CORNELIA FUNKE

DIE FARBE DER RACHE

Черным был мир. В Омбре царила ночь. Лишь стены замка светились красным, как будто сквозь них все еще проникали лучи заходящего солнца. Между зубцами на крепостной стене среди солдат из плоти и крови стояли стражники из огня. Так же и внизу – под аркой ворот и во дворе, где толпились живые, – двигались сотканные из пламени силуэты женщин, мужчин и детей. Вот уже больше пяти лет в Омбре царил мир. Но в эту прохладную сентябрьскую ночь город вспоминал тех, кто погиб за этот мир. Как и в предыдущие годы, тон задавал мужчина, жонглирующий огнем.

Огненный Танцор. Сажерук слышал, как толпа с благодарностью повторяла имя, которое сама же ему дала. Пламя не только ежегодно воскрешало память о мертвых Омбры. Ночами огонь освещал переулки, согревал горожан зимой, давал им утешение и радость, когда играл в руках Сажерука. Своему владельцу огонь служил способом выразить благодарность за все то счастье, что этот город даровал ему за последние годы.

Княгиня, хранившая мир в Омбре, стояла на балконе, с которого обыкновенно возвещала своим подданным вести: как хорошие, так и дурные. Виоланту уже не называли Уродиной, ее новым прозвищем стало Храбрая, временами даже Добрая. Обычно Виоланта одевалась в черное, но в эту ночь платье на ней было белым – в Омбре это был цвет траура.

Рядом с ней неизменно стояла дочь Сажерука. Брианна все больше походила на свою мать – Роксану, хотя и унаследовала рыжие волосы Сажерука. Когда Роксана выступила из толпы, чтобы склонить голову перед Виолантой, Брианна улыбнулась, глядя на мать.

Длинные волосы Роксаны поседели, и она собирала их теперь в высокую прическу. Сажерук считал, что годы только прибавили Роксане красоты. Стоило ей запеть, как кругом воцарялась тишина. Точно так же как и много лет назад, когда Сажерук впервые услышал ее голос: в другой крепости, перед князьями и богатыми торговцами, которых пение Роксаны заставило позабыть все на свете.

Огонь обрисовал на стене тень Роксаны, когда она запела о тех, кого Омбра потеряла. Ее голос наполнял двор тоской по ним, воспоминаниями об их смехе и плаче и возвращал им, как и огонь Сажерука, жизнь на одну эту ночь.

Потерянные, но не забытые…

Сажерук обвел глазами толпу.

Множество лиц. Множество историй.

Не все были связаны с собственной историей Сажерука, но некоторые оказались навсегда вплетены в орнамент его жизни. Там стоял Фенолио, писатель, слова которого принесли ему столько несчастья. На плече Фенолио сидел стеклянный человечек, а на руках мужчина держал Данте, маленького сына Резы и Мортимера. Мальчику было столько же лет, сколько миру в Омбре. Реза улыбнулась Сажеруку, заметив его взгляд. Их объединяли воспоминания – еще более темные, чем небо этой ночью. Историям Резы и Сажерука довелось часто пересекаться как в этом, так и в другом мире. И пусть Мортимер снова стал переплетчиком, никто не забыл песни о временах, когда он носил маску Перепела и был готов обменять собственную свободу на жизнь детей Омбры.

Мортимер посмотрел на Сажерука, словно услышав его мысли. Волшебный Язык. В голосе Мортимера был заключен иной вид могущества, нежели в голосе Роксаны, но он давно от него отказался – и хорошо. О том, что Мортимер, как и Фенолио, происходил из другого мира, в Омбре, разумеется, никто не знал.

Нет. Обо всем этом Сажерук сегодняшней ночью вспоминать не хотел: о годах в «не том» мире, о гложущей тоске… Ты здесь, Сажерук, напомнил он себе, а взгляд его снова скользнул от Роксаны к Брианне. Ты вновь обрел то, по чему тосковал. Твоя жена, твоя дочь и мир, который ты любишь. Откуда же тогда эта тревога, которая не давала ему покоя в юности? «Ты что, опять хочешь сбежать?» – только вчера спросила его Роксана полушутя. Пой, Роксана, пой! – думал Сажерук. – Продолжай воспевать беспокойство в моем глупом сердце.

Ее пение наполняло ночное пространство крепости той болью, которую приносит потеря любви, даже если и знал, что она сто́ит боли. В том, что это правда, не сомневался никто – и особенно дочь Мортимера Мегги. Из девочки, которая когда-то смотрела на Сажерука с такой враждебностью, она превратилась в молодую женщину, которая успела полюбить сама. Юный Дориа, юноша, сумевший на самодельных крыльях слететь с городской стены, стоял рядом с ней. Мегги нежно поцеловала его, когда голос Роксаны смолк, а огненные образы Сажерука рассыпались в искристую пыль, которую ветер унес высоко в темное небо.

– Голос Роксаны становится все лучше год от года, но и твой огонь тоже был неплох, – чья-то теплая рука легла на плечо Сажерука.

Он обернулся, узнав человека в синем плаще. Цвет его был так глубок, что напомнил Сажеруку воды в озере или темное летнее небо. Ниям, по прозвищу Черный Принц, всегда любил синее. Синий и золотой были его цветами задолго до того, как он получил свое прозвище.

Виоланта в последний раз помахала толпе перед тем, как скрыться в своих покоях, и двор крепости начал пустеть. Без огней эта ночь была холодной.

– А где твоя куница? Уж не наскучила ли Гвину оседлая жизнь? – Черный Принц понимающе ему улыбнулся. Как старый друг, Ниям знал, что куница была воплощением непоседливости Сажерука. Самому Черному Прицу последние годы принесли мало покоя: то и дело появлялись жестокие правители. Если Нияму и перепадало несколько спокойных дней в лагере комедиантов, тут же появлялась делегация отчаявшихся крестьян, просивших его о помощи.

– Вон, смотри! Ты что, ослеп? Вон там, у ворот! – пронзительный голос стеклянного человечка на плече Фенолио прорезал ночь. Розенкварц уже многие годы затачивал перья для Чернильного Шелкопряда. Он чуть не упал с плеча Фенолио, взволнованно указывая красноватым пальцем на толпу людей, что расходились по домам, минуя дворцовую стражу.

– Глупости! – одернул его Фенолио. – Это был какой-то другой стеклянный человечек, уймись уже. Привычка волноваться из-за любого пустяка закончится тем, что ты однажды лопнешь!

– Пустяк? – проверещал тоненьким голоском Розенкварц. – Сланец – негодяй! И разве ты забыл, кому он служил? Орфею!

Сажеруку почудилось, что от одного только упоминания этого имени у него заледенело сердце.

Орфей.

Нет. Он или мертв, или далеко, далеко отсюда.

– Прекрати! – раздраженно воскликнул Фенолио. – Допустим, ты увидел Сланца. Но разве Орфей был при нем? Нет. Ну вот!

– И что? – заныл Розенкварц. – Это ничего не доказывает. Тот тип, на плече которого он сидел, тоже не походил на человека, которому можно доверять!

– Я сказал, уймись! – снова прикрикнул Фенолио. – Мне холодно, а Минерва уже наверняка разогрела вкусный суп, который сварила сегодня утром.

И он смешался с толпой, которая теснилась в воротах крепости. А Сажерук стоял и озирался, высматривая в потоке людей того, на чьем плече сидел стеклянный человечек с серыми конечностями. Как сильно и болезненно забилось его сердце! От одного упоминания имени старого врага в нем проснулись почти позабытые страхи.

Орфей.

Что, если Розенкварц прав? Что, если не только стеклянный человечек Орфея, но и сам Орфей пожаловал в Омбру? Неужто он притаился в какой-нибудь каморке и уже пишет слова, которые снова лишат Сажерука всего того, что составляет его счастье?

– Что? – Ниям обнял его за плечи. – Не смотри так тревожно! Даже если то был стеклянный человечек Орфея, Розенкварц сам сказал, что видел его на плече у какого-то незнакомца. Выходит, он сменил господина! Ты что, всерьез думаешь, что, будь Орфей жив, до нас за все эти годы не дошло бы о нем слухов?

Прзвучало это довольно беззаботно.

Но воспоминания Сажерука уже ожили, хотел он того или нет. Лицо, покрасневшее от гнева, как у обиженного юнца, бледно-голубые глаза за круглыми стеклами запотевших очков. И потом голос, такой полнозвучный и красивый, что вернул его из призрачного мира в этот. Ты встал на сторону переплетчика, Огненный Танцор. Это было жестоко, весьма жестоко.

Стражники Виоланты заперли за горожанами ворота крепости на ночь, и люди, которые приходили сюда почтить мертвых, разошлись по переулкам города. Унес ли один из них на своем плече стеклянного человечка, который мог бы дать Сажеруку ответ, жив ли еще его господин?

Иди, Сажерук. Поищи его!

Роксана примкнула к другим музыкантшам. Они хотели встретиться чуть позже в лагере у реки. Но у Сажерука в голове так и звучал тот бархатный голос, который он впервые услышал в другом мире: Моя черная собака охраняет твою дочь, Огненный Танцор. Но я приказал ей до поры до времени не наедаться ее сладким мясом и ее душой. Ужас прошлого был гораздо сильнее огненных теней, которые он укрощал сегодня ночью.

– Нардо! Ты идешь? – Ниям вопросительно оглянулся на него. То, что их имена начинались на одну букву, они оба в юности воспринимали как доказательство того, что их дружба предопределена самой судьбой. Почему он так никогда и не сказал Нияму и Роксане правду? Про книгу и про другие миры, про все те потерянные годы и человека, голос которого вернул его назад? Неужто жизнь еще не доказала Сажеруку, что тайны делают человека одиноким?

Ты не понимаешь! – так и хотелось ему крикнуть Нияму. – Есть одна книга, в которой рассказывается про нас. Только потому Орфей и явился в этот мир.

Но Сажерук промолчал, как привык делать с момента своего возвращения. Стеклянный человечек, должно быть, обознался. Орфей мертв. Или вернулся в свой мир, в котором Огненный Танцор и Черный Принц были всего лишь персонажами придуманных историй.

Дождь! Дождь каждый день. И холод! Орфей подбросил еще одно полено в продуваемый ветром камин, который был не в силах обогреть и половину его утлой каморки. Да, сентябрь едва-едва подошел к концу, но вот уже несколько недель стояли холода!

Грюнико… Когда Орфей, полузамерзший, пошатываясь, прошел через городские ворота, это название показалось ему многообещающим. Двери, обитые серебром, хорошо заполненные лавки, меховые воротники на накидках состоятельных граждан… Все это предвещало благополучие и бесконечные возможности. Иллюзия. Город платил налоги герцогу, нога которого никогда не ступала на его территорию, а княжеские семьи и богатые торговцы, влиявшие на настроение горожан, были скупы и узколобы. Слова Орфея казались им слишком цветистыми, а голос слишком бархатным. Никто не желал оценить его талант по достинству. Пять безутешных лет он провел за преподаванием простейших основ искусства письма бездарным отпрыскам городской элиты. Жемчуг перед свиньями, изо дня в день… И ради этого он сменил мир? Отказался от технологического прогресса с отоплением, которое можно включать одним поворотом ручки? Праздный вопрос, Орфей, дверь-то уже заперта! Он не мог сосчитать, сколько попыток вырваться предпринял, но его язык точно так же предал его, как весь этот проклятый мир. А тут еще стеклянный человечек рапортует о блеске и благосостоянии Омбры!

Сланец ненавидел путешествия. Стоило ему начать описывать все жертвы, на которые приходится идти, чтобы держать господина в курсе дел его врагов, как Сланца было не остановить. Орфей, в свою очередь, ненавидел новости, которые узнавал благодаря путешествиям стеклянного человечка. Но не посылать Сланца на места своих былых побед было выше его сил. Всякий раз, когда стеклянный человечек докладывал своему господину, как прекрасно идут дела у его врагов, тот задавался тягостным вопросом: А как бы протекала твоя жизнь, Орфей, если бы твоя мать не сняла с полки захудалой библиотеки книгу Фенолио, в которую она так любила сбегать от приступов ярости твоего отца? Да, как? Он никогда бы не услышал про Сажерука и никогда бы не пришел к безумной мысли последовать за ним в этот мир. Да, здесь он очутился только из-за Огненного Танцора, и как этот чумазый дурень отблагодарил его? Завел общее дело с переплетчиком и переметнулся на сторону врага.

Прекрати, Орфей!

Между тем стеклянного человечка приходилось отсылать с провожатым, потому что у Сланца из-за его смешных размеров на путешествие в одиночку ушли бы месяцы. Бальдассар Ринальди, так называл себя этот трубадур. Орфей с детства ненавидел любую музыку, но от песен Ринальди его уши болели сильнее, чем от всего, ранее им слышанного. Впрочем, Ринальди заинтересовал Орфея не своими дурными песнями, а прежде всего хитростями, при помощи которых обирал посетителей винного бара, где они впервые встретились. На манер опытного пьяницы опорожнив кувшин вина, трубадур похвастался тем, что он не только автор плохих песен, но и одаренный убийца, готовый за соразмерную плату устранить любого врага. Любого врага… Разумеется, Орфей тут же подумал о Сажеруке. Но как убить человека, которого отпустили даже Белые Женщины и который с тех пор считается бессмертным? Не говоря уже о том, что перерезанное горло или кинжал в спине вряд ли могут искупить все унижения, пережитые Орфеем по его вине.

Сланец все еще продолжал трещать о счастье и благополучии, наполняющем переулки Омбры. Бла-бла-бла! Виоланту они там теперь называют Храброй. Ха! Каким презрительным взглядом она окинула его, когда он предложил ей вместе властвовать над Омброй. Теперь она продавала свои драгоценности, чтобы кормить бедных. Виоланта явно провела слишком много времени с благородным дураком Мортимером. Да, Мортимера Орфей тоже рад бы был увидеть мертвым, как и его жену, и дочь, не говоря уже о старике Фенолио. Однако его ненависть к ним всем была лишь тлеющим угольком по сравнению с его ненавистью к Сажеруку. Если бы Орфей только мог облечь ее в слова, такие могучие, чтобы сожгли Сажерука в его собственном пламени! Но нет. Сажерук давно не тот трагический герой, каким Орфей когда-то полюбил его в книге. Нынче Сажерука чествовала вся Омбра. Даже его ученик-огнеглот был знаменит до самой Лотарингии.

Орфею стало так дурно, что он склонился над ведром, и его вырвало.

Проклятье! Почему он их всех не уничтожил, когда еще мог повелевать словами? Слова Фенолио, Орфей! – шепнуло что-то внутри него. И что? Это язык Орфея вдыхал жизнь в слова Фенолио, пока не превратился в бесполезный комок во рту… Он похитил у Виоланты три книги, наполненные словами Чернильного Шелкопряда, но все фантазии о мести, которые Орфей выписал оттуда, так и остались безжизненными, сколько бы он их ни читал.

– Он сделал себе крылья и пролетел на них больше двухсот метров, господин! – Сланец не скрывал, что впечатлен изобретательностью юноши, который ухаживает за Мегги, дочерью Мортимера. Прекрасно. Хоть бы мальчишка разбил ей сердце и она бросилась с городской стены – без крыльев.

– Замолчи же, наконец! Я уже выслушал более чем достаточно. Очини пару перьев и упакуй чернила! – приказал Орфей стеклянному человечку. – Мы отправляемся в путь. У меня новая ученица!

– Но мне надо отдохнуть после путешествия! – заныл Сланец.

– Ах, так? – ответил Орфей, обуваясь в разношенные сапоги, которые неоднократно бывали в починке. – Не думай, что я настолько глуп, чтобы поверить, что ты ужасно устал от дороги! Ты шлялся с Ринальди по тавернам. Иначе откуда бы тебе из раза в раз брать всю эту пропагандистскую болтовню? Хватит! Ни слова больше!

Если бы он сам мог отправиться в Омбру! Но огонь Сажерука запомнился ему слишком отчетливо, к тому же там были Белые Женщины, которым так нравилось играть ангелов хранителей Мортимера. Не говоря уже о его собственных трюках с мечом… Нет! Нельзя допустить, чтобы они узнали, где скрывается Орфей. Нельзя, пока он настолько немощен и лишен средств.

Пока Орфей шел по переулку, дождь затекал ему за воротник, и вскоре он промок до нитки. Накидку, сшитую когда-то придворным портным Змееглава, теперь не смогла бы незаметно залатать даже самая ловкая стеклянная женщина. Богатство было наркотиком, который Орфей отведал лишь в этом мире, и отвыкание давалось ему тяжело. Ну ладно, хватит жаловаться! Сланец, вон, тоже не замолкает – ругается на дождь так серьезно, словно тот может что-то сделать с его стеклянной кожей! Орфей прикрикнул на Сланца, чтобы сидел тихо, – и наступил в лужу: сапог быстро наполнился раскисшим в воде козьим навозом. Нет! Трижды проклятое нет! Он вчитал в этот мир единорогов, ярких фей, листьевых человечков… Он был единственным, кто смог внушить Перепелу страх!

Карета прогромыхала по мостовой и окатила всех пешеходов уличной грязью. Богатый торговец, выглянувший из окна кареты, бросил на вымокшего Орфея скучающий взгляд. Никто, да, он опять никто. Бессловесный, лишенный власти и денег, с голосом, которым не спугнуть даже мышь, украдкой жующую его хлеб.

Орфей остановился перед дверью с серебряными наличниками, за которой ждал его новый клиент. Алессио Каволе, зажиточный торговец, жил в одном из самых роскошных домов города, поскольку он платил своим ткачам так плохо, что весь Грюнико называл их голодными.

Слуга, открывший дверь, посмотрел так высокомерно, что Орфей страстно пожелал, чтобы вместо стеклянного человечка у него на плече оказалась ворона, способная выклевать глаза этому заносчивому чистильщику сапог. Со стен вестибюля, в который Орфею пришлось пройти по нетерпеливой указке слуги, на него пялились резные рожи. Их можно было увидеть в Грюнико всюду. Якобы они отгоняли горных духов, приносящих несчастье, но у Орфея подобные изображения вызывали лишь отвратительные кошмары. Его единственной радостью за все эти годы было осознание того, что слова Фенолио в окрестностях Грюнико явно имели так же мало силы, как и его собственные. Создания, которые делали здешние леса и ущелья такими неспокойными, старик никогда не упоминал. Орфей непременно бы это запомнил. В конце концов, он знал книгу Фенолио наизусть. Мандль, Муггештутце и Нергеле, волосатые кобольды, имена которых никто не отваживался произносить, пауки-людоеды и козлы… Обо всех них в Чернильном сердце не было ни слова. Что опять-таки было доказательством того, что Фенолио всего лишь описал незначительный фрагмент этого мира, а вовсе не придумал его.

Просторное жилое пространство, в которое слуга привел Орфея, по высоте потолков могло сравниться с комнатами в замке, где он пребывал в качестве протеже Змееглава. Резная мебель из Венеции, ковры из Персии, гобелены, согревающие холодные стены… Для богачей Грюнико был приятным местом. Для них тут были театры, домашние концерты, приемы и торжественные обеды, которые длились с утра до ночи. Но не для тебя, Орфей.

Его новая ученица с недовольным лицом стояла посреди комнаты. Серафина Каволе приходилась торговцу сукном младшей дочерью. Ее пепельные волосы были туго заплетены сообразно возрасту и традициям Грюнико, а вышитое серебряной нитью платье подчеркивало уже оформившуюся женственную фигуру. Ее обучение служило единственной цели: помочь девушке как можно удачнее выйти замуж.

– Садись. – Голос Орфея от плохой погоды быстро садился и становился хриплым, хотя все еще оставался бархатным. Но то был бесполезный, изношенный бархат…

Книга, которую он использовал для занятий, происходила из библиотеки одного банкира, чьего малоспособного сына Орфей обучал. Кража, как и ожидалось, осталась незамеченной. Богатые жители Грюнико рассматривали книги как символы статуса и не торопились раскрыть их. Признаться, в его старом мире было точно так же.

Новая ученица без слов села за стол для письма, поставленный слугой специально для занятий, и взялась за перо, протянутое Сланцем. Стеклянный человечек все чаще жаловался, что его таланты зря разбазариваются в этих упражнениях по письму. Орфей однажды даже застукал Сланца за упражнениями в рисовании витиеватых инициалов и лиц. Правда, стеклянный человечек выказал в этом мало таланта и легко терялся со своими маленькими ручками в деталях.

– Учить тебя я буду следующим образом, – Орфей раскрыл книгу, в то время как Сланец откупорил чернильницу. – Если ты допустишь ошибку, мой стеклянный человечек наследит на листе, пробежав по мокрым чернилам. Если будешь долго копаться или пропускать целые слова – зальет чернилами бумагу целиком.

Сланец зловеще улыбнулся, занимая место рядом с чернильницей. Возможность принимать участие в наказании немного утешала стеклянного человека.

Серафина Каволе допускала много ошибок. В своей неграмотности она превзошла даже дочь ювелира, которую любое слово длиннее трех букв заставляло строить напряженные от усердия рожи. Что сами девицы, что их кляксовые перья лишь усугубляли презрение Орфея к словам. Когда-то слова таили в себе миры, приносили богатство и власть. Они были для него началом и концом всех вещей. Теперь же слова превратились в не более чем скопление неумело написанных букв.

– Крестьянин пашет, защищенный мечом князя, которому он служит. Чего ты ждешь? Пиши!

Серафина Каволе приставила перо к тряпичной бумаге и метнула на учителя враждебный взгляд.

Орфей нашел клочки исписанной бумаги две недели спустя. Он коротал вечер за скупым ужином с кружкой дешевого вина, сидя за тем же столом, за которым столько лет тщетно пытался вдохнуть жизнь в слова Фенолио. Когда-то, в надежде, что Мортимер почувствует если не слова, то хотя бы огонь, Орфей сжигал книги про Перепела прямо на столешнице – она и сейчас хранила на себе следы пропалин. Тогда все оказалось тщетно – Мортимер по-прежнему переплетал в Омбре книги. К нему теперь приходила половина Чернильного мира. Будь он проклят! Когда же Орфей наконец сможет отомстить? Никогда! Он чувствовал себя лишь второстепенным персонажем без влияния на ход истории. Орфей подлил себе вина столь неосторожно, что оно выплеснулось на книгу, которую он использовал для диктантов. Орфей с проклятиями принялся разлеплять мокрые страницы, тут и обнаружил клочок бумаги. Крохотные буквы поверх него были начертаны слишком точно, чтобы заподозрить в авторстве одну из его учениц. И потом слова…

Варево из крови и сока крапивыДает твоим желаниям волшебную силу.Стеклянный человечек пусть корчитсяОт боли как червяк.

Орфей поднял голову и прислушался. Натужное кряхтение послышалось из-за пустого винного кувшина. Там лежал Сланец и со стоном прижимал руки к животу. Он так корчился, что его сапоги оставляли царапины на столе.

Невероятно!

Стеклянный человечек пусть корчится… О, это была фантастика. Но кто вставил в книгу эту бумажку? Орфей уставился на аккуратно выписанные слова. Серафина Каволе… Она была его последней ученицей. Да, должно быть, это все Серафина. Он оставлял ее одну на пару минут: нужно было объяснить жене торговца сукном, что их дочь нуждается в гораздо большем количестве занятий, чем было запланировано. Так вот почему Серафина с таким безразличием отнеслась к пробежкам Сланца, который испортил ей чернилами дюжину строк! Она знала, что отомстит!

Но кто же написал для девчонки эти слова?

Сланец все еще извивался от боли, когда Орфей велел своему слуге принести накидку. Вообще-то он не располагал средствами содержать обслугу, но Рудольф был готов стряпать и прибираться только за еду, а Орфею нравилось поддерживать иллюзию былого благополучия.

Когда Орфей пустился в путь к дому Каволе, небо для разнообразия прояснилось. Одна из бледных лун отбрасывала полосы света на мостовую под колоннадой центральной улицы, которая защищала граждан Грюнико от вечного дождя. Старая нищенка, прикорнувшая у основания одной из колонн, заслышав шаги Орфея, встрепенулась и попыталась схватить его за руку, предлагая погадать. Орфей отдернул руку так грубо, что старуха упала. О нет, его будущее пока не написано, и, может статься, оно не такое уж мрачное, как казалось еще недавно.

Дверь Орфею открыл тот же мрачный слуга, что и ранее. Очевидно, что столь поздний визит был неуместен, но Орфей смог убедить его, что принес ученице школьное задание, хотя и с некоторым опозданием.

Серафина Каволе была не так уж и глупа, чтобы поверить этому оправданию. Орфей прочел по ее лицу: она знает причину его визита.

– Сделай так, чтобы это прекратилось! – прикрикнул Орфей. – Причем немедленно.

Ему было не до вежливости.

– Стеклянный человечек мне еще понадобится! И я хочу знать, кто написал тебе это заклинание.

Серафина бросила взгляд на дверь, только что закрывшуюся за слугой. Орфей не был уверен, она сделала это в надежде увидеть там своих родителей или в тревоге, что увидит их там.

Наконец она требовательно протянула к нему руку.

Орфей помедлил, но потом все же извлек из кармана клочок бумаги. Девица трижды плюнула на исписанную страницу и вернула обратно.

– И это все?

Она кивнула.

– Итак, кто написал эти слова? И что он еще может сотворить?

– Она. – Серафина смотрела на него строптиво. – И еще она сделала так, чтобы один юноша в меня влюбился.

Черт, Грюнико оказался куда более опасным местом, чем казалось Орфею. И гораздо более интересным!

– Кто это «она»? Слышала ли ты, как она читала эти слова вслух? Ведь нужно прочитать их вслух, чтобы они исполнились, не так ли?

Дочь торговца сукном наморщила лоб.

– Прочитать вслух? – повторила Серафина возмутительно высокомерным тоном. – Для чего она должна была читать вслух? Ее ведь никто не должен слышать. Кроме того, слова не имеют значения. Иногда все волшебство содержится в соке. Или в куске пирога.

Сок? Пирог? Она хочет его одурачить? Нет, Серафина говорила убежденно. Но что это значило: Кроме того, слова и не имеют значения? Разве могло быть в этом мире какое-то другое колдовство? Ах да, огненное волшебство Сажерука… Но было ли что-то еще?

Варево из крови и сока крапивы… Слова с полоски пергамента полностью растаяли. Лишь серый налет выдавал, где они стояли.

– Эта она… Где я могу ее увидеть?

На сей раз Серафина весьма решительно помотала головой.

– Никто не знает. Если к ней приблизишься – умрешь. Можно встретить только ее ученицу. Мне это волшебство показала одна из подруг. Я заплатила ей за это кольцом матери.

Орфей пригрозил показать полоску пергамента ее родителям, в надежде выведать еще что-нибудь, но Серафина молча поджала губы. Она действительно боялась. Разве могло вызвать такой страх имя Фенолио или его собственное? Орфей ощутил озноб.

Когда он схватил эту глупышку за косу, чтобы вытрясти хотя бы имя подруги, на громкий вопль Серафины прибежала ее мать. Слуга с нескрываемым удовольствием взял Орфея за шкирку и вытолкал в темный переулок. Слова, которые растворяются в плевках. Кровь и сок крапивы. Сок и пирог. Разум Орфея лихорадочно работал, пока сам он отряхивал одежду от грязи и торопливо шел домой по мокрой от дождя мостовой.

Если к ней приблизишься – умрешь.

Когда Орфей вернулся в свою каморку, продуваемую сквозняками, Сланец был еще жив. Стеклянный человечек устало храпел в выдвижном ящике, где у него была постель из тряпья и птичьих перьев. Вот и славно… ведь слова с полоски пергамента ничего и не говорили о смерти.

Кроме того, слова и не имеют значения…

Рудольф стоял в убогой кухне, которую они делили с другими жильцами дома, занятый варкой пресного супа.

– К кому пойти в этом городе, если хочешь купить колдовство, причиняющее вред? И не говори мне, что здесь такого нет, – спросил Орфей.

Рудольф втянул голову как курица, которой пригрозили топором. Но ему требовалась работа. У Рудольфа было четверо детей, которых нужно кормить. Младший сделал его вдовцом.

– Можно попытать счастья у заколдованной ольхи, – пробормотал он. – Ее волшебство часто вызывает болезни, но в остальном она всего-навсего лесная женщина.

Заколдованная ольха? И что это значит – «лесная женщина»? Ни то ни другое определенно не попадались ему в книге Фенолио. Теперь Орфей был твердо уверен, что Чернильное сердце – всего лишь путеводитель по одной стране этого мира, а не полная энциклопедия.

– Расскажи мне об этой лесной женщине! Ну же, давай!

Рудольф бросил пару кореньев в мутный суп.

– О ней не говорят. Она Читающая Тени.

– Кто-кто?

– Лесные женщины бывают злые и добрые. Злые учатся своему колдовству у тени, а добрые у света.

О, это звучало интересно.

– И? Где мне найти эту Читающую Тени? Подумай о своих голодных детях! – пригрозил Орфей.

Рудольф наклонился над горшком и помешал варево.

– Оставляешь сообщение на старом кладбище, – сказал он наконец. – Потом ее ученица приходит к заколдованной ольхе, что растет в лесу по соседству, и принимает желание. Желание и потом плату.

Последнее слово он произнес так, будто оно обжигало ему губы.

Плата. Ну, об этом можно будет поговорить после.

Женщина, которая говорит с тенями. Орфей чувствовал, как в нем впервые за много лет шевельнулось что-то вроде надежды. Он как будто услышал ее робкий шепот. Нет. Надежда не шептала. Она каркала, как черные вороны на мокрых кровлях, выла как волки, которых слышно ночами в окрестных горах. И как он только мог так плохо думать о Грюнико? Орфей отомстит. Отомстит им всем посредством колдовства вкуса крапивного сока и крови, грязного, темного и уж точно куда более сильного, чем слова Фенолио.

Рудольф посмотрел на хозяина глазами, полными страха перед этим миром.

– Не ходите к ней, господин! Идите к добрым. Их колдовство полно света. Одна такая есть милях в шестидесяти отсюда. Другая принесет только мрак. И отчаяние.

Сердце Орфея забилось: словно сотня барабанов в его грудной клетке призывали к началу битвы. Да свершится месть! Прекрасно. Это было именно то, в чем он нуждался.

– Забудь про свет! – сказал он. – Я хочу тени! Самой мрачной из всех!

Спустя месяц, после ночи памяти, Черный Принц снова явился в Омбру. Крестьяне пахали убранные поля и снимали урожай оливок. Рынки благоухали трюфелями и грибами, а в доме Фольхартов устроили проводы Мегги, которая отправлялась вместе с Дориа в долгое странствие. Что совсем не нравилось ее отцу.

Переулки Омбры притихли под покровом ночи, но дом Фольхартов гудел как пчелиный улей, там собралась половина города. Пройдя в дом, Ниям отметил, что Мортимер и впрямь был чернее тучи.

– Мегги собирается с Дориа в Андалузию. Это поездка не меньше чем на три недели, – пожаловался он Черному Принцу, провожая в свою мастерскую. – Тебе не кажется, что это очень легкомысленно? Ведь уже октябрь на дворе! Скоро начнутся зимние бури, а на морских путях объявилось чудище.

Ниям не встречал бесстрашнее бойца, чем Перепел, но когда речь шла о его детях, Мортимер боялся всего на свете.

– Да, про чудище я слыхал. – Комедиант спрятал улыбку. – Но оно вроде бы не очень большое. Мегги ведь выходила невредимой из переделок куда страшнее.

Он повернулся к Мортимеру спиной, не желая показывать другу, какую боль причинило ему их сердечное объятие при встрече. Нияма беспокоила рана на плече, оставленная копьем Якопо, сына Виоланты. Юноша все больше уподоблялся своему мрачному деду и со своими дружками терроризировал деревни, что лежали в тени Дворца Ночи. Копье поразило Нияма, когда он стянул одного из разбойников с коня, но Мортимеру этого знать не следовало. Мегги и Реза очень беспокоились, как бы дружба с Ниямом не вернула однажды их отца и мужа назад, на путь тайного мщения. Нияму и самому не хотелось, чтобы лучший переплетчик страны опять взялся за меч.

Одну из свежепереплетенных книг Мортимера украшали рисунки Резы. На рисунках были травяные феи, стеклянные человечки и речные нимфы. Картинки были сделаны мастерски, хотя и отличались от тех, которыми снабжал книги замка Бальбулус, знаменитый миниатюрист Виоланты. Нияму рисунки Резы нравились больше. Она рисовала из любви к миру Омбры, тогда как Бальбулус – из желания его подчинить.

– Но они оба еще такие юные! – Мортимер рассеянно потер свой шрам на локте. Он получил его, когда друзья вместе обороняли одну из деревень при Дворце Ночи. Пусть Мортимер и распрощался с личиной Перепела, но шрамы на его теле продолжали хранить о ней память.

– Юные? Дориа приходилось самому заботиться о себе с десяти лет. Разве его брат не рассказывал тебе, какое детство выпало на их долю? Поверь мне, по сравнению с этим морское чудище действительно звучит как пустяк.

Лазаро, старшего брата Дориа, из-за могучего роста прозвали Силачом. С определенного момента он смог защитить Дориа и свою мать от пьющего отца.

– А знаешь, почему они хотят именно в Андалузию? Поговаривают, что тамошняя королева ест жемчуг, чтобы ее кожа сделалась белой как снег, а темнокожих жителей она обкладывает двойным налогом. Один торговец рассказывал Дориа, что там есть зеркало, через которое можно перейти в другой мир, – сообщил Фольхарт.

Ниям не смог разгадать значение взгляда, которым сопроводил свои слова Мортимер. Другой мир? Ниям покачал головой. Даже проживи он сто лет – едва ли успеет узнать и малую часть этого мира.

– Они молоды, – сказал Черный Принц, – и хотят найти свое место. То, что будет принадлежать только им. Ты наверняка и сам помнишь, как испытывал нечто подобное?

Мортимер молчал, как будто не был уверен, помнит ли.

– Ну да, что-то такое есть, – сказал он наконец. – Я надеюсь, что Дориа вернет мне дочь невредимой.

Мегги уже не раз доказывала, что вполне может и сама позаботиться о себе, но Ниям счел за благо промолчать. Она и ее брат Данте были самым дорогим, что есть у Мортимера. Он никогда бы не отпустил Мегги с легким сердцем, даже если бы дочь охраняли сто телохранителей. Ниям раскрыл вторую книгу, над которой работал Мортимер. Там тоже были иллюстрации Резы. В книге было несколько сказок, написанных Фенолио для детей Омбры.

– Виоланте следовало бы попросить Резу проиллюстрировать книгу о Перепеле. Бальбулуса не было на месте, когда ты переплетал пустую книгу для Змееглава. – Ниям сразу же пожалел о сказанном. Он тотчас увидел, как тень Перепела мелькнула на лице Мортимера. Разве он не поклялся себе никогда не упоминать о прошлом?

– Это странно, правда? – пробормотал Мортимер. – Самые плохие воспоминания порождают лучшие истории.

– Не всегда. Некоторые слишком плохи. – Ниям закрыл книгу и погладил пальцами переплет. Мортимер украсил его тисненой бабочкой из золота. Только из рук Мортимера Фольхарта выходили такие красивые книги: эти страницы будут рассказывать свои истории и тогда, когда их создатели будут забыты. Хорошо, что Перепел уступил место переплетчику.

– Пойдем к гостям. – Черный Принц открыл дверь мастерской, в которую незамедлительно ворвался шум полного дома. – Я кое-что принес для Мегги. Это поможет избежать морских чудищ на пути.

Потребовалось время, чтобы отыскать Мегги среди друзей и соседей в доме, где Фольхарты жили уже пять лет. Ниям, как и Сажерук, рос среди бродячих комедиантов, не имея такого дома, кочуя с места на место. Ему и по сей день нравилась кочевая жизнь. Он не нуждался в прочных стенах, хотя признавал, что временами они делали жизнь надежнее. Не сейчас, Ниям, сказал он себе, следуя за Мортимером по комнатам, наполненным людьми. Не следует пускать тень в дом, наполненный радостью.

На вечер к Фольхартам пришла даже дочь Сажерука Брианна, которая редко покидала замок Виоланты. Она стояла рядом с Лазаро и своим младшим братом Йеханом, которого в Омбре называли парнем с золотыми руками. Даже самые опытные мастера ювелирной ковки бледнели от зависти, когда видели, что выходит из мастерской Йехана. Все гости пришли с подарками. Лазаро смастерил седельную сумку, подруги Мегги сшили ей дорожные платья, а от отца она, конечно, получила записную книжку, пустые страницы которой самозабвенно перелистывала. Мегги очень походила на свою мать, но Ниям замечал в ней и черты Мортимера. Ее объятие было таким же сердечным, как у отца, вот только от Мегги Ниям не мог утаить, что его лицо исказилось от боли.

– Это всего лишь царапина, – шепнул он ей. – Твоему отцу не надо про это знать.

Она ответила улыбкой. Мегги часто приходилось бояться за своего отца, и, может быть, потому вовсе не случайно влюбилась в юношу, который хотя и понимал толк в борьбе, не особо ее ценил. У Дориа был отец, склонный к насилию, и парень с детства больше полагался на разум, нежели на силу или оружие.

Ниям заказал своему лучшему разведчику карту для юных путешественников. На ней было изображено и морское чудище, которое так тревожило Мортимера, и крылатый конь, якобы живущий на побережье.

Мегги с восхищением принялась разглядывать подарок.

– Реза рада, что мы едем, но Мо сильно беспокоится, – шепнула она Нияму. Мегги всегда называла отца Мо. Даже когда для всех остальных он был Перепел. – Мы уже так давно здесь, в Омбре. Мо и слышать не хочет, что этот мир гораздо больше! Но я хочу увидеть сирен, живущих в бездонном море, луга, на которых стеклянные женщины прядут пряжу из солнечного света. А ты слышал про железного человека, которого кузнец выковал из мечей павших в бою? Йехан рассказывал про это моему Дориа!

Эту историю Ниям еще не знал. Для него все было так, как он и сказал Мортимеру: не хватит жизни, чтобы отыскать все чудеса этого мира.

Мегги отложила записную книжку, щеки ее заалели. Ниям, даже не оборачиваясь, догадался, кто появился в дверях.

Фарид, ученик Сажерука. Он нынче тоже стал совсем взрослым. Ростом почти сравнялся с Ниямом. Неужто дочь Перепела все еще влюблена в него? Бывает такая любовь, что способна из раза в раз прорастать в сердце, стоит людям встретиться после долгой разлуки. Такую любовь Ниям и сам испытал… Вот только Дориа был ему почти как сын. Но Мегги обняла Фарида лишь как хорошего друга. Тот уже обыскивал глазами комнату, высматривая своего учителя-мастера. Сажерук заставлял себя ждать.

Фарид как раз предостерегал Дориа и Мегги от огромного быка, который бесчинствовал в Андалузии, как вдруг рядом с ним в дверях возник Баптиста. Ниям по одному его виду понял – что-то случилось. Тот кивнул Фариду в знак приветствия и жестом подозвал мужчин в дальний уголок комнаты.

– Твой медведь нашел вот эту штуку, – шепнул он Черному Принцу. Тот внимательно наблюдал, как Баптиста извлекает что-то из поясной сумки. Это оказалась деревяшка, не длиннее безымянного пальца, покрытая тонкой резьбой. Верхняя треть деревяшки представляла собой плечи и голову, лицо было вырезано настолько точно, что Фарид, не веря своим глазам, проследил его черты кончиком пальца. То было лицо Нияма.

– Медведь нашел это под шкурой, на которой ты спишь, – сказал Баптиста. – Он его даже обнюхал, не съедобна ли эта штука.

– Это выглядит как амулет на счастье из тех, что продают на рынке, – сказал Фарид. – Некоторые фигурки сделаны с Виоланты или с Перепела. С меня и с Сажерука тоже такие есть, – добавил он не без гордости.

Но Баптиста помотал головой:

– Не может человек вырезать лицо так точно. Ни единого следа от резца! Выглядит так, будто лицо просто выросло из дерева! – Баптиста знал, о чем говорил. Свое собственное лицо, изуродованное рытвинами оспы, он привык прятать под маской из дерева или из кожи. Маски Баптисты зачастую оказывались красноречивей его собственного лица. Они изображали радость, гнев, боль…

Мортимер взял деревяшку у него из рук и озабоченно рассмотрел со всех сторон.

– Я видел такую штуку с лицом Мегги только сегодня утром! Данте показал ее мне. Я велел ему вернуть ее на место, потому что решил, что это подарок от Дориа.

Данте сидел с четырьмя другими детьми вокруг Фенолио и, раскрыв рот, слушал историю Чернильного Шелкопряда. Когда отец попросил мальчика показать, где он нашел деревяшку, тот побежал к лестнице, ведущей под крышу, в сторону спален.

Данте открыл дверь в комнату Мегги, и все увидели стеклянного человечка с серыми конечностями, шмыгнувшего под кровать. Догнавший друзей в коридоре Сажерук мгновенно узнал человечка и метнул ему вслед петлю из огня, но тот выскользнул, юркий как ласка, и выбрался из окна – только его и видели. Заклинатели огня хотели погнаться за ним по крышам, но, увы, ночь быстро поглотила стеклянного человечка. Ниям был ошеломлен выражением лица Сажерука, когда они с Фаридом вернулись в комнату через распахнутое окно. Страх, ненависть и ярость читались во взоре старого друга.

– Ты не понимаешь! – выкрикнул Сажерук, когда Ниям попытался его успокоить. – Это точно был стеклянный человечек Орфея. Значит, Розенкварц тогда не ошибся. Мы должны его найти! Его и Орфея! Это просто какая-то чертовщина!

Они рыскали по городу до самого утра. Ниям призвал на помощь бродячих музыкантов, а Мегги и Дориа мобилизовали всех своих друзей. Но стеклянного человечка и след простыл. А с ним исчезла и деревяшка, которую Данте по велению Мортимера снова вернул под кровать Мегги.

Огненный Танцор ведь и в самом деле чуть не поймал его! Сланец все еще чувствовал на своем стеклянном затылке жар огненной петли. О да, стеклянный человечек оказался быстрее, чем все они с их неповоротливыми, мясистыми конечностями. А деревяшка под кроватью дочери Волшебного Языка была последней из тех, которые он должен был собрать. Надо признаться, на Сланца наводили страх эти заколдованные штучки. Когда Орфей передал их ему и Ринальди, те были всего лишь дюжиной простых деревяшек. Теперь на них проступили лица.

– Тебя это не касается! – рявкнул Орфей, когда Сланец спросил о них. – Спрячьте их там, где эти люди спят. Чтобы деревяшки пробыли вблизи них по крайней мере несколько часов. Через три дня снова их соберите. Но не раньше.

В списке, который Орфей им выдал вместе с деревяшками, значились одиннадцать имен. Они разделили их между собой, но Ринальди, конечно, взял только три из одиннадцати, с тем обоснованием, что Черный Принц и молодой Огненный Чертенок представляли собой более опасную задачу, чем Книгоедка или Чернильный Шелкопряд. Смешно. Разве не пришлось Сланцу подкладывать деревяшки и Перепелу, и его дочери? И Сажеруку! Но Ринальди лишь мерзко улыбался, подсовывая ему оставшиеся восемь деревяшек и воркуя:

– Давай-давай, Железяка, ты гораздо меньше бросаешься в глаза, чем я!

Железяка. Обломок. Блестянка… У Бальдассара Ринальди было много прозвищ для Сланца, и ни одно из них стеклянному человечку не нравилось. Но и у Сланца тоже было заготовлено несколько нелестных кличек для Ринальди: Жабоквак, Жироглот, Уходав… Каждый день он придумывал новую, но, конечно, не решался произнести вслух. До чего злющий был этот Ринальди! Будь проклят тот день, когда Орфей приблизил его к себе! К счастью, хозяин предупредил Ринальди, что его стеклянный человечек должен оставаться цел и невредим, иначе кого-то, пожалуй, продадут хозяевам бойцовых собак на корм.

Они остановились на самом захудалом постоялом дворе Омбры. Каморки тут провоняли плесенью и мышами, а через выбитые окна проникала едкая вонь от чанов расположенной неподалеку дубильни. Бóльшую часть денег, которые им выдавал Орфей, Ринальди предпочитал пропивать в городских тавернах. Он где-то украл для них медвежью шкуру, на которой и храпел, когда Сланец вернулся с последней деревяшкой.

Ринальди был рослый, крепкий мужик, обрюзгшее лицо которого еще хранило следы былой привлекательности. Пряди волос, свисавшие у него с затылка, были слишком черны (он красил их соком бузины с вином), зато губы часто были красными от дешевого вина, которым он оглушал себя весьма охотно. Бальдассар Ринальди похвалялся тем, что с пяти лет был уже отменным вором, а с одиннадцати – весьма успешным убийцей. Он уверял, что больше сотни мужчин и женщин спровадил на тот свет (место, по мнению Бальдассара, подобное огромному трактиру, поэтому он своим жертвам, можно сказать, оказал большую любезность), и часами мог распространяться о том, какое трудное это ремесло – убийство. Кроме того, он любил драться и распевать крайне сентиментальные куплеты под аккомпанемент до того неблагозвучной игры на лютне, что стеклянный человечек тайком затыкал себе уши клочками шерсти.

Сланец посмотрел на деревяшку, за которую чуть не поплатился, и повернул ее так, чтобы не видеть лица. Даже по его стеклянной коже пробегал мороз от одного ее вида. Ринальди хранил мешочек с остальными в футляре от лютни, но когда вчера Сланец хотел их пересчитать, Ринальди его отогнал:

– Что? Не суйся сюда, Обломок, – прикрикнул он.

А вдруг там не хватает пары деревяшек? Свои-то Сланец точно пристроил и потом вернул назад, а насчет Ринальди такой уверенности у стеклянного человечка не было. А ведь Орфей обрушит свой гнев на них обоих, если его указания не будут исполнены! Сланец покосился на футляр от лютни, который стоял рядом с Ринальди. Если он проснется и застукает его, можно будет отговориться необходимостью положить туда последнюю фигурку.

Да, так он и сделает. Вот только Сланец за весь день не съел ничего существенного, потому был слаб, а все деньги, которые выдал им Орфей, Ринальди держал при себе, в мешочке на поясе… Орфею бы не понравилось, что Ринальди тратит их в основном на свои увлечения, а его преданный стеклянный человечек вынужден довольствоваться хлебом, черствым сыром и кислым вином. Определенно, он бы этого не одобрил.

Медвежья шкура, на которой храпел Ринальди, позволила бесшумно к нему подкрасться, а кошелек был еще туго набит. Одной-двух монет уж он не хватится. Кроме того, в счете Ринальди был силен так же мало, как и в правописании.

Сланец сунул свою крохотную ручку в кошель, вытянул две монеты и – медленно, очень медленно – погрузил их в свой заплечный мешок. Ринальди сонно похрюкал, но глаза его так и остались закрытыми. Сланец скользнул к футляру от лютни. Футляр Ринальди всегда держал рядом. Иногда даже обнимал его, будто деревянную возлюбленную.

Крышка была тяжелая, но стеклянный человечек приложил усилие и уже почти забрался внутрь, как вдруг его схватили огрубевшие пальцы.

– И что ты себе думаешь, Блескучий, как это называется? – прорычал Ринальди, поднося стеклянного человечка к налитым кровью глазам. Голос его звучал тягуче, как кипящее, прогорклое масло. – Я все-таки продам тебя, пожалуй, разъезжим торговцам. Они таких, как ты, на рынках выпускают на бои со скорпионами. Им постоянно требуется пополнение, потому что от вашего брата редко остается что-то, кроме пары осколков.

О да. У Бальдассара Ринальди было мрачное сердце.

– Отпусти меня! Я хотел только спрятать мою последнюю деревяшку!

Ринальди вытащил ее из заплечного мешка Сланца и стал разглядывать крошечное лицо.

– Ах, ты гляди-ка, – прохрюкал он. – Дочка Перепела. В лучшем виде.

Он сунул деревяшку ко всем остальным и захлопнул футляр так резко, что стеклянные конечности Сланца звякнули.

– И что? – спросил Сланец, когда Ринальди наконец поставил его на пол. Стеклянный человечек в два быстрых прыжка умудрился занять безопасную позицию. – Я свою часть списка отработал. А как насчет тебя? Когда бы я ни вернулся с задания, ты лежишь тут на шкуре и храпишь.

– У меня все схвачено, все под контролем, не ломай над этим свою стеклянную голову, – ответил Ринальди, натягивая сапоги поверх дырявых носков. – Но сегодня мне надо сделать кое-что другое. Черный Принц дает аудиенцию всем, кто хотел бы примкнуть к комедиантам, и я исполню там мои песни.

– Твои песни? А как быть с деревяшкой Принца?

– Не волнуйся. Все давно сделано. Сегодня я нанесу королю комедиантов визит по личному делу! – Ринальди достал из кармана серебряное зеркальце, которое всегда носил при себе. – Бальдассар, – пробормотал он, плюя себе на ладонь и приглаживая свои крашеные волосы. – Ты все еще чертовски хорош!

Полированное серебро выдало ему щадяще мутное отражение, а хмельной разум дополнил его, иначе ничем нельзя было объяснить самодовольства Ринальди. Сланец не уставал удивляться, как много тщеславия скрывается за разрушенным фасадом этого человека. У него водилась даже расческа (из слоновой кости) и – кто бы мог представить – зубная щетка.

– О нет, нет! – сказал Ринальди, когда Сланец собрался уютно угнездиться на медвежьей шкуре. – Ты пойдешь со мной, Блескучий. Наверняка все сложится удачно, если иметь при себе собственного стеклянного человечка.

Ну прекрасно. А ведь Сланец смертельно устал после всех злоключений!

– Боюсь, это не очень хорошая идея, – вздохнул он с наигранным сожалением. – Черный Принц недоброжелательно ко мне настроен. Он даже слушать твои песни не станет, если увидит меня, и что тогда? Ты хочешь пожертвовать своей будущей славой из-за старой вражды Принца с Орфеем?

Обычно Ринальди был недоверчив, но как только речь заходила о его сочинительстве, он был готов поверить во что угодно.

– Это было бы досадно, – пробормотал он. – Ну, хорошо, ты останешься здесь, Обломок. Но смотри, не валяйся тут без дела. Мне нужны новые струны для моей лютни!

Ну вот. Мало ему терзать чужой слух своими стишками. Любая кошка, стоит только наступить ей на хвост, издаст более мелодичные звуки, чем Ринальди извлекает из своей лютни.

– Для этого мне нужны деньги. – Сланец требовательно протянул руку.

– Деньги? Чепуха! Я никогда не плачу за струны. Укради их! – Ринальди подхватил футляр. – Сегодня вечером мы передадим деревяшки Великому Бальбулусу. Не надейся понапрасну. Мы встретимся с ним за пределами крепости. Его мастерскую ты не увидишь.

Он подмигнул Сланцу с насмешливой улыбкой.

Вот подлец! И дернуло же стеклянного человечка рассказать Ринальди, что ему обидно только затачивать перья и писать аккуратные буквы. Все они, работники в канцелярии или библиотек, мечтают сделаться когда-нибудь именитыми иллюстраторами. Пока что это никому не удалось, но если бы только Сланец мог взглянуть на мастерскую Бальбулуса! Он бы многое сумел там подсмотреть!

Бальдассар захлопнул за собой дверь. Вот досада! Сланцу опять придется выбираться через прореху в овечьем пузыре, заменяющем стекло на окошке.

Укради их. Переулок, в котором занимались своим ремеслом инструментальщики Омбры, лежал южнее квартала дубильщиков кож. Там работали и портнихи, которые шили наряды для благополучных жителей Омбры с помощью бесчисленных стеклянных женщин-белошвеек. Временами какая-нибудь из них соглашалась на маленькое любовное приключение. Сланец вздохнул. Он тосковал по дому. По своему выдвижному ящику, устланному мягкой обивкой, и по своей жизни без Бальдассара Ринальди. Злоба Орфея была намного увлекательнее.

Сажерук с Фаридом до глубокой ночи и весь следующий день искали стеклянного человечка, которого застукали под кроватью Мегги. Даже Черный Принц и Мортимер в какой-то момент сдались, но не Сажерук, тот слишком хорошо помнил ненависть на лице Орфея, когда они столкнулись в последний раз. Его огонь лишил врага всего: силы, влияния, богатства. А еще Сажерук отверг дружбу Орфея и выказал ему свое презрение, вступив в союз с его противником. Нет, появление стеклянного человечка и деревяшек не предвещало ничего хорошего. Орфей был жив и жаждал мести, теперь у Сажерука не оставалось в этом сомнений. Знать бы еще, что задумал этот негодяй!

Я думал написать для тебя роль получше, но ты и слышать не хотел об этом! Много воды утекло с тех пор, как Орфей бросил ему этот упрек, но Сажерук не забыл звучавшую в его голосе обиду. И почему им всем так хотелось написать его жизнь? Сперва Фенолио, потом Орфею. Играй ту роль, Огненный Танцор, какую мы тебе укажем. Сажерук не хотел себе никакой роли. Он всегда жил одним днем, без цели, позволяя минутам сменять друг друга, а годам – лететь. Может, потому они и сочинили его историю – что он был как чистый лист, без собственных планов, всегда лишь играючи управлявшийся с тем, что подбрасывала ему жизнь. И что, Сажерук? Разве это плохо?

Фарид исчез, как только Сажерук сказал ему, что приостанавливает поиск стеклянного человечка. Орфей ранил и Фарида, но тот был незлопамятен и легко отходчив. Даже когда Сажерук напомнил ему о подземелье, в котором негодяй едва не приказал его убить, Фарид только посмеялся:

– Ну и что? Мы же тогда обвели Двоеглазого вокруг пальца. И снова сделаем это, если он планирует какую-то подлость!

Сделаем ли?

Роксана не скрывала гнева, когда он снова явился домой лишь под вечер. В сборе урожая оливок у нее было только два помощника – он и Йехан. Йехан поцеловал мать на прощанье и вернулся в свою мастерскую, не удостоив Сажерука даже взглядом.

