© И. Г. Безрукова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука_®

Комнатка эта была устроена по бабушкиному вкусу. У большой печи стояла скамья, вдоль стены – бабушкина кровать; рядышком с печкой, в ногах кровати, помещался расписной сундук, а у другой стены располагалась кроватка Барунки, которая ночевала у старушки. Посредине красовался липовый трехногий стол, а над ним свисала с потолка бумажная голубка – видимый образ Святого Духа. В углу у окошка стояла прялка; на пряслице была намотана кудель[5], из кудели торчало веретено; мотовило, служившее для наматывания пряжи, покачивалось на гвоздике. По стенам были развешаны картинки с изображениями святых; прямо над бабушкиной кроватью виднелось распятие, увитое цветами. Между рамами зеленели в горшках мускат и базилик, а на оконных откосах висели холщовые мешочки со всяческими кореньями, липовым и бузинным цветом, ромашкой и многим другим – это была бабушкина аптека. За дверью висела на крючке оловянная кропильница. В ящике маленького столика хранилось бабушкино шитье, томик божественных песнопений, молитвенник для особых случаев, моток запасных шнурков для прялки, «мелок волхвов», освященный в праздник Богоявления, и «громовая свеча», которую бабушка всегда зажигала во время грозы. На печке лежали кремень с кресалом и трут[6]. В комнатах огонь давно разжигали с помощью бутылочки с фосфором, но бабушка не хотела иметь с этой дьявольской штуковиной ничего общего. Правда, однажды она ею все-таки воспользовалась… и едва не задохнулась, да еще и прожгла фартук, который носила целых двадцать пять лет. С тех пор она к бутылочке не прикасалась. Старушка привыкла к кресалу, а тряпки для трута приносили ей внуки; они делали спички, окуная жгутики в серу. Детям это занятие очень нравилось, и они каждый день спрашивали бабушку, не нужны ли ей новые спички. Лишь удостоверившись, что ее зажигательное приспособление лежит на печке, бабушка могла со спокойным сердцем укладываться спать.

Но более всего в бабушкиной комнатке занимал малышей расписной сундук. Они любили разглядывать нарисованные на его красной крышке синие и зеленые розы с коричневыми листьями, голубые лилии и паривших над ними красно-желтых птичек; а еще детишки очень радовались, когда бабушка иногда его открывала. Да уж, там было на что посмотреть! Вся внутренняя часть крышки была обклеена картинками и листочками с молитвами – память о богомольях. А сколько всего интересного хранилось в маленьком ящичке! Семейные бумаги, письма от дочерей из Вены, холщовый мешочек, полный серебряных монет, которые взрослые дети слали бабушке в подарок и которые она не тратила, а только любовалась ими. И еще деревянная шкатулка с пятью низками гранатов и привешенной к ним серебряной монетой с изображениями императора Иосифа и Марии Терезии[7]. Отпирая шкатулку (она всегда это делала, когда внуки приступали к ней с просьбами), старушка говаривала:

– Вот, голубятки, эти бусы подарил мне к свадьбе ваш покойный дедушка, а этот талер я получила из рук самого императора Иосифа. Хороший был человек, благослови Господь его память!

А запирала она шкатулку со словами:

– Вот умру я, и все это будет вашим!

– Но, бабушка, как же так вышло, что император подарил вам талер? Расскажите! – попросила ее однажды Барунка.

– Напомните мне как-нибудь потом, и я с радостью расскажу, – ответила бабушка.

Еще в ящичке хранились двое освященных четок, ленты для чепцов… и какое-нибудь лакомство для детишек.

На самом дне сундука лежали бабушкино белье и одежда. Все эти юбки, фартуки, летние жакетики, корсажи и платки были аккуратнейшим образом сложены; сверху красовались два накрахмаленных чепца с пышными бантами на затылке. Детям ничего из этого трогать не дозволялось, но если бабушка была в хорошем расположении духа, то она сама по очереди вынимала одну вещь за другой, поясняя:

– Глядите, дети, эта юбка у меня уже пятьдесят лет, а эту кофту носила еще ваша прабабушка, а этот фартук – ровесник вашей матушки, и поглядите-ка – все как новое! А вы вот вечно одежду портите. Верно, оттого, что не знаете пока цену деньгам! К примеру сказать, эта шелковая блузка обошлась в сто золотых, хотя тогда за все платили ассигнациями…

И бабушка продолжала свой рассказ, а дети внимательно ее слушали и, казалось, все понимали.

Пани Прошекова очень хотела, чтобы бабушка сменила свой наряд на что-то более, как ей думалось, удобное, но бабушка не согласилась отказаться ни от единой тесемочки:

– Сам Господь меня, старуху, наказал бы, вздумай я за модой гоняться! Все эти ваши новинки не для моего дряхлого ума придуманы!

И пани Тереза смирилась и оставила свою мать в покое.

Очень скоро все в доме стало делаться по бабушкиному слову; каждый звал старушку «бабушкой»; и что бы она ни советовала и ни говорила, все было правильно и хорошо.

Бабушка рассказывала о светлых ангелах, обитающих наверху и зажигающих для людей звезды. Об ангелах-хранителях, которые оберегают ребятишек на земном пути, радуясь, когда те ведут себя хорошо, и печалясь, когда те не слушаются. Дети задирали головки к небу, где горели и переливались разными цветами тысячи и тысячи огней, маленьких и больших.

– А какая из этих звездочек моя? – спросил однажды вечером Ян.

– Это ведомо только Господу. Да ты сам подумай – разве можно отыскать ее среди миллионов других? – ответила бабушка.

– А чьи это звезды, что блестят ярче всех? – поинтересовалась в свою очередь Барунка.

– Тех людей, кого Бог любит особо, – избранных, кто сделал много добра и никогда не гневил Создателя, – объяснила бабушка.

– А скажите, бабушка, – спросила Барунка, услышав, как поет возле реки бедная умалишенная, – у Викторки тоже есть своя звезда?

– Есть, но она совсем тусклая; а теперь, дети, пора в дом. Я уложу вас спать, уже совсем темно.

И старушка прочитала с ними молитву, обращенную к ангелу-хранителю, окропила их святой водой и развела по кроваткам. Малыши уснули сразу, но Барунка еще несколько раз подзывала к себе бабушку и просила:

– Сядьте возле меня, мне не спится!

В конце концов старушка взяла ее за руку, и они вдвоем принялись молиться; совсем скоро внучка заснула.

Бабушка укладывалась спать в десять, это было ее время – время, когда у нее уже слипались глаза. К этому часу она старалась закончить все дела, которые наметила себе на день. Но прежде чем идти спать, старушка обходила дом, проверяла, заперты ли двери и окна, созывала кошек и загоняла их на чердак, следя, чтобы они не остались внизу, – не то прыгнут на спящих детей и задушат их. Потом она заливала водой все до единой искорки в печах, клала на свой стол огниво, зажигала «громовую свечу», если похоже было, что начнется гроза, заворачивала в белую тряпицу хлеб и наказывала слугам:

– Помните, коли будет пожар, первое, что спасти надо, это хлеб. Тогда с вами ничего худого не приключится!

– В наш дом молния не попадет! – уверяли ее слуги. Однако бабушке такие слова не нравились.

– Вам-то откуда знать? Один только Господь всеведущ. Предосторожность не помешает!

Когда все было сделано, старушка опускалась на колени перед распятием, молилась, кропила себя и Барунку святой водой, клала под голову четки и засыпала.

Однако самым желанным гостем был, конечно, пан Байер, которого любило все семейство Прошековых – от мала и до велика. Этот лесник с Крконошских гор со смуглым узким лицом появлялся в Старой Белильне каждую весну, когда спускался в низину, чтобы приглядеть за сплавом леса по реке Упе.

Пан Байер очень высок, сухощав и мускулист. Глаза у него большие и яркие, нос длинный и с горбинкой, волосы каштановые, а усы, которые он любит поглаживать, так просто огромные. Ризенбургский лесник коренаст, краснолиц, с маленькими усиками и всегда гладко причесан; пан Байер же предпочитает прямой пробор, а сзади волосы у него свисают ниже воротника.

Дети всегда отмечали разницу между лесничими.

Ризенбургский ходил аккуратно – пан Байер шагал широко, точно перемахивая через пропасти. Ризенбургский никогда не носил таких высоких, выше колена, тяжелых сапог, а ружье, перевязь и ягдташ у него были куда наряднее, чем у пана Байера. Фуражку его украшало перо сойки. Пан Байер был облачен в вылинявшую куртку, ружье его висело на простом грубом ремне, а на зеленой валяной шапке красовались целых три пера – ястреба, коршуна и орла.

Вот каков был пан Байер. Дети полюбили его с первого взгляда, а бабушка всегда повторяла, что собаки и дети сразу чувствуют, кто им друг. И она не ошиблась: пан Байер любил детей. Особенно привязался он к Яну, отчаянному озорнику, которого даже прозвали бесенком; но пан Байер уверял, что он вырастет отличным парнем и что если ему захочется стать лесником, то он, пан Байер, ему с этим поможет. И ризенбургский лесничий, который всегда заходил в Старую Белильню, когда там объявлялся пан Байер, поддакивал своему приятелю с гор, добавляя:

– Я тоже могу его к себе взять, мой-то Франек так и так в лесники подастся.

– Ну, брат, это не дело, когда дом под боком, да и лучше, когда молодой человек трудности испытает, ведь вы тут внизу живете и горя не знаете.

И лесник принимался рассказывать о напастях, что подстерегают в Крконошах: о зимних метелях и вьюгах, о заметенных снегом дорогах, о пропастях, о туманах и огромных сугробах. Он вспоминал о том, сколько раз грозили ему разные опасности, о том, как поскальзывался на крутых тропинках, как блуждал по горам и голодал по два, а то и по три дня, не зная, как добраться до дома.

