген брали у пажей и поваров кушанья, торжественно несли их к столу. Маргарита сидела прямо, неподвижно. Блюда подавались чудовищно обильные, их уносили нетронутыми. Так справляла она поминки в течение трех часов.

Секретарю Фрауенберга, тихому, смиренному клирику, пришлось немало поработать. Министры с откровенным бесстыдством воспользовались выжатым из герцогини договором, принялись делить между собой страну. Так и сыпались дарственные грамоты, высочайшие милости, привилегии. Правление баварского Артурова Круга было верхом скромности по сравнению с грандиозным грабежом, узаконенным кабинетом герцогини…

Фрауенберг, осклабясь, загреб себе наследство, оставшееся после Агнессы, к тому же замок и поместье Пергин и замок Пенеде, восточнее Ривы; Генрих фон Кальтерн-Ротенбург – крепость Каньо на горе Нонсберг и деревню того же имени; Ганс фон Фрейндсберг – крепость и поместье Штрасберг под Штерцингом. Все, что могли, захватили и братья фон Мач. Они потребовали себе Наудерс, город и округ Глурнс, пробство Эйерс, замок Юфаль в устье Шнальской долины.

Берхтольд фон Гуфидаун и комтур Тевтонского ордена Эгон фон Тюбинген неодобрительно смотрели на это и, презрев насмешливые улыбки остальных по случаю такой наивности, не замарали рук грабежом.

Шенна огорченно качал головой, видя жадность своих сотоварищей. В конце концов сказал себе: лучше я, чем другой. Грустя, он ловко захватил судебный округ Зарнтгейн, кстати загреб поместье Рейнек, затем еще крепость и округ Эппан и, вконец расстроенный столь великой слабостью и жадностью, еще Лугано, возле Кавалезе.

Маргарита, застывшая и молчаливая, подписывала все, что ей давали. За тридцать дней она раздарила и заложила добрую половину своей страны.

Через высоты Кримлер-Тауерн, невзирая на отчаянный январский мороз, перебирались пятеро мужчин. Они проваливались в снежные ямы, вылезали из них, ранили лицо и руки о лед и камни. Из ущелий, с обманчивых снежных полей стократно, беззвучно на каждого дышала смерть. Два медведя издали следовали за ними, временами подкрадывались, принюхивались. Так пробивались путники вперед три дня, пока наконец возле деревни Преттау не набрели на первое человеческое жилье.

То были Рудольф – герцог Австрийский, господин фон Раппах – его гофмейстер, господин фон Лассберг – его камерарий и двое слуг.

Габсбург, находившийся в это время в Штейермарке, в Юденбурге, получил с нарочным депешу от своего канцлера, который был в Швабии у тирольской границы. Епископ Иоанн Гуркский доносил о тирольских делах и о неурядицах, возникших в связи со смертью Мейнгарда, и советовал герцогу, столь же настойчиво, как и почтительно, возможно скорее прибыть в Тироль.

Рудольф недолго думал. Виттельсбахи, вероятно, грызутся теперь из-за оставленного Мейнгардом баварского наследства, и им не до Тироля. Да, канцлер прав, главное – сейчас же, как можно скорее, минуя Баварию, кратчайшими путями добраться туда и явиться к Маргарите. Вернуться в Вену? Прихватить войска? Нет, прямиком из Юденбурга поехал он верхом в Радштадт, в Пинцгау, потом, не слушая никаких уговоров сейчас, зимой, отказаться от перехода через Тауерн, решительно пустился в путь, рискуя жизнью, перебрался через перевал, спустился в Преттау, в Аренталь. В Тауферсе, никем не узнанный, смешался с потоком расходившейся после похорон толпы. Услышал о новом министерстве, о его неслыханных полномочиях и грабежах, добрался до Бруннека. Двадцатого января, на четырнадцатый день единоличного правления Маргариты, появился в Боцене.

И вот он здесь. Страна, его страна, за обладание которой и он, и его отец боролись десятилетиями, эта страна теперь в руках обнаглевших баронов, со дня на день разрывающих ее на все более мелкие куски. Он был совсем один; все его войско состояло из двух офицеров и двух солдат. Правда, уезжая из Австрии, он отдал приказ стянуть войска к тирольской границе. Но пока эти мероприятия осуществятся, страна в горах может быть уже поделена. Он хорошо понимал, в каком опасном положении находится. Вполне возможно, что разнузданные, одичавшие бароны не отступят и перед его священной особой, захватят его в свои руки – хотя, конечно, очень ненадолго, – попытаются выжать из него всевозможные гарантии и обещания. Но, как всегда, он не мог ждать. Он горел желанием выполнить свою миссию, был полон веры в самого себя. Все зависит от того, как он лично поведет себя.

