Воскресенье, 20 марта

Жил на свете мальчик – долговязый, тощий, со светлыми, будто выгоревшими волосами. Не так уж мало он успел прожить на свете – лет четырнадцать, а проку от него было не много. Ему бы только есть, спать да бездельничать. А вот проказничать он был мастер.

Как-то однажды воскресным утром собрались его родители в церковь. Мальчик, одетый в кожаные штаны, рубашку и безрукавку, сидел на краю стола и радовался: «Ну и повезло же мне! Отец с матерью уйдут из дому, и я наконец-то буду сам себе хозяин. Захочу – сниму со стены отцовское ружьё и постреляю. И никто мне не запретит».

Но отец словно услышал эти его мысли. Уже стоя на пороге, он вдруг обернулся и сказал:

– Коли не идёшь с нами в церковь, сиди дома и читай воскресную проповедь. Понял?

– Ладно, – ответил мальчик. А про себя подумал: «Захочу – почитаю, не захочу – не буду».

Тут его матушка – ну до чего ж проворная! – подскочила к полке, висевшей на стене, схватила книгу и, раскрыв её на странице с проповедью, которую пастор должен был читать в этот день, положила на стол у окошка. Тут же рядом она положила и раскрытый молитвенник. Потом придвинула к столу большое кресло, купленное в прошлом году с аукциона на Вемменхёгском пасторском дворе. А ведь прежде никому, кроме отца, сидеть в этом кресле не дозволялось!

Мальчик тем временем смотрел на мать и думал: зря она так старается, всё равно больше одной-двух страниц он читать не станет. Но отец опять словно угадал мысли сына и, подойдя к нему, строгим голосом сказал:

– Смотри читай хорошенько! Когда вернёмся, перескажешь мне каждую страницу, и если хоть что-нибудь пропустишь, пеняй на себя!

– В проповеди четырнадцать с половиной страниц, – добавила матушка (и когда только сосчитала?). – Садись за работу сейчас же, чтобы успеть всё прочесть.

И они ушли. А мальчик, стоя в дверях и глядя им вслед, уныло думал: «Идут небось да радуются, что такую ловушку мне подстроили. Засадили за свою проповедь, корпи теперь, пока не вернутся».

Но отец с матерью вовсе не радовались, а наоборот – были сильно удручены.

Бедняки-крестьяне, они так упорно трудились на своём взятом в аренду крохотном клочке земли, что в последнее время стали жить в достатке: кроме поросёнка да кур, которых поначалу они только и могли прокормить, завелись в их хозяйстве и коровы, и гуси. Таким прекрасным весенним утром они могли бы идти в церковь в радости и веселье, если бы их не мучили мысли о сыне. Отец горевал, что сын непослушен, ленив, учиться не хочет, работы не любит. С грехом пополам приспособили гусей пасти… Одним словом, недотёпа… Мать отцу не перечила: что правда, то правда. Но она больше печалилась о другом: очень уж злого нрава её сын – жесток с животными и недобр к людям.

– Как бы смирить его злобу да смягчить его нрав! – всё повторяла мать. – Не то накличет он беду и на себя, и на нас!

А сын меж тем долго стоял в раздумье: читать проповедь или нет. И наконец решил, что на сей раз лучше не противиться. Войдя в горницу, он уселся в отцовское кресло и целый час повторял вполголоса слова проповеди, пока не начал дремать от собственного бормотания.

На дворе же, хотя было всего лишь двадцатое марта, стояла чудесная погода. Ведь мальчик жил на самом юге провинции Сконе, в одном из приходов Вестра-Вемменхёга, и весна здесь была уже в полном разгаре. На деревьях набухли почки, рвы наполнились водой, а на обочинах зацвела мать-и-мачеха. Вьющиеся по каменной ограде двора растения стали коричневыми и блестящими. Буковый лес вдали словно распушился и прямо на глазах становился всё гуще и гуще. Ярко голубело небо в вышине, и сквозь полуотворённую дверь в горницу доносилось пение жаворонков. По двору расхаживали куры и гуси, а коровы, почуявшие приход весны даже в хлеву, время от времени растревоженно мычали.

Мальчик читал и клевал носом. «Нет, ни за что не усну, – твердил он, борясь с дремотой, – не то мне до полудня проповедь не вызубрить».

И всё-таки уснул.

Долго он спал или нет, только разбудил его лёгкий шум за спиной.

Прямо перед ним на подоконнике стояло небольшое зеркало, а в нём видна была вся горница. И в тот самый миг, когда мальчик, очнувшись ото сна, поднял голову, он явственно увидел в зеркале, что крышка сундука, принадлежавшего матушке, откинута!

А ведь в этот громадный дубовый сундук, окованный железом, никому, кроме неё, заглядывать не дозволялось. В сундуке она хранила всё, что досталось ей по наследству от матери и чем она особо дорожила. Там лежали старинные женские наряды из красного сукна со сборчатыми юбками, с короткими лифами, с расшитыми бисером нагрудниками. Были там и белые накрахмаленные головные повязки, и тяжёлые серебряные застёжки, и всякие подвески и цепочки. Таких нарядов и украшений никто нынче не носил, и матушка не раз задумывалась, не расстаться ли ей с этой стариной, да всё как-то не хватало духу.

И вот сейчас крышка сундука была поднята. Мальчик не мог понять, как это случилось. Ведь он видел собственными глазами, что, прежде чем уйти из дому, матушка заперла сундук на замок. Да разве оставила бы она сундук открытым, когда сын один дома?

Тут мальчик не на шутку перепугался: может, в дом забрался вор? Не смея шевельнуться, он во все глаза глядел в зеркало, ожидая, что вот-вот там кто-то появится.

Вдруг какая-то чёрная тень упала на край сундука. Она становилась всё отчётливее и отчётливее. Да это же вовсе не тень, это кто-то живой, понял мальчик. Он смотрел и не верил своим глазам: верхом на краю сундука сидел самый настоящий домовой!

Увидев домового, мальчик не особенно испугался – чего пугаться такого малыша? Хоть он не раз слышал про домовых, но и представить себе не мог, что они так малы. Этот, на краю сундука, был не более ладони. Его сморщенное, безбородое лицо казалось очень старым. Одет домовой был в чёрный долгополый кафтан, тёмные панталоны до колен и чёрную широкополую шляпу. Но воротник и манжеты, отороченные белыми кружевами, башмаки с пряжками, подвязки с бантами придавали ему нарядный и даже щеголеватый вид. Вытащив из сундука расшитый бисером нагрудник старинной работы, домовой с восхищением стал его разглядывать. Он всецело погрузился в это занятие и не заметил, что мальчик проснулся.

А мальчику вдруг пришла в голову озорная мысль: что, если спихнуть домового в сундук и прихлопнуть сверху крышкой? Или сыграть с ним ещё какую-нибудь весёлую шутку?..

Но коснуться домового руками у мальчишки не хватило духу, и он стал озираться по сторонам: чем бы столкнуть его в сундук? Взгляд мальчика блуждал по горнице от деревянного диванчика к столу с откидными краями, от стола к очагу, от печных горшков к кофейнику, стоявшему на полке у очага, от ведра с водой у дверей к посудному шкафу, через полуоткрытую дверцу которого виднелись ложки, ножи и вилки, блюда и тарелки. Глянул он и на отцовское ружьё – оно висело на стене рядом с портретом датской королевской четы, – и на герань, и на фуксии, которые цвели на подоконнике. Наконец он заметил старую мухоловку, висевшую на оконном косяке.

В мгновение ока сорвал он её с гвоздя и, метнувшись по горнице, накинул сетку на край сундука. И сам не поверил своей удаче: неужто он и впрямь поймал домового?!

Бедняга беспомощно барахтался на дне глубокой мухоловки, а вылезти оттуда не мог.

Сперва мальчик даже растерялся и не знал, что делать со своей добычей. Он только размахивал мухоловкой туда-сюда, чтобы помешать домовому вскарабкаться наверх.

Вдруг домовой заговорил; он горячо молил отпустить его на волю.

– Я, право же, заслуживаю куда лучшего обхождения за то добро, что сделал твоей семье за долгие-долгие годы, – сказал он. – Отпустишь меня – подарю тебе старинный серебряный далер, серебряную ложку и ещё золотую монету, а она ничуть не меньше крышки карманных часов твоего отца!

Хотя эти обещания показались мальчику не больно-то щедрыми, он сразу же пошёл на сделку с домовым и перестал размахивать мухоловкой, чтобы тот мог выбраться на волю. По правде говоря, теперь, когда домовой оказался в его власти, Нильс перепугался… Он понял наконец, что имеет дело со страшным, чуждым ему существом из волшебного мира. Кто его знает, этого нелюдя… Поскорее бы от него избавиться…

Но когда домовой уже почти вылез из мухоловки, мальчик вдруг спохватился: как же ему не пришло в голову выговорить себе побольше всякого добра? И перво-наперво потребовать: пусть домовой поколдует, чтобы он, Нильс, получше запомнил воскресную проповедь. «Ну и дурень же я! Чуть не отпустил его!» – подумал он и снова стал трясти мухоловку, чтобы домовой скатился вниз.

Но вдруг он получил такую страшную затрещину, что в голове у него зазвенело. Он отлетел к одной стене, потом к другой и в беспамятстве повалился на пол, да так и остался лежать.

Когда он очнулся, в горнице никого, кроме него, не было; домового и след простыл. Крышка сундука была заперта на замок, а мухоловка висела на своём обычном месте. И если бы не правая щека, горевшая от пощёчины, мальчик решил бы, что ему всё померещилось. «Отец с матушкой наверняка скажут, что это мне приснилось, – подумал он. – И никакой поблажки из-за домового не сделают, спросят всё до единого словечка. Примусь-ка я лучше опять за книгу».

Но когда он пошёл к столу, ему стало не по себе. Что за притча? Разве горница может вырасти? Однако же до стола пришлось сделать гораздо больше шагов, чем всегда. А что сталось с креслом? Рядом со столом оно не казалось выше прежнего, но мальчик вынужден был сперва взобраться на перекладину между его ножками, а оттуда вскарабкаться на сиденье. Такое же чудо приключилось и со столом. Чтобы увидеть книжку, пришлось влезть на подлокотник кресла.

«Да что же это такое творится? – снова сам себя спросил мальчик. – Уж не заколдовал ли домовой и стол, и кресло, и горницу?»

Книга по-прежнему лежала на столе, с виду всё такая же. Но с ней произошло что-то уж вовсе несусветное: чтобы разобрать хоть слово, мальчику пришлось влезть на книгу!

Всё же он прочитал несколько строк, но когда поднял голову и нечаянно взглянул в зеркало, то увидел в нём маленького-премаленького человечка в кожаных штанишках, с остроконечным колпачком на голове.

– Ишь ты! Ещё один! А одет точь-в-точь как я! – всплеснув от удивления руками, воскликнул мальчик. Малыш в зеркале проделал то же самое.

Тогда мальчик стал дёргать себя за волосы, щипать руки и кружиться по горнице. И тот, в зеркале, мгновенно повторял все его движения.

Мальчик раза два обежал вокруг зеркала, чтобы поглядеть, не спрятался ли там, сзади, какой-нибудь малыш, но никого не нашёл. И вот тогда он наконец всё понял и задрожал от страха: домовой заколдовал его, и малыш, которого он видел в зеркале, – он сам.

И всё-таки мальчик не мог поверить, что превратился в домового. «Мне это, наверно, снится или чудится. Через минуту-другую я опять стану прежним», – думал он.

Он зажмурился и немного погодя снова взглянул в зеркало, надеясь, что наваждение исчезло. Но не тут-то было – он оставался таким же маленьким. Правда, он ничуть не изменился. Светлые, словно выгоревшие волосы и веснушки на носу, заплатки на кожаных штанишках и штопка на чулке – всё было как прежде, только всё маленькое-премаленькое.

Нет, сколько ни стой, сколько ни жди – всё равно зря. Надо что-то делать. А лучше всего, пожалуй, скорее отыскать домового и помириться с ним.

Мальчик спрыгнул на пол и пустился на поиски. Он искал за шкафами, заглядывал под стулья, под деревянный диванчик и в очаг. Он залезал даже в крысиные норки – всё без толку!

И чего-чего только, плача и моля, не сулил он этому нелюдю-домовому! В жизни он никогда больше не обманет, не даст волю злобе, не заснёт над проповедью! Только бы ему снова стать человеком – он будет добрым, примерным и послушным мальчиком! Но все обещания были напрасны. Домовой исчез.

Вдруг мальчик вспомнил, что матушка однажды говорила, будто домовые предпочитают жить в коровниках. И он решил тотчас отправиться туда. К счастью, дверь была приотворена, не то он не смог бы дотянуться до щеколды.

Он, как был в одних чулках, выскользнул из горницы в сени и стал искать свои деревянные башмаки. Искал и думал: как же он наденет эти огромные неуклюжие деревянные башмаки на свои маленькие ноги? И вдруг увидел на пороге крошечные башмачки. Тут мальчик ещё сильнее испугался. Если уж домовой так предусмотрителен, что заколдовал даже его башмаки, значит он не скоро снимет заклятие!

На старой дубовой доске, лежавшей у крыльца, прыгал воробей. Увидел он мальчика да как закричит:

– Чик-чирик! Чик-чирик! Гляньте-ка на Нильса Гусопаса! Теперь он Малыш-Коротыш! Ай да Нильс Хольгерссон. Ай да Малыш-Коротыш!

Гуси и куры, бродившие по двору, тотчас уставились на мальчика и подняли ужасный переполох.

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! – закричал петух. – Поделом ему! Ку-ка-ре-ку! Он дёргал меня за гребень!

– Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! – закудахтали куры. – Поделом ему! Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Поделом!

Гуси же, тесно сгрудившись в стаю, вытянули шеи и загоготали:

– Га-га-га! Кто бы мог такое сделать? Кто бы мог такое сделать! Га-га-га!

Но самое удивительное – мальчик прекрасно понимал всё, что они говорили. «Я, должно быть, знаю теперь язык птиц, потому что сам превратился в домового», – сказал он самому себе. Застыв как вкопанный на крыльце, он стал удивлённо прислушиваться к речам птиц.

Невыносимо было слышать, как куры, не переставая, кудахтали:

– Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Поделом ему! Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Поделом!

Швырнув в них камнем, он крикнул:

– Цыц, негодницы!

Но он не подумал о том, что теперь ему, такому малышу, никого не устрашить. Куры ринулись к нему, обступили со всех сторон и закудахтали:

– Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Поделом тебе! Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Поделом!

Мальчик бросился от них наутёк, но куры помчались следом, так громко кудахтая, что он чуть не оглох. И ему никогда бы от них не избавиться, не появись во дворе домашний кот. Стоило курам завидеть кота, как они тотчас смолкли и начали рыться в земле, притворяясь, будто ни о чём другом на свете, кроме червяков, и не помышляют.

Мальчик кинулся к коту.

– Милый Мур! – взмолился он. – Ты, верно, знаешь каждый потайной уголок, каждую норку во дворе?! Будь добр, скажи, где отыскать домового!

Кот ответил не вдруг. Он уселся на землю, обвив передние лапы кольцом пышного хвоста, и уставился на мальчика. Кот был большой, чёрный, с белым фартучком на груди. Его тщательно вылизанная шубка лоснилась на солнце. Когти он втянул, а серые глаза зажмурил так, что они превратились в узенькие щёлочки. Он казался самым добродушным котом на свете.

– Ещё бы мне не знать, где живёт домовой, – ласковым голосом промяукал кот. – Но с чего ты взял, что я расскажу об этом тебе?

– Милый Мур, помоги мне! – снова взмолился мальчик. – Разве ты не видишь? Он заколдовал меня.

Кот чуть приоткрыл зажмуренные глаза, вдруг позеленевшие от сверкнувшего в них злого огонька.

– Мяу! Мяу! Мур-мур-мур! – злорадно замурлыкал он. – Уж не за то ли я стану помогать тебе, что ты частенько дёргал меня за хвост?

Слова эти рассердили мальчика, и он, снова позабыв, как мал и беспомощен, рванулся к коту, закричав:

– А вот ещё раз дёрну!

Что тут сделалось с котом! Невозможно было поверить, что это тот самый Мур! Шерсть вздыбилась, спина выгнулась колесом, хвост напружинился, лапы напряглись. Кошачьи когти судорожно царапали землю, уши прилегли к голове, глаза широко раскрылись и загорелись красным пламенем. Кот страшно зашипел. Но Нильс не испугался и даже шагнул ему навстречу.

Тогда кот одним прыжком свалил мальчика с ног и, встав ему на грудь передними лапами, прижал к земле. Мальчик почувствовал, как острые когти впиваются ему в тело сквозь безрукавку и рубашку, а в горло вонзаются страшные кошачьи клыки. И он закричал что было сил.

Но никто не пришёл ему на помощь, и мальчик в ужасе подумал, что настал его последний час.

Вдруг кот втянул когти и отпустил его.

– Ну вот, – промяукал он, – на первый раз хватит. Я тебя прощу ради хозяйки. Мне хотелось только, чтобы ты знал, кто из нас теперь сильнее.

И кот ушёл, гладкий и смирный, как всегда.

Мальчик был так сконфужен, что не мог слова вымолвить, и поспешно отправился в коровник искать домового.

В коровнике стояли всего три коровы. Но когда туда вошёл мальчик, они подняли такой шум, словно их было не меньше тридцати. Коровы мычали, лягались, метались в стойлах, тряся цепями, – словом, неистовствовали так, как будто Нильс опять науськивал на них чужую собаку.

Мальчик хотел спросить у коров, где домовой. Но голос его потонул в их громком мычании.

– Му-му-му! – мычала Майская Роза. – Вот счастье-то: есть ещё на свете справедливость! Попробуй подойди – я так тебя лягну, не скоро забудешь!

– Попробуй подойди, – грозилась Золотая Лилия, – попляшешь на моих рогах! Я отплачу тебе за осу, что ты запихнул мне в ухо!

– Попробуй подойди – узнаешь, каково это, когда в тебя швыряют деревянными башмаками, как ты швырял в меня летом! – вторила ей Звёздочка.

Майская Роза, самая старшая и самая мудрая, гневалась больше всех:

– Попробуй подойди, я отплачу тебе за все твои проделки, за то, что ты столько раз выбивал скамеечку из-под твоей матушки, когда она садилась доить меня. И за все подножки, которые ты ей ставил, когда она несла подойник с молоком. И за все слёзы, которые она пролила здесь, в коровнике, из-за тебя!

Мальчику хотелось крикнуть коровам, что он раскаивается в своей жестокости и никому никогда больше не причинит зла! Пусть только они скажут, где домовой! Но коровы даже не слушали его и бушевали по-прежнему. И он, испугавшись, как бы они не вырвались из коровника, решил, что лучше ему самому уйти.

Мальчик потихоньку выбрался снова на двор. Он совсем пал духом, так как понял – никто в усадьбе не поможет ему найти домового. Ну а что проку, если он даже найдёт его?

Мальчик взобрался на широкую, заросшую терновником и ежевикой каменную ограду, опоясывавшую торп, и задумался: что будет, если ему не удастся снова стать человеком? То-то удивятся отец с матушкой, когда вернутся домой! Да и не они одни! Вся страна станет диву даваться. Из Эстра-Вемменхёга, из Торпа, из Скурупа да и со всего Вемменхёгского уезда сбегутся люди, чтобы поглазеть на него, начнутся ахи да охи. Может статься, отец с матушкой повезут его на ярмарку в Чивике и будут показывать за деньги!

Нет! Только не это! Пусть никто на свете никогда его больше не увидит!

До чего же он, Нильс, несчастный! Никого нет на свете несчастнее его! Ведь он больше не человек, он – чудище!

Только теперь дошло до него, что с ним случилось.

Его лишили всего: он не сможет играть с другими мальчишками, не сможет наследовать торп после смерти родителей и никогда не найти ему девушку, которая захочет стать его женой.

Он сидел, глядя на отчий дом, небольшой, с выбеленными стенами, весь словно прижатый к земле высокой и крутой соломенной крышей. Службы были тоже невелики, а клочки пашни такие узкие, что там едва ли удалось бы поворотить лошадь. Но как ни мал, как ни беден этот торп, теперь и он слишком хорош для Нильса! Крысиная норка под половицами конюшни – вот единственное пригодное для него жильё!

Стояла на диво прекрасная погода: небо было голубым как никогда, журчали ручьи, на деревьях распускались почки, щебетали птицы. Только Нильс был убит горем. И никогда ему больше не радоваться!

Ой, сколько в небе перелётных птиц! Возвращаясь из заморских краёв, они перелетали Балтийское море, держа путь прямо на самый южный мыс Швеции Смюгехук. Теперь они направлялись на север. Среди них были, конечно, разные птицы, но Нильс узнал только диких гусей, летевших клином.

Уже не одна стая диких гусей пронеслась мимо. Они летели высоко-высоко, но он всё-таки слышал, как они кричали:

– Летим в горы, на север! Летим в горы, на север!

Увидев домашних гусей, которые расхаживали по двору, дикие гуси спускались ниже и гоготали:

– Га-га-га! Га-га-га! Летите с нами! Летите с нами! В горы! На север!

Дворовые гуси невольно вытягивали шеи и прислушивались. На первых порах они благоразумно отвечали:

– От добра добра не ищут! От добра добра не ищут!

Однако с каждой новой стаей диких гусей, проносившихся мимо, их всё сильнее и сильнее одолевало беспокойство.

Как, должно быть, чудесно в такую прекрасную погоду парить в воздухе, свежем, лёгком… И домашние гуси начали взмахивать крыльями, словно испытывая непреодолимое желание последовать за своими дикими сородичами. Но старая гусыня была настороже и всякий раз твердила:

– Не сходите с ума! Опомнитесь! Диких гусей ждут и голод, и холод!

И всё же среди домашних гусей нашёлся один молодой гусак, который, слушая призывный клич диких сородичей, воспылал желанием присоединиться к ним.

– Я полечу со следующей стаей! Пусть только прилетит! – сказал он.

И вот в небе показалась новая стая; дикие гуси снова стали кричать:

– Летите с нами! Летите с нами! В горы! На север!

Молодой гусак ответил:

– Подождите! Подождите! И я с вами!

Он сумел подняться в воздух, но крылья, не привычные к полёту, не выдержали, и гусак камнем рухнул на землю.

Должно быть, дикие гуси услыхали его крик. Повернув, они медленно полетели назад, высматривая, не летит ли он за ними.

– Подождите! Подождите! – снова закричал, пытаясь взлететь, молодой гусак.

Всё это видел и слышал мальчик, растянувшийся на каменной ограде. «Немалый будет убыток, – подумал он, – если молодой гусак улетит. То-то будут горевать отец с матушкой, когда вернутся домой и хватятся его».

Снова позабыв, как он мал и беспомощен, мальчик спрыгнул с ограды и, очутившись посреди гусиного стада, крепко обхватил гусака за шею.

– Только посмей улететь! – пригрозил он.

В этот самый миг молодой гусак, взмахнув крыльями, наконец-то взлетел. Но сбросить мальчика он уже не мог. Не успел Нильс и глазом моргнуть, как оказался высоко в воздухе. Глянув на быстро удалявшуюся землю, он похолодел от страха: если прыгнуть вниз – разобьёшься насмерть.

Что ему оставалось делать? С большим трудом Нильс перебрался на гладкую, скользкую спину гусака и обеими руками вцепился в гусиные перья. Голова у него кружилась, в ушах стоял страшный гул от непрестанно хлопавших по обеим сторонам крыльев.

Мальчик не сразу пришёл в себя. Ветер бил ему в лицо, в глазах рябило, в ушах по-прежнему стоял страшный гул. Тринадцать гусей, окружавших его сплошным кольцом, хлопали крыльями и гоготали. Казалось, вокруг завывает буря. Он не знал, высоко ли, низко ли они летят и куда лежит их путь.

Как бы это разузнать? Надо собраться с духом и взглянуть вниз, но вдруг у него снова закружится голова?

Дикие гуси летели чуть ниже и чуть медленней, чем всегда, ведь их новый спутник – молодой гусак – с трудом дышал в разрежённом воздухе. И они его щадили.

В конце концов мальчик всё же заставил себя посмотреть на землю и увидел, что под ним расстилалась огромная скатерть, поделённая на невообразимое множество крупных и мелких клеток. Он видел сплошные клетки: косые, продолговатые, но все с ровными, прямыми краями. Ничего круглого, ничего изогнутого!

«Куда ж я залетел?» – удивился Нильс.

– Что это за огромная клетчатая скатерть внизу? – спросил он громко, хотя и не ожидал ответа.