– Но зато, – непременно прибавлял он, – вам, жителям низины, неведомо, как прекрасны горы летом. Когда растает снег, зазеленеют долины, распустятся цветы, наполнятся птичьим пением леса и все вокруг внезапно сделается сказочным, то нет для меня большей радости, чем бродить среди деревьев или стоять на тяге![16] Дважды в неделю я поднимаюсь на Снежку[17], вижу, как всходит солнце, гляжу на Божий мир, что простирается у моих ног, и понимаю, что ни за что не покину я горы, и забываю обо всех зимних горестях!

Пан Байер приносил детям красивые камни, рассказывал о горах и пещерах, где находил их, дарил мох, благоухающий, подобно фиалкам, и завораживал историями о прекрасном саде Рюбецаля[18], куда забрел однажды, заблудившись в снежных вихрях.

Весь день мальчики не отходили от лесника, сопровождали его к реке, глядели, как плывут по воде бревна, и даже катались на плотах. Когда же на другое утро пан Байер собрался обратно в горы, пани Прошекова дала ему с собой столько еды, сколько он смог унести, а дети, плача, пошли вместе с бабушкой его провожать.

– Ну, до следующего года, даст Бог, свидимся! – проговорил он, прощаясь, и широкими шагами заторопился прочь. А ребята потом еще несколько дней рассказывали друг другу о чудесах и ужасах Крконошских гор, восхищались паном Байером – и мечтали о следующей весне.

А вскоре забежала к ним Цилка, старшая из детей Кудрны; этой девчушке всегда было кого нянчить, потому что каждый год рождался новый маленький Кудрна. И пани мама сразу спросила:

– Ну, что вкусного было у вас на обед?

– Да ничего, одна картошка.

– Как это – одна картошка? А Манчинка вот говорила, что ваша мать ей кусок зайца дала.

– Эх, пани мама, хорошо бы зайца! Это ж кошка была! Папаша ее в Красной Горе раздобыл, жирная такая, как свинья, мамаша вытопила из нее сало, и отец станет им мазаться. Кузнечиха подсказала – мол, когда кашляешь, надо мазаться кошачьим жиром, чтоб чахотка не сделалась.

– Боже правый, да кто же кошатину ест?! – воскликнула пани мама и даже плюнула от отвращения.

– Ах, пани мама, знали бы вы, какая это вкуснятина! Хотя белки еще лучше! Иногда папаша и ворон приносит, но они нам не по нраву. А недавно и вовсе повезло: прислуга соседская гусей кормила, и один задохнулся, так его мамаше отдали. Мяса у нас всегда вдосталь бывает: то дохлую овцу отец раздобудет, то целую свинью, если та заболеет и ее забивать приходится; жаль только, что папаша не всегда вовремя узнает, что где-то…

Но пани мама оборвала девочку, сказав ей:

– Ладно-ладно, хватит, фу, аж мороз по коже!.. Манча, дитя мое неразумное, чтоб не смела у меня больше зайчатину у Кудрнов есть! А ну ступай умойся! И не трогай пока ничего!

И с этими словами пани мама вытолкала Цилку за дверь.

Манчинка со слезами на глазах уверяла мать, что зайчик был очень вкусный, но пани мама все плевалась и бранилась.

Пришел пан отец, узнал, что случилось, и, вертя в пальцах табакерку, сказал с усмешкой:

– Да чего тут кипятиться понапрасну! Толстеет девка – и хорошо! На вкус и цвет товарища нет. Может, и я когда угощу вас вкусной бельчатинкой.

– Ну уж нет, пан отец, я вас с такой дрянью и на порог не пущу, что за глупости вы болтаете! – сердилась пани мама, а ее муж лишь ухмылялся да хитро щурился.

Не только пани мама, но и многие другие брезговали брать что-то у Кудрнов или даже просто подавать им руку, и все потому, что те ели кошек и всякое такое прочее, что никто никогда не ест. Но малышам семейства Прошековых было совершенно не важно, фазанами или воронами обедали Кудрны, они только хотели, чтобы их товарищи по играм прибегали к ним за амбар. И Прошековы всегда честно и от души делились с бедняками пирогами и прочей снедью – лишь бы те были довольны. Цилка, девчушка лет десяти, совала младенцу, которого нянчила, в ручки кусок пирога, клала его на траву и беспечно играла с остальными детьми – или же плела из длинных стеблей подорожника шапочки для мальчиков и венки для девочек.

Набегавшись и навеселившись, вся компания направлялась во двор, где Манчинка объявляла маме, что они «ужас как голодны». Пани мама этому нимало не удивлялась и кормила всех, даже и тех, кем брезговала. А пан отец всегда норовил подразнить жену и потому говорил:

– Ох, что-то в животе у меня бурчит; послушай, Цилка, не завалялось ли у вас дома кусочка зайчатины; может, угостишь…

Пани мама только рукой махала и отворачивалась, а бабушка грозила ему пальцем и журила:

– Экий вы насмешник! Я бы на месте пани мамы давно пожарила вам ворону да приправила ее горохом!

И пан отец, вертя в пальцах табакерку, щурился и хитро улыбался.

К собравшимся в саду взрослым частенько подсаживался старший работник с мельницы, и тогда начинались разговоры об утренней службе и проповеди, о недавних оглашениях (объявлениях о ближайших свадьбах), о тех сельчанах, за кого непременно надо помолиться, и о том, кто кого нынче в церкви встретил. Потом обсуждали виды на урожай, высказывали опасения насчет наводнения, града и сильных гроз, толковали о белении холстов и о том, уродится ли в этом году лен, а совсем уж под вечер заговаривали о ворах и тюрьмах. Помощник бывал очень словоохотлив, но в конце концов, когда начинали съезжаться помольщики[21], верные поговорке «пораньше приедешь, пораньше смелешь», все же возвращался на мельницу; пан отец решал ненадолго наведаться в трактир; что же до кумушек, то они еще какое-то время продолжали болтать.

Зимой дети добрую половину дня проводили на печке; печь была большая – там обычно ночевала прислуга, а Манчинка держала в теплом закутке все свои игрушки. Когда малышня забиралась туда, на печке и местечка свободного не оставалось – тем более что на приступке еще и громоздился огромный пес. Каждое воскресенье там справлялась свадьба какой-нибудь из кукол. Женихом всегда бывал игрушечный трубочист, а священником – игрушечный Микулаш[22]. Потом все ели, пили и танцевали, причем кто-нибудь обязательно наступал псу на лапу; тот взвизгивал, гости в комнате на мгновение замолкали от неожиданности, и пани мама, опомнившись, кричала детям:

– Эй, малышня, печку мне не сломайте, а то стряпать будет завтра негде!

Но на печке уже царила тишина, потому что дети играли в папу и маму: молоденькой маме аист принес младенчика, и Аделке, которая не умела еще готовить свадебное угощение, поручили роль повитухи, а Вилим и Ян стали крестными; ребенка нарекли Гонзой. Затем был пир горой, и все ели, пили и всячески задабривали пострадавшую собаку. Гонзичек очень быстро вырос, и папенька повел его в школу, а Ян стал учителем и учил его читать по букварю. Но один-единственный ученик – это слишком мало, учиться-то всем надо, так что было решено немедленно играть в школу. И вот у Яна прибавилось учеников, но никто из них не делал домашнего задания, так что пан учитель сердился и бил лентяев по рукам линейкой. Ну что ж тут поделать: раз по-другому нельзя, то все с этим смирились; однако пес, который, хотя тоже пошел в школу, вообще не желал учиться, а только сопел на всю печку, был наказан дополнительно: ему на шею повесили черную позорную дощечку. Из-за этого мохнатый нарушитель дисциплины так рассердился, что спрыгнул на пол, ужасно грохоча своим символом позора. Помощник мельника в испуге вскочил со скамейки, бабушка сплюнула через левое плечо, а пан отец, погрозив в сторону печки табакеркой, крикнул:

– Вот я вас! Сейчас охоту на ребятишек устрою! – и незаметно улыбнулся.

– Это наверняка проделки нашего сорванца! – сказала бабушка. – Пожалуй, нам пора домой, а то как бы дети всю мельницу вверх ногами не перевернули.

Но хозяева запротестовали – да как же так?! Ведь еще не кончен разговор о французской войне и трех монархах![23] Бабушка знала про всех троих – она была женщина опытная, разбиралась в воинском уставе, и никто даже не пытался оспорить ее слова.

– А что это за три ледяных великана, которых русские наслали на Бонапарта? – спросил у бабушки младший помощник мельника – веселый и красивый паренек.

– Неужто не догадался, что это были три месяца – декабрь, январь и февраль? – ответил ему старший. – У русских такая зима, что люди должны лица платками закрывать, чтобы носы не отмерзли. Французы-то к холодам непривычные, как пришли, так себе все и отморозили. А русские знали, что так и будет, и потому нарочно их заманивали. Умны, ничего не скажешь!

– Я слышал, будто вы императора Иосифа знавали. Правда это? – спросил один из помольщиков.

– Еще бы не знавала! Ведь я с ним говорила, и он даже подарил мне этот вот талер, – сказала бабушка, прикасаясь к висевшей на ее бусах монете.

– Да как же так вышло? Поведайте! – раздалось со всех сторон. Дети на печи притихли, а потом спустились вниз и тоже начали уговаривать бабушку рассказать о ее знакомстве с императором.

– Но пани мама и пан отец это уже слышали, – принялась отнекиваться бабушка.

– Хорошую историю можно не то что дважды, а и много раз послушать, – отозвалась пани мама. – Рассказывайте, очень вас прошу!

– Ну хорошо, расскажу, только вы, дети, сидите смирно и не перебивайте.

Дети тотчас расселись вокруг старушки и замерли.

– Когда строили Новый Плес (Йозефов)[24], я была еще подростком. Сама-то я родом из Олешнице; знаете, где это?