Сам виноват, Сажерук! Гнев Роксаны и Йехана, их непонимающие взгляды, когда он пытался им напомнить, насколько опасен Орфей… Вот к чему привело его молчание. Даже взгляд Нияма с недоумением вопрошал, стоит ли так тревожиться из-за стеклянного человечка. Но Сажерук все эти годы просто не знал, как объяснить им правду! И теперь вся его затянувшаяся ложь стояла между ним и теми, кого он любил.

Я был в другом мире. Орфей тоже оттуда родом. Его голос вернул меня сюда. Человек, которого вы называете Чернильным Шелкопрядом, написал книгу, которая рассказывает обо всех нас. Орфей так ее любит, что предпочитает ее своему собственному миру и вчитал себя в нее.

И как бы это прозвучало? Как будто Огненный Танцор лишился разума. Хорошо, он мог попросить Мортимера, Мегги или Элинор подтвердить его историю, может, даже Фенолио, хотя ему-то доверия по-прежнему не было. Но никто из них не видел, как на пустой проселочной дороге Орфей с заплаканными глазами признался, что он, Сажерук, был героем его безутешного детства.

И что только мог замыслить Орфей?

На следующее утро Сажерук с Роксаной принесли к прессу оливки, которые она собрала вместе с Йеханом. Поговори с ней, Сажерук! Расскажи ей, наконец, все! – подталкивал он сам себя, пока золотое масло сочилось из пресса в бутылки. – Объясни ей тот страх, который она видит в твоих глазах.

Но он молчал. Как молчал все эти годы. Он так и остался трусом. Этого не изменила даже смерть. Белые Женщины избавили его лишь от страха перед миром, но не перед собственной слабостью.

Та часть Омбры, которую Великий Бальбулус предложил в качестве места встречи, должно быть, напоминала ему о детстве. Сланец узнал кое-какие поразительные вещи о его прошлом от стеклянного человечка, который когда-то работал со знаменитым миниатюристом Виоланты. Бальбулус Чипресский вовсе не был сыном видного художника по алебастру, как утверждал, а приходился бастардом одного князя.

Бальбулус уже поджидал их с беспокойным видом человека, который знает, что делает что-то нехорошее, но не имеет силы воли отказаться. От старых ям красильщиков, что находились сразу за стеной, исходила вонь, ходили слухи, что в них живет огромная саламандра, которая воняет мочой, в которой красильщики раньше вымачивали полотно. Здесь жили беднейшие из бедных, и Ринальди настороженно оглядывался, вразвалочку подходя к Бальбулусу.

– Опять ты пьяный! – прошипел Сланец ему на ухо. – Смотри не оброни меня в эту вонючую жижу.

Ринальди пил уже несколько часов подряд. Черному Принцу не понравились ни его песни, ни его игра на лютне. И действительно ли он забрал назад ту деревяшку, которую подбрасывал Принцу?

– Я подсунул ее другому, стеклянные твои мозги, – огрызнулся он, когда Сланец спросил его об этом второй раз. – И отстань от меня, пока я не сломал твою тонкую шейку.

Его налитый кровью взгляд не оставлял сомнений в том, что он с удовольствием исполнит эту угрозу, а Сланец уже был научен серьезно относиться к внезапным взрывам гнева Бальдассара Ринальди. Бальбулус, разумеется, тоже ощутил его винное дыхание. Он наморщил лоб и скривил узкие губы. Торчащие скулы, косо посаженные карие глаза – в Великом Бальбулусе было поровну человеческого и кошачьего.

– Вы опоздали. – Его голос был куда менее впечатляющим, чем облик.

Ночной воздух был тяжелым от смрада, что поднимался из заброшенных красильных ям, и изящной черной накидке Бальбулуса грозило основательно провонять к моменту возвращения в замок. Сланец разглядел пурпурный рукав под рукавом накидки. Пурпурные улитки были дорогими существами, их требовалось двадцать тысяч для окрашивания одного-единственного предмета одежды. Но это было бесспорно ничто по сравнению с ценой золотой руки, что смастерили для Бальбулуса, когда Змееглав велел лишить его кисти. По слухам, золотые пальцы обладали такой же подвижностью, как и некогда живые. Золотую кисть изготовил сын Роксаны, молодой кузнец Йехан. Сланец советовал Орфею поставить в список отмщения и этого юношу. Но в Омбре бытовало мнение, что Сажерук не особо жалует своего пасынка, а куда больше любит своего ученика Фарида. Да и без Йехана список отмщения был уже достаточно длинный.

– Для меня это большая честь, Великий Бальбулус! – Сланец низко поклонился, хотя это трудно было проделать, сидя на плече Ринальди. – Я давний поклонник вашего искусства.

Бальбулус окинул его беглым взглядом и наградил вымученной улыбкой. Господин миниатюрист, пожалуй, не особо ценил поклонение стеклянных человечков, и Сланец решил отныне хвалить только его конкурентов.

– Давайте перейдем к делу. Мне надо возвращаться к работе. Моя госпожа заказала книгу ко дню рождения, в ней должны быть изображены все насекомые и дикие цветы, какие только сыщутся в Омбре. – Бальбулус издал тяжелый раздраженный вздох. Ему хорошо удавалось так расставлять акценты, будто он действительно рос в имении видного мастера алебастра, а не в сиротском доме, но тонкий слух стеклянного человечка не обманешь. Нетрудно было увидеть, что высокородного господина Иллюстратора просто пожирало честолюбие. И зависть к каждому мало-мальски одаренному конкуренту. Считалось, что Бальбулус работает в две руки, потому что его работа пользуется большим спросом: золотая – для рисунка, живая – для красок. Однако Иллюстратор подозрительно часто щурился. По всей видимости, его глаза ослабели от долгих часов работы при свечах. А сможет ли волшебный кузнец изготовить и новые глаза, вот вопрос. Сланец с трудом подавил ухмылку.

– Жуки и дикие цветы? Какое расточительство вашего таланта. – Ринальди охотно прибегал к искусству тонкой лести, когда оно приносило выгоду. – Ну кого это удивит в городе, где ночные разбойники безнаказанно называют себя принцами?

Ах ты, заноза безуспешной аудиенции у Черного Принца глубоко сидела в тщеславной плоти Ринальди. Он достал из кармана мешочек с деревяшками и положил его на живую ладонь Бальбулуса. В отличие от грязной лапы Ринальди, те пять пальцев, которые остались в распоряжении Иллюстратора, были безупречно ухожены.

– Должно быть, это все, что вам необходимо, чтобы быстро выполнить задание. Или нет? – Сланец достал кинжал и надвое разрубил им муху, нарезавшую вокруг него круги. Из-за вони, исходящей из ям, мух здесь было много.

Бальбулус посмотрел на него с явным удивлением. Большинство людей считали стеклянных человечков забавными и безвредными, тогда как некоторые из них успешно действовали как воры, шпионы или отравители. Сланец в юности тоже не отвергал возможность такой карьеры.

– И большая ли эта книга? – Он вытер кинжал о плечо Бальдассара. – Я надеюсь, работа продвигается споро?

Бальбулус сунул свою золотую руку в мешок и достал одну из деревяшек. Она была с лицом Перепела.

– Все страницы уже проиллюстрированы, – пробормотал он. – Остались только инициалы, которыми я должен снабдить каждого из этих персонажей. Свои заказы я исполняю пунктуально.

Он поднес деревянную фигурку близко к глазам.

– Невероятно! Кто это вырезал? Я еще никогда прежде не видел такую тонкую работу!

– Ну, ваши картинки, я надеюсь, тоже будут походить на образцы. – Сланец сунул кинжал за пояс, почувствовав предостерегающий взгляд Ринальди. Он уже дважды, охотясь за мухами, колол его в затылок – не то чтобы случайно, следует признаться.

– Мой господин ожидает стопроцентного сходства, – продолжил он. – В противном случае он потребует свои деньги назад. И краски, которые мы вам поставили.

Бальбулус, казалось, взвешивал, заслуживает ли ответа такое беззастенчивое сомнение в его искусстве. Он был слишком увлечен собой, чтобы оставить без комментариев подобное святотатство.

– Кажется, ты забыл, с кем имеешь дело, стеклянный человечек! – прошипел он. – Я Бальбулус, величайший миниатюрист, какого только видел этот свет.

– Если бы вы были так уверены в этом, то вряд ли бы приняли заказ моего господина, – язвительно ответил Сланец. – Что вы еще у него выторговали? Краски, гарантирующие бессмертие?

Лицо Бальбулуса побледнело как луна.

– Бессмертие моего труда!

Ринальди хрюкнул и сплюнул в грязь синеватого цвета под сапогами.

– Уже поздно, и здешняя вонь вызывает у меня тошноту. Повторю еще раз, за что мы платим: вы начинаете с восходом солнца рисовать отсутствующие инициалы, в той же последовательности, какую задает список имен заказчика. Для них вы используете исключительно серые красящие пигменты, которые вам прислали. Наш заказчик особенно подчеркнул это условие. В последнюю очередь вы рисуете Сажерука, но его – в цвете, в тех красках, в каких его обычно изображают. Готовую книгу вы принесете сюда через два дня, как только колокол пробьет десятый час ночи.

Бальбулус кивал на каждое указание так нетерпеливо, как будто слышал это уже в сотый раз.

– Вы имеете дело не с каким-нибудь забывчивым школяром. Но… – он сунул руку в мешок, который дал ему Ринальди, – …здесь десять деревяшек. Если я правильно помню, я должен написать одиннадцать инициалов?

Сланец вонзил в ушную раковину Ринальди свои стеклянные пальцы.

– Десять? – прошипел он. – Свои восемь я предоставил! От тебя требовалось только три! Неужто ты и с этим не справился?

– Деревяшка Принца пропала, когда я хотел ее забрать! – проворчал в ответ Ринальди. – Наверное, ее сожрал его поганый медведь!

Бальбулус не проявил к их склоке никакого интереса. Одну за другой он доставал из мешочка фигурки и подробно их разглядывал.

– Эта книга… – спросил он, не поднимая глаз. – Какую цель преследует ваш господин? Он явно нехорошо настроен против Огненного Танцора. Но почему без имен? Мои иллюстрации отчетливо покажут, о ком идет речь. И почему серый цвет?

– Откуда я знаю? И почему бы нет? – ответил Ринальди, потирая больное ухо и бросая на Сланца убийственные взгляды. – Ответ ведь не имеет для вашей работы большого значения, так?

– Ну, серый – это необычный выбор. Он сильно приуменьшит великолепие моей работы. – Бальбулус бросил последний взгляд на деревяшки в своих руках и вернул их на место. – Я должен был вас предупредить.

– Серое не обсуждается. – Сланец все еще пытался переварить тот факт, что отсутствовала как раз деревяшка с лицом Черного Принца. Лучшего и старейшего друга Сажерука. Принц был такой же важной частью мести Орфея, как жена и дочь Сажерука! О, он бы с удовольствием сейчас снова вынул кинжал и сделал хотя бы небольшой разрез на затылке Ринальди.

– А вы сможете нарисовать Черного Принца без образца? – спросил он. – Он абсолютно обязателен для этой книги.

– Почему? – Бальбулус презрительно наморщил нос. – Титул принца ему дали разбойники с большой дороги и комедианты, и даже Виоланта до сих пор не смогла сподвигнуть меня его написать. Достаточно плохо уже то, что я вынужден буду увековечить Перепела. Я сказал ей: «Вы хотите, чтобы я вошел в историю искусства как разбойничий художник?» Но так уж и быть. Раз эта книга не предназначена для библиотеки госпожи, я нарисую этого якобы принца. Насколько мне позволит художественная свобода. Виоланта очень полагается на его советы, возможно, у них даже был роман – я пару раз встречал его в замке. Но, признаюсь, я лучше помню внешность его медведя, нежели самого Принца.

– Ну, такие черномазые лица, как у него, не очень-то отличишь одно от другого, разве не так? – Ринальди одарил иллюстратора заговорщицкой улыбкой.

– Действительно. – Бальбулус издал нервный смешок, хотя ему было неприятно обнаружить единодушие с таким человеком, как Ринальди. Орфей тоже много воображал о своей бледной коже, и Сланцу это было поистине удивительно. Сам-то он уж точно был рад, что его лицо не похоже на плесневелый сыр.

– Что же касается других красок… – Бальбулус бросил вожделеющий взгляд на заплечный мешок Ринальди. – Я уже израсходовал большую часть пигментов из тех, что вы приносили в прошлый раз. Вы обещали, что я получу больше, когда работа продвинется.

Ринальди с покровительственной миной полез в заплечный мешок и извлек несколько маленьких конвертов.

Бальбулус принял их из его рук почти благоговейно.

– О да! – шептал он. – Зеленая земля, она незаменима для изображения человеческой плоти, медная лазурь и желто-коричневая сиена, солнечно-желтый, пурпур… – Он нежно ощупывал бумагу, в которую были запакованы красители, хотя она была такая же грязная, как все, что исходило из карманов и заплечного мешка Ринальди.

Есть много богов в переулках Омбры, но тот бог, которому поклонялся Бальбулус, имел – в этом Сланец нисколько не сомневался – конечности из ляпис-лазури и кровь из кошенильной тли.

Миниатюрист погрузил конверты в карманы накидки с осторожностью, с какой обращаются с вещами, в равной степени ценными и опасными.

– Эти красители гораздо ярче, чем все, что я использовал до сих пор. А уж Виоланта, поверьте мне, не экономит, когда покупает пигменты. Могу ли я спросить, откуда они у вас? – Бальбулус старался не выдать волнения в своем голосе, но невозможно было не заметить, как сильно его интересует ответ.

– Вы в самом деле хотите знать? – спросил Сланец со злой улыбкой. Орфей не спал несколько ночей после того, как вернулся из леса со своей добычей.

Бальбулус помотал головой:

– Нет. Нет, ты прав, стеклянный человечек. Лучше не знать.

Он бросил беглый взгляд на стену позади себя. Казалось, будто вонь, доходившая сюда из красильных ям, напоминала ему обо всем темном, что таилось в этом мире. Временами Бальбулус впускал эту тьму в свои красивые картины. Большое искусство должно показывать и свет, и тень, а он все же был большой художник.

Бальбулус в последний раз ощупал золотыми пальцами карман, в который упрятал пигменты, и приготовился уйти. Но напоследок обернулся.

– Заказчик этой книги… – Бальбулус доверительно понизил голос. – Это ведь Орфей, не так ли? Двоеглазый, как мы его все втайне называли, когда он был фаворитом Змееглава. Он уже и тогда был весьма злопамятным, и человек, который отнял у Огненного Танцора все, что тот любил… Это описание странным образом напоминает мне его. Если я прав, то не придется ли ему по нраву, если я включу в книгу и его собственное изображение? Многие из моих заказчиков хотели этого. Портрет где-нибудь на полях. Но инициала при нем не должно быть…

– Верно, – сказал Ринальди, пожав плечами. – Почему бы нет? Он тщеславен, если признаться. Не каждому повезло, как мне, быть свободным от этого порока.

Ринальди что, потерял разум? Орфей внятно запретил упоминать его имя!

Сланец забыл всю осторожность и снова пробуравил Ринальди ухо пальцами, но тот на сей раз так жестко стиснул его в ответ, что стеклянному человечку послышался хруст собственных ребер.

– С другой стороны, – сказал Ринальди, беспощадно засовывая стеклянного человечка в карман накидки так, что тот уткнулся подбородком в собственные колени. – Может, лучше ему остаться неузнанным. Но вы могли бы нарисовать в книге меня?

Ответ Бальбулуса прозвучал неразборчиво.

Ночь давно поглотила миниатюриста, когда грязная рука Ринальди снова выудила Сланца из не менее грязного кармана.

Он отшвырнул его, словно гнилой фрукт, в вонючую грязь и посмотрел на него сверху как на жука, которого мог бы без труда растоптать.

– Орфей не должен ничего узнать о недостающей деревяшке, ты меня понял, Осколок?

– Само… само собой, – выдавил тот.

– Вот и хорошо. – Ринальди одарил его противной улыбкой. – Я просто хотел это прояснить.

И он зашагал прочь все еще слегка вразвалочку.

Сланец так и остался стоять в грязи. В какой-то момент ему почудилось, что он слышит фырканье саламандры в ближних ямах. Отдать его в спутники тому, с кем ему приходилось бояться за свою жизнь и за свои стеклянные конечности? И это была награда за ту верность, которую он питал к Орфею, и за преданность, с которой он всегда поддерживал его темные планы?

Сланцу потребовались часы на то, чтобы добраться до постоялого двора, где Ринальди давно храпел поверх медвежьей шкуры. В течение нескольких долгих мгновений стеклянный человечек испытывал сильное искушение собрать вещи и в одиночку пуститься назад, в Грюнико. Но это означало бы, что книгу Орфею принесет Ринальди.

Нет. Так легко Ринальди от него не отделается. Сланец положил руку на свой нож перед тем, как влезть в чулок, в котором он ночевал.

И время настало. На следующий день Мегги и Дориа хотели пуститься в путь. Мегги от волнения уже несколько дней почти не спала, и Мо стыдил себя за то, что так неохотно отпускал от себя дочь. Реза только что мягко напомнила ему, что молодые уезжают всего на пару месяцев, а не на несколько лет. Их разговор прервал настойчивый стук в дверь. За порогом оказалась Миневра, явно чем-то озабоченная. Она спросила, не у них ли Фенолио. Утром он не вышел к завтраку, а в комнате, которую Фенолио снимал у Минервы годами, его тоже не оказалось. Накануне вечером он, как и каждую субботу до того, посетил Элинор и Дариуса, но они уверяли, что незадолго до полуночи Фенолио отправился домой.

Данте очень встревожился, когда услышал, что Чернильный Шелкопряд исчез. Вместе с Резой и Минервой они отправились ко всем торговцам, в лавки к которым любил заглядывать писатель. Но ни у виноторговца, ни у пекаря или у сапожника, который чинил Фенолио сапоги, не видели Чернильного Шелкопряда, и Минерве осталось только озабоченно месить тесто для хлеба, роняя в него слезы, а ее детям – обшаривать переулки Омбры в поисках человека, который был им вместо деда.

Да. Так это началось.

Разумеется, Фенолио стоял на первом месте в списке Орфея. И хотя нынче он писал всего лишь сказки для детей, кто мог сказать, сколько силы осталось в его словах?

Чуть позже утром Ниям отправился в мастерскую к Мортимеру, потому что решился снова ехать верхом во Дворец Ночи. Новости, доходившие оттуда, становились все хуже, и он хотел проститься с Мортимером, не уверенный, когда вернется. Но все, что Ниям нашел в его мастерской, был свежесклеенный блок книги и стеклянного человечека Ясписа, который всхлипывал, сидя рядом.

– Пропал! – причитал помощник переплетчика снова и снова, когда Ниям попытался хоть что-то из него вытянуть. – Нету его больше!

В двух переулках от мастерской Мортимера, в мансарде, которую использовали как жилье, Мегги и Дориа паковали вещи для путешествия. Лазаро с подавленным видом помогал им. Этот сильный мужчина не привык надолго разлучаться с младшим братом. Дориа как раз предложил ему сопровождать их до побережья, как вдруг Мегги почувствовала что-то необъяснимое. Вокруг нее стали тускнеть краски: зелень ее платья, золото солнца, пятнами ложившегося на стропила, даже ее собственная кожа вдруг посерели как дым, что поднимался из трубы.

Дориа с ужасом смотрел, как ее облик все больше бледнеет. В отчаянии он обхватил ее руками, вложив в объятие всю свою любовь. Когда Дориа утопил лицо в волосах девушки, серость перекинулась и на него.

Пропал. Больше его не было.

Лазаро растерянно смотрел на то место, где только что стояли горе-путешественники. Он протянул руки в надежде, что это лишь обман зрения, но ощутил лишь пустоту. Силач упал на колени, выкрикивая имя брата: когда-то давно он уже звал Дориа так отчаянно, в те далекие времена, когда тот прятался в лесу из страха перед отцом.

Список Орфея был составлен по убыванию опасности. Сперва долой Фенолио, который мог писать слова, способные остановить его. Затем долой Перепела и его волшебноязыкую дочь, которая умела голосом оживлять слова, так же как и сам Орфей.

Их больше не было. А то, что любовь стоила цвета и молодому Дориа, кого это печалит?

Реза с Данте только что вернулись с рынка, когда ее платье и кожа окрасились в пепельный цвет. Ее имя значилось в списке, потому что когда-то она защитила Мортимера от Орфея в одном из далеких замков. Реза в ужасе схватилась за своего ребенка, когда увидела, как поблекли ее руки. Так серость поглотила и Данте – через любовь его матери, хотя имя мальчика не значилось в списке Орфея, как и имя Дориа. Месть всегда наказывает и любовь.

Элинор Лоредан как раз подвешивала портрет травяной феи – подарок Резы, когда и ее настигла серость. Дариус пропал где-то внизу у реки, где встречался с канатоходкой, которой подарил свое робкое сердце. Чтобы расцветить Дариуса, не требовалось много красок. Немного жженой земли, чуточка белого, капелька умбры. Неплохо было бы добавить еще каплю красного – для его наполненного любовью сердца. Но и эту малость поглотил серый дым.

Фенолио

Мортимер

Мегги

Реза

Элинор

Дариус

Наверху в замке Бальбулус отложил в сторону кисточку из шерсти куницы. При скупом послеполуденном свете, что проникал через окно его башенной комнаты, трудно было рисовать исключительно в серых тонах те причудливо перевитые буквы и фигуры в их окружении. Однако работа была почти закончена. Не хватало лишь пятерых.

Холмами вокруг Омбры Роксана вернулась из леса, куда ходила за грибами. Она все еще была сердита на Сажерука. Поэтому он дал себе слово, что в этот вечер наконец скажет ей всю правду. Не завтра и не послезавтра. Нет. Сегодня. Он и так уже слишком затянул с этим.

Он поджидал Роксану перед домом, в котором они были так счастливы последние годы, когда во двор вошел Ниям. Новости, которые он принес из города, были ужасны. Фенолио. Мортимер, Мегги и Дориа, Реза и Данте, Элинор и Дариус. Исчезли бесследно, как будто их здесь никогда не бывало.

Это звучало до ужаса знакомо, и Сажерук невольно прислушался к голосу ветра; не доносятся ли слова, которые опять могли бы его подхватить и унести прочь? Но различил лишь знакомые шумы, с которыми наступал вечер, и шаги Роксаны, когда она остановилась подле него.

– Пропали? – недоверчиво переспросила она, когда Ниям повторил ей все, только что сказанное Сажеруку. – Но как?

О, я знаю как, подумал Сажерук. Ему хотелось схватить Роксану и держать как можно крепче, чтобы слова Орфея не смогли отнять ее. Ибо что же еще могло быть причиной произошедшему? Но Роксана отпрянула, когда он попытался заключить ее в объятия.

– Брианна в Омбре! Надо ее предостеречь!

Это же просто безобразие – не иметь возможности нарисовать красотку Роксану красным, белым и черным, думал Бальбулус высоко наверху в замке, окуная кисть в серую краску.

Роксана посерела, пока Ниям помогал ей оседлать коня, и исчезла еще до того, как Сажерук смог к ней прикоснуться. Так стремительно и бесшумно, как исчез однажды его мир, когда Мортимер вычитал его из книги Фенолио.

Сажерук выкрикивал имя Роксаны. Снова и снова. Как будто тогда ему это помогло! Ниям подошел к нему; ужас отражался на его лице. Но было поздно, слишком поздно, чтобы сказать правду ему и Роксане. Неужто следующим исчезнет и он сам?

Они ничего не знали. Потому что он ничего им не рассказал. Все эти годы Сажерук тысячу раз мог бы их предостеречь. Он стал биться головой о стену дома, в котором был так счастлив, пока не расшиб ее в кровь. Неужели снова. О боже, нет! Что такое смерть по сравнению с этим? Игра!

Ниям рванул его к себе и заключил в объятия. Но Сажерук высвободился. Брианна! Может, действительно они еще успеют ее предупредить. И не только ее.

– Скачи к замку, Ниям. Скорее! Найди Брианну, – крикнул он, задыхаясь. – А я поищу Фарида.

Йехан был у сестры, когда в мастерской Бальбулус обмакнул кисточку в серую краску, которую развел для Брианны. Это был серебристый оттенок, который улавливал свет – соразмерно ее юному лицу.

Йехан выковал для Брианны маленький амулет против грусти, которая давно стала ее постоянной спутницей. Вообще-то, он не верил в такое волшебство, но его подруга Лилия, которую он знал, сколько помнил себя самого, развела для Брианны особое масло, которое он добавил в золото. Попытаться стоило. Козимо Прекрасный давно мертв, и все же Брианна каждый день навещала его склеп. Однажды Виоланте это точно надоест.

Йехан только собрался надеть амулет на шею сестре, как она начала сереть, словно кто-то стирал ее из мира грязной тряпкой. Сперва он рефлекторно отшатнулся, вместо того чтобы попробовать ее удержать, а потом стало поздно. Йехан все еще стоял в пустой комнате, с бесполезным амулетом в руках, когда привратники впустили Черного Принца. Его торопливые шаги так гулко прозвучали по коридорам замка, что даже Виоланта вышла из библиотеки.

Наверху, у себя в башенной комнате, Бальбулус благосклонно оглядывал фигурку, которая с печальным взором стояла внутри искусно прорисованной буквы «Б». Да. Он был лучший. Никаких сомнений. Как он мог подумать, что ему потребуются волшебные краски, чтобы доказать это миру? Он вытер кисточки из куничьей шерсти и заглянул в список Орфея. В книге недоставало лишь Огненного Чертенка, Черного Принца и Сажерука.

Бальбулус взял в руки предпоследнюю деревяшку.

Сажерук искал Фарида у каждой девушки, за которой тот ухаживал в Омбре. Младшая дочка пекаря, у которого Роксана покупала хлеб, послала его наконец на ту полянку, на которой они с Фаридом раньше не раз вызывали огонь. Когда Сажерук остановил коня между деревьями, навстречу ему полетели крохотные птички с огненными перьями и золотыми клювиками. Фарид стоял посреди поляны такой беззаботный, что один его вид подействовал на Сажерука успокаивающе. Тем не менее он вслушивался в приближающуюся ночь, боясь различить в темноте голос Орфея. Ведь это он написал историю, которой грозил ему, разве нет? Историю, столь ужасную, что все они готовы были пасть духом.

– Фарид!

Птички рассыпались дождем искр, как только Сажерук произнес его имя, и Фарид обернулся.

– Зажми себе уши! Ничего не спрашивай! Быстро! А это правда сможет его защитить, Сажерук? – услышал он насмешку внутри себя.

Фарид знал так же хорошо, как и он, на что способны слова и как легко выпасть из своей истории. Но даже это знание его не спасало. Фарид бледнел как Роксана, пока Сажерук бежал к нему, и исчез раньше, чем он оказался рядом, – будто Мортимер или Мегги вчитали его назад. Но сами они тоже пропали, как и Дариус, чей мягкий голос тоже умел открывать двери между словами. Больше не осталось в мире Волшебного Языка. Кроме Орфея.

Сажерук упал на колени в том месте, где исчез Фарид. Брианна. Успел ли Ниям найти ее?

И что теперь, Сажерук? Искры от птичек Фарида осели на его одежду, а сердце разбилось, как старый кувшин.

Бальбулус разглядывал букву Ф, через которую смотрел Огненный Чертенок. Совершенно. Да, более точного слова не подобрать.

Следующим в списке стоял Черный Принц. Было действительно глупо, что как раз его резного деревянного портрета у художника под рукой не оказалось. Бальбулус нашел несколько его изображений в библиотеке Виоланты, но все они были столь ужасны, что даже смотреть на них было больно.

Он неодобрительно воззрился на буквы Ч и П, которые так искусно переплел воедино.

Нет, Бальбулус не хотел рисовать Черного Принца. Он не дал ему появиться даже в книжках про Перепела, к вящему неодобрению Виоланты. Потому что Черный Принц нечто иное, как разбойник с большой дороги! – думал Бальбулус, уставившись на инициалы, которые дожидались десятого портрета. Перепел давно сменил меч на нож переплетчика. Но Черный Принц… Не было у этого темнокожего никакого уважения к князьям и к порядку этого мира!

Бальбулус с неохотой взялся за кисточку.

Ну хорошо, лучше разделаться с этим, да побыстрее. Если Принца не окажется в книге, он должен будет вернуть пигменты красителей, в этом не было сомнений. Пару недель тому назад Бальбулус нарисовал одного мавританского торговца для книги путевых заметок, высоко оцененной Виолантой. Вот пусть он и послужит в качестве подходящего образца. Да. Бальбулус подмешал в серую краску, которую использовал для Роксаны, немного коричневой умбры и заострил кончик кисти.

Ниям стоял с Йеханом внизу перед воротами замка, поджидая Сажерука, пока миниатюрист Виоланты рисовал его в одеянии богатого купца и с лицом иноземца. И он все еще стоял там с Йеханом, когда Бальбулус отложил кисть.

Когда Сажерук с разбитым сердцем подошел к крепости, он испытал облегчение, увидев Нияма. Тщетно Огненный Танцор искал свою дочь. Только пасынок стоял рядом с его другом.

Йехан взглянул на него с неприкрытой враждебностью. И Сажерук услышал голос Орфея так явственно, будто тот произнес эти слова только вчера: Вообще-то я лишь намеревался отправить тебя назад к мертвым, без души, полым, как оболочка высосанного насекомого, но эта месть нравится мне еще больше.

Бальбулус в своей башне приступил к последнему персонажу. Он испытывал облегчение, что хотя бы для него не понадобился серый краситель, и рисовал Сажерука так, как уже не раз изображал его раньше: в красно-черном наряде Огненного Танцора.

Последнюю книгу, над которой работал Великий Бальбулус, Виоланта заказала ему по случаю дня рождения. Она должна была стать настоящим чудом Омбры, начиная от текста и заканчивая иллюстрациями: не только нимфы и огненные эльфы, но и жабы с рыбами, дикие кабаны, волки и рыжие лисы, стрекозы, бабочки, дикие цветы на лугах и у рек – все богатство ее княжества, созданное без участия человека. Бальбулус был не особенно рад такому заказу. Он предпочитал изображать мир людей. Все остальное было лишь более или менее привлекательным декором. Писцы прислали ему готовые страницы накануне вечером. Он, как всегда, был недоволен качеством чернил и шрифтом. Однако Бальбулус давно перестал донимать Виоланту просьбами найти других писцов. Ответ ее всегда был одинаков: Бальбулус, у этих людей есть семьи, которые надо кормить. Еще бы! Но разве было это оправданием тому, что они сами лишали себя посмертной славы этими уныло начертанными буквами и слишком бледными чернилами? Искусству нет дела до пары голодных ребятишек! Подлинное искусство требует жертв! А эта книга призвана была стать подлинным искусством, хотя ему и пришлось изобразить для нее обыкновенных рыб и – смех да и только – ос и мух. Что ему еще оставалось, если не прибегнуть к волшебным пигментам, чтобы даже эта работа вызвала зависть конкурентов?

Бальбулус бросил беспокойный взгляд на сундук, в котором хранил книгу, за счет которой были получены краски. Его радовала мысль, что скоро от нее можно будет избавиться, передав тому хитрому трубадуру и его стеклянному человечку. С тех пор как Бальбулус нарисовал серые инициалы, Омбра наполнилась слезами и мрачными слухами. Исчез Перепел вместе со всей своей семьей, и не только он. Куда девался Чернильный Шелкопряд, где подруга скоморохов Элинор Лоредан? Где красавица Роксана и ее дочь Брианна, которую Виоланта любила даже больше, чем свои книги? Огненный Танцор якобы даже отправился к Белым Женщинам, чтобы расспросить их о пропавших.

Судя по всему, он их там не нашел.

Бальбулус быстро оторвал кисть от пергамента, чтобы не испортить портрет голубого зимородка, который мастерски окружил рамкой из болотных лилий и жабьего щавеля. Он снова ощущал дрожь в пальцах. В последнее время это случалось слишком часто, и не только с его живой рукой. В последнее время? Бальбулус точно знал, когда началась эта дрожь. С тех пор как закончил работу над Серой книгой. Да, Бальбулус так ее и назвал, хотя все страницы, за исключением десяти инициалов, были снабжены роскошными цветными иллюстрациями. Перед тем как преподнести книги Виоланте, переплетчики всегда приносили их Бальбулусу, чтобы он довел иллюстрации до совершенства. Но эта книга, эта маленькая, коварная, проглатывающая людей книга… Бальбулус не хотел не только к ней прикасаться, но даже видеть ее! Стоило ему раскрыть книгу и приступить к работе над каким-нибудь инициалом, как пальцы начинали дрожать, и ему казалось, что это Серое стирает из памяти все остальные краски. Обычно Бальбулус гордо выставлял готовую работу у себя в мастерской. Эту книгу он, словно вор, прячущий награбленное, поместил в сундук, где хранил лишь использованный пергамент и льняное масло. Крышка его была до того тяжелая, что поднять ее составляло немало труда, но Бальбулус продолжал ловить себя на том, что то и дело ищет взглядом этот сундук. Он будто бы опасался, что Серость могла просочиться и сожрать его так же, как всех пропавших. Они, должно быть, застряли где-то в книге, разве нет? Его искусство пригвоздило их к страницам. Да, Бальбулус знал, что эти мысли попахивают сумасшествием, но не мог перестать возвращаться к ним, хотя и пытался успокоить себя тем, что Черный Принц и Сажерук никуда не делись. Хорошо, пусть для Сажерука он не воспользовался серым пигментом, а что до Черного Принца…

Кончай, Бальбулус! Твое дело заниматься искусством, а не размышлять.

Он сжал золотой кулак, чтобы совершенные пальцы, выкованные искусным пасынком Сажерука, перестали дрожать. К юноше прибывали клиенты даже из дальних стран, а ведь ему было всего-то пятнадцать лет. Мастерская мальчишки была уже дважды разгромлена завистниками, потому что на его фоне все остальные ювелиры выглядели дилетантами. Будь то кольцо, бюст, золотая чаша или урна, Бальбулус признавал, что мальчик, несмотря на свою юность, обладает такой же властью над металлом, как он сам над чернилами и кистью. Определенно, мальчишка сможет сделать ему другую руку, которая бы не дрожала.

Да ты что, Бальбулус? А вдруг он узнает, что как раз твое искусство и заставило исчезнуть его мать и его сестру? Довольно! Пора было кончать с этими мыслями. Его искусство сохраняло лица людей даже вопреки смерти. Он дарил жизнь, а не отнимал ее. Бальбулус опустил кисть и принялся рассматривать совершенную синеву красителя, которым закрашивал перышки зимородка. Как он сиял! Художник действительно никогда в жизни еще не видел такого цвета…

Снаружи стало темнеть. Скоро он понесет готовую книгу к красильным ямам. Неужто Бальбулус позволил сделать себя чьим-то инструментом? Инструментом человека, к которому питал отвращение, еще когда тот творил безобразия в Омбре?

Бальбулус вслушался в опустившуюся ночь.

В замке было тихо, как в могиле. Виоланта скрывалась в своей библиотеке с тех пор, как исчезла дочь Огненного Танцора. Иногда оттуда доносился плач. Что, если признаться ей в содеянном и показать книгу? Что, если существует возможность их вернуть назад? Он мог бы закрасить серое. Или вовсе разорвать свои картинки.

Бальбулус отложил кисточку и подошел к окну. Ночь зачернила крыши и стены Омбры. Лишь в той стороне, где жили Сажерук с Роксаной, огонь озарял кусочек неба. Вся Омбра любила Огненного Танцора. Даже эльфы и нимфы с ним говорили. Если он узнает, что натворил Бальбулус, не закончится ли это пожаром? А ведь когда-нибудь правда про серые картинки выплывет наружу. Так, по крайней мере, предсказывала сама книга.

Коварная мелкая вещица!

Бальбулус старался не смотреть в сторону сундука, когда вернулся к своему рабочему столу. Клюв. Нарисуй клюв, Бальбулус. О, этот желтый цвет! Даже охра из этого набора пигментов пристыжала все, что он раньше называл охрой. Может, эти цвета все же стоили того, чтобы продать за них душу. Никто не смешивает краски так, как Великий Бальбулус! Даже в Константинополе, где из манускриптов несравненного Бехзада вылетали райские птички и выскальзывали золотые ящерки, люди станут нашептывать эту фразу. Скоро все они будут одержимы желанием затеряться в ландшафтах Омбры, нарисованных Бальбулусом.

Золотой рукой он взял самую тонкую из своих кисточек, чтобы написать глаз зимородка, как вдруг какой-то шорох заставил его вздрогнуть. Бальбулус с проклятием оторвал кисточку от пергамента. Сколько раз он должен напоминать прислуге, чтобы никто не смел входить в мастерскую без разрешения? И чего им надо в такое время, когда все уже спят?

– Я попрошу Виоланту, чтобы она лишила тебя жалованья… – Но слова замерли на губах Бальбулуса.

На пороге стоял Бальдассар Ринальди. Он закрыл за собой дверь и одарил Бальбулуса улыбкой, которая была еще масленее тряпок, которые использовались для очистки кистей.

– Что ты здесь делаешь? – напустился на него Бальбулус. – Я тебя не звал! Мы же договори…

– Я знаю, знаю, – перебил его трубадур.

Бальбулусу всегда мерещился мертвенно-зеленый цвет, когда он стоял напротив Ринальди. Очень тревожная ассоциация. Гнилостно-бледная зелень – да, такой краской он написал бы душу Бальдассара Ринальди.

– Одна из камеристок Виоланты не может наслушаться моих песен и насытиться моими поцелуями, – промурлыкал трубадур. – Она впускает меня в замок в любое время дня и ночи. И вот я подумал: Бальдассар, избавь Бальбулуса от лишних хлопот и забери у него книгу! Он наверняка у себя в мастерской.

Ринальди окинул мутным взглядом мастерскую Бальбулуса, как будто прицениваясь, что из вещей будет выгодней превратить в деньги у торговцев краденым Омбры. Глаза у Ринальди всегда были мутными. От вина ли или от чего еще – этого Бальбулус определить не мог. Сам он зависел лишь от одного – искусства.

Чтобы достать книгу из сундука, Бальбулусу пришлось повернуться к своему гостю спиной. Из-за этого он не заметил, как Ринальди мягко задвинул щеколду на двери мастерской.

– Просто возмутительно, как твой заказчик использует мое искусство в собственных целях, – сказал Бальбулус, засовывая книжку вновь задрожавшими пальцами в заранее приготовленный мешочек. – Передай Орфею, что я его никогда не любил и снимаю с себя всякую вину.

– Конечно. – От Бальбулуса ускользнула насмешка, прозвучавшая в голосе посетителя.

А вот Бальдассар Ринальди никогда не снимал с себя вины. Он исключительно охотно делал себя виноватым. Это позволяло ему с легкостью нарушать правила, и он без стеснения мог признаться, что никогда не испытывал мук совести, лишая кого-то жизни. Ринальди никогда не интересовало, что думают или чувствуют другие. То, что подобные суждения и стоят на пути его поэтического дара, до него, разумеется, не доходило.

– Вот. И я больше никогда не хочу это видеть! – Бальбулус протянул ему мешочек так нетерпеливо, будто тот обжигал пальцы.

Ринальди извлек книжку на свет и погладил серый переплет. Какая милая маленькая книжка. И какая при этом злая.

– О, вы можете быть уверены, что видите ее сейчас в последний раз, – сказал он, пролистывая страницы веером.

Там были они все, такие серолицые и тем не менее словно живые. Удивительно! Ринальди снова сунул книгу в мешочек и одарил Бальбулуса признательной улыбкой:

– Орфей будет очень доволен.

Он вонзил Бальбулусу кинжал в сердце – умело и быстро, ровно на такую глубину, чтобы тот сразу затих, а кровь не била фонтаном. О да, Бальдассар Ринальди тоже был мастером, пусть и не в искусстве рифмы. Гораздо больше он смыслил в деле убийства. Разрушение – ремесло, которым овладеть намного легче, чем созданием красоты.

Бальбулус осел с выражением удивления на лице. Удивляясь, ужасаясь и возмущаясь слишком преждевременному угасанию своего таланта.

Ринальди вытер кинжал одной из тряпок, которые Бальбулус использовал для кистей. Блестящий парчовый мешочек, в котором лежала книга, был, вероятно, сам по себе ценной вещью, не говоря уже о самой книге. Ее стоимость теперь будет только расти, потому что больше не появится другого такого произведения с картинками Великого Бальбулуса. А что, если оставить ее себе? Весьма соблазнительная мысль, но Ринальди отмел ее. Орфей был в союзе с Читающей Тени. Еще попросит ту превратить Бальдассара в жабу, а то и в крысу? Поговаривают, эти Читающие часто поступают так со своими врагами. Ринальди с содроганием стянул кольцо с левой руки Бальбулуса. Нет. Никакая книга не стоила риска. Он терпеть не мог крыс, а Орфей уже не раз доказал свою мстительность.

Ринальди еще раз окинул взором свою жертву. Ах, еще золотая рука! Разумеется! Пришлось пустить в ход нож. Какая великолепная вещь и наверняка уникальна. В Грюнико она, несомненно, принесет ему солидную сумму.

Ринальди сунул ее в заплечный мешок и осмотрелся в поисках еще какой-нибудь добычи. Он потянулся к маленькой серебряной шкатулке, но внутри обнаружил лишь деревяшки, которые должны были подтвердить, что Бальбулус изобразил врагов Орфея достоверно. Нет уж, спасибо. Ринальди оставил шкатулку в покое. Эти жуткие вещи сделали свое дело и наверняка приносили несчастье. А вот серебряные столовые приборы Бальбулуса и помпезная цепь, которой он украшал себя по официальным поводам, перекочевали в заплечный мешок. Этот заказ действительно окупился, хотя Орфей платил не очень щедро.

На письменном столе лежали страницы книги, над которой Бальбулус работал в последние часы жизни. Ринальди бросил на них презрительный взгляд, прежде чем удалиться из мастерской. Неплохо. Нет, действительно неплохо. Жаль, что эти страницы еще не готовы, иначе бы их тоже можно было хорошо продать. Ну да нельзя же иметь все.

Он перешагнул через распростертое на полу тело Бальбулуса и бросил на свою жертву последний взгляд. На груди у Бальбулуса распустился красный кровавый цветок.

Ринальди довольно мурлыкал себе под нос, закрывая за собой дверь мастерской. Да, он и сам был художником. Теперь ему оставалось сделать еще одно дело.

Ключ от библиотеки Виоланты висел именно там, где показала Донателла, та самая камеристка, которую сводили с ума его стихи и поцелуи. Картина, за которой скрывался ключ, изображала Бальбулуса за работой. Трогательно.

Дверь в святая святых Виоланты покрывала искусная резьба с цитатами из любимых книг королевы, но Ринальди эти строки, конечно, ни о чем не говорили. Библиотека занимала всю башню, и он был уверен, что при свете дня из высоких окон открывается фантастический вид. Но от одного вида книг, некоторые из которых были впечатляюще толстые, у него начинала болеть голова. Потому Ринальди и ценил стихи и песни: за краткость. Он положил маленькую книжку с портретами врагов Орфея на небольшой пюпитр для чтения, который стоял у окна, так, чтобы на нее упал первый же утренний свет.

– Не беспокойся, маленькая злая штучка! – прошептал он. – Скоро Бальдассар отнесет тебя к твоему настоящему хозяину, но сперва… – он ласково похлопал книжку по серому переплету, – сперва мы загоним поглубже в глотку Огненному Танцору рыболовный крючок Орфея.

Ринальди отступил на шаг и окинул взглядом полки, уходящие ввысь, до самого расписного потолка. Раз уж он очутился здесь, почему бы не украсть пару-тройку стихотворений? Ведь те дураки, что слушали его в тавернах, и знать не знали, кто их сочинил, а слагать свои собственные порой так утомительно!

Он подошел к полке, книжки на которой были многообещающе тонкие, и вытянул одну. Ха! Стихи в ней были намного хуже его собственных! Вот тебе еще одно доказательство. Он презрительно хрюкнул и вернул книжку на прежнее место. Хотя Черный Принц и не оценил его искусство, никто не сочинял и не пел так хорошо, как Бальдассар Ринальди! И никто не убивал лучше, чем он.

Ринальди снова повесил ключ от библиотеки за картину с портретом своей последней жертвы и покинул замок тем же путем, каким пришел: через потайные коридоры, которыми пользовались слуги, уборщицы и камеристки. Стражники, что попадались на пути, лишь кивали ему. Бальдассар Ринальди порой развлекал их своими песнями в тавернах и многим из них поставлял разные не вполне законные товары.

Уродина. Мысленно Виоланта все еще называла себя так, несмотря на все лестные прозвища, придуманные подданными. Что значит быть Уродиной? Некрасивых людей стараются не замечать, и Виоланте нравилось быть невидимой, вопреки личине Виоланты Храброй, Защитницы Омбры, Заступницы слабых. Виоланта Омбрийская была живым доказательством того, что можно и собственными руками написать свою роль. Однако в последние дни, вопреки желанию, ей пришлось стать Виолантой Скорбящей. Одинокой. Виолантой Брошенной.

Прошлой ночью Ниям долго сидел подле нее и утирал своей королеве слезы. Только ему удалось наконец заставить ее несколько часов поспать. Он знал, что такое потерять того, кого ты очень любишь. Он все еще носил на шее медальон с именем сестры. Не заказать ли и ей медальон с именем Брианны? Ее брату, потому что он теперь лучший ювелир в Омбре? Брианна. Стоило Виоланте даже мысленно произнести это имя, как на глаза опять набегали слезы. Было еще темно, когда Ниям ускакал к себе в лагерь комедиантов.

– Мы ее найдем, – сказал он на прощанье. – Мы разузнаем всю правду о том, что здесь произошло.

О том, что здесь произошло… Люди, к которым было привязано сердце Виоланты, расстаяли, как сон поутру. Как тогда, когда она была одинокой девушкой без друзей, а ее мать внезапно пропала. Она умерла, Виоланта. Может, они тоже все умерли? Ни Виоланта, ни Ниям не хотели в это верить. Разумеется, она отправилась в библиотеку, как только осталась одна. А куда же еще? Виоланта ненавидела этот замок, пронизанный сквозняками, и в это утро он показался ей еще холоднее и темнее, чем обычно. Любимым временем Виоланты всегда было утро, ранние часы были единственными, что принадлежали ей одной безраздельно. Было намного легче пойти навстречу миру после того, как она начнет день с чтения.

Читать, Виоланта? Сегодня утром ты не сможешь читать.

Но она должна была попытаться. Чтобы обрести ясность, силу на предстоящий день, на решения, которые необходимо принять… Даже Ниям, сохранявший свет в самые темные для нее часы, казался растерянным, а ведь он-то всегда знал, что делать.

Таддео, старый библиотекарь, каждое утро оставлял для нее на пюпитре книгу. Тишина, наполненная умными голосами… Так Таддео описывал мир, который он обретал среди книг. Виоланта три года назад перевезла из Дворца Ночи в Омбру библиотекаря, который еще в детстве приносил ей нужные книги. Таддео теперь трудно было подниматься по крутой лесенке к верхним полкам, но разве это имело значение? Он знал еще ее мать и часто выбирал для Виоланты ее любимые книги.

В книге, которую Виоланта читала сейчас, говорилось о путешествии одного торговца за три моря, за тысячи миль на восток. Он вернулся оттуда со знаниями о дальних странах и о невиданных чудесах. Его воспоминания были сухими, но картинки к описанию были необычными и полными чудес. Виоланта любила их даже больше, чем иллюстрации Бальбулуса, хотя ему, разумеется, никогда об этом не говорила.

Она как раз взяла труд путешественника и раскрыла его, но тут заметила у окна другую книгу. Неужто Таддео стал настолько забывчив, что не запомнил, какую книгу она читала накануне?

Виоланта решила, что повествование торговца-путешественника подождет. Книжка на пюпитре была миниатюрной, размером с ладонь, в пепельно-сером кожаном переплете. Это было странно. Мортимер не использовал кожу. Он переплетал свои книги в полотно винно-красного цвета. Неужто он захотел удивить ее и оформил обложку так непривлекательно из-за мрачного содержания? Но ведь теперь и не узнаешь…

Каким холодным стало опять ее сердце.

Она выслушала уже столько сообщений о случившемся – от Йехана, от Силача, от Нияма… Все они говорили одно и то же: они просто растворились в воздухе. И тем не менее Виоланта разослала во все концы разведчиков. Бессилие было хуже всего. Как будто заплутал в собственном сне, из которого не можешь вырваться.

Виоланта погладила серую кожу. Никаких тисненых листиков, цветов или звезд, какие использовал для оформления Мортимер. Бумага форзаца тоже была серая, однако следующие страницы были оформлены, без сомнения, Бальбулусом. Конец истории. Больше на титульной странице ничего не стояло, даже имени автора. Первый же разворот оказался странным. Страница была заполнена причудливо перевитой буквой «Ф», хотя текст на соседней странице справа начинался с буквы «Ж». Таких ошибок Бальбулус никогда не допускал. Кроме того, вся «Ф» была выдержана в серых тонах, как и лицо, которое проглядывало сквозь букву. То был Фенолио, Чернильный Шелкопряд.

Взгляд Виоланты беспокойно скользнул к тексту на странице справа. Рисунки, обрамляющие его, были цветными, и Виоланта осеклась, как только прочитала первые слова. Их написал явно не Фенолио. Его слова пели и сразу оживляли картинки, эти же оставались странно беззвучными и читались так, будто оказались поставлены в один ряд случайно.

Жил-был однажды человек, которого все называли Огненным Танцором, потому что языки пламени любили его и делали все, о чем он просил. Однажды он пропал в другом мире, по слову одного старика и по голосу одного переплетчика. Многие годы он скитался по чужой истории, пока не встретил однажды человека, голос которого был так хорош, что вернул его назад, домой. Огненный Танцор снова смог обнять свою красивую жену и дочь. Он обрел счастье, славу и могущественных друзей. Но поблагодарил ли он того, кто все это ему вернул? О нет. Он предал своего помощника. Он заключил союз с его врагами и вверг его в беду. И тот поклялся отомстить.

Последняя фраза отозвалась эхом в сердце Виоланты, когда она перелистнула страницу.

Буква «М». Такой инициал стоял на следующей странице. Бальбулус и его нарисовал в одних лишь серых тонах, и за этой буквой стоял Мортимер, словно пойманный в первую букву своего имени. Перепел получился настолько похожим, что Виоланте даже почудилось, что она слышит его дыхание. Но что это взбрело Бальбулусу в голову – при всех его дорогих кисточках изобразить спасителя Омбры в виде серой тени?

Тени…

Она пролистнула дальше. Еще одна «М». Мегги, дочь Мортимера. На букву «Р» шла Реза, его жена… Виоланта торопливо перелистывала страницы. Из буквы «Э» выглядывала Элинор Лоредан, подруга жонглера, как ее называли в Омбре. За буквой «Д» стоял чтец Дариус, про которого Таддео утверждал, что тот знает о книгах не меньше, чем он.

Нет, этого не могло быть!

Она перевернула еще одну страницу размером с ее ладонь. Там из серой буквы «Р» выглядывала Роксана, жена Сажерука.

Виоланта помедлила. Пальцы ее не слушались. Но все же она перевернула еще одну страницу.

«Б». Букву, сквозь которую смотрела Брианна, Бальбулус изобразил в виде лианы ежевики. Эта лиана цеплялась за платье девушки и оплетала ее руки. Виоланта прикоснулась к серому лицу и длинным вьющимся волосам, которые в жизни так и пылали рыжим огнем. Текст на правой стороне разворота Бальбулус окружил белладонной и аконитом:

Огненный Танцор очень любил и свою дочку. Так что человек, которого он обманул, забрал и ее. Посредством той же книги, которая поглотила и остальных. Он наполнил ее волнами серого колдовства, в котором все они сгинули.

Виоланта с такой силой оттолкнула от себя книгу, что она соскользнула с пюпитра и упала на плиточный пол.

Королева продолжала стоять без движения и смотреть на книгу, когда снаружи послышались шаги. Они приближались к двери библиотеки. Неужто возвращается Ниям? Нет, шаги звучали медленнее и пугливей. Хотя ее и называли иногда «Доброй», Виоланта никому не позволяла прерывать ее чтение в эти ранние утренние часы. Все знали, что она унаследовала взрывной темперамент своего отца Змееглава. «Ты должна научиться держать его в узде, – сколько раз уже говорил ей Ниям? – Иначе ты всегда будешь чувствовать позади себя его тень». Легко сказать.

Кто бы ни стоял там за дверью, он наконец решился постучаться. Робко, но настойчиво.

– Что такое? – Виоланта постаралась, чтобы голос звучал не слишком резко.

В дверь просунулась служанка. Она тревожно обвела глазами полки, уставленные книгами. Как будто опасалась, что госпожа запустит в нее какой-нибудь том потяжелее. Нет уж, если бы дело дошло до этого, Виоланта запустила бы в нее своим башмаком. Надо признаться, такое уже случалось. Никуда не денешься, дочь своего отца.

Но Розетта (так звали служанку) опасалась книг Виоланты по другой причине. Розетта боялась букв и слов, потому что ее отец утверждал, что с их помощью можно навести порчу на человека и на скот.

– Простите, ваше высочество! – заикалась она. – Я знаю, что по утрам нельзя вам мешать, но это так страшно.

Она подняла ладони, они были в крови.

– Там всё в крови, ваше высочество! Я думаю, он мертвый!

И Розетта залилась слезами, оплакивая человека, который обращался с ней, как и с любой другой прислугой, не более уважительно, чем с лошадьми в дворцовой конюшне. Но иллюстрации Бальбулуса когда-то объяснили Розетте мироустройство. Не надо было уметь читать, чтобы понимать картинки. Они и были словами для бедных, и вот теперь служанка заливалась слезами по Великому Бальбулусу, хотя тот всегда ругал ее, когда она забывалась при уборке, залюбовавшись его искусством.