Фрауенберг приказал доложить о себе герцогу. Явился как представитель министерства. Стоял перед герцогом насторожившись, выжидая. Тот был очень холоден, сдержан, Фрауенберг стал зондировать почву. Прищурившись, доверчиво посмотрел на герцога, сказал игриво: кабинет готов признать завещание Маргариты в пользу Габсбургов, при условии, что Рудольф гарантирует министрам по крайней мере на двенадцать лет неприкосновенность их прав и привилегий.

Рудольф смотрел на стоявшего перед ним дородного, грузного человека, он был ему очень противен. А тот лукаво подмигнул с видом заговорщика, словно один продувной торгаш другому при заключении выгодной и не очень чистой сделки. Габсбург высокомерно ответил. В Тироле, очевидно, царят странные нравы и понятия. В габсбургских землях ни один человек, дорожащий своей головой, вероятно, не осмелился бы делать своему государю подобные предложения. Насколько ему известно, германские государи отвечают только перед Богом и перед императором, а Габсбург, на основании особых привилегий его дома, не ответствен даже перед ним. Фрауенберг спокойно смотрел на него, ожидая, когда за этим общим введением теоретического характера последуют и частные, практические выводы. Герцог холодно закончил, что готов проверить, насколько привилегии баронов основаны на праве. Альбинос разинул свой жабий рот, просипел нагло, уверенно, весело: ну тогда они, вероятно, столкуются. Он надеется, что при проверке герцог проявит великодушие. Ведь и в Тироле всегда царило великодушие и никогда не подвергались сомнению найденные столь поздно и при столь необычайных обстоятельствах доказательства особых привилегий Габсбургского дома.

Но тут произошло нечто странное. Медленно, спокойно поднял молодой герцог узкую, крепкую, костлявую руку. Смугловатой оборотной стороной ладони ударил по жирному, голому, розовому лицу собеседника два раза, справа и слева.

Фрауенберг стоял неподвижно. Его побитое лицо не выражало никакой обиды, только безмерное изумление. Красноватые глаза без ресниц смотрели не отрываясь на герцога, на его низкий, угловатый, энергичный лоб, орлиный нос, отвисшую нижнюю губу, на выступающий подбородок. Альбинос заморгал, заморгал сильнее, вздернул, словно извиняясь, плечи, поклонился, вышел.

Рудольф, оставшись один, глубоко вздохнул, улыбнулся, развел руками, рассмеялся.

Фрауенберг сказал себе: «Его можно было бы устранить. Но это не сойдет так гладко, как в те разы, и потом, он, наверно, принял меры и за ним стоят другие. Умнее с ним не связываться. Жалко, конечно, что теперь уже не похозяйничаешь. Но когда у малого эдакий затылок и эдакий подбородок!.. Что ж, добра я накопил и так немало. Кто бы поверил, что я сделаю такую карьеру? Теперь только бы побольше удержать. К чему эта вечная жадность? Я не осёл. Когда риск слишком велик, я знаю меру. Во всяком случае – жаль. Но при таком орлином носе…»

Он принялся насвистывать свою любимую песенку, шумно зевнул, похрустел суставами, заснул.

Молодой, твердый, подтянутый, но не без почтительности, стоял герцог перед Маргаритой. Приветствовал оцепеневшую, замкнувшуюся женщину, выразил ей и словесно соболезнование по поводу ее утраты. Затем вежливо, однако решительно перешел к делу. При всех дворах славится она как правительница твердая и мудрая. Тем удивительнее, что за немногие дни ее единоличной власти дела в стране пошли так неудачно. Горе, которое причинила ей смерть сына, столь скоро последовавшего за отцом, вероятно, помешало ей использовать свои богатые дарования. Однако сейчас стране в горах нужна больше, чем когда-либо, твердая рука. На границе грозит Бавария, ломбардцы, в случае нападения Виттельсбахов, тоже не будут сидеть сложа руки, внутри страны правит одна лишь алчность баронов. Он предлагает Маргарите взвесить, не сочтет ли она за благо то доверие, которым было продиктовано ее завещание в пользу Австрийского дома, осуществить уже сейчас и уступить ему управление Тиролем.

Недвижно сидела старая грузная женщина перед молодым герцогом. Широкий выпяченный рот не дрогнул, массивные изукрашенные руки лежали словно мертвые на тяжелой черной парче ее платья.

Рудольф устремил на нее жесткие и ясные серые глаза, подождал, заговорил снова. Он не хочет соблазнять ее туманными обещаниями. До сих пор правление Габсбургов всегда было справедливым, твердым, решительным. Тироль не будет иметь никаких преимуществ перед другими габсбургскими землями; но за одно герцог ручается – как государь государыне, – ее страной будут управлять так же: твердо, справедливо, толково. Что касается лично ее, то ее жизнь будет более богатой и блестящей, чем при баронах.