– Знаем. За Добрушкой[25], в горах, на силезской границе. Верно? – отозвался старший работник.

– Верно. Так вот. Рядом с нами жила в маленьком домишке вдова Новотная. Она зарабатывала тем, что ткала шерстяные одеяла; как наберется у нее несколько штук готовых, так она их в Яромерж или в Плес несет – на продажу. Моя покойница-мать очень ее привечала, а мы, дети, забегали к ней по нескольку раз на дню. Мой батюшка был крестным ее сынишки. Когда я уже стала к работе пригодна, она мне сказала: «Садись к станку и учись, лишним в жизни не будет. Чему в молодости обучишься, то в зрелости пригодится». Я до работы всегда жадная была, так что отлынивать не стала и скоро так ткацкое ремесло освоила, что и подменить ее при случае могла. В то время император Иосиф часто бывал в Новом Плесе; разговоров о нем ходило множество, и те, кто его встречал, носы потом невесть как задирали.

Однажды Новотная собралась со своим товаром в город, и я упросила родителей отпустить меня с ней – хочу, мол, на Плес посмотреть. Матушка видела, что у вдовы много одеял набралось, тяжело ей будет, и потому сказала: «Ступай, поможешь куме». И назавтра мы с ней по холодку двинулись в путь и к полудню добрались до лугов напротив Плеса. В одном месте там бревна были навалены, вот мы на них и уселись башмаки надеть. Только Новотная проговорила: «Ну и куда ж мне, бедной вдове, эти свои одеяла нести?» – как я увидела, что со стороны Плеса к нам шагает незнакомый господин. В руке у него было что-то наподобие флейты; время от времени он подносил ее к лицу и принимался поворачиваться в разные стороны.

«Глядите-ка, тетушка, – говорю я Новотной, – это же, никак, музыкант? Дует во флейту, а сам вертится».

«Ну ты и дурочка, – отвечает вдова. – Вовсе это не музыкант, а господин, который за стройкой присматривает. Я его тут часто вижу. У него в трубке есть стеклышко, и он через него вдаль смотрит. Тогда ему все вокруг видно – и кто что делает, и кто куда идет».

«Ах тетушка, значит, он видел, как мы обуваемся?» – спросила я.

«И что с того? Мы же ничего дурного не делали», – рассмеялась Новотная.

Пока мы этак-то с ней болтали, господин подошел совсем близко. На нем был серый камзол и маленькая треугольная шляпа, а из-под нее свисала косичка с бантиком. Писаный красавец, да притом совсем еще молодой!

«Куда идете? Что несете?» – спрашивает. И стоит рядом с нами. Ну, тетушка ему ответила, что идем мы в Плес, а несем товар на продажу.

«И что же это за товар?»

«Шерстяные одеяла, сударь, чтобы в холода укрываться; может, и вам какое приглянется».

И Новотная проворно развязала узел и разложила одеяло прямо на бревнах. Хорошая она была женщина, степенная такая, но, когда дело торговли касалось, болтала без умолку, прямо не унять.

«Это твой муж делает?» – спросил ее господин.

«Делал, сударь, делал, что правда, то правда, да вот осенью два года будет, как последнее одеяло соткал. До чахотки доработался. Хорошо еще, что я всегда к станку приглядывалась и ткать выучилась, – есть теперь чем жить. Вот и Мадленке я вечно твержу: „Учись, девочка, чему научишься, того не отнять“».

«Так это твоя дочь?»

«Нет, господин, она кумы моей дочка. Подсобляет мне иногда. Вы не смотрите, что она такая маленькая, – девчушка она ловкая, и руки у нее золотые. Это вот одеяло она сама выткала, я ей не помогала!»

Господин потрепал меня по плечу и ласково на меня взглянул; ни прежде, ни потом не видела я таких красивых и синих, как васильки, глаз!

«А своих детей у тебя разве нет?» – повернулся он опять к Новотной.

«Есть один мальчишка, – ответила та. – Я его в Рыхнов[26] на учение отдала. Господь Бог наделил его способностями, учится он играючи и так в церкви поет, что прямо заслушаешься. Я никаких денег не пожалею, чтобы он священником стал!»

«А если он не захочет им стать?» – спросил господин.

«Захочет, сударь, обязательно захочет. Иржи у меня мальчик послушный», – отвечала тетушка Новотная.

А я, пока они говорили, все смотрела на эту трубочку и думала – как же он в нее глядит-то? И он, словно бы угадав мои мысли, вдруг повернулся ко мне и спросил: «Тебе, верно, хочется знать, далеко ли в эту подзорную трубу видно?»

Я покраснела и потупилась от смущения, а Новотная возьми да и скажи:

«Мадлена думала, что это флейта, а вы – музыкант. Ну, я уж ей растолковала, кто вы такой».

«А ты знаешь, кто я?» – засмеялся господин.

«Не то чтобы я знала, как вас зовут, но знаю, что вы в свою трубку присматриваете за людьми, которые строят крепость. Правильно?»

Господин даже за бока от хохота схватился.

«Что ж, тетушка, – говорит, – угадала. А ты, – повернулся он опять ко мне, – можешь, если хочешь, в эту подзорную трубу посмотреть».

Тут уж он смеяться перестал и сам трубку мне к глазу приложил. И я, милые вы мои, такие чудеса увидала! Жителям Яромержа прямо в окна заглядывала, примечала, кто что делает, да так, будто совсем рядом стояла. Даже людей, что в полях работали, рассмотрела! Я и тетушке Новотной трубу дать хотела, да она отказалась:

«Стара я уже в игрушки играть!»

«Но это не для игры, тетушка, а для дела нужно!» – возразил господин.

«Может, оно и так, да мне это ни к чему», – ответила вдова и так в волшебное стекло и не глянула. А я вдруг подумала, что смогу рассмотреть в трубу императора Иосифа, и начала водить ею из стороны в сторону, и даже сказала господину, раз уж он был такой добрый, кого хотела бы увидеть.

«Тебе так важно посмотреть на императора? Ты что же, любишь его?» – спросил господин.

«Да как же его не любить? – отвечала я. – Все знают, какой он добрый и приветливый. Мы каждый день за него молимся, хотим, чтобы Господь даровал ему долгие годы царствования – ему и его матери-императрице!»

Господин вроде как улыбнулся и сказал:

«Так, может, ты и поговорить бы с ним хотела?»

«Боже сохрани, я бы от страха не знала, куда глаза девать!» – ответила я.

«Да ведь меня же ты не боишься, а император такой же человек, как я!»

«Ну нет, он совсем не такой, сударь, – вмешалась тетушка Новотная. – Император – это император, по-другому и не скажешь. Я слыхала, что того, кто на него смотрит, то в жар, то в холод бросает. Наш советник с ним два раза говорил, вот он это и сказывал».

«У вашего советника совесть, видать, нечиста, потому он и не может никому в глаза смотреть», – сказал господин и написал что-то на листке бумаги.

Листок этот он протянул вдове Новотной, прибавив, чтобы она шла тотчас же в цейхгауз в Плесе, – ей там, дескать, заплатят за все ее одеяла. А мне он дал серебряный талер, сказав:

«Возьми эту монету на память об императоре Иосифе и его матушке. Молись за него, молитва чистого сердца мила Богу. А как вернетесь вы обе домой, то расскажите всем, что говорили с самим императором Иосифом!»

Вымолвил это – и сразу ушел.

А мы упали на колени и от страха и радости точно онемели. Потом тетушка принялась меня бранить, что я столько лишнего наболтала, будто это я, а не она тараторила без умолку. Но разве могли мы подумать, что перед нами сам император?! Утешало нас только то, что мы его не прогневали, раз он мне талер подарил. В цейхгаузе Новотной дали тройную цену против той, на какую она рассчитывала. Домой мы летели как на крыльях, и рассказам потом не было конца, и все нам страшно завидовали. В талере просверлили дырочку, и с тех пор я ношу его на шее. Уж сколько я всего натерпелась, но его не продала и не разменяла. Жаль, ах, до чего жаль, что лежит уже этот добрый господин в сырой земле! – вздохнув, закончила бабушка свою историю.

– Еще бы не жаль! – подтвердили остальные. Дети, впервые услышавшие приключения талера, принялись рассматривать его со всех сторон; он тотчас сделался знаменит. Ну а бабушка еще больше возвысилась в их глазах – ведь она говорила с самим императором Иосифом!

Воскресный вечер закладывал начало очередной рабочей недели. На мельницу съезжались помольщики, грохотали в обычном своем ритме жернова, старший работник опытным глазом следил за порядком, молодой его помощник, напевая, носился вверх-вниз, от одного постава[27] к другому, а пан отец стоял перед своей мельницей, широко улыбаясь работникам и помольщикам, что приносили ему доход, и угощал их понюшками табаку.

В летнюю пору пани мама и Манчинка провожали бабушку до самого трактира. Если оттуда доносилась музыка, они какое-то время стояли у забора, глядя на танцоров и болтая с несколькими кумушками, которые непременно к ним подходили. Внутрь попасть было невозможно, людей туда набивалось – не протолкнуться. Даже Кристла, неся пиво в сад, где сидели господа из замка, должна была поднимать огромные кружки над головой, чтобы их у нее не выбили.

– Вы только гляньте на них, – говорила пани мама, кивая в сторону сада, где господа пытались подольше удержать возле себя Кристлу. – Да уж, другой такой девушки вам не сыскать, но не воображайте, будто Бог создал ее для того, чтобы вы ей жизнь испортили!

– Не волнуйтесь, пани мама, – ответила бабушка, – Кристла не даст себя заморочить и сумеет дать им отпор.

Похоже, бабушка была права. Один из этих франтов, от которого за милю разило духами, как раз шепнул что-то девушке на ухо. Та засмеялась и сказала как отрезала:

– Не куплю я ваш товар, сударь, можете не трудиться!