К его удивлению, дикие гуси, окружавшие его, тотчас закричали:

– Пашни да луга! Пашни да луга!

И тут мальчик понял, что огромная клетчатая скатерть, над которой он пролетал, не что иное, как равнина провинции Сконе, светло-зелёные клетки на ней – озимая рожь, желтовато-серые – прошлогоднее жнивьё, бурые – клеверные поля, а чёрные – пустующие пастбища да незасеянные пашни. Рыжеватые с золотистой каймой клетки наверняка буковые леса. Ведь в буковых лесах высокие деревья в самой глубине леса зимой обнажаются, меж тем как низенькие буки, растущие на лесной опушке, сохраняют сухие жёлтые листья до самой весны. Виднелись внизу и тёмные клетки с чем-то серым посредине. То были большие огороженные усадьбы с почерневшими соломенными крышами и мощёнными камнем дворами. А ещё можно было различить зелёные, обведённые коричневым ободком клетки – сады, где уже вовсю зеленели лужайки, хотя окаймлявшие их кусты и деревья стояли ещё голые, темнея лишь бурой корой.

Яркая пестрота клеток развеселила Нильса. Он даже засмеялся.

– Плодородная и добрая земля! Плодородная и добрая земля! – загоготали гуси, словно осуждая его за смех.

И у него вновь сжалось от горя сердце. «Могу ли я радоваться? – подумал он. – Ведь со мной случилась самая страшная беда, какая только может стрястись с человеком!»

Но чем дальше летели гуси, тем меньше думал Нильс о своей беде, тем меньше усилий ему требовалось, чтобы удержаться на спине гусака. Его внимание привлекали птичьи стаи, летевшие на север. Они громко перекликались между собой, и в небе стоял страшный шум и гомон.

– Неужто вы только нынче перелетели море? – кричали одни.

– Да, представьте себе! – отвечали гуси.

– Как по-вашему, здесь уже весна? – спрашивали другие.

– Пока нет, ни листочка на деревьях, вода в озёрах холодная! – слышалось в ответ.

Пролетая над усадьбой, где расхаживали домашние птицы, гуси спрашивали:

– Как зовётся эта усадьба? Как зовётся эта усадьба?

И петух, задрав голову, горланил:

– Усадьба зовётся Малая Пашня! Всё как и было! Всё как и было!

Бо́льшая часть дворов, по обычаям Сконе, носила, видимо, имена своих хозяев: усадьба Пера Матсона или же Уле Бусона. Но петухи придумывали свои названия, более подходящие, как им казалось. На дворах бедняков-арендаторов они орали:

– Эта усадьба зовётся Бескрупово!

А петухи, что жили на самых бедных торпах, кричали:

– Усадьба зовётся Маложуево! Маложуево, Маложуево!

Зато большие, зажиточные крестьянские усадьбы петухи пышно величали: Счастливое Поле, Яичная Гора, Денежная Кубышка.

В господских же усадьбах петухи были очень кичливы и не снисходили до шуток. А один из господских петухов горланил так громко, словно хотел, чтобы голос его донёсся до самого солнца:

– Это усадьба помещика Дюбека! Всё как и было! Всё как и было!

Чуть подальше другой петух кричал:

– Это Сванехольм – Лебяжий Остров! Пусть весь мир знает!

Но тут мальчик заметил: гуси уже не летели вперёд по прямой, а всё кружились и кружились над всей равниной Сёдерслетт, словно радуясь, что снова вернулись в Сконе и могут поприветствовать каждую усадьбу.

Вот они пролетели над двором, где в окружении множества низеньких домишек громоздилось несколько больших строений с высокими трубами.

– Это Юрдбергский сахарный завод! – закричали местные петухи. – Это Юрдбергский сахарный завод!

Мальчик так и подскочил на спине гусака: как же он сразу не узнал это место? Завод был неподалёку от его дома, и в прошлом году он нанимался сюда пасти гусей. Оказывается, когда смотришь вниз с высоты птичьего полёта, всё выглядит иначе.

И как он мог забыть… Как он мог забыть Осу-пастушку и маленького Матса, своих прошлогодних товарищей? Хотел бы он знать, пасут ли они здесь гусей и нынче. Вот бы они удивились, если б им кто сказал, что высоко-высоко в небе над ними летит Нильс!

А стая уже летела к Сведале и к озеру Скабершё, а потом, миновав Бёррингеклостер и Хеккебергу, вернулась обратно. За один день мальчик узнал о Сконе больше, чем за всю свою жизнь.

Когда в тот день диким гусям случалось увидеть домашних, они замедляли полёт и, от души веселясь, кричали:

– Летим в горы, на север! Летите с нами! Летите с нами!

– В стране ещё зима! Рановато вы явились! Возвращайтесь назад! Назад! Назад! – отвечали домашние гуси.

Дикие гуси опускались ниже, чтоб их лучше было слышно, и призывно кричали:

– С нами! С нами! Мы научим вас плавать и летать!

Домашние гуси злобно шипели и не удостаивали их ответом.

Тогда дикие гуси опускались ещё ниже, так низко, что почти касались лапками земли, а потом вдруг с молниеносной быстротой взмывали ввысь, словно кто-то гнался за ними.

– Ой, ой, ой! – кричали они. – Разве это гуси?! Это просто овцы! Это просто овцы!

Оставшиеся на земле домашние гуси, задыхаясь от злости, орали им вслед:

– Чтоб вас всех подстрелили, всех до одного! Всех до одного!

Слушая шутки и перебранку гусей, Нильс смеялся. Потом вдруг вспоминал о беде, что сам навлёк на себя, и горько плакал. Но немного погодя снова смеялся.

Никогда прежде не доводилось ему мчаться с такой быстротой, хотя он сызмальства привык к бешеной скачке верхом. Он даже не подозревал, что здесь, наверху, воздух так свеж, так напоён чудесными запахами земли и смолы. Какое это блаженство – лететь высоко-высоко над залитой солнцем землёй, а тебя обвевает ласковый душистый ветер, и кажется, будто ты улетаешь от всех бед и забот, от всех мыслимых и немыслимых горестей.

Большой белый гусак был безмерно счастлив и гордился тем, что летает вместе со стаей диких гусей над равниной Сёдерслетт да ещё и дразнит домашних птиц. Но счастье счастьем, а к обеду он стал, однако, заметно сдавать. Гусак старался глубже дышать и быстрее взмахивать крыльями, но всё равно на много гусиных корпусов отстал от других.

Когда дикие гуси, летевшие в хвосте, заметили, что домашний гусь не в силах поспеть за ними, они стали кричать гусыне-предводительнице:

– Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе!

– Что там у вас? – спросила гусыня, летевшая во главе косяка.

– Белый отстаёт! Белый отстаёт!

– Скажите ему: лететь быстрее легче, чем медленнее! – ответила гусыня-предводительница, продолжая мчаться вперёд.

Гусак попытался было последовать её совету и лететь быстрее, но это так утомило его, что он опустился чуть ли не к самым верхушкам подстриженных вётел, окаймлявших луга и пашни.

– Акка, Акка! Акка с Кебнекайсе! – закричали гуси, летевшие позади и видевшие, как трудно приходится гусаку.

– Что там ещё? – сердито спросила гусыня-предводительница.

– Белый падает на землю! Белый падает на землю!

– Скажите ему: лететь выше легче, чем ниже! – всё так же продолжая мчаться вперёд, ответила гусыня-предводительница.

Гусак попытался было последовать и этому совету и подняться ввысь, но так запыхался, что у него чуть не разорвалось сердце.

– Акка, Акка! – снова закричали гуси, летевшие в хвосте.

– Оставите вы меня наконец в покое или нет? – ещё более сердито и нетерпеливо спросила гусыня-предводительница.

– Белый вот-вот рухнет на землю! Белый вот-вот рухнет на землю!

– Скажите ему: кто не в силах следовать за стаей, пусть возвращается! – по-прежнему продолжая мчаться вперёд, ответила гусыня-предводительница. Ей и в голову не пришло замедлить полёт.

«Так вот, стало быть, как», – подумал гусак. Он понял, что дикие гуси вовсе и не собирались брать его с собой в горы, в Лапландию. Они лишь ради забавы выманили его из дому.

Он страшно злился, что силы покидают его и он не сможет доказать этим бродягам: домашний гусь тоже на что-нибудь да годен. Но всего обиднее было другое! Ведь ему посчастливилось встретиться с самой Аккой с Кебнекайсе! Хоть он и был домашним гусем и никуда дальше ворот усадьбы не ходил, но не раз слышал о гусыне по имени Акка, которая прожила на свете уже более ста лет. Акку уважали самые знатные гуси на свете и почитали за честь присоединиться к её стае. Зато никто так не презирал домашних гусей, как Акка и её стая. Понятно, что белому гусаку очень хотелось доказать, что он им ровня и летает ничуть не хуже.

Он медленно тянулся в хвосте стаи, раздумывая, не повернуть ли ему и в самом деле домой. И вдруг услышал голос малыша, сидевшего на его спине:

– Дорогой Мортен-гусак, ведь ты никогда прежде не летал и тебе просто невмоготу лететь с дикими гусями в горы на север, до самой Лапландии. Не лучше ли повернуть назад, покуда ты не вымотался вконец?

Хуже Нильса для гусака никого на свете не было. И лишь только до него дошло, что этот червяк воображает, будто полёт в Лапландию ему, Мортену, не под силу, он тут же решил лететь туда, чего бы это ни стоило.

– Ещё одно слово, и я сброшу тебя в первую попавшуюся яму, – прошипел гусак. Гнев удесятерил его силы, и он полетел, почти не отставая от других гусей.

Ясное дело, долго выдержать такой полёт он бы не смог, но это, к счастью, не потребовалось. Солнце быстро садилось, и не успели Нильс с Мортеном опомниться, как гуси опустились на берегу озера Вомбшён.

«Видно, здесь и заночуем», – подумал мальчик и соскочил со спины гусака.

Он стоял на узком песчаном берегу. Перед ним простиралось довольно обширное озеро, почти сплошь ещё покрытое льдом, почерневшим, неровным, испещрённым трещинами и полыньями, как обычно бывает весной. Ледяное поле уже оторвалось от берегов, и со всех сторон его окружал широкий пояс тёмной сверкающей воды. Уже недолговечный, лёд всё ещё нагонял зимний холод на всю округу.

На другой стороне озера виднелись светлые уютные домики небольшого селения. А там, где приземлились гуси, лишь глухо шумел большой сосновый лес. Если на открытых местах земля уже повсюду освободилась от снежного покрова, то здесь, под гигантскими ветвями сосен, всё ещё лежал снег. Он то таял, то замерзал и под конец сделался твёрдым, словно лёд. Казалось, будто хвойный лес силой удерживал зиму.

Мальчику подумалось, что он попал в страну диких безлюдных пустошей и вечной зимы. Ему стало так страшно, что он чуть не разревелся. К тому же он целый день ничего не ел и очень проголодался. Но где взять еду? Ведь в марте ни в поле, ни на деревьях ничего съедобного не растёт.

Что же с ним будет? Кто его приютит, накормит, кто постелет постель, обогреет у очага, защитит от хищных зверей?

Между тем солнце скрылось, от озера повеяло пронизывающим холодом, над землёй сгустилась мгла. В лесу непрестанно слышались какие-то шорохи, точно кто-то крался в тиши. Сердце мальчика сжимал жуткий страх.

Куда девалась радость, охватившая Нильса, когда он летел высоко в небе? Ему было уже не до смеха. Он в ужасе стал озираться по сторонам в поисках своих спутников. Ведь теперь у него никого больше не было!

Но тут он увидел, что молодому гусаку приходится ещё хуже. Мортен лежал на том самом месте, где приземлился; казалось, он вот-вот испустит дух. Шея его безжизненно вытянулась, глаза закрылись, дыхание еле слышным шипением вырывалось из клюва.

– Дорогой Мортен-гусак! – сказал мальчик. – Попробуй глотнуть воды. До озера рукой подать!

Но гусак даже не шевельнулся.

Прежде, пока не случилась с ним беда, Нильс был жесток со всеми животными, и с этим гусаком тоже. Но теперь он понимал, что Мортен – его единственная опора. И в страхе, что может его потерять, Нильс стал тормошить гусака, потом обхватил его за шею и попытался подтянуть к воде. Однако это оказалось нелегко. Гусак был крупный, тяжёлый, а Нильс такой маленький! Но в конце концов мальчик всё же подтащил Мортена к озеру и столкнул его в воду.

Какое-то мгновение гусак неподвижно лежал в тине, но вскоре высунул оттуда клюв, потом шею, фыркнул – и вот он уже плывёт среди тростника и брёвен гати.

Прямо перед ним на полосе открытой воды плавали дикие гуси. Пока белый гусак приходил в себя, они, забыв и о нём, и о Нильсе, уже успели искупаться и почиститься, а теперь лакомились полусгнившими водорослями.

Через некоторое время белый гусак подплыл к берегу с маленьким окунем в клюве и положил его к ногам мальчика:

– Спасибо, что столкнул меня в воду! Это тебе!

Впервые за весь день Нильс услышал ласковое слово. Он так обрадовался, что хотел было обнять гусака, но не посмел. Сначала он, правда, решил, что сырую рыбу есть не станет, но потом рискнул попробовать.

Он ощупал карманы: при нём ли нож? Вот удача: нож висел сзади на пуговице штанов. Правда, теперь он был не длиннее спички, но Нильсу всё же удалось очистить и выпотрошить им окуня. Он тут же его и съел. «Видать, я и впрямь больше не человек, а домовой, раз ем сырую рыбу!» – подумал мальчик. Ему стало стыдно за себя.

Пока Нильс ел, гусак молча стоял рядом. Когда же мальчик проглотил последний кусочек, он тихо сказал:

– Похоже, мы попали к таким спесивым гусям, которые презирают всё племя домашних птиц!

– Да, это сразу видно, – подтвердил мальчик.

– Мне выпала бы на долю большая честь, если б я мог сопровождать их в горы, до самой Лапландии, и доказать, что домашний гусь чего-нибудь да стоит.

– Да-а? – протянул мальчик. Он не верил, что у Мортена хватит сил на такой перелёт, но перечить ему побоялся.

– Одному мне такое путешествие едва ли по силам, – продолжал гусак. – Вот я и хочу спросить, не полетишь ли ты со мной, не поможешь ли мне?

Мальчик думал только об одном: лишь бы поскорее вернуться домой; потому-то он крайне удивился словам Мортена и не сразу нашёлся что ответить.

– Я-то думал, мы с тобой враги, – помедлив, молвил он.

Но гусак, казалось, вовсе забыл об этом и помнил только, что мальчик недавно спас ему жизнь.

– Мне пора уже вернуться к отцу с матушкой, – сказал Нильс.

– Ладно, я доставлю тебя к ним по осени, не бойся! – пообещал молодой гусак. – Я не брошу тебя, пока не отнесу к порогу родного дома.

Мальчик рассудил, что хорошо бы подольше не показываться на глаза родителям, и хотел было уже согласиться лететь в Лапландию, как вдруг за спиной его раздался страшный шум: дикие гуси разом вышли из воды и, громко хлопая крыльями, отряхивались. Затем во главе со своей предводительницей они гуськом направились к Мортену-гусаку и мальчику.

Когда белый увидел диких гусей вблизи, ему стало не по себе. Как мало походят они на домашних! И совсем они ему не родня: и ростом гораздо меньше, и по оперению другие – все какие-то серые да в крапинку! Белого же среди них – ни одного! А глаза их просто пугали: они словно светились жёлтыми огоньками. Белому гусаку всегда внушали, что ходить подобает медленно и вперевалку, а эти гуси вовсе и не ходили, а как-то чудно́ подпрыгивали. Но по-настоящему он испугался при виде их лап – огромных, стёртых и израненных; сразу видно, что эти нарядные, пёстрые птицы на самом деле из бедного, бродячего племени и дорог они не выбирают.

Не успел Мортен-гусак шепнуть мальчику: «Отвечай на их вопросы, но не проговорись, кто ты», как дикие гуси были уже тут как тут.

Остановившись, они стали без конца отвешивать поклоны. И, подражая им, домашний гусак тоже не раз и не два склонял шею в глубоком поклоне.

Поздоровавшись, гусыня-предводительница обратилась к чужакам:

– Ну а теперь расскажите, кто вы такие?

– Обо мне многого не скажешь, – молвил гусак. – Родился я в Сканёре, прошлой весной. По осени продали меня Хольгеру Нильссону в Вестра-Вемменхёг, с той поры я там и жил.

– Стало быть, ты не того роду, которым можно гордиться, – сказала гусыня-предводительница. – Откуда же в тебе такая спесь, что ты посмел лететь вместе с нами?

– Мне просто хочется доказать вам, диким гусям: и мы, домашние, чего-нибудь да стоим, – ответил гусак.

– Где тебе это доказать! – насмешливо молвила гусыня-предводительница. – Какой ты мастер летать, мы уже видели. Но, может, ты силён в другом? Может, ты плавать горазд?

– Нет, и этим я похвалиться не могу, – ответил молодой гусак. Он подумал, что гусыня-предводительница всё равно уже приняла решение отослать его домой, и ответил без утайки: – Я переплывал только через ров.

– Зато ты, верно, мастер бегать, – заметила гусыня.

– Где ж это видано, чтобы домашний гусь бегал! Я никогда этого не делаю, – гордо возразил гусак, чувствуя, что совсем испортил дело своим ответом.

И до чего ж он изумился, когда гусыня-предводительница сказала:

– Ты отвечаешь смело, а смелый может стать добрым спутником, даже если поначалу у него маловато умения. Ну а если мы позволим тебе остаться с нами на несколько дней, покуда не увидим, чего ты стоишь, ты согласишься?

– С радостью! – воскликнул счастливый гусак.

Тогда гусыня-предводительница, указав клювом в сторону мальчика, спросила:

– Кто это с тобой? Такого крохи я ещё в жизни не видывала.

– Это мой товарищ! – ответил гусак. – Всю жизнь он пас гусей. Он, думаю, пригодится нам в пути.

– Да, домашнему гусю такой спутник-гусопас, может, и нужен, – отвечала дикая гусыня. – Как его звать?

– Имён у него много, – смутился гусак, застигнутый врасплох, – он не хотел выдавать Нильса и называть его человеческое имя. – Чаще всего его зовут… Малыш-Коротыш! – наконец нашёлся он.

– Он что – из племени домовых? – спросила гусыня-предводительница.

– В какое время вы, дикие гуси, обычно отправляетесь спать? – поспешно спросил гусак, пытаясь избежать ответа. – У меня уже глаза слипаются.

Гусыня, разговаривавшая с молодым гусаком, была, как видно, очень стара: льдисто-серая, как бы седая, без единого тёмного пёрышка; голова – крупнее, лапки – грубее, сильнее стёрты, чем у других гусей. Перья гусыни топорщились от старости, шея была тощая, сама же она – костлявая-прекостлявая! И только глаза её оставались неподвластны времени. Они светились ярче и казались моложе, чем у всех других гусей.

Торжественно обратилась она к молодому гусаку:

– Знай же, гусак! Я – Акка с Кебнекайсе; гусь, что обычно летит ближе всех ко мне справа, – Юкси из Вассияуре, а гусыня, что летит слева, – Какси из Нуольи! Знай также, что второй гусь справа – Кольме из Сарекчёкко, вторая слева – Нелье из Сваппаваары, за ними летят Вииси с гор Увиксфьеллен и Кууси из Шангелли. И помни: все они, как и шестеро гусят, что летят в самом хвосте, – трое справа, трое слева, – гуси с высоких гор, гуси из самых знатных семейств! Не вздумай считать нас бродягами, которые заводят знакомство с первым встречным. И знай, что мы не позволим делить с нами ночлег тому, кто не пожелает сказать, какого он роду-племени!

При этих словах гусыни-предводительницы мальчик поспешно выступил вперёд. Его огорчило, что гусак, так бойко отвечавший, когда речь шла о нём самом, уклонился от ответа, когда дело коснулось его, Нильса.

– Я не стану утаивать, кто я такой, – сказал он. – Зовут меня Нильс Хольгерссон, я сын крестьянина-арендатора. До самого нынешнего дня я был человеком, но утром…

Закончить ему не удалось. Стоило ему только сказать, что он был человеком, как гусыня-предводительница отступила на три шага назад, а остальные гуси и того дальше. Вытянув шеи, они сердито зашипели на мальчика.

– Это я почуяла с той самой минуты, как увидела тебя на здешнем берегу, – молвила Акка. – А теперь убирайся, да поскорее! Мы не потерпим среди нас человека!

– Быть того не может, чтобы вы, дикие гуси, боялись такого крохи, – заступился за мальчика гусак. – Завтра он, ясное дело, отправится домой, но нынче ему придётся заночевать здесь, среди нас. Неужели кто-нибудь из нас возьмёт грех на душу и допустит, чтобы этакий бедняга сам защищался ночью от лиса или от ласки?

Дикая гусыня снова подошла ближе, но видно было, что она с трудом преодолевает страх.

– Я научена бояться всякого, кто называет себя человеком, велик он или мал, – сказала она. – Но коли ты, белый гусак, поручишься, что этот малыш не причинит нам зла, так и быть, пусть остаётся на ночь! Однако же, сдаётся мне, наше ночное пристанище не годится ни тебе, ни ему: ведь мы собираемся заночевать на плавучей льдине посреди озера.

Этими словами гусыня надеялась поколебать решение гусака. Но не тут-то было!

– Вы очень благоразумны, раз выбрали такое надёжное место для ночлега, – похвалил Мортен диких гусей.

– Ладно! Но ты в ответе за то, чтобы этот человек завтра отправился домой.

– Тогда придётся и мне с вами расстаться. Да, да, и мне тоже, – молвил гусак. – Я поклялся не бросать его.

– Ты волен лететь куда вздумается, – сказала гусыня-предводительница и, поднявшись в воздух, перелетела на льдину посреди озера. Остальные гуси один за другим последовали за ней.

Мальчик был удручён тем, что из его путешествия в Лапландию ничего не получится, и вдобавок он боялся ночевать на холодной льдине.

– Час от часу не легче, Мортен, – пожаловался он гусаку. – Мы ведь околеем с холоду на этой льдине!

Но гусак не пал духом.

– Не бойся! – утешил он мальчика. – Только собери побольше сухой травы. Сколько сможешь.

Когда Нильс набрал полную охапку сухой осоки, гусак, схватив его за ворот рубашки, перенёс вместе с травой на льдину. Дикие гуси уже спали там стоя, спрятав клюв под крыло.

– Расстели-ка траву, чтоб я мог встать на неё, не то лапы ко льду примёрзнут! – попросил Мортен. – Помоги мне, я помогу тебе!

И едва Нильс выполнил его просьбу, как гусак снова подхватил его за ворот рубашки и сунул к себе под крыло.

– Тебе будет здесь тепло и уютно, – сказал он и крепче прижал мальчика крылом.

Усталый мальчик глубоко зарылся в гусиный пух и ничего не ответил. Ему и впрямь было тепло и уютно, и он мгновенно уснул.

Правду говорят, что весенний лёд всегда ненадёжен и доверяться ему нельзя. Среди ночи плавучая льдина переместилась по озеру Вомбшён и одним краем прибилась к берегу. Случилось так, что Смирре-лис, живший в ту пору на восточном берегу озера, в парке замка Эведсклостер, приметил диких гусей ещё вечером. Отправившись ночью на охоту, он увидел эту льдину. Такая удача ему и не снилась! И лис прыгнул на льдину, надеясь поживиться.

Только Смирре подкрался к стае, как – вжик! – поскользнулся. Его когти громко царапнули по льду. Гуси проснулись и захлопали крыльями, намереваясь взлететь. Но куда им было состязаться в ловкости со Смирре! Лис рванулся вперёд словно стрела, выпущенная из лука, и успел схватить одну из гусынь. Волоча её за крыло, он кинулся обратно на берег.

Однако в ту ночь дикие гуси, на их счастье, были не одни на льдине. Хоть и маленький, а всё же нашёлся у них защитник! Когда белый гусак расправил крылья, мальчик упал на лёд и проснулся. Ошарашенный, он некоторое время сидел, не понимая, отчего такой переполох. Но, увидев, как по льдине, держа в зубах гусыню, бежит коротколапый пёсик, мальчик ринулся следом, чтобы отнять гусыню. Белый гусак успел крикнуть ему вслед:

– Берегись, Малыш-Коротыш! Берегись!

«Чего бояться такого маленького пёсика?» – подумал мальчик и помчался что есть духу.