Маргарита все еще молчала, смотрела перед собой пустым затравленным взглядом. Рудольф закончил: он не торопит ее. Пусть она решит этот вопрос наедине с собой и с Богом. Он просит ее только о доверии к нему и пусть обдумает его слова без предвзятости.

Маргарита сказала хриплым голосом:

– Обдумывать нечего. Я вам доверяю. Я вполне признаю правильность ваших мыслей.

Она встала, спокойным, странно безжизненным движением вывернула набеленные руки ладонями наружу, опустила их, словно уронив. Все выронила она: Тироль, ее города, творение ее предков, Альберта, Мейнгарда – сильного, неистового, творение Генриха и ее творение. Теперь она осталась нищей и голой.

Рудольф отнюдь не имел склонности ни к сентиментальности, ни тем более к патетике; но и он был странно и глубоко растроган, когда Безобразная стояла вот так перед ним, все утратив, смирившись, устав от величия и рока. Он опустился на одно колено, заявил, что считает эту страну леном, полученным от нее, что всегда будет только ее правителем.

Во все концы мчались курьеры с письмами и приказами герцогини. В них Маргарита объявляла, что в силу особых обстоятельств, а также слабости, присущей ее полу, она не в состоянии править своей страной так, как того требует благо государства, не может надлежащим образом защитить и его жителей, и себя. Поэтому, следуя совету своих министров и представителей народа, передоверяет она свои достойные и благородные графства Тироль и Герц, а также земли и местности по Эчу, долину Инна с замком Тироль и с ними вместе все замки, монастыри, города, долины, горы, лены, хутора, фогтства, округи, налоги, сборы, подати, угодья, рощи, луга, виноградники, пашни, озера, текучие воды, рыбные пруды, заповедники – словом, все свое отцовское наследие – своим любезным двоюродным братьям и ближайшим родственникам, герцогам Австрийским. И она торжественно повелевает всем своим прелатам, аббатам и всему духовенству, а также бургграфам, фогтам и всем чиновникам в Тироле и других ее странах и всему населению принести присягу ныне и навеки герцогам Австрийским как своим законным правителям и государям.

И вскоре все без сопротивления принесли требуемую присягу верности и покорности. Третьего февраля присягал Боцен, пятого – Меран, девятого – Штерцинг, десятого – Инсбрук. Однако не все бароны покорились столь благоразумно, как Фрауенберг. Они попытались оказать довольно безуспешное сопротивление, завели сношения с Виттельсбахами, пытались поднять Север против Габсбургов. Когда Рудольф прибыл в Галль, чтобы принять присягу города, дело дошло до открытого восстания, жизнь самого герцога оказалась в опасности. Но галльские жители дали наемникам баронов отпор, город Инсбрук послал Габсбургу помощь, выяснилось, что города решили во что бы то ни стало поддержать его против своевластия баронов и стакнувшихся с баварскими чиновниками аристократов. Несколько дней спустя Рудольф мог с гордостью сообщить своему другу, венецианскому дожу Лоренцо Чельси: «Мирным путем, без особого сопротивления, удалось нам вступить во владение горной страной, обещанное нам наследие отца нашего. Лица благородного звания и смерды присягнули нам и признали своим государем. Все дороги и переходы из Германии в Италию находятся, милостию Божиею, в наших руках».

Маргарита с щепетильной добросовестностью занялась кропотливой и сложной передачей управления. Она допускала к себе только самых необходимых посетителей, говорила с ними только о деле. Собралась затем со своей иссохшей фрейлиной фон Ротенбург и двумя лакеями незаметно покинуть страну. Но Рудольф не хотел допустить, чтобы она отбыла бесшумно, без всякой торжественности. Он отдал приказ, чтобы отъезжающей государыне были оказаны все высшие почести. До границ ее владений ее провожали бароны, до городских ворот – духовенство и светские власти. Однако запряженные лошадьми носилки герцогини оставались закрытыми, лишь смутно можно было разглядеть между занавесками ее словно окаменевшую фигуру, проплывавшую мимо. С любопытством и страхом вглядывался народ, ничего не видел. Вот она уезжает, больная, отверженная, эта погубительница, ведьма, убийца, сладострастница, ненасытная, безобразная, губастая. Ей вслед полетели нелепые жестокие причудливые легенды. Не раздается ли в ее замках зловещий лязг и дребезг забытого оружия? Не постукивают ли в казематах и темницах кости убитых ею? Люди избегали мест, где она любила бывать, – там нечисто. Детей пугали: не будете слушаться, вас заберет Губастая. Скот не хотел щипать пышную густую траву на горных пастбищах над замком Маульташ.