Потом вбежала в зал, весело вложила свою ручку в мозолистую руку рослого парня и позволила ему себя обнять и закружить в танце, не обращая внимания на раздававшиеся со всех сторон просьбы принести еще пива.

– Вот кто ей милее всех замков с их богатством, – улыбнулась бабушка, пожелала пани маме доброй ночи и отправилась с внуками домой.

Вообразите радость матери при виде Барты, который нес на руках малышку, причем не только живую и невредимую, но еще и исцелившуюся! Когда вернулся отец и дочка все рассказала, родители решили возвести у источника церковь – как благодарность Господу. Так они и сделали. Та церковка, что отсюда видна, – это она и есть, а родник возле нее – тот самый, у которого девочка молилась и из которого пила. В этих местах бедняжка и блуждала. Но девочка, конечно, уже давным-давно умерла, как и господа Турыньские, и их пастух Барта; ну а сам Турыньский замок лежит нынче в развалинах.

– А овцы и пастушья собака? – уточнил Вилим.

– Ну, собака сдохла, те овцы тоже, но потом подросли новые, и у них опять народились ягнята. Так уж, детки, заведено на свете – одно уходит, другое приходит.

Дети обернулись в сторону долины, представляя себе в мыслях конного рыцаря и блуждающую по лесу девочку… И вдруг – ба! – из-за деревьев появилась всадница на прекрасной лошади и поскакала по долине; следом за ней поспешал грум. На всаднице была темная амазонка; длинная коричневая юбка прикрывала стремена, а на кудрях цвета воронова крыла красовалась черная шляпка, обвитая зеленой вуалью.

– Бабушка, бабушка, смотрите, рыцарша! – закричали дети.

– Да ну, откуда тут взяться рыцарше? – ответила бабушка, тоже глянув в окошко. – Это же пани княгиня!

Ребятам стало досадно, что они ошиблись, но спустя мгновение они уже кричали хором:

– Пани княгиня едет сюда, прямо к нам!

– Не может быть, лошади на такую кручу не забраться, – отмахнулась бабушка.

– Да это же Орланд, а он карабкается, как кошка! Сами посмотрите! – объяснил Ян.

– Не хочу я смотреть! Ну что за причуды у господ бывают, просто диву даюсь! – говорила бабушка, удерживая прыгавших у окон детей.

Совсем скоро княгиня была уже наверху. Легко соскочив с седла, она перекинула шлейф амазонки через руку и вошла в беседку.

Бабушка вежливо поднялась ей навстречу.

– Это семейство Прошековых? – спросила княгиня, оглядев детишек.

– Да, милостивая пани, так и есть, – ответила бабушка.

– А ты, верно, их бабушка?

– Да, милостивая пани, я мать их матери.

– Тебе есть чему радоваться, у всех твоих внуков здоровый вид. Ну что, дети, слушаетесь вы свою бабушку? – обратилась княгиня к детям, которые глаз с нее не спускали.

Они потупились и прошептали:

– Слушаемся.

– Всякое случается, но тут уж ничего не поделаешь, мы и сами не лучше были, – ответила старушка.

Княгиня улыбнулась; заметив стоявшую на скамье корзиночку с земляникой, она поинтересовалась, где дети ее собирали. Бабушка тотчас сказала Барунке:

– Ну-ка, девонька, угости пани княгиню. Ягоды свежие, дети их по дороге сюда насобирали. Может, они и вашей милости по вкусу придутся. В молодости я и сама землянику любила, но с тех пор, как умер мой малыш, ни одной ягодки больше не съела.

– Отчего же? – спросила княгиня, беря у Барунки корзиночку с земляникой.

– Так уж у нас заведено, милостивая пани: если ребеночек умирает, то мать его до самого Иванова дня не смеет ягоды есть – ни черешню, ни землянику. Говорят, Дева Мария ходит по небу и оделяет этими ягодами умерших деточек. Если же какая из матерей не удержится и хотя бы одну ягодку возьмет, то ее ребеночку Богородица скажет: «А тебе, малютка, ягодок не достанется, потому что твоя мать их съела». Вот матери и отказываются от фруктов. Ну а та, что до Иванова дня без них вытерпела, и дальше терпеть может.

Княгиня как раз подносила ко рту ягоду – спелую, такую же яркую, как ее губы, – но после бабушкиных заключительных слов вернула ее в корзиночку, сказав при этом:

– Нет, я не буду их есть, иначе вам, детки, нечем будет в пути лакомиться!

– Ешьте, милостивая пани, ешьте, и корзинку можете домой взять, мы еще насобираем! – воскликнула Барунка, отказываясь принимать протянутые ей княгиней ягоды.

– Что ж, дети, спасибо вам за подарок! – И княгиня улыбнулась простодушной девочке. – А свою корзиночку вы получите завтра, когда придете ко мне в замок и приведете с собой вашу бабушку! Договорились?

– Да! Да! Мы придем!

Дети, осмелев, ответили княгине так, как отвечали всегда пани маме, когда та приглашала их на мельницу.

Бабушка хотела было что-то возразить, но разговор уже закончился: княгиня, легонько поклонившись старушке и опять улыбнувшись детям, вышла из беседки. Отдав корзиночку с земляникой своему груму, она вскочила на лошадь и исчезла среди деревьев, подобно чудесному видению.

– Ох, бабушка, до чего же я в замок хочу! Батюшка говорил, что там очень красивые картины! – сказала Барунка.

– А еще там есть попугай, и он умеет говорить. То-то вы, бабушка, удивитесь! – захлопал в ладоши Ян.

Маленькая Аделка оглядела себя и сказала:

– Только мне другое платье надо, правда, бабушка?

– О господи, а я ведь даже и не заметила, что ты вся извозилась! Где же тебя так угораздило, красавица моя? – всплеснула руками старушка при виде перепачканной внучки.

– Я не виновата, это Ян меня толкнул, и я упала прямо в землянику, – оправдывалась малышка.

– Вы двое вечно ссоритесь! Что о вас княгиня подумает? Назовет бесенятами и будет права. Ну а теперь мы пойдем к леснику. Только если вы, ребятки, станете безобразничать, я вас больше никуда не возьму! – пригрозила внукам бабушка.

– Нет, бабушка, мы будем хорошими! – обещали мальчики.

– Что ж, поглядим! – И бабушка зашагала с внуками к дому лесника.

Вскоре между деревьями показался белый домик. Перед его фасадом зеленел огороженный забором лужок, осененный несколькими липами и каштанами; под ними стояли врытые в землю лавки и столики. По траве расхаживали павлины (о которых бабушка всегда говорила, что у них ангельское оперение, дьявольский крик и воровской шаг) и пестрые цесарки с красными глазами; неподалеку, быстро шевеля ушами и пугливо вздрагивая, сидели белые кролики. Прелестная серна в красном ошейнике лежала на крыльце, рядом с которым бродили собаки. Стоило появиться детям, как собаки радостно залаяли и принялись описывать вокруг них круги и прыгать, едва не сбивая гостей с ног. Серна тоже, услышав голос Аделки, подошла и скосила на нее свой синий глаз, как бы говоря: «Ах, это ты, девочка, что приносит мне разные лакомства? Ну здравствуй!» Аделка сразу поняла, что от нее требуется, и быстро достала из кармана и подала серне кусочек булки; та взяла его и долго еще потом не отходила от девочки.

– Чего это вы разгавкались, а?! – раздался громкий голос, и из дома вышел лесник в зеленой куртке и в маленькой круглой шапочке. – Так у нас тут, оказывается, дорогие гости! Добро пожаловать! – воскликнул он, увидев бабушку. – Проходите, проходите. Гектор, Диана, Амина, молчать! Слова сказать не даете! – сделал он внушение собакам.

Бабушка вошла в дом, над порогом которого красовались огромные оленьи рога. В прихожей на стенах висело несколько ружей – к счастью, довольно высоко, так что дети дотянуться до них не могли. Бабушка очень боялась ружей, даже незаряженных, а когда пан лесник смеялся над ней, говорила:

– Кто знает, что может случиться, нечистый никогда не дремлет.

– Это верно, – отвечал лесник, – коли Бог захочет, и мотыга выстрелит.

Бабушка прощала леснику насмешки, но не терпела, когда он произносил имя Господа всуе или чертыхался, – тогда она сразу зажимала себе уши со словами: «Ну что за грубые речи вы ведете! После такого надо святой водой себя окроплять!»

Пан лесник бабушку очень любил и старался при ней черта не поминать, хотя и жаловался, что он сам к нему на язык прыгает.

– А где же хозяйка ваша? – спросила бабушка, зайдя в комнату и никого там не увидев.

– Садитесь, пожалуйста, я ее сейчас позову, она у меня, точно квочка, вечно с цыплятами возится, – ответил лесник и пошел искать жену.

Мальчики замерли у шкафа, за стеклянными дверцами которого поблескивали ружья и охотничьи ножи, а девочки принялись играть с серной, вбежавшей вслед за ними в дом; бабушка же, быстро оглядев всю эту чисто прибранную светлицу, проговорила:

– Да уж, в какой день ни придешь, в будни ли, в праздник, а здесь всегда все сияет.

Потом она заметила готовую пряжу, уже размеченную для тканья, и стала ее рассматривать.

Тут распахнулась дверь и вошла молодая женщина в опрятном домашнем платье и белом чепчике; на руках у нее сидела маленькая русоволосая девочка. Хозяйка сердечно поздоровалась с гостями, и по ее открытому приветливому лицу было видно, что она им рада.

– Я ходила полотно вымачивать, – объяснила молодая женщина свое отсутствие. – Думаю, порадует оно меня в этом году – будет белее лебедя.

– Сразу видно прилежную хозяюшку, – сказала бабушка. – Одно полотнище белится, а на другое уже пряжа для ткача припасена. Гладкое оно выйдет, что твой пергамент. Только бы ткач постарался да вас вокруг пальца не обвел. Довольны вы им?