Услыхав стук деревянных башмачков Нильса, дикая гусыня, которую волочил Смирре-лис, не поверила своим ушам. И как ни худо ей было, подумала: «Смешно, этот малявка надеется отнять меня у лиса! Кончится тем, что он свалится в какую-нибудь промоину».

Но мальчик отчётливо различал в темноте каждую трещину, каждую полынью и храбро их перепрыгивал. Ведь у него был теперь зоркий глаз домового, он хорошо видел в ночном мраке.

Меж тем Смирре-лис уже карабкался по береговому откосу в том месте, где причалила льдина.

– Брось гусыню, ворюга! – закричал ему мальчик.

Смирре не знал, кто кричит, но не стал оглядываться и терять время, а лишь ускорил бег.

Он помчался в густой буковый лес; мальчик, не думая об опасности, последовал за ним. Он не мог забыть, с каким страхом и презрением встретили его вечером дикие гуси. Пусть же знают, что человек, даже маленький, стоит большего, нежели все прочие создания на земле.

Время от времени мальчик кричал «псу», чтобы тот бросил добычу:

– А ещё пёс называется! И не стыдно тебе красть гусей! Кому говорю, брось гусыню, не то задам тебе трёпку, своих не узнаешь! Не бросишь – расскажу твоему хозяину, как ты себя ведёшь!

При этих словах Смирре-лис захохотал и чуть не выпустил гусыню – он наконец-то понял, что его принимают за какого-то паршивого пса, который боится трёпки! Ведь Смирре был отпетым разбойником, грозой всей округи! Он не довольствовался, как другие, охотой на крыс и полёвок, а разбойничал даже в усадьбах, крал кур и гусей. И его, понятно, рассмешили слова мальчика. Подобной чепухи он не слыхивал с тех пор, как был маленьким лисёнком.

Мальчик мчался за лисом во всю прыть. Толстые стволы огромных буков так и мелькали перед его глазами. Он был уже совсем близко от лиса.

– А я всё-таки отниму у тебя гусыню! – заорал он что есть мочи и схватил Смирре за хвост. Но удержать лиса у него не хватило сил. Смирре рванулся и поволок мальчика за собой, да так быстро, что сухая буковая листва вихрем закружилась вокруг.

Тут-то Смирре сообразил – ведь его преследователь совсем неопасен! Лис остановился, положил гусыню на землю, придавив её передними лапами, и уже раскрыл было пасть, чтобы перегрызть ей горло… Но внезапно передумал – ему захотелось подразнить этого малыша, который гнался за ним.

– Тяв! Тяв! – залаял он. – Беги ябедничай хозяину, да поживее, пока я не задрал твою гусыню.

Ну и удивился же Нильс, увидев острую мордочку «пса», за которым он бежал! А какой у него хриплый и злобный голос! Ещё и издевается! От возмущения мальчик и страха не почувствовал. Упёршись ногами в корень бука, он ещё крепче вцепился в лисий хвост. И едва лис снова разинул пасть над горлом гусыни, мальчик изо всех сил дёрнул его за хвост и поволок за собой. Ошарашенный Смирре, не сопротивляясь, дал оттащить себя на несколько шагов. А дикая гусыня оказалась на свободе. Тяжело взмахнув крыльями, она поднялась в воздух. Одно её крыло было ранено, к тому же она ничего не видела в ночном мраке и была беспомощна в лесу, точно слепая. Прийти на выручку мальчику гусыня не могла. С трудом найдя просвет в тёмных буковых кронах, она полетела назад к озеру.

Нильс был вне себя от радости, что спас гусыню.

Проводив злобным взглядом ускользнувшую добычу, Смирре кинулся на мальчика.

– Не гусыня, так хоть ты мне достанешься! – прорычал он.

– И не мечтай! – ответил Нильс, всё ещё крепко держась за лисий хвост.

Всякий раз, когда Смирре пытался схватить мальчика, кончик хвоста вместе с Нильсом относило в другую сторону. Начался такой пляс, что буковая листва вихрем закружилась вокруг. Смирре всё вертелся и вертелся волчком, но достать своего врага, крепко вцепившегося в его хвост, никак не мог.

Нильс, опьянённый удачей, поначалу только смеялся и дразнил лиса. Но Смирре, старый опытный охотник, был на редкость вынослив и неутомим, и скоро мальчик стал опасаться, как бы в конце концов лис его всё-таки не схватил.

Вдруг взгляд Нильса упал на ближний молодой бук. Стремясь вырваться к солнцу из-под свода вековых буков, он изо всех сил тянулся вверх и был тонкий, как прутик. Мальчик выпустил лисий хвост и в один миг вскарабкался на деревцо. А Смирре-лис ещё довольно долго кружился вокруг собственного хвоста.

– Будет тебе плясать! – не выдержал наконец мальчик.

Подобного бесчестья Смирре снести не мог. Неужели эта жалкая козявка возьмёт над ним верх?!

И лис улёгся под деревом – сторожить мальчика. Сидеть верхом на слабой ветке Нильсу было не очень-то удобно, но перебраться на другое дерево он не мог: слишком далеко для него были ветки высоких соседних буков. А спуститься вниз он просто не отваживался.

Нильс страшно замёрз, руки его окоченели, и он с трудом держался за ветку. Мальчика сильно клонило ко сну, но он не смел заснуть из страха свалиться вниз.

Как жутко было ночной порой в лесу! Прежде он и представить себе не мог, что такое ночь! Казалось, будто весь мир окаменел и никогда более не вернётся к жизни.

Но вот начало светать, и мальчик повеселел: всё опять оживало, становилось прежним, хотя мороз был ещё более жгучим, чем ночью. Наконец взошло солнце. Оно было не золотым, а багровым, и Нильсу почудилось, что вид у него сердитый. И с чего это солнце гневается? Не оттого ли, что за время его отлучки ночь так сильно выстудила землю, сделала её такой мрачной?

Во все стороны солнце посылало крупные пучки своих лучей, словно желая посмотреть, сколько бед натворила ночь. Всё вокруг стыдливо покраснело, будто оправдываясь. Заалели тучи на небе, гладкие шелковистые стволы буков, густо сплетённые ветки древесных крон, иней, покрывавший буковую листву на земле. Разгоравшийся всё ярче и ярче солнечный свет мигом разогнал ужасы ночи. Оцепенение как рукой сняло, и откуда ни возьмись появилась всякая живность.

Чёрный дятел с красным клобучком – желна – забарабанил клювом по древесному стволу. Прилетел скворец с корешком в клювике, на верхушке дерева запел зяблик. Из гнезда выскочила белка и, усевшись на ветку, принялась щёлкать орех.

И Нильс понял, что это солнце сказало всем маленьким птичкам и зверькам: «Просыпайтесь! Вылетайте, вылезайте из своих гнёзд и норок! Я здесь! Нечего вам больше бояться!»

С озера доносились клики диких гусей; они выстраивались к полёту. И вот уже все четырнадцать пронеслись над лесом. Нильс попытался было окликнуть гусей, но они летели так высоко, что вряд ли могли расслышать его голос. Они, наверное, думали, что лис давным-давно съел мальчика, и даже не стали искать его.

Нильс чуть не заплакал от обиды и страха. Но на небе уже сияло солнце, золотисто-жёлтое, радостное, вселяющее мужество и надежду в сердца всех живущих на земле.

«Успокойся, Нильс Хольгерссон, – как бы говорило ему солнце. – Тебе нечего бояться или тревожиться, пока я здесь».

Понедельник, 21 марта

Какое-то время, примерно столько, сколько требуется гусю на завтрак, в лесу всё оставалось как обычно. Но вот, ближе к полудню, под густыми буковыми кронами вдруг показалась дикая гусыня. Она летела медленно, неуверенно, выискивая дорогу меж мощных стволов и ветвей. Едва завидев гусыню, Смирре-лис, сидевший под молодым буком, вскочил и приготовился к прыжку. Дикая гусыня не уклонилась в сторону и пролетела совсем низко над лисом. Смирре подпрыгнул, но промахнулся, и гусыня полетела дальше к озеру.

Немного погодя появилась другая дикая гусыня. Она летела точно тем же путём, что и первая, только ещё ниже и ещё медленней. Она проплыла над самой головой Смирре, и он, высоко подпрыгнув, даже коснулся ушами её лапок. Но и эту гусыню ему схватить не удалось; цела и невредима, она бесшумно, будто тень, продолжала скользить к озеру.

Потом показалась третья дикая гусыня. Она летела ещё ниже и ещё медленней, с трудом пробираясь меж буковых стволов. Пружинистый прыжок Смирре-лиса – и гусыня на волосок от гибели; но и ей как-то удалось спастись.

Вскоре появилась четвёртая дикая гусыня. Она летела так медленно и так неумело, что поймать её вроде бы ничего не стоило, но Смирре всё же побоялся опять промахнуться и благоразумно решил: пусть себе летит мимо. Однако гусыня летела прямо на Смирре, опускаясь всё ниже и ниже, и лис не выдержал. Он подпрыгнул, да так высоко, что задел гусыню лапой, но и на этот раз добыча от него ускользнула.

Не успел Смирре перевести дух, как показались три гуся рядком. Они летели точно тем же путём, что и гусыни. Смирре отчаянно прыгал то за одним, то за другим, пытаясь их поймать, но гуси ловко увёртывались.

Затем появилось сразу пятеро гусей, которые летели гораздо лучше прежних. Они долго кружились над лисом, стараясь заставить его прыгать, но Смирре устоял перед соблазном.

Прошло какое-то время, и вдруг Смирре увидел среди деревьев ещё одну дикую гусыню, тринадцатую в стае. Она была так стара, что в её поседевшем оперении не осталось ни единого тёмного пёрышка. Похоже, она плохо владела одним крылом и летела – аж жалость брала – беспомощно, вкривь-вкось, почти касаясь земли. Смирре даже не понадобилось высоко прыгать – он преследовал гусыню большими скачками почти до самого озера. Но и на сей раз – всё напрасно.

Когда же, распластав широкие крылья, появился новый гусь, четырнадцатый, мрачный лес словно озарился – таким ослепительно-белым он был. Увидев его, Смирре собрал все свои силы и подпрыгнул чуть не до самых верхушек деревьев, но белый гусь, цел и невредим, пролетел, как и все другие, мимо.

На некоторое время в буковом лесу наступил покой. Казалось, уже пролетели все гуси. Смирре наконец вспомнил про своего пленника и, подняв глаза, взглянул на молодой бук. Но малыша и след простыл.

Подумать, куда он делся, Смирре не успел: с озера, медленно проплывая под покровом леса, возвращалась первая гусыня… Вслед за первой появилась вторая, за ней третья, потом четвёртая… Вот пятый гусь… Вереницу замыкали старая льдисто-серая гусыня и большой белый гусак. Все они летели медленно и низко, а над головой Смирре опускались ещё ниже, как бы предлагая себя поймать. Смирре как сумасшедший гонялся за ними, прыгая чуть не до вершин деревьев, но схватить хотя бы одну птицу ему никак не удавалось.

Это продолжалось бесконечно. Гуси прилетали и улетали, потом прилетали и улетали снова, по-прежнему целые и невредимые. Смирре-лис был вне себя. Он ещё хорошо помнил голод нынешней зимы, помнил морозные дни и ночи, когда ему приходилось до изнеможения рыскать по округе в тщетных поисках добычи. Перелётных птиц тогда не было, крысы попрятались в стылые норы, кур позапирали в курятниках. А сегодня превосходные дикие гуси, нагулявшие жир за морем на немецких нивах и вересковых пустошах, целый день кружились над самой его головой, и он даже не раз задевал их лапами. Но утолить свой голод так и не сумел!

Смирре был уже не молод. Не раз за ним по пятам гнались собаки, свистели над ухом пули. Однажды он долго отсиживался в своей норе, меж тем как гончие сторожили все отнорки и казалось, вот-вот его схватят. Но даже тогда он не испытывал такого отчаяния, как сегодня. Ужаснее этого дня Смирре-лису переживать не доводилось.

Утром, пока ещё не начались гусиные забавы, Смирре выглядел роскошно. Гуси только диву давались его щегольству. Шкура у него была ярко-рыжая, грудь белая, нос чёрный, а хвост пышный, будто страусовое опахало. Но к вечеру шерсть лиса взмокла от пота и повисла клочьями, глаза потускнели, он прерывисто дышал, высунув язык, из его пасти стекала пена.

Лис уже не чуял ног от усталости, голова кружилась, перед глазами так и мелькали дикие гуси. Теперь он гонялся даже за солнечными бликами, игравшими на земле, за злосчастной бабочкой-крапивницей, которая прежде времени появилась на свет из своего кокона.

Целый день дикие гуси без устали летали взад-вперёд, мучая Смирре. Он был так истерзан, затравлен, что мог вот-вот потерять рассудок. Но гуси, не испытывая к нему ни капли жалости, продолжали свои забавы, хотя и понимали, что лис уже плохо различает их и прыгает даже за их тенями.

И только когда Смирре, готовый испустить дух, в изнеможении упал на кучку палой листвы, гуси оставили его в покое.

– Теперь ты знаешь, лис, каково придётся тому, кто дерзнёт поднять лапу на Акку с Кебнекайсе! – напоследок крикнули дикие гуси прямо ему в ухо.

С тем они и улетели, оставив наконец Смирре в покое.

Четверг, 24 марта

В эту самую пору случилось в Сконе происшествие, о котором немало толковали в округе. О нём даже писали в газетах, но многие сочли его просто-напросто небылицей, так как не могли найти ему объяснения.

А произошло вот что: в орешнике на берегу озера Вомбшён поймали белку и принесли её в ближнюю крестьянскую усадьбу. На крестьянском дворе все от мала до велика обрадовались красивой зверюшке с пушистым хвостиком, умными любопытными глазками и проворными лапками. Обитатели усадьбы собирались целое лето любоваться ловкостью белочки, её весёлыми забавами. Они живо привели в порядок старую беличью клетку – маленький, зелёного цвета домик – и проволочное колесо. В домике с дверцей и оконцем белке предстояло кормиться и спать: туда положили подстилку из листьев и несколько орехов, поставили плошку с молоком. А проволочное колесо предназначалось белке для забав: здесь она могла бегать, кружиться, карабкаться.

Люди думали, что осчастливили белочку. И очень удивлялись, что она не хотела обживать свой домик, а печально сидела, забившись в уголок, и время от времени жалобно повизгивала. К корму она не притрагивалась и ни разу не покружилась в проволочном колесе.

– Боится, видать, – говорили люди. – Завтра, как освоится, станет и есть, и забавляться.

Но вскоре белочка была забыта – в крестьянской усадьбе спешно готовились к празднику, и никто даже не думал, каково зверюшке в неволе. Женщины усердно жарили и пекли. Но то ли у них медленно поднималось тесто, то ли сами хозяйки замешкались, только с выпечкой сильно припозднились и кухарничали ещё долго после того, как стемнело.

Одна лишь старая хозяйка не могла ни стряпать, ни печь – уж очень преклонных лет она была. Удручённая тем, что осталась в стороне от праздничных хлопот, старушка не легла спать, а села в чистой горнице у окошка и стала глядеть на двор. Из открытых дверей поварни струился яркий свет зажжённых свечей. Двор, со всех сторон обнесённый постройками, был так хорошо освещён, что старушка видела даже трещинки в штукатурке на противоположной стене. Видна ей была и ярче всего освещённая беличья клетка и белка, неустанно прыгавшая из домика на колесо и обратно. «Чем это обеспокоена белка?» – подумала старая хозяйка, но тут же решила, что яркий свет мешает зверюшке спать.

В усадьбе между хлевом и конюшней были широкие крытые въездные ворота, на которые также падал свет. И вот когда время уже близилось к полуночи, старушка вдруг увидела, как из-под арки ворот осторожно крадётся на двор крохотный мальчуган. Сам ростом с ладонь, но в деревянных башмаках и кожаных штанах, ну что твой работник! Не иначе, это домовой, подумала старушка, но нисколечко не испугалась. Ведь она не раз слышала, будто домовой водится в здешней усадьбе, хотя никогда прежде его не видывала. А домовой, все знают, где ни появится, всюду приносит счастье.

Домовой тем временем уже бежал по мощённому камнем двору прямо к беличьей клетке. Но клетка висела высоко, дотянуться до неё он не смог и пошёл к сараю, где хранилась рыболовная снасть. Взяв удилище, он прислонил его к клетке и в один момент взлетел по нему вверх – прямо как заправский моряк по канату. Очутившись у клетки, он стал трясти дверцу зелёного домика, чтобы отворить её. Старая хозяйка спокойно сидела на своём месте: она знала, что дети заперли дверцу на висячий замок из боязни, как бы соседские мальчишки не украли белочку. Малыш и в самом деле не смог отворить дверцу клетки. Тогда белка вскочила на проволочное колесо и долго что-то говорила домовому. Выслушав пленницу, он съехал по удилищу вниз на землю и выбежал из ворот усадьбы.

А старушка осталась сидеть у окошка, словно надеялась ещё раз в эту ночь увидеть домового. И впрямь немного погодя малыш вернулся. Он мчался так, что ноги его едва касались земли. Старая хозяйка явственно видела его своими дальнозоркими глазами. Она даже различила в руках домового какую-то ношу, но не могла понять, что же это такое. Ношу из левой руки он положил на камни, а ношу из правой взял с собой наверх и передал белке, выбив стекло в оконце домика своим маленьким деревянным башмачком. Затем он съехал вниз, поднял то, что положил на камни, и, снова вскарабкавшись наверх, отдал это белочке. А потом так же поспешно умчался прочь.

Тут уж старая хозяйка не могла усидеть в горнице. Она поднялась, вышла на двор и тихонько притаилась в тени насоса. Только в засаде она была не одна: кое-кто, также заметив малыша, сгорал от любопытства. То была домашняя кошка. Осторожно подкравшись, она прижалась к стене дома в нескольких шагах от яркой полоски света. Немало времени провели старушка и кошка в ожидании этой холодной мартовской ночью. Старушка начала было подумывать, не пойти ли ей обратно в горницу, как вдруг услыхала стук деревянных башмачков по мощёному двору. Она увидала, что малыш-домовой, как и прежде, что-то несёт и это что-то пищит и барахтается у него в руках. И тут старую хозяйку осенило: домовой-то бегал в орешник за детёнышами бельчихи и принёс их ей, чтобы они не подохли с голоду.

Старая хозяйка затаила дыхание, боясь спугнуть домового, но тот, видно, не заметил её. Зато сверкнувшие рядом зелёным огнём кошачьи глаза заставили его замереть на месте, как раз когда он собирался положить одного бельчонка на камни, а с другим махнуть к клетке. Он стоял и беспомощно озирался по сторонам. Внезапно домовой увидел старую хозяйку и, недолго думая, протянул ей бельчонка.

Старушке не хотелось оказаться недостойной его доверия. Нагнувшись, она взяла бельчонка и держала его в руках, пока домовой относил в клетку другого. Потом он вернулся за первым бельчонком и тоже переправил его в клетку.

Утром за завтраком старушка, не в силах таиться, рассказала домочадцам о том, что произошло ночью. Её, ясное дело, высмеяли: привиделось, мол, всё старой во сне. Да и никаких бельчат в эту пору, ранней весной, не бывает. Но старая хозяйка упрямо стояла на своём: кто не верит, пусть заглянет в беличью клетку. И вот в зелёном домике на подстилке из листьев все увидели четвёрку полуголых, полуслепых бельчат, которым было не более двух дней от роду.

Увидев их, хозяин усадьбы сказал:

– Быль это или небыль, одно ясно: все в нашей усадьбе повели себя так, что нам надобно стыдиться и людей, и зверей.

С этими словами он вытащил из клетки молодую бельчиху со всем её выводком и положил их в передник старой хозяйки.

– Ступай с ними в орешник, матушка, – велел он, – и отпусти на волю!

Вот об этом-то происшествии и шли немалые толки. О нём даже писали в газетах. Но большинство людей в него не верили: просто не могли объяснить, как такое могло произойти.

Суббота, 26 марта

Несколько дней спустя случилось ещё одно удивительное событие. Однажды утром на засеянном поле, неподалёку от большого поместья Витшёвле, что в восточной части провинции Сконе, опустилась стая диких гусей. Тринадцать из них были обычные, заурядного серого цвета, а один гусак – белый. У него на спине сидел малыш, одетый в жёлтые кожаные штаны, зелёную безрукавку и белый колпачок.

В поле, на которое опустились гуси, земля была с заметной примесью песка, как и повсюду в приморье. Ведь Балтийское море было совсем близко! Повсюду, куда ни кинь взгляд, виднелись обширные сосновые леса. В былые времена здесь, видимо, укрепляли наносные пески.

Дикие гуси паслись уже целый час, оставив в дозоре одного из стаи. Внезапно гусь-сторожевой взмыл в воздух, громко хлопая крыльями, чтобы предупредить об опасности, – на меже появилось несколько ребятишек. Гуси тотчас поднялись в воздух, и только белый продолжал спокойно пастись. Увидав, что другие улетают, он поднял голову и закричал им вслед:

– Чего испугались? Это всего-навсего дети!

Малыш, прилетевший на спине гусака, сидел на бугорке у лесной опушки, пытаясь вылущить из сосновой шишки лакомые семена. Меж тем дети подошли к нему уже так близко, что он не осмелился у них на виду пересечь поле. Вместо того чтобы бежать к белому гусаку, он поспешно спрятался под большим сухим листом репейника, криком предупредив гусака о грозящей опасности.

Но белого, видно, не так-то просто было испугать – он даже не смотрел, куда идут дети.

А они тем временем свернули с межи, пересекли поле и уже подходили к гусаку. Когда он наконец поднял голову, дети были совсем рядом. Ошарашенный, сбитый с толку, гусак совсем позабыл, что умеет летать, и стал поспешно спасаться бегством. Дети помчались за ним, загнали в канаву и там схватили. Старший, сунув его под мышку, понёс в усадьбу.

Увидев это, малыш, лежавший под листом репейника, вскочил, намереваясь отнять гусака у детей. Но, вспомнив, как он мал и слаб, в бессильном бешенстве бросился на свой бугорок и замолотил кулаками по земле.

Гусак кричал что есть сил:

– Малыш-Коротыш! Помоги! Малыш-Коротыш! Помоги!

– Нашёл кого просить о помощи! – горько рассмеялся мальчик. Но всё-таки поднялся и пошёл следом за гусаком: «Не могу помочь, так хоть узнаю, что они с ним сделают».

Дети намного опередили его, но Нильс не упускал их из виду до тех пор, пока путь ему не преградила ложбина, на дне которой с шумом бежал весенний ручей. Ручей был совсем неширок, да и глубиной не отличался, но мальчик всё равно долго бежал вдоль ручья, не находя местечка, где бы его перепрыгнуть.

Пока Нильс переправлялся через ручей и выбирался из ложбины, дети исчезли. Правда, на узкой тропке, что вела вглубь леса, остались их следы.

И мальчик пошёл по этим следам.

Вскоре он добрёл до перекрёстка, где, должно быть, дети расстались: отсюда следы расходились в разные стороны. Мальчик растерялся.

Но тут на поросшем вереском пригорке он вдруг увидел белую пушинку. Мальчик понял: Мортен нарочно бросил её у обочины, чтобы подать ему, Нильсу, знак, показать, куда его понесли. Малыш снова двинулся в путь, уже по лесу. Гусака он так и не увидел, но всюду, где только возникала опасность заблудиться, лежали белые путеводные пушинки. Он так и шёл от одной к другой. Они вывели его из лесу, провели пашнями прямо на дорогу, а оттуда – на аллею господской усадьбы. В самом конце аллеи мелькнул вдруг фронтон дома и башни красного кирпича, украшенные вверху светлыми узорами. Вот тут-то Нильс и смекнул, куда девался гусак. «Дети, видать, потащили его в поместье на продажу. Может, беднягу уже успели заколоть», – сказал мальчик самому себе.

Чтобы проверить свою догадку и поточнее разузнать о судьбе гусака, он с удвоенной быстротой помчался вперёд, к дому. К счастью, в аллее ему не попалось ни одной живой души – ведь теперь ему приходилось бояться встреч с людьми.

Перед большими сводчатыми воротами старинного поместья, выходившими на восток, Нильс остановился. За ними он увидел огромный внутренний двор, обрамлённый каменным четырёхугольником замка. Туда он идти не посмел и застыл в раздумье: что же ему делать?

Малыш всё ещё стоял в нерешительности, приложив палец к носу, как вдруг услыхал за спиной шаги. Оглянувшись, он увидел длинную вереницу людей и, поспешно шмыгнув за бочку с водой, которая, по счастью, стояла у самой арки, притаился.