Бальбулус все еще лежал в луже собственной крови, когда Виоланта пришла вслед за всхлипывающей Розеттой в его мастерскую. Кровь была не столь яркой, какой он изображал ее на картинках. Смерть окрасила ее в грязно-коричневый цвет, и одежда миниатюриста была до того испачкана, что казалось, будто краски покинули его вместе с жизнью. Убийца украл золотую руку Бальбулуса, и теперь Виоланта корила себя за то, что повелела пасынку Огненного Танцора изготовить ее из такого дорогого материала. Ибо ради чего же еще вор убил иллюстратора?

На рабочем столе Бальбулуса лежала незаконченная иллюстрация зимородка. Видимо, он работал над книгой, которую она заказала ко дню рождения. Рядом стояла шкатулка. Когда Виоланта подняла крышку, оттуда выглянули знакомые лица. Они были вырезаны в маленьких деревяшках с такой точностью, что на мгновение королеве почудилось, будто она слышит их дыхание. То были деревяшки всех пропавших – и еще одна – Сажерука.

– Беги к стражникам, – приказала Виоланта все еще плачущей Розетте. – Да поторопись. Пусть приведут ко мне Огненного Танцора!

Это Йехан попросил Нияма поскакать с ним во двор Роксаны.

– Он развел такое пламя, будто хотел спалить себя самого. Неужели он думает, что это поможет ему вернуть мою мать и сестру? Нам надо будет пуститься на их поиски! Поговори с ним ты!

Йехан был так разгневан и выглядел потерянным. Ниям должен был признаться, что иногда и сам сердился на Сажерука за то, что тот любил Фарида сильнее, чем своего пасынка. За все те годы, когда и жена Сажерука не знала, где он. Ниям присматривал за Роксаной. Она казалась тогда такой одинокой. Отчаяние из-за утраты ее младшей дочери, а потом еще смерть отца Йехана… Ниям тревожился, что вся эта боль сокрушит Роксану. Брианна в то время почти не отходила от матери, но Йехан предпочитал оставаться в лагере комедиантов. Он проливал свои слезы на медвежью шкуру и прятал узкую ладошку в руке Нияма перед тем, как заснуть у него под боком. Те дни навсегда связали их с Йеханом. А вот чувства к мужчине, который теперь сидел перед ними в огненном круге, у юноши были совсем иные.

Ниям мог понять, почему Йехан позвал его на помощь. Пять лет подряд огонь Сажерука воспевал в Омбре любовь и радость. Теперь он пел о боли. Гневе. Отчаянии. Но его пасынок был прав. Огнем не вернешь назад ни Роксану, ни Брианну, ни других.

Ниям как раз собирался заговорить, как во двор влетели два кавалериста Виоланты. Кони пугались огня и вставали на дыбы, а всадники не торопились спешиваться.

– Мы должны доставить в замок Огненного Танцора, – сказал старший, не сводя глаз с пламени, языки которого взмывали высоко к небу.

Второй был покрасноречивее.

– Сегодня убили книжного иллюстратора. Слуги говорят, при нем были деревяшки с лицами всех тех, кто исчез. – Он указал на Сажерука: – Деревяшка с его изображением там тоже была. Но почему он еще здесь?

В его голосе звучала враждебность. Вся Омбра искала виноватого. Почти каждый знал кого-нибудь из пропавших. Но откуда у Бальбулуса были те деревяшки? Ниям видел по Йехану, что тому это тоже невдомек.

– Оставайтесь здесь, – сказал он солдатам. – Я отведу его.

Йехан последовал за Ниямом, когда тот шагнул к огненному кругу вокруг Сажерука. Йехан, будучи кузнецом-ювелиром, знал толк в огне, но это пламя внушало уважение. Языки его пылали столь ярко, будто хотели передать всему миру цвета боли и отчаяния. Красный и черный. Когда Ниям впервые встретил Сажерука, огонь внушал ему страх. Сажерук любил дразнить его тем, что они якобы лишь потому подружились, что он этот страх изгнал.

– Нардо! – Ниям подошел к огню так близко, что чуть не опалил себе одежду. – Впусти меня.

Сажерук оставался сидеть в кругу золы, такой же серой, как его волосы. Дружба… Ничто не защищало человека надежнее от собственной тьмы. Но когда Сажерук поднял голову и Ниям увидел на его лице отчаяние, его уверенность, что на сей раз другу можно помочь, пошатнулась. Он мог лишь надеяться на то, что Сажерук вспомнит, как часто они побеждали отчаяние сообща.

И он вспомнил. Пламя отпрянуло, давая Нияму дорогу.

– Виоланта хочет тебя видеть. Кто-то убил Бальбулуса. При нем нашли деревяшки с лицами всех исчезнувших. И с твоим тоже.

Огненный Танцор поднял руку, и крик пламени оборвался тяжелым вздохом: высокое пламя сократилось до огненного круга, через который Йехан без слов переступил.

– Идем. – Ниям протянул руку и поднял своего друга с земли. – Ты знаешь, что здесь происходит, не так ли? Поговори с нами!

Зола окрасила пальцы Сажерука в серый цвет, налипла на одежду.

– Вы мне не поверите.

Йехан взял его за плечи.

– Плевать мне на твои тайны! Где моя семья?

Ниям оттащил его назад, хотя и понимал гнев Йехана. Он и сам не раз испытывал это чувство, когда Сажерук отказывался объяснять свои мотивы. Но таким уж он был человеком.

– Орфей их вчитал куда-то. – Сажерук посмотрел в сторону дома, как будто видел Роксану, стоящую в дверях. – Они могут быть везде, здесь или в другом мире.

– Вчитал куда-то? – Йехан ткнул его кулаком в грудь. – Другой мир? О чем ты говоришь?

Сажерук лишь мотал головой и смотрел на Нияма, словно надеясь на прощение.

– Это все моя вина. Мне давно следовало бы сказать вам всю правду. Тебе, Роксане… Но я не знал как. Мы должны найти Орфея и те слова, которые он прочитал, но огонь не хочет сказать мне, где он.

Оба солдата все еще ждали на безопасном расстоянии.

– Скажи им, что я сейчас, только возьму своего коня. – Сажерук резко повернулся и пошел к конюшне.

Йехан хотел последовать за ним, но Ниям его остановил.

– Это не его вина, – сказал он. – Не важно, что он говорит. Не важно, о чем он умолчал. Твоя мать и сестра исчезли не из-за него, и вовсе не Сажерук убил Бальбулуса. Он прав. Мы должны найти Орфея.

Виоланта ждала их в библиотеке. Сажерук лишь однажды ступал ногой в ее святая святых, вместе с Мортимером, который никогда не переставал убеждать его в том, что книги были чем-то чудесным. Может быть, для других, но не для него. Они были опасны, как змея, которая затаилась в траве, и Сажерук был уверен, что той новой болью, которая терзала его сердце, он снова обязан книге.

Пюпитр, перед которым стояла Виоланта, только подтверждал это подозрение. Хотя книга, которая на нем лежала, была куда невзрачнее той, что много лет тому назад украла у него покой. Она была серенькая и такая худенькая, что легко затерялась бы на полках дворцовой библиотеки.

– Подойдите ближе! – Виоланта нетерпеливо подманила их жестом. – Вот это я обнаружила здесь сегодня утром. Бальбулус ее иллюстрировал, без сомнений. Но делал он это не по моему заказу.

Ниям и Йехан подошли ближе так же робко, как и Сажерук. С тем же беспокойством осмотрели они книгу. Сажерук не верил до конца, что убедил их своим рассказом по пути в замок. Но он правильно сделал, что наконец-то открыл им все. Очень правильно.

– Эти деревяшки мы нашли в мастерской Бальбулуса. Вы знаете, что они означают?

Они лежали рядком поверх книги. Фенолио, Мортимер, Мегги и Реза, Элинор и Дариус, Роксана, Брианна и Фарид… Даже собственное изображение Сажерука здесь было. Дориа и Данте отсутствовали, но они находились тогда с Мегги и Резой.

– Я бы тоже наверняка исчез, если бы не медведь. – Ниям положил деревяшку со своим лицом рядом с остальными.

– А он? – Йехан указал на Сажерука. – Почему он еще здесь?

Да, почему? Сажерук смотрел на свое деревянное изваяние совершенной формы. Проклятая штуковина. Почему она не забрала его с собой?

– Я думаю, ответ здесь. – Виоланта открыла книгу. Великолепная буква «Ф» занимала всю левую страницу. Из-за нее выглядывал Фенолио.

– Бальбулус изобразил серым цветом всех, – сказала Виоланта. – За исключением Сажерука.

Она пролистала книгу дальше. Роксана. Брианна. Фарид. Сажеруку хотелось удержать ее, когда она переворачивала страницу за страницей, но королева остановилась только на странице с инициалом, в котором сплавились воедино две буквы – «Ч» и «П».

– Я думаю, это должен быть ты, Ниям. – Она указала на темнокожего чужеземца, который стоял позади этого сдвоенного инициала. – Я еще не видела, чтобы Бальбулус выдавал такую плохую работу.

Она перелистала назад и протянула книгу Сажеруку:

– Почитай слова.

Портрет Роксаны, несмотря на серость, был дивно точен, Сажерук не поверил ощущению пергамента под пальцами, когда коснулся ее лица. Бальбулус обрамил текст лечебными травами, которые Роксана собирала на лугах. Внизу на краю страницы лежали лютня и флейта, инструменты, которыми она любила сопровождать свое пение.

Жена Огненного Танцора была красива. Он любил ее больше жизни. Серой книге пришлось поймать и ее, словно бабочку. Ибо то была месть, какую заслуживало его предательство. Потерять всех тех, кого он любил.

– Так вот же! – Йехан взял Сажерука за плечо. – Из-за тебя они исчезли! Если ты действительно был в другом мире, почему ты там не остался? – зло крикнул он.

Ниям примирительно встал между ними.

– Расскажи ей, – он кивнул в сторону королевы. – Все, что рассказал нам.

Но Сажерук, будто околдованный, молча продолжал стоять, не сводя глаз с маленькой серой книжицы.

– Что ты должен мне рассказать? – Виоланта требовательно смотрела на него. – Говори же, Огненный Танцор. Не молчи!

Как? Он не находил в себе ничего, кроме тишины. Слова были ядом. Ножом, который разрезал сердце.

– Ваши книги… – Когда он наконец заставил себя отвечать, его голос был серым, как лицо на миниатюре. – Не верьте им. Они могут унести человека прочь, в другие миры, только силой слов, которые содержат. Это произошло со мной, много лет назад. Орфей, человек, что служил вашему отцу, вернул меня. Слова оживают, когда он читает вслух. У Мортимера и его дочери такой же дар.

Взгляд королевы выражал сомнение, будто комедиант вещал ей о диковинных чудищах, а не о книгах.

– Он лжет. Это все чепуха! – Голос Йехана был хриплым от гнева. – Люди в книге? Они все мертвые. Поэтому Бальбулус и нарисовал их такими серыми. Орфей велел их убить. Что ты ему такого сделал? Говори уже.

Он ткнул Сажерука кулаком в грудь. Ниям снова оттащил юношу, но Сажерук успел заметить на лице Черного Принца тот же вопрос.

– Ничего, – заикаясь, ответил он. – Я никогда не хотел быть его другом, вот и все. Или героем, которого он во мне видит. Я помогал Мортимеру его остановить. А тебе было бы лучше, если бы я сражался на стороне Змееглава, как того хотел Орфей?

Виоланта смотрела на свои полки. Слышала ли она шепот книг, как слышал его Сажерук?

– Стоит только прочитать слова вслух? – Глаза Виоланты были широко распахнуты, как у ребенка. – И тогда ты окажешься в книге?

И все же она ему поверила. Брианна рассказывала Сажеруку, что Виоланта предпочитает общество книг компании большинства людей. Лишь для его дочери она делала исключение.

– Но Брианна всегда читала мне вслух! – сказала она. – Почему же…

Сажерук вцепился в локоть Нияма.

– Прочитай это ты. – Он раскрыл книжку на странице со своим изображением. Бальбулус окружил текст на правой странице языками пламени.

Отправляйся на север, Огненный Танцор! – читал Ниям вслух. – Там есть город, на гербе которого изображены три чаши. Там ты узнаешь, как тебе увидеть ту, кого ты любишь. Но ты должен пойти один.

Ниям закрыл книгу, как будто хотел воспрепятствовать словам Орфея выйти из нее наружу.

Виоланта по-прежнему смотрела на свои полки. Вдруг она обернулась.

– Книга останется здесь, – сказала она. – Если Огненный Танцор прав, то книга держит Брианну в плену. И здесь для нее самое надежное место.

Сажерук хотел возразить, но Ниям метнул в его сторону предостерегающий взгляд.

– Оставь ее здесь! – прошептал он ему. – Она права, безопаснее места не сыскать. Ты ведь не хочешь лишиться рассудка, постоянно разглядывая картинки? Не будем оказывать Орфею такую услугу. Я знаю, ты думаешь, что понимаешь это колдовство, но что означают картинки? И их серый цвет? И тот факт, что Бальбулус убит? Ты не можешь ясно мыслить, иначе сам задался бы вопросом. Нам надо узнать об этой книге больше, прежде чем пуститься на поиски Орфея.

Разумеется, он был прав. Но Сажеруку все равно было тяжело оставлять книгу в замке.

– А может ли библиотекарь для нас выяснить, какой город на севере имеет на своем гербе три чаши? – спросил Ниям, передавая книгу Виоланте.

– Конечно. – Королева прижала книгу к груди, будто чувствовала сердцебиение тех, кто был в ее плену. – И Орфей вычитает их назад. А потом покажет мне, как проникают в книгу.

Она оглядела свою библиотеку, будто заранее выбирая, какую книгу должен прочитать Орфей.

Сажеруку стало дурно. Там ты узнаешь, как тебе увидеть ту, кого ты любишь. Но ты должен пойти один.

Йехан стоял перед пюпитром и разглядывал деревяшки.

– Такие настоящие, – бормотал он. – Как будто даже дышат.

Он поднял голову и посмотрел на Нияма:

– А что, если их похитили не слова, а картинки? Может, поэтому Бальбулус и был убит. Одна моя подруга живет у лесных женщин. Она говорит, что они умеют прятаться в картинках.

Сажерук недоверчиво помотал головой:

– Это работа Орфея. Он все делает словами и никогда не использовал рисунки.

Йехан пожал плечами.

– А можно мне забрать вот это? – Он указал на деревяшки с лицами его сестры и матери. – У вас же есть книга.

Виоланта поколебалась, но в конце концов кивнула.

– Женщины, у которых живет твоя подруга, – ты должен предупредить ее, что они опасны! Они верят, что могут превращаться в животных и понимать язык растений. Такое бывает, когда живешь в лесу один.

Йехан смотрел на две деревяшки у себя в руках.

– Лилия их очень ценит, – сказал он, пряча деревяшки в карман. – Поговорите с ней. Что нам терять? Разве то, что он рассказывает, – при этом он метнул в Сажерука враждебный взгляд, – не звучит безумно?

Йехан безумно походил на свою мать. Роксана тоже часто смотрела на Сажерука острым взглядом. Но в ее глазах при этом всегда была любовь.

Серое. Это было все, что видела, слышала и чувствовала Мегги. Серое. Оно заполняло ее сердце и глаза, руки и уши… Это был пепел того, чем она когда-то была. Мегги не могла бы сказать, откуда она это знала. Но это было так.

– Я все поглотило, – нашептывало Серое. – Нет ничего, кроме меня.

Оно имело тысячу языков и тысячу рук, которые крепко удерживали пленника. Но Мегги чувствовала две другие руки, теплые и родные. Она чувствовала руки, которые обнимали ее, держали ее, хотя Серое делало ее слепой, немой и глухой.

Дориа. Если бы она могла его видеть. Может, он ей всего лишь снится.

Они же хотели отправиться в путешествие. Да.

– Все будет хорошо, Мегги, – чудился ей его шепот. Может, умерла?

Нет, смерть она встречала. Смерть была белая.

Серое было гораздо, гораздо хуже. В нем пропадало все.

Ниям считал, что Йехан прав. Почему бы не узнать больше о колдовстве, которое похищало цвета, пока библиотекарь Виоланты занят поисками герба, описанного в серой книге? Сажерук по-прежнему ничего не хотел об этом слышать. Но он, тем не менее, примкнул к Нияму, когда тот отправился к мастерской Йехана, чтобы встретить там Лилию.

В переулке, где занимались своим ремеслом ювелиры Омбры, работали и оружейники, и котельщики, и даже кузнецы, к которым шли местные крестьяне, если лемех их плуга обломится, наткнувшись в поле на камень. Мастерская Йехана находилась в конце переулка. Там юноша создавал не только филигранные золотые украшения, но и, если потребуется, узорчатые решетки на окна и двери, котлы с ручками в виде драконов и медных травяных фей, крылышки которых были прозрачны, как стрекозиные.

Йехан не любил, когда за ним наблюдали в процессе работы, но его коллеги часто подкрадывались к мастерской, чтобы тайком за ним понаблюдать. Как этому юноше удается подчинить металл так, как они не могут и после десяти лет практики? «Его отец приручил для него огонь», – перешептывались чумазые мастера. В их поры и морщины навечно въелась копоть, хотя они счищали ее с себя каждый вечер. «Этот парень работает с помощью колдовства». Но ювилирное искусство Йехана не имело ничего общего ни с волшебством, ни с огнем Сажерука. Любое искусство начинается с любви, а Йехан любил то, что таилось в лоне Земли. Еще ребенком он выискивал камни с блестящими прожилками, да и жил он в мире, где не только огонь умел отвечать, когда с ним заговаривали. Йехан слышал, что ему нашептывали серебро, золото, медь и железо. Поэтому они послушно меняли свою форму для него так, как он просил. Может, отчасти это и впрямь было колдовством.

Он работал над миниатюрной фигуркой из меди, когда в его мастерскую вошли Ниям и Сажерук. Было нетрудно опознать в руках Йехана фигурку Брианны.

– Лилия скоро придет сюда, – сказал он. – Она не особенно следит за временем, поэтому я не могу точно сказать когда. Но не беспокойтесь. Уж на десять лет она еще ни разу не опаздывала, – добавил он, выразительно глянув на своего отчима.

Сажерук проигнорировал эту колкость. Ниям видел, что отношения между этими двумя становились с годами все холоднее. Йехан очень походил на второго мужа Роксаны, может, в этом было дело. Хотя Ниам считал, что тот копия молодого Сажерука, но эти двое не видели, насколько были похожи между собой.

О лесных женщинах Ниям слышал. Они предпочитали человеческому обществу лесных зверей, и увидеть их можно было лишь тогда, когда они сами этого хотели. Как волки и лисы. Иногда ходили слухи, что они могут колдовать, но такое же говорили и про нимф или огненных эльфов, у которых Сажерук воровал мед.

– Лилия какое-то время жила у нас, когда я был маленький. Я уверен, ты ее помнишь? – Он вопросительно взглянул на Нияма.

Разумеется. Роксана взяла девочку к себе после смерти ее матери. Лилия была маленькой и худенькой, а когда Ниям въезжал к ним во двор на коне, поспешно пряталась, чтобы наблюдать за ним из своего укрытия большими глазами.

Йехан вымыл руки в ведре и отставил почти готовую фигурку сестры на полку.

– Мой отец умер незадолго перед тем. И мать находила утешение в том, что заботилась о Лилии. Она почти год жила у нас, пока бабушка не забрала ее к лесным женщинам. Брианна тогда плакала из-за потери сестренки, Лилия тоже по нам тосковала. Но они с бабушкой часто заходили в гости. Еще мы встречались в лесу и обменивались сообщениями через ручных ворон, которых Брианна держит наверху в замке.

Сажерук собирался что-то спросить, но Йехан опередил его.

– Нет, – добавил Йехан, взглянув на своего отчима, – она не моя девушка, если этот вопрос вертится у тебя на языке. Лилия мне как сестра. После смерти ее бабушки Брианна надеялась, что Лилия вернется в Омбру, но ей хорошо у лесных женщин. Она говорит, что многому научилась от них.

– Чему, например? Колдовству? – Сажерук взял с полки фигурку Брианны.

– Ну да, и что? Ты вот говоришь, что можно исчезнуть в книгах. Как это можно назвать? – Йехан не пытался скрыть насмешку в своем голосе.

Ниям почувствовал на себе взгляд Сажерука. Ты тоже находишь смешным то, что я вам рассказал? – спрашивали его глаза. Ниям не был уверен. Другой мир, где в одной книге можно прочитать о них, здешних жителях? Книга, которую написал Чернильный Шелкопряд? Это и впрямь звучало как одна из сказок Фенолио или как спектакль, который Баптиста разыгрывает со своими марионетками для детей Омбры. Мортимер, Реза и Мегги, Элинор и Дариус… Как он мог поверить, что все они были гостями из другого мира, даже если в этом уверял его лучший друг?

Мимо мастерской прошли трое мужчин. Увидев Нияма с Сажеруком, они начали перешептываться. Вся Омбра судачила об исчезновениях и о том, что ни Черный Принц, ни Огненный Танцор не смогли их защитить. Были даже попытки обвинить их в злодеянии. Восхищение легко оборачивается в ужас и неприятие, а ни Сажерук, ни Ниям никогда не старались понравиться добропорядочным гражданам Омбры. Людям внушало страх, что одиннадцать человек, живших по соседству, бесследно исчезли. Еще хорошо, что никто в Омбре не знал про серую книгу и про утверждение Сажерука, что, мол, достаточно человеческого голоса, чтобы заставить кого-то исчезнуть.

– Вот и она, – Йехан указал в конец переулка. – Будьте с ней дружелюбны. Она не любит появляться в городе.

Темные волосы девушки, вошедшей в мастерскую, были подстрижены коротко, как шерстка косули.

Йехан указал ей на Сажерука:

– Ты ведь, наверное, слышала про моего отчима. – (Кто же не знал Огненного Танцора). – А это…

– …Черный Принц. – Лилия закончила фразу сама. – Защитник бедных и слабых, надежда тех, кто ее потерял. Так мне всегда говорила о нем моя мать. Мне кажется, она была немножко влюблена в него.

Она улыбнулась Нияму.

Он ответил на ее улыбку. Ее лоб покрывала татуировка с растительным узором. Ежевика, чертополох, шиповник…

– Йехан в своем сообщении передал про деревяшки с человеческими лицами. Можно мне взглянуть хоть на одну?

Ниям положил ей в руку деревяшку с собственным лицом. Лилия провела пальцами по резным чертам. Потом обнюхала материал.

– Ольха. Но что-то в ее запахе меня смущает. – Она наморщила лоб. И вернула деревяшку Нияму. – Такая резьба, собственно говоря, безобидна. Парочки заказывают такие деревяшки, чтобы носить при себе изображение любимого. Они в точности повторяют лицо, но не для того, чтобы причинить кому-то вред. Правда, обычно их вырезают из ивы.

Из заплечного мешка Сажерука высунулась рогатая голова. Куница Гвин вернулась минувшей ночью, словно почувствовав, что ее хозяин в ней нуждается. Когда Лилия улыбнулась зверьку, он навострил уши и прыгнул ей на плечо. Взгляд Сажерука смягчился. Его благожелательность легче всего можно было вызвать симпатией к этому зверьку. Гвин потерся головой о щеку Лилии, она что-то шепнула ему на ухо. О лесных женщинах поговаривали, что они знают язык животных. Ниям был уверен, что его медведю девушка с цветами на лбу тоже понравится.

– Йехан рассказал мне про книгу и про картинки. – (Гвин спустился по ее руке вниз, освоившись на ее теле, как у себя дома). – У лесных женщин нет книг. Написанные слова слишком быстро становятся могущественными.

Сажерук переглянулся с Ниямом.

– С изображениями другое дело, – продолжала Лилия. – Они могут взывать и исцелять, утешать и напоминать. Их можно ковать из металла, как это делает Йехан, вырезать из дерева, отливать из воска или писать красками. Изображения дают жизнь, но Йехан говорит, что эти – серые. Я не уверена в их значении. Может быть, другие знают больше. Покажите книгу им. Я могу на нее взглянуть?

– Она в замке, – сказал Йехан.

Лилия взглянула на башню, которая отбрасывала тень на крыши Омбры.

– Как странно будет находиться там, зная, что Брианны нет рядом, – тихо произнесла она. – Но я с удовольствием взглянула бы на ее изображение. И на портрет твоей матери.

Йехан погасил огонь в своем горне и замкнул мастерскую на цепь, прежде чем пуститься в путь. Другие кузнецы иногда крали у него инструменты или ведра тлеющих углей, надеясь раскрыть его секреты. На все это ушло не так много времени, но когда они вышли из переулка на площадь перед замком, тотчас поняли, что-то произошло. Стража перед воротами была усилена, а навстречу им бежал посыльный Виоланты.

Последняя книга, которую довелось иллюстрировать великому Бальбулусу, исчезла.

– Старый библиотекарь меня чуть не застукал! Больше никогда не требуй от меня такого, Бальдассар!

Виоланта Омбрийская поистине не требовала от своих камеристок красоты, но Бальдассар выбрал себе самую привлекательную, Донателлу. К счастью, самой умной она при этом не была. Донателла до сих пор не заподозрила, что он имеет какое-то отношение к убийству Бальбулуса, хотя Ринальди посещал ее непосредственно перед ним. Пришлось пустить в дело все свое красноречие и продекламировать множество стихотворений, чтобы уговорить ее похитить для него книгу. Разумеется, она настояла на всех обычных нежностях, прежде чем достать ее из чулка. Пока Ринальди разглядывал книгу, чтобы убедиться, что это та самая, камеристка продолжала к нему ластиться, как будто эти объятия избавляли ее от угрызений совести за кражу.

– Ах, и зачем я так сильно люблю тебя, Бальдассар? – шептала она, покрывая его лицо поцелуями.

Зачем? Затем, что он был куда привлекательнее, чем все те придворные льстецы, обычно окружавшие ее.

– Ты написал для меня сегодня новое стихотворение?

Он закрыл ей рот поцелуем. Бедняжка Донателла. Почему бы ей не насладиться своими последними минутами? Нет, он не был жестокосердным человеком, хотя и не мог позволить себе лишней сентиментальности.

– Мне пора уходить, – шепнул он ей, увлекая ее под мост, перекинутый через реку сразу за городской стеной. – Меня ждет заказчик. Долг есть долг, моя красавица. Тебя никто не видел, когда ты выходила из замка?

Она со вздохом откинула назад свои волосы мышиного цвета.

– Только стража. Я им сказала, что послана за покупками для Виоланты.

– Отлично. – Бальдассар наградил ее последней улыбкой и сомкнул руки у нее на шее. – Спи спокойно, моя голубка.

Она пыталась вырваться, но сил у нее было не больше, чем у курицы. Бальдассар не был уверен, чем обусловлен такой ужас в ее глазах. Обманутой любовью? Сознанием близкой смерти? Это выражение так и осталось на ее лице, когда сердце уже остановилось. Удивление, ужас и мольба: не предавать ее таким позорным образом.

– Вот видишь, любовь моя, – говорил Бальдассар, сталкивая ее безжизненное тело в реку. – Это был весьма романтичный конец. Заслуживающий того, чтобы сочинить об этом песню.

– Уж избавь ее хотя бы от песни. – Сланец выглянул из-за камня, за которым прятался. Бальдассар впервые кому-то разрешил подсматривать за ним во время работы. Но вместо восхищения он прочитал на стеклянном лице ничтожного карлика лишь отвращение.

– Ну ты и чудовище, Бальдассар Ринальди!

– Да что ты, – ответил Бальдассар с неприкрытой гордостью, отводя с глаз длинные волосы. – Я просто художник во всем, что я делаю.

От Донателлы не осталось никаких следов. Река унесла ее прочь.

– Почему бы тебе так же не устранить и Черного Принца, если убийство дается тебе так легко? – спросил стеклянный человечек. – Орфею не понравится, что именно он ускользнул от его мести.

Но Бальдассар презрительно помотал головой.

– Черного Принца не так легко устранить, как книжного художника или камеристку, Стекляшка, хотя он, несомненно, заслуживает смерти за свой отвратительный музыкальный вкус. Кроме того, Орфей не платит за труды сверх оговоренной суммы, а у меня есть идея для сказочно прекрасной новой песни.

Бальдассар сощипнул со своей жилетки пару волосков Донателлы и принялся напевать импровизированные куплеты, поднимаясь вверх по берегу реки.

– Берегись, Ринальди, – проверещал стеклянный человечек, поторапливаясь за ним. – Орфей не любит, когда его поручения исполняют неточно! Многих вводит в заблуждение его лицо, потому как, честно говоря, Орфей выглядит как обиженный мальчик, едва вошедший в лета…

Это было, на взгляд Бальдассара, фантастически точным описанием его заказчика.

– В нем… – Стеклянный человечек пыхтел от усилия поспевать за Ринальди. – В нем куда больше злобы, чем в тебе, и существенно больше ума.

В самом деле? Бальдассар остановился и смотрел на стеклянного человечка сверху вниз.

– Существенно больше ума? – Он наградил Сланца злой ухмылкой. – Ну, уж про тебя это точно не скажешь. Почему бы мне не рассказать Орфею, что подсунуть Принцу под кровать деревяшку должен был ты? Да, я думаю, так я и сделаю.

Как же ошарашенно малыш уставился на него!

– Ты не посмеешь! – заверещал он.

– Ах да? Это почему? Моя служба для Орфея гораздо ценнее, чем твоя. Очинять перья? Разводить чернила? Разве он позволял тебе рисовать картинки в книгах? Нет, для этого нам пришлось найти в Омбре иллюстратора! Может, мне еще рассказать Орфею, что ты предпочитаешь волочиться за стеклянными женщинами, вместо того чтобы вести разведку. Разве ты пробрался во двор Огненного Танцора, как тебе было велено? Большинство сведений, которые ты ему приносишь, ты подслушиваешь в таверне, где хозяйка ставит вам, стеклянным человечкам, на прилавок табуреты из пробки, чтобы вы платили ей за плохое вино. А я же ловлю для него девочек, которыми он расплачивается с Читающей Тени. Кем был бы твой превосходный господин без ее помощи? Никем!

– Ничего такого ты ему не скажешь! – проверещал Сланец. – Я поддерживаю Орфея во всем, что он делает, уже много лет. Я его не оставил, когда ему пришлось бежать. В то время как ты…

Бальдассар метнул свой нож так, что он воткнулся в землю рядом со стеклянным человечком. Рукоять ударила Сланца по голове, а лезвие мелко дрожало, и малыш, загораживаясь обеими руками, в ужасе отступил.

– В Грюнико слоняется много безработных стеклянных человечков. – Бальдассар вытянул нож из земли и вытер лезвие о штаны. То был хороший нож. – Я могу в любое время привести к Орфею нового. А такого человека, как я, найти непросто. Известно ли тебе, что Черный Принц потерял свою маленькую сестру при нападении на лагерь комедиантов? Я сейчас пройдусь по тавернам города и буду задирать там этих странствующих музыкантов. Добропорядочных граждан нетрудно убедить в том, что в этих разноцветных кибитках и шатрах скрываются сплошь воры и похитители детей. У Черного Принца вскоре появится работа посерьезней, чем охранять своего Огненного Чертенка. О да, Бальдассар Ринальди ничего не упускает! Через два часа будь в таверне, иначе я один пущусь в обратный путь в Грюнико. И не оправдывайся потом, что тебя задержала кошка!

И он зашагал прочь, напевая одну из лучших, на его взгляд, песен, а книга, ради которой он приходил, уже давно была упрятана в заплечный мешок.

– Погоди, пока Йехан не вернется с Лилией от лесных женщин. Нардо, посмотри на меня! Не уходи один, поклянись мне. Что бы тебе там ни обещала книга.

Но Сажерук не смотрел на Нияма. Как он мог ему это обещать? Пруд, у которого они сидели бок о бок, скрывал тайну, о которой знали немногие. Маленькие нимфы, живущие в камышах у берега, могли отогнать своим смехом печали. Но сегодня не помогало даже это.

Сажерук часто приходил сюда с Ниямом, когда им надо было остаться наедине. Стаи воздушных змей, что носились над водой, были здесь и в тот раз, когда они впервые сидели на сыром берегу. Но тогда Ниям еще не стал Черным Принцем, а был всего лишь строптивым юношей, который умело обращался с ножом и мечом. Сажерук был действительно благодарен медведю, что тот уберег своего хозяина от мести Орфея. Не будь Нияма, он бы, скорее всего, давно уже утонул в пруду – хоть бы и в этом самом.

Неужели все истории повторяются? Неужели у каждой жизни есть рефрен, который ничем не перебить? Стоило только поверить в свою свободу, как слова опять набросили на него сеть, в которую на этот раз попались все, кто был ему дорог.

– Поклянись мне! – Ниям взял его за плечи. – Если ты будешь делать то, что велит книга, этим ты не поможешь другим. Это ловушка. Каждое слово в ней!

Разумеется, она была ловушкой. Но что, если он снова сможет увидеть Роксану и Брианну, только попавшись в нее? Я не могу без них жить, Ниям, – хотелось сказать Сажеруку. – Я слишком долго был вдалеке от них. Но он молчал, как и ранее.

– Библиотекарь Виланты выяснил, какой город на севере имеет герб с тремя чашами, – сказал Сажерук наконец. – Я знаю, ты не велел старику говорить это мне. Но Таддео, к счастью, большой мой почитатель. Этот город – Грюнико. Тебе о чем-нибудь говорит это название? Город, должно быть, богатый. Серебро, древесина, шелк.

Ниям смотрел на мутную воду и отрицательно качал головой:

– Я никогда не заходил так далеко на север. Ты же знаешь, меня тянет на юг. Возможно, потому, что сказки, которые нам рассказывала мать, всегда происходили оттуда.

Сажерук никогда не слышал имя матери Нияма. К тому времени, когда они встретились, оба странствовали уже поодиночке. Но сказки своей матери Ниям помнил так хорошо, будто она только что рассказала их ему у костра. Иногда слова были поистине чудесным делом… пока их не записали. Ниям был на пару лет младше, и какое-то время Сажерук играл для него роль старшего брата. Помнится, ему это нравилось. Но очень скоро они поменялись местами. Ниям всгда стремился защитить тех, кого любил, – может быть, потому что это не удалось ему с сестрой. Может быть. Опыт показывал Сажеруку, что люди редко бывают сотканы из одной и той же пряжи.

Одна из нимф вынырнула из воды и замутила их отражение на поверхности пруда.

– Лилия думает, что может завтра отвести Йехана к лесным женщинам, – сказал Ниям. – А мне надо еще три дня: организовать лагерь так, чтобы Лазаро мог заменить меня. Как только это будет сделано, мы ускачем вместе. Йехан тоже поедет с нами.

– Верно, – Сажерук кивнул.

– Ты все еще не дал мне обещания.

Никто не знал его лучше, чем Ниям, даже Роксана. Как же было тяжело уходить в другой мир без дружбы Нияма.

– Три дня, – сказал Сажерук и требовательно посмотрел ему в глаза. – Но мне сперва нужно к огненным эльфам, чтобы пополнить запас меда, прежде чем мы найдем Орфея.

– Хорошо. – Ниям с облегчением кивнул. – Ты продолжаешь считать, что все должен делать в одиночку. Ничего не изменилось за прошедшие годы. Но это мы сделаем сообща. Как раньше. Вот увидишь.

Черный Принц доверял тем, кого любил, с той же легкостью, с какой не доверял врагам. Долгие годы в другом мире сделали Сажерука хорошим лжецом. Там от этого зависела его жизнь. Он ненавидел себя за ложь лучшему другу. Но ждать три дня тоже не мог. И он должен был уйти один, потому что не хотел подвергать опасности Нияма.

– Вот. На то время, когда тебе придется обходиться без меня. – Сажерук взял ладонь Нияма и надел ему на средний палец тонкое золотое кольцо. – Ты ведешь куда более опасную жизнь, чем я, и до меня иногда месяцами не доходят никакие вести о тебе. Поэтому я попросил Йехана помочь мне заковать в золото немного огня. Я не знаю, как он это сделал, но это работает. Мы его уже испытали. Ты должен повернуть кольцо и произнести мое имя. Огонь отзовется громко и быстро. Но используй его только в крайнем случае.

Ниям погладил золотой ободок на своем пальце.

– Три дня. Скажи это вслух. Пообещай мне.

– Три дня. – Бесцветно повторил Сажерук.

Они еще долго сидели рядом. С Ниямом было легко просто сидеть, слушать нимф и смотреть, как охотятся воздушные змеи. Увидятся ли они еще? Надежда оставалась.

Но он должен был уйти один. Ради Роксаны и Брианны. И еще потому, что это, возможно, был единственный шанс оградить от мести Орфея хотя бы Нияма.

Его план воплотился в жизнь, разве нет? Орфей в который раз пересчитал кресты, которые каждый день выцарапывал на корявой стене с тех пор, как Сланец с Ринальди отправились в Омбру. Да, если все пошло по плану, книга уже у Ринальди, и он на обратном пути. А Сажерук потерял всех, кого любил, и увидел их серые лица.

Итак… почему же Орфей ничего не чувствовал? Ведь надо испытывать радость, когда разбиваешь сердце своему злейшему врагу, разве нет?

– Дай мне что-нибудь, при помощи чего я смог бы видеть Сажерука! – умолял он ученицу Читающей Тени во время их последней встречи под серебряным деревом. – Стеклянный шар или какое-нибудь зеркало, в котором я увижу его лицо в тот момент, когда он поймет, что происходит. Я хочу наблюдать, как боль возвращает на место те шрамы, что Белые Женщины стерли с его кожи. Я хочу быть свидетелем, как в его глазах забрезжит понимание, что Орфей отнял у него все, что он любил.

Он хотел удостовериться своими глазами. Увидеть картины, которые заставят его почувствовать и поверить. Но эти проклятые горы делали его слепым, и он был так далеко от места своего славного отмщения! Что, если Ринальди сбежал с деньгами вместо того, чтобы заплатить их Бальбулусу, и план Орфея развеется как дым? Стеклянный человечек едва ли сможет задержать Ринальди.

Прекрати, Орфей!

Какое-нибудь зеркало. Да, он хотел бы его иметь. Но Джованна, эта смешная девчонка, которую учительница-мастер отправила к проклятому дереву для заключения сделки, лишь посмеялась, когда он ее об этом попросил.

– Зеркало, которое покажет тебе все, что ты хочешь увидеть? – потешалась она. – О да, такие бывают, но никто не знает где. А ты попробуй спросить у этого дерева. Эльф, который сидит внутри него, точно может попробовать изготовить одно.

Она часто говорила непонятные вещи. И ей нравилось внушать страх другим. А иначе зачем она рассказывала с таким удовольствием, что могила, на которой оставляешь монету, если хочешь что-то получить от ее госпожи, содержит останки целой семьи, которая стала жертвой ее колдовства? Желание внушать другим страх было, конечно, не чуждо и самому Орфею, но тени, которые он видел в глазах Джованны, заставляли содрогнуться даже его. Если уж ученица, несмотря на свою юность, способна заставить его кожу покрыться мурашками, какой же тогда страх должна внушать ее учительница-мастер? Нет, пока что Орфей не стремился завязать это знакомство.

И тем не менее. Настало время отнести на кладбище еще одну монету. Близился следующий акт мести, а он продолжает сидеть в убогой комнатке! Нельзя, чтобы Сажерук увидел его таким, когда придет вымаливать пощаду. Нет. Для такого дня требуется дом, который говорил бы о богатстве и могуществе. Разумеется, Читающая Тени запросит обычную плату, и без помощи Ринальди ее нелегко добыть, но наверняка существует какой-то способ.

Он должен его найти.

Ученица назначила встречу у проклятого дерева во второй половине дня. К счастью. Даже при дневном свете непросто было найти туда дорогу. Рудольф несколько раз поворачивал назад, когда впервые показывал Орфею путь, и только обещание целый месяц кормить его детей смогло привести Орфея к цели. Обещания своего он, впрочем, не сдержал. Последний участок пути был хуже всего. Чтобы добраться до дерева, нужно было идти напрямик через буреломы горного леса, и Орфей хрипло проклинал себя, пока наконец не вышел на поляну. Ассоциации, которые возникали у большинства людей в связи с этим словом – полевые цветы и солнечный свет, шли вразрез с тем, что представляло собой это место. Небо над поляной было свинцово-серым, а сама она казалась Орфею куда мрачнее и холоднее, чем оставленный позади лес. Невольно вспоминалось предостережение Рудольфа: можно заболеть, если прикоснешься к стволу ольхи или постоишь в ее тени.

Поляна стояла пустынная, как всегда. Орфей еще ни разу никого не встречал у дерева, но серебряные дары между корнями убедительно показывали, что он был не единственным, кто приходит сюда. С тех пор, как он вымаливал здесь у Джованны зеркало, под деревом добавились еще тяжелый подсвечник и серебряное украшение. Может, ему следовало попытать счастья с магическими свойствами ольхи, а не с Читающей Тени? Орфей продрог и приплясывал с одной ноги на другую, пока дожидался Джованну, опять опоздывавшую. Правда, Рудольф только вчера рассказал ему про человека, который превратился в дерево после того, как принес к ольхе дар серебра. Нет уж. Все-таки Читающая Тени звучала как-то более предсказуемо.

Он бросил на дерево опасливый взгляд. Ствол действительно был искривлен, как будто кто-то пытался из него вырваться, а в коре, если приглядеться, можно было заметить сразу несколько устрашающих рож. Он не сводил глаз с ельника, откуда обычно появлялась Джованна. Как ему получше сформулировать свое желание? В их первую встречу Джованна была заметно впечатлена необычностью его мести: книга, волшебство которой заключено в картинках, а не в словах… Впрочем, серые инициалы были идеей Читающей Тени. И тем не менее.

Джованна, как всегда, появилась между деревьями так внезапно, что Орфей вздрогнул. И это доставило ей явное удовольствие. Это была худенькая девушка с несоразмерно большими глазами и с тонкими светлыми волосами. Орфей не дал бы ей больше шестнадцати лет.

– Орфей. Ты становишься нашим засегдатаем. – Голос Джованны всегда напоминал ему мурлыканье кошки. С очень острыми когтями. – Что мы можем сделать для тебя на сей раз?

Она оглядела его тем странно прозорливым взглядом, который всегда пробуждал в Орфее желание поколотить ее.

– Давай я отгадаю, – промурлыкала она. – Богатство и власть, верно? За этим ты пришел. И еще тебе понравилось бы, если бы добрые граждане Грюнико имели чуть больше страха перед тобой. Ведь их страх позволил бы тебе забыть, как сильно ты боишься себя самого.

Нет, ее точно следовало бы поколотить. Так и ударил бы прямо в это хорошенькое, бледное личико. При ней он чувствовал себя жалким голым червяком, которого она в любой момент могла склевать острым хищным клювом.

– Ты отгадала, – сказал он с плохо скрываемой яростью. – Я хочу, чтобы твоя госпожа сделала меня богатым и могущественным. Я думаю, это не редкое желание. Но действительно ли вы можете дать мне и то, и другое? Пока что я получаю одни обещания. Что, если все эти темные колдовские речи не что иное, как пустой звук и дым? Все, что я до сих пор имею в качестве доказательства, это стеклянный человечек с болями в животе.

Улыбка, которая играла на ее юных губах, была как клинок, разрезающий Орфея на тонкие ломтики.

– Звук и дым? Они могут быть весьма могущественными. И очень неприятными. – Она вступила в тень ольхи и глянула вверх, на голые ветки. – Что же касается темного колдовства, лучше не говори о вещах, которых не понимаешь. Моя учительница запросто сделает тебя богатым. Но она потребует обычной платы.

– Это мне ясно. – По его подсчетам, Ринальди вернется с книгой самое позднее через две недели. Для оплаты время есть. Сажерук тоже появится не раньше, потому что от Омбры путь не близкий. Две недели… Но хватит ли этого времени, чтобы стать богатым и могущественным, даже если достигаешь этого при помощи темного колдовства? В настоящее время доходы его почти полностью сократились: выступление у Серафины Каволе лишило его большинства учеников.

– Я заплачу, – сказал он. – Обычную цену. Но колдовство мне требуется сейчас!

Джованна кивнула, как будто ожидала этого.

– Моя госпожа предвидела, какое желание у тебя будет на сей раз, – сказала она. – И она шлет тебе вот это.

Она отцепила от своего пояса футляр.

– Я заберу его назад, если ты не расплатишься до конца месяца. И поверь мне, тебе не захочется его отдавать.

Перо, которое она достала из футляра, имело узор из тонких пятен и было серым, как пигменты для миниатюриста Виоланты. Стержень на конце был очинен, как у писчего пера.

Орфей потрогал пальцем полое острие.

Возможно ли? Неужто Читающая Тени отгадала и самое затаенное его желание? Неужто она дала ему власть над словами, бо́льшую, чем когда-либо у него была? На краткий бесценный миг перед глазами Орфея открылась будущая книга, сочиненная им и продолжающая историю Фенолио – в таком виде, в каком он всегда хотел бы ее прочитать.

Джованна отняла у него надежду, как отбирают у ребенка незаслуженную игрушку. Ее насмешливая улыбка знала все о его бесполезном языке и о словах, которые его не слушались. Она кивнула на перо в руке Орфея.

– Стоит только написать этим пером имя человека, – сказала она, – оно выдаст его самую темную тайну.

Она протянула ему футляр:

– Береги его. Перо не нуждается в чернилах. Что же касается оплаты: помни, что девушка, которую ты нам доставишь, должна быть бескорыстной и полной света. Она должна воплощать в себе все то, чем моя учительница-мастер была когда-то и что потеряла в тени.

Да, да. Как будто он мог забыть эти абсурдные условия. Даже Ринальди считал их тяжело выполнимыми. Что делала учительница-мастер Джованны с девушками, которые напоминали ей о собственной юности? Орфей решил, что ответа лучше не знать.

Джованна опять одарила его улыбкой, острой как нож. Столько вопросов, – говорил ее взгляд. – А ты не знаешь ни одного ответа.

– Однажды я был очень могущественным! – резко сказал он. – Известно ли это твоей учительнице-мастеру? Я мог превращать слова в действительность! Единороги, голубые феи, лиственные человечки… Я создавал их из букв при помощи собственного голоса. Когда-нибудь они снова станут меня слушаться, вот тогда и ты, может быть, явишься ко мне в качестве просительницы.

На сей раз она рассмеялась вслух. Казалось, что вместо смешинок изо рта у нее сыплются жемчужины – и цепкие ветви ольхи подхватывают их, чтобы скрыть у себя в недрах.

– О, да, ты был волшебным языком. Этот дар легко потерять, если слишком часто пользоваться им для своей выгоды. Глупо, верно? На что тогда власть, если она не приносит выгоды и должна быть бескорыстной?

Нет. Нет, она лжет. Это просто не может быть правдой! Мой дар вернется! – хотелось выкрикнуть Орфею. – В один прекрасный день! Он снова будет мне подчиняться! Все слова этого мира!

Но, взглянув в серые глаза Джованны, Орфей понял, чо она говорит правду: этот дар легко потерять. Единственный талант, какой у него был, единственная черта, которая делала его особенным, лучше, могущественнее других… все потеряно.

Отныне он будет вынужден платить за грязное колдовство, чтобы воспользоваться силами, некогда ему принадлежавшими. Ну и что с того! – подумал Орфей, свирепо протирая запотевшие стекла очков. Он нащупал футляр, который сунул себе в карман. Перо внутри этого футляра не могло исполнить его желания, но могло оказаться весьма полезным инструментом.

Джованна продолжала стоять под ольхой, а он уже удалялся прочь, подальше от этой поляны, от серебряных подношений ольхе и подальше от девушки. Она не сдвинулась с места, пока Орфей окончательно не скрылся из виду. Возможно, просто не хотела выдавать, в какую сторону света надо направляться к дому ее хозяйки.

Этот дар легко потерять, если слишком часто пользоваться им для своей выгоды. Слезы то и дело застилали его глаза, пока Орфей топал назад по лесу. Несколько раз он спотыкался вслепую и падал. А он-то верил, что его талант однажды вернется! Единственный магический дар, которым он распоряжался. Все двери, которые его голос мог открывать между буквами, закрылись! Навеки. И кто же виноват?

Он сжал ледяные кулаки. Сажерук. Для него он применил бы свой дар бескорыстно, но тому этого было не надо. Ненависть к своим бывшим героям сжигала жалость Орфея к себе самому.

Рудольф взглянул на господина удивленно, когда тот явился домой с заплаканным лицом.

– Не трогайте меня! – выкрикнул Орфей. – Оставьте меня в покое!

Он заперся в комнате и достал из футляра перо. Орфей не мог сказать, какой птице принадлежало это перо. Однозначно, она была крупной.

Я заберу его назад, если ты не расплатишься до конца месяца. И где ему взять такую девушку? Может, найдется одна в доме бедных? Или среди нищих при кладбище? Хотя вряд ли они полны света – при той-то жизни, какую вынуждены вести. Ах, где те времена, когда ему еще не приходилось платить другим за помощь!

Они миновали.

Орфей взял лист бумаги из своего скупого запаса, оставшегося с прежних времен. Чье имя он должен написать первым? В Грюнико много богатых, и у каждого из этих людей были мрачные тайны. Но кто из них смог бы обогатить его как можно быстрее? Он устроил мысленный смотр им всем: «лучшим людям» этого города, владельцам самых больших домов и самых красивых экипажей, лучших лошадей, тем мужчинам, которым все уступали дорогу, когда те шествовали по рынку в сопровождении рабов и слуг. Это были преимущественно мужчины, но находились и богатые женщины, вдовы, которым принадлежали серебряные рудники за городом и которые из своих доходов могли финансировать войны. Губы Орфея расплылись в улыбке, которая прогнала всю горечь. А ведь это может доставить ему подлинное наслаждение…

Он приставил перо к чистому листу и написал первое имя, какое пришло ему в голову. Очень влиятельное имя в Грюнико, очень уважаемое.

Перо принялось писать. Ему действительно не требовались чернила, и слова, которые оно выводило, тянули за собой по бумаге тонкий серый след. Руке Орфея оставалось лишь следовать за пером.

Было еще темно, когда Сажерук оставил Нияма спящим подле его медведя и пустился в путь к дому Элинор Лоредан.

В другом мире подруга жонглера, как Элинор называли теперь в Омбре, жила в крепости из книг, и Сажерук презирал ее за то, что все свои знания о жизни она черпала из печатных страниц. О том, что за всем этим скрывалась ее тоска по другим мирам, он тогда знал так же мало, как о ее страстном сердце.

Тесный, старый дом, в котором Элинор жила в Омбре, погрузился в тишину. Никто в Омбре не мог себе представить ее без Дариуса, хотя тот уже давно жил в каморке вблизи городской стены. Его накидка висела у входа, как будто он только что пришел, чтобы заняться сортировкой книг, которых с каждым месяцем становилось все больше, хотя их число не шло ни в какое сравнение с библиотекой, оставленной в другом мире. Но Сажерук и не ради книг сюда явился.

Мышка шмыгнула прочь, когда он вошел в комнату, которую Элинор называла своей сокровищницей. На скамье с мягкой обивкой, где она любила сидеть, лежал шарф, сшитый на заказ стеклянными белошвейками, а в чашке плесневели остатки чая. На стене висели картины с пейзажами окрестностей Омбры: река с нимфами, глухой лес без тропинок, там был даже тот пруд, у которого он сиживал с Ниямом. Другие стены тоже красноречиво говорили о любви Элинор к этому миру. Между окон висели портреты всех тех существ, которые в ее мире встречались только в книгах: нимфы и водяные, домовые и феи, стеклянные и лиственные человечки, огненные эльфы и моховики… Какие-то из картин написала Реза, но большинство происходило от странствующих художников, которые на рынках за пару медяков могли изобразить вам все, что пожелаете. Некоторые создания даже Сажерук ни разу в жизни не встречал. Двуглавые тролли, драконы, крылатые кони – Элинор энергично мотала головой, когда ей говорили, что эти существа – плоды фантазии, или дерзко заявляла, что художникам, странствующим по свету, виднее. Может, она и была права. Даже Фарид уже повидал в мире больше, чем он. Что там лежало за морем, которое находилось в двух днях пути от Омбры? Сажерук даже в самые бурные свои дни никогда не поднимался на борт корабля, чтобы увидеть дальние страны. Возможно, его огненная природа не сочеталась с большой водой?

Он подошел к стене, ради которой и прокрался в покинутый дом Элинор. С момента прибытия в Омбру у нее развилась страсть к географии, хотя карты ее страны содержали еще много белых пятен, и никогда нельзя было с уверенностью сказать, где картографа вела действительность, а где фантазия. Тем не менее собрание Элинор было впечатляющим. Дориа и Мегги тоже планировали свое путешествие из этой комнаты, пока Ниям не подарил им карту, изготовленную его проверенными разведчиками. Элинор тут же попросила копию для себя. Да, у Нияма, конечно, есть более точная карта, но попросить ее не выйдет, а карты северных княжеств Элинор тоже неплохи.

Сажерук подошел ближе к стене. Да, вот он, Грюнико. Художник-картограф окружил заснеженные горы темными лесами. Сажерук разглядывал извилистые дороги, ведущие из Омбры на север. Самым коротким был, пожалуй, маршрут по почтовой дороге, хотя он и вел сперва к востоку от Омбры. Сажерук провел пальцем по бледной линии пути. Скакать верхом придется долго. Дней двенадцать, а то и больше.

– Я не могу обещать, Элинор, что верну ее тебе, – тихо сказал он, открепляя карту от стены. – Но я делаю это ради Резы, Мортимера и Мегги. Где бы они ни находились, я попытаюсь их найти.

Даже его тихий голос прозвучал в покинутом доме неожиданно громко.

Отправляйся на север, Огненный Танцор! Там есть город, на гербе которого изображены три чаши. Там ты узнаешь, как тебе увидеть ту, кого ты любишь. Но ты должен пойти один.

Отпустит ли Орфей других, если Сажерук предложит себя в обмен на их свободу? Приходилось признаться себе, что он не слишком в это верит. Гвин был очень сердит, когда Сажерук объявил ему, что не может взять его с собой. Зверек укусил его и отпрыгнул, как будто не хотел возвращаться, но Сажерук слишком любил Гвина, чтобы рисковать его жизнью. Пусть его шкурка останется коричневой.