– Сами знаете, дорогая бабушка, ткачи – они все обманщики, – ответила лесничиха.

– Ну, вас, женщин, никакому ткачу не провести, – рассмеялся хозяин дома. – У вас же все до последней нитки учтено! Сядьте, прошу вас, не стойте! – обратился он к бабушке, которая никак не могла оторваться от пряжи.

– Успею еще насидеться, – отозвалась старушка, беря за ручку маленькую Анинку, осторожности ради поставленную матерью возле лавки: девочка только училась ходить.

Следом за хозяйкой в комнате объявились двое загорелых мальчиков: один светленький, в мать, другой темноволосый – в отца. Они весело бежали за матерью до самой двери, но, когда хозяйка заговорила с бабушкой, застеснялись и растерянно спрятались за материнской юбкой, не зная, что и как сказать другим детям.

– Ну что же вы, сорванцы, – обратился к ним отец, – разве хорошо укрываться за маминой спиной, когда у нас гости? Давайте-ка поздоровайтесь с бабушкой!

Братья послушно подошли к бабушке и протянули ей руки, в которые она положила по яблоку.

– Вот вам, – сказала она, – берите, играйте и больше так не конфузьтесь; не пристало мальчикам держаться за материнскую юбку.

Мальчишки потупились и глядели теперь только на яблоки.

– А сейчас марш отсюда, – велел им отец, – и покажите гостям филина да бросьте ему сойку, что я сегодня подстрелил; и пускай ребята посмотрят на щенков и фазанят. Только не распугайте мне птиц, не то я вас!..

Но дети уже его не слушали: после слов «марш отсюда» они мгновенно выскочили наружу.

– До чего же шустрые! – усмехнулся лесник, и видно было, что ему это по душе.

– Дети есть дети, молодая кровь, – сказала бабушка.

– Уж больно они озорничают, – вздохнула хозяйка. – Верите ли, бабушка, целый день у меня сердце не на месте: то они охотничьи ловушки проверяют, то по деревьям карабкаются, то кувыркаются и штаны рвут – никакого сладу с ними нет. Зато девочка у меня, слава Богу, спокойная.

– Что ж вы хотите, кумушка, дочка по матери узнается, а сын по отцу, – промолвила бабушка.

Молодая женщина с улыбкой передала дочку мужу, чтобы тот с ней немного понянчился.

– Пойду на стол нам что-нибудь соберу, – пояснила она.

– Хорошая у меня жена, грех жаловаться, – сказал лесник, когда она вышла из комнаты. – Вот только о сыновьях больно печется; ну что это за мальчишки, если они тихони?

– Все хорошо в меру, куманек. Дай им волю, так они, пожалуй, на головах ходить станут, – возразила бабушка, которая, впрочем, не всегда поступала сообразно своим словам.

Вскоре вернулась хозяйка, неся щедрое угощение. На дубовом столе, застеленном белой скатертью, появились расписные фаянсовые тарелки, ножи с роговыми черенками, земляника, яичный пудинг, сливки, хлеб, мед, сливочное масло и пиво.

Лесничиха забрала у бабушки веретено со словами:

– Оставьте работу, бабушка, и садитесь к столу. Отрежьте себе хлеба да маслом его намажьте, я его только нынче утром взбивала. И пиво совсем свежее. Может, пудинг не особо удался, я его на глазок готовила, но вдруг понравится? Ягоды, я знаю, вы не едите, но дети их любят, особенно со сливками, – потчевала хозяйка гостей, ловко нарезая хлеб, намазывая его маслом и поливая медом.

И вдруг бабушка, вспомнив о чем-то, хлопнула себя по лбу:

– Память у меня совсем дырявая стала! Чуть не забыла рассказать, что мы в беседке с пани княгиней разговаривали!

– Ничего удивительного, дети своим криком любого заморочат! – успокоила ее лесничиха.

А лесник тут же спросил, о чем был разговор.

– Погодите, бабушка, не рассказывайте пока ничего, я только детей успокою, пускай посидят смирно, – попросила хозяйка.

Дети облазили уже всю усадьбу – должны же были хозяйские сыновья Франек и Бертик показать ее своим гостям. А сейчас ребята стояли перед домом, и собачка Амина демонстрировала им свое умение прыгать через палку и приносить в зубах нарочно заброшенные далеко в траву вещицы. Когда появившаяся на пороге мать позвала всех полдничать, ребята не заставили себя упрашивать и кинулись к столикам во дворе.

– Садитесь-ка сюда под деревья и постарайтесь не очень пачкаться! – говорила лесничиха, раскладывая еду. Дети расселись; собаки, не сводившие с них глаз, пристроились рядом.

Когда хозяйка вернулась в комнату, она попросила бабушку рассказать о княгине, и бабушка слово в слово передала разговор, что произошел в беседке.

– Я всегда твержу, что у нее доброе сердце, – сказала лесничиха. – Она часто у нас бывает и непременно осведомляется о детях и целует малютку Анушку в лобик. Не может быть плохим тот, кто любит детей. А вот прислуга вечно на нее наговаривает.

– Угодишь бесу – наградит адом, – отозвалась бабушка.

– Так оно и есть, – кивнул лесник. – Это правильная поговорка. По-моему, лучшей госпожи и пожелать нельзя. А эти сплетники, что вокруг нее вертятся, только лгут ей да надоедают. Они же ни на что не годны, не живут, а небо коптят. Оглянешься этак вот кругом, дорогая бабушка, да и подумаешь: чтоб их всех черт… гм-гм! – громом разразило! Злости не хватает, когда понимаешь, что какой-то бездельник, который ничего не умеет, кроме как куклой на запятках кареты торчать или в покоях господских прохлаждаться, получает столько же денег, сколько я; да и ценят его больше, чем меня, а ведь я должен и в дождь, и в слякоть, и в снег бродить по лесам, днем и ночью браниться с браконьерами и вдобавок за все быть в ответе и обо всем заботиться. Я, конечно, не жалуюсь и вообще всем доволен, но когда приходит сюда этакий задавака да нос передо мной задирает, я готов его!.. Ну да ладно, чего зазря злиться.

И пан лесник схватил стакан и сердито его опустошил.

– А княгиня знает о том, что здесь творится? Почему никто из обиженных не пожалуется ей на несправедливость? – спросила бабушка.

– Да кто ж на себя такую смелость возьмет? Я вот сколько раз с ней толковал и всегда думал: молчи, Франек, тебе же хуже будет. Да и с чего бы ей мне верить – она спросит тех, кто повыше да к ней поближе, и тогда пиши пропало. Эти, что в замке, все заодно, рука руку моет. А ведь я всего несколько дней назад с ее милостью разговаривал. Она гуляла по лесу с иностранным князем, что у нее нынче гостит. Они увидали где-то Викторку и расспрашивали меня про нее; княгиня ее испугалась.

– И что же вы ей сказали? – полюбопытствовала бабушка.

– А что я мог сказать? Что она не в своем уме, но никому не вредит.

– А княгиня что на это?

– Села на траву, князь сел у ее ног, и мне велели присесть рядом и рассказать подробнее о безумной Викторке и о том, что с ней приключилось.

– А ты и рад был рассказать, да? – улыбнулась лесничиха.

– Конечно рад, женушка; ты же знаешь, я всегда готов угодить прекрасной даме. А наша княгиня, хотя уже и не молода, все-таки очень собой хороша. Короче говоря, пришлось мне об этой умалишенной рассказывать.

– Ну и хитрец вы, куманек; я уж почти два года здесь, а вы все только обещаете мне этот рассказ. Так я и не знаю в точности, что с Викторкой приключилось, разве что обрывки какие-то слышала. Я, конечно, не прекрасная дама, приказывать вам не могу, и потому, видно, никогда не узнать мне этой истории.

– Ох, бабушка, да вы мне милее самой распрекрасной раскрасавицы, и если вам угодно послушать, то я расскажу вам все хоть бы и прямо сейчас.

– Да уж, умеет куманек мягко стелить, ничего не скажешь, – улыбнулась бабушка. – Что ж, если хозяюшка возражать не станет, то я ловлю вас на слове. Старый что малый, а дети, сами знаете, сказки любят.

– Ну я, правда, еще не старая, но послушаю с удовольствием. Так что, муженек, рассказывай, это у тебя хорошо получается, – ответила лесничиха.

– Мамочка, дай нам, пожалуйста, еще хлеба, у нас уже ни кусочка не осталось, – попросил возникший в дверях Бертик.

– Не может такого быть! Да куда же ребята его девают? – удивилась бабушка.

– Половину съели сами, половину отдали собакам, серне и белкам; у нас по-другому не бывает. Ох и мученье мне с ними! – вздохнула хозяйка, отрезая ломти хлеба.

Пока она во дворе опять оделяла едой детей и поручала им нянчить малышку, лесник набивал свою трубку.

– Вот и у моего покойника, царство ему небесное, такая привычка была: прежде чем что-то рассказать, обязательно трубку приготовить, – сказала бабушка, и радостное воспоминание зажгло огонек в ее глазах.

– Да уж, мужчины все точно сговорились, у каждого есть эта дурная привычка, – отозвалась как раз вернувшаяся в дом лесничиха.

– А разве она тебе не по нраву? Ты же мне сама из города табак приносишь, – удивленно глянул на нее муж, закуривая трубку.

– Что мне остается-то? Если хочешь человеку угодить, приходится уступать. Начинай уже рассказывать, – распорядилась хозяйка, усаживаясь с веретеном рядом с бабушкой.

– Я готов, так что слушайте! – И лесник пустил в потолок колечко дыма, положил нога на ногу, устроился поудобнее на стуле и повел рассказ о Викторке.

Так сказала жениху Викторка, и тот обещал черного егеря не трогать.