Это были ученики Высшей народной школы, совершавшие прогулку в сопровождении учителя. У сводчатых ворот учитель велел молодым людям немного подождать, а сам отправился узнать, нельзя ли осмотреть старинный замок Витшёвле.

Путники, видимо, совершили длительный переход, им было жарко, они устали. Одному из них захотелось пить, и он подошёл к бочке зачерпнуть воды. На плече у него висела жестяная коробка на ремне – ботанизирка. Он снял её и бросил на землю, чтобы не мешала. При этом крышка отскочила, и все увидели лежавшие в жестянке весенние цветы.

Ботанизирка упала совсем рядом с малышом, и он мгновенно решил этим воспользоваться: вот он, счастливый случай попасть в замок и узнать, что же сталось с гусаком! Быстренько юркнув в жестяную коробку, Нильс притаился под цветами мать-и-мачехи и подснежниками.

Не успел он спрятаться, как молодой человек поднял ботанизирку и снова повесил её на плечо, предварительно захлопнув крышку. В это время вернулся учитель – его ученикам разрешили осмотреть замок, – и вся вереница потянулась на внутренний двор, где учитель повёл рассказ про старинное поместье Витшёвле.

Он вспомнил о первобытных людях, живших здесь тысячи лет назад в скалистых гротах и земляных пещерах, в палатках, крытых звериными шкурами, и в плетённых из ветвей шалашах. Немало времени прошло, прежде чем они научились ставить дома из древесных стволов. А потом! Сколько им пришлось трудиться в поте лица, прежде чем они смогли вместо бревенчатых лачуг с одной-единственной горницей воздвигать замки с сотнями покоев, подобные Витшёвле!

– Лет триста пятьдесят назад стали появляться такие замки, их строили богатые, власть имущие люди, – продолжал учитель. – Сразу видно, что Витшёвле воздвигнут в те смутные времена, когда войны и разбой непрестанно угрожали миру и покою в Сконе. Замок тогда окружал ров, наполненный водой, через ров был перекинут мост, который поднимался в час опасности. Над аркой ворот и поныне высится дозорная башня, но уже нет сторожевых галерей, тянувшихся вдоль всего замка, и угловых башен с мощными, метровой толщины стенами. И всё же Витшёвле был воздвигнут ещё не в самую тяжкую ратную пору. Возводивший этот замок Йенс Брахе немало положил трудов и на его убранство, превратив Витшёвле в великолепное, богато украшенное жилище. Доведись вам попасть в громадный каменный замок Глиммингехус, выстроенный всего лет на тридцать раньше, вы бы непременно заметили, что Йенс Хольгерссон Ульфстанд, его зодчий, помышлял лишь о том, как построить большое, прочное и неприступное укрепление. О красоте и об удобствах он и не думал. Зато если бы вы видели такие замки, как Марсвинсхольм, Свенсторп и Эведсклостер, появившиеся на одно-два столетия позже Витшёвле, вы бы сразу сказали, что они были построены в более мирные времена. Господа, возводившие эти поместья, не окружали их крепостными стенами, а старались лишь создать просторные и роскошные жилища…

Долго длился рассказ учителя – малыш, томившийся взаперти в ботанизирке, начал уже терять терпение. Ведь он должен был лежать тихонько, как мышка, чтобы хозяин жестянки не обнаружил, кого он носит с собой. Наконец всё общество отправилось в замок. Но случая выскользнуть из жестяной коробки Нильсу так и не представилось. Ученик Высшей народной школы не снимал ботанизирку с плеча, и малышу волей-неволей пришлось сопровождать его по всем покоям.

До чего же медленно тянулось время! Учитель останавливался на каждом шагу, что-то объясняя.

В одном из покоев сохранился старинный камин, и возле него учитель рассказывал о всевозможных очагах, которыми в разные времена пользовались люди. Начинали они с плоской каменной плиты посредине горницы; у этого очага дымовая отдушина была наверху, в потолке, через неё в жилище врывались и дождь, и ветер. Затем появилась большая, кирпичной кладки печь без трубы; от неё в доме было тепло, но стояли дым и чад. Когда же строили Витшёвле, додумались уже и до открытых каминов с широкими трубами, из которых вместе с дымом улетучивалась и большая доля тепла.

Если раньше Нильс и бывал горяч и нетерпелив, то нынче ему пришлось запастись терпением – уже целый час он лежал без движения.

В одном из покоев замка учитель остановился возле дедовской кровати с высоким балдахином и роскошным пологом и стал рассказывать, на чём, бывало, в прежние времена спали люди.

Учитель не спешил. Откуда ему было знать, что в ботанизирке томится взаперти бедный малыш и ждёт не дождётся, когда учитель прервёт свой затянувшийся рассказ.

В покое, обитом позолоченной кожей, учитель долго говорил о том, как люди с незапамятных времён украшали стены. Возле фамильного портрета он поведал о причудах моды в одежде, в парадных залах описывал старинные свадебные и погребальные обряды. Он не преминул рассказать и о многих славных мужах и жёнах, некогда живших в замке, о мужах и жёнах из датского рода Брахе и семьи Барнекоу, обитавших здесь; о Кристиане Барнекоу, что отдал своего коня королю во время бегства; о Маргарете Ашеберг – жене Челля Барнекоу, которая, оставшись после него вдовой, пятьдесят три года заправляла поместьем и всей округой. Жил здесь и банкир Хагерман, сын бедного торпаря из Витшёвле, который, разбогатев, смог откупить всё поместье. А Шёрнсверды! Ведь это благодаря им жители Сконе обзавелись новыми удобными плугами. И тогда старые деревянные плуги, такие громоздкие и тяжёлые, что их едва могли стронуть с места три пары волов, можно было сдать в музей.

Пока учитель рассказывал, малыш ни разу не шевельнулся. Да, теперь-то он понял, каково приходилось отцу с матерью, когда он, бывало, из озорства запирал за ними дверцу погреба! Теперь он сам уже несколько часов сидел взаперти… А учитель всё продолжал рассказывать.

Под конец он снова вывел всех на внутренний двор и там заговорил о том, чего стоило людям создать себе орудия труда и оружие, одежду и жилища, домашнюю утварь и украшения. Он сказал, что старинный замок, подобный Витшёвле, – верстовой столб на пути человечества. Здесь видно, чего достигли люди за последние триста пятьдесят лет, и можно самим судить, вперёд или назад шагнули они с тех пор.

Услышать дальнейший рассказ Нильсу уже не привелось. Ученик, в ботанизирке которого он сидел, снова захотел пить и незаметно юркнул в поварню – попросить глоток воды. Вот здесь-то и надо было искать гусака! Шевельнувшись, мальчик нечаянно нажал на крышку, и она отскочила – ведь крышки жестяных коробок всегда отскакивают. Ученик, не придав этому значения, снова захлопнул её. Но зоркая кухарка насторожилась: уж не змея ли у него в жестянке?

– Да нет, у меня там всего лишь несколько растений, – заверил её ученик.

– Но там что-то шевелилось, – стояла на своём кухарка.

Тогда ученик снова открыл крышку, чтобы доказать: она, мол, ошибается.

– Погляди сама… – Но закончить фразу он не успел.

Нильс ни минуты больше не мог оставаться в ботанизирке. Прыг – и он уже на полу. С быстротою молнии он выбежал из поварни. Служанки – за ним, хоть и не успели разглядеть, кто это промчался мимо.

Рассказ учителя был прерван громкими криками.

– Держите его, держите! – вопили все, кто выбежал из поварни.

Ученики тоже кинулись за малышом, пытались перехватить его в воротах, но попробуй поймай такого кроху! Прошмыгнув как крысёнок, он благополучно выбрался на волю.

Нильс не посмел бежать по открытой аллее и, свернув в противоположную сторону, пробежал через сад на задний двор. И всё время за ним по пятам с криком и хохотом гнались люди. Бедняжка мчался что есть мочи, но казалось, его вот-вот настигнут.

Пробегая мимо лачуги одного из работников усадьбы, он услыхал вдруг гоготанье гуся и тут же увидел на крыльце белую пушинку. Так вот куда упрятали Мортена! Стало быть, он, Малыш-Коротыш, шёл раньше по ложному следу. Забыв о погоне, он проворно взобрался на крыльцо и вошёл в сени. Но дальше проникнуть не смог – дверь в горницу была заперта. Нильс слышал, как жалобно гоготал в горнице его товарищ, но никак не мог отворить дверь. Тем временем погоня приближалась, а в горнице всё истошней кричал гусак. И, набравшись храбрости, малыш изо всех сил забарабанил в дверь.

На стук вышел ребёнок. Заглянув в дом, Нильс увидел женщину, которая, сидя посреди горницы, крепко держала Мортена, собираясь обрезать ему крылья. Это её сын поймал гусака, и она вовсе не думала причинить ему зло, а хотела лишь пустить к своим собственным гусям, подрезав прежде крылья, чтобы он не улетел. Но худшей беды для Мортена нельзя было и придумать, поэтому он и бился и гоготал изо всех сил.

Счастье ещё, что женщина не успела подрезать ему крылья. Только два пера упало из-под её ножниц, когда дверь вдруг отворилась и на пороге появился какой-то чудной малыш. Такого женщине в жизни видеть не доводилось, и она вообразила, будто это сам Гуа-Ниссе, домовой. Выронив в страхе ножницы, она всплеснула руками и выпустила гусака.

Оказавшись на воле, тот кинулся к двери и, успев на ходу схватить мальчика за ворот рубашки, в мгновение ока очутился на крыльце. Сильно изогнув шею, он бросил малыша к себе на гладкую, мягкую спину и, раскинув крылья, взмыл ввысь.

Изумлённые обитатели Витшёвле долго-долго глядели им вслед.

В тот день, когда гуси так потешались над лисом, Нильс с утра до вечера проспал в заброшенном беличьем дупле. Проснулся он в глубокой печали. «Теперь-то меня как пить дать отошлют домой, а тогда волей-неволей придётся встретиться с родителями», – думал он.

Но когда он отыскал диких гусей, купавшихся в озере Вомбшён, никто даже не обмолвился о том, что ему пора в путь. «Они, наверно, считают, что белый гусак очень устал и не в силах нынче вечером отнести меня домой», – решил мальчик.

На другое утро гуси проснулись на рассвете, задолго до восхода солнца. И он с Мортеном сопровождал их на утреннюю прогулку, с минуты на минуту ожидая, что его отправят домой. Но, видимо, дикие гуси не хотели, чтобы гусак пустился в дальний путь, не подкормившись. Как бы то ни было, Нильс только радовался каждой секунде промедления.

Дикие гуси направились на восток от озера, к поместью Эведсклостер.

До чего же красиво было это поместье! Высокий замок, великолепный, мощённый камнем внутренний двор, обнесённый низкими стенами. Роскошный старинный парк с беседками, живыми изгородями, густыми лиственными аллеями, прудами, фонтанами, прекрасными деревьями и весёлыми подстриженными лужайками, по краям которых уже пестрели первые весенние цветы. Когда дикие гуси пролетали над поместьем в этот ранний утренний час, ни одна живая душа ещё не пробудилась ото сна. Убедившись в этом, гуси подлетели к собачьей конуре и закричали:

– Что за жалкая лачуга? Что за жалкая лачуга?

Из конуры тотчас же выскочил разъярённый цепной пёс и залаял:

– Так, по-вашему, это лачуга, бродяги вы этакие? Разве вы не видите, что это высокий замок из камня? Не видите, какие в нём великолепные стены? А сколько окон? А какие огромные ворота, какая чудесная терраса? Гав, гав, гав! И это, по-вашему, лачуга? Эх вы!!! Посмотрите, какой здесь двор, сад, теплицы, какие мраморные статуи! И это, по-вашему, лачуга? Разве при лачугах бывает такой парк, такие буковые леса и орешники, дубовые рощи и ельники, луга и заказник, в котором полным-полно косуль? Гав, гав, гав! Так, по-вашему, это лачуга? Эх вы! Видели вы когда-нибудь лачуги, при которых было бы столько всяких служб – не меньше, чем в целом селении! Много вы знаете лачуг с собственной церковью и пасторским двором? Лачуг, чьи хозяева распоряжаются господскими поместьями и крестьянскими хемманами, арендными землями и домишками статаров? Гав, гав, гав! И это, по-вашему, лачуга? Эх вы! Эта лачуга – богатейшее поместье во всей Сконе, побирушки вы этакие! Нет такого клочка земли, видного с ваших туч, чтоб он был неподвластен этой лачуге! Гав, гав, гав!

Всё это пёс выпалил единым духом – гуси не мешали ему, молча кружа тем временем над усадьбой. Но только он, задохнувшись, умолк, они весело закричали:

– Что ты злишься? Мы спрашивали вовсе не про замок, а про твою собачью конуру!

Нильс развеселился было от этой шутки, но тут же опять стал серьёзным. Подумать только! Сколько любопытного, а порой и забавного он мог бы услышать и увидеть, если бы ему разрешили лететь с дикими гусями через всю страну, на север, до самой Лапландии! Раз уж приключилась такая беда, ничего лучше путешествия не придумаешь…

Между тем дикие гуси перелетели на одно из бескрайних полей к востоку от поместья. Здесь они много часов подряд щипали пырей. А Нильс отправился в ореховую рощу, граничившую с полем, в надежде отыскать хоть несколько орешков, оставшихся с осени.

Пока он бродил по роще, мысли о возможном путешествии не покидали его. Он рисовал себе радужные картины странствий с дикими гусями, допуская, правда, что ему придётся частенько голодать и холодать, зато уж ни работать, ни читать надобности не будет. Тут к нему подошла старая седая гусыня-предводительница: нашёл ли он что-нибудь съедобное? – полюбопытствовала она.

– Нет, не нашёл, – ответил мальчик.

Тогда Акка попыталась помочь ему. Орехов не отыскала и она, зато ей удалось обнаружить несколько ягод, висевших на кусте шиповника. Мальчик жадно съел их, подумав, как ужаснулась бы матушка, знай она, что он питается сырой рыбой да перезимовавшими ягодами шиповника.

Когда дикие гуси наконец насытились, они снова потянулись вниз к озеру, где до самого обеда забавлялись разными играми. Чего стоило одно их состязание с белым гусаком! Они плавали наперегонки, бегали и летали. Огромный домашний гусь старался изо всех сил, но его неизменно побеждали быстрые и ловкие дикие гуси. Нильс тоже не оставался в стороне от забав: сидя на спине гусака, он подбадривал его, давал советы и веселился ничуть не меньше других. На озере стоял оглушительный крик, хохот и гоготанье. Удивительно, как его не слышали обитатели поместья.

Утомившись, гуси перелетели на лёд и несколько часов отдыхали. После полудня они часок-другой щипали траву, потом купались и снова забавлялись в воде у ледяной закраины, пока не село солнце. Тогда они наконец угомонились и стали устраиваться на ночлег.

«Вот это житьё так житьё! Как раз по мне, – радовался мальчик, залезая под гусиное крыло. Но тут же вздохнул: – Только завтра меня, наверное, всё равно отошлют домой!» Прежде чем заснуть, он размечтался: если гуси возьмут его с собой, он сразу избавится от вечных попрёков за свою леность. Тогда день-деньской можно будет бить баклуши, забот никаких – разве что о еде. Но ему так мало нынче надо!

Нильс мысленно рисовал себе чудесные картины. Чего только он не увидит! Каких только приключений не выпадет ему на долю! Не то что дома, где лишь знай работай, надрывайся. «Только бы полететь с дикими гусями, и я бы ни капельки не печалился, что меня заколдовали», – думал мальчик.

Теперь Нильс страшился только одного: как бы его не отослали домой. Но прошёл вторник, за ним среда, а гуси всё молчали. Мальчик меж тем всё больше свыкался с жизнью на диких безлюдных пустошах. Он воображал, будто огромный, словно лес, уединённый парк при замке Эведсклостер принадлежит ему одному, и ничуть не тосковал по тесной горнице и лоскуткам полей в родных краях.

У него то появлялась надежда остаться со стаей, то исчезала. Четверг начался, как и другие дни. Гуси щипали травку на бескрайних полях, мальчик искал в парке, что бы поесть. Немного погодя к нему подошла Акка: нашёл ли он что-нибудь съедобное? – полюбопытствовала она, как и в прошлый раз.

– Нет, не нашёл, – ответил он.

Тогда Акка отыскала ему чахлый кустик тмина, ещё сохранивший мелкие плоды. Когда мальчик поел, она стала ему выговаривать: мол, он слишком беззаботно бегает по парку, не зная, сколько у него, такого малыша, врагов. И начала перечислять всех, кого ему надо опасаться.

В парке – лиса и куницы; на берегу озера – выдры. Даже сидя на каменной ограде, надо быть всегда настороже: там может напасть ласка, которая пролезает сквозь самое узкое отверстие. Прежде чем улечься спать в куче палой листвы, следует поглядеть, не укрылась ли там впавшая в зимнюю спячку гадюка. В открытом поле нужен глаз да глаз на ястребов и канюков, орлов и соколов, парящих в облаках. В орешнике – остерегаться ястреба-перепелятника, а сорокам и воронам, что летают повсюду, и подавно доверяться нельзя. Когда же спускаются сумерки, надо держать ухо особенно востро: крупные совы летают совсем неслышно и могут приблизиться так, что и не заметишь.

Выслушав Акку и узнав, сколько зверей и птиц угрожают его жизни, Нильс понял, что он погиб. Смерти, правда, он не очень боялся, но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь его съел. И он спросил Акку:

– Можно ли уберечься от хищных зверей и птиц?

Акка тотчас посоветовала ему, как это сделать. Надо подружиться с мелкими лесными и полевыми зверюшками, с беличьим и заячьим народцем. А ещё с синицами, дятлами и жаворонками. Коли они признают его своим, непременно помогут: и об опасности предупредят, и от врагов укроют, а в случае крайней нужды – даже сообща защитят.

Но когда мальчик в тот же день к вечеру попытался последовать совету Акки и заручиться поддержкой Сирле, супруга молодой бельчихи, тот даже слушать его не захотел.

– И не жди добра ни от меня, ни от других мелких зверюшек, – сказал Сирле. – Думаешь, мы не знаем, что ты и есть Нильс Гусопас?! Ведь это ты в прошлом году разорял ласточкины гнёзда, разбивал скворушкины яйца, швырял воронят в канавы, ловил силками дроздов и сажал в клетки белок?! Нет уж, обходись сам, своими силами, и скажи спасибо, что мы ещё терпим тебя среди нас и не прогнали всем миром.

Прежде, когда он был Нильсом Гусопасом, мальчик ни за что на свете не стерпел бы такого ответа. Теперь же он от испуга будто воды в рот набрал: только бы дикие гуси не проведали, каким он был недобрым! С тех пор как Нильс попал в стаю, он не осмелился ни на одну даже самую-самую безобидную проделку.

Да по правде говоря, теперь он был так мал, что и не мог причинить большого вреда. Хотя при желании у него хватило бы силёнок разорить немало птичьих гнёзд и разбить немало птичьих яиц. Он же вовсю старался быть добрым: не выдернул до сих пор ни единого пёрышка из гусиного крыла, ни разу никому не надерзил и всякое утро, здороваясь с Аккой, снимал колпачок и вежливо кланялся.

После встречи в четверг с Сирле мальчик думал: наверно, дикие гуси не хотят взять его с собой в Лапландию оттого, что он такой злой. Услыхав вечером, что похитили молодую бельчиху, супругу самого Сирле, а детёнышам их грозит голодная смерть, он решил помочь им. Как это ему удалось, уже известно.

Когда в пятницу мальчик явился в парк, зяблики на каждом кусточке распевали о том, как жестокие разбойники разлучили молодую бельчиху, супругу Сирле, с малыми детёнышами и как Нильс Гусопас отважился пойти к людям и спасти бельчат.

– Никого так не почитают в парке Эведсклостер, – щебетали зяблики, – как Малыша-Коротыша, который был грозой всех зверюшек и птиц в бытность свою Нильсом Гусопасом! Сирле, муж молодой бельчихи, должен теперь одаривать его орехами, зайцы играть с ним, косули уносить на спине, лишь только покажется Смирре-лис, синицы предупреждать о появлении ястреба-перепелятника, а зяблики и жаворонки воспевать его геройский подвиг!

Мальчик был уверен, что и Акка, и дикие гуси слышали эти песни и похвала птиц зачтётся ему. Однако пятница прошла, а никто и не подумал заикнуться: пусть, мол, Нильс останется с ними.

До самой субботы гуси паслись на полях вокруг Эведа, и Смирре-лис их не тревожил. Но когда субботним утром они прилетели на поля, он был уже тут как тут – лежал в засаде. Им так и не удалось пощипать травы – лис гонял гусей с одного поля на другое. Акка поняла, что Смирре не собирается оставить их в покое. Она приняла решение перелететь со всей стаей на много миль дальше – через равнины уезда Фер и холмы горной гряды Линдерёдсосен. Гуси поднялись в воздух и опустились лишь в окрестностях поместья Витшёвле.

Но здесь, у Витшёвле, белого гусака, как уже говорилось, похитили. И не помоги ему Нильс, гусаку нипочём бы не спастись.

Возвращаясь в субботу вечером вместе с Мортеном к озеру Вомбшён, Нильс изнывал от желания узнать, что скажут Акка и дикие гуси. Уж сегодня-то он показал себя как нельзя лучше! Что правда, то правда, гуси не скупились на похвалы. И только одного-единственного слова, которое он особенно жаждал услышать, они так и не произнесли.

Снова настало воскресенье. Прошла уже целая неделя с того дня, когда мальчика заколдовали. Он по-прежнему был мал, но теперь, похоже, это не очень его огорчало. В воскресенье после полудня он сидел, примостившись на ветке высокой раскидистой ивы на берегу озера, и играл на тростниковой дудочке. Вокруг теснилось множество синиц, зябликов и скворцов – сколько могло поместиться на дереве. Птицы громко распевали, а Нильс пытался подражать им на своей дудочке. Но он был так неискусен и так фальшивил, что у его маленьких наставников все пёрышки вставали дыбом. Бедные пташки жалобно вскрикивали и в отчаянии всплёскивали крылышками. Слушать, как они изо всех сил стараются научить его, было так забавно, что Нильс засмеялся и выронил дудочку.

Потом он заиграл снова, и снова у него ничего не получилось. Огорчённые пташки сетовали:

– Нынче, Малыш-Коротыш, ты играешь хуже обычного. Ты не взял ни одной правильной нотки. О чём ты думаешь, Малыш-Коротыш?

– Совсем о другом, – признался Нильс.

И правда, его занимала лишь мысль о том, сколько времени он останется с дикими гусями. А может, его ещё нынче отошлют домой?

Внезапно мальчик отбросил дудочку и соскочил с дерева. Он увидел, что к нему длинной вереницей во главе с Аккой направляются дикие гуси. Они шли непривычно медленно и торжественно. Нильс понял: сейчас он узнает, какое они приняли решение.

Гуси остановились, и Акка молвила:

– Ты вправе, Малыш-Коротыш, удивляться моей неблагодарности – ведь ты спас меня и стаю от Смирре-лиса. Но я привыкла благодарить не словами, а делами. И кажется, Малыш-Коротыш, нынче мне удалось оказать тебе большую услугу. Я послала гонца к домовому, который тебя заколдовал, с наказом поведать ему, сколь благородно ты повёл себя с нами. Поначалу домовой и слышать не желал о том, чтобы снять с тебя заклятие, но я слала гонца за гонцом, и он сменил гнев на милость. Домовой просил передать тебе: вернись домой – и ты снова станешь человеком.

Как обрадовался мальчик, когда дикая гусыня начала свою речь! Но по мере того как она говорила, радость его угасала. Не вымолвив ни слова, он отвернулся и горько заплакал.

– Это что такое? – спросила Акка. – Кажется, ты ожидал от меня ещё большей награды?

А мальчик думал о беззаботных днях, о весёлых забавах, о вольной жизни, о приключениях и путешествиях высоко-высоко над землёй. Больше их ему не видать!

– Не хочу быть человеком! – захныкал он. – Хочу лететь с вами в Лапландию!

– Предупреждаю, – сказала Акка, – этот домовой очень своенравен. Боюсь, если ты не вернёшься домой сейчас, упросить его ещё раз будет трудно.