Сажерук покинул Омбру через южные городские ворота – на тот случай, если Ниям поручил вести за ним слежку. Но как только башни города скрылись за окружающими холмами, он повернул на восток и поскакал полями, пока не добрался до старой почтовой дороги.

– В лесу, где же еще? – таков был единственный ответ, который давала Лилия на вопросы Йехана, где живут лесные женщины.

– Я им много рассказывала про тебя и Брианну, – сказала она, когда они пустились в путь. – Так что они согласились показаться тебе на глаза, но не удивляйся, если они будут несколько грубоваты. Они привыкли разговаривать с растениями и зверями и не особо ценят вежливость.

Прозвучало это загадочно. Часть бездорожного леса, куда Лилия завела Йехана, просто кишела дикими стеклянными и лиственными человечками, грибовичками и прочими созданиями, названий которых он даже не знал. Но Йехан и не обращал на них особого внимания. С тех пор, как Виоланта показала им книгу, он всюду высматривал лишь бесцветные лица Брианны и матери. И кто виноват, что они теперь стали мертвой бумагой? Когда Сажерук вернулся, Йехан поначалу восторгался им и даже надеялся обрести в нем нового отца. Но быстро разочаровался.

Лилия остановилась. Руины, которые открылись их взгляду в просветах между деревьями, когда-то были деревней. Крыши домов обвалились, а провалы окон и дверей заросли ежевикой и крапивой.

– Роспо! – позвала Лилия. – Вольпе. Циветта. Я привела Йехана. Я вам про него рассказывала. Ему нужна наша помощь.

Пятнистая сова бесшумно скользнула с дерева и приземлилась на одну из провалившихся крыш. Следующей подбежала лиса, а из колодца, над которым покачивалось на ветру ржавое ведро, вылезла жаба.

– Мать Лилии очень высоко ценила твою мать, – у нее был старушечий голос, – и Лилия говорит, что ты ей как брат. Итак, чего тебе надо от нас, лесных женщин?

Сова вспорхнула на край колодца, но лиса осталась там, где была, и не спускала с Йехана настороженных глаз.

– Моя мать и сестра исчезли, – сказал Йехан. – Они теперь стали картинками в книге. И эти картинки серые. Они похожи на мертвых, но, может быть, можно их вернуть назад? При помощи… – он помедлил со следующим словом, – …колдовства. Ведь исчезли-то они тоже при помощи…

Он не договорил фразу до конца. Лиса приняла другой облик. Это произошло так быстро, что глаза Йехана упустили момент превращения. Там, где только что был лесной зверь, теперь стояла женщина с седыми волосами и глазами как у лисы. Жаба оказалась старше. У женщины, которая заняла место на краю колодца, были короткие белые волосы. Сова оказалась самой младшей из троих. Она была невысокая и коренастая и разглядывала Йехана такими же темными глазами.

В мире Йехана было много видов, способных менять облик, и не все делали это добровольно. Лилия рассказывала ему, что лесные женщины носят одежду из меха и перьев и за счет этого могут превращаться, а заслужили это тем, что подружились с теми животными, образы которых себе пожелали. Йехан слышал от Лилии, что она тоже хочет себе такой наряд, только не знал какой.

Все три женщины были босые, несмотря на осенний холод, а одежда их была не серой, как у крестьянок, а яркой. Мать Йехана окрашивала свои наряды корнями, листьями и цветами. Роксана любила яркие краски и никогда не носила серое. Эта мысль больно уколола его.

– Картинки – серые? – Жаба переглянулась с лисицей.

– Да. Это вам о чем-то говорит? – Лилия посмотрела на Йехана взглядом, полным надежды.

– Серый – это цвет Читающих Тени. – Голос лисицы дрожал. – Одна из них очень гордится своим серым колдовством.

Сова схватила ее за руку, но лисица вырвалась.

– А кто разводил серую краску, которой были нарисованы картинки? – На сей раз голос был резким, как будто она стыдилась своей выказанной слабости. – Ну говори же, юноша.

Жаба метнула в нее предостерегающий взгляд.

Йехан пожал плечами.

– У иллюстратора больше не спросишь. Его убили. А кто такая Читающая Тени?

– Это лесная женщина, которая находит свое колдовство не на свету, а в тени, – шепнула ему Лилия. И посмотрела на лису: – Ведь та, о которой ты говоришь, Вольпе, живет где-то в здешних лесах?

Вольпе помотала головой:

– Никто не знает, где она живет.

– В книге, где эти рисунки, описан герб города, – сказал Йехан. – Библиотекарь из замка выяснил, что город называется Грюнико. Говорит ли вам о чем-то это название? Пожалуйста! Вы должны мне помочь! Я готов скакать хоть на край земли, чтобы спасти моих родных.

Лиса оглядела его с таким презрением, будто он не знал, о чем говорит. Ее взгляд измерял и взвешивал его, пока Лилия не загородила его своим телом.

– Прекрати, Вольпе, – прикрикнула она на лису. – Йехан прав. Если вы что-то знаете, скажите ему. Его сестра – и моя сестра тоже, его мать – и моя мать тоже, и я помогаю ему их вернуть. Они сами помогли мне однажды, когда у меня никого больше не было.

– Потому что твоя бабушка слишком поздно узнала о смерти твоей матери, – ответила ей жаба. – И потом боль заставила ее забыть обо всем. Ты пока не можешь знать, что такое потерять ребенка.

– Зато я знаю, каково ребенку лишиться матери, – ответила Лилия. – Меня бы здесь не было, если бы Роксана не забрала меня тогда к себе. Она наградила меня братом и сестрой, когда я была настолько одинока, что плакала не переставая. И вот она пропала без вести. И Брианна тоже. Поэтому скажите нам, как можно сломать колдовство этой Читающей Тени, и я помогу в этом Йехану!

Сова помотала головой:

– Серое колдовство не сломать. Читающая Тени очень гордится этим. Оно устоит даже после ее смерти.

Йехан в отчаянии переглянулся с Лилией. Вокруг них перешептывались останки домов, мертвые и пропавшие. Как его мать и его сестра. И все почему? Потому что Сажерук навлек на себя гнев человека, которого они едва знали.

– Будь осторожен, юноша, – сказала женщина-сова, словно прочитав его мысли. – Твоя ненависть ранит тебя самого. Она делает Читающих Тени только сильнее. Свет и любовь – вот единственная защита против них.

– Оставь ему его ненависть, Циветта, – сказала лиса. – Ты всегда недооценивала ее утешительные свойства.

Лилия мягко погладила локоть Йехана.

– Черный Принц тоже лишился друзей через эту книгу, – сказала она. – Он поможет нам найти город, описанный в книге. Огненный Танцор подозревает, что один его старый враг заплатил за серое колдовство.

– Черный Принц?

Йехан не был уверен в том, что ему послышалось в голосе Вольпе. Изумление? Надежда? Ее лицо замкнулось как дверь, прежде чем он нашел в нем ответ.

Циветта засмеялась.

– Вот вам еще один, кто борется с тенями, вместо того чтобы идти с ними рука об руку. Он носит в себе свет тысяч и защищает больше людей, чем в этом лесу деревьев.

Роспо вспрыгнула на край колодца. Ее кожа позеленела, тело сокращалось.

– Да, про него слышно много хорошего. Даже от тех, кто никогда не говорит ничего хорошего. Я надеюсь, ты вернешься назад, – сказала она Лилии, уже окончательно обернувшись жабой. – Ты хорошая ученица. Но любой ценой избегай встречи с Читающей Тени. Никто из вас не может с ней сравниться. Даже Черный Принц. Передай ему это!

И она спрыгнула в колодец.

Йехан и Лилия только успели уехать, как в шатры комедиантов полетели первые горящие факелы. Запах горелой ткани, детский кашель, все это было слишком знакомо. После того, как Ниям помог потушить огонь, он устроился возле медведя и соскребал с рук сажу до тех пор, пока не расцарапал ладони в кровь. Но и это не заставило замолчать голос в его голове. То был его собственный голос, юный и потерянный, выкрикивающий имя сестры. Дым задушил ее прежде, чем его отец смог вынести Ханью из горящего жилого вагончика. Ему тогда было двенадцать лет, а ей десять. Ханья… это имя означало «счастье». С тех пор Ниям перевидел в своей жизни множество смертей, но эта отягчала его душу больше всех остальных, вместе взятых. Пока комедианты тушили последние очаги огня и бинтовали обожженные руки, его детские пальцы вытирали слезы с материнского лица. Есть раны, неподвластные времени, и удар этой ночи снова превратил Черного Принца в маленького мальчика, горюющего по своей сестре. Впоследствии Ниям говорил себе, что, пожалуй, поэтому с такой готовностью поверил своим разведчикам, когда они доложили, что Сажерук пустился в путь к огненным эльфам.

Следующая атака состоялась пару часов спустя, вскоре после захода солнца. Огонь охватил три вагончика и один шатер, в котором спали дети. Одна из женщин получила тяжелые ожоги, когда спасала их. Как твоя мать, – нашептывало в голове Нияма, и он пил привычную боль, как вино, давно вошедшее в состав его крови. Старая боль была как большой зверь, который впадал в спячку, когда про него забывали. Но когти его были остры, когда он просыпался.

Ниям поскакал к Виоланте просить о помощи, но когда вернулся с тремя ее стражниками, лагерь опять горел, и все были заняты тушением огня, вместо того чтобы преследовать нападавших.

По крайней мере, Лазаро доказал, что может стать Нияму хорошей заменой. Когда среди дня опять прилетел факел, он с тремя другими комедиантами захватил нападавших и передал их Виоланте, хотя многие предлагали повесить их на ближайшем дереве. Поджигатели лепетали что-то о трубадуре, который рассказывал, что комедианты воруют детей и продают их.

Ниям провел остаток дня, помогая вести ремонтные работы и совещаясь с Лазаро и Виолантой, как лучше защитить лагерь. Ни для кого не было секретом, что эти нападения вызывают у него жестокие воспоминания. Баптиста позаботился о том, чтобы другие на какое-то время оставили его в покое: все заботы велено было поверять Силачу, который и так скоро станет заместителем Нияма.

– Слишком много людей под твоим покровительством, – сказал Баптиста, когда Ниям от усталости чуть не запнулся о медведя. – Перестань воображать, что ты можешь защитить весь мир! Я буду рад, если ты на какое-то время удалишься отсюда.

Баптиста собирался отправиться в Грюнико вместе с ними. Ниям не пытался его отговорить. Баптиста вот уже много лет был не только его ближайшим другом, но и памятью о всех тех, кто сражался на его стороне. Деяния Перепела, злодеяния Змееглава, победы и поражения Нияма… Баптиста слагал о них песни или вырезал фигурки, с которыми рассказывал обо всем том, что они пережили вместе. Так будет и на этот раз, если они вернутся невредимыми.

Лазаро, конечно, с радостью примкнул бы к ним: в конце концов, Дориа, его младший брат, тоже пропал в этой проклятой книге. Однако Лазаро понимал, что Ниям не мог доверить безопасность лагеря никому другому. Все любили Лазаро-Силача, и Ниям мог быть уверен, что парень сохранит холодную голову и не допустит самосуда, если последуют дальнейшие нападения. Такого он не мог сказать больше ни о ком другом.

Когда вагончики горели снова, старая артистка, которая ночевала в одном из них, едва успела спасти внуков.

Ринальди посеял ядовитые цветы.

Тем временем Сажерук удалялся от них все дальше и дальше.

Вот. Орфей оторвал перо от пергамента и с тревогой прислушался к звукам внизу. Не колокольчик ли прозвенел у его новой входной двери? Орфей пока еще не привык к его звучанию. Он запаздывал с платой Читающей Тени и постоянно прислушивался к звукам внизу, полный тревоги, что придет ее ученица и потребует обещанного. Вернуть ей перо он не мог! Никогда!

Орфей плотнее сжал пальцы на тонком очиненном стержне, который за столь короткое время принес ему так много счастья и денег. Ринальди должен скоро вернуться, и обычно ему нужна всего одна ночь, чтобы найти подходящую девушку. А пока что ученицу Читающей Тени надо просто обнадежить.

– Рудольф!

В новом кабинете у Орфея была специальная шахта, по которой его голос передавался вниз на кухню, а снаружи на лестнице было смотровое оконце, через которое было видно, кто подошел к дому снаружи.

Орфей огляделся с довольной улыбкой. Признаться, работа каменотесов была вычурной и безвкусной, но размеры кабинета ему нравились. Банкир, которому раньше принадлежал этот дом, бо́льшую часть времени жил в загородном имении и любил хвастаться тем, что финансирует войны сразу двух князей. Перо поведало Орфею, что у банкира трое детей от известной всему городу куртизанки, которые, несмотря на слезы матери, были отданы на воспитание в сиротский дом безымянными подкидышами. После двух писем с угрозой разоблачения городской дом банкира перешел к Орфею.

О да, это перо все изменило. Теперь лучший портной Грюнико бесплатно шьет ему одежду. Сапожник, работающий только для городской знати, с зубовным скрежетом изготовил ему две пары новых сапог, да и за пергамент, на котором он пишет свои шантажирующие письма, Орфей скоро перестанет платить.

– Господин, к вам посетитель. – Голос Рудольфа с трудом проникал через толстую дверь кабинета. Значит, он все же не ослышался: то был колокольчик.

– Кто там? – Не спрятаться ли ему на тот случай, если там Джованна? Или пусть Рудольф скажет, что хозяин в отъезде? А если она превратит его в жабу, то невелика потеря. Нового слугу найти легко, даже если он никому не собирается больше платить.

– Это сеньор Кимароза, виноторговец. Он говорит, что дело не терпит отлагательства.

Кимароза. Орфей с облегчением вздохнул. Ах да. Только вчера Рудольф доставил ему шантажирующее письмо.

– Проводи его в приемный зал. Я сейчас выйду!

Он никому не разрешал входить в свой новый кабинет, даже Рудольфу. Чтобы никто не прознал про перо. Кроме того, он не хотел постоянно видеть изнуренный облик Рудольфа. О небо, какой же он был низенький и уродливый. Пора уже было заменить его на красивую, молодую служанку. Стражника Орфей уже нанял: Граппе было всего семнадцать лет, а ростом и крепостью он уже не уступал молодому дубку. Его отец был видный владелец скотобойни, и, если верить Граппе, научил сына убивать еще в возрасте пяти лет.

Да, дела шли в гору.

Орфей убрал перо в потайной выдвижной ящик и накинул на себя бархатную тунику, которую получил в качестве первого дара за молчание. Затем он запер свой кабинет и спустился вниз. Помещение, в котором он принимал посетителей, прежнему владельцу служило бальным залом. Балкон, который тянулся по всей длине стены, давал место оркестру из шестнадцати музыкантов. От одной только мысли об этом у Орфея заныли уши. Неужто он был один такой, кому даже птичий щебет казался назойливым шумом? Возможно. Даже Рудольф мурлыкал на кухне у плиты!

Маляры уже возвели строительные леса, чтобы перекрасить стены, потому что имеющиеся были расписаны музицирующими феями травы. Отвратительно! Его стены будут белыми, чтобы всем, кто придет к нему обсудить плату за молчание, они напоминали белые листы, на которых он разоблачал их тайны. О да. Орфей прогнал маляров в соседнее помещение, которое тоже нуждалось в покраске, а сам встал у камина в позу для приема посетителя.

Антонио Кимароза подкупал местных дегустаторов, чтобы те каждый год вручали ему премию как лучшему виноторговцу края, хотя он разбавлял свое вино водой. Если он предложит за молчание свои высококлассные вина, то даже тысячи бутылок будет недостаточно. Орфей подавил победную улыбку. Еще совсем недавно он не мог себе позволить даже плохое вино.

Приземистый лысый мужчина, которого впустил Рудольф, был одет в парчовую накидку, выдающую его богатство; он оглядел Орфея с враждебностью, которую поначалу демонстрировали они все. Позже на лицах всегда читался лишь стыд и страх. Орфей подписывал письма своим именем. Почему нет? Уже ходили слухи о его внезапном богатстве, но эти слухи ничего не могли ему сделать. На случай, если кто-то захочет поднять на него руку, каждое из этих писем содержало добавление, что, если с ним что-то случится, копия письма тотчас уйдет к высшему полицейскому начальству.

Нет, они ничего не могли ему сделать! Тем увлекательнее было происходящее. Орфей наградил сеньора Кимарозу снисходительной улыбкой, отчего мина посетителя стала еще мрачнее. При нем была девушка, скорее уже женщина, рослая, с выразительными глазами, в которых таилась печаль, и волосами, которые были чернее чернил.

Рудольф закрыл за собой дверь и снова скрылся на кухне. Повара тоже надо срочно подыскать. Пресная еда Рудольфа Орфею порядком приелась.

– Сеньор Кимароза. Чему я обязан такой честью? – Перо вернуло Орфею любовь к собственному голосу. Он снова звучал обволакивающе и бархатно, но без нажима, призванного пробуждать слова к жизни.

Кимароза вскинул свою бороду.

– Я не заплачу того, что вы требуете. Дела идут плохо.

– Ну, это неудивительно при вашей практике.

Кимароза стал краснее своего разбавленного вина. Орфей его пробовал. Вкус был ужасен. Он передал его Рудольфу для его лишенных вдохновения соусов. Орфей получал истинное удовольствие от подобных столкновений. Они делали его новую власть куда ощутимей, чем в тех случаях, когда чей-нибудь слуга передавал для него конверт с деньгами через привратника Граппу.

Кимароза грубо схватил девушку, приведенную с собой, за локоть и заставил ее сделать глубокий книксен. Ей это далось нелегко. Что-то было не так с ее правой стопой.

– Это старшая дочь моей покойной сестры. Моя сестра вышла замуж за ее отца против воли семьи, лишь для того, чтобы потом вместе с ним умереть от чумы. И теперь ее дочери висят на моей шее камнем. Младшую я еще, пожалуй, выдам замуж, хотя богачи этого города больше ценят бледную кожу. Но эта… у нее стопа от рождения кривая, но девица работящая, этого у нее не отнять. Еще и поет при этом.

Орфей издал тяжелый вздох. Вот уж радость!

– Это все бесконечно интересно. Но какое отношение дочь вашей сестры имеет к вашему нежеланию платить?

Кимароза сжал губы, пытаясь сдержать слова, произносить которые остерегался.

– У вас большой дом, – сказал он. – Требуется много прислуги, чтобы содержать его в чистоте. Моя племянница ест не много, и бить ее приходится не часто. Она – единственная плата, какую можно с меня получить. Делайте с ней что хотите. Да хоть продайте. Но я хочу расписку, что никто не узнает о том, что стояло в письме.

Орфей сцепил руки за спиной и наморщил лоб. Не старовата ли девушка для Читающей Тени? Было в ней что-то очень взрослое. Нет, с распущенными волосами сойдет. Орфей оглядывал девушку так пренебрежительно, будто должен был сперва обдумать и взвесить предложение Кимарозы, но внутренне он уже пустился в пляс от радости. И кто-нибудь еще посмеет утверждать, что вознаграждаются лишь добрые дела? Все оборачивалось к его выгоде! Теперь ему не придется больше, ежась от страха, ждать возвращения Ринальди. Уж не требовать ли ему и впредь девушек вместо денег за молчание? О да, зло в итоге тоже окупается. Теперь ему надо только получить в руки книгу, а внизу у дверного колокольчика – Сажерука.

Помедленней, Орфей!

Свою месть он разыграет как хорошую театральную пьесу. Первый акт уже подошел к концу. Второй, надо надеяться, вскоре последует, а потом… трагический финал. Жестокий, как месть Гамлета, ах, что там, месть Медеи, Тита Андроника, нет, он будет мстить как греческий бог. Безжалостно, эпично.

Он почти забыл про Кимарозу, но, к счастью, лишь почти. Обратно на сцену, Орфей.

– Изувеченная девушка, которую вы не можете выдать замуж… – Он бросил на его племянницу пренебрежительный взгляд, хотя и должен был признать, что она была на самом деле очень красива. – Скажите спасибо, что я сегодня в необыкновенно благодушном настроении, сеньор Кимароза.

Ненависть в глазах виноторговца имела привычно лакомый вкус. Власть, Орфей. Власть и страх в качестве урожая. Только так жизнь способна доставлять удовольствие.

Племянница сеньора Кимарозы стояла очень прямо, как будто пыталась сохранить ту толику гордости, которую дядя не смог у нее отнять.

Орфей велел Граппе запереть ее в сводчатом подвале. Здешние подвальные помещения были просторные и годились не только складировать винные бочки. Оттуда наружу или в дом не проникало ни звука. Орфей проверял это лично, заперев Рудольфа в одном из отсеков и повелев ему кричать что есть мочи. В его новых занятиях такие своды были еще важнее, чем в Омбре, где он использовал подземелья разве что для непокорных слуг. Эта мысль вызвала в нем ненужные воспоминания: о строптивом ученике Сажерука Фариде и о той ночи, когда его мастер освободил маленького лгуна. Тогда Сажерук впервые показал, как сильно его презирает.

Орфей почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Книга. Когда наконец прибудет книга?

Рудольф как всегда противился, когда ему было поручено встретиться с Джованной у заколдованной ольхи и сказать ей, что она может забрать положенную плату в любое время. Почему приходилось постоянно напоминать этому идиоту о его голодных детях?

Ринальди не торопился. А ел и пил как лошадь, когда они останавливались на ночлег. Что-то этот убийственный мучитель струн совсем не спешит вернуться в Грюнико? А ведь они принесут с собой победу! Сланцу не терпелось увидеть лицо Орфея, когда они передадут ему книгу. Хорошо бы, только он не заметил, что Черный Принц на картинке имеет мало сходства с оригиналом.

– Смотри, как бы у тебя не лопнула твоя стеклянная башка от этих мыслей, Осколок! – посмеивался Ринальди всякий раз, когда Сланец заговаривал на эту досадную тему. – Я выпустил пару злых собак из прошлого Принца, и даже если он в итоге все равно пустится в путь, Орфей к тому времени уже расквитается с Огненным Танцором.

Пустится в путь. Хорошо, что даже в темпе Ринальди они скоро доберутся до Грюнико. Все эти бесконечные мили! Сланец от скуки не прочь был бы скоротать время за изучением техники Бальбулуса… Увы, Ринальди держал книгу в своем заплечном мешке под запором и не разрешал ему даже заглянуть в нее, когда они делали привал, на котором трубадур имел обыкновение щипать свою лютню. Если бы этот негодяй не был таким взрывоопасным! Порез на плече Сланцу заклеил в Омбре один стекольщик, но рана все равно болела, и ему продолжали мерещиться собственные исполненные ужаса глаза в лезвии кинжала Ринальди. И все же… когда еще подвернется такой удачный случай! Как иначе он мог бы изучить технику Бальбулуса? Обидно тратить жизнь на топтание по плохо написанным буквам учениц Орфея, но книгу Ринальди надежно запирал. Как его убедить, что Сланец способен на большее, нежели разводить чернила и очинять перья?

Ринальди натянул вожжи. Неужели опять привал? Последнюю таверну они покинули всего пару часов назад!

– Превосходно, – пробормотал Ринальди, озирая улицу, окаймленную в этом месте старыми деревьями. – Забежит как заяц в петлю.

Потом он так резко загнал коня под деревья, что Сланец чуть не свалился с его плеча. Но не успел стеклянный человечек возмутиться, как Ринальди схватил его и посадил на ветку, с которой можно было озирать дорогу.

– Бей тревогу, когда он покажется, – сказал Ринальди, растягиваясь у подножия дерева. – Я уверен, что в ближайший час он нас нагонит.

Сланец, чертыхаясь, вцепился в шаткую ветку.

– Он? – День был дождливый, и Сланцу казалось, что он того и гляди раскиснет, как бисквит, который Орфей макает в свое вино!

– Да, он. Даже мозги размером с горошину уже могли бы сообразить, о ком я говорю. – Ринальди вытащил из заплечного мешка нож и салями, которую прихватил тайком в последней таверне.

Огненный Танцор! Так вот почему он не торопился. О нет. Нет! Это был плохой план!

– Сейчас же скачи дальше! – причитал Сланец. – Мы должны принести Орфею только книгу. Все должно произойти так, как в ней написано. Сажерук явится к нему сам, по своей воле!

– Ах, да? – Ринальди сунул себе в рот кусочек салями. – А почему это так важно?

– Тебя это не касается! Но Орфей будет очень сердит, если мы отступим от его указаний.

– Глупости! – Ринальди отрезал себе еще кусочек салями. – Он будет благодарен. И я заработаю себе пару лишних талеров, если не только принесу ему книгу, но и приведу в качестве подарка Огненного Танцора. Ведь все дело в нем, разве нет? А теперь не своди свои кнопочные глаза с дороги!

Сланец вцепился в мокрую ветку. Ох, плохо было дело, совсем плохо! Сперва Черный Принц, а теперь еще и это!

Внизу Ринальди вытянул ноги и закрыл глаза, тогда как Сланец прижался к ветке, дрожа на холодном ветру, пронизывающем крону. О нет, Орфей терпеть не мог, когда подчиненные действуют вразрез с его указаниями! Из-за этого он пару раз чуть не утопил Сланца в чернильнице. Орфей вспыльчив и будет сердиться, если они поступят вопреки его воле. Где этому Ринальди понять, почему Орфею так важно, чтобы Сажерук и впредь считал его слова такими могущественными?

Хм-м. Улыбка робко тронула губы Сланца.

Да, может, это будет даже хорошо, если трубадур поймает Огненного Танцора. Может, он сам позаботится о том, чтобы наконец попасть в немилость к Орфею. И чтобы он, Сланец, даже палец о палец для этого не ударил.

Стеклянный человечек чуть было не начал насвистывать.

Сажерук скакал не на своем коне, а воспользовался почтовыми лошадьми, которых менял каждый вечер, чтобы как можно скорее одолеть долгий путь. У него не было сомнений, что Ниям попытается его догнать, и он твердо решил найти Орфея еще до этого. Бег наперегонки со своим лучшим другом. Всякий раз, когда его одолевали сомнения, правильно ли он поступает, в его памяти всплывали серые картинки.

Это была двенадцатидневная скачка в Грюнико, и привал Сажерук делал лишь тогда, когда в нем нуждалась лошадь. Он почти не спал с тех пор, как вернулся от Белых Женщин, и Роксана многие ночи проводила одна. Они любили сравнивать себя с огнем и водой, чтобы объяснить, отчего их любовь так велика и при этом так иногда трудна. Правда, это было дурное сравнение. Вода так же хорошо обходится без огня, как и огонь без воды, он же без Роксаны был лишь тенью самого себя.

Тень. Да, тогда он был не больше чем тень, и теперь его, пожалуй, можно было снова описать такими же словами. Лишь тень, которую огонь отбрасывает на пустую дорогу, когда ночью ненадолго останавливаешься обогреться у костра. Сажерука бы не удивило, если бы печаль окрасила его конечности в такой серый цвет, как Брианну и Роксану, но одежда все так же оставалась красно-черной. В каждой таверне, у которой он поил коня и давал ему корм, кто-нибудь обязательно спрашивал его, не может ли Сажерук вызвать огонь. Надежду, тепло, свет… Никто лучше него не знал, что пламя может все это даровать. Теперь же он снова видел только сажу и темноту, когда смотрел в огонь, как в те времена, когда был затерян в другом мире.

Ты их отыщешь, Сажерук! Он попросил огонь разогнать тьму, которая окутывала его сердце, пока она не отняла у него все силы, но Орфей расчетливо выбирал свою месть. Он, наверное, еще тогда понял это, когда вычитывал Сажерука из одного мира в другой: Огненный Танцор был лишь тенью без той, которую любил.

Стань пламенем, Сажерук. Только так ты сможешь освободиться. Он говорил себе это каждую милю, заставлял огонь формировать волков и медведей, которые тяжело бежали за ним. Но серые картинки скакали с ним верхом и снова превращали его попутчиков в сажу и пепел.

Чем дальше на север он скакал, тем холоднее становилось. Ты делаешь в точности то, чего хочет Орфей, нашептывал встречный ветер. Вернись и подожди своих друзей. Ты обещал это Нияму. Нет, он не обещал, даже если Ниям, может быть, так думал. Слова научили его обходиться с ними очень осторожно. Кроме того – разве у него был выбор? Разве не были то слова Орфея, которые гнали его на север? Прекрати, Сажерук. Не слова, а дела рассказывают истории. Если бы он только мог в это поверить.

Несколько раз Сажерук действительно был близок к тому, чтобы остановиться. Пламя время от времени показывало ему лицо Нияма, как будто сам огонь взывал к его рассудку. Но в итоге он все равно скакал дальше, снова менял коня на почтовой станции и следовал дороге, которую указал Орфей.

Чтобы сделать что, Сажерук? – спрашивал Ниям, наколдованный пламенем. – Ты хочешь упросить Орфея вчитать в книгу и тебя? Или чтобы он выпустил других, если ты предложишь ему свою жизнь в обмен на их свободу? Подожди меня! Вместе мы найдем путь получше!

Безумие. Надо быть сумасшедшим, чтобы ожидать, что Ниям нагонит его и своим объятием напомнит о том, как часто они сообща и впрямь находили путь, когда один он из них уже давно потерял надежду. И вдруг перед ним на дороге очутился человек. Сажеруку показалось, что он его уже когда-то видел. В лагере комедиантов? Да. Его песни были отвратительны. Уж не подрабатывал ли он разбойником с большой дороги, потому что его искусство трубадура никуда не годилось?

Огонь явился незваным, не дождавшись призыва Сажерука. Почувствовав его гнев и отчаянное желание скакать дальше, не терпя никаких препятствий. Его лошадь шарахалась от языков пламени, которые вырывались прямо из дороги, но Сажерук сумел ее успокоить. Животные слушались его с такой же готовностью, как и огонь.

– Поди прочь с дороги! – крикнул он незнакомцу. – Или я предоставлю языкам пламени очистить мне путь. Они голодны, и поверь мне, сделают то, что я прикажу.

Они уже снова сформировали волков и одного горящего медведя, похожего на медведя Нияма. Разбойник отступил на один осторожный шаг, но так и остался стоять на дороге и достал нож. На плече у него сидел стеклянный человечек с серыми конечностями, который показался Сажеруку очень хорошо знакомым. Да это же Сланец!

– Твои огненные домашние животные очень эффектны! – воскликнул человеческий спутник Сланца. – Но я думаю, лучше бы ты отозвал их назад, иначе они могут сожрать вот это.

Маленькая книжка, которую он извлек из-под плаща, имела серый переплет.

– Я думаю, мы пока не знакомы. Бальдассар Ринальди. Это мне ты обязан тем, что твоя жена и твоя дочь упрятаны в эту книгу.

Пламенный медведь вырос на глазах и оскалил зубы.

– Дай ее сюда, – сказал Сажерук. – Я добуду тебе все, что ты хочешь. Я заплачу тебе вдвое больше, чем платит Орфей.

– Даже не думай, Огненный Танцор, я свои задания выполняю четко. И не рискую своей доброй славой. – Ринальди грязно улыбнулся ему. Эта улыбка эхом отозвалась на лице стеклянного человечка.

Ночь наполнилась искрами. Они посыпались с деревьев. Огонь ощущал ненависть Сажерука и не желал его слушаться. Он хотел принести ему книгу, вырвав ее огненными языками из рук Ринальди. Нет.

– Посмотрим, как быстро она сгорит? – Ринальди поднес книгу к пасти огненного волка, и тот нетерпеливо к ней потянулся. – Ты пойдешь со мной, связанный, но невредимый, или я скормлю картинки твоих любимых твоим же домашним животным. Что скажешь?

Было ли хоть раз в жизни хорошей идеей – не послушать Нияма? Нет. Ни разу.

– Давай-ка, отзови их назад! Я уже начинаю терять терпение. – Голос Ринальди становился угрожающим. – Или мне скормить твоим зверям хотя бы пару страниц?

Он раскрыл книгу и провел ножом по пергаменту.

– Может, вот эту, на которой изображена твоя дочь? Или страницу с твоей женой?

Огонь рвался его сожрать. Еще никогда прежде Сажерук не ощущал в себе такой ярости. Пламя не хотело его слушаться, когда он ему приказал, и Ринальди приставил нож к странице, на которой виднелась Брианна, хотя стеклянный человечек пронзительно протестовал.

Тени. Сажерук позволил им наполнить свое сердце, и пламя превратилось в сажу на дороге, чтобы умереть, как и его надежда на то, что история еще может закончиться хорошо.

Ринальди стряхнул с книги несколько хлопьев пепла и сунул ее в заплечный мешок.

– Это было рискованно. Я бы даже сказал, легкомысленно. Тебе следовало бы знать, я равнодушен к книгам. На мой вкус, они слишком болтливы, но в этой хотя бы есть картинки. – Он требовательно махнул Сажеруку: – Слезай с коня. Давай-давай!

Сажерук не стал тратить силы на возражения и оборону, когда Ринальди связал ему руки за спиной.

– Мертвым тебя было бы легче транспортировать, ну да ладно. Орфей хочет получить тебя живым.

Ринальди помог Сажеруку снова взобраться на коня и пронзительно свистнул. На его свист из-за деревьев вышел его собственный конь.

– Я уже не раз бывал инструментом мести, – сказал он, связывая лошадь Сажерука со своим конем. – Но представления о ней Орфея меня впечатлили. Я ему сказал: «Давай я перережу горло твоему Огненному Танцору. Зачем лишние хлопоты? Убить его и забыть!» Но нет! Книга! Серые картинки! – Он очень похоже подражал голосу и интонациям Орфея. – Мне, говорит, он нужен живой, Ринальди! Признайся честно, Огненный Танцор. Если бы у тебя был выбор: быть тебе с перерезанным горлом или картинкой в книжке… Разве бы ты не выбрал картинку?

– Заткнись, Ринальди! – заверещал стеклянный человечек. – Орфей не любит, когда выбалтывают его планы, а в этом случае особенно.

– Бла-бла-бла, Стекляшка, – равнодушно ответил Ринальди и указал на дорогу, по которой Сажерук приехал из Омбры: – Я тебе еще не рассказывал, что я организовал комитет по торжественному приему твоего лучшего друга, а, Огненный Танцор? Я, правда, позаботился и о том, чтобы его задержали в Омбре. Но он же Черный Принц, а я не из тех людей, которые недооценивают своих противников. Вообще-то он должен был тоже сидеть в этой книжке, поэтому ему ни в коем случае не стоит показываться в Грюнико живьем. Итак, в последней таверне я рассказал паре солдат, что вскоре на этой дороге ожидается принц с черным лицом и полным сундуком денег. – Он сплюнул. – Мои песни ему, вишь, не понравились. Очень глупо с его стороны. Бальдассар Ринальди такое не прощает.

Сажерук на мгновение закрыл глаза. Вот и пошла прахом его попытка защитить Нияма. Когда Ринальди повернулся к нему спиной, чтобы вскочить на коня, Сажеруку удалось хотя бы разжечь пламя из искр, которые еще тлели на дороге. Он сформировал из огня крохотную птичку, но когда она вспорхнула, это не ускользнуло от острых глаз стеклянного человечка.

– Ринальди! – Он тыкал пальцем в небо: – Он посылает Принцу предостережение!

Ринальди сощурил глаза и посмотрел вслед огненной птичке.

– Погаси ее! – крикнул он Сажеруку. – Иначе ты знаешь, что будет!

Птичка рассыпалась на сноп искр, а Ринальди подошел к Сажеруку и так ударил его кулаком в солнечное сплетение, что тот скрючился над шеей лошади.

– Это была твоя последняя попытка поиграть с огнем! – прошипел он. – В следующий раз сгорит картинка твоей дочери. Ты мое слово знаешь.

Сажерук ощутил вкус огня на языке. Пламя хотело перекинуться на липкие прядки волос Ринальди и спалить с его лица злорадную усмешку. Но он не только связал Сажеруку запястья за спиной. Книга, Сажерук. У него книга.

Он вспомнил тот день, когда Каприкорн сжигал последние экземпляры Чернильного сердца, а он пытался спасти из огня хоть одну книгу. Тогда у него хотя бы оставалась надежда, что где-то сохранился еще хоть один экземпляр. Книга же, которую Орфей заказал Бальбулусу, была единственной в своем роде. Сажерук бессильно сжал связанные руки в кулаки. Цвета его сердца были такие же, как у его одежды: красный и черный. Ненависть и отчаяние.

– Позаботься о том, чтобы твоя лошадь шагала в ногу с моей. – Ринальди посадил стеклянного человечка между ушей лошади Сажерука и вскочил в седло. Он принялся петь себе под нос фальшивым голосом, и лошадь Сажерука поплелась за ним следом.

Стеклянный человечек был слишком занят тем, как бы получше удержаться в гриве коня, и не заметил воздушных змеев, которых огонь позади них формировал из остатка жара на дороге.

Сажерук трижды менял лошадь. Его след легко было найти на сырой холодной земле, но расстояние между ними не сокращалось, хотя они почти не спали. Ну и если ты его догонишь, Ниям, что тогда? Хотел ли он удержать друга силой, не пустить к Орфею одного? Да, если надо. Таков был план. Ниям еще больше сердился на себя самого, чем на Сажерука, потому что он один всерьез верил, что Огненный Танцор его дождется.

Виоланта облегчила им отправление. Она не только распорядилась перенести в замок раненых комедиантов, но и пустила всех, кто искал убежище, а некоторые граждане Омбры начали охранять лагерь у реки. Правда, от солдат, которых Виоланта предложила Нияму для подкрепления, он отказался. Иногда лучше приблизиться к врагу незамеченным. Лилия и Йехан не так уж много узнали от лесных женщин, но стало ясно, что им придется иметь дело с тем, чего они не понимали. Кроме Лилии, может быть.

Ниям был рад, что она к ним примкнула, хотя и поймал себя на той же мысли, какая была у Мортимера перед поездкой Мегги в путешествие: она была еще так молода. Но Йехан тоже был молод. На губах Лилии мелькнула улыбка. Я ушла бы и без твоего разрешения, Принц, говорил ее взгляд. Йехан мне как брат, и его сестра и мать – тоже моя семья. Верно ли, что лесные женщины без труда могли читать мысли людей и животных?

То была темная ночь, и Ниям с тоской подумал о свете огня Сажерука, когда тучи снова скрыли луну. В какой-то момент он попытался воспользоваться кольцом, которое тот ему подарил, чтобы не потерять его след. Но вспомнил предостережение Сажерука. Ведь из-за пламени их можно было заметить издалека. Он не будет отклоняться от дороги, Ниям, – успокаивал он себя. – Она – кратчайший путь на север. Тем не менее он снова спешился, чтобы удостовериться, что следы от копыт, которые вели их вперед, были те самые. Тот факт, что Сажерук менял лошадей, не облегчал погоню. Да, то были они. Следы приблизительно двухдневной давности. Ниям нагнулся над сырой землей, как вдруг над дорогой появился странный летучий змей. У него были огненные крылья. Он был не один. Они появились один за другим из темноты и стали кружить над ним. Послать их сюда мог только один человек.

Баптиста подошел к Нияму и тревожно всмотрелся в даль.

– Не означают ли они то, что я подумал?

Ниям кивнул. Засада. Но откуда Сажерук о ней узнал? Этот вопрос тревожил его едва ли не сильнее предполагаемого нападения.

Йехан соскользнул с лошади и отвязал тюк от седла. Он положил его на дорогу и развернул. Их глазам предстали три меча.

– Вообще-то я хотел передать их вам только в Грюнико, – сказал Йехан.

Мечи были выкованы так искусно, что их красота заставляла забыть об истинном предназначении – убивать.

– Лилия не хотела меч, у нее есть другие способы обороны, – сказал Йехан, передавая мечи Нияму и Баптисте.

Они были такие легкие, что Ниям усомнился, можно ли ими вообще сражаться.

– Ты никогда не делал оружие, – сказал Баптиста Йехану, недоверчиво разглядывая свой меч. – Не в обиду тебе будь сказано, но мечи – это не то, что кольца и прочие ювелирные изделия.

– Я знаю, – улыбнулся Йехан. – Но я думаю, вы будете довольны своими.

Один из воздушных змеев сел ему на плечо, и Йехан поднял голову, прислушиваясь. Что-то шевельнулось среди деревьев, растущих вдоль дороги. Ниям в первое мгновение надеялся, что это дикие кабаны, но на дорогу перед ними вышли двуногие существа. Шестеро мужчин, наемных солдат – в настоящий момент безработных, судя по виду и мечам, которые они вытянули из ножен.

Шестеро. Ниям глянул на Лилию. Она стояла рядом со своей лошадью и успокаивала ее, гладя по ноздрям. Приходилось ли ей когда-нибудь сражаться? А Йехану?

Лилия подошла к Нияму:

– Не волнуйся за Йехана. И за меня тоже. Я умею защищаться.

Да, по всей видимости, она умела читать мысли. И Ниям сам удивился, что поверил ей.

Четверо против шестерых.

– А это и есть Принц? – с насмешкой спросил их предводитель. – Ну, по крайней мере, он черный. Как говорили…

Они знали, против кого вышли. Но откуда? Баптиста переглянулся с Ниямом. Нет, было слишком рискованно просто направлять на них лошадей. Лошади им еще понадобятся, да и ранить всадника в ногу особого труда не составляет.

– Ну и свита у тебя, Принц! – крикнул самый рослый из банды. – Девчонка, недозрелый пацан да маскированный.

Остальные засмеялись, уверенные, что перед ними легкая добыча. А как иначе? На их месте Ниям бы тоже так считал. Те же мысли отразились на лице Баптисты. Но Йехан казался невозмутимым. Наверное, он слишком молод, чтобы осознать свою смертность?

Йехан сделал шаг к банде так быстро, что Ниям не успел его удержать. Лезвие его меча запело, когда он очертил им круг в воздухе. От этого чистого звука солдаты замерли.

– Мечи можно ковать по-разному, вы не знали? – крикнул им Йехан. – Для этого меча я бросил в расплавленное железо горсть земли с могилы. С могилы человека, погибшего от рук таких, как вы. На кладбище Омбры много этих могил. Земля пропиталась слезами их детей и жен. Эти слезы добавляют в железо ярости. И остается только… – Йехан провел ладонью по плоскости лезвия, – …сказать ему между ударами молота: защити меня от тех, кто хочет зла.

Он направил острие меча на разбойников.

Уверенности у них сразу поубавилось. Но как-никак они были профессиональные солдаты. Пусть слова Йехана и пение его меча насторожили их, они все еще были уверены, что справятся с любым противником.

Воспользуйся своим старым мечом, Ниям. Его пальцы сомкнулись на рукояти. Ниям сам себе показался дураком, когда двинулся со столь легким мечом на солдат. Но вот он отбил удар первого.

Защити меня от тех, кто хочет зла.

Весь боевой опыт, накопленный их противниками на полях сражений в интересах какого-нибудь князя, не мог сравниться с тем, на что было способно оружие Йехана. Нападающие, что всегда воевали только за деньги, терпели поражение, и даже Баптиста, ненавидевший битвы, с новым мечом стал опасным противником. Йехана меч защищал так же верно, как некогда выкованная им золотая рука служила Бальбулусу. Но что же Лилия? Всякий раз, когда Ниям с тревогой оглядывался на девушку, он видел лишь, как солдаты отступали перед ней, протирая себе глаза.

Битва была недолгой. На ночной дороге остались лежать три убитых солдата – остальные бежали. Ниям опустился на обочину дороги рядом с Баптистой, тяжело дыша и вытирая кровь с лезвия.

Йехан подошел к Лилии, неподвижно стоящей над тремя убитыми, и обнял ее. Баптиста оторвал от рубашки одного из трупов полоску ткани и перевязал себе порез на предплечье.

– Мальчишка, стало быть, беседует с железом накоротке, как его отчим с огнем, – пробормотал он. – А девушка? У нее вообще ни царапины. Проклятье. Нет, я правда терпеть не могу колдовства, но она меня прямо-таки развеселила.

Баптиста высказал вслух то, что Ниям думал. Он видел перед собой серую фигуру Мортимера и слышал голос Сажерука: Орфей их вчитал куда-то. Они могут быть всюду, здесь или в другом мире. Колдовство. Для него это слово всегда обозначало то, чего он не понимал. Сажерук совсем не хотел, чтобы таким словом обозначали то, что он делал с огнем. «Ты не понимаешь! – покрикивал он на Нияма, когда тот поначалу называл это колдовством. – Это все уже есть, надо его только пробудить. Это связано с любовью, со страстью, с преданностью, терпением и любопытством. С волей стать заодно с тем, что ты любишь».

Ниям сунул меч в ножны. Надо его только пробудить. Он бы с удовольствием спросил у Лилии, что такое она пробудила, чтобы и без меча защитить себя от чужих атак. Но он видел по ней, как она потрясена битвой и насилием, и решил спросить об этом после, когда ночь останется позади.

Они оттащили убитых под деревья. А когда вернулись к своим лошадям, на их седлах ждали воздушные змеи. Они сопровождали их до места на немощеной дороге, где была сажа и отпечатки копыт двух лошадей. Один след принадлежал коню Сажерука. Этого-то Ниям и боялся. Значит, кто-то подстерег Сажерука. Он стоял, чутко вслушиваясь в ночь. Неужели Сажерук добровольно ускакал со своим новым провожатым? В этом Ниям сомневался. Засада наемных солдат не была случайностью. Надо было у них спросить, кто их подослал.

Проклятье!

С дерева слетела сова. Йехан недоверчиво глянул на нее вверх и что-то шепнул Лилии.

– Циветта? – вопросительно крикнула она вслед сове.

Ни она, ни Йехан не удивились, когда сова ответила женским голосом:

– Мы следуем за вами уже довольно давно.

Мы.

Ниям огляделся. На дороге стояла лисица. Она ответила на его взгляд.

– Как давно? – Лилия наморщила лоб. – Тогда, значит, вы видели солдат и не помогли нам?

Лиса обернулась женщиной – так, будто это было самое простое действие в мире – превратить шкуру в кожу.

– Но вы же не нуждались в помощи, разве не так?

Йехан окинул ее настороженным взглядом.

– Это две из лесных женщин, – шепнул он Нияму.

– А почему вы здесь? – спросила Лилия. – Вас послала сюда Роспо? Я не забыла ее предостережение, и я передала его Принцу.

– Она передала, – подтвердил Ниям. – Мы едем вслед за нашим другом и очень надеемся, что сможем держаться подальше от того, в чем вы предостерегали Лилию.

– Не все зависит от ваших желаний, – холодно ответила лисица. – Но что бы ни случилось, Лилия одна из нас и может рассчитывать на нашу помощь, как только она ей понадобится.

Баптиста недоверчиво хрюкнул. Прогони ее, Принц! – говорил его взгляд, и Ниям был бы рад оказать ему эту услугу. Но лесные женщины явились сюда ради Лилии, и только она могла отклонить их помощь. Разумеется, она и сейчас отгадала его мысли.

– Может, и хорошо, что они здесь, – шепнула она ему. – Мы не знаем, насколько тесно Орфей связан с Читающей Тени.

Что он мог на это возразить?

Сажерук уже почти не чувствовал связанных рук, хотя ему и удавалось время от времени согреть их парой искр. Встречный ветер без труда пронизывал его одежду, а затяжной ливень теперь то и дело чередовался со снегом или градом. Единственным преимуществом холода было то, что у Ринальди пропадала его словоохотливость. Он любил хвастаться убийствами, которые совершил. Убийство Бальбулуса он расписывал особенно подробно, и Сажерук даже почти проникся состраданием к иллюстратору Виоланты. Почти.

Стеклянный человечек, по-прежнему сидящий между ушами его лошади, наверное, меньше всех страдал от холода. Мерзнут ли вообще стеклянные человечки? Казалось, что да. Сланец зарылся глубоко в гриву коня, и его пронзительный голос лишь изредка прорезал вой ветра и шум деревьев, простирающих свои ветки над дорогой, словно лес желал отвоевать назад ту землю, которую люди у него забрали.

Ринальди хранил книгу в заплечном мешке. Он иногда доставал ее, чтобы подразнить Сажерука, и разглядывал картинки. Ему доставляло удовольствие громко возвещать, как ему нравится Брианна, и снимать при этом урожай бессильной ярости Сажерука.

Стеклянный человечек вынырнул из конской гривы. За пеленой дождя прорисовывались серые очертания городской стены и ворота, над которыми красовался герб, упомянутый в серой книге. Стражники помахали им копьями, как только опознали Ринальди, а его пленника оглядели лишь с умеренным интересом. Улицы города были не такие узкие и кривые, как в Омбре. Сажерук видел расписанные фасады, резьбу на коньках крыш, обитые серебром ворота и сводчатые галереи, которые защищали пешеходов от дождя и снега… Грюнико был состоятельным городом. Еще бы. Иначе бы Орфей не выбрал его в качестве своей резиденции.

Копыта лошадей скользили по обледенелым булыжникам мостовой, а их дыхание превращалось в холодном воздухе в белый пар, как и дыхание людей, которые укрывались в сводчатых галереях от ветра. У одной девушки сдуло с головы капюшон, отороченный мехом. Волосы ее были такие же огненно-рыжие, как у Брианны, и боль пронзила замерзшее сердце Сажерука. Почему ты не послушался Принца? – казалось, он слышал голос дочери. – Видишь, что из этого вышло! Мы взяты в плен! И как ты собираешься теперь нас выручать?

Да, как? Сажерук в этой долгой ледяной скачке имел достаточно времени, чтобы подобрать слова, которыми, возможно, заставит Орфея освободить остальных. Не проболтался ли ему трубадур? Не собирался ли Орфей вчитать в эту книгу и его, Сажерука? И какой же мир ждал бы его в сером цвете? Смог бы он снова вызывать огонь? Праздные вопросы. Ринальди больше ничего не выдавал, и Сажеруку оставалось лишь молиться, чтобы Ниям вырвался из приготовленной ему засады.

Переулки, по которым они ехали, становились все уже, а там, где Ринальди наконец спрыгнул с коня, бедные домишки лепились один к другому так тесно, что даже лучик света не пробивался между ними на мостовую. Неужто Орфея покинуло его счастье? Если он поселился здесь, то сомневаться в этом не приходилось. Какая-то старуха недоверчиво высунула голову из-за двери, в которую постучался Ринальди. Они обменялись несколькими неразборчивыми словами. Ринальди вернулся к своему коню и снова вскочил в седло.

– Что такое? – крикнул стеклянный человечек. – Орфея нет дома? Но нас-то прислуга все равно должна впустить!

– Его здесь больше нет, Обломок! – бросил ему через плечо Ринальди. – У твоего господина и мастера теперь более изысканный адрес!

Сажерук оглянулся назад. Старуха все еще смотрела им вслед. Почему Орфей жил в таком убогом домишке?

Улицы снова становились шире и состоятельней, и они наконец выехали на площадь, адреса на которой, несомненно, ценились высоко. Ринальди обыскал взглядом большие дома и потом натянул вожжи перед дверью, портал которой был обит серебром еще расточительнее, чем все остальные. Слуга, как раз полировавший это серебро, раболепно склонил голову, увидев Ринальди, и бросил на Сажерука любопытный взгляд.

Ринальди посадил себе на плечо стеклянного человечка, а конец веревки, которой был связан Сажерук, обвил вокруг кисти. Потом поднялся по ступеням и с самодовольной улыбкой постучал в дверь тяжелым дверным кольцом.

Молодой человек, открывший ему, был таким рослым и широким в плечах, что Ринальди рядом с ним казался щуплым.

– Мой господин сейчас очень занят, – сказал он. – Зайдите позднее!

Он попытался закрыть дверь перед носом Ринальди, но тот вставил в проем носок сапога.

– Ты ведь Граппа, младший сын Люка Буратти, так? – сказал он, подтягивая к себе Сажерука. – В детстве ты нанизывал на пику крыс в бойне твоего отца. Ты был очень проворным, как сейчас тебя помню. Я терпеть не мог этих крыс.

Граппе, несмотря на комплимент, эти воспоминания про крыс были неприятны, как и то, что он когда-то был маленьким мальчиком.

– Я новый привратник Орфея, – сказал он, не освобождая проход. – А вы кто такие?

– Доложи Орфею, что Сланец… – Ринальди схватил стеклянного человечка, не дав ему договорить, завернул его в грязный платок и сунул себе в карман.

– Слушай-ка, щенок, – прорычал он. – Орфей будет разъярен, как только услышит, что ты не впустил меня к нему немедленно. Мое имя Бальдассар Ринальди, а это вот Огненный Танцор, хотя в настоящий момент он и выглядит скорее как Плясун-от-Мороза. Он весьма опасен, так что покажи мне, куда я могу его запереть на то время, что буду говорить с твоим господином. Понятно?

Сажерук был уверен, что после изнурительных дней пути он уж точно не выглядел опасным. Но Ринальди, наверное, был весьма убедителен. Граппа впустил их и провел во внутренний двор дома, окруженный двухэтажной галереей, какие в Омбре были разве что в самых богатых владениях. Центр широкого, вымощенного камнем двора был обозначен фонтаном. Вода из фонтана, – припомнил Сажерук голос Нияма. – Подвал с припасами и подземные ходы, оконца для подглядывания в полу, чтобы не пропустить нежданных гостей. Богатые всегда готовы к войне с соседями.

Сажерук не сомневался, что всему этому нашлось место в новом жилище Орфея. Тут повсюду можно было видеть мастеров за работой. Каменщики наносили новую штукатурку, а проворные торговцы покрикивали на носильщиков, тащивших по лестнице мебель, чтобы не задели о стены. Сажерук прислушивался к голосам, которые возвращали его в привычный мир. Ринальди же, наоборот, озирался, будто спрашивая себя, насколько ему повысить требования к плате за свои услуги при виде всей этой роскоши.

– К подвалам – это туда. – Граппа указал на простую дверь, почти незаметную за колоннами, окружавшими двор.

Глаза Сажерука все еще искали Орфея, когда Ринальди подтолкнул его к этой двери. Граппа подхватил фонарь, висящий у входа, и показал на каменные ступени, исчезавшие в темноте.