Но с того вечера девушкой опять овладело беспокойство, опять видела она рядом с собой эти страшные глаза, и опять бешено колотилось у нее сердце, хотя и сжимала она доверчиво заветный узелок. И Викторка вновь пошла к кузнечихе.

– Не знаю, может, это Бог меня за что-то наказывает, но не помогает мне оберег, что вы дали. А я ведь вас во всем слушалась! – жаловалась несчастная девушка.

– Ничего, девонька, ничего, я с ним справлюсь, хоть бы он даже сам Антихрист был. Но для этого мне от него две вещицы понадобятся. Пока я их не раздобуду, обходи его стороной и молись своему ангелу-хранителю. Поминай те души, что застряли в чистилище, о них-то никто не молится. Если какую из этих душ выкупишь, она станет просить за тебя Господа!

– То-то и оно, тетушка, что я даже мысли успокоить для молитвы не могу! – рыдала Викторка.

– Вишь ты, как дело-то запущено, почти превозмогла тебя злая сила. Ну ничего, даст Бог, победим мы этого беса!

Викторка, набравшись мужества, горячо и подолгу молилась, а как только отвлекалась мысленно от молитвы, сразу принималась думать о Деве Марии и Христовых муках, чтобы отогнать недобрые силы. Она остерегалась день, два… но на третий пошла все-таки в самую дальнюю часть отцова поля, чтобы набрать там клевера. Работнику она велела забрать ее с покоса совсем скоро, потому что косить клевер – дело легкое. Туда она бежала вприпрыжку, как козочка, так что люди радовались, видя ее, и любовались ею. А обратно ее привез работник – на груде клевера, бледную, с пораненной ногой, перевязанной белым батистовым платком. В дом девушку внесли на руках.

– Матерь Божья Святогорская! – переполошилась мать. – Да что же, доченька, с тобой приключилось?

– Я наступила на шип, он глубоко вонзился мне в ногу, и мне стало дурно. Отнесите меня в светлицу, я лечь хочу! – попросила Викторка.

Ее положили на кровать, и отец сразу отправился к кузнечихе. Та примчалась, да не одна, а, как это водится, с целой толпой разных кумушек. Одна советует мать-и-мачеху прикладывать, другая – марь многолистную, третья – заговор какой-то, четвертая – обкуривать рану, но кузнечиха никого не послушала и обложила ногу картофельным крахмалом. Потом она велела всем выйти – мол, хочет остаться с Викторкой наедине, чтобы помочь ей побыстрее оправиться.

– Ну, девонька, расскажи-ка теперь, что случилось? Очень уж ты перепугалась. И нога у тебя перевязана чьим-то платочком… Я уже его спрятала, а то, пожалуй, сплетни пойдут, – сказала кузнечиха, поудобнее устраивая раненую ногу.

– Куда вы его дели, тетушка? – спросила слабым голосом Викторка.

– Он у тебя под подушкой.

Девушка достала платочек, взглянула на кровавые пятна, на незнакомое имя, на нем вышитое, и из бледной сделалась пунцовой.

– Ох, девонька, не нравишься ты мне, что я о тебе думать должна?

– Думайте, что Господь меня оставил, что проклята я на веки вечные, что нельзя мне уже помочь.

«Неужто жар у нее? Бредит, что ли?» – подумала кузнечиха, пощупав лоб больной и взяв ее за руку. Но рука была ледяная, как и лоб; вот только глаза девушки горели лихорадочным огнем, когда смотрела она на платочек, что крепко сжимала в пальцах.

– Слушайте же, тетушка, – тихо заговорила Викторка, – но никому не передавайте мои слова. Целых два дня я его не видела, ну, вы знаете, о ком я… а сегодня, сегодня с самого утра в ушах у меня звенело: «Иди за клевером, иди за клевером!» Будто кто-то манил меня. Я знала, что это искушение, потому как он часто там бывает, сидит у края поля под деревом, но справиться с этим не смогла и взяла наконец косу, корзину и фартук для травы. По дороге я все думала, что я сама себе враг, однако шепот в ушах все подгонял меня: «Ступай на поле, чего тебе бояться, может, его там и не будет, да и Томеш тебя вот-вот заберет». И так я и дошла до поля. Посмотрела в сторону дерева – и никого не увидела. «Значит, я победила, раз его там нет», – подумалось мне. И я взялась за косу, чтобы приняться за работу. Но тут мне захотелось попытать счастья и найти четырехлистный клевер, потому что я решила: «Если отыщу его, то буду с Антонином счастлива». Ищу, ищу, все глаза проглядела, а четырехлистника нет как нет. Вздумалось мне вдруг взглянуть на пригорок под деревом – и кого же я там увидела? Солдата! Я быстро отвернулась и наступила на терновую ветку, что лежала на дороге. Я не вскрикнула, но от боли все у меня перед глазами поплыло, и я упала на землю. Я как в тумане видела, что кто-то подхватил меня и понес куда-то; потом я очнулась от сильной боли. У ручья стоял на коленях тот егерь, окунал в воду свой белый платок и смачивал мне пораненную ногу. А потом он мне ее перевязал. «Господи, – подумала я, – что же с тобой теперь станется? Как теперь скрыться от этих страшных глаз? Лучше всего будет вовсе не смотреть в них». Мне было ужасно больно, голова у меня кружилась, но я крепко зажмурилась и глаз не открывала. Он положил свою руку мне на лоб, взял мою руку; у меня мороз пробегал по коже, но я молчала. Затем он принялся брызгать мне в лицо холодной водой, приподнял мне голову; что мне оставалось? Пришлось открыть глаза. Ах, тетушка, он взглянул на меня – и глаза его сверкнули, как два солнышка, так что я опять поскорее зажмурилась. Но как это могло мне помочь, если он со мной заговорил?.. Ох, дорогая тетушка, вы были правы, он и голосом способен околдовать! Я, кажется, до сих пор слышу, как он называет меня своим счастьем, своим небесным блаженством. Он сказал, что любит меня!

– Грешные речи, речи искусителя, только бесу, а не человеку такое могло в голову прийти! Бедняжка, зачем же ты ему поверила? – причитала кузнечиха.

– Да как же не поверить, когда он говорил, что любит меня!

– Мало ли что он говорил, болтал, да и все! Заморочить тебя хочет.

– Я ему так и сказала, но он начал Богом и своей бессмертной душой клясться, что полюбил меня с первого взгляда и что не говорил со мной и не признавался в любви только потому, что не хотел связывать мою судьбу со своей. Его, мол, преследует злой рок, и потому он не может быть счастлив. Ох, он еще столько всякого говорил, всего и не упомнишь, и все такое жалостное. Но я ему поверила и сказала, что очень боялась его и что только из страха перед ним стала невестой; а еще сказала, что ношу на груди оберег, и он просил его показать, и я его ему отдала, – закончила Викторка.

– Великий Боже! – воскликнула кузнечиха. – Она отдала ему освященную ладанку, отдала вещь, которая согрета теплом ее тела! Теперь ты в его власти, теперь даже Господь не спасет тебя из его когтей, теперь ты околдована!

– А он сказал, что единственное чудо – это любовь и что верить можно только в нее!

– Да-да, конечно, – любовь! Сказала бы я ему, что такое любовь! Ну да теперь ничего не исправишь; что бы ты ни делала, этот упырь станет сосать твою кровь, пока не высосет всю; он погубит тебя, и твоя душа не обретет после смерти покоя. А ведь ты могла быть так счастлива!

Викторку эти слова очень испугали, но, помолчав, она сказала:

– Что ж, значит, суждено мне идти за ним даже в ад. Мне все равно. А сейчас укройте меня, я замерзла!

Кузнечиха набросила на нее все одеяла, какие нашла, но Викторка продолжала дрожать. И не промолвила больше ни словечка.

Кузнечиха очень любила девушку и, хотя и рассердилась на нее за то, что она выпустила из рук ладанку, все-таки переживала за ее судьбу, полагая теперь, впрочем, свою подопечную совсем пропащей. О том, что поведала ей Викторка, кузнечиха никому не проговорилась.

С того дня Викторка с кровати не поднималась. Молчала, разве что бормотала порой во сне что-то невразумительное, ничего не хотела, внимания ни на кого не обращала… Кузнечиха от нее не отходила и использовала все свое целебное искусство, чтобы помочь несчастной. Но все было напрасно, и родители становились день от дня печальнее, а жених так и совсем затосковал. Кузнечиха покачивала головой, думая про себя: «Нет, это все не само собой творится; как же такое возможно, чтобы ни один из оберегов, которые всем помогали, тут не помог? Это дело рук того егеря, уж я-то знаю!» Подобные мысли обуревали тетушку круглые сутки, а когда однажды ночью она выглянула из окна и заметила в саду под деревом неподвижного, закутанного с ног до головы мужчину, чьи глаза горели в темноте, как угли (так ей, во всяком случае, помстилось), то полностью уверилась в своей догадке.

Так что можете представить ее радость, когда в один прекрасный день Микеш сообщил домашним, что егерский полк получил приказ оставить деревню.

– С меня бы хватило, чтобы этот один ушел, а прочие пускай тут будут. Это даже лучше, чем сто гульденов заполучить. Сам черт его сюда занес. Сдается мне, что Викторка наша так изменилась потому, что он ее приворожил! – сказал отец, и кузнечиха с ним согласилась. Она надеялась, что если уберется из деревни эта нечистая сила, то все пойдет по-прежнему.

Солдаты ушли восвояси. И в ту же ночь Викторке стало так плохо, что кузнечиха хотела уже посылать за священником; но к утру ей полегчало; она крепла день ото дня и скоро уже сама вставала с постели. Кузнечиха была уверена, что выздоровела девушка потому, что нечистый покинул деревню, но ее радовало, когда она слышала, как люди говорили:

– Кузнечиха-то знает свое дело; коли бы не она, не подняться бы уже нашей Викторке!