Дурной всё-таки был этот мальчишка! Всё, чем бы он дома ни занимался, казалось ему просто-напросто скучным! Никого в жизни он никогда не любил: ни отца с матерью, ни школьного учителя, ни товарищей по школе, ни мальчиков из соседних усадеб. Единственные, с кем он более или менее знался, были Оса-пастушка и маленький Матс, которые, как и он, пасли на полях гусей. Но и этих детей он не любил по-настоящему. Да какое там любил! И привязан даже не был! Он ни по ком не тосковал, ни к кому не стремился.

– Не хочу быть человеком! – уже кричал Нильс. – Хочу лететь с вами в Лапландию! Думаете, почему я целую неделю был таким добрым?!

– Я не могу запретить тебе лететь с нами, раз ты сам этого желаешь, – сказала Акка. – Только подумай хорошенько, может, ты всё-таки больше хочешь вернуться домой? Настанет день, когда ты раскаешься в своём поступке.

– Нет, – ответил мальчик, – не в чем мне раскаиваться. Мне никогда не жилось так хорошо, как с вами.

– Ну что ж, будь по-твоему, – согласилась Акка.

– Спасибо! – поблагодарил её Нильс и от счастья заплакал так же бурно, как недавно плакал от горя.

На юго-востоке провинции Сконе, неподалёку от моря, поднимается над равниной старинная крепость – замок Глиммингехус. Это высокое мощное каменное строение видно на много-много миль вокруг. Замок Глиммингехус так огромен, что обычный жилой дом, стоящий рядом с ним, кажется игрушечным.

Наружные стены, перегородки и своды этой каменной громады необычайно мощны, и поэтому внутренние покои – невелики и малочисленны. Лестницы замка – узки, в привратницкой – не повернуться. Чтобы стены крепости сохранили свою неприступность, окна вырублены лишь в верхних покоях; в нижних их заменяют узенькие световые отдушины. В старые времена военного лихолетья, укрываясь здесь от врага, люди радовались этим могучим стенам точно так же, как ныне суровой зимой радуются тёплой шубе, надёжно защищающей от лютого холода. Когда же настали добрые мирные времена, люди не захотели больше жить в тёмных и холодных каменных залах крепости и переселились в жилища, куда проникает и свет, и воздух.

В те времена, когда Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, в замке Глиммингехус люди уже не жили, но необитаемым его назвать всё же было нельзя. На крыше замка каждое лето селилась в большом гнезде чета аистов, на чердаке жила пара старых сов-неясытей, в потайных ходах с потолков свешивались летучие мыши, в очаге поварни ютился старый кот, а в подвале кишмя кишели сотни чёрных крыс старинного рода.

Вообще-то, крысы не в большой чести у других животных, чего не скажешь о чёрных крысах из замка Глиммингехус. О них говорили всегда с превеликим почтением, ибо они выказали необыкновенную храбрость и стойкость в годину тяжких бедствий, обрушившихся на их племя. Они принадлежали к тому старинному роду крыс, что некогда был могуч и многочислен, а ныне – обречён на вымирание. Долгие-долгие годы чёрные крысы владели провинцией Сконе, да и всей страной. Они водились в каждом погребе, на каждом чердаке, в сараях и на сеновалах, в клетях и в пекарнях, в хлевах и в конюшнях, в церквах и в крепостных замках, в винокурнях и на мельницах, в любом воздвигнутом человеком строении. Но постепенно их отовсюду изгнали и почти истребили. Лишь в старых заброшенных домах можно было встретить крыс из этого уже малочисленного племени. Много их было только в замке Глиммингехус.

Когда вымирают животные, в этом чаще всего бывают повинны люди. Но на сей раз всё обстояло иначе. Люди, правда, боролись с чёрными крысами, но не могли причинить им сколько-нибудь заметного вреда. А победил их народец родственного племени – серые крысы.

Серые крысы не обитали в стране, подобно чёрным, с незапамятных времён. Они вели свой род от четы нищих пришельцев, что сто лет тому назад высадились на берег в Мальмё из трюма любекской шхуны. Бездомные, изголодавшиеся, они поселились в самой гавани, где плавали между сваями под причалами; кормились серые крысы отбросами, которые люди швыряли в воду. Ни разу не отважились они проникнуть в город, которым владели чёрные крысы.

Но по мере того как племя пришельцев росло, они становились всё более дерзкими. Вначале серые крысы переселились в безлюдные, обречённые на снос старые дома, покинутые чёрными крысами. Они выискивали пищу в сточных канавах и в мусорных кучах, которой чёрные крысы брезговали. Выносливые, довольствующиеся малым и бесстрашные, они за несколько лет стали настолько могущественны, что вознамерились изгнать чёрных крыс из Мальмё. Они отняли у них чердаки, подвалы и склады, одних заморили голодом, других, не побоявшись вступить в открытую битву, загрызли насмерть.

Трудно объяснить, почему чёрные крысы не собрались в ополчение и не уничтожили врага, пока он был ещё столь малочислен. Они, видимо, так уверовали в своё могущество, что не допускали и мысли о его утрате.

Захватив город Мальмё, полчища серых крыс двинулись в поход – завоёвывать всю страну. Пока хозяева мирно сидели в своих имениях, племя пришельцев отнимало у них одну усадьбу за другой, селение за селением, город за городом. Серые крысы морили чёрных голодом, вытесняли, уничтожали. В Сконе чёрным крысам нигде, кроме замка Глиммингехус, удержаться не удалось.

Побеждённое племя укрылось в старой крепости, за её надёжными стенами, не дававшими врагу проникнуть в Глиммингехус. Год за годом, ночь за ночью мужественно, с величайшим презрением к смерти отбивались осаждённые от серых крыс. А великолепный старинный замок помогал чёрным крысам выстоять в этом единоборстве.

Надо признать, что пока чёрные крысы были в силе, их, ничуть не меньше, чем ныне серых, ненавидели все живые существа. И по справедливости: чёрные крысы набрасывались на несчастных закованных узников и терзали их, крали последнюю репу в погребе бедняка, кусали за лапки спящих гусей, похищали куриные яйца и покрытых жёлтым пухом цыплят, совершали тысячи других злодеяний. Но когда чёрных крыс постигла беда, казалось, всё было забыто и ни одна живая душа не могла не восхищаться этими последними отпрысками погибавшего рода, которые столь долго сопротивлялись врагу.

Серые крысы, обитавшие в замке Глиммингехус и в его окрестностях, по-прежнему вели борьбу и не упускали ни малейшей возможности овладеть замком. Им бы оставить в покое малую стаю чёрных крыс из замка Глиммингехус, раз уж они, серые, завоевали всю остальную страну. Но где там! Серые крысы уверяли, что для них – дело чести раз и навсегда покончить с чёрными. Те же, кто хорошо знал серых крыс, понимали: Глиммингехус нужен им потому, что люди превратили замок в хлебный амбар, и серые не успокоятся, пока не захватят его.

Понедельник, 28 марта

Однажды ранним утром диких гусей, спавших стоя на льду озера Вомбшён, разбудил громкий крик из поднебесья:

– Курлы! Курлы! Трианут-журавль шлёт поклон Акке – дикой гусыне и всей её стае и приглашает их на гору Куллаберг! Завтра начнутся Великие журавлиные пляски!

Акка, вытянув шею, отвечала:

– Поклон и спасибо! Поклон и спасибо!

Журавли полетели дальше, а дикие гуси ещё долго-долго слышали их курлыканье. Пролетая над полями, над холмами, поросшими лесом, они кричали:

– Трианут-журавль шлёт поклон и приглашает на гору Куллаберг! Завтра начнутся Великие журавлиные пляски!

Дикие гуси очень обрадовались этой вести.

– Ну и счастливчик же ты! – сказали они белому гусаку. – Тебе доведётся увидеть Великие журавлиные пляски!

– Эка невидаль – журавлиные пляски! Что в них такого? – удивился гусак.

– Ничего подобного тебе и не снилось, – загоготали в ответ дикие гуси.

– Как же быть с Малышом-Коротышом? Не приключилось бы с ним беды, когда мы завтра полетим на гору Куллаберг, – озабоченно сказала Акка.

– Нельзя оставлять Малыша-Коротыша одного! – воскликнул белый гусак. – Если журавли не разрешат ему поглядеть на их пляски, я останусь с ним.

– Ни одному человеку ещё не дозволялось видеть встречу зверей и птиц на горе Куллаберг, – сказала Акка, – и я не смею взять с собой Малыша-Коротыша. Впрочем, мы ещё поговорим об этом позднее. А сейчас надо как следует подкормиться.

Слова Акки послужили сигналом к отлёту. Из-за Смирре-лиса гусыня-предводительница и на этот раз облюбовала пастбище подальше – она приземлилась на заболоченных лугах много южнее замка Глиммингехус.

Весь тот день мальчик просидел на берегу небольшого пруда. Хотя он и наигрывал на тростниковых дудочках, на душе у него было невесело: ведь он не увидит Журавлиные пляски! Но он не решался сказать ни словечка ни белому гусаку, ни кому-либо из диких гусей.

Обидно, что Акка всё ещё ему не доверяет! Ведь он отказался снова стать человеком ради того, чтобы путешествовать по свету со стаей бедных диких гусей! Должны же они понять, что, стало быть, предавать их он не собирается! И ещё они должны понять, что раз уж он стольким пожертвовал ради того, чтобы лететь с ними, то это просто их долг – показать ему всё самое примечательное в стране.

«Не выложить ли мне им всё начистоту?» – колебался Нильс. Однако время шло, а он всё никак не решался открыть рот. Трудно поверить, но его удерживало своего рода почтение к старой гусыне – предводительнице стаи. И он понимал, что уговорить её будет нелегко.

И всё же к вечеру мальчик собрался с духом и, подняв понуро склонённую голову, хотел было подойти к Акке. Но тут его взгляд упал на широкую каменную ограду, что шла по краю заболоченного луга, где паслись гуси. От удивления мальчик громко вскрикнул, так что все гуси разом подняли голову и тоже уставились на ограду. Сначала всем показалось, что серые камни, из которых она была сложена, вдруг обрели ноги и пустились наутёк. Но вскоре мальчик и гуси разглядели, что ограду перебегало целое полчище серых крыс. Они двигались с неимоверной быстротой, тесными, сомкнутыми рядами. И было их такое множество, что по ограде добрый час переливался сплошной серый поток.

Нильс боялся крыс, даже когда был большим и сильным мальчиком. Как же испугался он теперь! Две-три крысы легко могли справиться с ним, таким маленьким и беззащитным! Нильс смотрел на это нашествие и чувствовал, как по спине у него от страха бегают мурашки.

Но самое удивительное, что гуси, казалось, питали к крысам не меньшее отвращение. Они не стали заговаривать с ними, а когда серая орда пробежала мимо, отряхнулись, словно между перьями у них застряла тина.

– Сколько серых крыс! – сказал Юкси из Вассияуре. – Это дурной знак!

Теперь Нильс твёрдо решил улучить минутку и упросить Акку взять его на гору Куллаберг. Но поговорить с гусыней ему снова не удалось – посреди гусиной стаи вдруг шумно опустился большой аист.

Глядя на аиста, можно было подумать, что туловище, шею и голову он одолжил у маленького белого гуся, но в придачу раздобыл себе большие чёрные крылья, длинные красные ноги и сильный, толстый снизу клюв, чересчур большой для его маленькой головки и тянувший её книзу. Наверное, поэтому аист выглядел чуть озабоченным и печальным.

Акка поспешила ему навстречу, выгибая шею и без конца кланяясь. Она не очень удивилась, встретив его в Сконе ранней весной. Гусыня знала, что аисты, отцы семейств, прилетают сюда заблаговременно – проверить, не пострадало ли гнездо зимой, а их жёны-аистихи гораздо позднее соизволяют прилететь из-за Балтийского моря. Но с чего бы она понадобилась аисту? Ведь эти птицы предпочитают водиться лишь со своими сородичами.

– Надеюсь, ваше жильё не пострадало, господин Эрменрих? – учтиво спросила Акка.

Правду говорят, что аист редко открывает клюв без того, чтобы не поплакаться. Речи его казались особенно печальными оттого, что Эрменриху стоило больших трудов начать разговор. Он долго трещал клювом, прежде чем заговорил хриплым, слабым голосом. И посыпались бесконечные жалобы: и гнездо-то, построенное на самом коньке высокой крыши замка Глиммингехус, совсем разорено зимними бурями, и корм-то ныне раздобыть в Сконе негде, и имения-то его, аистиные, жители Сконе мало-помалу себе присваивают – осушают его болота, вспахивают его заболоченные земли. Поэтому он намерен переселиться в другую страну и никогда более сюда не возвращаться.

Аист всё сетовал и сетовал, а Акка, дикая гусыня, не имевшая на всём белом свете ни кола ни двора, невольно думала: «Мне бы ваши заботы, господин Эрменрих, уж я из одной гордости не стала бы жаловаться! Вы, оставаясь диким и вольным, всё же в милости у людей. Никому и в голову не придёт пустить в вас пулю или украсть хотя бы одно яйцо из вашего гнезда». Но все эти мысли она оставила при себе, а аисту лишь сказала:

– Неужто вы пожелаете переселиться из замка, служившего прибежищем аистам с тех пор, как его построили?

Тут аист поспешно спросил, видели ли гуси серых крыс, которые шли походом на замок Глиммингехус.

– Да, я видела этот сброд, – ответила Акка.

Тогда он стал рассказывать про отважных чёрных крыс, которые вот уже много лет храбро отстаивают от пришельцев замок.

– Но нынче ночью замок Глиммингехус окажется во власти серых крыс, – вздохнув, сказал аист.

– Почему именно нынче ночью, господин Эрменрих? – спросила Акка.

– Потому что почти все чёрные крысы отправились вчера вечером на гору Куллаберг, понадеявшись, что их серые недруги, как и все звери, также поспешат туда. Но вы знаете, серые крысы остались дома и собирают ополчение, чтобы ночью проникнуть в замок. Ведь его охраняют всего несколько горемычных старых крыс, которые не в силах были добраться до горы Куллаберг. И по всему видно, серые крысы добьются своего. А я столько лет жил в добром согласии с чёрными. Не по душе мне оставаться по соседству с их врагами!

Акка поняла: аист возмущён поступком серых крыс, но, конечно, он ничего не сделал, чтобы отвести беду, и прилетел только для того, чтобы посетовать на свою участь.

– А вы не догадались послать гонца за чёрными крысами, господин Эрменрих? – спросила гусыня.

– Нет, – ответил аист, – это ни к чему. Пока они вернутся, замок будет взят серыми крысами.

– Напрасно вы так уверены в этом, господин Эрменрих, – возразила Акка. – Я знаю одну старую дикую гусыню, которая не допустит такого позора.

Поражённый аист поднял голову и во все глаза уставился на Акку. Он знал, что когти и клюв старой гусыни давно уже не годились для битвы. К тому же она была дневной птицей и в темноте становилась сонливой и совсем беспомощной, а крысы сражались только по ночам.

И всё-таки Акка была полна решимости помочь чёрным крысам. Она позвала Юкси из Вассияуре и, не обращая ни малейшего внимания на недовольство гусей, приказала ему увести их на озеро Вомбшён.

– Всем нам будет лучше, коли вы меня послушаетесь, – повелительно сказала она. – Мне надобно слетать в большой каменный замок, но если вы последуете за мной, люди непременно увидят нас и подстрелят. Я возьму с собой только Малыша-Коротыша. От него-то будет польза: ведь он способен не спать по ночам и хорошо видит в темноте.

Строптивый мальчишка в тот день был особенно не в духе. Услыхав слова Акки, он выпрямился, чтобы казаться выше ростом, заложил руки за спину и, задрав нос, выступил вперёд, намереваясь сказать, что он вовсе не собирается лететь с гусыней и биться с серыми крысами. Пусть ищет помощников в другом месте!

Увидев мальчика, аист встрепенулся, и в его горле что-то забулькало, словно ему стало смешно. С молниеносной быстротой он опустил клюв и, схватив Нильса, подбросил его на несколько аршин в воздух. Семь раз повторил он свою проделку, невзирая на испуганные крики мальчика и возгласы гусей:

– Что вы делаете, господин Эрменрих? Это вам не лягушка! Это же человек, господин Эрменрих!

Наконец аист посадил мальчика на землю – целого и невредимого.

– Полечу-ка я обратно в Глиммингехус, матушка Акка. Когда я отправился сюда к вам, все обитатели замка были до смерти напуганы. Надо рассказать им, что дикая гусыня Акка и человечий детёныш Малыш-Коротыш летят следом, чтобы спасти их. То-то они обрадуются!

С этими словами аист вытянул шею, взмахнул крыльями и полетел как стрела, пущенная из туго натянутого лука. Акка поняла, что аист смеётся над ней, но это её ничуть не смутило. Она терпеливо ждала, пока Нильс отыщет свои деревянные башмаки, слетевшие с ног, когда аист подбрасывал его в воздух. Потом посадила его на спину и последовала за аистом. Мальчик не сопротивлялся и ни словом не обмолвился о том, что не хочет лететь с ней. Аист так разозлил его! Этот красноногий верзила воображает, будто Нильс ни к чему не годен только потому, что мал! Ничего, он ещё покажет ему, каков Нильс Хольгерссон из Вестра-Вемменхёга!

Вскоре Акка уже стояла в огромном аистином гнезде на крыше замка Глиммингехус. Днищем этому прекрасному гнезду служило большое колесо от телеги; сверху были наложены в несколько рядов ветви и дёрн. Посреди гнезда была круглая ямка. Тут позднее будет сидеть на яйцах аистиха. Тогда здесь можно будет любоваться не только чудесным видом равнины Сконе, но и цветами шиповника и золотистого очитка, выросшими в этом старом гнезде.

Но сейчас на крыше творилось что-то несусветное. На краю аистиного гнезда сидела супружеская чета сов-неясытей и старый полосатый кот, рядом пристроились двенадцать дряхлых чёрных крыс с притупившимися зубами и слезившимися глазами. Вряд ли кому раньше доводилось встречать подобное общество в таком мирном соседстве.

С Аккой никто не поздоровался, на неё и на Нильса никто даже не взглянул. Всех занимали лишь длинные серые полосы, которые то тут, то там мелькали на ещё голых после зимы полях.

Чёрные крысы сидели молча, в глубоком отчаянии. Они понимали, что не смогут защитить ни замок, ни собственную жизнь. Совы-неясыти непрерывно вращали своими огромными, в жёлтых кружках глазами и жуткими скрипучими голосами рассказывали про страшную жестокость серых крыс. Им, совам, теперь тоже придётся покинуть своё насиженное гнездо – ведь серые крысы не щадят ни птичьи яйца, ни птенцов. Старый полосатый кот был уверен, что уж его-то серые крысы, лишь только проникнут в замок, первого загрызут насмерть. И он на чём свет стоит бранил чёрных крыс.

– Олухи вы этакие! Как можно было допустить, чтобы из замка ушли ваши лучшие войска? – возмущался он. – Как вы могли понадеяться на добропорядочность серых крыс? Уж это вовсе непростительно!

Двенадцать чёрных крыс отмалчивались, но аист, несмотря на всю свою печаль, не мог удержаться, чтобы не подразнить кота.

– Не бойся, Монс – домашний кот! – сказал он. – Разве ты не видишь, матушка Акка и Малыш-Коротыш прилетели сюда спасать замок! Можешь не сомневаться, теперь всё будет в порядке. Что до меня, я собираюсь немного поспать, мирно и спокойно. Утром, когда я проснусь, в замке Глиммингехус наверняка не останется уже ни одной серой крысы!

Нильс подмигнул Акке, – дескать, не дать ли пинка аисту? Тот как раз устроился на краю гнезда, поджав одну ногу. Но Акка, ничуть не рассердившись на аиста, удержала мальчика и спокойно сказала:

– Неужто такая старая птица, как я, не сможет отвести беду даже худшую, чем эта? Если папаша и мамаша совы, которые бодрствуют ночью, согласятся полететь с весточкой от меня, надеюсь, всё уладится.

Совы, ясное дело, не отказали Акке. И тогда она попросила папашу-сову отыскать чёрных крыс и посоветовать им немедля возвращаться домой. Мамашу-сову она послала к Фламмеа – сове-сипухе, жившей в башне Лундского собора. И поручение её было так таинственно, что речь о нём велась доверительным шёпотом.

Время близилось к полуночи, когда серым крысам после длительных поисков удалось найти довольно высоко в стене подвала открытую отдушину. Чтобы проникнуть в неё, крысам пришлось встать друг другу на спины. И вот самая отважная из них уже сидит в отдушине, готовая ринуться в замок Глиммингехус, под стенами которого пали многие её предки.

Серая крыса с минуту тихо сидела в отдушине, ожидая нападения. Хотя главная рать защитников замка наверняка ушла на гору Куллаберг, серая крыса всё же была уверена, что чёрные враги, оставшиеся в замке, не сдадутся без боя. С замиранием сердца прислушивалась она к малейшему шороху, но кругом было тихо. Тогда предводительница серых крыс, набравшись храбрости, спрыгнула вниз, в кромешную тьму подвала.

Серые крысы, одна за другой, последовали за предводительницей. Они крались осторожно, боясь засады со стороны чёрных крыс. И только когда подвал больше не мог вместить ни одной серой крысы – а их во дворе оставалось ещё немало, – они отважились двинуться дальше.

Хотя серые крысы никогда прежде не бывали в замке, они без труда находили дорогу в верхние покои, пользуясь ходами чёрных крыс. Карабкаясь по узким и крутым лестницам замка, серые крысы внимательно прислушивались. Гораздо больше, чем встреча в открытом бою, страшила их неизвестность: быть может, чёрные крысы, скрываясь в потайных норах, замышляют невесть что! Серые ещё боялись поверить в свою удачу, когда безо всяких злоключений выбрались из подвала.

Там наверху их встретил запах спелого зерна, лежавшего большими кучами на полу. Но было ещё не время наслаждаться плодами победы. Надо было захватить весь замок. Сначала крысы с величайшими предосторожностями обшарили мрачные пустые покои нижнего этажа – в одном зале они чуть не свалились в колодец, – обследовали холодный очаг старой поварни, внимательно осмотрели узкие световые отдушины, все до единой, но чёрных крыс так нигде и не нашли. Тогда с теми же предосторожностями пришельцы начали подниматься выше. Снова пришлось им, рискуя жизнью, с трудом проползать сквозь щели толстых стен, затаив дыхание, ждать, что враг вот-вот кинется на них. И хотя их неудержимо влёк сладостный запах спелого зерна, они заставили себя тщательно осмотреть бывшую людскую, караульню и оружейную – всю до последнего уголка: обнюхали могучие столбы, поддерживавшие её своды, каменный стол, обыскали очаг и глубокие оконные ниши, оглядели дыру в полу, через которую в былые времена защитники замка лили кипящую смолу на головы вторгшихся в Глиммингехус врагов.

Чёрных крыс нигде не было!

Серые пробрались уже в большой парадный зал, столь же холодный и оголённый, как и другие покои старого замка, проникли даже в самую верхнюю горницу – огромную и пустынную. Единственное место, которое им и в голову не пришло обыскать, было большое аистиное гнездо на крыше. А там как раз в это время сова-неясыть, разбудив Акку, сообщила ей: Фламмеа, сова-сипуха, жившая в башне Лундского собора, выполнила просьбу гусыни и прислала то, что нужно Акке.

Добросовестно прочесав весь замок, серые крысы почувствовали себя спокойнее. Они решили, что чёрные ушли, не помышляя о сопротивлении. И с лёгким сердцем кинулись на горы зерна.

Но не успели они проглотить первые зёрнышки пшеницы, как со двора вдруг послышались резкие, пронзительные звуки дудочки. Серые крысы, приподняв головы, беспокойно прислушались, потянулись на зов, но тут же вернулись к зерну и опять принялись пожирать пшеницу.

Снова раздались звуки дудочки, ещё более громкие, резкие… И тут случилось нечто невообразимое. Сначала одна крыса, за ней другая, третья, наконец, целое полчище крыс, бросив зерно, ринулось кратчайшим путём вниз, в подвал, чтобы поскорее выбраться из замка. На месте остались самые стойкие крысы, которые помнили о том, как трудно было захватить замок Глиммингехус, и не желали его оставлять. Но тут снова раздались звуки дудочки, и они против воли кинулись на её зов, в диком неистовстве съезжая вниз по узким щелям в стенах, кувыркаясь и тесня друг друга, неудержимо стремясь выскочить из замка.

Посреди двора стоял какой-то малыш и играл на дудочке. Его окружала огромная стая крыс, зачарованно внимавшая ему. А крысы всё прибывали и прибывали. На секунду малыш прервал игру и показал крысам «длинный нос». В этот миг они чуть не бросились на него, чтобы искусать до смерти, но стоило ему заиграть – и крысы снова были в его власти.