– Я знаю этот дом, – звучал голос Ринальди за спиной Сажерука, когда он спускался вниз. – Да, и не только это. Подвал я тоже знаю. Там можешь хоть всю душу из тела выкричать, Огненный Танцор, и никто тебя не услышит. – Он засмеялся. – Эй, Граппа! – крикнул он, едва не толкая Сажерука в спину фонарем. – А теперь ты ловишь для Орфея девочек, которые нужны ему для Читающей Тени? Он наверняка продолжает иметь с ней дело, так? Иначе откуда такой дом?

По голосу Граппы было слышно, что тема ему не нравилась, когда он ответил:

– Я здесь всего лишь привратник, – сказал он. – Но когда я начинал, одна девочка была здесь. Очень тихая, только пела иногда. Очень хорошо пела, надо сказать.

Ринальди подталкивал Сажерука вниз по последним ступеням. Иметь дело с Читающей Тени… До Сажерука доходили слухи о людях, пропавших в лесу, о мертвых, которые выглядели так, будто их сожрала их собственная тень, о женщинах, которые изгоняли из себя страх перед миром, становясь еще страшнее всего того, чего сами боялись. Если у Орфея и была когда-нибудь совесть, то теперь он окончательно от нее избавился.

Граппа протиснулся мимо него и отодвинул засов одной из дверей.

– Этот тоже для Читающей Тени? – шепотом спросил он у Ринальди. – Я и не знал, что она берет и мужчин.

– Нет, я подарок для твоего господина, – ответил Сажерук, за что получил от Ринальди тычок в спину, втолкнувший его в сырую подвальную нору. – Знаешь ли ты, что он происходит из другого мира? Он прочитал обо мне в одной из книг. Я Огненный Танцор, у которого пропадает все, что он любит.

Граппа сощурил глаза.

– Он что, из тех сумасшедших, что за городскими воротами возвещают конец мира? – озабоченно спросил он у Ринальди.

– Ты слишком любопытен для привратника! – ответил Ринальди, закрывая за Сажеруком грубо сколоченную дверь. – Смотри, как бы этого не заметил Орфей, а то опять вернешься забивать свиней.

– Я хороший привратник! – В голосе Граппы звучала обида. – Никакой человек не опасен так, как бык, увидевший нож мясника. А забивать свиней и телят тоже требует сноровки. Я своего первого забил в пять лет. Мой отец велел мне убить мою собственную собаку, чтобы я не был слабаком.

Сажерук не знал, отчего ему стало холоднее – от сырого воздуха, наполнявшего подземелье, или от спокойного голоса Граппы. Наверное, легко было сделать из ребенка хорошего забойщика скота. Достаточно было лишь разбивать ему сердце до тех пор, пока он не осознает, что без него жить проще. Сажерук опустился на солому в углу подземной темницы. Кто-то, кажется, уже спал на ней до него.

– Ты можешь показать, что действительно хорош как привратник, если останешься охранять лестницу, ведущую сюда, – услышал он слова Ринальди. – Поверь мне, для Орфея нет ничего важнее мести человеку, которого мы только что заперли.

Их шаги отзвучали вверх по лестнице, и Сажерук остался наедине с холодом и темнотой. Это была не первая темница, где он сидел. Он очень хорошо знал отчаяние заточенных. Но на сей раз он испытывал скорее гнев, чем отчаяние. Гнев на себя самого. Предположительно Ринальди привез Орфею книгу. А ты, Сажерук? Ты опять следовал своей тоске, а не советам твоих друзей.

Он с трудом удержал себя от порыва биться головой о заплесневелые стены до потери способности думать и чувствовать. Сажерук понимал, что сдаться – значит бросить в беде Роксану и Брианну. И всех остальных. Поэтому он шепотом призвал к себе огонь и заставил сожрать путы, которые все еще связывали ему руки. Нет, огонь не покинул его, даже если холодная сырость пропитала его одежду. Сажерук дул себе на ладони до тех пор, пока мерцающий светлячок не вспорхнул с его холодных пальцев и не прочертил по темной камере полосы света. Кто-то что-то нацарапал на каменной стене.

Свет и любовь.

Сажерук провел пальцами по словам. Под ними стояло имя. Айеша. У подножия стены лежал на грязном полу золотой зажим для волос.

Она так охотно про них рассказывала, эта книга, такая удобная для руки человека. Потому что для нее и была сделана. Чтобы рассказывать. Находить слова. Сберегать и напоминать, если придет забвение.

Но серое заставило их всех застыть, словно мухи в бесцветном янтаре. Оно похитило у них истории и превратило их в немых. Книга даже имен их не знала, пока чья-то рука не раскрыла ее и не заговорили их голоса.

Фенолио

Мортимер

Мегги

Реза

Элинор

Дариус

Роксана

Брианна

Фарид

Да, имена подходили к буквам, позади которых они стояли. Но сколько бы книга ни искала среди своих текстов их истории, она не могла их найти. Не было слов, и даже картинки были немы, хотя они, собственно, могли бы рассказать обо всем, чего не вмещали в себя слова. Было только одно сплошное Серое.

Снежная буря? Может быть, ему стоило попросить у Читающей Тени средства от плохой погоды? Последнюю ночь он даже во сне видел снежные хлопья. Но Орфей должен был признаться, что эти сны куда приятнее тех, где его протыкало серое писчее перо или душило проклятое дерево, а Джованна смотрела на это с улыбкой. Ну да, с такими снами приходилось мириться, если имеешь дело с Читающей Тени.

Рабочие, конечно, использовали снег как повод опоздать. К счастью, стук их молотков и их дурацкие песни доходили к нему наверх лишь приглушенными. И что за дурацкая потребность – петь во время работы? Бесконтрольные выделения в виде сентиментальности, больше ничего. У матери Орфея тоже была такая привычка, когда она варила еду или шила. Сам-то он взял себе имя знаменитого певца только из убеждения, что его голосу не потребуется ни мелодии, ни бряканья инструмента. Ах, какие глубокие мысли сегодня посещали его, несмотря на все неприятности. Да, он был замечательный, необыкновенный человек, даже если прошедшие годы временами заставляли его сомневаться в этом. Но… они миновали.

Орфей оглядел комнату, которая теперь служила ему не только кабинетом, но и убежищем, оплотом тайн, что так быстро снова сделали его жизнь насыщенной красками.

Пюпитр для письма у него был от торговца мебелью, которого Орфей шантажировал не оплаченными в другом городе долгами. Пюпитр очень подходил к комнате, которая была раз в шесть больше его прежнего рабочего угла, и только вчера Орфей обнаружил в нем еще пару умело скрытых потайных ящичков. Когда он сидел за гигантской столешницей и брал в руки перо, то чувствовал себя князем, который готовится издать приказ по войску или подписать смертный приговор. Ну да, временами это он и делал. Один торговец лесом покончил с собой, получив от него письмо. Дурак! К счастью, деньги за молчание заплатила его жена, стоило Орфею в своем следующем письме указать на то, что она годами бездействовала, зная о бесчинствах супруга.

О да, кто бы мог подумать, что город Грюнико не знал недостатка в грязных тайнах! И разве Орфей, в конце концов, не выполнял благородную задачу, выманивая эти темные секреты из укрытия?

Он хранил шкатулку со всеми тайнами, которые ему открывало перо, под одной из плиток пола. Может, его осторожность была преувеличена, но ему доставляло удовольствие стоять на этой плитке и вызывать в памяти испуганные лица. Письма Орфея тоже были проявлением власти. Каким опьяняющим было это знание! И ему не приходилось, как раньше, прилагать усилия и сшивать вместе слова Фенолио, чтобы получилась история. Нет. Он должен был лишь повторять то, что разоблачало перо, приправив это парой присущих случаю вежливых слов.

– Орфей! – Чья-то рука нетерпеливо стучала в его запертую дверь. – Отгадай, кто здесь.

Кто посмел?

– Я вернулся, господин! – послышался за дверью голос Сланца. – Ваш план…

– Заткнись, стеклянный человечек! – перебил его прогорклый голос. – Это мы ему расскажем, когда он перестанет нас держать под дверью, как просителей каких-нибудь.

Ринальди! И как он мог сразу не узнать этот голос? В ушах зашумела кровь.

– Книга у вас?

– Обижаете!

Орфей бросил взгляд в окно, где белые вершины гор вздымались в небо над крышами Грюнико. Первый акт его мести осуществился! Сейчас он будет держать ее в руках, эту маленькую книжку, наполненную похищенными сердцами. Второй акт скоро последует. Орфей поспешил к двери, расписывая себе, как Сажерук будет стучаться в его обитый серебром портал с посеревшим от отчаяния лицом. Таким же серым, как лица его жены и дочери! О, какое сладостное это будет мгновение! И оно уже недалеко.

– Подождите меня в приемном зале! – крикнул он через дверь. – Рудольф вам его покажет.

Ничьей ноге нельзя ступать в его святая святых, тем более разбойнику Ринальди.

Трубадур разразился проклятиями, но шаги его постепенно стихли. Орфей подошел к зеркалу, которое висело у двери. Существовала ли когда-нибудь месть, так гениально спланированная? Он наградил себя улыбкой и поправил серебряные очки. Эту историю он еще сделает своей. О да.

Стены бывшего бального зала были теперь безукоризненно белые, но художники пока работали над лепниной на потолке, где резвились фавны, играющие на флейтах. Орфей велел сбить всю эту вакханалию и заменить ее на гипсовые перья. Ах, как это славно – снова стоять в окружении собственных стен, настолько высоких, что потолок, который они несут, больше не задевает макушку.

Ринальди ждал, опершись на строительные леса. Он встретил Орфея грязной улыбочкой, которой всегда отмечал очередное выполненное задание. Бальдассара Ринальди, это Орфей понял давно, интересовало только собственное мнение относительно его работы, стихов и, собственно, прочих дел.

– Оставьте нас одних! – приказал Орфей рабочим, которые отбивали с потолка фавнов. – Через полчаса можете снова приняться за работу. За опоздание вычту из вашей оплаты.

Покидая зал, их мастер метнул в его сторону мрачный взгляд. Орфей ему не платил, потому что знал благодаря перу, что он заключил картельный сговор с двумя другими художниками в Грюнико, чтобы держать одинаково высокую цену. Узнай про это цеховой мастер города – про лицензию художника можно будет забыть. Получал ли кто-то от слов большее удовольствие, чем Орфей, когда вечерами при свете свечи писал свои элегантные шантажирующие письма? Нет.

– Где стеклянный человечек? Я надеюсь, ты привез его в целости и сохранности. Он скоро мне понадобится.

Ринальди со вздохом достал из кармана грязный узелок, из которого доносился приглушенный и весьма гневный голос Сланца.

– У меня голова болит от его трескотни. А говорит он без передышки!

Ринальди положил узелок на доску строительных лесов и на всякий случай отступил на шаг.

– Он не имеет понятия о благодарности, – сказал он, пока стеклянный человечек, ругаясь, выпутывался из узелка, в который Ринальди его завернул. – Вы только взгляните на него. Ничего не сломано, несмотря на рискованность нашего предприятия. Только благодаря моему присмотру.

Сланец был не серый, как обычно, а красный как маков цвет, когда наконец встал на ноги.

– Присмотру? – выкрикнул он. – Он бросал меня в грязь, господин, гонял по крышам, кидался в меня своими блох…

Орфей нетерпеливым жестом велел ему замолчать. Книга, которую Ринальди вынул из своего заплечного мешка, была переплетена в серую кожу, как Орфей и заказывал, но была меньше, чем он себе представлял. То был компактный формат книг, которые в этом мире совали в седельную сумку, чтобы и в путешествии не лишать себя чтения.

– И они все среди этих страниц?

– Как было велено. – Ринальди отвел со лба липкие пряди волос и бросил быстрый взгляд на стеклянного человечка.

Сланец все еще стоял на строительных лесах.

– О да, да! – сказал он, уже принявшись слезать с них. – Бальбулус проделал выдающуюся работу.

В другие дни от слуха Орфея не ускользнули бы нотки вины в его голосе, но книга, которую он наконец держал в руках, сделала его глухим и слепым ко всему остальному. Значит, можно было несколькими мазками кисти превращать людей в пергамент. А он всегда был уверен, что это под силу только словам. Словам Фенолио, шепнул ему внутренний голос, но с тех пор, как Орфей завладел пером, внутренний голос потерял над ним всякую власть. Тем более что Чернильный Шелкопряд, если все действительно прошло по плану, теперь тоже был лишь картинкой.

Он раскрыл книгу на столе, на котором подсчитывал деньги, полученные благодаря перу Читающей Тени. А вот и он. Фенолио действительно был первым, кто глянул на Орфея из книги. Серый. Все в нем было серым. Как и буква «Ф», с которой начиналось его имя, теперь стискивающая его в объятиях. Ха! Орфей едва не пустился в пляс.

Он это сделал! После всех унижений, после стольких лет бессилия… Теперь не Фенолио, но Орфей продолжит писать истории.

Они все были здесь: Мортимер и его дочь, его жена Реза, пожирательница книг с ее худым, как веретено, библиотекарем, Роксана и дочь Сажерука, молодой Огненный Чертенок и Черный Принц, хотя последнего Орфей запомнил несколько другим. Нет, никто не был упущен! И вот, в самом конце, сам Сажерук, не серый, как остальная книга, еще пока нет, а в черно-красной одежде Огненного Танцора.

Месть.

Ах, она действительно была сладкой. Такой сладкой.

Первые десять игроков были убраны со сцены. Все было готово ко второму акту. Молитвы и мольбы героя, напрасные, но такие трогательные. Его раскаяние, признание его презренного предательства, в надежде на помилование, а то и прощение. Скоро грядет конец. Третий акт, приговор, такой драматичный и мрачный, что за ним может следовать лишь молчание. Благоговейное молчание того, кто инсценировал эту месть.

Орфей закрыл книгу и повернулся к человеку, принесшему ее. Достал из бархатной куртки кошель и протянул его Ринальди:

– Твоя плата. Как договорились. Можешь пересчитать.

Но у Ринальди на тонких губах опять играла улыбка, такая самодовольная, что ее так и хотелось стереть с его лица. Орфей должен был признаться, что всегда дурно чувствовал себя в его присутствии.

– Не так быстро. У меня для вас есть еще и сюрприз.

Сюрприз? Только дураки любят сюрпризы! Орфей заметил, что Сланец смотрит на него с тревогой. Ринальди же, наоборот, мурлыкал от довольства как сытый кот.

– Он здесь. В вашем подвале. Я привел вам Огненного Танцора. Я поймал его как бабочку, хотя он и пытался обжечь мне пальцы.

Орфей почувствовал, как его сердце сжалось, обуреваемое чувством, которое в момент триумфа он хотел испытывать меньше всего, – разочарование. На смену ему пришел гнев. Нет!

– Я не давал тебе такого задания! – Его голос сорвался. – Он должен был явиться ко мне сам, добровольно! Так написано в этой книге!

Знал бы Сажерук, что слова его врага больше ни на что не способны! О, Орфею хотелось разбить лютню Ринальди о его голову. Но вскоре его отвлекло другое чувство, новое. Пугающее. Он здесь. В его подвале. Неужто такое возможно? Неужто в его сердце снова шевельнулась любовь, поселившаяся когда-то в сердце еще невинного ребенка? Быть того не могло. Сажерук сам сжег ту любовь.

– Я ему совершенно ясно сказал, что это не было вашим заданием, господин! – причитал Сланец с нескрываемым торжеством. – Но разве он хотел меня слушать? Нет!

Орфей должен был признаться, что как раз этого визгливого голоска он недосчитывался.

Улыбка исчезла с лица Ринальди.

– Что еще за волнение? – прошипел он. – Ведь все это затевалось только ради Огненного Танцора! Ну и вот, он сидит теперь у вас в подвале, и вам для этого даже пальцем не пришлось шевельнуть. Он принадлежит вам за скромную плату в десять серебряных талеров сверх оговоренного.

Орфей смотрел на его потасканное лицо, онемев от гнева. Он напишет его имя своим пером. О да. Ему больше не надо бояться Бальдассара Ринальди.

– Ты все испортил! – сказал он постепенно окрепшим голосом. – Убирайся отсюда, и чтоб я тебя больше никогда здесь не видел, или я скажу Граппе, чтобы он отрезал тебе уши, как свинье!

Ринальди открыл рот – и снова его закрыл. Сланец на всякий случай спрятался за стойкой строительных лесов. Бесполезный стеклянный человечек! Я же ему совершенно четко объяснил, в чем заключается задание. Ему следовало позаботиться, чтобы все шло так, как он, Орфей, запланировал. Разве не хвастался Сланец, что его маленький размер не имеет значения?

– Вы пожалеете о том, что сделали Бальдассара Ринальди вашим врагом!

Орфей прямо-таки ощутил в голосе Ринальди нож.

Тот резко повернулся и зашагал к двери.

– Пожалею? Да я испытаю великое облегчение, когда отпадет необходимость врать, какой ты одаренный поэт! – крикнул Орфей ему вслед. – А твои песни? Я никогда особо не ценил музыку, но твоя была для моих ушей пыткой, не сравнимой ни с чем.

В руке у Ринальди был нож, когда обернулся в последний раз.

– Ты пожалеешь об этом дне, Орфей Гемелли, – сказал он угрожающе тихим голосом. – И я спою мою песню на твоей могиле.

Он захлопнул за собой дверь с такой силой, что один из полуразбитых фавнов отвалился от потолка и разлетелся на осколки в ногах у Орфея.

– Я правда пытался его отговорить, господин! – Сланец решился высунуться из-за стойки лесов.

Орфею пришлось сунуть руки в карманы, чтобы не схватить его и не расшибить о стену. Но стекляшка еще понадобится ему для последнего акта. Кроме того, Сланец знал о нем все, а новый стеклянный человечек, может быть, нашел бы его злобу не такой восхитительной.

– Лучше не разочаровывай меня еще раз, – сказал он. – Поверь мне, ты пожалеешь!

Рудольф прибежал на зов Орфея, как всегда запыхавшийся.

– Пленник, которого привел Ринальди, – он заперт в подвале?

– Да, господин. В той же камере, где была девушка. Хромая девушка, которая…

– Да-да. Скажи Граппе, пусть приведет его наверх, в мой кабинет, как только стемнеет.

К тому времени рабочие уже уйдут, и ночь, возможно, придаст этому последнему акту атмосферу, о которой Орфей мечтал.

Стеклянный человечек все еще следил за ним с озабоченной миной, когда шаги Рудольфа уже стихли за дверью.

– Ты так любил жаловаться, что задания, которые я тебе даю, слишком скучные, – сказал Орфей. – Ну вот, сегодня ночью у тебя будет возможность доказать, что ты способен на большее.

Тут Сланец заморгал – беспокойно и вместе с тем с любопытством, взбираясь тем временем ему на плечо.

– Я жду не дождусь, господин, – сказал он, цепляясь стеклянным пальцем за бархатный воротник Орфея. – Вы же знаете, как долго я мечтал о возможности доказать вам, что я могу гораздо больше, чем красиво писать буквы и топать ногами по свежим чернилам ваших учениц. Ринальди сделал почти невозможным для меня изучить искусство Великого Бальбулуса. А разве был бы какой-то вред, если бы он во время нашего долгого пути давал мне иногда почитать ту книгу, которую мы для вас наполнили? Но мне все же удалось несколько раз в нее заглянуть, и я готов. О да. Мои руки тоскуют по кисточке и перу, и я сгораю от нетерпения увидеть ваш новый кабинет!

Разве говорил бы стеклянный человечек все это, знай он, что больше никогда не покинет эту комнату? Пожалуй, нет. Но Сланец был единственным, кто посвящен в тайны богатства и могущества своего господина, и Орфею совсем не нравилось думать, что он с этим знанием снова будет бегать по переулкам Грюнико.

Ну, Сланец постоянно жаловался на трудности путешествия, думал он, поднимаясь со стеклянным человечком по лестнице. Отныне он будет избавлен от них. А время от времени он будет получать немного разбавленного вина Кимарозы, чтобы не сильно тосковать.

Новый стражник Орфея был гораздо моложе и сильнее, чем тот грубый дубина, который так дурно подыграл Фариду, но в молодых глазах Граппы гнездилось такое же равнодушие к боли других. Сажерук видел лишь то, как он убил мышку, но этого оказалось достаточно, чтобы составить о нем представление. Убийство было ремеслом Граппы, а работать лучше всего быстро и не размениваясь на чувства.

Сажерук не знал, ночь ли, день стоит за каменными стенами, когда Граппа отомкнул дверь и махнул ему рукой «на выход». Огненный Танцор обмотал путы на руках так, чтобы стражник не заметил обожженные концы веревки. Стояла ночь, Сажерук увидел это, как только вышел из подвала. Внутренний двор, где днем работало множество мастеров, теперь был пуст, но верхние этажи галереи освещали факелы. Они отбрасывали свой беспокойный свет на парапет лестницы и придавали дому вид театра, который только и ждал его выступления.

Слуга выскользнул из двери за колоннами и с любопытством проводил Сажерука взглядом, пока Граппа вел его к широкой лестнице, ведущей наверх. Что этот слуга о нем слышал? Мол, этот негодяй предал Орфея? Или он думал, что Орфей его, как ту девушку, что спала до него на соломе, продал Читающей Тени, с которой вел дела? Сажеруку почудились в изможденном лице слуги сочувствие и вопрос, что же произойдет с арестантом в конце лестницы.

Об этом Сажерук спрашивал и себя.

Они поднялись на второй этаж. Граппа был настороженной тенью, пока они не остановились перед тяжелой дверью, украшенной серебряной буквой «О». Факел, который горел рядом, нашептывал Сажеруку приглашение, искушая призвать пламя себе на плечи и взять с собой за дверь огненную куницу. Но пока у Орфея книга, об огне придется забыть.

– Войдите.

Как часто он мечтал о том, чтобы никогда больше не слышать этот голос!

Орфей постарел. И хотя его всегда отличало юношеское лицо, теперь это было лицо постаревшего юноши. В бороде, которой он пытался придать своим чертам некоторую солидность, теперь поблескивала седина. Одежда Орфея, как и вся комната, в которую привели Сажерука, говорила о богатстве. Сюда поместились бы три дома Роксаны. Высокие окна открывали панораму заледенелых крыш Грюнико и силуэты гор, освещенные во мраке ночи лунным светом, а на письменном столе из темного дерева, стоящем посреди комнаты, Сажерук смог бы устроить целое представление. Возле одного из окон примостился письменный пюпитр размером поменьше. На нем стоял стеклянный человечек – между кружкой с кисточками и склянкой серой краски. Сланец злорадно улыбнулся Сажеруку.

– Надеюсь, ты смог немного подогреться в наших подвальных покоях, Огненный Танцор. – Его голос звучал как острие ножа по стеклу.

– А ты сегодня выступаешь явно не в качестве разбойника и вора? – ответил Сажерук. – Уж постарайся! Твой младший брат Яспис пишет такие красивые буквы.

Сланец сжал губы. Об этом ты пожалеешь, Огненный Танцор, – говорил его взгляд. – Твоя наглость дорого тебе обойдется.

– Сними с него путы, Граппа! – приказал Орфей. – И потом оставь нас одних. Никаких посетителей не впускать. И под словом «никаких» я имею в виду «никаких». Оставайся на страже у двери.

Граппа кивнул и достал нож, чтобы перерезать путы. Орфей издал легкий смешок, когда Граппа с недоумением уставился на обожженные концы веревки.

– А ты чего ждал, он же Огненный Танцор, – усмехнулся Орфей. – Иди уже! Он не станет поступать опрометчиво. Не правда ли?

Сажерук видел на лице Орфея ту же смесь из ненависти и любви, которая искажала его черты в последнюю их встречу.

Орфей запер дверь, расправил плечи и повернулся к Сажеруку.

– Ринальди все испортил. Я хотел, чтобы ты явился ко мне по своей воле. Ведь ты бы пришел, да?

Сажерук ожидал триумфа, насмешки и издевки, но на мгновение ему почудилось, что он видит перед собой одинокого, несчастного мальчишку, который когда-то в далеком мире, в библиотеке маленького городка, прочитал об Огненном Танцоре.

– По своей воле? Ты отнял у меня все, что я люблю.

– А что мне оставалось? Разве это не ты первым отнял все у меня? – Орфей, не дожидаясь ответа, отвернулся и подошел к письменному столу.

Это была она. Всего лишь маленькая, серая книжка, и сердце Огненного Танцора было у нее в плену.

Орфей взвесил ее на ладони, как будто боль могла что-то весить. Потом раскрыл и полистал, будто разглядывая картинки.

– Вы же все меня забыли, так? Глупый Орфей, который пошел в услужение не тому господину. Но я всегда знал, что буду отомщен. Расквитаюсь со всеми, а в первую очередь с тобой. О да. Я ждал, когда у вас все будет хорошо, как будто ничего не случилось. И тогда, – он хлопнул ладонью по развороту книги, – я их всех изловил. Одного за другим, и вы ничего не смогли с этим сделать.

Он по-прежнему любил слушать свои собственные речи.

– Что тебе толку от них в книге? – Сажерук попытался придать своему голосу дружелюбие, выбрал доверительный тон спутника, которого Орфей видел в нем раньше. – Отпусти их, а меня впусти вместо них. Мы же были лучшими друзьями, когда я сидел в книге, так?

– Друзьями? – Орфей впился в него взглядом, будто не мог по-настоящему поверить, что после всех этих лет он действительно стоит перед ним. Но затем пришла ненависть. Он побледнел. – Обманщик! Ты никогда не был моим другом. Я твоим был, а ты меня предал! Но теперь это не важно. Прошло и забыто. Поскольку есть новая книга!

Он закрыл ее и прижал к груди.

– Других я никогда не отпущу. Все они меня предали. Удерживающее их колдовство необратимо, потому что именно таким я его и заказал: неотменимое наказание. Но ты сможешь примкнуть к ним, потому что я и тебя вчитаю в эту книгу. Ты самый худший из всех! Поэтому я пожелал видеть своими глазами, как ты становишься тенью, ничем иным, кроме серой краски на бледном пергаменте! Я уверен, это вышибет из тебя и огонь. Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал о сером пламени? Такой цвет имеет только пепел.

Сажерук посмотрел на кружку с кисточками, которая стояла на письменном пюпитре у окна, и на склянку, которая казалась наполненной дымом. Стеклянный человечек принялся помешивать серую краску.

– Йехан был прав, – сказал Сажерук. – Это картинки, не слова. Они тебя больше не слушаются! Поэтому Ринальди смог меня поймать, хотя книжка рассказывает об этом иначе. Деревяшки, убитый миниатюрист… Что же это за колдовство, за которое ты платишь юными девушками?

Орфей покраснел как школьник, который впервые прочел любовный роман.

– Разумеется, они меня еще слушаются! – Он выдавил из себя смех. – Оглянись! Как ты думаешь, откуда у меня все это богатство? Мои слова могущественнее, чем когда бы то ни было. Весь Грюнико дрожит от страха перед ними.

Он, кажется, сам верил тому, что говорил.

Ведь он не лгал? Сажерук обнаружил, что ему это безразлично. Он чувствовал усталость от долгого пути и плена. Но еще сильнее, куда сильнее, было чувство, к которому за долгие годы одиночества в другом мире он почти привык: изнуряющая тоска по тем, кого он любил. Он решился. Орфей его не отпустит. Значит, Сажерук хочет туда, где были они все.

– Мне все равно, как ты это устроишь, – сказал он Орфею с нетерпением в голосе и с тоской по огню, который не мог вызвать. – Чего ты еще ждешь? Отправь меня в книгу. К остальным.

Орфей уставился на Сажерука, как будто еще не был готов отпустить его, как будто сказал еще не все, что хотел. Пять лет – долгий срок, и Сажерук был уверен, что его враг расписывал себе их встречу тысячу и один раз. И вот Орфей резко повернулся и пошел к письменному пюпитру, на котором его ждал стеклянный человечек.

Орфей раскрыл книгу, пролистал до нужной страницы и остановился.

Сажерук был уверен, что там его изображение.

– Мортола и Баста, Змееглав и Ночной Кошмар… – перечислял Огненный Танцор. – И тут ты спутался с Читающей Тени, верно? Ты и впрямь имеешь дело только с мрачными обитателями этого мира. В своем мире ты вел себя так же?

Стеклянный человечек приготовился обмакнуть кисточку в серую краску. Но слова Сажерука заставили его замереть.

– Удивлен? Разве он тебе не рассказывал, стеклянный человечек? – спросил Сажерук, дуя себе в ладони. – Твой господин пришелец из другого мира. Он чужой для этой истории.

Огонь вырвался у него между пальцами и сформировал на его плече куницу.

– Ты ведь позволишь мне взять этого зверька, хоть он из огня, да? – сказал Сажерук, когда Орфей уставился на него с негодованием. – Что такое Огненный Танцор без своей куницы? Я позабочусь о том, чтобы книга не сгорела. Честное слово. В конце концов, я ведь и сам буду в ней.

Орфей как завороженный смотрел на куницу, но все же взял себя в руки и повернулся к стеклянному человечку.

– Забудь, что он сказал, и сделай то, что должен! – прикрикнул он. – Не заляпай все краской! И следи, чтобы его лицо было серым, но все-таки узнаваемым.

Стеклянный человечек нервно кивнул. Он обмакнул кисть и прикоснулся к пергаменту. Сажерук чувствовал мазки кисти, как будто кошка терлась о его кожу. Краски вокруг него становились бледнее, будто кто-то стирал их из мира, а когда он глянул на себя сверху вниз, то увидел, что руки его стали серыми. Но он все еще стоял в кабинете Орфея. Огненная куница спрыгнула с его плеча и спряталась под письменным столом. Орфей разочарованно чертыхнулся.

– Что такое? – кричал он. – Почему он все еще здесь? Рисуй его серым! – накинулся он на стеклянного человечка. – Ты все делаешь неправильно, стеклянный ты дурень!

Сланец послушно погрузил кисть в склянку, но его маленькие ручки дрожали. Дымчатая пелена заслонила Сажеруку глаза, когда стеклянный человечек снова приставил кисть к пергаменту. Его грудь наполнилась изморозью, и он больше не чувствовал свои пальцы. Но как он ни силился увидеть Роксану и Брианну – все, что его глаза различали сквозь серый туман, был Орфей.

– Я стараюсь, господин! – крикнул Сланец. – Должно быть, это не та краска. Не та, какой его писал Бальбулус. Ее надо было подмешивать к серому. Я ничего не могу с этим поделать!

Сажерук упал на колени и воздел свои бесполезные руки. Такие холодные, ничего не чувствующие. Туман перед глазами становился плотнее. Может, поэтому ему почудилось, что на лице Орфея отразилось что-то вроде раскаяния.

– Дай краске подсохнуть! – крикнул Орфей. – Разве ты не видишь, что пергамент уже пошел волнами?

Огненный зверек снова вскочил на плечо Сажерука, и от его тепла стало легче дышать. Орфей же, спотыкаясь, бросился к двери и распахнул ее.

– Граппа! – крикнул он. – Отведи арестованного обратно в подвал!

Сажерук увидел лишь тень, когда к нему подступил Граппа. Огненная куница юркнула через открытую дверь наружу, пока Граппа поднимал Сажерука на ноги. Мир был серый, но он по-прежнему находился в кабинете Орфея. Сажерук не мог бы сказать, что было хуже – колдовство, которое парализовало его конечности, и туман, что застил глаза, или его отчаяние из-за того, что он так и не увидел своих родных.

Он едва мог шевельнуть пальцем, когда Граппа снова запер дверь в подвале. Его сердце билось в ледяном мешке, и Сажерук ждал, когда стихнет стук, как вдруг маленькое огненное тело метнулось к нему на грудь и свернулось калачиком над его сердцем.

Был уже поздний вечер, когда Ниям с остальными вошел в городские ворота Грюнико. Сова и лиса исчезли еще до того, как стражники дали им отмашку проходить, но Ниям не рассердился на лесных женщин. Что-то предостерегало его от них, но он не мог сказать, что именно. Лилия им явно доверяла, а его недоверие было связано, вероятно, лишь с тем, что он ни во что не ставил колдовство. Кроме того, он любил обычных животных, которые не превращались внезапно в людей.

Очень скоро они нашли таверну, которая, невзирая на поздний час, была еще открыта. Нияму показалось, что в лице хозяина мелькнули страх и отвращение, когда Баптиста спросил у него насчет Орфея. В итоге он рассказал, что некто с этим именем недавно въехал в один из самых роскошных домов в городе. И он даже назвал адрес, но когда Ниям спросил его, знает ли он сам Орфея, хозяин лишь помотал головой.

Они утомились, и казалось разумным дождаться следующего дня. Если улицы будут наполнены людьми, подобраться к дому Орфея незамеченными станет легче. Хозяин таверны посоветовал им постоялый двор на предстоящую ночь.

– Здание в том квартале, где живут чужеземцы, – добавил он, покосившись на Нияма. – Но это ведь не помешает таким, как вы.

Чужеземец… Обычно Ниям считал это комплиментом, который подразумевал, что у тебя шире кругозор, чем у тех, кто это слово использовал. Но той ночью в этом слове ему почудились холод городского переулка и тоска по надежному и привычному месту.

Квартал чужеземцев Грюнико располагался, как чаще всего бывало, вблизи городской стены, потому что при нападении врагов дома там горели первыми. Домики были маленькие, но с яркими дверьми. Путники издали увидели вывеску постоялого двора. Только вот Ниям вдруг резко остановился. Была ли то усталость или что-то другое? Он уставился на дом, на который никто из его спутников не обратил внимания. Обветшалую дверь обрамляла мозаика, изображавшая трех животных в орнаменте из голубых и золотых камешков: там были удод, ящерица и мышь. Ниям протянул к ним руку. Могли ли слова застыть в камень? А почему нет, если люди могли превращаться в картинки? Ему почудилось, что он услышал голос своей матери. Его звучание мгновенно воскрешало в памяти ее лицо.

Жил-был однажды мальчик по имени Эбо, родители у него были такие бедные, что им приходилось зачастую голодать, чтобы он рос в сытости. И в один прекрасный день Эбо решил уйти, хотя и был еще совсем юн и ничего не знал о внешнем мире. – Она часто рассказывала свои истории у огня, используя тень как персонажей.

Эбо чувствовал себя одиноким, но встретил на своем пути троих животных. Ниям как сейчас видел: вот она расправляет руки как крылья: это удод, вот сжимается в комок, становясь маленькой: ящерка и мышка.

Ниям погладил ящерку. Неужто с ней произошло то же, что с Сажеруком? Не это ли делают с нами любимые истории? Однажды проглатывают тебя. Уже многие места напоминали Нияму о сказках его матери: лесная поляна с дикими стеклянными человечками. Или песчаный берег, где в волнах ему почудились русалки. О лесных женщинах ему не рассказывали, как и Читающей Тени, но Ниям был уверен, что Лилия со своим цветочным лбом вдохновила бы мать на новую историю. Как все, что она слышала, видела или обоняла. «Это у нас в роду, – только и сказала мать, когда кто-то спросил ее, откуда этот дар к сказаниям. – Моя бабушка рассказывала истории при дворе одного короля пустыни, пока ей не пришлось бежать, потому что он хотел на ней жениться. Так, по крайней мере, она всегда говорила. Но ведь все истории где-то действительно происходили, разве нет?»

Дом казался покинутым. Деревянная дверь, которую обрамляла мозаика, частично прохудилась, а замок на цепи проржавел. Ниям глянул вдаль по переулку, и вдруг ему почудилась мать, но то был силуэт Лилии. Баптиста и Йехан стояли с ней рядом.

– Ниям! – Баптиста призывно помахал ему, но поскольку он даже не шевельнулся, они все вернулись назад. – Чего ты ждешь? У них на постоялом дворе еще есть места, – сказал Баптиста.

– Я думаю, нам надо заночевать здесь.

Баптиста тревожно огляделся:

– Я думал, что ты падкий только на тюрьмы и крепости, – шепнул он. – Мои куклы легко добудут нам денег на рынках, если ты беспокоишься, что гостиница может оказаться не по карману.

– Я знаю этот дом, – ответил Ниям. – Только не спрашивай откуда. Он выглядит заброшенным, так почему бы нам в нем не остановиться?

Лилия с улыбкой подошла к мозаике и провела пальцами по разноцветным камешкам.

– Я думаю, это хорошее убежище, – сказала она и улыбнулась Баптисте.

– Ну ладно, как скажете, – проворчал тот и окинул фасад недоверчивым взглядом.

Баптиста напрасно старался скрыть, как ему нравится Лилия, он уже показывался ей без маски, а это всегда говорило о его чувствах.

Ржавый замок почти не оказал Йехану сопротивления. Деревянная дверь перекосилась от морозов и дождей, ее заклинило, но и с этим он справился. Следовало поторопиться, пока никто не явился в ночной переулок и не застукал их. За дверью было холодно и темно, и заросли пыльной паутины подтверждали, что дом уже давно стоял заброшенным. Он принадлежал мышам и моли. Внутренние двери тоже были окружены мозаикой, а среди простых плиток пола попадались и плитки с изображением ящерки.

У дома был даже небольшой внутренний двор, над которым простирала свои широкие ветки смоковница. Колодец под ним опять напомнил Нияму одну из историй его матери. Был однажды такой колодец, который запоминал все лица, отразившиеся в нем хоть раз. В этом колодце Ниям обнаружил только лед и вмерзшие в него листья, однако узкий кафельный фриз под его краем был сине-белый, как его мать всегда и описывала. Закаменевшие слова. Ниям так устал от битвы с дорожными разбойниками и от долгой езды, что разрешил своему сердцу вообразить, что они будут ночевать в сказке, услышанной в детстве. Утром такая мысль не пришла бы ему в голову.

Они разбили лагерь в самом большом помещении дома. Возле камина, напротив трех узких окон, выходивших во двор. Стройные колонны, подпиравшие синий потолок, были испещрены трещинами, как древесная кора, и их обвивали каменные побеги. Казалось, что обитатели этого дома хотели чувствовать себя здесь как под открытым небом. Ниям разделял такое желание.

– Рано утром я раздобуду дров, – сказал Йехан. – И провиант, конечно. Наверху я видел занавески, мы можем использовать их как дополнительные одеяла.

Лилия погладила побеги, обвивающие колонны, и посмотрела на потолок.

– Откуда тебе знаком этот дом? – шепотом спросила она Нияма.

– Из одной сказки, – ответил он тоже шепотом. – Но не выдавай меня.

Его ответ ей, кажется, понравился.

– Когда-нибудь расскажешь мне эту сказку, – тихо сказала она. – Лучшего убежища мы бы не нашли.

Она была права.

Ниям подошел к одному из окон и выглянул во двор.

Был однажды такой колодец, который запоминал все лица, отразившиеся в нем хоть раз.

Сажеруку бы этот дом тоже понравился. Только чтобы познакомить их друг с другом, надо сперва найти Сажерука.

Оно пожирало его. Серое пожирало все, чем он был. Только благодаря кунице Сажерук еще помнил о том, какого цвета бывает огонь. Попытки вызвать пламя оказались тщетны, ибо даже его голос был из пепла, а Роксана и Брианна были все так же далеко.

Время от времени приходил слуга Орфея и совал ему в рот несколько ложек супа. Он мог сесть, если не торопился и прилагал силы, но руки шевелились неохотно, словно у старика. Нет, Сажерук, скорее покойника. Однажды ему примерещилось, что в дверях подвала стоит Орфей. Но, может быть, его одурачил туман в глазах.

Сколько времени прошло с тех пор, как стеклянный человечек приставил кисточку к пергаменту? Часы? Дни? Недели? Он не мог сказать.

Что стало с Ниямом? Лежат ли они с Йеханом убитые на дороге, по которой пустились в путь ради него?

Ему было так холодно, а мир был такой пустой.

Он погрузил пальцы в огненную шерсть куницы.

Помпезную цепь и столовые приборы господина Миниатюриста Ринальди легко и выгодно продал. Но вот проклятая искусственная рука – добыча, которую он считал многообещающей, вызвала у единственного ювелира по золоту, какого он нашел в Грюнико, лишь отвращение. Ювелиров по серебру было гораздо больше, и они хотя бы удивленно рассматривали пальцы совершенной формы и тыльную сторону ладони, так правдоподобно пронизанные жилками. Но как только Ринальди спрашивал, сколько они готовы заплатить, те лишь весело мотали головой и объясняли, что покупателя для такого странного творения им не найти.

Странное творение… Ринальди с такой яростью захлопнул за собой дверь Альдо Аргенты, самого видного ювелира города, словно надеясь, что у того с подставок на витрине рухнет чего подороже. Пятеро конкурентов Аргенты также отказались от покупки, будь они прокляты, все вместе.

Ринальди раздраженно закинул на плечо заплечный мешок с золотой рукой Великого Бальбулуса и огляделся в поисках таверны. Судя по всему, придется ему переплавить проклятую штуковину, но он опасался, что слой золота окажется недостаточно толстый. Ринальди ругался так громко, что поймал на себе несколько возмущенных взглядов. И зачем только он постоянно сюда возвращается? Давно уже пора повернуться спиной к своему родному городу. Пока что дела с финансами обстояли у него как обычно, но если он действительно лишился такого клиента, как Орфей, картина очень скоро изменится. И становилось все труднее найти тех, кто в приличном обществе Грюнико нуждался в услугах вора, вымогателя или убийцы. Основные деньги, конечно, водились у князей, но те, к сожалению, предпочитали наемников на постоянной службе.

Ринальди едва увильнул от уличного уборщика, тянувшего по мостовой тележку с лошадиным навозом, и чуть не столкнулся с мужчиной, который скрывал лицо под кожаной маской. Не доводилось ли им встречаться? Да конечно! В Омбре, в лагере комедиантов, рядом с Черным Принцем. О нет.

О да, Бальдассар! А вот и он сам, всего в шаге за ряженным в маску: Черный Принц, несомненно, во всей своей славе и великолепии, хотя и порядком уставший.

Проклятье! Все его усилия избавиться от короля оборванцев явно оказались тщетны. Не помогли ни честные граждане Омбры, ни наемные вояки. Того и гляди этот благородный Принц разведает, кто, словно кролика, изловил Сажерука и привел в Грюнико на убой. А вдруг они попытаются его освободить? Ты действительно сомневаешься в этом, Бальдассар? А что, ты думаешь, они здесь делают? Ну, хорошо, заполучить книжку они тоже захотят.

Ринальди надвинул на лоб капюшон и проследил за незваными гостями. Кажется, они были озабочены добычей дров и провианта. Дом, в который они вошли, находился в квартале чужеземцев. Принц в последний раз зорко огляделся, прежде чем войти внутрь, но Ринальди успел скрыться в какой-то нише. Есть ли у короля комедиантов союзники в Грюнико? Какие-нибудь старинные товарищи по борьбе, например? Но этот дом не выглядел обжитым.

Если Орфей узнает, что Черный Принц не сидит пойманным в книгу, он напустит на тебя Читающую Тени, Бальдассар!

Ринальди содрогнулся.

А что, если предупредить Орфея и таким образом, может быть, переломить его дурной настрой? Знает ли уже Принц, где теперь живет его враг?

Юноша не скрылся в доме вместе со всеми. Он направился в сторону площади, на которой теперь поселился Орфей. Зачем он туда идет? Не важно, Бальдассар. Что теперь ТЫ будешь делать?

Нужно поспешить принять решение.

Да, Орфей, несомненно, достиг благосостояния. Йехан задрал голову, разглядывая громоздкий импозантный фасад; даже ранний утренний свет не смог придать его виду приветливости. Точный адрес они смогли выведать у торговца вином, но даже дружелюбие Баптисты не помогло узнать, почему само упоминание имени Орфея вызывает у всех такое отторжение.

У Йехана не было воспоминаний, связанных с человеком, отнявшим его родных, но он слишком хорошо помнил ужас на лице Брианны в момент исчезновения.

Легко было убедить остальных, что никто не сможет провести разведку дома лучше, чем он. Во времена, когда Орфей творил бесчинства в Омбре, Йехан был еще мальчиком, и даже если их враг и помнит, что у Роксаны был сын, в лицо он его не узнает. Кроме того, у Йехана был хороший повод быть представленным сеньору Гемелли, как теперь называл себя Орфей. Поднимаясь по ступеням к двери, Йехан осматривал серебряную отделку, украшающую портал. Работа была так себе, что весьма кстати.

– Мое имя Йехан Белануа, – сказал он, как только перед ним раскрылось смотровое оконце в серебряной букве «О». – Я пришел, чтобы предложить твоему господину свои услуги в качестве кузнеца-ювелира.

Глаз, который недоверчиво озирал его, был бледно-голубой.

– У нас уже есть кузнец.

– Да, но он халтурщик. Если его замки так же плохи, как его серебряная облицовка, то любой взломщик в городе без труда вас навестит. Весьма опасно для человека его положения.

Глаз все еще разглядывал его. Хорошо.

Йехан указал на ручку двери:

– Это очень плохо выковано, ты же видишь. Если бы я делал эту ручку, я бы оформил ее в виде львиной головы. И если бы кто-то попытался привести ее в действие без приглашения, этот лев кусал бы его за руку.

– Да ни за что! – донеслось из-за двери. – Где ты мог этому научиться? Хочешь меня надурить.

Йехан пожал плечами:

– Ну, как хочешь. Мое время дорого. – Он бросил последний презрительный взгляд на портал и повернулся уходить. – Кстати, ваш сосед слева, – сказал он через плечо, – поручил мне сделать облицовку и ручку двери входного портала. Из золота. Это моя специальность. Как только я управлюсь с заказом, твой господин будет очень недоволен своим собственным порталом.

Он сошел, как и надеялся, всего на две ступени.

– Вернись! – Стражник, стоявший в дверях, был почти на голову выше Йехана, но, кажется, всего на пару лет старше. Меч, который он носил, был неплох, но не мог сравниться с творениями Йехана, – разве что стражник владел оружием лучше Черного Принца. Они все исходили из того, что освободить Сажерука без боя им не удастся.

– Чего ты еще ждешь? Входи. – Стражник с нетерпеливым жестом пропустил его мимо себя.

Йехан незаметно глянул на дверной запор, оставляя портал позади себя. Три задвижки и два замка. Даже для него было невозможным делом открыть эту дверь снаружи, не подняв тревогу.

Во дворе дома рабочие и поставщики теснились вокруг человека, явно недовольного их услугами. Двоеглазый… Старая кличка Орфея выдавала его. Йехан не знал больше никого, кроме Виоланты, кто носил бы стекла на глазах. У Орфея они были оправлены в серебро. Двор, по которому эхом разносились его нетерпеливые указания, был раз в десять больше двора того дома, в котором нашла приют их команда.

– Что это значит, Граппа? – накинулся Орфей на стражника, когда тот подвел к нему Йехана. – Разве я не ясно сказал тебе: посетителей сегодня не впускать?

Голос, исходящий из сердито перекошенного рта, был поистине примечательный. Йехан когда-то слышал один такой же красивый голос: Перепела, как он продолжал втайне называть Мортимера.

Граппу, похоже, совсем не испугал гнев его господина. Он сохранял невозмутимость, как будто с детства привык к подобным взрывам ярости.

– Это не посетитель, это кузнец, господин, – ответил стражник. – Он уверяет, что может сделать дверную ручку, которая будет кусать непрошеных гостей. Это же практично, вы не думаете? Ваш сосед уже сделал ему заказ, вот я и подумал, не лучше ли будет привести его к вам.

Жгучее честолюбие и страх потерять первенство в глазах окружающих. Йехан надеялся, что поставил на верную карту. Все, что он видел вокруг, говорило о страстном желании хозяина дома превзойти других.

Орфей наморщил лоб:

– Ты и впрямь такой мастер или просто наглец, желающий отнять у меня время своим хвастовством?

Йехан пожал плечами:

– Ручку двери вашего соседа я выкую в форме единорога. Он будет разить рогом любую руку, какая непрошено приблизится к двери.

Йехан как-то видел единорога, которого Орфей добыл для Зяблика на охоте. И потом много дней не мог забыть окровавленное тело этого красивого животного.

Глаза за стеклами в серебряной оправе сузились:

– Ты имеешь в виду колдовство?

Йехан помотал головой:

– Я кузнец, не более того. Но очень хороший.

Он огляделся, будто инспектируя все, что сделано из металла, и счел все, что нашел, более чем посредственным. Орфей не спускал с него глаз. По всему было видно, что он на самом деле понятия не имел о том, что такое действительно «свой дом». Тот дом, в котором вырос Йехан, поместился бы в прихожей Орфея, но то был чудесный «свой дом». Теперь он опустел – по воле этого человека.

– Ты много на себя берешь, но я ценю это качество. – Орфей удостоил его признательным кивком. – Замки и запоры у меня в подвале старые. Покажи там, что ты умеешь, и я доверю тебе ручку моего входного портала. Но заплачу я тебе, только если мне понравится работа. Может, ты просто наглец, молодой хвастун, услышавший краем уха, что Орфей вознамерился стать самым богатым и могущественным человеком в Грюнико.

Йехан сунул руку в карман:

– Я прихватил для вас образец моего умения.

Тонкая лента, которую он протянул Орфею, была сплетена из золотых нитей:

– Протяните ее между пальцами.

Орфей усмехнулся, но сделал это. Золотая лента обвилась вокруг его пальца и замкнулась в кольцо, сформировав в середине голову льва.

Орфей поднял руку и зачарованно смотрел на свой палец.

– Царь всех зверей. Ты пытаешься ко мне подольститься?

Йехан помотал головой, когда Орфей стал стягивать кольцо с пальца:

– Оставьте его себе. Такие вещи я делаю и с закрытыми глазами.

Орфей с видимым удовольствием потрогал крохотную золотую голову льва.

– Покажи ему подвал, – отдал он распоряжение Граппе, – и замки, которые нужно заменить. Кроме последней камеры.

Граппа кивнул, но Йехан почувствовал его настороженный взгляд. Когда они спускались по крутой лестнице, оба молчали. Подвальные своды казались обширными, насколько Йехан мог оценить темную глубину. Грубые колонны подпирали низкие потолки с крестовидными сводами. Ему показалось, что за лестницей таится зарешеченная дыра и ряд низких деревянных дверей.

– Ты хитрый и много о себе воображаешь. – Граппа подступил к нему так близко, что Йехану пришлось задирать к нему голову. – Но любому слышно, что ты не здешний, а мой отец учил меня, что чужакам лучше не доверять.

Он повернулся и указал на двери, вделанные в сырые каменные стены позади колонн.

– Замки проржавели. Слишком уж здесь сыро. Замени их на надежные. Мой господин хранит здесь не только продовольственные запасы.

По Граппе было видно, что ему хочется рассказать об этом больше. Он гордился своим господином и тайнами, которые охранял. Но у него хватало ума сообразить, что тайны выдавать нельзя. Йехан решил, тем не менее, попытать счастья с вопросом, когда проверял ржавые замки.

– Я слышал, твой господин имеет дело с Читающей Тени?

Граппа метнул взгляд в сторону лестницы, будто опасаясь, что Орфей может их подслушать. Но в конце концов желание показать Йехану, каким важным был его господин, пересилило осторожность.

– Даже мой отец ее боится, а Орфей Гемелли нет. О да. Разумеется, он поставляет ей девушек, но только таких, которых никто не хватится. Которые в рабстве, бродяжек, у последней была покалеченная стопа… Мой отец всегда говорит: животных слабых и уродливых из помета сразу убивают, почему бы и с людьми не поступать так же?

– Да, почему бы? – Йехан содрогнулся не только от холода. Граппа был странный парень, а отец у него, пожалуй, был и того страннее. Йехан прислушался к темноте: – Кажется, у вас тут и сейчас есть девушка. – Ему почудился звук дыхания. – Она хорошенькая?

Граппа заговорщицки подмигнул ему:

– Ты опоздал. Девушки больше нет. Сейчас здесь только мужчина. Он умеет разговаривать с огнем! Правда, сейчас он полумертвый после визита к Орфею. Ты бы видел его лицо и руки, когда он вернулся. Серый как пепел и еле держится на ногах. – Он понизил голос: – Иногда мне кажется, что у него на груди сидит огненная куница, но я уверен, что мне это не привиделось.

Он смущенно засмеялся и напрягся. Он рассказал больше, чем намеревался.

– Идем! Сколько можно таращиться на этот старый замок. Орфей уже, наверное, спрашивает, куда мы запропастились.

Йехану тяжело было повернуться и последовать за Граппой к лестнице, а не в темноту, откуда доносилось дыхание. Но сейчас он полумертвый после визита к Орфею. Йехан был так ошеломлен, что сердце больно сжалось от этой фразы, несмотря на его отношение к отчиму.

– Замки в плохом состоянии, – сказал он громко, надеясь, что Сажерук услышит и узнает его голос. – Завтра же я вернусь и поменяю их.

Йехану было приказано явиться в восемь часов, когда начинают работу все остальные мастера. Он пообещал прийти. Ты бы видел его лицо и руки, когда он вернулся. Серый как пепел и еле держится на ногах. Что это значило? Неужто колдовство Читающей Тени действовало теперь не только в книге? Йехан невольно потрогал свою кожу, как будто опасаясь, что принес это колдовство с собой из дома Орфея.

– Извини. Не видел ли ты в этом доме случайно девушку?

Йехан поднял глаза. Перед ним стояла девчушка в светло-зеленом одеянии, какое в Омбре носили женщины, работающие в лечебнице для безнадежных больных. Она смотрела на него с надеждой и вместе с тем встревоженно.

О чем это она? Мысленно он все еще был в подвале Орфея. Если Принц услышит его рассказ, он захочет освободить Сажерука сегодня же ночью.

– Ее зовут Айеша. – Девушка сделала шаг к нему. – Она моя старшая сестра. Она пропала, но это не в ее характере – просто так исчезать. У нее темные волосы, как у меня, и она заметно выше. Мы еще иногда смеялись, что я и в самом деле меньшая сестра.

Страх в ее глазах напомнил Йехану собственный страх, когда пропала Брианна.

– Она немного хромает, на правую ступню, – добавила она. – Ты ее наверняка видел, нет?

Что он мог ей ответить?

– Нет, но стражник говорил о ней. И что ее там нет уже довольно давно. – Йехан просто не знал, что еще сказать, чтобы не соврать.

– Но этого быть не может! – сокрушенно простонала она. – Мой дядя говорит, что Айеша теперь работает здесь.