А поскольку говорили это часто, то она в конце концов и сама поверила, что исцелила больную.

Но радоваться было рано. Хотя Викторка и ходила без посторонней помощи и даже во двор как-то вышла, всем она казалась какой-то другой. Ни с кем не общалась, ни на кого не смотрела, и взгляд у нее был рассеянный. Однако кузнечиха, думая, что дурное уже позади, всех в этом убедила и решила, что опекать девушку, как раньше, больше не надо, тем более что сестра Марженка всегда спала в комнате Викторки.

В первую же ночь после ухода тетушки Марженка села к сестре на кровать и ласковым голосом – добрая душа! – спросила, почему она такая странная и что ее тревожит. Викторка взглянула на нее и ничего не ответила.

– Слушай, Викторка, я хочу тебе кое-что рассказать, да боюсь, ты рассердишься.

Викторка покачала головой:

– Говори, Марженка.

– В тот вечер, прежде чем солдаты ушли… – начала Марженка, но Викторка, приподнявшись, схватила ее за руку и спросила торопливо:

– Солдаты ушли? А куда?

– Почему и куда – не знаю.

– Слава Богу! – вздохнула Викторка и опять откинулась на подушки.

– Погоди, Викторка, и обещай на меня не сердиться; я знаю, что ты того черного егеря не выносила и будешь злиться, что я с ним говорила.

– Ты с ним говорила? – едва не подскочила Викторка.

– Он так упрашивал, как мне было ему отказать? Но я ни разочка на него не взглянула, очень уж он страшный. Часто возле нашего дома бродил, да я от него убегала, однако же он все-таки застиг меня в саду. Пробовал дать мне какие-то корешки – дескать, если их заварить и дать тебе выпить, то ты поправишься; но я сказала, что ничего у него не возьму, я боялась, что он передаст тебе траву амарант для приворота. И я этак все отказывалась да отказывалась, и тогда он говорит: «Скажи Викторке, что я ухожу, но никогда не забуду о своем обещании; и она пусть тоже не забывает, что мы поклялись встретиться!» Я сказала, что передам тебе его слова, и вот – передаю. Можешь больше не бояться, он уже не придет и не будет тебя донимать, – закончила Марженка.

– Хорошо, Марженка, очень хорошо ты сделала, что сказала мне это. А теперь ступай спать!

И Викторка погладила ее круглое плечико. Сестра поправила Викторке подушки, пожелала ей доброй ночи и легла.

Проснувшись утром, Марженка увидела, что кровать Викторки пуста. Она подумала, что та прядет в горнице или вышла во двор, но Викторка как сквозь землю провалилась. Удивленные родители послали к кузнечихе – спросить, не у нее ли дочка; однако и там Викторки не было. «Куда же она подевалась?» – недоумевали домашние, заглядывая в каждый угол. Отправили человека в соседнюю деревню к жениху. Наконец, когда уже пришел встревоженный Антонин, который свою невесту со вчерашнего дня не видел, и когда стало понятно, что нигде ее нет, кузнечиха решилась сказать правду:

– Думаю, она убежала за тем солдатом.

– Быть такого не может! – вскричал жених.

– Вы ошибаетесь, – вторила ему родня Викторки. – Она же его на дух не переносила, с чего бы ей бежать за ним?!

– И все-таки я права, – заявила кузнечиха и передала то, что услышала от Викторки. Тут и Марженка рассказала о вчерашнем разговоре с сестрой; и вот, сопоставив одно с другим, все ясно поняли, что Викторка отправилась искать солдата, потому как не могла справиться с дьявольской силой, которая ею овладела.

– Ее нам судить не за что, Викторка ни в чем не виновата, жаль только, что она не открылась мне раньше, когда я могла еще ее спасти. А теперь поздно, она в его власти и будет ходить за ним столько, сколько он пожелает. И если даже вы сумеете вернуть ее домой, она все равно побежит искать его! – заключила кузнечиха.

– Будь что будет, – решил отец. – Я пойду за ней и попробую уговорить. Она всегда была послушной дочерью.

– Я с вами, батюшка! – воскликнул Тоник, который от творившегося вокруг был в полном замешательстве.

– Ты останешься дома! – сурово приказал старик. – Человек в гневе с разумом не ладит, угодишь еще в каталажку, или обрядят тебя в белый мундир[29]. Этого еще недоставало; ты и так с нами намучился, не растравляй свои раны. Твоей женой ей уже не быть, и думать об этом забудь. Если хочешь, подожди годик, и я отдам за тебя Марженку, она тоже славная девушка. Я был бы рад иметь такого сына, но неволить тебя не стану, сам решай – по уму.

Все вокруг лили слезы, а отец их утешал:

– Не плачьте, ни к чему это. Если не верну ее, значит так тому и быть, покоримся Божьей воле.

Старый Микша запасся несколькими золотыми монетами, дал домочадцам хозяйственные наставления и пустился в путь. По дороге он расспрашивал всех встречных, не видели ли они такую и такую девушку, описывая дочь подробно-преподробно, но никто ему не помог. В Йозефове ему сказали, что егерский полк ушел в Градец, в Градеце – что черный егерь перевелся в другое место и даже вроде бы подумывал подать в отставку. Но где его искать, не сумел Микше подсказать даже тот солдат, что квартировал в его доме. Только и узнал бедный отец, что никто Викторку не видел. Многие советовали ему обратиться к властям, но старик не хотел иметь с ними дела.

– Зачем это мне? – говорил крестьянин. – Еще приведут ее ко мне, как беглянку, чуть не в цепях, и пальцем на нее будут показывать. Не хочу я ей такого позора. Где бы она ни была, она в руках Божьих, без Господней воли ни волоска не упадет с ее головы. Должна вернуться – вернется, нет – значит такова ее доля. А ославить дочь на весь мир не позволю.

Таково было его решение. Знакомого егеря он попросил передать Викторке, если она ему встретится, что отец ее разыскивал и что она может вернуться; и пускай егерь поможет ей найти человека, который сопроводил бы ее домой за доброе слово или за плату. Егерь ему это пообещал – ведь жилось ему у Микшей неплохо, и крестьянин с чистой совестью отправился в обратный путь, полагая, что сделал все, что было в его силах.

Все оплакивали Викторку, молились за нее, служили обедни; но когда миновало полгода, а потом и три четверти года, а о ней по-прежнему не было ни слуху ни духу, ее стали поминать как умершую. И вот прошел год…

Однажды пастухи принесли в деревню новость: в господском лесу видели женщину такого же роста, как Викторка, и такую же черноволосую. Микшовы работники тут же поспешили в лес, весь его обшарили, но никого похожего не встретили.

Я тогда как раз начал помогать прежнему здешнему леснику, моему покойному тестю. Мы, конечно, слышали об этой истории, и, когда я собрался на другой день в лес, старик велел мне глядеть в оба, – может, увижу ту женщину. И я действительно в тот же день заметил неподалеку от поля Микшей, под тремя елями, что переплелись верхушками, какую-то простоволосую незнакомку. То есть Викторку-то я помнил, но вот распознать ее в этой оборванной дикарке сумел не сразу. Однако же это оказалась она! Ее платье господского покроя было когда-то красивым, но теперь оно висело лохмотьями. По ее фигуре я понял, что она скоро станет матерью. Я тихонько покинул свой наблюдательный пост и поспешил домой, к своему старику. Тот сразу отправился сообщить о женщине в Жернов. Родители горько плакали: они предпочли бы, чтобы их дочь умерла. Но делать нечего! Мы договорились следить за ней – надо же было знать, где она спит и куда ходит. Иначе-то ее не приручишь!

Однажды под вечер она пришла в Жернов и пробралась в отцовский сад. Села там под дерево, обхватила руками колени и сидела так долго-долго, глядя в одну точку. Мать хотела было к ней подойти, да Викторка вскочила, перепрыгнула через забор и скрылась в лесу. Тесть мой посоветовал Микшам принести нам еду и какую-нибудь одежду, чтобы я положил все это под те три ели. Авось бедняжка заметит. Ну, Микши так и сделали, собрали, что посчитали нужным, и я отнес собранное в лес. Назавтра пошел проверить: из еды не хватало хлеба, а из одежды – юбки, жакетки и рубашки. Все прочее лежало нетронутым даже и на третий день. Я забрал все, чтобы кто чужой не унес.

Мы долго не могли понять, где она ночует, но я все-таки ее подстерег: под тремя елками была маленькая пещера, там бедняжка и укрывалась. Прежде в том месте, кажется, добывали камень. Вход зарос кустарником, так что найти было трудно, да она его еще и еловыми лапами забросала. Я как-то пробрался туда. Места там хватило бы на одного или двоих, и не было там ничего, кроме мха и кучи палой листвы. Так выглядело ее ложе. Знакомые Викторки и ее родня, да даже отец и Марженка, которая успела уже обручиться с Тондой, пробовали ее выследить, хотели уговорить вернуться домой, но она пряталась ото всех и днем на глаза никому не попадалась.

Как-то раз, когда бедняжка опять пришла к родному дому и уселась под дерево, к ней подкралась Марженка и принялась упрашивать ласковым голоском:

– Викторка, пойдем со мной, пойдем в нашу светлицу, ты ведь давно со мной не ночевала; я соскучилась по тебе, и все домашние тоже.

Викторка взглянула на нее, позволила взять себя за руку, позволила даже завести себя в сени, но там внезапно рванулась и убежала. После этого она много дней не появлялась в саду.