Но вот дудочка выманила из замка всех серых крыс до одной, и тогда малыш стал тихонько выбираться со двора на просёлочную дорогу. Все серые крысы, не в силах противиться сладостным звукам, последовали за ним.

Малыш шёл впереди, увлекая крыс на дорогу в Вальбю, всё дальше и дальше от запасов зерна в замке Глиммингехус. Он петлял и кружил, перескакивал через живые изгороди и канавы. И куда бы он ни шёл, крысы неотступно следовали за ним, влекомые звуками его дудочки, похожей на маленький рог какого-то диковинного животного. В наши дни животных с такими маленькими рогами не найдёшь! А кто сделал этот рог, того никто не знал. Фламмеа, сова-сипуха, нашла этот рожок в одной из ниш Лундского собора и показала Батаки-ворону. Думали они гадали и решили, что этот рог – один из тех, что в старину изготовляли волшебники, желавшие обрести власть над крысами и мышами. О том, что Фламмеа владеет таким сокровищем, Акка узнала от Батаки-ворона, своего старого друга.

Серые крысы и впрямь не могли устоять против этой дудочки. Мальчик шёл впереди и играл до тех пор, пока не погасли звёзды, а крысы неотступно следовали за ним. Он играл, когда занималась заря нового дня, он играл, когда всходило солнце, а целые полчища серых крыс всё так же неотступно следовали за ним по пятам. И он уводил их всё дальше и дальше от запасов зерна в замке Глиммингехус.

Пятница, 8 апреля

Переночевав на северном мысу острова Эланд, дикие гуси направились к материку. С большим трудом, преодолевая порывы сильного южного ветра, который дул над проливом Кальмарсунд и относил стаю к северу, гуси пробивались к суше. Показались уже первые шхеры. Вдруг послышался страшный шум. Казалось, тысячи птиц рассекают могучими крыльями воздух. Вода внизу внезапно почернела. Акка на мгновение замерла, распластавшись в воздухе, затем стремительно начала снижаться. Она хотела посадить стаю на воду, но не успела. Их настиг сильный шквал. Западный ветер гнал пред собой тучи пыли, солёную морскую пену и мелких пташек. Он подхватил и диких гусей и, швыряя их в разные стороны, понёс в открытое море.

Разыгралась ужасная буря. Напрасно дикие гуси пытались повернуть назад, это было им не под силу. Ветер уносил их всё дальше и дальше в Балтийское море. Остров Эланд остался где-то позади, внизу простиралось лишь пустынное и безбрежное море. Оставалось только лететь и лететь по воле ветра.

«Нет, нельзя сдаваться на милость буре и нестись надо всем Балтийским морем», – подумала Акка. С большим трудом стая всё же сумела опуститься на воду. Волнение на море с каждой минутой всё нарастало и нарастало. Зеленоватые волны со зловещим шипением накатывались одна на другую, словно соперничая друг с другом: кто круче, чей пенный гребень выше. Но диких гусей не страшили морские валы. Казалось, они даже радовались им. Они не выбивались из сил, плывя наперерез волнам. Спокойно дождавшись, когда их подхватит очередная волна, птицы то взлетали на её гребне, то падали вниз. Словом, забавлялись точь-в-точь как дети на качелях. Беспокоило их только одно: как бы не разогнало стаю.

Бедные наземные птицы, гонимые бурей, пролетая мимо, с завистью кричали:

– Счастливчики вы, умеете плавать! Вам-то горя мало!

Но это весёлое развлечение таило в себе большую опасность: взлёты и падения на волнах усыпляли гусей. Им хотелось откинуть голову назад, сунуть клюв под крыло и заснуть. А нет ничего опаснее такого сна. И Акка непрерывно кричала:

– Не спите, дикие гуси! Кто заснёт – отобьётся от стаи! Кто отобьётся от стаи – погибнет!

Гуси пытались бороться со сном, но тщетно. Они засыпали один за другим, да и сама Акка чуть не задремала. Вдруг она увидела, как в волнах мелькнуло что-то круглое, тёмное…

– Тюлени! Тюлени! Тюлени! – громко и пронзительно вскрикнула Акка и, хлопая крыльями, взмыла ввысь. Стая последовала за ней. Самое время! Один из тюленей подплыл уже так близко, что едва не схватил за лапки последнего замешкавшегося гуся.

И снова птиц подхватила буря и, не давая отдыха ни себе, ни им, погнала дальше в открытое море. Вокруг, на сколько хватал глаз, виднелось только море, одно лишь пустынное бушующее море. Суши не было.

Набравшись храбрости, гуси снова опустились на воду. И всё повторилось сначала: волны опять укачали их, опять им захотелось спать и опять приплыли тюлени. Не будь старая Акка настороже, ни один гусь не остался бы цел и невредим.

Весь день бушевала буря, весь день она бесчинствовала, нанося ужасающий урон бессчётным стаям птиц, которые как раз в это время года совершали перелёт. Одних она сбила с пути и забросила в чужие края, где они умерли с голоду; другие, выбившись из сил, упали в море и утонули. Многие разбились о скалы, многие сделались добычей тюленей.

За целый день неистовство бури не ослабело, и под конец Акка стала думать: неужто и она, и её стая обречены на гибель? Гуси смертельно устали, но вокруг по-прежнему, сколько они ни всматривались, не было видно никакого пристанища. Только на воде птицы время от времени могли передохнуть. Но к вечеру море внезапно покрылось огромными глыбами льда, ударявшимися одна о другую, и Акка больше не осмеливалась спускаться на воду. Она боялась, что льдины раздавят стаю. Дикие гуси пытались опуститься на эти глыбы, но один раз их смыла огромная волна, в другой раз на лёд забрались безжалостные тюлени.

На западе море и небо уже окрасились багрянцем заката, а гуси всё летели и летели куда-то, страшась наступления ночи. Этим вечером, полным неведомых опасностей, сумерки, казалось, настигали их быстрее обычного.

А земли по-прежнему не видно! Что будет со стаей, если всю ночь придётся провести в море? Гусей либо затрут льдины, либо пожрут тюлени, либо буря разбросает их в разные стороны.

Зловещие чёрные тучи закрыли небо, поглотив луну; мрак быстро сгущался. Стало так жутко, что дрогнули даже самые мужественные сердца. Весь день над морем беспрерывно раздавались крики перелётных птиц, взывавших о помощи, но никто на них не отзывался. Теперь же, когда в кромешной тьме не видно было, кто кричит, в этих зовах чудилось нечто мрачное, устрашающее. А внизу в море со страшным грохотом сталкивались и разбивались плавучие льдины. Тюлени затянули свои дикие охотничьи песни. Казалось, небо и земля вот-вот столкнутся между собой.

Крепко обхватив шею белого гусака, мальчик напряжённо смотрел вниз, в море. Внезапно ему почудилось, что оно зашумело сильнее прежнего. Он поднял глаза. Прямо перед ним, на расстоянии всего лишь нескольких метров, высилась мрачная голая скала с острыми выступами. У её подножия неистово бились, кипели и пенились волны. Дикие гуси летели прямо на скалу, как будто не замечая её. Вот-вот они ударятся о неё и разобьются насмерть!

«Как же это Акка вовремя не заметила, что им грозит?!» – мелькнуло у Нильса в голове. Скала была уже совсем рядом. И вдруг он увидел полукруглый вход в пещеру. Туда-то и направили гуси свой полёт; ещё миг, и они были в безопасности.

Но прежде чем радоваться такому чудесному спасению, не лишним было проверить, все ли укрылись в пещере. Юкси, Кольме, Нелье, Вииси, Кууси, шестеро гусят, – считала Акка, – белый гусак, Дунфин Пушинка и Малыш-Коротыш. Но Какси из Нуольи, гусыни, которая всегда летела первой слева, не было. Она исчезла, и никто ничего не знал о её судьбе.

Но гуси даже не очень огорчились, узнав, что одна лишь Какси отбилась от стаи. Старая и мудрая Какси знала все пути-дороги, все привычки гусей и наверняка сумеет отыскать их и вернуться в стаю.

Сквозь отверстие в пещеру проникал слабый свет, и гуси смогли оглядеться. Пещера была глубока и просторна. Гуси шумно радовались, что нашли такое великолепное пристанище на ночь, но вдруг кто-то заметил несколько зелёных точек, блестевших в тёмном углу.

– Это чьи-то глаза! – вскричала Акка. – Здесь прячутся какие-то огромные звери!

Гуси ринулись к выходу, но Малыш-Коротыш, лучше всех видевший в темноте, закричал:

– Куда вы? Не бойтесь! Это всего-навсего овцы, они лежат у стены!

Скоро глаза птиц привыкли к тусклой мгле пещеры, и они хорошо разглядели овец. Их было примерно столько же, сколько и гусей, да ещё несколько крошечных ягнят. Огромный баран-великан с длинными закрученными рогами казался самым важным в стаде. К нему-то, низко приседая, и направились гуси.

– Рады встретиться в этом пустынном краю! – обратились они к барану. Но он словно и не слышал приветствия, продолжал молча лежать у стены.

Дикие гуси решили: овцы, как видно, недовольны тем, что они вторглись в их пещеру.

– Может, и не совсем пристойно было непрошеными гостями являться в ваше жилище, – сказала Акка. – Да что поделаешь, нас загнал сюда ветер. Мы день-деньской летели в эту страшную бурю, и нам было бы так кстати здесь переночевать.

Но и старую гусыню никто из хозяев долго не удостаивал ответом. Гуси услышали лишь, как несколько овец тяжело вздохнули. Акка хорошо знала, что овцы робкие и чудаковатые животные, но эти, казалось, вообще не имели ни малейшего представления о вежливости. Наконец старая овца с вытянутой унылой мордой жалобно проблеяла:

– Никто из нас не отказывает вам в пристанище, но наш дом – дом скорби, и мы не можем принимать гостей, как прежде.

– Да вы не беспокойтесь, – сказала Акка. – После того, что мы нынче претерпели, мы рады любому надёжному местечку для ночлега.

Тут старая овца поднялась:

– Лучше бы вам лететь без отдыха в самую страшную бурю, чем оставаться у нас. Но раз уж вы здесь, не покидайте пещеры, не подкрепившись; чем богаты, тем и рады.

И она указала на яму с водой, рядом с которой лежала куча мякины и отрубей.

– Зима у нас на острове была нынче суровая, снежная, – продолжала старая овца. – Крестьяне, наши хозяева, привозили сено да овсяную солому, чтобы мы не подохли с голоду. А этот мусор – всё, что осталось.

Гуси тотчас накинулись на еду. Они считали, что им очень повезло, и были в самом лучшем расположении духа. Правда, они заметили, что овцы чего-то боятся, но ведь всем известно, как пугливы эти животные. Вряд ли им грозит серьёзная опасность! Насытившись, гуси собрались, как обычно, спать стоя. Но тут вдруг огромный баран поднялся и подошёл к ним. Гусям никогда не приходилось видеть баранов с такими длинными толстыми рогами. И вообще, этот баран был не обычный: большой выпуклый лоб, умные глаза и благородная осанка придавали ему гордый и смелый вид.

– Я не хочу быть за вас в ответе и позволить вам заснуть, не рассказав, что на острове ненадёжно, – молвил он. – В такие времена мы не можем принимать ночных гостей.

Тут Акка решила, что дело и впрямь нешуточное.

– Мы улетим сразу же, как только вы того пожелаете, – обещала она. – Но, может, вы поведаете нам сначала, что вас так терзает? Ведь мы ничего не знаем. Мы не знаем даже, куда попали!

– Это островок Лилла-Карлсё, – ответил баран-великан. – Он находится близ Готланда, и живут здесь одни лишь овцы да морские птицы.

– Вы – дикие овцы? – спросила Акка.

– Вы недалеки от истины, – согласился с ней баран. – Собственно, никаких дел с людьми у нас нет. Но есть старинный уговор меж нами и крестьянами из одной усадьбы на острове Готланд: они привозят нам корм в снежные зимы, а взамен уводят тех из нас, кто оказывается лишним. Островок мал, многих прокормить не может. Но обычно круглый год мы справляемся сами, а живём не в овчарнях с дверями и запорами, а в таких вот пещерах.

– Так, стало быть, вы тут и зимуете? – удивилась Акка.

– Да, – ответил баран. – Здесь на горе у нас круглый год тучные пастбища.

– Да вам живётся куда лучше, чем многим другим овцам, – молвила Акка. – Ну а что за беда вас постигла?

– Нынче зимой стояли лютые холода. Море замёрзло, и три лисицы перешли сюда по льду да тут и остались. А кроме них, на островке опасных зверей не водится.

– Неужели лисицы осмеливаются нападать на вас?

– Днём-то нет; днём я могу постоять и за себя, и за своих овец с ягнятами, – сказал баран, тряхнув рогами. – Но лисицы подкрадываются к нам по ночам, когда мы спим в пещерах. Мы пытались бодрствовать, но надо же когда-нибудь и поспать – вот тогда-то они на нас и нападают. В других пещерах лисицы перерезали уже всех овец до единой, а там были стада не меньше нашего.

– Мало радости признаваться в своей беспомощности, – вступила в разговор старая овца. – Но мы беззащитны почти так же, как и домашние овцы.

– Думаете, лисицы придут сюда и нынче ночью? – спросила Акка.

– Да! А нам ничего не остаётся, как только ждать. Они были вчерашней ночью и украли ягнёнка. Они не успокоятся, пока хоть кто-нибудь из нас останется в живых. Так было во всех других пещерах.

– Но если вы будете столь трусливы, весь ваш род вымрет, – сказала Акка.

– Да, видно, скоро всем овцам островка Лилла-Карлсё придёт конец, – проблеяла старая овца.

Акка заколебалась. Не очень-то ей хотелось снова бросаться навстречу буре, но благоразумно ли оставаться в пещере, где ждут таких гостей? Поразмыслив немного, она повернулась к мальчику.

– Хочешь нам помочь, Малыш-Коротыш? – спросила она. – Тебе ведь это не впервой.

– Ясное дело, хочу, – ответил Нильс.

– Жаль, конечно, что ты не сможешь выспаться, – молвила дикая гусыня, – но не мог бы ты посторожить пещеру и разбудить нас, если явятся лисицы?

Мальчик не очень-то обрадовался словам Акки. Но всё же лучше бодрствовать в пещере, чем снова броситься ночью навстречу буре. И он согласился посторожить.

Укрывшись от ветра за камнем у самого выхода из пещеры, он уселся поудобнее.

Буря понемногу стихала. Небо мало-помалу прояснилось, и отсветы месяца заиграли на волнах. Мальчик выглянул из пещеры. Она находилась довольно высоко, и к ней вела в гору узкая, крутая тропинка. Видно, тут и надо ждать гостей.

Лисиц пока не было видно. Зато на песчаной отмели у подножия горы Нильс увидел нечто, показавшееся ему в первый миг куда страшнее лисиц. Там стояли огромные великаны или каменные тролли, а может быть, то были просто люди. Нет, это ему вовсе не померещилось. Он видел громадных людей совершенно явственно. Одни стояли на берегу, другие у самого подножия горы, словно собираясь вскарабкаться наверх. У одних были огромные круглые головы, у других головы не было, у третьих – не было рук. Но попадались среди них и такие, у которых спереди и сзади торчал горб. Подобных диковин Нильсу никогда прежде видеть не доводилось.

Смертельно испуганный, мальчик совсем забыл, что стоит на страже. Но вдруг он услыхал, как чьи-то когти царапнули о камень, и увидел, как по откосу карабкаются три лисицы. Теперь, когда опасность была близка, мальчик сразу успокоился и уже ни капельки не боялся. Надо будить гусей! «А как же овцы?» – неожиданно пришло ему в голову. Нельзя же бросать их на произвол судьбы. И он надумал поступить по-своему.

Нильс кинулся в пещеру и растолкал барана-великана:

– Поднимайтесь, батюшка! Попугаем маленько этих лисиц! – И с этими словами мальчик взлетел на спину барана.

Хоть он и старался не шуметь, лисицы, должно быть, что-то услыхали. Подкравшись к пещере, они стали совещаться.

– Наверное, это овцы шевелятся, – шепнула одна. – Может, они проснулись?

– Давай иди, – пролаяла вторая. – Всё равно они нам ничего не сделают!

– Нечего мешкать! – поддержала её третья.

Лисицы тихонько прокрались в пещеру и остановились, принюхиваясь.

– Кого мы схватим нынче? – спросила первая.

– Барана-великана, – ответила та, что кралась последней. – Потом легче будет разделаться с остальными.

Сидя на спине старого барана, мальчик внимательно следил, как крадутся лисицы. Выбрав миг, он прошептал:

– Бодай их! Вперёд!

Удар огромных рогов – и лисица, что кралась первой, отлетела к выходу из пещеры.

– Теперь левее! – крикнул мальчик, поворачивая огромную голову барана в сторону второй лисицы.

Новый страшный удар пришёлся ей прямо в бок; она несколько раз перевернулась, вскочила – и была такова. Мальчику очень хотелось проучить и третью, но той уже и след простыл.

– На сегодняшнюю ночь с них хватит, – сказал мальчик.

– И я так думаю, – согласился баран-великан. – Ложись-ка теперь ко мне на спину да заройся поглубже в шерсть. Ты заслужил хороший сон и тёплую постель после всего, что тебе пришлось нынче вынести.

Суббота, 9 апреля

На другой день баран-великан посадил Нильса на спину и стал показывать ему свои владения. Остров состоял из одного-единственного могучего утёса и напоминал громадный дом с отвесными стенами и плоской кровлей. С этой кровли-вершины, покрытой тучными пастбищами, Малыш-Коротыш хорошо рассмотрел остров и нашёл, что он словно был создан для овец. На горе почти ничего не росло, кроме овсяницы да тех густых, низких, с пряным запахом трав, которые так любят овцы.

Но с этой кручи виден был не только овечий выгон, но и простиравшееся внизу море. На сей раз уже синее-синее, ярко освещённое солнцем, оно катило свои сверкающие волны, то наступая на берег, то отступая от него. Местами, встречая скалистые выступы, волны рассыпались пенными брызгами. Прямо на востоке поднимались ровные, широко раскинувшиеся берега острова Готланд, на юго-западе лежал большой остров Стура-Карлсё – такой же утёс, как и маленький островок Лилла-Карлсё. Когда баран-великан подошёл к самому краю горной вершины, мальчик увидел на отвесных склонах прилепившиеся к ним птичьи гнёзда. А в синем море, прямо под ним, уютно и мирно покачивались на воде чайки, гаги, буревестники, кайры и гагарки, занятые ловлей салаки.

– Какой прекрасный край! – восхитился мальчик. – Видно, вам хорошо здесь живётся!

– Да, здесь и вправду неплохо, – согласился баран.

Похоже, он хотел ещё что-то добавить, но смолчал и только вздохнул.

– Будешь бродить один – остерегайся расселин, что тянутся вниз с горы, – предупредил он немного погодя Нильса.

Скала и в самом деле во многих местах была изрезана глубокими и широкими расселинами, то тут, то там в ней зияли дыры и провалы. Самый большой из них назывался Чёртов провал. Он был глубиной в несколько саженей и примерно в сажень шириной.

– Свалится туда кто-нибудь – ему конец, – заметил баран-великан.

И мальчику показалось, будто он сказал это неспроста.

Потом баран спустился вниз, на берег, и здесь Нильс смог уже вблизи разглядеть тех самых великанов, которые так напугали его ночью. Это были всего лишь скалистые столбы. Баран-великан называл их «останцы».

Мальчик не мог наглядеться на них и думал: «Уж если когда-нибудь жили на свете тролли, что обернулись потом каменными столбами, так это, должно быть, они и есть».

Хотя песчаная отмель была очень красива, мальчику скоро захотелось подняться обратно на вершину горы. Здесь внизу ему стало жутко. Лисицы, видно, устраивали тут свои пирушки: на каждом шагу попадались обглоданные скелеты овец и не до конца съеденные туши. Встречались и вовсе нетронутые мёртвые овцы – хищницы набрасывались порой на беззащитных животных отнюдь не потому, что их мучил голод, а только забавы ради, из одного охотничьего задора.

Баран-великан, не останавливаясь, спокойно проходил мимо мёртвых овец, а Нильс при виде их испытывал настоящий ужас.

Снова поднявшись на вершину горы, баран-великан сказал:

– Хоть бы кто-нибудь умный и смелый увидел, какое здесь творится зло! Он не успокоился бы до тех пор, пока не покарал лисиц.

– Но лисицам ведь тоже надо чем-то кормиться, – возразил мальчик.

– Да, это так, – согласился баран. – Если бы лисицы истребляли животных ровно столько, сколько надобно, чтобы прокормиться, они были бы в своём праве. А эти – настоящие злодейки!

– Но крестьяне, хозяева острова, могли бы приехать сюда и помочь вам, – сказал мальчик.

– Они бывали здесь не раз, – ответил баран-великан, – но, увидев их, лисицы прячутся по пещерам да ущельям, и крестьянам не удаётся их подстрелить.

– Уж не думаете ли вы, что такой бедняга-малыш, как я, может справиться с лисицами? Ведь это оказалось не под силу ни вам, ни даже крестьянам!

– Ты хоть мал, да удал и можешь многое сделать, – ответил баран-великан.

На этом они расстались.

Судьба овец очень тревожила мальчика. И, усевшись неподалёку от диких гусей, которые паслись на отлогом склоне, он стал думать, как помочь овцам. «Поговорю-ка я с Аккой и Мортеном-гусаком, – решил он, – может, они дадут мне добрый совет».

Немного погодя белый гусак посадил мальчика на спину и отправился вместе с ним в сторону Чёртова провала.

По открытой горной вершине не спеша ковылял большой белый гусак. Он даже не пытался укрыться за кочками и бугорками, хотя предосторожность вовсе не помешала бы ему – ведь он был так приметен. Похоже, вчерашняя буря сильно потрепала птицу. Гусак хромал на правую лапку, а его левое крыло, точно сломанное, свисало и волочилось по земле.

Белый гусак вёл себя так беззаботно, словно никакой опасности и в помине не было, – не глядя по сторонам, он спокойно пощипывал травку. Мальчик, вытянувшись во весь рост, лежал на его спине и безмятежно глядел в синее небо. Он был уже таким умелым наездником, что без труда стоял и лежал на гусиной спине.

Могли ли столь беспечные мальчик и гусак заметить, как на склоне горы появились три лисицы? Вначале хищницы, знавшие, что задрать гусака на открытом месте почти невозможно, и не помышляли об охоте. Но так как заняться им было больше нечем, они, спустившись в одну из расселин, попытались приблизиться к гусаку. Крались они очень осторожно, чтобы он и тени их не приметил. Лисицы были совсем недалеко, когда белый гусак, раскинув крылья, сделал попытку взлететь. Однако подняться ему не удалось. Обрадованные лисицы, решив, что он не может летать, уже не скрываясь, во всю прыть пустились к нему. На всякий случай они всё же старались держаться под прикрытием кочек и камней. А гусак, казалось, по-прежнему не замечал, что за ним охотятся. И только когда лисицы разбежались для последнего прыжка, он метнулся в сторону. Лисицы проскочили мимо, но тут же вновь ринулись за убегавшим и прихрамывавшим гусаком.

Нильс, сидя задом наперёд на спине гусака, громко подзадоривал их:

– Эй, вы, рыжие! Заелись бараниной! Не можете даже гуся догнать!

Обезумевшие от злости хищницы мчались за своей добычей что было сил. А гусак всё удалялся от них в сторону большого провала. Приблизившись к нему, он, захлопав крыльями, перемахнул на другую сторону и, не останавливаясь, понёсся было дальше. Но Нильс, похлопав его по шее, приказал:

– Стой, Мортен-гусак!

В тот же миг у них за спиной послышался тяжёлый шум падения, дикий вой, царапанье когтей. Лисиц – как не бывало!

На другое утро смотритель маяка на острове Стура-Карлсё нашёл подсунутый под дверь кусок коры. Косыми буквами на ней было нацарапано: «Лисицы на острове Лилла-Карлсё упали в Чёртов провал. Поймайте их!»

Смотритель маяка так и сделал.

Суббота, 9 апреля

Наступила тихая, ясная ночь. Дикие гуси устроились на ночлег не в пещере, а на открытой горной вершине. Нильс лежал рядом с Мортеном в низкой сухой траве.

Луна светила так ярко, что мальчику было трудно заснуть. Он лежал и думал: сколько же дней прошло с тех пор, как он покинул свой дом? И подсчитал, что с того дня минуло три недели. Значит, сегодня Пасха.