Может, лучше было ее обмануть? Глаза девушки умоляли его сказать правду. Но что, если правда ужасна?

– Человек, которому принадлежит дом… – Йехан помедлил. – Он действительно нехороший человек. Он причастен к темным делам. Тебе лучше не приближаться ни к нему, ни к его дому.

Она взглянула на него с таким испугом, что он сразу пожалел о своих словах.

– Мне очень жаль. Правда, – пробормотал он. – Но тебе лучше не подходить к этому дому.

И он поспешил по площади прочь, хотя ему было тяжело оставить ее одну. И все же Йехан должен был рассказать Принцу о том, что узнал.

Что, если они опоздали? Ниям прислонился к колодцу, так похожему на тот, что описывала его мать, и пожалел о том, что не пошел с Йеханом. И что потом, Ниям? Разве он не дурак, ведь Сажерук еще жив?

– А, вот ты где. – Баптиста стоял в ветхих дверях, ведущих во двор. – А у нас гость. Я думаю, ты захочешь с ним поговорить.

Мужчина, который ждал в переулке, показался Нияму знакомым, но он не мог вспомнить, где он уже видел это пожилое лицо.

– Король комедиантов теперь в Грюнико? – Он поклонился преувеличенно низко. – А ваше высочество здесь для того, чтобы обокрасть наших торговцев серебром и раздать их товары бедным? – Он заговорщицки подмигнул Нияму и назвался: – Бальдассар Ринальди. Поэт и трубадур. Я пел вам свои песни в лагере комедиантов в Омбре. К сожалению, они не пришлись вам по вкусу.

Ниям решил это никак не комментировать, хотя слова Ринальди вернули ему воспоминания о ворованных мелодиях и самовлюбленных стишках.

Трубадур окинул дом взглядом.

– Я знаю этот дом. Он пустует уже давно. Или у Черного Принца есть свита в моем старом родном городе? – Он понизил голос: – Я здесь, чтобы предложить вам сделку. Но нам лучше не обсуждать детали на улице.

Сделка. Баптиста переглянулся с Ниямом. Ему тоже все это не очень нравилось, но и захлопнуть дверь перед носом у посетителя, раз уж он знает, кто за ней скрывается, было бы неосмотрительно. Ринальди огляделся с нескрываемым любопытством, когда Ниям впустил его внутрь. Через несколько шагов Баптиста преградил трубадуру путь, пока Ниям запирал за непрошеным гостем дверь. Злобу, которую принес с собой Ринальди, можно было ощутить физически, а в этом доме ее не приветствовали. Здесь жила печаль и, конечно, любовь.

– Что за сделка? – Ниям оглядел потасканное лицо Ринальди. Что привело его в Омбру? Уж точно не желание почитать Черному Принцу стишки.

Лилия подошла к Нияму. Ринальди одарил ее масленой улыбкой и загладил волосы назад. Жест выдавал в нем мужчину, который придает большое значение своей внешности, не замечая ее непритязательности.

– Не встретили ли вы по дороге нескольких наемных солдат? Или эти собаки взяли мои кровные, не сделав того, за что я платил?

Другие отпечатки копыт!

– Они сделали все, что могли. Трое из них погибли за твои деньги. – Баптиста встал за спиной Ринальди, чтобы при случае иметь возможность его схватить.

– Все, что могли? Их было шестеро, а вас… четверо? Я видел вас в переулке. И это считая хорошенькую девчушку. – Ринальди бросил на Лилию такой похотливый взгляд, что Ниям его чуть не ударил.

– Что за сделка? – с нажимом повторил он. – Я полагаю, тебе платит Орфей?

– Правильный ответ. – Ринальди грязно улыбнулся ему. – Да, я привел ему вашего огнедышащего друга. Он сидит у него в подвале, но если мы договоримся, я покажу вам, что с этим можно сделать.

– Значит, он еще жив?

Ринальди пожал плечами:

– Если нет, я предоставлю вам возможность отомстить за него. Я работал на прежнего владельца дома, в котором теперь живет Орфей. Он следил за тем, чтобы его соседи меня не видели, так что мне приходилось попадать в дом обходными путями.

Ринальди схватился за нож, когда в дверь постучали, но то был Йехан, и его впустил Баптиста. Он остановился как вкопанный, увидев Ринальди.

Ниям увлек его за собой в одну из смежных комнат.

– Я понятия не имею, как нам войти в дом, – прошептал Йехан. – Портал очень хорошо охраняется, и стражник предан Орфею. Нам придется нелегко. Завтра я должен начать работу кузнецом, может, я заручусь его доверием и когда-нибудь протащу вас мимо него, но на это понадобятся дни, а Орфей, кажется, затеял с Сажеруком злую игру.

Дни. Нет, так долго ждать нельзя. Ниям надеялся, что по возвращении в коридор на его лице не читалось полное отчаяние.

– Что за другой вход? – спросил он. – Такой же запасной ход, какие строили себе богатые и в Омбре?

Ринальди казался разочарованным, что Ниям сам догадался.

– Да, но вход так далеко от дома, что без меня вам его не найти.

Ниям переглянулся с Йеханом. Если бы у них было время на поиски. Но время не ждет!

– Хорошо, – сказал он. – Какова цена?

Ринальди указал на кошель, висящий на поясе Нияма:

– Выглядит хорошо наполненным. Шесть золотых талеров вперед. Всем известно, что Черный Принц волшебник с мечом, но я слышал, что новый стражник Орфея тоже кое-что понимает в убийстве.

Ниям отсчитал ему монеты.

– Сегодня ночью. Заберешь нас здесь, когда стемнеет.

Ринальди шутливо поклонился.

– Как пожелает король. Зря вам не понравились мои песни. А то бы моя помощь обошлась вам даром.

Лилия все еще не получила никаких известий от Вольпе и Циветты. Другие, может, были и рады этому, но Лилия тосковала по женщинам, с которыми провела половину жизни. Сердце ее чуть не выскочило из груди, когда она ступила во двор и увидела Циветту, сидящую в дупле смоковницы. Сова слетела к ней и опустилась на край колодца, хотя ей и не нравилось ощущать гладкие кафельные плитки под когтями.

– Наконец-то! А я думала, вы ушли. – Лилия погладила Циветту по ее пестрым перьям. – Признаюсь, другие здесь не особо-то будут вам рады.

– К этому тебе следует привыкнуть, если ты хочешь остаться одной из нас. – Послышался шорох, когда сова принялась чистить себе перышки клювом. Этот шорох сразу вернул ощущение леса. Лилии нравился этот дом, приютивший их, но она тосковала по голосам, которых среди каменных стен не услышишь. Мир играл там другую музыку, и создавали ее не люди.

– Итак, что ты видела? – спросила она сову. – Твоими острыми желтыми глазами.

– Слугу, который ненавидит своего господина. Молодого стражника, слишком много знающего о мертвых, и множество мужчин, которые проклинают Орфея. Но все они его боятся. – Голос Циветты был бархатистым и теплым. Весь ее облик был обманчиво мягок. По нему нельзя было определить, насколько острые у совы когти и мощный клюв.

Она подняла голову и прислушалась. Лилия обернулась и заметила лису. Вольпе так бесшумно подкралась к ним из-за куста, растущего перед домом, что Лилия который раз посочувствовала зверушкам, которые рискуют стать ее добычей. Она уже давно хотела спросить лисицу, как та получила свою меховую шкуру. Но в Вольпе ощущалось нечто неприступное – как в лисьем, так и человечьем облике, – потому она не рискнула начать разговор. И на сей раз во время превращения ее лицо осталось непроницаемо. Лишь когда Лилия рассказала о сделке с Ринальди, Вольпе на мгновение позволила себе возмутиться.

– Неужто Принц потерял рассудок? С такими людьми не заключают сделки. Я уверена, он убил не только миниатюриста, но и камеристку Виоланты.

– Он беспокоится за Сажерука. – Лилия попыталась защитить Принца. – Они рискнут освободить его сегодня ночью. Я понимаю, что он не хочет ждать дольше. Я бы хотела предложить ему помощь. На тот случай, если Орфей попытается ускользнуть с книгой. Сможете ли вы постеречь вход? Вы сделаете это?

– Чтобы Орфей не получил помощь у Читающей Тени? – Вольпе переглянулась с Циветтой. – Конечно. Вы-то сами будете слишком заняты. Хотя… – Вольпе посмотрела на Лилию: – Неужели и ты прокрадешься в дом вместе с Принцем, Йеханом и Баптистой?

Лилия помотала головой:

– Мы с Баптистой попытаемся отвлечь Орфея и его стражника. Может, нам удастся устроить так, что Йехан и Принц останутся незамеченными, пока Сажерук не выйдет на свободу.

Вольпе и Лилия оглянулись на окно, девушке показалось, что она увидела в нем силуэт Нияма. Он давал ей нечто такое, чего она лишилась со смертью матери. Чувство защищенности. Временами это ее пугало. Трудно было учиться обходиться совсем одной, и Лилия боялась слабости, к которой приводило ощущение чужой опеки.

– А что, ты думаешь, будет делать этот благородный герой, если сможет сегодня ночью освободить Сажерука? Успокоится и поскачет назад в Омбру или попытается прикончить Читающую Тени?

Лилия ошеломленно посмотрела на Вольпе.

– Роспо предостерегала его от этого со всей определенностью. Вы сами там были. Никто из нас не может помериться с ней силой.

Вольпе покачала головой.

– Это мнение Роспо. А как быть с остальными? Со всеми вашими друзьями в книге? Когда-нибудь Серое их окончательно сожрет. Об этом Роспо не упомянула, нет?

Нет, не упомянула. Лилия содрогнулась. Она вспомнила о том, как Роксана убаюкивала ее пением, когда ей, маленькой и потерянной, хотелось только одного – умереть. И какое это было счастье – найти в Брианне сестру, а в Йехане брата.

– Мы их спасем. Мы найдем способ! – сказала она. – Но я верю Роспо, она меня никогда не обманывала. Мы должны спасти Сажерука и забрать книгу, пока Орфей ее не испортил, иначе мы потеряем всех, ведь так?

Вольпе молчала.

– Да, – сказала она наконец. – Люди так быстро пропадают. И никакое колдовство не вернет их назад.

И она снова посмотрела на Лилию нечитаемым взглядом.

Затем она преобразилась, да так быстро, словно лисица никуда и не исчезала.

– Я вернусь еще до того, как вы встретите Ринальди. Передай это Принцу, – сказала она. И ускользнула прочь.

Ах, как сладок вкус предательства! Что себе думал Орфей? Что Бальдассар Ринальди ничего не смыслит в отмщении? Лестница у самой городской стены вела вниз, к старому кирпичному заводу, она была такой крутой, что он пару раз чуть не споткнулся, слишком живо представляя, какой сюрприз Принц устроит Орфею. О да, неблагодарный чернильный пачкотник еще пожалеет, что сделал Бальдассара Ринальди своим врагом. Кому-то нужна заколдованная книга, чтобы отомстить за себя. А кому-то достаточно будет и острого клинка, а в данном случае еще и ярости героя.

Ринальди оставил позади последние ступени и настороженно огляделся. Хорошо, никаких признаков жизни, кроме разве что двух ворон, которые вспорхнули, заметив его. Никто не забредет к этим развалинам. Когда-то они поставляли кирпич для лучших домов города, пока одна из печей чуть не сокрушила в прах городскую стену. Огонь… Ринальди должен был признаться, огонь наводил на него страх, если горел не в печи. Удачно, что Огненный Танцор этого не знал.

Заросли кустарника среди обугленных стен стали еще гуще с тех пор, как он был здесь в последний раз, и пока Ринальди пробивал себе путь через колючие ветки, вся его одежда пропиталась тающим снегом. Проклятье! Он ненавидел холод. А где-то на юге, по слухам, есть князья в пропеченных солнцем дворцах, которые расплачиваются с трубадурами золотом и рабынями и держат их в почестях, словно министров и генералов. На его вкус, это звучало куда привлекательнее промерзшего города, в котором речь шла только о серебре, шелке и пропитании на зиму. Нет, Ринальди хотел любоваться пальмами и белыми пляжами. Моложе уже не стать, а проклятый холод вызывал у него боли в суставах. Бывали дни, когда по утрам он не мог согнуть пальцы.

Выход потайного туннеля находился позади двора, на котором раньше сушили кирпичи. Там была стена с несколькими зарешеченными отверстиями. То, что за одной из решеток таилось нечто большее, чем старый склад, можно было обнаружить, только если заранее знать. Ход, который начинался за ржавой решеткой, вел прямиком к подвальным сводам, которые Орфей теперь называл своими. Предыдущий владелец дома распорядился прокопать этот ход на случай срочного бегства из города. Очутившись по эту сторону, быстрее всего можно было попасть к южным воротам.

Ринальди начал напевать себе под нос, отрывая от решетчатой двери несколько промерзших стеблей чертополоха и убирая кирпичи, которые сам же и сложил штабелем для дополнительной маскировки, когда был здесь в последний раз. Не распорядился ли Орфей снабдить эту решетку новым замком? Нет. Бальдассару пришлось лишь слегка потрясти ее, и она отделилась. Прекрасно. Да и ту, что была перед выходом в подвал Орфея, вряд ли кто-то успел поменять. Ринальди пришлось пригнуться, чтобы проникнуть в подземный ход, который терялся в темноте. Насколько он мог судить, никаких обвалов не было. Хорошо. Он пропустит Принца и его помощников вперед, предоставив им честь отбиваться от крыс. Сына забойщика свиней он тоже предоставит им. Граппа совершенно точно был опасным противником, и пока они все будут заняты резней, Бальдассар Ринальди набьет свой заплечный мешок золотом и серебром, которое Орфей так дерзко выставил в своем новом доме на общее обозрение. Может, даже представится случай опередить Принца и своими руками покончить с Орфеем. О, какое это было бы удовольствие!

Ринальди снова приткнул решетку и огляделся. Им понадобятся факелы. Разве он не припрятал в прошлый раз фонарь в кустах? Ринальди опустился на колени, чтобы поискать его, как вдруг услышал движение позади себя. Он быстро вскочил, выхватывая нож. Это оказалась всего-навсего лиса: она вынюхивала след между булыжниками двора. Подобные твари были еще хитрее крыс и весьма яростны. Грязное четвероногое. Ринальди спрятал нож и подобрал камень.

Лиса подняла голову и посмотрела на него.

Ее взгляд совсем не понравился Ринальди.

Она оборотилась так внезапно, что он уронил камень себе на ногу, и снова схватился за нож. Проклятье. Он слышал про оборотней, но никогда не видел их своими глазами. Женщина, стоящая в нескольких шагах от него, была рослая и с лисьими глазами. Одна из Читающих Тени. Да, а кто же еще это мог быть? Следует признать, она была не такой страшной, как та молодая тварь, которой он передал девушку. Ринальди не мог петь несколько дней после того, как встретил ее впервые.

Нет, эта была другая. Но тоже жуткая.

– Ничего себе трюк. – Ринальди откашлялся, чтобы прогнать из голоса последний отголосок страха. – Как ты это делаешь? Я слышал, надо съесть сердце того зверя, каким хочешь обернуться?

Она улыбнулась, как будто никогда в жизни не слышала ничего глупее.

– Это ты поймал Огненного Танцора для Орфея. – Лисица не спрашивала, она утверждала. – И это ты убил иллюстратора и камеристку.

Ринальди действительно любил хвастаться своей работой. Но от этих янтарных глаз, которые проницательно смотрели на него, он предпочел бы спрятаться.

– Я не знаю, о чем ты говоришь. Я трубадур. Кузнец стихотворных строчек, певец.

Ну, давай же, Бальдассар! – подбадривал он себя, тогда как пальцы его все крепче сжимали нож. – Ты не можешь всерьез ее бояться. Она же всего лишь женщина, да и немолодая к тому же. Ну хорошо-хорошо: женщина и немного лиса.

– Камеристка… – Она сделала к нему шаг. – Ты влюбил ее в себя, перед тем как убить? Ее тело достали из реки. Ты вышвырнул девушку как кусок грязи.

– Я правда не знаю, о чем ты говоришь, красавица моя. Ты меня с кем-то путаешь. – Ринальди перекинул нож из одной руки в другую. – Я бы с тобой еще поболтал, но у меня на сегодняшний вечер уже назначена встреча.

Он повернулся, чтобы уйти, но она преградила ему путь.

– Я точно знаю, о чем говорю. Пару месяцев назад ты напал на одну из нас. За прядильной фабрикой в Омбре. К счастью, она сумела защититься. Но я уверена, она была не первая и не последняя.

Как она на него смотрела! Как на ядовитого червяка, который выполз из чего-то гнилого. Бальдассару очень хотелось схватить ее и научить уважению. И да, он вспомнил о той сумасшедшей за прядильной фабрикой. Он чувствовал себя тогда таким одиноким. Всего-то хотел лишь поцелуя, ну, ладно, может, чего-то большего, а что тут такого? У него потом целый день горела кожа от того, что она швырнула ему в лицо.

Лиса все еще смотрела на него. И откуда только они все берутся? Что-то в последнее время развелось в его жизни слишком много зловещих женщин.

– Этот тайный подземный ход действительно хорошо спрятан. – Она указала на решетку за его спиной. – Без твоей помощи я бы его, пожалуй, и не нашла.

Ну убей же ее, Бальдассар! Один удар ножом. Или задуши. Хотя это наверняка не будет так легко, как с Донателлой.

Она улыбнулась, как будто умела читать его мысли. Считалось, они это могут. Ринальди попытался ее схватить, но она прижала ладони к его лицу, а когда отпрянула, вся кожа на его теле начала свербеть. Она горела, как будто отделялась от плоти. Ринальди чертыхался и пытался воткнуть нож в грудь коварной твари, но руки его не слушались, и все вокруг окрасилось в ржаво-красный цвет ее меха.

– Я дам тебе новый облик, Бальдассар Ринальди, – сказала она. – Лисы будут на тебя охотиться. В отличие от твоих жертв, у тебя будет шанс. Правда, я не слышала о случаях, когда добыче удавалось бы сбежать от лисы.

Ринальди пошатнулся и упал на колени. Спина его скрючилась. Кожа покрылась шерстью. Страшнее боли он еще не испытывал. Его пальцы выпустили когти, и рукоять ножа вдруг стала для них слишком велика.

Вольпе тоже оборотилась.

Самец крысы, пригнувшийся перед ней к земле, оскалил зубы.

– Беги! – протявкала лиса.

Отлично зная, что игра не будет долгой.

Все, Орфей! Желание снова незаметно пробраться в подвал почти взяло верх над разумом. Он больше не мог думать ни о чем другом, кроме как об умирающем персонаже там, внизу. Огненный Танцор, у которого Орфей отнял огонь.

Если бы Сажерук хотя бы взглянул на него. Но нет! Огненная куница шипела на него, стоило Орфею показаться в дверях, а Сажерук продолжал лежать, отвернувшись лицом к стене. Куница его согревала. В основном она сворачивалась клубком у него на груди, да только руки ее господина были все еще серы и лежали рядом с ним словно сломанные крылья.

Почему этот вид не принес ему удовлетворения? Довольства, триумфа, победного хмеля… Орфей всего этого ожидал, но сердце было коварной, предательской штукой. Единственным, что он чувствовал, были горечь и пустота. Неужто правы оказались все те тупые премудрости о мести, которая не приносит ни малейшего удовлетворения, потому что не в силах ничего поправить?

Может, это ощущалось бы как-то иначе, если бы все прошло так, как он запланировал. Если бы Сажерук стал лишь картинкой, как все остальные, доступной всякий раз, как только Орфей открывал книгу и хотел на него полюбоваться. Но то, что лежало у него в подвале… нет. Что ему делать с этим разрушенным нечто? От Огненного Танцора осталась лишь тень. Исчез герой его детства, единственный настоящий друг, какой у него, если быть честным, когда-либо был.

Ты все сделал неправильно, Орфей! – нашептывал его внутренний голос. – Все! Тебе надо было написать Сажеруку новую историю, такую, чтобы тебе самому хотелось перечитывать ее снова и снова, не печальную, а чудесную историю, в которой ты снова, как когда-то, смог бы потеряться и забыться! Ах да? Он больше не мог писать. Он никогда и не писал по-настоящему, только воровал слова у старика, которого тоже закатал в пергамент.

Сланец отказался убирать склянку с серой краской, как только увидел, что он может учинить с ее помощью. Даже Рудольф не хотел ее замешивать. Да будь она проклята! Что, если пойти к Читающей Тени и попросить у нее колдовства, которое прогнало бы Серое прочь и исцелило Сажерука? Глупости, Орфей, ничто не может отменить это колдовство! Такое условие ты сам поставил. Неужто и на его собственной душе уже появились серые пятна? Ему казалось, что он даже чувствует их иногда – как нечто омертвелое у себя внутри. Даже дорогое вино, какое он теперь мог себе позволить, казалось бесцветным с тех пор, как Сажерук оказался у него в подвале в состоянии, в котором почти не мог шевелиться.

Может, сходить все-таки взглянуть на него?

Нет, Орфей! Ты же хотел мести, и ты ее получил.

Он подошел к серебряному пюпитру, на котором лежала книга, всегда раскрытая, чтобы Орфей мог видеть, что сделал со своими врагами. Они расположились на страницах, словно бабочки под стеклом, пойманные и наколотые на булавку. Орфей каждый час раскрывал книгу на новой странице, чтобы всем его жертвам доставалось поровну его наслаждения, насмешки и триумфа. Сейчас такой чести была удостоена дочь переплетчика. Мегги. Такая же дерзкая и звонкоязычная, как ее отец. Орфей с наслаждением плюнул в ее серое лицо.

Это представление вернуло ему аппетит и хотя бы на короткое время позволило забыть о пленнике в подвале. Он отодвинул дверную задвижку и вышел к перилам лестницы.

– Рудольф! – крикнул он во двор. – Принеси мне поесть!

Граппа как всегда стоял у двери на страже, вытянувшись в струнку как оловянный солдатик. Этот сын забойщика скота оказался просто счастливой находкой, хотя и действовал временами грубовато. Нищие теперь держались подальше от порога Орфея, даже ремесленники во дворе работали усерднее под зорким взглядом Граппы. Он убивал каждого голубя, который осмеливался нагадить на оконный карниз, каждую мышку и паука, которые по ошибке попадали в дом, но делал он это не из любви к убийству. Уж такой любви Орфей перевидел много и знал ее признаки. Нет, Граппу, казалось, просто возмущало, если что-то поблизости двигалось без его разрешения. Убивать было для сына забойщика скота чем-то вроде уборки помещения. Иногда он даже за рабочими наблюдал с напряженным лицом. И, казалось, мог обходиться без сна. Превосходно. Да, это был идеальный стражник.

Поначалу он нанял Граппу из-за врагов, которые приносили ему письма. Но пока что дела шли на удивление гладко, и Орфей чувствовал себя вполне уверенно, вопреки беспомощному угрожающему лепету своих жертв. У Сажерука тоже больше не было друзей, которые могли бы причинить Орфею беспокойство. В конце концов, их портретами он каждый день наслаждался, раскрыв книгу. Итак, что же мешало ему спокойно спать? Угрозы Ринальди? Да, должно быть, они. Или – и эта мысль всякий раз нервировала Орфея – всему виной колдовство Читающей Тени, которое проникло в его дом в тот момент, когда Сланец замешал проклятую серую краску, и теперь медленно въедалось во все, что его окружало?

Ерунда!

Орфей нервно прислушался к звукам внизу. Может, все-таки спуститься в подвал и взглянуть на пленника?

– Господин! Взгляните на это. – Сланец стоял на подоконнике. В такие холодные ночи, как эта, площадь перед домом Орфея обычно была пуста, но сегодня… – Видите? Представление – в такое-то время! Разве это не странно? – Стеклянный человечек прижался носом к оконному стеклу.

Орфей грубо отодвинул его в сторону и протер окно рукавом. Стекло в этом мире никуда не годилось. Оно было мутное и с прожилками, но даже через эту непрозрачную преграду можно было различить фигуру, стоящую в середине площади с горящими факелами в руках.

Не был ли это…

Орфей на какой-то момент поймал себя на дурацкой надежде, что Сажерук сбежал из его подвала и приготовился к представлению. Но это абсурд! Орфей действительно обрадовался, но наивный порыв быстро схлынул, стоило ему разглядеть, что это фигура девушки.

Несмотря на холод, люди начали подходить к светлому кругу, который факелы обрисовали на мостовой. Рядом с девушкой встал мужчина. Не маска ли у него на лице?

– Ты узнаешь этих двоих? Говори же! – прикрикнул Орфей на Сланца.

Глаза у стеклянного человечка были зорче, чем у сокола. Еще одно доказательство того, насколько силен был Фенолио, когда награждал способностями своих действующих лиц – если стеклянный человечек действительно был создан при помощи слов. Оставь это, Орфей. Фенолио теперь лишь пергамент и серая краска. Эта мысль успокоила его.

Сланец прижался к стеклу лицом так близко, что оно запотело и пришлось снова его протирать.

– Нет, господин, девушку я не знаю, а вот мужчину… – Он растерянно оглянулся на Орфея: – На нем маска Перепела!

– Господин! – В дверь нетерпеливо стучался Рудольф. – Граппа говорит, что в подвале какие-то звуки!

– Так пусть пойдет и посмотрит! – рявкнул на это Орфей. – Может, это проклятая куница. Пусть зальет ее ведром воды. Вдруг поможет? Она ведь, в конце концов, из огня.

Маска Перепела… Орфей открыл ящик, в котором хранилась подзорная труба, несколько лет назад изготовленная в Омбре по его заказу. Стекольщик перебрал немало линз, пока их качество наконец-то устроило Орфея. Пришлось признать, что по-настоящему хорошие подзорные трубы остались в другом мире.

Орфей поспешно вернулся к окну. Труба подтвердила слова стеклянного человечка. Мужчина на площади действительно был в маске Перепела.

– Я клянусь вам, господин! – причитал Сланец. – Перепел в книге. Он…

– Замолчи! – прикрикнул Орфей. – Ты думаешь, у меня нет глаз? Разумеется, там, внизу, не Мортимер.

Мужчина был существенно коренастее. Тогда почему же сердце Орфея забилось так неприятно быстро? Девушка зажгла еще три факела, и круг, который они освещали на площади, стал шире. Фальшивый Перепел полез в заплечный мешок и что-то оттуда извлек.

Ха! Орфей с облегчением засмеялся. Марионетка! Эти люди были кукольники! Должно быть, сильно проголодались, если устроили представление в такой холод и в такое позднее время.

– О нет. – Сланец прижался ладонями к стеклу и бросил на Орфея ошеломленный взгляд.

– Что?

– Кукла – она выглядит как вы, господин!

– Что за чушь! – Орфей снова направил подзорную трубу на человека в маске, но толпа вокруг факелов стала плотнее и перекрывала ему вид. Вот! Девушка бросила что-то на мостовую, и среди камней распустились бледно-золотые цветы, которые засветились еще ярче огня. Ночь наполнилась криками восхищения, а кукольник в маске достал из заплечного мешка еще одну куклу.

– Сажерук. – Орфей прошептал это имя так сдавленно, будто пленник вырвался из подвала и хорошенько его стиснул.

Но тот Сажерук, что на площади, подвешенный на невидимых нитках, вовсе не был бесцветным и серым, а носил красно-черный костюм Огненного Танцора. Площадь наполнилась гневными выкриками, когда кукла-Орфей сцапала куклу-Сажерука. Девушка достала из заплечного мешка еще одну фигурку. У фигурки было черное лицо, а в руках меч. В ночи по площади разнеслись крики «ура», когда Черный Принц – да, проклятье, а кто это мог быть еще? – воткнул свой деревянный меч в грудь куклы-Орфея.

Сланец простонал и метнул на Орфея несомненно виноватый взгляд.

– А ну, выкладывай! – Орфей схватил стеклянного человечка и встряхнул его как следует. – Что тебе известно про эту шараду на площади?

– Я клянусь тебе, Мастер! – Сланец отчаянно пытался вырваться из его рук. – Это была вина Ринальди, что Принц ускользнул от нас.

– Ускользнул? – На сей раз Орфей встряхнул его с такой силой, что его стеклянные ноги звякнули. – Но ведь его портрет есть в книге! – Он кивнул в сторону серебряного пюпитра. – Я только сегодня утром ругал его, – придумывая ему крайне изобретательные, по мнению Орфея, клички.

– Ринальди так и не принес Бальбулусу деревяшку Принца, – стонал Сланец. – Поэтому и картинка получилась не очень хорошо, а Принц не исчез, как остальные.

– И ты рассказываешь мне об этом только сейчас?

Лгун, стеклянный лгун! Сперва он позволил Ринальди поймать Сажерука, а теперь еще и это.

Орфей понизил голос до угрожающего шепота:

– Ты и Ринальди, вы превратили мою месть в фарс. В кукольное представление, в котором Орфей оказался дурацким шутом. А та тень, что сейчас лежит в подвале? Принц убьет не тебя, а меня, если узнает, что ты сделал идиота из его друга. Но теперь довольно!

Сланец догадывался, что это значило. Он так укусил Орфея за руку, что кровь потекла у того по пальцам. Но Орфей не выпустил его, а лишь сдавил сильнее. И швырнул стеклянного человечка о стену так, как уже не раз поступал в гневе с винными бокалами. Эффект был такой же.

Предали. Обманули. Выставили на посмешище!

Орфей вытер кровь с руки и с мрачным удовлетворением посмотрел на серые обломки, которые остались от его слуги. Потом вернулся к окну и уставился на площадь, где граждане Грюнико смеялись над тем, как Черный Принц схватил деревяшку Орфея и сунул в мешок.

Он отшатнулся от окна. Неужто Принц был уже на пути сюда? Может статься, на площади как раз резвятся его клоунские друзья. Орфей тяжело задышал. От ярости? Или от страха. Не важно. Ему надо встретить Джованну, немедленно! Ему требовалась защита от Черного Принца, более надежная, чем мог обеспечить Граппа. Осколки стеклянного человечка хрустели у него под сапогами, когда он схватил плащ и ринулся к двери. Но прежде чем отодвинуть задвижку, Орфей замер: книга!

Дочь переплетчика смотрела на него, когда он забирал книгу с пюпитра.

– О да, ты отправишься со мной, – прошипел Орфей, – и твои родители тоже.

Он никогда их не отпустит. До конца своих дней будет глазеть на картинки, как охотник на чучела своих трофеев. Даже если Принц от него ускользнул, а Сажерук превратился в привидение у него в подвале. Те, кого эти двое любили, остались навеки во власти Орфея. О да.

Сбегая вниз по лестнице, он заметил, что Граппы нигде нет. Только Рудольф стоял во дворе и с озабоченной миной выглядывал из-за колонн.

– Граппа ушел вниз, в подвал, господин, – крикнул он хозяину. – Как вы и приказали. Но он уверен, что слышал не только куницу. Он сказал, то были голоса. Голоса двоих мужчин.

Орфей оставил позади последние ступени и уставился на дверь подвала. Запасной потайной ход. Прежний владелец клялся, что про этот ход никто не знает. Прежний владелец, которого ты шантажировал, Орфей?

Двое мужчин…

Снаружи был слышен смех толпы, и Орфей почувствовал, как кровь отхлынула у него из головы в ноги. Да, обманывать себя глупо – его трясет от страха.

– Иди наверх и запрись в моем кабинете! – крикнул он Рудольфу. – Сделай вид, будто это я прячусь там, наверху.

– Но, господин! – Рудольф с тревогой смотрел на дверь, ведущую в подвал.

– Делай, что я велел!

Рудольф, спотыкаясь, пошел вверх по лестнице, а Орфей прислушивался к темноте, в которой терялись своды подвала. Это лишь воры, Орфей, всего лишь обычные взломщики. Если бы он мог в это поверить. Но ждать, когда выяснится правда, он не будет. О нет.

Орфей надвинул на лоб капюшон своего плаща с меховой оторочкой, прежде чем открыть засов входного портала. Ему не хотелось, чтобы веселая толпа на площади его узнала. Кукла-Орфей дергалась на ниточках кукловода, и толпа радовалась. Он записал бы имена их всех! Всех до единого!

Он огляделся в последний раз. Его дом. Его роскошный новый дом. Ты еще вернешься, Орфей. При помощи жуткого защитного колдовства. Уж что-нибудь придумает Читающая Тени.

Ледяной ветер дунул ему навстречу, когда он открыл дверь. Все это серебро весило тяжело.

На ступенях перед входом лежала лисица.

Она уставилась на него дикими глазами, и на мгновение Орфей решил, что эта грязная тварь сейчас набросится на него. Но вместо этого она поднялась и затрусила прочь, как будто только того и ждала, что он выйдет наружу.

Половина Грюнико собралась к этому времени вокруг кукольников и девушки. В чем секрет ее фокуса с цветами? Забудь их, Орфей. Но смех толпы преследовал его, когда он быстрым шагом повернул туда, где находилось кладбище. Сову, которая следовала за ним, бесшумно взмахивая крыльями, он не заметил. Он слишком спешил к тому надгробию, которое вызывало Джованну. Обычно ей требовалось часа два, чтобы добраться до серебряной ольхи. Но сейчас было не то время, чтобы удовольствоваться ученицей. На сей раз он потребует, чтобы она отвела его к своей учительнице-мастеру.

– Его легко было найти, – только и сказала Вольпе, когда показала им вход в запасной туннель. – Почему ты хотел заплатить за это убийце?

Где сейчас скрывается Ринальди, она не сказала, а Ниям и не спросил. Могли ли они доверять лисе? Ниям в который раз спрашивал себя об этом, когда они с Йеханом шли по узкому проходу, но и на сей раз он успокоил себя тем, что ей доверяла Лилия.

Впереди стал виден мерцающий свет факела. Обозначилась на полу тень решетки. Йехан остановился, и они вместе вслушались в темноту. Нияма так и подмывало позвать Нардо по имени, лишь бы только нарушить тишину. А что ему делать, если Орфей убил Нардо? Одна эта мысль наполнила его сердце и разум безумной ненавистью. Он не питал иллюзий, будто сможет с ней справиться. В отличие от Орфея, месть его не интересовала. Ниям уже много раз видел, как тень мести преследует человека. Но поскольку Орфей отнял у него друга, который был второй половинкой его души, то на сей раз он забудет свою веру в милость и прощение.

Перестань, Ниям. Ты еще не знаешь, мертв ли он.

Йехану потребовалось время, чтобы открыть решетку. Ржавчина заклинила ее прочнее любого замка. Несколько раз он замирал, когда шум инструмента слишком явно нарушал тишину, но никто не пришел, и дверца в конце концов раскрылась.

Своды подвала, в котором они очутились, были обширны, и их взглядам предстало множество дверей. Но лишь из-под одной в щель проникал отблеск огня.

Огненная куница оскалилась, как это делал и Гвин. Она свернулась калачиком подле Сажерука и, казалось, хотела своим теплом защитить друга от терзавшей его заразы. Ниям взял Нардо за руку, которая мало походила на его настоящую. Приложил ухо к его груди. Сердце еще билось, но так слабо, как мерцает угасающая свеча.

– Нардо, – шепнул он спящему. Куница потерлась о его ноги, словно признав в нем своего.

Сажерук открыл глаза.

Ниям облегченно выдохнул, когда увидел, что друг его узнал.

– Что с тобой, Нардо? – Он сжал холодную ладонь Сажерука. Если бы тут очутился Орфей, Ниям бы убил его без колебаний.

Сажерук попытался улыбнуться.

– Я думаю, Орфей планировал что-то другое, – прошептал он. – Стеклянный человечек пытался нарисовать меня в книге на чистой странице, но, как видишь, я все еще здесь. Видимо, благодаря отсутствию таланта.

Он силился поднять руку, куница прильнула к его ищущим пальцам.

Йехан стоял в дверях и настороженно вслушивался в темноту. Он избегал смотреть на отчима.

– Принц, нам надо уходить!

Под сводами послышались шаги: кто-то спускался по лестнице. Йехан вытянул меч, прежде чем Ниям смог его остановить. Может, из-за стычки с дорожными разбойниками у него пробудился вкус к битвам. Или мальчишка не хотел, чтобы его отчим заметил, что он все еще сердит на него. Нечего было даже пытаться усмирить гнев Йехана. Он смог бы простить Сажерука, только если бы его мать и сестра вернулись.

Ниям подсунул руку под плечи друга:

– Ты сможешь встать?

– Я попытаюсь.

С помощью Нияма он поднялся на ноги, но держался вертикально с трудом. Куница выскочила за дверь быстрее всех.

Снаружи на лестнице стоял рослый юноша. Он смерил Йехана ошеломленным взглядом:

– Ты смотри-ка, я не ошибся. Волшебный кузнец. Я так и знал, что тебе нельзя доверять.

В его лице было что-то такое, что Ниям встречал уже не раз. Кто-то отучил парня думать о боли, хоть о своей, хоть о чужой. А если учесть, что он был еще достаточно юн, чтобы считать себя бессмертным, смесь получилась опасная.

Очень опасная.

Йехан отбил его первый удар мечом, но второй едва не угодил ему по плечу. Он уклонился в последний момент.

– Помоги ему, Ниям! – выкрикнул Сажерук.

Он был прав. Ниям неохотно оставил его одного. Сажерук был так слаб, что удержался на ногах, лишь привалившись спиной к стене. Но Йехан не мог обороняться от стражника Орфея. Он споткнулся и упал на колени. Ниям вытянул меч и встал, прикрыв его собой.

Стражник Орфея был ошеломлен, увидев перед собой нового противника. И ему совсем не понравилось, с какой легкостью Черный Принц отразил его удар.

Он был так юн. Совсем еще мальчишка!

– Беги отсюда. Пока можешь. – Ниям услышал ярость в собственном голосе, ярость за серые кисти Сажерука и за эту сырую нору, за серые лица в маленькой книге, за Мортимера, Мегги, Дориа, Фарида… Он хотел нести смерть людям, которые, подобно Орфею, сеяли боль и страх. Но юноша пока не был одним из них. Просто у него было холодное, разбитое сердце. Ниям глубоко вздохнул, чтобы укротить ярость, пока она не ожесточила его настолько, чтобы сделать равнодушным к необходимости убивать.

– Ну, давай уже. – Он опустил меч. – Уходи отсюда, вверх по лестнице, а мне надо помочь другу. Никто никогда не узнает, что здесь произошло. Ты служишь не тому человеку, а умирать тебе еще рано.

– Меня зовут Граппа. – Тот стиснул губы и крепче сжал рукоять меча. – Чтобы ты знал, кто тебя убьет. А пленник останется здесь.

Его следующий удар был неплох, но на счету у Нияма было куда больше выигранных поединков, чем у стражника Орфея. Такой молодой. Ниям еще по себе помнил, каким смелым делает человека юность.

Йехан снова был на ногах.

– Отведи Сажерука через запасной выход, – велел ему Ниям, не сводя глаз с Граппы. – Я вас догоню.

Йехан помедлил, но в конце концов послушался. Что-то в нем знало, что он родился кузнецом, а не воином. И Ниям был рад, увидев это понимание. А что сделало воином его самого? Ярость той ночи, когда умерла сестра? Нет, он, пожалуй, всегда стремился защищать тех, кого любил. Смерть Ханьи просто научила его тому, что это не всегда удается.

Он снова отбил меч Граппы.

Йехан уже добрался с Сажеруком до запасного тоннеля.

– Книгу, Ниям! Ты должен ее найти!

Что он себе думает? Что только он один не забывает про остальных? Если все идет по плану, то Лилия ждет его и Йехана у выхода из запасного тоннеля. Граппа видел, как оба исчезли. Он так разозлился из-за бегства Сажерука, что атаки стали неотразимее и опаснее. Ниям хотел было загнать его в камеру и запереть там, но Граппа разгадал этот план и снова отступил к лестнице.

– На помощь! Он уходит! – крикнул наверх стражник. – Через запасной выход!

Неужто он надеялся, что ему на помощь прибежит Орфей? Неужто он не знал, что его господин трус?

Книгу, Ниям. Ты должен ее найти! Он бросил быстрый взгляд на лестницу, чем предоставил Граппе возможность атаковать. Его натиск был такой стремительный, что Ниям мог спастись лишь одним способом. Меч Йехана пронзил Граппу глубоко между ребер. Кровь хлынула у него изо рта, когда он упал.

– Мне очень жаль, – прошептал Ниям, но Граппа этого уже, наверное, не услышал. Он смотрел ошеломленно. Бессмертный…

Ниям опустил меч и склонился к убитому. Каждый из них давался ему с тяжелым сердцем. Каждого было жаль. Затем он осмотрел собственные раны – ни одна не была опасной. Он вытер кровь Граппы со своего клинка и посмотрел в сторону запасного тоннеля. Йехан и Сажерук ушли.

Ниям привалился к стене. Он все еще хотел убить Орфея, но это желание боролось с желанием последовать за Нардо. И все же он направился к крутой лестнице. Ему нужна была книга, не только ради Йехана и Сажерука. Он хотел стоять с Мортимером в его мастерской и слушать про приключения Мегги в ее путешествии с Дориа. Он хотел видеть, как Элинор вдохновенно аплодирует искусству канатоходцев, а Дариус целует одну из акробаток. Он хотел чувствовать на коже тепло огня Фарида и слышать его задорный смех, наблюдать, как замирают дети, слушая истории Фенолио, как Йехан обнимает свою сестру, а Сажерук зарывается лицом в волосы Роксаны. Этого было достаточно. Слишком долго Орфей держал в заложниках своей мести дорогих ему людей.

Нияму казалось, что все они следовали за ним, когда он поднимался по лестнице из подвала. Внутренний двор стоял пустой и покинутый. За перилами лестниц не чувствовалось никакого движения.

– Черный Принц! – Маленький тщедушный человечек высунул голову из-за балюстрады на втором этаже.

Ниям настороженно обернулся. Разумеется, слуга. Разве он посмеет сражаться? Этот совсем не походил на бойца. Его взгляд был прикован к мечу в руке Нияма.

– Значит, вы действительно существуете? Защитник бедных? Страх и ужас могущественных… – Он таращился на Нияма сверху, не веря своим глазам, будто Черный Принц вышел из сказки, которую кто-то рассказывал ему в детстве. Но потом его лицо стало враждебным, и он обратился сам к себе:

– Ах, оставь, Рудольф. Ты только посмотри на него! Он пришел сюда за золотом. Бедные сочиняют песни о благородном, самоотверженном герое, ради которого забываешь про голод. Мой старший тоже поет эти песни, но они же сплошь вранье. Как те кукольные представления на площади.

Ниям не стал возражать Рудольфу. Он никогда не ощущал себя героем, хотя песни о нем действительно пели, и он уж точно не чувствовал себя ни благородным, ни самоотверженным после того, как убил Граппу. Перепел бы его понял, но ведь Мортимер был сейчас лишь картинкой в книжке. И тут к нему снова вернулся гнев.

– Где твой господин, Рудольф? Тебе ничего не будет, но я не уйду отсюда без Орфея. Без него и без книги. Такая маленькая серая книжка.

Рудольф издал безрадостный смешок:

– Это вы опоздали. Орфей сбежал и книжку прихватил с собой. Я рад, что этой книжки здесь больше нет. Я каждый день жил в страхе, что колдовство, которое в ней заключено, я унесу как заразу к себе домой и мои дети слягут так же, как пленник Орфея.

Как пленник Орфея… Кисть Сажерука была такая холодная, а его лицо такое серое. И он не мог вызвать огонь, чтобы сразиться с Граппой. Нет, надо найти Орфея во что бы то ни стало.

Ниям указал на портал, обитый серебром:

– Твой господин сбежал сюда?

Рудольф кивнул.

– Он наверняка побежал к Читающей Тени! – крикнул он, когда Ниям уже открывал портал. – Чтобы купить у нее защиту от вас. От вас и от всех, кто вам помогает. Он не откажется от своей мести. Орфей не думает ни о чем другом, кроме мести, сколько я ему служу.

В его голосе слышался страх. Страх перед кем? Перед Орфеем или перед Черным Принцем, который ворвался в дом его господина и умертвил стражника? Ниям знал многих людей, которым нравилось, что их боятся. Ему же становилось дурно от осознания, что кому-то он сам внушает ужас.

Он выглянул через открытый портал наружу.

Там не было ни лисы, ни Орфея. Ниям предупреждал Вольпе, что хочет получить Орфея живым. Место охраны было покинуто. Баптиста и Лилия тоже ушли, а с ними и все их зрители. Находятся ли сейчас Йехан и Сажерук в безопасном месте?

Разумеется. Все идет по плану, Ниям. Нет, это было слишком легко. На протяжении всего пути по ночным улочкам назад к дому, который знал сказки его матери, Ниям так и не смог избавиться от этой мысли. Слишком легко.

Она не могла опять его потерять. Как? Когда? Но туман был повсюду. Он поглотил все: дом, лес, их поля. И Нардо.

Роксана громко звала его по имени. Еще звала Йехана и Брианну. Но серое забивало ей рот и глаза. Даже сердце было переполнено серым.

От него все поблекло, как будто то был лишь сон. Вся ее жизнь и все, что она любила, было не чем иным, как сном.

Роксана закрыла глаза, пытаясь отыскать лица родных в воспоминаниях. Но и оттуда ушли все краски, лишив ее возможности уловить даже образы. Кажется, растения, которые она любила, были зелеными? Но Роксана больше не помнила, что это значит.

Только песни были еще здесь. Она слышала их звучание внутри себя и начала петь, хотя серое окрасило ее губы, а голос в тумане, который ее окружал, звучал потерянно.

Да, Сажерук был свободен. Когда Ниям вернулся, тот уже лежал на ложе, которое Баптиста соорудил ему у камина, пытаясь согреть друга пламенем. Йехан порубил на дрова скамью, что стояла во дворе – хорошо, теперь им есть чем топить. Куница продолжала лежать на груди Сажерука, красно-золотым подтверждением того, что пламя не бросило в беде Огненного Танцора.

Ниям присел перед Сажеруком на корточки и укрыл его одеялом, которым привык оберегать собственное тело под открытым небом. Серое застилало глаза его друга как дым.

Орфей.

Ниям вопросительно посмотрел на Баптисту, хотя, как ему казалось, уже и сам знал ответ.

Баптиста помотал головой:

– Нет никаких следов ни Вольпе, ни совы. И ни следа Орфея. – Маска Перепела все еще скрывала его лицо, но голос Баптисты выдавал, какой гнев в нем вызывал вид Сажерука. – Она тоже не знает, где они.

Он указал в окно. Лилия стояла во дворе. Вид у нее был потерянный.

– Может, лиса растворила Орфея в воздухе, – в шутку сказал Баптиста.

Ниям не знал, что на это ответить.

– Но книгу вы раздобыть сумели? – Куница спрыгнула с груди Сажерука, когда он с трудом сел на постели.

– Нет. Орфей ее унес. – Ответ дался Нияму с трудом. Разве не должны были они его опередить? Разве не следовало первым делом броситься на розыски Орфея? Как они дали ему уйти? Орфей не был бойцом, и Вольпе с Циветтой легко могли его задержать. Но не сделали этого!

Йехан принес в дом дрова. Он с облегчением увидел, что Ниям выдержал поединок с Граппой почти без ущерба для себя. Но потом Йехан выглянул в окно, и лицо его омрачилось.

Снаружи во дворе стояла лиса.

Вольпе оборотилась, когда ей навстречу шагнула Лилия. Ниям видел, как она взяла лису за локоть, но та резко повернулась к ней спиной.

Когда они вошли в комнату, Лилия без слов прошла мимо Вольпе. А лиса осталась стоять между колонн, как будто ожидая нападения.

Она указала на Сажерука:

– Значит, его вы освободили. Хорошо.

– Да, но моя мать и моя сестра все еще заточены в книге. Итак, где она? – Йехан опередил этим вопросом всех остальных. – Где Орфей?

– Ну, давай же, скажи им! – крикнула Лилия, обращаясь к Вольпе.

Ниям еще никогда не видел ее такой разгневанной. Яростной. Ужасной. Пристыженной. Виноватой?

Вольпе напрягла плечи.

– Мы отпустили Орфея.

Они все на нее закричали: Баптиста, Йехан, даже Лилия. Ужас в ее лице сделал терпимее горечь, которая поднялась в Нияме. Она явно ничего не знала о намерениях остальных.

Сажерук медленно встал на ноги.

– Я, наверное, что-то пропустил, – сказал он. – Кто она? Помощница Орфея?

Куница прыгнула к Вольпе и оскалила зубы.

– Орфея? Он мне безразличен, – презрительно сказала Вольпе. – Но ведь вы бы ускакали домой, как только получили бы книгу, в дурацкой надежде, что найдете там кого-то или что-то, что изгонит серое из лиц ваших друзей. Орфей! Он всего лишь злой мальчишка, который получил в руки опасную игрушку. Но есть и те, кто ее изготовил, кто придал злу форму, а потом послал его в мир. Книга, перо, отравленное платье, башмаки, танцы в которых смертельны… Та, что стоит за ними, – источник, из которого отчаяние и боль сочатся в мир. Вы лишь слегка пригубили ее яда, от которого многие умерли, и никто не накажет ее за все, что она творит уже десятки лет. Этому надо положить конец! Мир достаточно мрачен и без нее…

– Мать и сестра Йехана в той книге, Вольпе! – перебила ее разъяренная Лилия. – Они и для меня мать и сестра. И ты решила, что можешь просто пожертвовать ими? Я всегда ощущала ярость в твоем колдовстве, но я доверяла вам с Циветтой!

– Моя дочь Мия была ненамного старше тебя, когда ушла к Раббии! – прикрикнула на нее Вольпе. Ее голос стал хриплым от отчаяния. – Да, так она себя называет: Раббия. Гнев. Мия всегда испытывала страх перед миром, а мое колдовство было для нее слишком слабым. Она была убеждена, что только Читающие Тени понимают эту темноту и могут от нее спастись. Последнее, что я слышала о дочери: она нашла Раббию и стала ее ученицей. Это было три года назад, и я не знала, где ее искать, пока Лилия не рассказала нам про серые картинки и предполагаемый источник колдовства в Грюнико.

Лилия разглядывала Вольпе так, будто впервые видела ее в истинном облике. Не как лису, не как лесную женщину. А как чужую.

– Тогда почему ты еще здесь, если ищешь свою дочь? Почему просто не проследила за Орфеем до конца? Он бы точно привел тебя к Читающей Тени. – Голос Лилии звучал все еще враждебно, но Ниям видел, что она питает сострадание к Вольпе. Как и он сам.

– Я не могу пойти к ней просто так. Раббия не так глупа, чтобы подпускать к себе близко одну из нас. Разве что я принесу ей то, чего она хочет настолько, что готова забыть про осторожность. – Вольпе поискала взглядом Нияма. – Мия никогда не хотела мне верить: Читающие Тени боятся темноты, по которой странствуют. Они знают, что однажды она их поглотит. Поэтому они похищают свет у других, у тех девушек, которых Раббия требует себе в качестве платы. На пару недель ей хватает чужого света, а потом…

– Ни слова больше! – Йехан загородил собой Лилию. – Ты хочешь, чтобы она пошла с тобой к Читающей Тени в качестве приманки? Ты совсем потеряла рассудок!

Вольпе ошеломленно посмотрела на него:

– Да не она, дурень! – И указала на Нияма: – Он, конечно.

Сажерук и Баптиста очутились рядом с ним еще до того, как Ниям действительно понял, что сказала Вольпе.

– Черный Принц. – Вольпе прошептала его имя как заклинание. – Защитник всех немощных и голодных. Признаться, я считала все это лишь фасадом, но он действительно оказался таким, каким его описывает молва. Бескорыстный. Сострадающий. Лишенный страсти к убийству, которая охватывает многих героев, или жажды власти. Свет тысяч в одном человеке. Потому за ним идут, потому за него умирают. Раббия это увидит, как только он переступит ее порог. Его свет ослепит Читающую Тени, и я смогу ее убить, чтобы забрать с собой мою дочь.

– Давай-ка уходи отсюда, лиса! – Баптиста шагнул к ней и грубо схватил за локоть. – Пока я не забыл, что питаю отвращение к убийству. А ты и сова – лучше принесите нам книгу. И приведите Орфея!

Но Вольпе была сильна. Она вырвалась. Помоги мне, – молили Нияма ее глаза. – Вы бы ускакали домой, как только получили бы книгу. Да, так он и намеревался поступить. Предостережение, которое Лилия принесла из леса, было четким. Но разве он, если быть честным, не предполагал, что в Грюнико надо будет одолеть не только Орфея? С тех пор как Йехан и Лилия рассказали ему о Читающей Тени?

Сажерук наблюдал за ним. Он знал, что творится в его голове. Огненный Танцор уже не раз предостерегал его от многих глупостей. Это было чудо, что Черный Принц все эти годы выживал без него. Нет! – предостерегали глаза Сажерука. – Не в этот раз, Ниям.

Баптиста все еще стоял рядом с Вольпе, готовый вышвырнуть ее из дома.

– Отпусти ее, Баптиста, – сказал Ниям. – Она права. Я пойду с ней.

Баптиста взглянул на него так же растерянно, как и Йехан и Лилия. Только Сажерук не был удивлен. Свет тысяч. О да, – говорил его взгляд. – Но ты знаешь все о Тенях и никогда не перестанешь бороться с ними.

Он пошатнулся, и Ниям подхватил его и довел до лежака у камина. Он пойдет с Вольпе – ради Сажерука, Мортимера и остальных. Но не только ради них. Источник, из которого в мир сочится отчаяние и боль. Он пойдет и ради тех девушек, которыми Орфей расплачивался с Читающей Тени, и ради дочери Вольпе. Может быть, сказки его матери слишком часто рассказывали о героях, которые боролись за свет против тьмы. И ничего, что к тому времени он уже знал, как редко эти герои становились победителями.

Баптиста стянул маску с лица. Маску Перепела. Еще одного благородного разбойника, который подвергал себя опасности ради других. Ниям задумался, взял бы он с собой Мортимера к Читающей Тени.

– Не верь ей!

– Баптиста прав. – Йехан смотрел на лису так же враждебно, как и Баптиста.

Только Лилия ничего не сказала. Нияма растрогало то, как хорошо она успела его понять. Лилия знала, что он решился.