Когда она миновала Инсбрук и сидела в своих носилках, мрачно задумавшись, она услышала тонкий тихий голосок: «Счастливый путь, госпожа герцогиня». Она испуганно вздрогнула, спросила иссохшую фрейлину фон Ротенбург: «Кто тут?» Но та ничего не слышала. Маргарита раздвинула занавески. И она увидела два крошечных бородатых создания. Они семенили по краю дороги, смотрели на герцогиню древними серьезными глазами, стащив с себя грязновато-коричневые старомодные колпаки, почтительно кланялись много раз. Тогда Маргариту покинуло оцепенение, ее плечи опустились, толстая безобразная женщина тяжело поникла.

Она доехала до Химского округа у баварской границы. Здесь был выставлен почетный караул, салютовавший копьями. Склоненные знамена, музыка. Но занавески не открылись, носилки, покачиваясь, миновали границу, двинулись в сторону Баварии. Как только герцогиня скрылась из виду, пограничная стража, следуя приказу, спустила тяжелые красивые стяги графини Тирольской, неспешно позевывая, насвистывая, подняла вместо них новые, скромные, чистенькие флаги с красным габсбургским львом.

Медленно гребла сильная служанка в тяжелой, неуклюжей лодке, плывшей от островка Фрауенинзель по озеру Химзее. Был полдень, очень жаркий, озеро лежало неподвижно, белесое, широкое, тихое. Оба сидевших в лодке духовных отца – канцлер епископ Иоанн Гуркский и аббат Виктрингский, древний старец, – были в дурном расположении духа. Флорентинский составитель хроники Джованни Виллани, соперник аббата, распространял сенсационные слухи, будто Маргарита, герцогиня Баварская, маркграфиня Бранденбургская, графиня Тирольская, живет со времени своего отречения в ужасающей нужде – Габсбург будто бы заставляет ее голодать, терпеть всякие лишения. И вот эти господа ездили по поручению герцога Рудольфа во Фрауенхимзее, где теперь жила Маргарита, чтобы убедить ее поселиться в Вене или где она захочет и жить там с подобающим ей двором. Разве Габсбург не отдал ей богатейшие доходы четырех поместий – Гриса возле Боцена, Штейна на Риттене, Амраса, Санкт-Мартина около Цирля, доходы с крепостей Шрассберг, Пассейер, с города Штерцинга, к тому же еще годовую ренту в шестьсот фунтов веронским серебром? Таким образом, двор герцогини мог бы поспорить с двором любого германского государя. Но ни вежливые, разумные доводы епископа, ни латинские цитаты аббата и его примеры из истории не могли ее соблазнить.

– Она умерла для жизни, – жаловался епископ по-латыни. – Ей все равно, будет мир в Тироле или война. Я рассказываю ей о том, как ворвались Виттельсбахи, о свирепых грабежах в долине Инна. А она слушает, словно речь идет о погоде.

Озеро лежало неподвижно, белесо поблескивая, равномерно опускались весла. Древний старец молчал.

– При этом ее доходы накапливаются, – снова начал канцлер. – Ей аккуратно пересылают их, не пропадает ни один пфенниг. Золото копится в ее замках. Она должна быть несметно богата. Клянусь Геркулесом, – заключил он раздраженно, – этот итальянец – бессовестный клеветник и хулитель, бездарный пасквилянт!

Иссохшего старца обрадовала столь уничтожающая характеристика соперника.

– Справедливо выразилось твое преосвященство, – сказал он с трудом, шамкая. – Кто же сомневался в том, что он презренный, низкий болтун!

На берегу маленького островка, неряшливо одетая и густо набеленная, среди ползучих растений и очень пестрых полевых цветов, сидела герцогиня, глядя вслед лодке. Было совсем тихо, роились комары, сонным голосом кричала водяная птица. Горячий неподвижный воздух был насыщен запахом рыбы, сетей, водорослей. Лодка двигалась очень медленно, зашла за выступ другого острова, покрупнее, скрылась.

Из низенького желто-серого рыбачьего домика вышла иссохшая фрейлина, позвала герцогиню обедать. Маргарита встала, лениво потянулась, направилась к дому, тяжело волоча ноги. Рот был по-обезьяньи выпячен, огромные бесформенные щеки свисали мешками, белила уже не скрывали бородавок. Тихая, смиренная фрейлина распахнула перед ней корявую дверь. Навстречу вырвался чад жареной рыбы. Маргарита с удовольствием потянула носом, вошла в дом.