«Нынче ночью все старухи-троллихи вернутся домой со своего ночного сборища на Блокулле, Синей горе», – подумал он и усмехнулся.

В троллих и ведьм Нильс ни капельки не верил. Вот домового и водяных он немного побаивался.

Но какая бы нечисть ни показалась сейчас вблизи, он бы её непременно увидел. С неба лился такой яркий свет, что ни одна чёрная точка не могла бы появиться незаметно.

Вскоре раздумья Нильса были прерваны необыкновенно красивым зрелищем. Высоко в небе плыла луна, полная, круглая, а рядом, чуть опережая её, летел большой аист. Он появился неожиданно, словно вынырнув из самой луны. Под светлым куполом неба аист казался чёрным, а его распластанные крылья будто касались краёв луны. Нильс отчётливо, словно на рисунке, видел его небольшое туловище, вытянутую узкую шею, свисавшие вниз длинные тонкие ноги. «Да ведь это господин Эрменрих!» – узнал аиста мальчик.

Несколько мгновений спустя аист (это был в самом деле господин Эрменрих) опустился рядом с мальчиком. Решив, что Нильс спит, он осторожно тронул его клювом.

Мальчик тотчас уселся на траве.

– Я не сплю, господин Эрменрих, – сказал он. – А как вы очутились здесь среди ночи и что нового в замке Глиммингехус? Вы желаете поговорить с матушкой Аккой?

– В такую светлую ночь трудно заснуть, – отвечал господин Эрменрих. – Вот я и отправился сюда, на островок Лилла-Карлсё, разыскать тебя, друг мой Малыш-Коротыш. Что ты находишься здесь, я узнал от одной сизой чайки. А я гнездую в Померании и в Глиммингехус ещё не перебрался.

Нильс был очень рад видеть господина Эрменриха. Они болтали обо всём на свете, словно старые друзья. Аист даже пригласил мальчика прокатиться верхом в такую чудную ночь.

Нильс охотно согласился, но попросил вернуться к диким гусям до восхода солнца.

Эрменрих обещал, что он так и сделает. Нильс уселся на него верхом, и аист тут же взмыл ввысь. Господин Эрменрих вновь полетел прямо к луне. Он поднимался всё выше и выше, оставляя море далеко внизу. Полёт его был так лёгок, что казалось, будто он недвижно парит в воздухе.

Мальчик думал, что ночное путешествие только начинается, но господин Эрменрих вдруг стал снижаться.

Он опустился на пустынном морском берегу, покрытом ровным слоем мелкого песка. Вдоль берега тянулся длинный ряд холмов, поросших на вершинах песчаным овсом. Холмы были не очень высоки, но всё же мальчик не мог разглядеть, что там за ними.

Примостившись на песчаном бугре, господин Эрменрих поднял одну ногу и, прежде чем сунуть голову под крыло, дал Нильсу совет:

– Можешь побродить часок по берегу, Малыш-Коротыш, пока я отдыхаю. Но не уходи далеко, а не то заблудишься.

Мальчик отправился к холму, чтобы с его высоты оглядеться вокруг. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как наткнулся носком своего деревянного башмака на что-то твёрдое. Нагнувшись, он увидел на песке маленькую медную монетку, изъеденную ржавой зеленью и оттого ставшую почти прозрачной.

Монетка никуда не годилась – Нильс даже не подумал сунуть её в карман, а отшвырнул прочь носком башмака.

Выпрямившись, он не поверил своим глазам: в двух шагах от него поднималась высокая тёмная стена с большой башней над воротами.

Всего минуту назад, когда мальчик наклонился над монеткой, перед ним расстилалось море, безбрежное, сверкающее. Теперь его словно заслонила длинная зубчатая крепостная стена с башнями. В том месте, где прежде виднелась покрытая водорослями отмель, открылись в стене большие ворота.

«Да, без волшебства тут не обошлось! – подумал Нильс. – Но особо опасаться, наверное, нечего; ведь это не тролли, не домовые и не водяные, с которыми так страшно встречаться ночью».

Обуреваемый желанием узнать, какие диковины скрываются за великолепной стеной, он вошёл в ворота. Под аркой сидели сторожевые, разодетые в пёстрые платья с буфами на рукавах, и, отставив алебарды, играли в кости. Они так увлеклись игрой, что не обратили внимания на мальчика, поспешно проскользнувшего мимо.

За воротами находилась просторная площадь, вымощенная большими каменными плитами. Вокруг стояли прекрасные высокие дома, меж ними открывались длинные узкие улицы. На площади перед воротами толпился народ. Мужчины были в длинных, отороченных мехом плащах, в шёлковых панталонах. На голове они носили сдвинутые набекрень береты с перьями, на груди – тяжёлые драгоценные цепи. Они были так разнаряжены, что вполне могли сойти за королей.

Женщины разгуливали в остроконечных чепцах и в длинных платьях с узкими рукавами. Они были тоже красиво одеты, но по щегольству, пожалуй, уступали мужчинам.

Всё было ну прямо как в старинной книжке сказок, которую матушка как-то вынимала из своего сундука, чтобы показать Нильсу. Он с трудом верил тому, что видел.

Сам город поражал ещё большей роскошью и великолепием, нежели наряды его обитателей. Обращённые к улице фасады домов, казалось, состязались между собой в красоте.

Позднее мальчик вспоминал, что видел ступенчатые фронтоны с фигурами Христа и его апостолов, стены со статуями в нишах, с многоцветными витражами, стены, казавшиеся полосатыми или клетчатыми от украшавшего их белого и чёрного мрамора.

Восхищаясь всеми этими чудесами и желая получше осмотреть необыкновенный город, Нильс ускорил шаги.

«Ничего подобного я никогда не видел и, наверное, ничего подобного в жизни не увижу», – повторял он самому себе.

Вскоре мальчик уже бежал по улицам города – вверх-вниз, вниз-вверх. Улицы были тесны и узки, но вовсе не пустынны и мрачны, как в знакомых ему городах. Повсюду были люди. Дряхлые старушки, сидя у дверей домов, пряли, но только без прялки, с помощью одного лишь веретена. Лавки купцов, словно торговые ряды на ярмарке, были открыты в сторону улицы. Возле своих домов трудились ремесленники. В одном месте варили ворвань, в другом дубили кожи, в третьем вили верёвки.

Будь у мальчика побольше времени, он мог бы выучиться любому ремеслу. Нильс видел, как оружейники ковали тонкие кольчуги, а золотых дел мастера вправляли драгоценные камни в кольца и браслеты, как токари работали на токарных станках, башмачники подшивали подошвы к мягким сафьяновым башмакам, золотопряды сучили золотые нити, а ткачи ткали серебром и золотом.

Но мальчик нигде не останавливался, он спешил осмотреть этот внезапно возникший город, который мог – кто знает? – вдруг так же внезапно исчезнуть, как и появился.

Высокая стена окружала город точь-в-точь как изгородь пашню. Он видел эту зубчатую крепостную стену, украшенную башнями, в конце каждой улицы. По городской стене расхаживали ратники в сверкающих латах и шлемах.

Обежав весь город, мальчик оказался у ворот, выходивших к морю, прямо в гавань. Здесь стояли старинные суда с банками для гребцов и надстройками на носу и на корме. Некоторые суда, уже пришвартованные, принимали на борт кладь, другие только ещё бросали якоря. Обгоняя друг друга, спешили носильщики и купцы. Повсюду царили суета и оживление.

Не задерживаясь и в гавани, Нильс свернул в город. Вскоре он вышел на большую площадь Стурторгет, где возвышался величественный собор с тремя высокими колокольнями и глубокими стрельчатыми арками ворот, украшенных барельефами. Стены были так изукрашены скульптором, что найти гладкий камень было невозможно.

А какое роскошное убранство внутри храма! Через открытые двери видны были золотой крест, мерцавший золотом кованый алтарь, священнослужители в шитом золотом облачении. Напротив собора стоял дом с башенками на крыше и одной-единственной, узкой и высокой, чуть не до небес, башней посредине. Как видно, то была ратуша. А меж собором и ратушей, вокруг всей площади, высились прекрасные дома с затейливо изукрашенными фасадами.

Решив, что самое любопытное он уже осмотрел, уставший Нильс пошёл медленнее. Улица, на которую он свернул, была торговой. Наверное, здесь-то горожане и покупали своё роскошное платье. Множество людей толпилось в торговых рядах, где купцы раскидывали на прилавках цветастый тугой шёлк, добротную златотканую парчу, переливчатый бархат, лёгкие, прозрачные платки и тонкие, будто паутинки, кружева.

Прежде, когда мальчик нёсся во всю прыть, никто не обращал на него внимания. Люди принимали его скорее всего за пробегавшего мимо серенького крысёнка. Теперь же, когда он медленно шёл по улице, один из купцов, разглядев его, начал зазывать к себе.

Нильс испугался и готов был уже ринуться прочь, но купец, широко улыбаясь, призывно махал ему рукой и расстилал на прилавке штуку роскошной шёлковой камки, словно желая соблазнить мальчика.

Нильс отрицательно покачал головой. «Мне никогда в жизни не разбогатеть так, чтобы я смог купить хотя бы аршин такой материи», – думал он.

Теперь его заметили и в других лавках. Куда ни глянь, вдоль всей торговой улицы в дверях стояли купцы, зазывая Нильса к себе. Оставив именитых покупателей, купцы занялись только им. Они бросались в самые укромные уголки своих лавок, доставая оттуда лучшие товары, чтобы предложить ему. От спешки и нетерпения у них дрожали руки.

Заметив, что мальчик продолжает идти своим путём, один из купцов перемахнул через прилавок и остановил его, схватив за руку. Затем выложил перед ним шитую серебром парчу и тканые ковры, переливающиеся всеми цветами радуги. Нильс рассмеялся. Неужели купец не понимает, что дорогие товары не для такого нищего бедняка, как он? Пусть увидит: у него ничего нет, тогда он оставит его в покое. Мальчик вытащил пустые руки из карманов и показал их купцу.

Но тот поднял один палец и, кивая головой, стал придвигать к нему груду роскошнейших товаров.

«Не может быть, чтобы всё это стоило одну золотую монету», – усомнился Нильс.

Купец тем временем вынул стёртую монетку самого малого достоинства и показал её мальчику. Он просто сгорал от желания что-либо ему продать. К вещам, лежавшим на прилавке, он добавил два больших тяжёлых серебряных кубка.

И Нильс не выдержал. Прекрасно зная, что у него нет ни единой монетки, он всё же стал рыться у себя в карманах.

Другие купцы вытягивали шею, пытаясь высмотреть, состоится ли торг. Заметив, что мальчик ищет в карманах деньги, они, набрав полные пригоршни золотых и серебряных украшений, перегнулись через прилавки и стали предлагать их ему, давая понять знаками, что в уплату им нужна всего-навсего одна мелкая монетка.

Нильс вывернул наизнанку и карманы штанишек, и карманы безрукавки, показывая, что у него ничегошеньки нет. И тут у всех этих осанистых купцов, несметно богатых, особенно по сравнению с Нильсом, слёзы навернулись на глаза. Мальчика тронул их жалкий, несчастный вид. Как же помочь им, как успокоить? Он вдруг вспомнил позеленевшую медную монетку, которую недавно видел на берегу, и кинулся на её поиски. К счастью, до входных ворот было недалеко. Вырвавшись за ворота, он вскоре нашёл ту самую монетку, но когда поднял и хотел поспешить с ней назад в город, то перед ним снова расстилалась лишь морская гладь. Ни городской стены, ни ворот, ни сторожевых, ни улиц, ни домов – ничего не было, – одно лишь безбрежное море.

Нильс не смог удержаться от слёз. Не привиделся ли ему этот прекрасный город? Нет, он так живо помнил его! И так искренне горевал, что он исчез.

– Кажется, ты тоже спишь стоя, как и я, – вывел Нильса из оцепенения проснувшийся господин Эрменрих. Чтобы дать знать о себе, аисту пришлось коснуться мальчика клювом.

– Ах, господин Эрменрих! – воскликнул мальчик. – Какой это город стоял тут совсем недавно?

– Ты видел город? – спросил аист. – Может быть, ты и вправду спал и тебе это приснилось?

– Нет, мне не приснилось, – возразил Малыш-Коротыш и рассказал аисту обо всём, что ему довелось пережить.

И тогда господин Эрменрих заметил:

– Что ни говори, Малыш-Коротыш, ты, наверное, заснул, и всё это тебе приснилось. Но не скрою, что Батаки-ворон, учёнейший среди птиц, однажды поведал мне, будто в стародавние времена стоял здесь на берегу город. И назывался он Винета. Богат, удачлив был тот город, и не было на свете его прекрасней. Но, на беду, предались жители Винеты высокомерию и расточительству. И в наказание за это, сказал Батаки, город затопило могучим потоком, и он погрузился в море. Однако жители города не умирают, а сам город не разрушается. Раз в сто лет, среди ночи, город Винета во всём своём великолепии восстаёт из вод морских и ровно час высится над землёй.

– Так оно и есть, – подтвердил Малыш-Коротыш. – Ведь я сам это видел.

– А когда минет час, город снова погружается в море, если только купцам в Винете не удастся за это время заключить хотя бы одну торговую сделку с кем-нибудь, живущим на земле. Будь у тебя, Малыш-Коротыш, самая-самая мелкая монетка, чтобы заплатить купцу, город Винета остался бы на берегу, а его обитатели жили бы и умирали, как все другие люди.

– Господин Эрменрих, – сказал мальчик, – теперь мне понятно, почему вы прилетели за мной посреди ночи. Вы думали, я смогу спасти этот старинный город. Мне очень горько, что ничего не вышло, господин Эрменрих.

Закрыв глаза руками, он заплакал. И трудно сказать, кто был больше удручён – мальчик или господин Эрменрих, аист.

Понедельник, 11 апреля

На второй день Пасхи, в полдень, дикие гуси вместе с мальчиком направились в сторону острова Готланд. И вот уже огромный остров, ровный и гладкий, лежит прямо под ними. Как и в Сконе, земля здесь разбита на квадраты и повсюду разбросаны церкви и усадьбы. Но в отличие от Сконе пашни перемежаются лугами, а усадьбы не огорожены. Больших господских поместий со старинными, увенчанными башнями замками и обширными парками и вовсе нет.

Дикие гуси летели через Готланд из-за Малыша-Коротыша.

Вот уже два дня никто от него слова весёлого не слышал. Он был сам не свой, а всё оттого, что не мог забыть прекрасный город, который столь чудесно предстал перед ним, поднявшись со дна морского. И он не сумел спасти такой прекрасный город! Этого Нильс не в силах был себе простить. Он искренне горевал о судьбе великолепного города Винеты и его жителей – красивых, с гордой осанкой людей. И Акка, и белый гусак, обеспокоенные его печалью, пытались убедить мальчика, что всё это ему приснилось, но Нильс был твёрдо уверен, что в самом деле видел прекрасный город.

Тут как раз вернулась в стаю и старая Какси. Буря отбросила её к Готланду; гусыне пришлось облететь весь остров, прежде чем она услышала от ворон, что её спутники прибились к острову Лилла-Карлсё. Узнав, из-за чего убивается Малыш-Коротыш, Какси неожиданно рассудила так:

– Раз уж Малыш-Коротыш так сокрушается из-за этого старинного города, надо его горю помочь. Полетим скорее, и я покажу вам город, который видела вчера. Тогда он сразу утешится.

Дикие гуси простились с овцами и полетели к городу, который Какси хотела показать мальчику. Как Нильс ни печалился, а всё же не мог не смотреть на землю, над которой пролетал. Глядя сверху на Готланд, он представил себе, что в былые времена этот остров от начала до конца был такой же высокой, крутой скалой, как и Лилла-Карлсё, только, разумеется, намного больше. Но потом кто-то взял огромную скалку и стал раскатывать Готланд, словно тесто, пока тот не выровнялся. Однако остров не стал целиком ровным и гладким, как лепёшка. Пролетая с дикими гусями вдоль берега, который чаще всего полого и незаметно спускался к морю, мальчик изредка видел высокие белые известковые стены с пещерами, остатки размытых и выветрившихся горных хребтов.

На острове Готланд путешественники прекрасно провели время до полудня. Стояла мягкая весенняя погода, на деревьях набухли крупные почки, луга запестрели первыми цветами, с тополей, колышась на лёгком весеннем ветерке, свисали длинные, тонкие серёжки, а в небольших садиках возле каждого дома зазеленели кусты крыжовника.

Весеннее тепло выманило людей из дому. И повсюду, будь то на просёлочных дорогах или во дворах, как только собиралось несколько человек, затевались игры и забавы. Играли и резвились не только дети, но и взрослые: метали камни в цель, бросали вверх мячи, да так высоко, что они едва не ударялись о лапки диких гусей. Это было весёлое и трогательное зрелище. И хотя Нильс всё ещё печалился, он не мог не признать: полёт с дикими гусями над Готландом самый прекрасный! До него доносились звуки музыки и песен, он видел вереницы нарядных людей. Вот на лесном пригорке расположилось несколько мужчин в чёрно-красных одеждах. Они играли на гитарах и медных духовых инструментах. Дети с песнями водили хоровод. По дороге – явно на пикник – шла большая толпа людей из Общества трезвости. Мальчик узнал их по развевающимся над головами знамёнам с надписями золотом. И пока они не исчезли вдали, он слышал их песни.

Вспоминая впоследствии Готланд, Нильс всегда будет видеть эти игры и слышать эти песни.

Он долго глядел вниз, но потом, случайно подняв глаза, с изумлением заметил, что гуси повернули на запад. И вот перед ним снова голубые необъятные морские просторы! А впереди на побережье раскинулся сказочный город.

Гуси летели с востока, а солнце уже клонилось к западу. И городские стены, башни, высокие фасады домов и церкви показались ему вначале совсем чёрными на глади светлого вечернего моря. Но удивительным было не это. Когда гуси подлетели ближе, Нильс уже не сомневался – этот город похож на тот, что он видел в пасхальную ночь. Похож и не похож! Он напоминал человека, который вчера был разодет в пурпур, усыпанный драгоценными камнями, а сегодня ходит в нищенских лохмотьях.

И этот город окружала высокая стена с башнями и воротами. Но башни стояли без крыш, необитаемые, пустые, а ворота не закрывались. Не было сторожевых ратников. Не было и того сказочного великолепия, которое поразило Нильса в пасхальную ночь; сохранился лишь голый, серый каменный остов города. Оштукатуренные стены нескольких сохранившихся высоких домов были безо всяких украшений. Но Нильс совсем недавно видел затонувший город и мог представить себе, как были украшены эти дома прежде: одни статуями, другие – чёрно-белым мрамором. Он смотрел на старинные церкви: почти все они стояли без крыш, голые и ободранные внутри. Оконные ниши зияли пустотой, полы заросли травой, стены обвивал плющ. Но мальчик знал, что когда-то эти стены были красиво расписаны, а в богато украшенном, с золотым крестом алтаре кадили священнослужители в тяжёлых парчовых одеждах.

Мальчик видел узкие улицы, почти безлюдные в этот послеполуденный час праздничного дня. И представлял, как некогда здесь ходили красивые, статные люди, а возле своих домов трудились тысячи ремесленников.

Однако Нильс Хольгерссон, поглощённый мыслями о прошлом, не понимал одного: этот город и поныне ещё дивно прекрасен. Он не замечал на боковых улицах уютных домиков с тёмными стенами, обведёнными по углам белой краской, с красной геранью за сверкающими чистотой оконными стёклами. Не видел он ни красивых садов и аллей, ни живописных, обвитых ползучими растениями развалин. Величие прошлого заслонило от него прелести настоящего.

Не один раз пролетели дикие гуси над городом взад и вперёд, чтобы Малыш-Коротыш осмотрел всё как следует, и под конец опустились на заросший травой пол в одной из разрушенных церквей, где и решили переночевать.

Гуси уже спали стоя, а мальчик всё ещё бодрствовал, глядя сквозь проломленную крышу на красноватое вечернее небо. Стоит ли горевать из-за того, что не удалось спасти утонувший город, раздумывал Нильс. Нет, не стоит. Ведь если бы город, который повстречался ему два дня назад, не погрузился снова на дно морское, может быть, мало-помалу и он пришёл бы в такой же упадок, как и этот, только что увиденный. Город Винета тоже не смог бы противостоять силе времени, и на его безлюдных, пустынных улицах стояли бы церкви без крыш и дома без украшений. Так пусть уж лучше этот город во всём своём великолепии останется там, на дне морском.

«Что ни делается, всё к лучшему, – решил мальчик. – Теперь, даже если б я мог, я не стал бы спасать Винету». На том он и успокоился.

Наверно, многие в юности рассуждают так же, как Нильс. Но когда люди становятся старше и привыкают довольствоваться малым, они предпочитают обычный земной город, такой, как Висбю на острове Готланд, прекрасному, но недосягаемому городу Винета на дне морском.

В юго-западной стороне Смоланда есть уезд, который зовётся Суннербу. Местность там совсем гладкая, ровная, и тот, кто видит её зимой, не иначе думает, что под снегом лежат обширные луга да плодородные поля. На равнинах-то по-другому и не бывает! Но когда в начале апреля снег в Суннербу наконец тает, оказывается, что под ним ничего нет, кроме сухих песчаных пустошей, поросших вереском, голых скалистых глыб да больших топких болот. Правда, там есть кое-где и поля, но они так малы, что о них не стоит и говорить. Редкие крестьянские домики, выкрашенные в серый или красный цвет, прячутся в берёзовых рощах, словно боясь, что их увидят.

Там, где уезд Суннербу примыкает к провинции Халланд, есть песчаная, поросшая вереском пустошь, такая громадная, что если встать у одного её края, другого не увидишь. Растёт там лишь один вереск. Эти маленькие растения с корявым стволом, искривлёнными веточками и сухими листиками воображают, будто они – деревья! И ведут себя как настоящие деревья, расстилаясь на широких просторах, словно леса, и выживают каждого, кто только вздумает попасть в их общество.

Единственное место, где не так безраздельно господствует вереск, – низкая, каменистая горная гряда, которая пересекает всю пустошь по самой её середине. Там попадаются и можжевельник, и рябина, а кое-где даже высокие красивые берёзы. В те времена, когда Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, стояла на пустоши лачуга, окружённая небольшим клочком выкорчеванной пашни. Но люди, некогда жившие тут, вероятно, по каким-то причинам переселились в другие края. С той поры лачуга была необитаема, а поле – невспаханным.

Покидая лачугу, хозяева задвинули вьюшку, закрыли на крючки окошко и заперли дверь. Но забыли, что одно стекло в окошке выбито и только заткнуто тряпкой. Через некоторое время кто-то вытащил загнившую от летних ливней тряпку из окошка.

Да, эта каменистая горная гряда вовсе не была так необитаема, как могло показаться с первого взгляда; её занимало многочисленное воронье племя. Само собой, вороны жили здесь не круглый год. Зимой они переселялись за море, но каждую весну возвращались на вересковую пустошь вить гнёзда и класть яйца. Летом же они рассеивались по усадьбам в уезде Суннербу и кормились тем, что воровали ягоды, яйца и птенцов, а осенью перелетали с одной пашни на другую по всему Йёталанду и клевали зёрна.

А тряпку из окошка вытащил самый крупный и рослый из вороньей стаи по имени Гарм Белопёрый, которого иначе и не называли, как Фумле или Друмле, а то и Фумле-Друмле, что значит Тяпа-Растяпа. Был Фумле-Друмле сильнее всех других ворон, да что из того! Вёл он себя так бестолково, что его вечно выставляли на посмешище. А ведь Гарм Белопёрый происходил из старинного знатного рода и по справедливости должен бы быть предводителем вороньей стаи, потому что эта честь с незапамятных времён принадлежала старейшему из рода Белопёрых. Однако задолго до рождения Фумле-Друмле его родичи лишились власти, и она перешла к самому жестокому и дикому из вороньего племени по имени Иле Буйный Ветер. Кое-кто, может, думает, будто все птицы, именуемые воронами, живут на один лад. Но это вовсе не так. Есть целое племя добропорядочных ворон, которые питаются лишь зёрнами, червяками, личинками да падалью. Но встречаются среди ворон и настоящие разбойники. Они набрасываются на зайчат, на мелких пташек, а стоит им увидеть какое-нибудь птичье гнездо, как они тут же его разоряют.