– Ты останешься с Йеханом при Сажеруке, – сказал он Баптисте. – На тот случай, если Орфей вернется от Читающей Тени раньше нас. Кто знает, какую защиту она ему предложит, а Сажерук еще слишком слаб, чтобы постоять за себя.

То, что Сажерук почти не возражал против такого решения, доказывало, насколько плохо он себя чувствовал. Баптисте и Йехану решение Нияма не пришлось по нраву, но они приняли его. Правильно ли он поступает? Ниям не был в этом уверен. Но он не знал другого пути.

– Я тоже пойду, – сказала Лилия в полной тишине.

На сей раз громче других протестовал Йехан, пока огненная куница не прыгнула Лилии на плечо, будто желая выразить свое одобрение.

Лилия улыбнулась Нияму.

Вольпе вела их почти час по лесистым горам, окружающим Грюнико, пока они не пришли на поляну, посреди которой стояла старая ольха. Земля вокруг нее была усыпана монетами и кольцами, браслетами, шкатулками, чашами и вазочками, в которых потускневшее серебро ловило лучи утреннего света. У бродячих музыкантов были истории про серебряную ольху и про эльфов, которые якобы в ней живут и исполняют темные желания… Ниям молча окинул взглядом серебряные дары. Так много темных желаний. Ему почудилось, что он ощутил их собственной кожей подобно ледяному дождю.

– Не прикасайся к серебру, – шепнула ему Лилия, – и держись подальше от ольхи.

Ниям испытывал немалое искушение подойти к дереву. Голые ветки словно когти впивались в воздух.

Циветта уже поджидала их. Сова сидела на надежном расстоянии от ольхи на ветке тополя, растущего у края поляны. Она даже не взглянула на Нияма и Лилию, а расправила крылья и бесшумно скользнула в чащу. Они последовали за ней в ущелье, зиявшее темнотой между склонами. Высокие хвойные деревья заслоняли небо. Из густого подлеска выглядывали дикие стеклянные человечки, травяные феи и кобольды, такие же, как в лесах вокруг Омбры, но здесь Ниям то и дело замечал мохнатые мордочки, каких прежде никогда не видел. Бесчисленные тропы диких кабанов, волков и медведей пересекали их путь. Казалось, что Читающая Тени не мешает своим присутствием остальным жителям леса. Всего лишь еще один хищник.

Лилия жалась к Нияму, а в сторону Вольпе даже не смотрела. Может быть, впервые в жизни ее обманула та, кому она доверяла. Непривычное чувство. На протяжении всего пути Вольпе оставалась в человеческом облике, как будто это делало ее ближе к дочери. Тоска. Надежда. Страх. Все это отражалось на ее лице. Но даже если ее дочь была еще жива, во что она превратилась к этому времени?

Следовать за совой было нелегко, но Вольпе делала это так естественно, будто по-прежнему была в шкуре лисы. Циветта несколько раз что-то ей прокричала, и Ниям в который раз пожалел, что не понимает язык животных. Последний крик Циветты звучал так пронзительно, что он уже хотел попросить Лилию перевести сказанное, но тут Вольпе остановилась. Кто-то пробивался к ним навстречу сквозь чащу, пыхтя так неосторожно, как могли делать только люди.

Ниям был уверен, что узнал Орфея в силуэте, возникшем между деревьями на некотором отдалении, и уже хотел броситься к нему, но тут увидел выражение лица Вольпе. Вот показалась еще одна фигура, и глаза лисы, куда более зоркие, чем человеческие глаза Нияма, расширились от ужаса.

Сова скользнула дальше, и Ниям не успел спросить, что такого она увидела. Вольпе последовала за ней, тогда как те две фигуры скрылись за деревьями. Лилия догнала лису и что-то ей шепнула. Но Вольпе в ответ лишь помотала головой и последовала за совой такими торопливыми шагами, будто за ней гналось нечто, от чего она не могла уйти.

Ниям все еще хотел повернуть и пуститься вдогонку Орфею и его спутнику, но лес внезапно оборвался, и они очутились на поляне, посреди которой к небу возвышались четыре могучие каменные колонны. Они поддерживали остатки рухнувшего моста. Когда-то этот мост был перекинут через ущелье, к которому и привела их сова. С остатков моста до земли что-то свисало. Это походило на гигантское осиное гнездо, что целиком заполняло все пространство между двумя колоннами. От бледно-серых стенок исходил сладковатый запах, и, несмотря на зимний холод, воздух вибрировал от жужжания насекомых, которые летали вокруг.

Все они как-то иначе представляли себе жилище Читающей Тени. Более человечным, пожалуй. В конце концов, ведь она была, как и Вольпе, Циветта и Лилия, смертной женщиной. Но Раббия уже давно оставила свою человечность позади.

Входом в жилище Читающей Тени служила темная щель, которая зияла у подножия гнезда, и всякая надежда исчезла с лица Вольпе. Отсюда не было возврата, и если ее дочь действительно еще жива, она больше не была ее дочерью. Лиса посмотрела на Нияма. Вольпе и сама понимала, что даже в безнадежном бою отчаяние – не помощник, а потеря надежды делает человека легкомысленным. Но поворачивать назад было поздно, и, перед тем как протянуть руки к Вольпе, Ниям вызвал в памяти лицо Мортимера. Для видимости она связала его цепью, которую Черный Принц мог бы распутать без посторонней помощи. Лилия смотрела на это с видимым отторжением. Она пообещала Нияму держаться подальше и выдавать себя за ученицу Вольпе. Об ученице Раббии Граппа кое-что рассказывал Сажеруку в подвале Орфея, но они не знали, сколь многое она успела перенять у своей учительницы-мастера.

Любые крепостные ворота с сотней стражников выглядели приветливее, чем та щель перед ними. План Вольпе не нравился Нияму совершенно, но другого у них не было.

– Ответь, прежде чем мы войдем, – шепнул он ей. – Кто был тот человек рядом с Орфеем?

– Потом! – ответила она, но Лилия схватила ее за локоть:

– Скажи ему! Раббия сделала Орфею двойника, я права?

Вольпе высвободила свою руку:

– Может быть.

– Его зеркальное отражение, невредимое, лишенное страха и совести, сильное, как дюжина мужчин. Все, что было злого в Орфее, стократно усилено в этом двойнике. – Лицо Лилии закаменело в гневе. – Я никогда тебе этого не прощу, Вольпе. Ты когда-нибудь видела Роксану? Она была куда лучше, чем ты, гораздо лучше.

– И если нам удастся убить Раббию, ты, может быть, снова ее увидишь, – прошипела в ответ Вольпе.

Обе смерили друг друга враждебными взглядами, и Ниям спросил себя, не напоминает ли гнев Лилии лисе ее собственную дочь. Он окинул осиное гнездо взглядом. Что, если они не вернутся оттуда? Что, если Орфей и его двойник заберут Сажерука себе? Не сделал ли он ошибку, отправившись сюда?

Циветта опустилась на ветку у них над головой.

– Она нас предупредит, если Раббия вызовет из леса помощь, – прошептала Вольпе. – Прудовиков, ночные кошмары…

Ниям глянул вверх на сову. Хотелось верить, что к этой сторожевой вахте она отнесется серьезнее, чем к вахте перед дверью Орфея. Легко ли Циветте даются убийства? Почему она выбрала себе такой облик? Лиса в этом явно кое-что понимала, но Ниям поймал себя на том, что предпочел бы пойти в осиное гнездо с совой.

Они отправлялись в логово врага без прикрытия. Блеклые стенки гнезда походили на те, которые лепят обычные осы из пережеванной древесины, однако здешние осы были не желтыми, а серыми, как ладони Сажерука, лицо Мортимера и грязный снег, что отнимает у всего окружающего мира цвет. Даже небо над ними, казалось, праздновало цвет Читающей Тени.

Осы окружили их, но не атаковали. Расчет Вольпе, кажется, оправдывался. Крылатые охранницы почуяли, что непрошеные гости принесли их хозяйке подарок. Оставался лишь вопрос, выпустят ли они их обратно.

Осы не последовали за ними в гнездо. Сладковатый запах внутри был удушающим, точно разложившийся мед. Ниям различил темные соты в стенах. Ничто в этом огромном помещении без окон не напоминало человеческое жилище, и все же он видел, почти не узнаваемые в осиной пряже кресла и столы величественных размеров, несколько колонн, уходящих в темноту, и лестницы, ведущие к верхним сотам: их сложили гармошкой из бумаги. В жилище Читающей Тени пахло безумием – его вкус ощущался во рту. Темнота сочилась из сот, многие из которых не были заполнены и запечатаны, а сверху свисало клочьями сырье, брошенный строительный материал, будто осы забыли, что приказала слепить их хозяйка.

Фигура, которая поднялась с одного из кресел, была такая серая, что на первый взгляд казалось, ее тоже вылепили осы. Все в ней было серым: ее кожа, длинные распущенные волосы, даже вышивка на платье. Раббия не прилагала усилий, чтобы скрыть свой возраст, хотя наверняка могла бы. Только причудливые серебряные украшения у нее на шее и на запястьях придавали образу некое подобие мерцания. Быть может, она хотела защититься им от темноты своей жизни.

Несколько шагов, которые она сделала им навстречу, были одеревенелыми. Каждый шаг причинял ей боль. Каждое движение стоило ей усилий, даже поворот головы и жест, каким она откинула свои длинные волосы назад. Вольпе подавила победную улыбку. Осторожно! – хотел шепнуть ей Ниям. – Может быть, этот враг маскируется не красотой и молодостью, а как раз старостью и распадом. Но он и сам не мог избавиться от впечатления, что Читающая Тени уже пропала в той тьме, в которой искала своей власти.

– Посетители? Сомнительное удовольствие. И вы сегодня у меня не первые. – Голос, слетавший с бесцветных губ, доносился из стен гнезда, а не из этого изношенного тела. Глаза женщины тоже были серые. Они жаждали найти в нем боль, всю ту боль, какая его когда-либо терзала. Ниям непроизвольно встал перед Лилией, заслонив собой от мертвого взора, но Лилия вздернула бровь, напоминая об отведенной ему роли.

Раббия, казалось, больше интересовалась Вольпе, чем девушкой с татуированным лбом. Но лиса просто стояла, озираясь, и в лице ее спорили между собой тоска и ненависть. Сколько раз Вольпе рисовала себе это мгновение?

– Где она? Мия. Моя дочь. – Ее голос звучал прерывисто, ей приходилось подбирать слова. – Ты приняла ее в ученицы несколько лет назад. Я хочу ее увидеть. Что бы ты из нее ни сделала, все равно.

Раббия посмотрела на нее насмешливо, будто уже множество матерей являлись сюда с тем же вопросом.

– Мия? Да, я помню. Но почему ты пришла? Надеешься забрать ее домой? – Она улыбнулась. – Какая хорошая мать. И ты даже принесла мне подарок для обмена.

Она вспорола Нияма взглядом как добытого к ужину зверя. Но на сей раз серые глаза искали не боли, а всей той любви, что перепала Нияму, такой глубокой и подаренной столь многими. Их голоса и лица, их радость и благодарность, их преданность человеку, что давал хлеб голодным детям, возвращал мужество, когда все казалось потерянным, и защищал от всего, что сеяло отчаяние, – от существ наподобие серой женщины, стоящей перед ними сейчас. Ниям чувствовал их внутри себя, как море из любви и света, несмотря на тьму, что его окружала. Раббия провела рукой по волосам, как будто часть этого света уже осела на них.

– За подарок спасибо. Он действительно щедрое подношение, – сказала она Вольпе, продолжая разглядывать Нияма с удовольствием. Ему почудилось, что женщина уже знала все его тайны. – К тому же своевременное. Бывают дни, когда даже я не могу ориентироваться в тени, и все, что я там читаю, повествует только о моем собственном конце. И тут уж требуется немного света, подобного тому, что источает он, чтобы погрузиться еще глубже во тьму, где ворочаются новые тайны, жаждущие быть раскрытыми.

Она подошла к Нияму.

– Тогда остается лишь один вопрос. – Она указала на его связанные руки. – Как удалось этой усталой, лисье-рыжей женщине из леса поймать такого героя, как ты?

Она подалась вперед.

– Она не поймала тебя, ведь нет? – заговорщицки шепнула она Нияму так, чтобы Вольпе тоже могла ее услышать, и жестом руки остановила ее возражение.

– Вот эта девушка, – Раббия указала на Лилию, – насколько я понимаю, она твоя ученица? В кончиках ее пальцев больше знаний, чем во всей твоей груди. Она заслуживает более одаренной учительницы. Это еще не поздно изменить.

Она вызывающе улыбнулась Лилии.

Нет. Сердце Нияма забилось чаще. О такой опасности он не подумал. Что, если Лилия, подобно дочери Вольпе, захочет больше узнать о тени? Он тайком оглянулся на нее. Ты знаешь меня так плохо, Принц? – усмехнулись ее глаза.

– Джованна! – Раббия повернулась. – Где ты прячешься?

Молодая девушка выступила из коридора, каких здесь множество открывалось между сотами.

– Это единственная ученица, какая у меня есть на сегодняшний день, – сказала Раббия, обращаясь к Вольпе. – Джованна избалована и скучает, но она существенно талантливее, чем была твоя дочь. Та была до того жеманна, что мне пришлось убить ее уже через пару недель.

Ненависть и боль окрасили колдовство, которое метнула Вольпе. Раббия стерла его с себя, словно ржавчину с серого платья. Затем она схватила Вольпе и стиснула ей сердце худой рукой.

– Ты правда думала, что способна причинить мне вред? – спросила она. – Ты же никогда не была готова платить за мое искусство. Передай от меня привет своей дочери, такой же глупой.

Она отвела руку, и Вольпе замертво упала на пол. Ученица Раббии равнодушно окинула ее взглядом.

Ниям стряхнул цепь с рук и притянул к себе Лилию. Она все еще смотрела на безжизненное тело Вольпе, когда он повернул кольцо. Металл, выкованный Йеханом, накалился, когда Ниям произнес имя Сажерука. Огонь вспыхнул, как он и предсказывал. Он вырвался из-под пола и образовал вокруг них защитный круг. Нияму почудилось, что он слышит шепот Сажерука в этом пламени, слова дружбы и любви, которые никогда не знали тени. Ниям нисколько не удивился, что огонь принял облик его друга. Сажерук столько раз призывал его к себе на защиту. Но он ощущал рядом и близость Йехана.

Раббия пыталась утаить свой гнев, но Ниям чувствовал, как дрожит от него воздух. Ее ученица попыталась дотянуться до них через огненный круг, но с яростным криком отшатнулась, опалив платье и кожу.

– Что это за огонь? – спросила она свою учительницу. – В нем слышится чей-то голос, и у него вкус золота.

Раббия смотрела на Нияма сквозь завесу пламени.

– Те двое, что подарили ему огонь, не любят друг друга, но чем-то связаны. К сожалению, огонь настолько же понятен, как и золото. Что делать. – Она пожала плечами. – Один из них носит в своем теле мое колдовство. Ему долго не протянуть. Я ведь права, Принц ночи?

Ниям запретил себе верить ей.

– Мне следовало бы помочь Вольпе, – шепнула ему Лилия. – Но я ничего не могла поделать.

Она спрятала лицо у него на плече, а он ее обнял. Как только Ниям допустил, чтобы Лилия пришла сюда? Неужто ему придется увидеть, как и она умирает?

Раббия смотрела на него сквозь пламя, и вот уже появились картинки горящих шатров комедиантов и его сестры, безжизненное личико, покрытое сажей. Ниям в отчаянии вызвал другие воспоминания, в которых Ханья смеялась, слушая истории их матери. Жил-был на свете один принц, который отправился служить добру. Он укутывался в ее слова, такие родные, так часто слышанные, и писал ими поверх мрачных картинок. О любви, дружбе, надежде, радости.

Осы пришли на помощь своей королеве. Они тысячами влетали сквозь леток, но пламя Сажерука сжигало их. Раббия кричала от ярости, а из сот выползали тени. Они наползали как дым на огненный круг, защищавший Нияма и Лилию, но красное и золотое их не подпускало. Это придало Нияму мужества. И возродило надежду.

– Тот посетитель, который приходил к тебе до нас… – Пламя Сажерука окружало их как согревающий покров, – …Ты помогла ему сделать книгу, в которую были пойманы все наши друзья. Скажи, как их освободить, и я останусь при тебе.

Лилия с ужасом посмотрела на него.

– Нет! – шепнула она. – Ни за что! Прошу тебя.

Но Раббия засмеялась.

– О, ты останешься при мне, Принц света, – проворковала она, – хочешь ты того или нет, а что касается картинок… Орфей тоже спрашивал у меня об этом. Никто не может освободить тех, кто показан на этих картинках. Мое серое всех их задушило, в первую очередь их воспоминания, а в заключение все, чем они были. Даже сами картинки поблекнут, и скоро уже нельзя будет различить, кто там изображен. Орфей был весьма доволен моим ответом. Но с тобой все по-другому.

Мортимер, Мегги, Реза с Данте на руках… Пламя начало мерцать. С каждым лицом, которое припоминал Ниям, защитный круг горел все слабее, но его сердце продолжало нашептывать их имена: Роксана, Брианна, Элинор, Фарид, Дариус, Фенолио.

– Смотри на меня! – Лилия охватила его лицо ладонями. – Забудь, что она заставляет тебя видеть!

Но тут перед ним возникло лицо Сажерука, и оно снова было серым, как в подземелье Орфея. Раббия подступила к пламени так близко, что оно окрасило ее волосы в рыжий цвет.

– Нет ничего сильнее моего серого, Принц света. – Ее улыбка была из острого стекла. – Тебе их не спасти, как и твою сестру. Я жажду момента, когда заберу твой свет, а эту девушку сделаю своей ученицей. И ждать осталось недолго. Мое серое скоро умертвит твоего огненного друга, и что тогда защитит вас от меня?

Разумеется, Циветта сразу почувствовала смерть Вольпе.

Осы, которых не спалил огонь, напали на нее с разъяренным гудением, когда сова проскользнула во входную щель. Они обволакивали ее как облако дыма, пока она кружила над безжизненным телом Вольпе. Сова кричала жалобно и громко, словно надеясь своим голосом разбудить лисицу.

Раббия растерянно взглянула вверх, на Циветту. Еще одна посетительница. Что это за день такой? Она лишь на мгновение отвлеклась, но Лилия увидела свой шанс.

Пламя не тронуло ее, когда она прыгнула сквозь огонь. Наоборот, Лилии показалось, что огонь придал ей сил, будто Йехан велел ему поступить так. Принц глянул на девушку с ужасом. Лилия испугалась, как бы он за ней не последовал. Но огонь снова помог. Он вспыхнул ярче и поднялся выше, попытка Нияма его перепрыгнуть оказалась тщетной, и ему осталось лишь беспомощно замереть внутри защитного кольца.

Осы окружили Лилию роем. Она призвала аромат цветов и листьев в свои пальцы и силу корней в свои ступни. Зеленое колдовство. Как бы презрительно Вольпе это ни называла. Это было единственное колдовство, которое росло, пускало корни и имело вкус солнечного света. Осы зашатались на лету, оглушенные ароматом, и Раббия в тревоге зажала себе рот и нос, как и ее ученица.

Циветта воспользовалась слабостью Раббии и напала на нее сверху, но все ее совиное колдовство отскакивало от Читающей Тени, не причиняя ей никакого вреда.

Раббия сделала шаг к Лилии, и тут даже огонь больше не мог удержать Принца. Лилия видела, как он прыгнул, хотя его обожгло и подпалило одежду. Он выхватил нож, который прятал в ножнах под рубашкой. Вольпе и Лилия уверяли его, что против Раббии это ему не поможет. Она убьет его. Лилия чувствовала, как от отчаяния ей отказывает рассудок. Это все ее вина. Она доверяла Вольпе. Бедная Вольпе. Лилия взглянула на безжизненное тело, но времени на горе у нее не было, иначе им отсюда не выбраться.

Где же они?.. Такие колючие, такие полные жизни… Лилия сунула руку в карман своего платья в поиске семян. Но вдруг ощутила стальную хватку на своей шее.

– Ей не нужна никакая другая ученица! Она не найдет никого лучше меня.

Лилия хватала ртом воздух. Джованна сжимала пальцы крепче, и Лилия чувствовала, что это доставляет ей удовольствие. Но чему бы ни научила Раббия свою ученицу, она, к счастью, ничего не знала о тайнах, которые Лилия подслушала у тех, что умели расти и пускать корни. Лилия посеяла между пальцев Джованны крапиву и приманила ежевику, которые словно птичку поймали ученицу Раббии своими колючими побегами. Джованне не помогли ни крики, ни проклятия.

Циветта была так плотно окружена осами, что ругалась на чем свет стоит. Ниям один стоял перед Раббией, с бесполезным ножом в руке. Да где же они? Лилия снова полезла дрожащими пальцами в карман и на какой-то ужасный момент подумала, что в борьбе с Джованной потеряла последнее, чем, может быть, еще могла бы себя спасти.

Ниям со стоном упал на колени, когда Раббия напустила на него ту боль, которую носила в своем сердце.

Быстрее, Лилия! Вот. Ее пальцы наконец нащупали семена. Такие царапающие и ершистые. Ей чуть не стало дурно от облегчения. И от жути.

Поглощенная алчностью к свету Нияма, Раббия забыла про все. Она опрометчиво повернулась к ней спиной. Лилия делала каждый шаг в страхе, что та обернется. Ниям пытался выпрямиться, но боль заставляла его корчиться, словно марионетка Баптисты, которую слишком рьяно дергают за ниточки.

Остался последний шаг, и вот Лилия уже стояла за спиной Читающей Тени.

Семена чертополоха впились в серые волосы Читающей Тени, она лихорадочно пыталась выдрать их, но те уже пустили голодные ростки. Семена пожирали ее силу и выпустили синие цветы, на которые тут же накинулись осы. Чертополох продолжал расти, пока не выпил ее досуха, оставив лишь заросли, которые принялись разрастаться по всему серому дому.

Ниям тяжело вздохнул, когда Лилия опустилась перед ним на корточки. Его глаза ничего не видели от боли. Нияму пришлось опереться на Лилию, чтобы подняться.

– Ученица, – голос у него был хриплый, – она превратилась в птицу и ускользнула из твоей клетки. А Циветта за ней.

Его темная кожа была испятнана колдовством Раббии, но когда он увидел заросли цветущего чертополоха, обнял Лилию за плечи и улыбнулся.

– Ты ее победила! В одиночку.

Лилия ответила на его улыбку, такую светлую в этом мрачном логове.

– Я была не одна. У меня был ты, Циветта и чертополох. Если не считать еще Йехана и Сажерука.

От огненного круга остался лишь тлеющий уголь, он добавлял к зелени и синеве чертополоха красное и желтое. Все цвета мира. Лилия хотела собрать этот жар руками и втереть в серые щеки Брианны и Роксаны. Мое серое всех их задушило. Что, если Йехан узнает об этих словах? И Сажерук? Они навсегда потеряют надежду.

В сером мире Читающей Тени чертополох буйствовал синим цветом, и Лилии хотелось сорвать цветок и взять его с собой, но она не сделала этого из опасения, что растение впитало в себя слишком много колдовства Раббии. Вон отсюда. Ей хотелось скорее выбраться из этого осиного гнезда. Вдруг она подняла голову и прислушалась. Ниям тоже услышал.

Тихий поющий голос.

Они пошли на пение, пробираясь между сотами, пока осы гудели над цветами чертополоха, словно ища среди цветов свою хозяйку. Темнота, которая сочилась из сот, была ужасной, и юная женщина, которую они в конце концов нашли в одной из сот, едва могла держаться на ногах. Ниям был еще слишком слаб, чтобы нести ее в одиночку, но сообща им удалось помочь ей выбраться наружу.

Там все еще стоял светлый день. Или наступил уже новый? Сколько времени они пробыли в осином гнезде? Ответить на этот вопрос было невозможно. Отойдя подальше, они сделали привал. Никто из них не мог вымолвить ни слова. Они просто сидели в густой траве и смотрели в небо, такое светлое после темноты, от которой удалось ускользнуть.

Циветта не последовала за ними.

Йехан набрал больше дров. Камин оказался испещренным щелями и слишком большим. Нелегко было поддерживать в нем огонь, но пламя, казалось, все-таки медленно, но верно изгоняет из Сажерука серое. Огонь ласкал ему пальцы, не причиняя вреда, хотя он держал их прямо над ним. Нашептывал ему что-то, понятное только им двоим.

Разумеется. Огонь его спасет. Сажерук уйдет от мести Орфея. Йехан должен был себе признаться, что эта мысль наполняла его не только облегчением, но и горечью. Для его матери и сестры такого спасения не было. Даже Сажерук не решился бы попросить огонь поласкать пергамент.

– Я читаю тебя как открытую книгу, золотой мой мальчик! – шепнул ему как-то Баптиста. – Перестань корить его. Орфей, он один виноват, что твои мать и сестра исчезли.

Конечно, он был прав. Но горечь из сердца не так легко прогнать. А Лилия и Ниям все еще не вернулись… Скоро и у Баптисты кончатся шуточки, за которыми он скрывал свою тревогу за друзей.

Что, если Вольпе их опять предала? Что, если Читающая Тени всех умертвила? Этот заброшенный дом, который давал им временное пристанище, вдруг заговорил лишь об ушедших, и в какой-то момент Йехану потребовалось выйти на свежий воздух и увидеть открытое небо над головой.

– Я попытаюсь узнать, вернулся ли Орфей, – сказал он Баптисте. – И если да, то с какой защитой. Ведь нам это важно знать, не так ли?

Баптисте эта мысль не очень понравилась.

– Нет, лучше дождись Принца! – сказал он.

Но Сажерук пришел на помощь Йехану.

– Пусть идет, Баптиста, – сказал он. – Я бы и сам пошел, если бы мог, а Йехан всегда знает, что делает. Я думаю, он это уже доказал, разве нет?

Да, Йехан был рад, что он поправляется. Ощущать на лице холодный воздух было лучше, чем просто сидеть и ждать. Брианна и его мать, а теперь еще и Лилия… Он чувствовал себя отвратительно одиноким, и было так жаль, что беспокоиться приходится как раз за самых любимых.

Дверь дома Орфея не выдавала присутствия хозяина. И за окнами не было никаких признаков жизни. В Грюнико стоял нормальный рабочий день, и никто не обратил внимания на Йехана, когда он привалился к каким-то воротам и стал наблюдать за домом. В какой-то момент в дом постучались несколько ремесленников, но им никто не открыл. Нет, Орфей не вернулся. Как и его друзья. И почему он не отговорил Лилию пойти вместе с ними?

Прошло никак не меньше часа, прежде чем он заметил, что за домом Орфея наблюдает еще один человек. Девушка, которая когда-то спрашивала у него о своей сестре, стояла у входа в лавку сукна. Как и в первую их встречу, она была одета в форму работников лечебницы для безнадежных больных. Наверное, как раз возвращалась с ночного дежурства. Она испуганно вздрогнула, когда Йехан подошел к ней. Но стоило девушке его узнать, как ее лицо расслабилось. Йехан представил себе, как создает ее портрет из золота: эти высокие скулы, тонкий нос… Рот ее выглядел так, будто она любила улыбаться, но, кажется, ей уже давно не приходилось этого делать. Под глазами лежали глубокие тени. У нее были очень красивые глаза. Йехан! Ты забыл, для чего ты здесь?

– Что ты здесь делаешь? – Она взглянула на юношу настороженно, но Йехану показалось, что девушка рада его видеть.

– Он похитил и мою сестру тоже. – Кузнец кивнул на дом Орфея. – Меня зовут Йехан.

Она неуверенно пожала его протянутую руку.

– А меня Хивин, – и она снова повернулась к дому Орфея.

– Там что-то случилось, – шепотом сказала она. – Сын забойщика скота, служивший там стражником, убит. Его мать выплакала все глаза, а отца хватил удар. – Она потерла руки, как будто ее морозило. – Что же за человек этот Орфей? Насчет Читающей Тени, должно быть, врут. Не может быть человек таким злым, как о нем говорят.

– Еще как может! – тихо ответил Йехан. – А сына забойщика убили потому, что ему были безразличны дела господина и то, что происходит с пленниками. Поверь мне, мы не хотели его убивать, но… – Йехан сообразил, что сболтнул лишнего, только после того, как Хивин испуганно отшатнулась от него.

– Что это значит? Вы были в его доме? – Она оглянулась, будто боясь, что ее примут за соучастницу убийства. Но желание узнать хоть что-то оказалось сильнее. – Значит, кто-то был освобожден оттуда. Кто-то, кто умеет разговаривать с огнем. – Теперь страх в ее глазах сменился надеждой. – Может, он видел там мою сестру?

Что ему было на это ответить? Йехану очень хотелось стереть скорбь с ее лица, но правда вряд ли могла это сделать.

– Вот! – Хивин схватила его за локоть и быстро утянула его за опору ворот. – Это ведь он, нет?

Двое мужчин пересекали площадь. Она была права. Один из них был Орфей. Он вышагивал так гордо и помпезно, будто за ночь вырос на метр, а еще тревожнее было то, что все испуганно шарахались от него и от его спутника. Они уже почти дошли до дома, когда спутник обернулся и посмотрел в сторону Йехана.

У него замерло сердце. У спутника тоже было лицо Орфея.

– Двое заодно. Один раздвоенный, – Хивин прошептала эти слова как детскую считалочку.

Двойник последовал за Орфеем через портал, обитый серебром, как воплотившаяся тень хозяина. Они исчезли, словно их и не было.

Что все это могло значить? Откуда взялся второй Орфей?

Хивин схватила Йехана за руку и потянула за собой. Она шла по запутанным улочкам Грюнико с уверенностью человека, который здесь родился и вырос. Хивин. Ее имя казалось языку чужим, но Йехану это нравилось. Мою сестру он заточил в книгу, – хотелось сказать юноше, но это показалось ему странно безобидным.

Дом, перед которым Хивин наконец остановилась, прятался за одной из галерей, окаймляющих многие улочки Грюнико. Фасад был расписан, но краски с годами выцвели, так что картина превратилась в собственную тень. Йехан увидел обе фигуры еще до того, как Хивин указала ему на них. Они стояли между темными елями, окруженные не то дымом, не то роем насекомых. Один был копией другого.

Двое заодно. Один раздвоенный, – повторила Хивин.

Йехан уставился на роспись на стене дома. Как она ни выцвела, а злоба на одинаковых лицах все еще была видна. Хивин выглядела такой потерянной, что Йехан, не раздумывая, предложил ей пойти с ним. Она с облегчением приняла его предложение. На ее лице легко читалось, что девушка предпочла бы больше никогда не возвращаться в дом своего дяди.

Йехан все еще плохо ориентировался в Грюнико, и потребовалось время, чтобы он нашел дорогу назад. Но когда он наконец остановился перед выветренными воротами, Хивин посмотрела на него с недоверием.

– Он давно уже стоит пустой, – сказал Йехан, извиняясь, когда стучал в дверь. – Но мы здесь развели огонь, можно будет устроить тебе постель из одеял в одной из пустующих комнат.

Хивин все еще стояла как вкопанная.

– Это бывший дом моего деда, – тихо сказала она. – После смерти родителей мы с Айешей некоторое время жили здесь. Пока дедушка не умер. Он не смог пережить утрату моего отца.

Она шагнула к мозаике и осторожно прикоснулась к разноцветным камешкам.

– Разве это не чудесно? Удод, ящерка и мышь. Они были из истории, которую мой дед очень любил. И нам рассказывал. – Она провела пальцем по контурным очертаниям ящерицы. – Он знал, что мой дядя сразу продал бы дом, поэтому завещал его мне и Айеше. Но мы могли в него въехать только после замужества. Такой здесь закон.

– Какой дурацкий закон, – сказал Йехан.

Хивин улыбнулась:

– Айеша тоже всегда так говорила. «Хивин, смотри, не выходи замуж, пока не влюбишься. И пока я не одобрю твоего жениха».

Йехан не знал почему, но он покраснел и был рад, что дверь им открыл Баптиста. Он ошеломленно взглянул на Хивин, но без вопросов жестом пригласил их войти. По его лицу Йехан понял, что Лилия и Принц так и не появились. Новости, принесенные Йеханом, не улучшили общего настроения. Баптиста и Сажерук молча выслушали описание двойника.

Вдесятеро сильнее. Вдвадцатеро злее.

Пока Сажерук советовался с Баптистой, Йехан пошел вслед за Хивин. Она медленно поднималась по узкой лестнице, ведущей на чердак. Когда Йехан нашел ее, она стояла в пустой мансарде. Голые стены украшал фриз из расписных плиток. На каждой была изображена какая-нибудь птица.

– Мы с сестрой тут часто ночевали, – сказала Хивин. – Дедушка специально заказал роспись этих плиток, потому что Айеша очень любила птиц. Вечером я должна была выбрать, про какую из них она мне споет.

– Моя сестра, Брианна, в детстве скармливала птицам семена овощей, которые таскала у матери, – сказал Йехан. – Хотела, чтобы птицы научили меня летать, – так она сказала матери, когда ее застукали на воровстве.

А Бальбулус не нарисовал на странице Брианны ни одной птички. Ей было там, должно быть, очень одиноко.

– И что с ней сделал Орфей? – Хивин вопросительно взглянула на него.

Йехан еще раздумывал, как бы получше объяснить Хивин положение дел, как вдруг услышал, что кто-то вошел в дом. Пожалуйста, – подумал он, сбегая по лестнице, хотя и не знал, к кому он обращает эту мольбу, – пожалуйста, хоть бы это вернулись они!

У подножия лестницы стояли Принц и Лилия. Принц улыбнулся Йехану. Выглядел комедиант усталым и потрепанным. Он крепко обнял Сажерука, словно уже и не надеялся увидеть его живым. У Лилии был такой же изможденный вид. Она не была ранена, но Йехану все же почудилась в ее взгляде боль, которой ранее он не замечал. Она выглядела так, будто оставила позади долгое странствие и предпочла бы забыть о нем поскорее.

Йехан спрыгнул с лестницы и бросился ее обнимать, как вдруг в дом робко вошла незнакомка. Хивин, только взглянув на нее, с тихим восклицанием пронеслась мимо него и чуть не задушила гостью в объятиях.

– Кажется, не только нам есть что рассказать, – заметил Ниям, похлопывая Баптисту по плечу. – Как хорошо всех вас видеть. Как хорошо.

Йехан почувствовал, что Лилия дрожит, когда обнял ее.

– Она была ужасна, Йехан, – прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. – Такая страшная. А Вольпе умерла.

Сердце Нияма после поединка с Читающей Тени было настолько глухо, что он едва мог что-то чувствовать. Но на душе потеплело, когда он увидел, как сестры обнимаются и, кажется, не собираются отпускать друг друга ни на секунду. Столько слез, на сей раз слез радости. Они так же пробивались сквозь глухоту, как и облегчение от вида Сажерука: от его живого взгляда и искрящихся пальцев. Он ведь почти поверил, что друга уже не спасти. Как только Ниям мог решить, что огонь бросит в беде Огненного Танцора?

То, что Айеша и ее сестра знали дом, в котором они нашли пристанище, наполняло его сердце и голову тысячей вопросов. Но сперва следовало рассказать другую историю. Ниям предоставил Лилии шанс сообщить, что произошло в осином гнезде Читающей Тени. В конце концов, без нее он бы уже никогда не смог покинуть то жуткое место. Когда она рассказывала, как швырнула в волосы Раббии семена чертополоха, в ее голосе слышался пережитый ужас. Лилия была достаточно умна, чтобы знать: она так легко победила старуху лишь потому, что Раббия давно уже стала жертвой своей собственной темноты.

Ниям не мог бы сказать, как они смогли вернуться назад, в Грюнико. Они были так измождены, что стражники у городских ворот лишь жалостливо дали им отмашку войти, а в крутых улочках города он и Лилия по очереди поддерживали Айешу, пока наконец не добрались до дома. До дома деда Айеши. Когда они остановились перед входом, Айеша посмотрела на Нияма так, будто он явился из прошлого. Но из чьего прошлого? – из ее или из его? Жил-был однажды мальчик по имени Эбо… Какой же загадочной была ткань мира! Чем старше он становился, тем меньше понимал ее узор, хотя различал его все чаще.

– Как звали твоего деда? – спросил он Айешу, когда она дотронулась до ящерицы из цветных камешков, будто приветствуя своего деда.

– Эбо. – Произнося его имя, она улыбнулась сквозь усталость.

А Ниям стоял и думал, что ему снова наступило восемь лет. «Почему всех героев в твоих сказках всегда зовут Эбо?» – спросила однажды у матери его сестра. «Потому что так звали моего лучшего друга, когда я была не старше тебя, – ответила она. – Я сочинила про него много историй. Ему пришлось однажды уйти, потому что родители у него были такие бедные, что не могли его прокормить. Но я нахожу его между слов, когда скучаю по нему, и надеюсь, что он делает то же самое. Истории, душа моя, как наши шатры: дом, который можно носить с собой».

Айеша легла спать в комнате с птичками. В последние недели она наверняка жалела, что не умела летать. Ее сестра сидела при ней, а Нияма так и подмывало пойти к колодцу и долго смотреть в воду, надеясь увидеть на дне лицо, которое принадлежало лучшему другу его матери. Но вместо этого он пустился на поиски своего собственного лучшего друга. Ноги едва несли его, а сердце все еще помнило то отчаяние, которое пробуждала в нем Читающая Тени. Но огонь, который годы назад так многое у него отнял, утешил его своим теплом и светом, когда он устроился рядом с Сажеруком.

– Завтра, – сказал Сажерук, когда они вместе смотрели на потолок, выкрашенный когда-то дедом Айеши в синий цвет летнего неба. – Завтра я добуду эту книгу, даже если мне придется выкрасть ее у дюжины Орфеев.

– Нет, ты этого не сделаешь, – ответил Ниям. – Это я ее украду. А теперь давай спать.

Он все еще не поведал Сажеруку слова Раббии. Не смог себя заставить. Но когда он закрыл глаза в надежде хотя бы во сне встретить Мортимера и всех остальных, там его подстерегала Читающая Тени. Ниям снова почувствовал нестерпимый приступ застарелой боли.

Сажерук мирно спал рядом, когда Ниям очнулся, боясь снова закрыть глаза. Он хотел встать и тихонько выйти во двор, чтобы не будить других, как вдруг услышал сверху песню, которая в осином гнезде Раббии привела его к Айеше. Ее голос звучал так чисто, несмотря на страх и боль, которые пришлось вынести. Мелодия, которую она пела, исходила из того места, где всего этого не было. Огонь покрывал одежду Сажерука искрами, словно чувствуя, что еще не все серое изгнано, и Нияму почудилось, что он снова слышит над собой гудение ос Раббии. Но голос Айеши их в конце концов прогнал.

Он ведь не вполне походил на него, разве нет? Хорошо, поначалу сходство обескураживало. Но с тех пор, как они вернулись из леса, кожа его двойника приобретала все более серый оттенок, словно его свили те проклятые осы. И потом эти глаза. Нет, они походили на глаза Читающей Тени куда больше, чем на его собственные. Орфей провел ладонями по лицу. Он не хотел думать ни о ней, ни об ее ужасном доме. Осы мерещились ему на стенах собственного дома, слух улавливал их гудение… Он невольно озирался. Нет. То обыкновенная муха. Он еще никогда не был так рад ее видеть.

Разве было в его доме так отвратительно темно и мрачно, пока он не привел сюда свою новую тень? Орфею постоянно хотелось зажечь свечи! Но они все равно не помогали. Его новый охранник выделял из себя темноту, как другие выделяют запах пота. Ну и пусть, Орфей. Даже тебе самому от этого жутко. А каково же придется твоим врагам?

Новый стеклянный человечек опять забыл про свою работу и стоял перед пюпитром, на котором лежала книга. С момента возвращения Орфея она была раскрыта на странице Фенолио.

– Ну, что скажешь, старик? – глумился над ним Орфей, выпивая перед картинкой свое утреннее вино. – Кто теперь рассказывает эту историю? Уж признайся, что твои злодеи просто блекнут перед Читающей Тени. Хорошо, это не я ее придумал, но я наделил ее фантастической ролью, и ведь это только начало! В конце концов, меня тут уже двое. Возможности мои поистине безграничны.

Двойник слушал его молча, но его лицо четко выражало все чувства Орфея, когда тот смотрел на Фенолио. Триумф и, что было немного неприятно, зависть, которую он все еще испытывал, потому что Фенолио написал книгу, которую Орфей любил больше всех других историй. Перестань! Теперь ты со своим талантом напишешь историю куда лучше книги старика!

– Назад, к работе! – покрикивал он на стеклянного человечка. – Ты здесь не для того, чтобы таращиться на картинки!

Бледно-голубой малыш покорно поклонился и засеменил к письму, которое Орфей поручил ему написать. Поразительно, маленького крошку принес ему с рынка Рудольф. Он едва мог поднять конверт, а его почерк даже близко не походил на аккуратный почерк Сланца. Ну что ж, того уже не вернуть: никто его не починит, даже самый лучший стекольщик.

Орфей подошел к книге и стал рассматривать иллюстрацию, которой Бальбулус окружил лицо Фенолио. И действительно, серое распространялось. Он злобно улыбнулся, и на лице двойника отразилась еще более злобная улыбка. Так что Читающая Тени не обманула его. Ее колдовство не только превратило его врагов в картинки. Оно их в итоге убьет. В лучшем виде. Орфей полистал книгу дальше. Кого бы сделать следующей целью его насмешек? Дочь Сажерука? Нет, у нее и без того унылый вид. Жаль, что он не смог продать ее Читающей Тени. Он листал дальше. Вот! Маленький Огнненый Чертенок. Ну, теперь он был и не такой маленький, но Сажерук все еще любил его как сына.

– Посмотри на себя! – Орфей тыкал пальцем ему в лицо. – Ни искорки, ни маленького язычка пламени. А сам-то какой серый!

Двойник язвительно улыбнулся.

Орфей наполнил кувшин вином – существенно лучшим, чем вино Кимарозы, – и чокнулся с изображением Фарида.

– Ты был ничтожным слугой, – сказал он. – Помнишь, как я запер тебя в подвале? Ты тогда решил, что улизнешь от меня, а теперь посмотри на себя.

Он отпил еще один глоток и тихо засмеялся. О, эта книжка была таким источником довольства и счастья! И нет, в руки Принца она не попадет! Потому что он, Орфей, гораздо умнее. И могущественнее. Он оглянулся на двойника. Да, он выглядел действительно зловеще. Кто бы подумал, что такое возможно с его-то лицом?

Орфей снова обратился к книге. Почему ему то и дело кажется, что картинки строят ему гримасы? Они же всего лишь наколотые на булавки серые бабочки? А все потому, что здесь недостает еще двоих!

А самое главное, одного…

Он наморщил лоб и раскрыл книгу на той странице, с которой смотрела подруга жонглера. Ее вид не вызывал у него особых воспоминаний, хотя она даже успела побывать его пленницей. В своем же собственном подвале. И не сама ли она всегда хотела попасть в книгу? Ну, вот он и исполнил ее желание!

Орфей отвернулся от серебряного пюпитра и подошел к письменному столу. Пора написать еще пару имен. Алчность, зависть, разочарование и обман, маленькие и большие жестокости… Добрые граждане Грюнико не сделают светлее ту темноту, которую он принес назад от Читающей Тени. Но их самые мрачные тайны были единственным, что удерживало Орфея от постоянных раздумий о пустой камере в своем подвале. Мысленно он то и дело спускался туда и поскальзывался на крови Граппы, только чтобы потом таращиться на пустую подстилку из соломы. Сбежал. Он снова его потерял, единственного героя, о котором хотел бы читать или писать. Он так часто бахвалился перед картинкой Фенолио тем, что завладел его историями… Но о ком же в них должна была идти речь, если не о Сажеруке? С каждым именем, которое он записывал пером Читающей Тени, Орфей понимал, что по-настоящему ему хочется стереть из памяти только одно имя. Как будто он не знал, как это было безнадежно.

Нет, он больше не будет даже думать об этом имени. Не то что произносить его вслух! Он, конечно, уже размышлял над возможностью отправить двойника на поиски Огненного Танцора. Но это оставило бы без охраны самого Орфея, что было очень нежелательно, явись вдруг Черный Принц, жаждущий отмщения. Нет. Лучше здесь как следует окопаться, продумать оборону и передать инициативу врагам. Пусть только явятся! Его новый стражник без труда истребит их, как Граппа делал это с курами и свиньями.

«Он станет твоим зеркальным отражением, – вспомнил Орфей шепот Читающей Тени, – но в нем не будет ничего того, что делает тебя трусом или скептиком. Он ничего не будет знать о морали, которая запретила бы ему чего-то желать или делать то, что ты всегда мечтал сделать сам. Ничто не сможет его убить, кроме твоей собственной кончины. И с его помощью ты, надеюсь, быстро расплатишься со мной».

Ах да, расплата. Ее цена за двойника была просто невиданной. Конечно, ведь она учуяла страх Орфея перед гневом Принца. Десять девушек! Если в Грюнико исчезнут разом десяток девиц, без внимания это не останется, и он мог лишь надеяться на защиту, дарованную знаниями волшебного пера. Вот что спасет Орфея – перо и это пепельно-серое подобие его самого.

Еще бы перестать бояться самого двойника! Что, если он задушит Орфея во сне, просто потому, что ему так захочется? В конце концов, у него же нет совести. Рудольф сказал, что он постоянно поглощает сахар и мед. О да, Рудольф вернулся после своего трусливого побега. Конечно, ему нужна работа. И повариха вернулась, и та молодуха, которую он нанял для уборки. Надобность в новом стражнике, к счастью, отпала. Отца Граппы, по слухам, хватил удар. А он как думал? Что профессия телохранителя так же безопасна, как ремесло забойщика скота? Или что его сын не заслуживал смерти? Он упустил Сажерука! И это после стольких усилий, которые Орфей приложил, чтобы заключить его в подвал.

Он подошел к окну и принялся озабоченно разглядывать каждого мужчину внизу, на площади. Перестань, Орфей! Он вел себя так, будто поменялся ролями с Принцем. Как будто мстителем тут был не он, а Принц.

Куда Черный Принц упрятал Сажерука, полумертвого и серого? Одно воспоминание о нем заставляло Орфея содрогнуться. Может, ему следовало бы радоваться, что он избавился от Сажерука? Лишенный огня Огненный Танцор… Если как следует подумать, эта месть была куда ужаснее, чем он планировал.

Орфей подошел к стеклянному человечку, который с великим тщанием выписывал букву О под очередным письмом с угрозой. Это письмо уйдет к одному из стражников Северных ворот, который приторговывал кое-чем нелегальным. Письмо заставит его смотреть в другую сторону, когда двойник будет уводить девушек к Читающей Тени. Слишком уж утомительно вывозить их из города связанными и с кляпом во рту под возом сена, как это обычно делал Ринальди.

– У меня уже руки болят, господин! – стрекотал стеклянный человечек. Его конечности и впрямь стали голубыми, как незабудки. – Нельзя ли мне сделать перерыв?

– Нет! – грубо прикрикнул Орфей. – Ты без конца делаешь перерывы! Не тебя ли я только что застукал перед книгой?

– Там картинки очень хорошие, – трещал крошечный писарь. – Они там все как будто живые.

– Ну, им осталось недолго, – ответил Орфей. – Пепел, вот что они такое. Не что иное, как пепел. Потому что у них хватило глупости сделать меня своим врагом. Пусть тебе это будет уроком. Пиши дальше, не то брякнешься об стену, как твой предшественник.

Скорее всего, это было разумно – просто разбивать их каждую неделю и заменять новыми. Слишком много они узнают благодаря этим письмам. Да, так он и будет делать. Этих стеклянных человечков в поиске работы в Грюнико полно. Можно закупать их на рынке дюжинами, если пойти для этого в менее респектабельный квартал.

Стеклянный человечек таращился на него с ужасом. Ждал от Орфея извинения за такую угрозу. Ха! Долго же ему придется ждать.

– Пиши! – еще раз прикрикнул Орфей. – Или ты думаешь, я шучу?

Стеклянный человечек быстро обмакнул перо в чернила. Но уже после двух слов снова остановился и уставился на дверь. Стук выдал, кто за ней стоял. Рудольф боялся двойника еще больше, чем сам Орфей. Мышка – и та поскреблась бы громче.

Двойник открыл ему. Выслушал лепет Рудольфа и снова закрыл перед ним дверь, как будто слуга, а то и весь кабинет принадлежали лично ему. Ну да, некоторым образом так оно и было. Двойник Орфея не носил очки. Его глазам не требовались вспомогательные средства, но в остальном… нет, все-таки Орфей должен признаться… в остальном он был пугающе похож.

– Там у дверей юноша. Он уверяет, что пасынок Огненного Танцора. Он хочет с нами поговорить.

Его голос был копией голоса Орфея. Отучить двойника от этого «Нас-Нами» оказалось просто невозможно. Он лишь непонимающе таращился на Орфея, когда тот пытался объяснить, что они ни в коем случае не один и тот же человек. Неужто двойник всерьез верил, что был Орфеем? Уж не сядет ли он вскоре за его письменный стол и не начнет ли отдавать распоряжения Рудольфу?

– Его пасынок? – Орфей поправил очки. Как хорошо, что между ними было хоть такое различие. Разве у Сажерука был пасынок? Как это могло ускользнуть от внимания Орфея? Двойник смотрел на него глазами Читающей Тени. Орфей был уверен, что тот читает его мысли. Его мысли, его чувства… Что означало также и то, что он знал, как Орфей его боится. Орфей боится Орфея…

– Проведи его в приемный зал.

Двойник кивнул. В дверях он еще раз обернулся.

– Мальчишка умный, – сказал он. – Мы должны быть с ним осторожны.

И неторопливо зашагал прочь.

Он имеет наглость давать ему советы? Как ты смеешь! – хотел крикнуть ему вслед Орфей. – Ты лишь копия. А оригинал – я! С другой стороны… может, его предостережение справедливо? В конце концов, его копия обладает и его разумом.

Молодой человек, который ждал Орфея в приемном зале, показался ему смутно знакомым, но откуда? Ах да, разумеется. Тот молодой самоуверенный кузнец. Он опять пришел сюда вынюхивать чужие секреты! Пасынок Сажерука? Значит, он сын Роксаны. Как же Орфей не заметил сходства? Орфей подал двойнику сигнал встать позади юноши.

– Значит, это ты рассказал Принцу, где находится Сажерук. И чего ты хочешь? Я не прощаю, когда меня держат за дурака. У тебя есть только один шанс покинуть этот дом целым и невредимым. Скажи мне, где Сажерук. Или мне придется напустить на тебя своего нового охранника.

Его посетитель повернулся и оглядел двойника так, что даже тот растерянно наморщил лоб.

– Должно быть, странно ощущать себя внезапно удвоенным. – Он снова повернулся к Орфею. – Я покажу тебе, где прячется мой отчим, если ты отдашь мне книгу.

Ах, вот это было интересно.

– Черный Принц умер. – Лицо посетителя не выдавало никаких чувств, когда он это сказал. – Баптиста и Лилия тоже. Они выступили против Читающей Тени. Я пытался остановить их, но они не послушали. Только Сажерук еще жив, потому что был слишком слаб, чтоб пойти с ними. Отдай мне книгу и скажи, как сломать колдовство. Тогда я приведу тебя к его укрытию.

Черный Принц умер? Это ли не хорошая новость! И грязный кукольник, который дергал марионетку Орфея за ниточки, тоже. Пожалуй, есть на свете что-то вроде справедливости. Но Орфей скрывал свою радость как мог, морща лоб.

– Твой отчим всего лишь тень. Зачем он мне нужен?

Юноша улыбнулся. То была горькая улыбка:

– О, ему уже лучше. Огонь ему помогает. Не бросает в беде. Но он еще довольно слаб, а этот, – он указал на двойника, – не выглядит так, будто боится огня.

Сажеруку лучше. Орфей почувствовал странную теплоту в сердце. Неужто ему никогда не избавиться от любви к Огненному Танцору? Неужто его действительно придется убить, чтобы навсегда избавить свое глупое сердце от детского поклонения, которое он продолжал испытывать?

– Ну, хорошо, – согласился Орфей. – Веди Нас к его убежищу. Книга твоя, как только он снова окажется у меня в подвале.

О боже, неужели он сейчас тоже произнес это «Нас»? Двойник понимающе улыбнулся ему.

Но юноша помотал головой:

– Книгу вперед.

Двойник бросил на Орфея предостерегающий взгляд. За какого глупца он его держит?

– Ты получишь ее, как только твой отчим снова станет моим пленником. Не обсуждается.

Ишь ты, хитрый маленький бастард. Но, разумеется, он пойдет на уступки. Орфей решил, что прикажет двойнику убить его, как только он приведет их к Сажеруку. Нельзя безнаказанно держать Орфея за дурака.

Сажерук ощущал в себе огонь – почти такой же сильный, как раньше. Как ему не хватало этого потрескивающего голоса. Придет ли Йехан с Орфеем? Все они и надеялись на это, и боялись этого.

Ниям попросил Айешу спрятаться в старой детской. Она была еще очень слаба, и они надеялись, что наверху девушку никто не найдет, даже если столкновение с Орфеем и его двойником кончится плохо. Хивин настояла на том, чтобы вести наблюдение за переулком, а Ниям скрылся с Баптистой в комнате у входа, чтобы отрезать Орфею путь к отступлению.

Вдесятеро сильнее. Вдвадцатеро злее.

Они надеялись, что смерть Читающей Тени ослабила и нового охранника Орфея, но все же это была лишь надежда.

Сажерук начал нашептывать огню заговор ко сну. Орфей не должен заметить, что огонь опять отзывается на его голос. Правда, огненные цветы в камине пламя формировало не по его приказу. Они расцветали от улыбки Лилии. Сажерук не знал, как назвать то, что она делала. Колдовством? Как и Ниям, это слово он не любил. Лилия, кажется, во всем вокруг пробуждала радость, даже в явно безжизненных предметах. Радость или саму жизнь, как это ни назови.