Однажды ночью стоял я на тяге неподалеку от Старой Белильни; луна светила так ярко, что все кругом было как на ладони. И тут я увидел Викторку, выходившую из леса. Она шла, склонив голову к свертку, что прижимала к груди, и поступь ее была очень легкой, мне даже показалось, что она вовсе не касается ногами земли. Направлялась она прямиком к плотине. Я и раньше видел, как она сидит у воды или на косогоре под огромным дубом, так что ничего дурного и в тот раз не заподозрил. Но потом пригляделся – ба! – да она бросила что-то в воду! А потом раздался странный смех – до того странный, что у меня волосы на голове зашевелились. Собака моя громко и жутко завыла, а я задрожал от ужаса. И тут Викторка уселась на пень и принялась петь; слов я не разбирал, но мотив был знакомый – я узнал колыбельную, что поют деткам матери:

Спи, дитя, спи, Глазки сомкни, Будет Бог с тобою спать, Ангел колыбель качать – Спи, дитя, спи!

Напев этот звучал в ночи так жалобно, что у меня от страха даже колени ослабели. Два часа сидела она на берегу и пела. И с тех пор она приходит туда каждый вечер и поет эту самую колыбельную. Поутру я рассказал все своему старику, и он сразу догадался, чтó она бросила в воду, – и так оно и было. Когда мы увидели ее в следующий раз, фигура у нее изменилась. Мать ужаснулась, все прочие содрогнулись, но что тут поделаешь? Не ведала она, что творила.

Мало-помалу привыкла она приходить и к нашей двери, в основном гонимая голодом. Но повадка у нее была та же, что и сейчас: пришла, замерла, что твоя статуя, – и ждет! Моя жена – тогда еще будущая – тут же выносила ей поесть; снедь Викторка брала молча и сразу убегала в лес. Когда, обходя лес, я встречал бедняжку, то непременно протягивал ей хлеб, и она брала его, но если я пробовал заговорить с ней, стремительно убегала, не взяв еду. Она цветы очень любит; у нее всегда в руке букет или несколько цветочков за лиф заткнуты, а как завидит ребенка, тут же их ему дарит. Знает ли она, что делает? Да кто ж ее разберет! Я бы и сам хотел понять, что творится в ее бедной головушке, но объяснить это никому не под силу, а спрашивать о том несчастную Викторку бесполезно.

Когда Марженка с Тоником играли свадьбу и поехали в Красную Гору венчаться, Викторка прибежала к родительскому дому – один Бог ведает, откуда она обо всем узнала. В подоле юбки у нее были цветы; зашла она во двор и принялась их разбрасывать. Мать ее расплакалась, вынесла ей пирогов и всякой вкусной еды, но она развернулась и помчалась к лесу.

Отец Викторки очень терзался: она ведь была его любимицей. На третий год он умер. Я тогда как раз был в деревне, и Тоник с женой со слезами на глазах расспрашивали меня, не видел ли я Викторку. Они хотели бы привести ее в дом, но не знали, где она. Отец, мол, никак умереть не мог, и все говорили, что это Викторка душу его на земле держит. Я вернулся в лес в надежде ее отыскать; я решил рассказать ей об отце – не важно, поймет она меня или нет. Она сидела под елями; я вроде как ненароком прошел мимо нее и негромко, чтобы не спугнуть, сказал:

– Викторка, батюшка твой при смерти, тебе домой надо.

Она молчит. Ну, думаю, зря все это, пойду-ка я в деревню, расскажу про нее. И только я начал говорить с Марженкой, как бежит работник:

– Викторка в саду!

– Тоник, пускай все спрячутся, не то мы ее спугнем! – сказала Марженка и пошла в сад.

Скоро она уже вела сестру за руку в светлицу. Бедная помешанная играла с цветком примулы, и ее прекрасные, хотя и мутные, черные глаза смотрели только на него. Марженка вела ее, точно слепую. В светлице было тихо. По одну сторону кровати молилась на коленях мать, в ногах – единственный сын; руки старика покоились на груди, взор был уже устремлен к небу; он сражался со смертью. Марженка подвела Викторку к самому одру; умирающий взглянул на них, и слабая улыбка осветила его лицо. Он хотел приподнять руку, но не смог. Викторка же решила, что он ее о чем-то просит, и вложила ему в пальцы цветок примулы. Отец опять посмотрел на нее, вздохнул – и душа его отлетела. Викторка освободила его. Мать начала причитать; Викторка, заслышав множество голосов, дико оглянулась по сторонам и выскочила за дверь.

Не знаю, побывала ли она еще хоть раз под родным кровом. За все те пятнадцать лет, что она тут обитает, я слышал, как она разговаривает, всего однажды. И не забуду этого до самого своего смертного часа. Как-то спускался я к мосту; по дороге проезжали господские слуги, везли дрова, а по лугу шел Златоглавка. Он был замковым писарем, девчата дали ему такое прозвище, потому что не хотели запоминать его трудное имя и потому что у него были очень красивые волосы, длинные такие, золотистые. Он был немец. Так вот, идет он, значит, по лугу, а шапку снял, потому как было тепло.

И вдруг откуда ни возьмись выскакивает прямо перед ним Викторка, вцепляется ему в волосы, дергает их и трясет бедного писаря так, словно он был не тяжелее пряничного человечка. Немец вопит, я стремглав несусь вниз по косогору, а Викторка шипит, кусает его руки и кричит с яростью:

– Наконец-то ты мне попался! Гадина, дьявол! Да я тебя растерзаю! Куда подевал ты моего мальчика, чертово отродье?!

И так она рассвирепела, что уже только сипела, а слов было не разобрать. Немец ее не понимал; он совершенно растерялся. Если бы не те господские слуги, что дрова везли, я бы с ней не справился. Они увидели, что творится, прибежали на луг, и лишь тогда удалось нам вырвать от Викторки бедолагу-писаря. Но когда мы попробовали ее схватить, она вывернулась, помчалась к лесу и уже оттуда принялась забрасывать нас камнями и проклятиями, да такими, что и Небо содрогалось. После этого я не видел ее несколько дней.

Немец от испуга захворал. Он так боялся Викторки, что решил и вовсе уехать из наших мест. Девушки насмехались над ним, обзывая трусом, да и что с того? Кто сбежит, тот и победит, и мы не много потеряли с его отъездом. Жалеть было не о чем.

Вот вам, бабушка, и вся история Викторки, частью услышанная мною от покойной кузнечихи, а частью – от Марженки. Что там в точности случилось, никто не знает, но дело, судя по всему, было нехорошее, и тяжкий грех лежит на совести того, кто его сотворил.

Бабушка вытерла слезы и сказала, учтиво улыбнувшись:

– Спасибо вам, куманек. Очень хорошо вы рассказывали. Умеете же вы складно говорить, ну чисто книжник какой, слушаешь – не наслушаешься, забудешь даже, что солнце уже за горы садится.

Бабушка указала на длинные тени, протянувшиеся по комнате, и убрала свое веретено.

– Погодите еще чуть-чуть, я только птицам зерна насыплю, хочу проводить вас до подножия холма, – сказала лесничиха, и бабушка с удовольствием согласилась.

– Ну а я пройдусь с вами до самого моста, мне еще в лес надобно, – сказал, вставая из-за стола, хозяин дома.

Лесничиха побежала за зерном, и очень скоро за окном послышалось: «Цып-цып-цып!» Птицы слетелись к хозяюшке со всех сторон. Первыми, разумеется, оказались воробьи, можно было подумать, что звали именно их. Лесничиха даже сказала: «Ну и торопыги же вы!» – но они не обратили на ее слова никакого внимания.

Бабушка стояла на пороге, придерживая детей, которые могли распугать птиц, и любовалась огромной дворовой стаей. Кого тут только не было! Белые и серые гуси и гусята, утки и утята, черные турецкие утки, обыкновенные курицы и прекрасные длинноногие курицы-тирольки с распушенными хохолками. А еще павлины, индюшки с индюком, который бормотал что-то и важничал так, будто все тут от него зависело и ему подчинялось, и голуби – обычные и хохлатые. Все они, сбившись в немалую стаю, толкались, наступали друг дружке на лапы и рвались к кормушке, теснясь и подлезая под соседские крылья; воробьи, эти задиры, набив животы, принимались скакать по спинам глупых гусей и уток. Неподалеку сидели кролики; ручная белка глядела на детей с каштана, и над ее головой вздымался, наподобие султана на военном шлеме, пышный хвост. С забора следила за воробьями жадным взором полосатая кошка. Серна подставила Барунке для поглаживания свою головку; собаки же вели себя смирно, потому что хозяйка держала в руке прут. И все-таки, когда черный петух погнался за гусаком, выхватившим зерно чуть ли не у него из клюва, и наглец пронесся совсем рядом с Гектором, последний не выдержал и клацнул зубами.

– Вот я тебя! – крикнула лесничиха. – Старый ты осел, ну ты у меня позабавишься! – И вытянула собаку прутом.

Из-за полученного наказания Гектору стало стыдно перед молодыми собратьями, и он, опустив голову, поплелся в сени, а бабушка сказала ему укоризненно:

– Значит, отец-то не лучше сына!

Ведь Гектор приходился отцом Султану, что лишил бабушку стольких хорошеньких утят.

Кормежка подошла к концу. Птицы разбрелись по двору, угнездились на насестах. Дети получили от Франека и Бертика по красивому павлиньему перу, лесничиха дала бабушке яички тиролек и взяла Анушку на руки, лесник закинул на плечо ружье, подозвал Гектора, и все двинулись прочь от гостеприимного домика. Серна сопровождала их, как послушная собачка.

У подножия холма лесничиха распрощалась и пошла с детьми обратно; лесник возле моста протянул бабушке загорелую руку и направился в лес. Ян долго глядел ему вслед, а потом сказал Барунке:

– Вот вырасту еще немного и тоже буду ходить на тягу, как пан Байер!

– Если только с кем-то за компанию, – поддразнила его сестренка. – Ведь ты боишься лесных дев и огненных мужиков[30].

– Много ты понимаешь! – рассердился мальчик. – Когда я буду большой, я бояться перестану.

Бабушка же, проходя мимо замшелого пня рядом с плотиной, со вздохом подумала о Викторке: «Бедная девушка!»