Лилия ждала прихода Орфея во внутреннем дворе. Сажерук, кажется, догадывался почему, но был уверен, что она все равно сумеет его удивить. Он видел ее через окно. События в логове Читающей Тени не спешили отпускать Лилию, но попытки Нияма уговорить ее спрятаться наверху с Айешей оказались тщетны.

– Ты же не прячешься? – только и ответила она. – Наоборот. Ты опять берешь на себя самую опасную роль. Так что предоставь мне исполнить свою.

Ее роль…

– Ну уж это неправда, – с улыбкой заметила она, когда Ниям приписал ей одной заслугу в том, что они вернулись целые и невредимые.

Всех их тревожило, что они ничего не знали о двойнике, охранявшем Орфея. Но и Орфей ничего не знал о Лилии. Это была утешительная мысль. Иногда главными в истории оказываются совсем не те герои, на которых ты подумал вначале.

Сажерук в последний раз оглядел комнату, где дружба и огонь исцелили его. На плиточном полу все еще виднелись кое-где предательские следы сажи. Он их вытер. Куница давно спряталась. Она умела читать в его сердце, как это делал сам огонь. Цветы Лилии тоже были погашены, как и жар в камине. Сажерук смог бы разжечь его вновь. Гораздо труднее было не терять надежду, что он все-таки увидит Роксану, Брианну, Фарида и всех остальных живыми. Ниям уклонился от ответа, выдала ли им Читающая Тени способ, которым можно вернуть людей из заточения в картинках. Наверняка ответ был – «нет», и Сажерук находил в своем сердце больше ненависти, чем надежды. Ниям это, разумеется, чувствовал.

– Не поддавайся чувствам, – шепнул он Сажеруку перед тем, как спрятаться с Баптистой в засаде. – Ты знаешь, что произойдет, если огонь отзовется на твою ненависть. Тогда ты и сам не сможешь его укротить.

Ниям лучше других понимал, каким смертоносным может быть пламя, и иногда ему приходилось напоминать об этом Сажеруку. Особенно в такой день, как этот, когда ненависть к Орфею кипела в каждой клетке тела.

Сажерук вытянулся на ложе у камина, чтобы Орфей принял его за бессильного. И стал прислушиваться к стукам Хивин. Что, если Йехан вернется один? Что, если Орфей узнал, что Читающая Тени мертва, а история Йехана – ложь?

Он услышал шаги и звуки на улице. Они остановились? Пальцы Сажерука немели от напряжения. Нет, шаги снова стихли, и он слышал лишь свое дыхание. Ожидание всегда дается тяжело. Особенно если ждешь неминуемой опасности.

Но рано или поздно, любое ожидание подходит к концу.

Хивин постучала.

Дверь за ней захлопнулась, когда она скользнула в дом и взлетела по лестнице наверх к Айеше. Сколько страха может выдержать сердце? Айеше наверняка хватило бы на сто жизней, и все равно, стоило ей запеть, как всем вокруг становилось ясно, что свет и любовь всегда сильнее. С Роксаной все было точно так же.

Дыши, Сажерук. Он вытянул руку над жаром. Но подумав, убрал – из опасения, что огню придется по вкусу его ненависть.

Они опасались, что Орфей пошлет лишь своего двойника, чтобы снова поймать Сажерука. Но опасения оказались напрасными.

Они появились вместе между колоннами, на которых Хивин и Айеша в детстве нацарапали свои имена. Двойник действительно был точной копией Орфея: такое же по-детски круглое лицо, теперь с жиденькой бородкой, слегка курносый нос, редкие светлые волосы… Только кожа была почти такая же серая, как та краска, которой Бальбулус нарисовал Роксану, и глазам его не требовались очки. Взгляд двойника выдавал все то темное, что было в Орфее: всю ярость, которую он чаще всего скрывал, его мстительность и неутолимое стремление играть в этом мире важную роль.

– Так вот ты где скрываешься. Неужто твои благородные друзья не нашли для тебя домика посимпатичней? – Он презрительно оглядел пятнистую штукатурку на стенах. – Признайся, у меня в подвале было ненамного хуже.

Сажерук сделал вид, будто ему стоило огромных усилий подняться и сесть.

– А, ты все еще чувствуешь ее серое, да? Знаешь, что мне выдала Читающая Тени? Что серое сожрет их всех, твою жену, твою дочь, Чернильного Шелкопряда и Перепела. Со временем от них не останется даже картинки. Так что радуйся, что стеклянный человечек оказался таким растяпой и не сумел тебя туда врисовать.

Так вот о чем умолчал Ниям? По нему было видно, что он чего-то недоговаривает. Кажется, не один Сажерук хранил мрачные секреты.

Со временем от них не останется даже картинки.

Было трудно не вызвать огонь и с наслаждением обратить Орфея в пепел. Но книга все еще была у него. Книга, которая всех убивала.

Орфей подошел к нему с торжествующей улыбкой, а двойник тем временем не сводил с Сажерука настороженных глаз, как кошка, заметившая вкусную ящерку.

– Я слышал, тебе уже лучше, но по твоему виду этого не скажешь. Ты по-прежнему лишь тень себя самого. – Голос Орфея был пьян от могущества, которое он купил у Читающей Тени. Этот голос звучал так насыщенно и мягко, что невольно заставлял усомниться, так ли зол и порочен говорящий. – Ты никогда не отгадаешь, кто меня сюда привел. Твой пасынок затаил на тебя злобу за то, что наш спор стоил ему матери и сестры.

Двойник скривил рот в язвительной улыбке. На его лице читалось и то, что отчаянно пытался скрыть сам Орфей: почтение, которое он все еще питал к Сажеруку, и ненависть, проистекающая из этого.

– Сегодня начнется новая история, Огненный Танцор, – промурлыкал двойник. – Отныне ты будешь играть ту роль, какую Мы тебе напишем.

Орфей метнул на него предостерегающий взгляд, но двойник его проигнорировал.

– Кому какое дело, что слова Нас больше не слушаются? – продолжал он. – Да будь они прокляты. Перо Читающей Тени напишет тебе роль, которая…

– Тихо! – грубо перебил его Орфей. – Ни слова больше! – Лицо его покраснело от стыда. – Бери его. Чего ты ждешь?

Двойник наморщил лоб, но все же подошел к Сажеруку и подхватил его под руку. Как там Лилия описывала это существо Нияму? Его зеркальное отражение, невредимое, лишенное страха и совести.

– Будет лучше, если ты пойдешь с нами добровольно, – шепнул он. – Твоих друзей здесь нет, и даже огонь за тебя не постоит.

Сажерук почувствовал, как его рука немеет под крепкой хваткой двойника. Сильный, как дюжина мужчин.

– Представь себе, твой пасынок запросил книгу в качестве платы за предательство, – проворковал Орфей. – Он, наверное, сейчас стоит в переулке и ждет. Но я, разумеется, не собираюсь ее отдавать.

Улыбка Орфея эхом отразилась на губах двойника.

– Отчимов можно ненавидеть до зубовного скрежета. – Орфей подмигнул Сажеруку. – Я сам в детстве часто успокаивал себя тем, что мой жестокий отец просто не родной.

Сажеруку на мгновение показалось, что он видит силуэт Йехана позади Орфея, в прихожей, ведущей к входной двери. Как бы он не сделал что-нибудь безрассудное. Они все сговорились на том, что среди них есть лишь один, имеющий шанс устранить двойника.

– Он принес отличную новость о смерти Черного Принца, – сказал Орфей, подходя к Сажеруку и двойнику. – Меня всегда смущало, что Фенолио описывал его как твоего лучшего друга. Без него эта история намного лучше.

Ответ Сажерука окрасил лицо Орфея гневным румянцем.

– Черный Принц – душа этой истории. Без него она ничто.

Ниям вышел из своего укрытия, как будто только и дожидался этих слов. Железная хватка двойника на предплечье Сажерука ослабла, когда Ниям вонзил ему в грудь меч. Острие выглянуло из спины. Тот зашатался, и на какое-то краткое мгновение у всех была надежда, что кузнечное искусство Йехана все-таки сильнее творения Читающей Тени. Но двойник быстро опомнился.

Он схватил Нияма за горло, хотя меч так и торчал в его теле, и с такой силой швырнул его в колонну, что на пол Ниям упал уже без сознания. Тогда двойник Орфея принялся пинать его, снова и снова, как будто задался целью переломать все кости по отдельности. Баптиста и Сажерук попытались сообща оттащить его от Нияма, но он оттолкнул их с неведомой мощью. Баптиста, оглушенный, остался лежать рядом с Ниямом. У Сажерука тоже пресеклось дыхание от толчка, и пока он шатался, пытаясь удержаться на ногах, двойник снова вернулся к Нияму.

Сажерук вскрикнул от злости и отчаяния, но не успел он прийти на помощь Нияму, как кто-то рванул его сзади за волосы, и он почувствовал нож, приставленный к горлу.

– Ты смотри-ка. А твой пасынок, значит, нас обманул! – прошипел настоящий Орфей ему в ухо. – Читающая Тени, оказывается, не убила Принца. Все к лучшему, сейчас ты своими глазами увидишь его смерть.

Сажерук попытался его оттолкнуть, но нож впился ему в кожу.

– Ты думал, мне тебя никогда не убить? – Орфей засмеялся. – Ты ошибаешься, Огненный Танцор. Читающая Тени многое открыла мне о себе самом.

Двойник шагнул к Баптисте. Сажерук заметил Йехана в прихожей. Когда тот набросился на двойника, то получил страшный удар кулаком, но от следующего удара Йехан сумел увернуться. Он поднял меч, выпавший было из рук, и отсек им правую руку двойника, которой тот хотел его схватить.

Баптиста очнулся и бросился к неподвижному телу Нияма, прикрывая собой. Двойник таращился на обрубок правой руки, левой тем временем вытаскивая из груди меч Нияма.

– Это же была Наша пишущая рука! – взревел он. – Ты об этом пожалеешь. – Он указал на Йехана: – Я хочу золотую руку, и ты мне ее сделаешь. Такую, как была у Бальбулуса.

Йехан с ужасом смотрел на культю. Из нее роем вылетали серые осы, пытающиеся создать руку заново. Отрубленную часть Баптиста швырнул прочь.

– Не двигаться! – прошипел Орфей, когда Сажерук снова попытался освободиться. – Меня так и подмывает перерезать тебе горло. Может, давно уже надо было это сделать.

Но вместо этого он вскрикнул и выронил нож. Куница прыгнула ему на затылок и вонзила огненные зубы ему в руку.

Орфей отшатнулся назад, а его копия с перекошенным от злобы лицом уставилась на Сажерука. Йехан очутился снаружи за окном, выходящим во двор, и поманил двойника к себе.

Орфей отпрянул от куницы, которая приготовилась кусать его дальше, а Сажерук продолжал стоять в нескольких шагах от камина. Он еще не слушается тебя так, как раньше, – подумал он. – Что, если он чувствует твою ненависть? Но прочь сомнения, он должен был попытаться.

Во дворе Лилия встала рядом с Йеханом, бледная от изнеможения, оставленного битвой с Читающей Тени. Куница ринулась к Нияму и прикрыла его грудь своим телом.

Вот теперь. Сажерук зашептал знакомые слова, но жужжание ос, которые теперь окружили роем куницу, заглушало их. И все же огонь услышал его. Язык пламени вырвался из тлеющего жара, и Орфей вскрикнул, призывая двойника. О да, языки огня чувствовали ненависть, наполнявшую Сажерука. Когда-то от них не останется даже картинки. Огонь потянулся своими горящими руками к Орфею, и Сажерук не хотел отзывать его назад, хотя помнил о предостережении Нияма. Мертвым, он хотел видеть Орфея мертвым, его самого и его близнеца. Огненный Танцор больше не мог размышлять. Он больше ни о чем не хотел думать.

– Отзови его назад! – крикнул Орфей и выдернул из-под своего плаща маленькую книгу. – Или ты хочешь проверить, что сгорит быстрее – книга или я?

Снаружи во дворе двойник ринулся на Йехана и Лилию, а языки пламени погасли вместе с надеждой, что Орфею не суждено написать конец его истории.

– Поистине неудивительно, что именно книги всегда становятся роковыми, – пошутил Орфей. – Огонь ничем тебе не помог. Глупые предметы слишком легко сгорают.

Из внутреннего двора донесся крик.

Орфей узнал этот голос. Свой собственный. Он опустил книгу и выглянул в окно.

Корни смоковницы вырвались из земли между камнями, которыми был вымощен двор, и опутали ноги двойника. Они действовали мягко, но как двойник ни вырывался и как ни топтал их, скоро оплели бледной сетью, притянув к земле, как плод, сорванный с ветки.

Лилия оперлась ладонью о кору дерева и посмотрела на окно, за которым стоял Орфей. Это был взгляд, не знающий ни страха, ни гнева, только силу, которая рождалась из тишины. Йехан встал рядом с ней, лоб его опух от осиных жал.

– Что это за девушка? – заикаясь, спросил Орфей. – Ее вам послала Читающая Тени, ведь так? Сколько вы ей заплатили?

Сажерук ему не ответил. Он присел на корточки между Ниямом и Баптистой. Осы налетали на него, но куница отгоняла их, щелкая зубами. Нога Нияма была явно сломана. О других повреждениях Сажерук мог только догадываться, но лицо, которое он так любил, было серым, будто двойник заразил Нияма колдовством Читающей Тени. Баптиста простонал, отозвавшись на робкое прикосновение. Сажерук не мог видеть его лица под маской, но Баптиста уже начал шевелиться.

– Только посмотри на него, на твоего Принца, исколотого и истоптанного. Даже та молодая Читающая Тени его не спасет. – Орфей стоял, держась подальше от огня и от куницы. Ненависть на его лице была такой же неподдельной, как на лице двойника.

Сажерук выпрямился. Его сердце было безнадежно изранено, оставалось только удивляться тому, как оно еще бьется.

– Ты ничего не знаешь, да? Читающая Тени умерла. Та девушка за окном убила ее.

Он подошел к Орфею и требовательно протянул руку:

– Отдай мне книгу.

Орфей спрятал ее за спиной и отшатнулся.

– Сколько они тебе заплатили? – крикнул он Лилии, когда она вошла в дом вместе с Йеханом. – Я заплачу тебе вдвое больше.

Лилия даже не взглянула на него и присела на корточки рядом с Ниямом. Но Йехан сделал угрожающий шаг к Орфею:

– Дай сюда книгу, или я заберу ее сам.

– Бери, маленький лжец! – Орфей бросил книгу к его ногам. – Но я думаю, ты будешь разочарован.

Йехан поднял книгу и полистал ее. Там были только слова, и никаких картинок.

– Вы думаете, я настолько глуп, чтобы носить ее с собой? Мои телохранители, к сожалению, всегда оказываются никчемными. – Орфей бросил взгляд во двор, где фигура его двойника была прочно опутана корнями и походила на гусеницу в коконе.

– Негодник! – презрительно выдохнул Орфей. – Такой же негодник, как и сын забойщика скота. Мне следовало бы обзавестись чудовищем, настоящим чудовищем, которое откусило бы вам всем головы.

Он засмеялся, как будто и впрямь удачно пошутил.

Лилия встала на ноги.

– В тебе действительно на удивление много зла. И хуже всего то, что оно тебе нравится.

Она подошла к колонне, подпирающей потолок, и провела пальцами по каменному стеблю, обвивающему колонну.

– Знаешь, что мне рассказал про тебя огонь Сажерука? Что Орфей не настоящее твое имя и ты вообще не из этого мира. Он сказал, что тебя привели сюда украденные слова и что ты способен творить только зло.

Каменный побег отделился от колонны и пустил листики и цветы, направляясь прямо по воздуху к Орфею. Он отшатнулся, попытался заслониться ладонями, но побег обвил его руки и змеей улегся на плечи. Потом увлек его, как тот ни упирался, к колонне, от которой прежде отделился, и с легким шелестом примотал к ней тело Орфея.

– Ты скажешь Йехану, где книга? – спросила Лилия, которую Орфей покрывал всеми проклятиями, какие знал. – Он найдет ее и без тебя, но какие основания тогда у него будут отпустить тебя на волю?

Орфей в ответ выплюнул листик ей в лицо.

– Побежден какой-то дрянной девчонкой-цветочницей! Как ты низко пал, Орфей! – горестно воскликнул он.

Очки у него сползли, а стекла их запотели от гнева.

– Что делать? Да заберите вы эту проклятую книжку и отпустите меня наконец! Она у меня в кабинете. Ее нетрудно найти. Я каждый день в ней высмеивал и проклинал ваших благородных друзей. Никого не пропустил. Вы увидите, как расползается серое – скоро их лица будет не различить. Они живые покойники, и «живыми» им быть осталось недолго.

Йехан хотел снова ринуться на него, но Сажерук его удержал.

– Скажи Айеше и Хивин, что опасность миновала. Айеша натерпелась достаточно страха, а ее сестра, возможно, сможет обработать раны Нияма и Баптисты. Ты заберешь книгу или мне сходить за ней?

– Я заберу.

Только после возвращения Йехана и девушек Ниям пришел в себя.

– Все будет хорошо, – шепнул ему Сажерук, хотя и сам не знал, что имел при этом в виду.

Хивин обследовала ногу Нияма с озабоченным лицом, а Айеша стояла рядом и смотрела на Орфея, который чертыхался в листьях, душивших его. Лилия привалилась спиной к стене и устало закрыла глаза. Она дрожала, будто от холода. Видно, многих трудов ей стоило пробудить в камне свет и жизнь.

Сажерук вызвал огонь, чтобы окружить и согреть ее цветами, пока куница устраивалась у Лилии в ногах.

Хивин удалось смягчить осиные укусы, а на сломанную ногу Нияма она наложила шину. Прогнать серое она не могла, несмотря на весь ее опыт ухода за пациентами, но Сажерук надеялся, что пламя снова начнет помогать. Лилия пробудила каменные побеги плюща, а огонь дал им горящие листья, образовавшие над ними покров. Под этим покровом они приготовили Нияму ложе, и Айеша сидела подле него, пока Хивин отлучалась в больницу для безнадежных за обезболивающими средствами. Все будет хорошо. Когда? Почему хорошие времена так легко забываются, а тяжелые остаются с тобой навсегда?

Орфей продолжал неустанно мешать брань с требованиями его отпустить, и Сажеруку стало надоедать жужжание пленника.

– Мой лучший друг наполовину мертв из-за тебя, – шепотом сказал он ему сквозь листву. – И с твоей стороны легкомысленно постоянным криком напоминать мне о своем присутствии.

– Ах так? А чья вина, что дело дошло до этого? – огрызнулся Орфей. – Ты меня хотя бы поблагодарил за то, что я тебя вернул? Может, ты написал мое имя огнем на небесах, как я того заслужил?

– Заслужил чем? – ответил Сажерук. – Тогда я заплатил за твои услуги, а ты что сделал после того, как вчитал меня сюда? Попытался убить Фарида. Ты сговорился с Мортолой и Бастой, и вы сообща чуть не погубили Мортимера. Из твоей злобы можно было бы изготовить сотню двойников!

Ему пришлось отвернуться от Орфея, чтобы ненароком не ударить его. А отвернувшись, он понял, что Лилия слышала их разговор.

– И все это происходило в другом мире? – спросила она. Казалось, ей не составляло труда представить, что их мир был не единственным. – И как там, сильно все по-другому? – Она указала на Орфея: – Там все жители такие, как он?

Сажерук невольно улыбнулся:

– Нет. Но там по-другому. Очень много отличий.

Он был ошеломлен, что без усилий говорил с Лилией о том, о чем так долго не рассказывал даже своим лучшим друзьям. Она задумчиво посмотрела на него, и на несколько мгновений Сажеруку показалось, будто они сообща путешествуют по миру Орфея дорогой его воспоминаний. Видела ли там Лилия деревню Каприкорна и дом Элинор? Видела ли тени, которые вызывал Мортимер, и нож Басты? Чувствовала ли она его собственное израненное сердце и тоску по родине, от которой он иногда едва не терял рассудок?

Да, – казалось, говорил ее взгляд. – Я все это видела.

Но потом она улыбнулась.

– Я думаю, с меня довольно и одного мира, – сказала она. – Тем более что он сам скрывает в себе множество миров.

Сажерук, тем не менее, заметил в ее глазах любопытство и вопрос, как бы она сама изменилась в другом мире.

– Я увидела там только людей, – сказала она. – Ни стеклянных человечков, ни травяных фей или огненных эльфов. И леса… они такие молодые. Разве леса там не стареют?

Сажерук не успел ей ответить. Айеша стояла у окна и сокрушенно указывала во двор. Из кокона, сплетенного из корней, окружавших двойника, роем вылетали осы. Их становилось все больше и больше, и они были серые. Они формировали силуэт мужчины.

Сажерук выбежал во двор. Лилия и Айеша последовали за ним. Но когда они оказались под открытым небом, осиный рой уже взвился над двором и скрылся за крышами домов. Кокон из корней по-прежнему опутывал тело двойника, но его серая кожа была пористой – в тех местах, откуда вырвались осы. Лилия покачала головой, как будто досадуя на себя.

– Какое легкомыслие, Лилия! – сокрушалась она. – Как легко ты поверила, что все хорошо! А что, если он теперь примет свой облик где-то в другом месте?

Мысль о том, что какая-то часть двойника выжила, Сажеруку тоже совсем не понравилась, но строгость Лилии к самой себе вызвала у него улыбку.

– Если бы не ты, мы бы здесь все лежали с перебитыми костями, как Ниям, – сказал он. – Ты не должна себя упрекать, тебе нужно гордиться.

Айеша согласно кивала.

– Если бы не ты, я бы все еще была в плену у Читающей Тени, – сказала она и обняла Лилию. – По крайней мере, так мне рассказал Принц.

Лилия покраснела, но Сажерук видел, как благотворно на нее подействовали слова и объятия Айеши. Легко было забыть юность Лилии и то, что она только теперь начинала узнавать и понимать себя.

Час спустя вернулся Йехан. У него на плече сидел изящный стеклянный человечек, а книжка, которую Йехан достал из заплечного мешка, была переплетена в серую кожу.

– А это Аквамарин, – представил он стеклянного человечка, который им робко кивнул. – Кажется, Орфей разбил Сланца. Я заметил под письменным столом несколько серых осколков.

Стеклянный человечек, с которого все началось… Сажерук пожелал, чтобы у двойника был такой же конец. Орфей, конечно, снова принялся за свое – потребовал освобождения, как только увидел, что Йехан нашел книжку. Он проклинал маленького голубого человечка, пока Йехан извлекал из заплечного мешка стопку писем, написанных Аквамарином по его поручению. Но стоило Йехану выложить на письма серое, в мелких пятнышках, перо, как Орфей притих.

– Объясни им, что умеет это перо, – попросил Йехан стеклянного человечка.

Аквамарин откашлялся и бросил боязливый взгляд на своего бывшего мастера.

– Он пишет этим пером имена важных граждан, – его голосок был как у маленькой птички, – и перо выдает ему самые худшие тайны этих людей. Потом он посылает им письмо, в котором сказано, сколько они должны заплатить за молчание.

– Я выкину тебя из окна! – кричал Орфей. – Ах, да что там, я скормлю тебя бродячим псам…

– Значит, вот каким образом ты разбогател, – оборвал его Сажерук. – При помощи шантажа.

– И что? Перо пишет голую правду. – Огненный балдахин, под которым спал Ниям, отбросил на стекла очков Орфея красные блики. – Отпустите меня наконец! Ведь книга уже у вас. Что вам еще надо?

– Картинки все еще серые! – прикрикнул на него Йехан. – Смерть Читающей Тени ничего не изменила, и ты сам умрешь, если немедленно не найдешь способ вызволить их всех оттуда! Клянусь именем моей сестры и матери.

Это на какое-то время заставило Орфея замолчать. Он продолжал нервно смотреть на книгу, когда Йехан уселся с ней в уголок, разглядывая изображение своей сестры. Когда же она начала бледнеть? Орфей был уверен, что, если картины поблекнут окончательно, дни его сочтены.

– Почему бы нам не передать его тем, кого он шантажировал? – Баптиста уже чувствовал себя настолько хорошо, что принялся вырезать марионетку Лилии. – Я уверен, что это сделает нас почетными гражданами Грюнико.

– Недурная идея. Но я могу предположить, что ни один из них не сознается, что получал такое письмо. – С лица Нияма уже сошел серый цвет, но он все еще страдал от сильных болей, хотя и пытался это скрыть. Двойник знатно его потрепал. То, что Хивин принесла из больницы для безнадежных, помогло, но он еще много недель не сможет скакать верхом. Хотя Ниям и не хотел с этим смириться.

– Я бывал в сражениях и хуже, а все равно скакал верхом. – Он заявлял об этом друзьям, но они продолжали стоять на своем: ни шагу из Грюнико до тех пор, пока Черный Принц не сможет безболезненно ходить.

Разве есть что-то, что зовет нас назад, в Омбру? – так и хотелось сказать Сажеруку.

Йехан положил книжку рядом с Ниямом, на значительном расстоянии от огня. Может, пламя смогло бы изгнать серое и из книги, как сделало это с Сажеруком, а теперь и с Ниямом?

Но они видели, как серое пожирало страницы и превращало краски Бальбулуса, словно холодный огонь, в пепел.

– Это не только серое Читающей Тени, – сказала Лилия, когда Йехан в отчаянии спросил ее, почему пламя не действует. – Это еще и искусство Бальбулуса, которое держит их всех в плену. Оно делает серое намного сильнее.

Айеша присела перед книгой и разглядывала картинки одну за другой.

– Расскажи мне о них, – попросила она. – Картинки настолько хороши, что мне кажется, будто я слышу их дыхание. Но я даже не знаю их имен.

– Вот это Элинор, – сказал Баптиста, указывая на картинку, которую разглядывала Айеша. – Она часто приходила в лагерь комедиантов. Мы все ее любили.

– Даже мой медведь, – добавил Ниям.

Они принялись рассказывать истории про Элинор, про Дариуса, Фарида, Мегги и Фенолио, про Резу и Мортимера, Роксану и Брианну. Они выбирали самые яркие и сверкающие камешки для своей мозаики из слов, чтобы Айеша и Хивин видели их друзей такими, какими они были на самом деле. Было радостно вызвать их из небытия хотя бы словами. Вспомнить их голоса, их смех. Йехан все время сидел рядом с Хивин. Они все заметили, как часто эти двое искали общества друг друга. Лилия обменялась понимающим взглядом с Сажеруком и улыбнулась ему. Она держала в руке перо, которое сделало Орфея богатым.

– Не лучше ли бросить его в огонь? – шепнул ей Сажерук, а Баптиста тем временем рассказывал про огненное искусство Фарида.

– Может быть, – шепотом ответила Лилия и погладила тонкий стержень пера. – Но позволь мне сперва лучше понять, как оно работает. Оно говорит правду, а это очень редкая способность.

Нет, проклятье. Не может быть, чтобы все пропало! Орфей снова выплюнул один из горьких листочков, которые то и дело забивались ему рот, и поискал глазами силуэт Сажерука в темноте, освещенной лишь отблесками костра. Тот сидел на корточках подле Черного Принца и смотрел в книгу. Хорошо. Пусть таращится на них, пока серое не заполнит пеплом его собственное сердце. А король комедиантов? Двойник разделался с ним как следует, и каждый его стон согревал униженную душу Орфея.

Подумай, Орфей! Может быть, есть способ договориться с маленькой Читающей Тени! Она явно очарована волшебным пером, которое бесполезный стеклянный человечек без сопротивления им отдал. А пасынок… Хорошо, он заманил Орфея в ловушку, но как этот маленький хитрец смог убедить его в своей злости на отчима? Может, предложить ему золото, много золота? Не заставит ли это его разрезать путы?

Орфей сплюнул. Проклятье, ему в рот, кажется, заполз жук. Он попытался высвободить руку, чтобы почесаться, но цветочная девушка как следует спутала его своим тене-чтением, этого у нее не отнять.

– Я хочу пить! – крикнул он. – И есть! Что это здесь такое? Что за тюрьму вы здесь устроили?

Сажерук даже не взглянул в его сторону. Они все его игнорировали. Ложный пасынок не сводил глаз с девушки, которая ухаживала за больным Принцем. Она была хорошенькая. Читающая Тени взяла бы ее с радостью и еще бы ручку поцеловала. А ее хромоножка-сестра – мог ли он подумать, что когда-нибудь снова увидит ее живой? Обычно они долго не живут, как с гордостью рассказывала ему ученица Читающей Тени. А ее мастер-учительница разве могла умереть? Они наверняка врут, пытаясь сломить его сопротивление. Хорошо, допустим, Читающая Тени была безумной, но ведь и могущественной?

«Нет, я думаю, она и впрямь умерла. Хотя еще долго будет приходить ко мне во сне. Принца она тоже посещает».

Маленькая Читающая Тени, ради которой деревья выдергивают из земли хищные корни, а каменные лианы пускают живые побеги, подошла к нему. Она разглядывала Орфея как какого-нибудь диковинного жука. В руке у нее было перо.

– Это мое перо! – возмутился Орфей.

– О нет, оно принадлежит одному ястребу, и этому перу очень жаль, что ему приходится рассказывать только мрачные тайны, – отозвалась Лилия.

У Орфея так и чесались руки схватить ее и придушить! Она улыбнулась. Неужто читала его мысли? Да, разумеется, она должна и это уметь.

Она подозвала к себе жестом пасынка Сажерука. Тот подошел и оглядел Орфея так, будто хотел разрезать его на куски.

– Там в углу есть подвал для запаса продуктов. Отведи его туда, когда я распущу путы.

Нет. О нет. Орфей попытался вырваться, как только его освободили от пут, но парень оказался быстрее. Он схватил Орфея и потащил с собой. Сажерук смотрел ему вслед так, будто не надеялся когда-нибудь снова его увидеть.

– Я всего лишь заказал их портреты! – кричал Орфей, когда парень вталкивал его в пустое помещение. – С каких пор это запрещено?

В кладовке было маленькое зарешеченное окошко, а в углу стояли запыленные винные бутылки и пустые ящики. Это и было место его казни? Какой убогий конец, Орфей!

Молодая Читающая Тени заперла дверь, и пасынок Сажерука заступил перед ней на пост охраны. Кто из этих двоих будет играть роль палача? Орфея от страха чуть не вырвало.

– У меня есть золото! – крикнул он. – Целые горы! Я могу вам сказать, где они!

Девушка подошла к пятнистой беленой стене. В руке она все еще держала перо.

– А ты знал, что этому перу не нужны не только чернила, но и рука, которая его ведет? – Она погладила бледный стержень пера. – Собственно, это и неудивительно, ведь когда-то оно могло летать.

Она приставила очин пера к стене и отпустила его. Сама отступила на шаг. И перо не упало. Оно принялось писать.

Орфей смотрел с ужасом и удивлением на слова, которые формировались на пустой стене.

Энрико Скаппато родился в Бассана дель Граппа, в 1978 году. Его отец держал лавку пряжи и тонкого сукна и бил своего сына, если заставал его читающим в углу за прилавком.

Молодая Читающая Тени махнула рукой пасынку, и они вышли из кладовой. Орфей слышал, как дверь снаружи закрыли на засов. Перо же продолжало писать на пустой стене слова, и он не мог отвести глаз от этих строчек.

Мать Энрико не могла взять сына под защиту, потому что слишком боялась внезапных взрывов ярости мужа. Но она понимала пристрастие сына к печатному слову и всем тем историям, которые рассказывались в книгах. Поэтому она часто брала его с собой в местную библиотеку и заботилась о том, чтобы слова его не покидали.

Орфей не заметил, что начал читать вслух то, что писало перо. Он совсем забыл, что в далеком прошлом любил это занятие. И был ошеломлен, когда почувствовал, как приятно наконец рассказать, с чего все началось. Его собственную историю. Хотя она и была печальной. Он заставлял слова звучать, как он когда-то давно, очень давно делал со словами Фенолио:

Однажды Энрико нашел там книгу, которая понравилась ему больше всех остальных. Книга рассказывала про человека, который умел разговаривать с огнем. Когда Энрико читал про него, у него словно появлялся друг, и он забывал про лавку своего отца и про одиночество своей жизни. Он перечитывал книгу снова и снова, пока ее слова не обволокли его защитным покровом, и ему хотелось только одного: когда-нибудь очутиться в том мире, о котором повествовала книга. Его желание исполнилось. Но Энрико предал историю, которую так любил, и человека, который говорил с огнем. Он сделал их серыми и печальными и терзал их, пока не надоел им и они не прогнали его как злой кошмар. Туда, где он их нашел.

Перо строчило, а Орфей читал. Как он ни пытался, а оторваться не мог, хотя слова нравились ему все меньше и меньше. Тело его бледнело, а мир за оконной решеткой становился другим, но Орфей ничего не видел и не слышал, кроме слов, которые сам же произносил. Только когда он очнулся среди стеллажей старой библиотеки, понял, чтó именно Лилия заставила сделать перо.

Нияму снилась Читающая Тени. Она напустила на него двойника, и тот переломал ему все кости, одну за другой. Он резко проснулся: нога болела так, будто ее снова сломали, и он забеспокоился, что разбудит друзей стонами. Но Йехана, который лежал рядом с ним, не было на месте, как не было и Лилии, а все остальные спали. Хивин прикорнула возле Баптисты, а Сажерук лежал так близко к камину, словно огонь напевал оттуда колыбельную.

Только Айеша не спала. В память о Читающей Тени ей досталась ранняя седина в черных волосах. Айеша. Хивин говорила им, что имя ее сестры означает Живая. Было чудом, что Айеша действительно оставалась среди живых. Воспоминания, которые она вынесла из осиного гнезда Читающей Тени, делали ее сон почти невозможным.

– Я знаю, что он откуда-то издалека, – ответила она Нияму, когда он расспрашивал ее про деда. – Откуда-то с юга. И что его родители были очень бедные.

Удод, ящерка и мышка…

Айеша присела на корточки перед книгой. Она была раскрыта на странице с картинкой Роксаны. Сажерук говорил с ней перед тем, как заснуть. Они уже все привыкли время от времени разговаривать с картинками в надежде, что изображенные их слышат и знают, что не забыты. Произносимые слова помогали им чувствовать изображенных частью своей истории, казалось, что так они не позволяют серому написать для них другие истории.

Ниям как раз хотел спросить Айешу, не преследует ли ее во сне Читающая Тени, как вдруг она начала тихонько напевать. Мелодия была знакома Нияму. Ее часто пела Роксана. У песни не было слов, и все же она говорила обо всем, что составляло целый мир.

Знакомый мотив разбудил и Сажерука, но Айеша не замечала, что ее слушают двое, так она была погружена в себя. Книга, перед которой она сидела, вдруг показалась не мрачной, а ценной, хранящей воспоминания. Ее страницы стали надежным местом, на защите которого стоят те, кто хранит память об ушедших.

Айеша допела последнюю часть песни и улыбнулась, застигнутая врасплох наличием слушателей.

– Простите. Надеюсь, это не я вас разбудила?

Улыбку Айеши продолжало омрачать то, что ей пришлось перенести в доме Читающей Тени. Она улыбалась так, словно не до конца верила, что для этого в жизни остались причины.

– Какие чудесные картинки в этой книге, – тихо сказала она. – Тот иллюстратор, который их нарисовал, был, наверное, настоящим художником. В них всегда открываешь что-то новое, и каждая деталь живая. Картинки говорят больше, чем слова, вам так не кажется? Потому что картинки знают о вещах, которым нет названия. Мне очень помогает смотреть на них, когда в мои сны прокрадывается Читающая Тени.

Она переглянулась с Ниямом. Ты знаешь, о чем я говорю. Да, он знал, вот только Ниям пробыл в осином гнезде всего пару часов, тогда как Айеша – много дней и ночей. Айеша означает Живая.

– Мелодия, которую ты сейчас напевала, – сказал Сажерук. – Откуда ты ее знаешь? Я слышал ее иногда от своей матери.

Айеша указала на страницы книги:

– Эта песня приходит мне в голову, когда я смотрю на эту картинку.

Сажерук посмотрел на нее с изумлением.

Он присел рядом с Айешей и убрал камешки, которые держали страницы раскрытыми, подставляя их теплу огня.

Сажерук склонился над картинкой, на которой Бальбулус изобразил его жену. Он разглядывал ее так, будто видел впервые.

Платье Роксаны стало светло-зеленым, а кожа снова приобрела живой оттенок.

– Наверное, это все-таки огонь, – сказал Ниям. – Или все наши слова.

Почему бы темное колдовство не сломать любовью? В такое он был готов поверить. Но Сажерук помотал головой. Он взял книгу из рук Нияма и принялся торопливо перелистывать страницы. Потом снова положил книгу перед Айешей.

– Это моя дочь, Брианна. Мы с Йеханом тебе о ней рассказывали. Ты могла бы спеть и для нее? – Голос его прозвучал так настойчиво, что разбудил Хивин и Баптисту.

Айеша посмотрела на портрет Брианны, нарисованный Бальбулусом.

– На этой картинке все серое, – пробормотала она. – Такое серое, как будто в мире никогда не было никаких красок. Как будто не было ни любви, ни радости.

Она на мгновение закрыла глаза, будто желая забыть все, о чем напомнил ей серый цвет. Потом взглянула на свою сестру, будто прося о помощи.

Хивин присела рядом с ней и взяла ее за руку.

Айеша напрягла плечи, вглядываясь в картинку Брианны.

– При ней я слышу другую мелодию, – сказала она. – Красивую, но печальную.

Мелодию, которую она запела на сей раз, Ниям никогда не слышал, но почувствовал в ней сердечную боль Брианны и всю ее потерянную любовь. Ее платье стало голубым, цвета печали, а рот разрумянился, как будто она только что поцеловала Козимо.

Айеша посмотрела на Нияма и улыбнулась:

– Ее волосы… Как будто она поймала в них огонь своего отца. Мне кажется, я должна спеть для каждого из них, не так ли?

– Если можешь. – Сажерук подсел к Нияму.

Баптиста же поднял книгу так, чтобы Хивин могла переворачивать страницы и подставлять картинки своей сестре.

Мелодия для Фарида плясала как огонь, когда он играл с ним, и окрасила его одежду в красное и черное, как его волосы. Песня Айеши для Мортимера повествовала не только о переплетчике, но и о Перепеле. Когда ее голос вернул Мортимеру цвет, Нияму захотелось положить на страницу ладонь и ощутить то тепло, которое дарило ему воспоминание о друге в минуты опасности.

Хивин долистала до Мегги, когда подошли Йехан с Лилией. Ниям заметил отсутствие Орфея, но ничего не спросил. Ему было все равно, куда тот подевался. Сейчас для него существовали только картинки, нарисованные Бальбулусом, и голос Айеши, который, словно солнце поутру, возвращал миру на страницах книги краски. Глаза Йехана наполнились слезами, когда Хивин показала ему картинки его матери и сестры.

Девять мелодий… Айеша слышала их в картинках Бальбулуса, и его искусство благодаря ее голосу снова становилось тем, что сберегало людей, вместо того чтобы их проглатывать.

Песня для Мегги гласила о странствиях и новых местах, а песня ее матери была подобна пению ласточки. Для Элинор Айеша пела с улыбкой, а мелодия для Дариуса походила на его робкий, мягкий голос.

Последняя картинка, которая еще оставалась серой, изображала Фенолио, и лицо Сажерука на мгновение приобрело такое выражение, будто он желал, чтобы старик оставался в книге. Огненный Танцор все еще боялся Чернильного Шелкопряда. Но Ниям расслышал в песне Айеши и все то, что он к тому времени узнал о Фенолио благодаря Сажеруку: смех детей на рыночной площади, которым Чернильный Шелкопряд рассказывал свои сказки.

Красный, оранжевый, солнечно-желтый, лиственно-зеленый, небесно-голубой, индиго и пурпур… Эти краски прогнали серое Читающей Тени, как радуга, которую оставляет на небе окончание затяжного дождя. И когда голос Айеши снова смолк, переплет книжки больше не был серым. Он стал красным. Как любовь, которую она нашла для каждого, кто был на картинках.

Они все переглянулись и увидели в глазах друг друга надежду.

Ниям остался с Айешей и Хивин, а остальные разбрелись по дому в поисках тех, кто теперь наконец смотрел со страниц книги, как живой. Нога Нияма не позволяла ему искать вместе со всеми, и он был почти рад этому. Надежда могла обернуться чем-то страшным, но ведь все они, в конце концов, исчезли внезапно, почему бы им и не вернуться так же внезапно?

Разочарование на лицах говорило само за себя, когда они возвращались один за другим.

Они искали и в той кладовой, где Йехан и Лилия заперли Орфея. Она была так же пуста, как и остальные комнаты. Только перо лежало на полу у стены, исписанной словами. Баптиста рассказал Нияму, что Сажерук так резко повернулся спиной к этим словам, будто боялся, что они заберут с собой и его тоже. И Ниям решил, что как-нибудь объяснит ему, откуда брался страх друга.

Картинки и слова… После этой недели они уже никогда не будут для него прежними. И те, и другие, оказалось, одинаково легко поглощают людей. Насколько же надежнее по сравнению с ними звучали песни Айеши, лишенные слов. Ниям все еще слышал их в своем сердце и спрашивал себя, утешительно обнимая Сажерука за плечи, какую мелодию спела бы Айеша для них двоих. Весь свет и все тени их жизни – как бы они прозвучали? Когда-нибудь он попросит Айешу спеть для него.

Лилия пустила по ветру перо, которое писало слова для Орфея.

– Я обещала его ветру, – только и сказала она, когда Йехан спросил ее, почему она его не сохранила.

Потом все они улеглись спать. До утра оставалось всего несколько часов, и ночь казалась единственным местом, где их пропавшие друзья были живы. Ночь и книга.

Сажерук проснулся оттого, что увидел во сне Роксану. Она стояла во дворе под смоковницей и выбирала паутину из своих волос, серых как пыль. Потом погрузила ладони в чашу с чистой водой. Вода окрасилась серым. Роксана взяла чашу, выплеснула воду и улыбнулась ему.

Сердце Сажерука забилось так сильно, что он проснулся. Огляделся вокруг и подумал, что все еще спит.

Они все были здесь – уже не картинками в книжке, а живьем, из плоти и крови, с теплыми руками, с миром и покоем на лицах и таким ровным дыханием, какое бывает лишь во сне. Баптиста лежал рядом с Мортимером, Резой и Данте. Йехан – между Элинор, Фенолио и Дариусом. Хивин рядом с Мегги и Дориа, как будто это была уже не первая ночь, которую они проводили сообща в доме, охраняемом удодом, ящеркой и мышкой. Тут же спали рядом Роксана и Брианна, с Фаридом по левую руку. Тот, как всегда, свернулся во сне калачиком, как котенок. Он лежал рядом с Айешей, у которой на губах играла улыбка, а пальцы были перепачканы в саже.

Ложись-ка снова, Сажерук, – сказал он себе. – Смотри дальше свои сны. И не просыпайся.

Но тут он наткнулся на взгляд Нияма и увидел в его глазах ту же боязнь поверить в увиденное.

– Не надо их будить. – Лилия присела на корточки рядом с Роксаной и Брианной. – Им нужно время, – прошептала она. – Сон и грезы помогут им вернуться, но это будет не быстро.

Она улыбнулась.

– Это же хорошо. Вы так не думаете? Что может быть лучше, чем вернуться на зов песни, когда ты заблудился и потерялся?

Сажерук смотрел, как Мортимер во сне ищет руку Резы. Данте лежал между ними как птенец в надежном гнезде, а Мегги спала в объятиях Дориа. Элинор тихо смеялась чему-то забавному во сне. Фенолио морщил лоб, а Дариус нашептывал кому-то нежные слова.

Не надо их будить. Нет, точно не надо. Сажерук посмотрел на спящее лицо Роксаны, на лица Брианны и Фарида, а потом на книжку, которая все еще лежала раскрытая подле Нияма. Эта книжка когда-то похитила их. Но она же их и сберегла, чтобы голос Айеши смог найти пропавших целыми и невредимыми. Как и другие книги, эта сохранила для него свой мир, вместе со всем, что он в нем любил. А потом вернула назад.

Может быть, книги в конечном итоге не так уж и плохи.

Сажерук тихонько поднялся. Он перешагнул через спящих и сел рядом с Ниямом. Снаружи уже забрезжил рассвет. Лилия вышла во двор, чтобы встретить первые лучи солнца.

– Теперь начинается новая история? – шепнул Ниям. – После того, как эта, я надеюсь, была рассказана до конца?

– Я думаю, эта история продолжится, – шепотом ответил Сажерук. – По моему опыту, они никогда не кончаются. Только герои меняются. Но свою роль я с удовольствием передам кому-нибудь другому. Может, и тебе так попробовать?

Ниям лишь улыбнулся ему в ответ.

Есть в библиотеке замка Омбры одна книга, которой Виоланта, княгиня города, отводит особое место. Картинки, которые содержатся в этой книге, – последнее творение Великого Бальбулуса, лучшего книжного иллюстратора своего времени. Но это не единственная причина, по которой Виоланта выставила эту книгу на золотом пюпитре в центре своей библиотеки.

Размера книга самого скромного. Она удобно ложится в ладонь, хотя знаменитый переплетчик Мортимер Фольхарт не так давно добавил в нее больше двадцати новых страниц. Забыть эту книгу сложно.

Еще никогда никто не прикасался к ней с такой осторожностью, как Мортимер, когда отделял переплет и вынимал страницы, чтобы разложить их на большом столе. Среди ароматов клея и свеженарезанной бумагой он забыл свой изначальный страх. Ибо Мортимер знал, что, окончив работу, вымоет руки и наконец приступит к тому, чего так страстно желает. Настал его черед рассказывать.

Мортимер подарил новые наряды уже многим книгам. Но эта была особенной, потому что он и сам однажды в ней затерялся. Пропал и потом снова был найден.

Он обрезал пустые страницы из лучшей бумаги, чтобы потом вшить их в книгу. Следом Мортимер бережно отделил из старого переплета иллюстрации и положил между ними четыре новых, которые нарисовала его жена Реза. Ему они нравились даже больше, чем иллюстрации Великого Бальбулуса. На них был изображен Черный Принц, пасынок Сажерука Йехан со своей невестой Хивин, сестра которой, Айеша, пользовалась большой симпатией Фарида, и молодая женщина с цветами на лбу. Лилия. К картинкам Бальбулуса Реза добавила еще двух персонажей. Она сперва колебалась, совершать ли такое святотатство, однако ее дочь Мегги тоже настаивала на этом, как и сынишка Данте. Он стоял на картинке, которую Бальбулус нарисовал с его матери, рядом с ней, держа ее за руку. Дориа крепко обнимал Мегги.

Картинку, которую нарисовал Бальбулус, Мортимер отложил в сторону. Элинор Лоредан позднее повесит ее у себя на стене, в золоченой раме, которую для нее изготовит Йехан. На картинке был изображен мавританский торговец, которого Бальбулус пытался выдать за Черного Принца.

Реза с особой тщательностью нарисовала портрет Нияма, которому они были обязаны столь многим. Ниям все еще хромал, и Хивин не была уверена, сможет ли его нога вернуть прежнюю подвижность. Реза нарисовала его позади буквы «Н», потому что теперь они называли Черного Принца по имени.

Лилию Реза нарисовала за буквой «Л», сформированной из лиан, которыми она опутала Орфея. За ней стояла лиса, а на верхушке буквы сидела сова.

Айеша держала в руках книгу, в которую Мортимер добавлял новые картинки и новые страницы, которые Реза окружала сладкоголосыми птичками.

Книга полюбила новые картинки. Рисовала их в основном дочь Мортимера Мегги, изображая то, по чему она тосковала. К каждой картинке Мортимер приложил две пустые страницы, и, после того как книгу снабдили старым переплетом и новым корешком, Мегги заполнила их словами.

– Их следовало написать тебе, – сказала она Фенолио.

Но Чернильный Шелкопряд помотал головой:

– О нет, я придумываю истории. А ведь эта произошла на самом деле. Попроси каждого рассказать свою часть истории, а потом сведи их все воедино. Ты ведь очень способная швея. Просто представь, что ты шьешь из разных тканей и ниток одно большое, теплое покрывало, в которое твои читатели с удовольствием будут укутываться. Мне очень жаль, что тебе вновь приходится откладывать на потом ваше путешествие с Дориа. Но эти истории надо записать, пока они не забыты, верно?

В библиотеке замка Омбры есть одна книга. В ней есть чудесные картинки, и все, о чем она повествует, было на самом деле.

События, которые предшествовали этой истории, заполняют более полутора тысяч книжных страниц. Я тщетно ломала себе голову, как разместить их на одном развороте, чтобы облегчить читателям возврат в Чернильный мир. Почему бы просто не дать ссылку на интернет, Корнелия? – сказала я себе. – Там можно найти описание чего угодно. Но потом Сажерук принес мне две страницы пергамента, плотно исписанные убористым текстом, которые его пасынок Йехан нашел в письменном столе Орфея.

Они дают как раз то, что я искала: краткое описание событий, которые предшествовали этой книге. Разумеется, Орфей изобразил их со своей точки зрения, поэтому я советую читать их осторожно. Но, думаю, нижеследующее поможет понять, как дело дошло до событий, которые описаны в «Цвете мести».

Итак…

Я, Орфей Гемелли, происхожу не из Чернильного мира. Но я совершил в нем великие дела. Мои враги сделали все, чтобы предать мои заслуги забвению. Пусть они будут прокляты!

Вот то, что происходило на самом деле:

Все началось с того, что Сажерука, которого еще называют Огненным Танцором, против его воли вычитали из его мира в другой. О да, такое возможно. Переплетчик Мортимер Фольхарт сделал это. В Омбре его также называют Перепел. Мортимер не любит в этом признаваться, но он еще и Волшебный Язык. Я это знаю, потому что сам обладаю таким же даром. Мы умеем оживлять слова голосом. Мортимер, в отличие от меня, распоряжался этим даром как попало. Он потерял жену, которую невзначай вчитал в Чернильный мир. Сажерук провел больше десяти одиноких лет в чужом мире, потому что Мортимеру просто не удалось вычитать его обратно.

Тем человеком, которому это однажды удалось, был я, Орфей Гемелли. Единственный, кому по праву принадлежит титул – Волшебный Язык.

Я знал Сажерука задолго до встречи на пустынной дороге в другом мире. Ибо я читал о нем. «Чернильный мир», книгу о нем написал человек по имени Фенолио. В Омбре его зовут Чернильный Шелкопряд. Его подвели собственные слова, и он использует свое искусство письма, чтобы возвращать бесполезных князей – таких, как Козимо Прекрасный – из мертвых и зазывать великанов, чтобы они притопали с гор. Фенолио несведущий старик, слова которого причиняют только зло. Но когда я читал его книгу, мне это было невдомек. В «Чернильном сердце» речь идет о Сажеруке, Огненном Танцоре. То, что он лжец и предатель, в книге не говорилось, и я сделал Сажерука героем моего детства.

Как сильно билось мое сердце, когда он однажды и впрямь предстал передо мной и умолял вернуть его домой. В тот мир, о котором рассказывала книга Фенолио. Назад, к его жене и дочерям.

О, какой же я был дурак! Я ему поверил. Я думал, что он мне друг, потому что я о нем читал. Хорошо, я принял небольшую сумму в качестве платы за услуги. И что? Я исполнил его страстное желание. Благодаря мне вся Омбра славит его за фокусы с огнем. Благодаря мне он вернул свою красивую жену. Но отблагодарил ли он меня? Да ничуть.

Сажерук отверг мою дружбу. Он предпочел дружить с оборванцем по имени Фарид, которого Мортимер вычитал из арабской сказки. Сажерук обучил этого хитрого воришку всему, что знал про огонь. Он даже умер за него! И кто вернул его из мертвых обратно?

Я, Орфей.

Но даже это не сделало для него ценной мою дружбу. Наоборот. Сажерук рассказывал всем и всюду, что его спасителем был Мортимер!

Мортимер, переплетчик, который тоже попал в Омбру только благодаря моему искусству чтения вслух, надел там себе на нос маску из перьев и изображал благородного разбойника! Перепела! Ах! Даже сменив свои инструменты на меч, он так и остался переплетчиком.

Сажерук и ему подарил свою дружбу, в которой отказал мне!

Предательство и неблагодарность.

Им всем надо бы сделать татуировку на лбу из двух этих слов. Сажерук, Мортимер и Фенолио, который так часто поднимал меня на смех своими словами.

И у них было много помощников: дочь Мортимера Мегги, которая, к сожалению, унаследовала от него дар чтеца, его жена Реза, которая отрастила себе крылья, чтобы в замке сбросить меня в море, тетка Мегги Элинор, которая неоднократно осыпала меня бранью, когда я был гостем в ее доме, и ее тощий как веретено библиотекарь, который якобы тоже волшебный язык. Целое сборище коварных обманщиков. Они все объединились против меня, когда в этом мире я заслуженно получил славу и богатство. И это притом, что многих из них привел сюда лишь мой голос!

Даже жена Сажерука Роксана и его дочь Брианна одаряли меня презрением, хотя я вернул им отца и мужа.

Предательство.

Неблагодарность.

Они не позволили Орфею Гемелли, в лице Змееглава, найти князя, который оценил бы его дарования по достоинству. Тогда я мечтал заново переписать будущее этого мира, и Сажерук должен был стать его героем. Я все еще был готов простить ему свои обиды. Но что он сделал? Он привел Змееглава при помощи своего огня к падению, сообща с Мортимером и Черным Принцем, другом детства. «Вы еще вспомните Орфея! – кричал я им. – Хотя и расскажете миру совсем другую историю».

Они возвели на престол Омбры уродливую дочь Змееглава Виоланту. А мне пришлось тайком бежать, как какому-нибудь вору в ночи, и бросить все, что я нажил. Богатство и влияние, даже мой голос и власть, которую он мне давал. Тогда я потерял все.

Сажерук и его «благородные» друзья отпраздновали победу и вернулись в Омбре к мирной жизни. Но я буду мстить. И эту историю станут рассказывать так, как ее напишет Орфей.

Орфей Гемелли

Почему после столь долгого перерыва Вы написали еще один том для серии «Чернильный мир»?