Род, из которого вышел Гарм Белопёрый, в старину вёл строгую и скромную жизнь. Будучи вожаками стаи, его предки заставляли ворон вести себя так, чтобы другие птицы слова худого о них сказать не могли. Но ворон было много, и жили они впроголодь. Долго выдержать строгий пост они не могли, восстали против Белопёрых и передали власть Иле Буйный Ветер. А более страшного разбойника и разорителя гнёзд свет не видывал. Правда, жена его Кора Лёгкий Ветерок была ещё хуже. Под их началом вороны начали вести такую жизнь, что их стали бояться больше, чем ястребов-тетеревятников и филинов.

Фумле-Друмле в стае, ясное дело, ни во что не ставили. Все считали, что он уродился в своих предков и в предводители не годится. Никто бы о нём и не вспоминал, если бы не его вечные глупости. Кое-кто поумнее, правда, говорил, что это, пожалуй, и к лучшему. Не будь Фумле-Друмле таким простофилей, ему бы несдобровать. Иле Буйный Ветер и Кора Лёгкий Ветерок не позволили бы ему, потомку древнего рода хёвдингов, оставаться в стае.

Теперь же, особенно днём и при других воронах, они были довольно приветливы с ним и охотно брали с собой на охоту. А уж там все видели – ловкостью и дерзостью они намного превосходили его.

Никто из ворон не знал, что это Фумле-Друмле вытащил тряпку из окошка. А если б узнали, немало удивились бы – неужто он, Тяпа-Растяпа, способен на такое! Приблизился к человеческому жилью! Сам-то Фумле-Друмле об этом помалкивал. И не без причин. Ведь однажды в кромешной ночной тьме, когда многие из стаи уже спали на своих ветвях, на Фумле-Друмле напали какие-то вороны и чуть не убили. С тех пор каждый вечер, лишь только смеркалось, он улетал с насиженного места ночевать в пустую лачугу.

Как-то в полдень, когда вороны уже навели порядок в своих гнёздах на горной гряде Крокосен, что значит Воронья, им посчастливилось найти нечто необыкновенное. Иле Буйный Ветер, Кора Лёгкий Ветерок, Фумле-Друмле и несколько других ворон часто залетали в большую яму в одном из самых дальних уголков пустоши. Это был самый обыкновенный карьер, где добывали щебень, но вороны, страшно любопытные птицы, всё снова и снова устремлялись туда, переворачивая каждую песчинку, чтобы докопаться, зачем люди вырыли такую яму. И вот в один прекрасный день, когда вороны расхаживали там взад-вперёд, края ямы с одной стороны обвалились. Вороны поспешили туда и обнаружили среди обрушившихся камней, песка и щебня довольно большой глиняный горшок, прикрытый деревянной крышкой. Вороны, конечно, захотели узнать, что там внутри. Чего только они не вытворяли! И дырку в горшке пробивали, и крышку взламывали, но так и не смогли ничего сделать.

Птицы беспомощно стояли, разглядывая горшок, как вдруг услыхали чей-то голос:

– Не спуститься ли к вам? Не помочь ли вам, вороны?

Они быстро подняли головы. На краю ямы, глядя на них, сидел Смирре-лис. Такого красивого лиса, в такой ярко-рыжей шубе им на своём веку видеть не приходилось. Портило лиса только одно – прокушенное ухо.

– Если хочешь помочь нам, помоги! – разрешил лису Иле Буйный Ветер.

В тот же миг он и его сородичи поспешно вылетели из ямы. Лис спрыгнул вниз, стал кусать горшок и стягивать с него крышку. Но даже он не смог её открыть.

– Как по-твоему, что в этом горшке? – спросил Иле Буйный Ветер.

Лис, внимательно прислушиваясь, стал катать горшок лапой взад-вперёд.

– Ничего, кроме серебряных монет, там быть не может, – заявил он.

Это превзошло все самые смелые ожидания ворон.

– Так, по-твоему, там серебро? – закаркали они.

Глаза у ворон от жадности чуть не выскочили из орбит. Как ни странно, но больше всего на свете вороны любят серебряные монеты.

– Слышите, как бренчат? – крикнул лис и ещё раз катанул горшок. – Не знаю только, как к ним подобраться.

– Как же нам быть? – огорчённо каркнули вороны.

Лис стоял в раздумье, поскрёбывая левой лапой голову. Может, теперь с помощью ворон ему удастся завладеть этим малышом, который всякий раз ускользает от него?

– А я знаю, кто может открыть вам горшок! – воскликнул лис.

– Скажи – кто? Скажи – кто? – обрадовавшись, закаркали вороны, изо всех сил хлопая крыльями.

– Так и быть, скажу, коли пойдёте со мной на уговор, – молвил лис.

И он поведал воронам о Малыше-Коротыше, который наверняка откроет горшок, если птицы сумеют притащить его на пустошь. Но в награду за совет лис потребовал выдать ему мальчика, как только тот достанет из горшка серебряные монеты.

Воронам ни к чему было щадить Малыша-Коротыша, и они тотчас согласились.

Сговориться с лисом было просто, а вот узнать, где сейчас Малыш-Коротыш и дикие гуси, – куда труднее.

Иле Буйный Ветер сам полетел с пятьюдесятью воронами на поиски, пообещав вскоре вернуться. Но день проходил за днём, а на горной гряде Крокосен не было о них ни слуху ни духу.

Среда, 13 апреля

Дикие гуси проснулись, лишь только начало светать: перед полётом в Эстеръётланд им надо было раздобыть немного корма. Скалистый островок в заливе Госфьерден, где они ночевали, был мал и гол, но в воде вокруг острова виднелось множество водорослей, которые могли утолить голод. Малышу-Коротышу было гораздо хуже – он не мог найти ничего съедобного.

Голодный, озябший, он стоял, хмуро озираясь по сторонам, и вдруг увидел двух белок, игравших на поросшем деревьями мысу, как раз против скалистого островка. Мальчик подумал: а вдруг у белок остались с зимы какие-нибудь припасы? И он попросил белого гусака перенести его на мыс, там он попытается выклянчить у белок несколько орехов.

Большой белый гусак тотчас переплыл с ним через пролив. Но, на беду, белки так веселились, гоняя друг друга с дерева на дерево, что и слушать мальчика не стали, а упрыгали ещё дальше вглубь рощи. Мальчик поспешил за ними, и вскоре гусак, плескавшийся в воде у берега, потерял его из виду.

Мальчик брёл по лужайке среди высоких подснежников, достававших ему почти до самого подбородка, как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его сзади и пытается приподнять в воздух. Обернувшись, он увидел, что какая-то ворона держит его за шиворот. Он хотел было вырваться, но тут подоспела ещё одна ворона, которая крепко вцепилась ему в чулок и опрокинула навзничь.

Если бы Нильс Хольгерссон позвал на помощь, белый гусак наверняка бы его освободил. Но Малыш-Коротыш думал, что уж с двумя-то воронами он и сам справится. Он пинал их ногами и колотил изо всех сил, но вороны крепко держали его. В конце концов им удалось подняться вместе с ним в воздух. И сделали они это так неосторожно, что мальчик на лету ударился головой о ветку дерева. От сильного удара в висок в глазах у него потемнело, и он потерял сознание.

Когда Нильс снова открыл глаза, он уже парил высоко над землёй. Память медленно возвращалась к нему, и вначале он не мог понять, где находится. Под ним расстилался огромный пушистый ковёр, затканный большими неровными зеленовато-коричневыми узорами. Ковёр этот казался толстым и таким роскошным! Мальчик даже пожалел, что с ним так скверно обращаются. Ковёр был рваный, весь в дырках и прорехах, правда кое-где залатанный, но заплатки уже расползались. И самое удивительное, что ковёр, как видно, был разостлан на зеркальном полу. Да, да, ведь сквозь дырки и прорехи в ковре просвечивало сверкающее зеркальное стекло.

Ещё мальчик обратил внимание на то, что солнце катилось по небу вверх. Вскоре зеркальное стекло под дырками и прорехами в ковре стало отсвечивать багрянцем и золотом. Диво, да и только! Мальчик любовался великолепными переливами красок, хотя и не понимал, что́ всё-таки он видит на самом деле. Но вот вороны опустились вниз, и тогда он разглядел, что огромный ковёр под ним – земля, одетая в зелёные – хвойные и коричневые – оголённые лиственные леса. Дырки же и прорехи в ковре оказались сверкающими заливами, проливами и мелкими озерцами.

Нильс вспомнил, что, когда он впервые летал в поднебесье, земля в Сконе предстала перед ним в виде клетчатой скатерти. Ну а эта, похожая на разорванный ковёр? Как называется она?

Он стал задавать себе множество вопросов: почему он не сидит больше на спине белого гусака, почему вокруг него – целая туча ворон и почему его дёргают, швыряют в разные стороны и вот-вот разорвут на части?

Вдруг он всё понял. Его похитили вороны. Белый гусак по-прежнему ждёт его в воде у берега, а дикие гуси полетят нынче на север, в Эстеръётланд. Его же волокут на юго-запад! Это он понял из того, что солнце осталось у него за спиной. Значит, большой лесистый ковёр под ним – наверняка Смоланд!

«Что будет с белым гусаком, если я не смогу больше заботиться о нём?!» – подумал мальчик и начал кричать воронам, чтоб они сию же минуту отнесли его назад, к диким гусям. За себя он ни капельки не боялся: вороны, ясно, утащили его из чистого озорства!

Вороны же, не обращая ни малейшего внимания на его крики, стремительно мчались вперёд. Но немного погодя кто-то из них захлопал крыльями, что означало: «Смотрите вверх! Опасность!» Они тут же нырнули вниз, в ельник, и, протиснувшись сквозь иглистые ветви до самой земли, усадили мальчика под густой елью. Он был спрятан так надёжно, что разглядеть его не смог бы даже зоркий глаз сокола.

Пятьдесят ворон, нацелив на мальчика хищные клювы, окружили его со всех сторон.

– Может, хоть сейчас вы скажете, вороны, зачем меня похитили? – спросил он.

Но не успел он договорить, как самый большой из окруживших его ворон прошипел:

– Замолчи! А не то выклюю тебе глаза!

Ясно было, что он от своих слов не отступится, и мальчику пришлось повиноваться. Так он и сидел, не спуская глаз с ворон, а вороны – с него.

Чем дольше он на них смотрел, тем меньше они ему нравились. Отвращение охватывало его при взгляде на их перья – пыльные, неухоженные! Казалось, вороны не знают, что такое купаться или чистить перья. Их лапы были грязными-прегрязными, а в клювах виднелись остатки корма. Да, это тебе не чистюли – дикие гуси! Мальчик подумал, что они похожи на мошенников и лиходеев: такие же жестокие, хищные, вороватые и наглые с виду.

Да, ну и в разбойничью же шайку он попал!

В тот же миг Нильс услышал над головой призывный клич диких гусей: «Где ты?» – «Я здесь!» – «Где ты?» – «Я здесь!»

Он понял, что Акка вместе с другими гусями ищет его. Но не успел он им ответить, как самый большой из стаи ворон, вероятно их хёвдинг, прошипел ему прямо в ухо:

– Помни про свои глаза!

И мальчику ничего не оставалось, как молчать.

Дикие гуси, должно быть, и не подозревали, что он так близко от них, и лишь случайно пролетали над этим лесом. Ещё несколько раз донеслись до него их клики, потом они замерли вдали.

«А теперь выпутывайся сам, Малыш-Коротыш! – сказал он себе. – Покажи, выучился ли ты чему-нибудь за три недели жизни на безлюдных диких пустошах!»

Немного погодя вороны стали собираться в путь: как видно, они намеревались нести его, по-прежнему держа за шиворот и за чулок. И тогда мальчик сказал:

– Может, среди вас найдётся сильная ворона, которая сможет понести меня на спине? Вы так худо обошлись со мной, что я вот-вот умру. Позвольте мне ехать верхом! Я не брошусь вниз с вороньей спины, обещаю вам!

– Уж не думаешь ли ты, что нас страшно беспокоит, каково тебе? – каркнул предводитель стаи.

Но тут приковылял самый крупный и рослый из всей стаи ворон, взъерошенный, неуклюжий, с белым пером в одном из крыльев, и сказал:

– Нам же лучше, Иле Буйный Ветер, если мы доставим Малыша-Коротыша целым и невредимым. Попробую-ка я отнести его.

– Коли тебе это под силу, Фумле-Друмле, я не против, – согласился Иле Буйный Ветер. – Только гляди не урони его!

Это была уже победа, и мальчик снова повеселел. «Нечего падать духом, даже если тебя украли вороны, – думал он. – С такими недотёпами я уж, верно, справлюсь».

Вороны полетели дальше на юго-запад Смоланда. Стояло чудесное утро, солнечное, спокойное, и птицы внизу, на земле, во всё горло распевали свои свадебные песни. В высоком тёмном бору на верхушке ели сидел, свесив крылья, сам дрозд и распевал во всё горло:

– Как ты хороша! Как хороша! Как хороша! Никого нет краше тебя! Краше тебя! Краше тебя!

И, закончив свою песню, он тотчас же принимался за неё снова.

Мальчик как раз пролетал над лесом; услыхав, что дрозд повторяет одну и ту же песенку, видимо не зная другой, он приложил руки ко рту и закричал вниз:

– Слыхали мы такое! Слыхали мы такое!

– Кто-кто? Кто-кто? Кто-кто? Кто насмехается надо мной? – без конца заливался дрозд, пытаясь разглядеть того, кто кричал.

– Похищенный воронами! Похищенный воронами насмехается над твоей песенкой! – отвечал мальчик.

В этот миг вороний хёвдинг, повернув голову, сказал:

– Помни про свои глаза, Малыш-Коротыш!

А мальчик подумал: «Плевать мне на тебя! Я докажу, что не боюсь ворон!»

Они летели всё дальше и дальше; повсюду виднелись одни леса да озёра. В берёзовой роще сидела на оголённой ветке лесная горлица, а перед ней стоял голубок. Распушив перья, изогнув шею, он то и дело надувался так, что грудкой упирался в ветку. Голубок непрерывно ворковал:

– Ты, ты, ты – самая пригожая во всём лесу! Никого нет лучше тебя, тебя, тебя!

А над ними в поднебесье пролетал мальчик и, услыхав воркованье голубка, не смог удержаться и закричал:

– Не верь ему! Не верь ему!

– Кто-кто-кто клевещет на меня? Кто врёт? – заворковал голубок, пытаясь разглядеть того, кто кричал.

– Схваченный воронами клевещет на тебя! Схваченный воронами врёт! – воскликнул мальчик.

Иле Буйный Ветер снова повернул голову к мальчику и велел ему замолчать. Но Фумле-Друмле, который нёс Нильса на спине, каркнул:

– Пусть его болтает! Малые пташки подумают, что это мы, воро́ны, стали такими острыми на язык и весёлыми!

– Не такие уж они глупые! – закаркал Иле Буйный Ветер, но слова эти, видимо, пришлись ему по вкусу, потому что мальчику уже не запрещалось кричать, сколько ему вздумается. Почти всё время вороны летели над дремучими лесами. Только изредка на лесных опушках мелькали селения с маленькой церковью и жалкими лачугами. Но вот они увидели старинную уютную помещичью усадьбу с красными стенами и крутой крышей. За усадьбой тоже поднимался лес, перед ней расстилалось озеро. Высокие клёны окружали двор, в саду росли низкие и широкие кусты крыжовника. На самой верхушке флюгера сидел скворец и пел так громко, чтобы каждое его слово слышала скворчиха, сидевшая в скворечнике на грушевом дереве.

– У нас четыре маленьких красивых яичка! – распевал скворец. – У нас четыре маленьких красивых круглых яичка! У нас в гнезде полным-полно прекрасных яичек!

Когда скворец в тысячный раз запел свою песенку, над усадьбой как раз пролетал мальчик. Приставив руки ко рту, он закричал:

– Сорока украдёт яички! Сорока украдёт яички!

– Кто-кто хочет напугать меня? – беспокойно захлопав крыльями, спросил скворец.

– Пленённый воронами пугает тебя! – ответил мальчик.

На этот раз вороний хёвдинг и не пытался утихомирить мальчика. А все вороны так развеселились, что закаркали от удовольствия.

Чем дальше летели они вглубь Смоланда, тем шире становились озёра, тем больше было там островков и мысов. А на берегу одного из озёр, красуясь перед уткой, стоял селезень и крякал:

– Буду верен тебе до конца дней моих! Буду верен тебе до конца дней моих!

– Ещё лето не кончится, как обманет! – закричал, пролетая мимо, мальчик.

– Это ещё кто-кто такой? – воскликнул селезень.

– Меня зовут Украденный воронами! – заорал мальчик.

В полдень вороны опустились на пастбище. Они рыскали кругом, отыскивая себе корм, но никто и не подумал угостить чем-нибудь мальчика. Но тут к хёвдингу подлетел Фумле-Друмле с веткой шиповника, на которой оставалось ещё несколько прошлогодних красных ягод.

– Это тебе, Иле Буйный Ветер! – сказал он. – Чудесный корм, как раз для тебя!

Иле Буйный Ветер презрительно фыркнул.

– Неужто ты воображаешь, что я стану есть старые сухие ягоды? – спросил он.

– А я-то думал, ты обрадуешься! – с притворной досадой сказал Фумле-Друмле и отшвырнул ветку с ягодами в сторону. Но она упала рядом с мальчиком, и тот, не будь дураком, схватил ветку и наелся ягод.

Когда насытились и вороны, они начали болтать, и кто-то из стаи каркнул:

– О чём ты думаешь, Иле Буйный Ветер? Уж больно ты нынче смирный!

– Помнится мне, жила когда-то в здешних краях курица. И до того она любила свою хозяйку! Вот однажды решила курица её осчастливить и снесла яиц на целый цыплячий выводок. А спрятала она эти яйца под половицами скотного двора. Сидя на яйцах, курица всё время представляла себе, как обрадуется хозяйка цыплятам! Ну а хозяйка только диву давалась: куда исчезла курица? Искала она её, да так никогда и не нашла. Отгадай, Длинный Клюв, кто нашёл курицу и яйца?

– Это отгадать легко, Иле Буйный Ветер! Но раз уж ты заговорил о своих подвигах, расскажу историю вроде твоей. Помните большую чёрную кошку с пасторского двора в приходе Хиннерюд? Как она злилась на хозяев, ведь они всегда отбирали у неё новорождённых котят и топили их! Один раз ей удалось спасти котят, она спрятала их в стоге соломы в поле. И не могла на них налюбоваться! Только меня котята порадовали куда больше, чем её. Да-да, меня!

Тут вороны вошли в такой раж, что стали каркать, перебивая друг друга.

– Подумаешь, воровать яйца да каких-то паршивых котят! Это дело нехитрое! – крикнул кто-то из стаи. – Вот я однажды охотился за зайчонком, почти уже взрослым зайцем. Нелегко было гоняться за ним в подлеске!

Только он прокаркал эти слова, как его перебил один из сородичей:

– Может, это и забавно – дразнить куриц да кошек, а по мне, так куда лучше, коли вороне удастся насолить человеку! Вот я однажды украл серебряную ложку…

Но тут мальчик счёл, что не пристало ему слушать такую гнусную болтовню.

– Эй, вы, вороны! – крикнул он. – И не стыдно вам без конца похваляться своими разбойными подвигами! Три недели прожил я среди диких гусей и не видал, не слыхал от них ничего, кроме хорошего. Худой у вас хёвдинг, если он позволяет грабить и убивать! Пора вам зажить по-новому. А не то берегитесь! Уж я знаю, людям до того надоела ваша злоба, что они постараются извести весь ваш род! И тогда вам быстро придёт конец!

Иле Буйный Ветер и другие вороны, услыхав эти речи, так рассвирепели, что хотели броситься на мальчика и растерзать его. Но Фумле-Друмле, хохоча и каркая, заслонил его собой.

– Нет, нет, нет! – притворившись испуганным, закаркал он. – Что скажет Кора Лёгкий Ветерок, если вы растерзаете Малыша-Коротыша ещё до того, как он добудет нам серебряные монеты?

– Эх ты, Фумле-Друмле, бабы испугался! – презрительно крикнул Иле Буйный Ветер. Но и он, и другие вороны тут же оставили мальчика в покое.

Вскоре вороны полетели дальше. Прежде Малыш-Коротыш не верил, что Смоланд так уж беден, как про него говорят. Правда, это глухой лесной край, да и горных кряжей здесь видимо-невидимо. Но по берегам рек и озёр тянулись вспаханные поля, и настоящего безлюдья он ещё не встретил. Однако чем дальше продвигались вороны вглубь Смоланда, тем реже попадались селения и отдельные домишки. Под конец Малыш-Коротыш решил, что залетел в настоящую пустыню, где, кроме болот, пустошей да холмов, ничего нет.

Солнце уже клонилось к закату, но было ещё светло, когда вороны добрались наконец до большой вересковой пустоши. Иле Буйный Ветер выслал вперёд гонца с вестью, что поход его увенчался успехом. Когда это стало известно на пустоши, Кора Лёгкий Ветерок в сопровождении многих сотен ворон с каменистой гряды Крокосен поднялась в воздух, чтобы встретить победителей. Под оглушительное карканье, которое подняли встречавшие их вороны, Фумле-Друмле сказал мальчику:

– Ты так славно веселил и забавлял меня в пути, что в самом деле полюбился мне. И потому я хочу дать тебе добрый совет. Лишь только мы сядем на пустоши, тебя кое о чём попросят. Дело это покажется тебе проще простого. Но берегись, не вздумай браться за него!

Затем Фумле-Друмле поставил Нильса Хольгерссона на дно ямы. Мальчик бросился наземь, да так и остался лежать, словно умирал от усталости. Вокруг него хлопали крыльями тучи ворон. Казалось, в воздухе бушует буря. Но он не поднимал глаз и лежал по-прежнему неподвижно.

– Малыш-Коротыш! – каркнул Иле Буйный Ветер. – Вставай! Ты должен помочь нам в одном деле, совсем для тебя пустяковом!

Мальчик не шевелился, притворяясь спящим.

Тогда Иле Буйный Ветер, схватив его за руку, потащил к старинному глиняному горшку, стоявшему посреди ямы.

– Поднимайся, Малыш-Коротыш! – снова каркнул он. – И открой этот горшок!

– Не мешай мне спать! – рассердился мальчик. – Я очень устал и нынче вечером ничего делать не могу. Погоди до завтра!

– Сию минуту открой горшок! – тряся мальчика, вопил Иле Буйный Ветер.

Нильс сел и стал внимательно осматривать горшок.

– Где мне, несчастному ребёнку, открыть такой горшок! Он – с меня величиной!

– Открывай! – снова приказал Иле Буйный Ветер. – Не то худо будет!

Мальчик поднялся, шатаясь, подковылял ещё ближе к горшку, попробовал было приподнять крышку, но тут же опустил руки.

– Вообще-то, я не так уж и слаб! – сказал он. – Дайте мне поспать до утра, и тогда я, пожалуй, справлюсь с этой крышкой.

Хёвдингу не терпелось получить серебряные монеты. Ринувшись вперёд, он ущипнул мальчика за ногу. Такого обращения, да ещё от вороны, мальчик стерпеть не мог. Вырвавшись, он отбежал немного назад, вытащил свой ножик из чехла и выставил его вперёд.

– Берегись! – закричал он.

Иле Буйный Ветер, однако, так ожесточился, что не заметил, какая ему грозит опасность. Словно слепой, кинулся он на мальчика и наткнулся прямо на ножик. Нильс быстро отдёрнул ножик, но Иле Буйный Ветер, распустив крылья, упал замертво.

– Иле Буйный Ветер мёртв! Чужак убил нашего хёвдинга! – закаркали стоявшие вблизи вороны.

Поднялся ужасный шум. Одни плакали, другие взывали к отмщению. И все вместе, с Фумле-Друмле во главе, прыгали, хлопая крыльями под самым носом у мальчика. Но Фумле-Друмле, как всегда, вёл себя бестолково. Он не переставая хлопал крыльями над головой Нильса, мешая остальным приблизиться и вонзить в него клювы.

Мальчик уже было решил, что ему конец: от ворон не удерёшь и не спрячешься. Да и где спрятаться? Но тут он вспомнил про глиняный горшок. Схватившись за крышку, он что есть силы рванул её к себе – и прыгнул в горшок. Но горшок почти доверху был набит мелкими истёртыми серебряными монетками. И протиснуться туда мальчик никак не мог. Тогда, наклонившись, он стал выбрасывать монеты из горшка.

До этой самой минуты вороны сплошной тучей носились вокруг, пытаясь схватить Нильса клювом. Но когда он стал выбрасывать монеты, они, разом забыв о мести, поспешно кинулись собирать серебро. Мальчик швырял монеты горстями, а все вороны, даже Кора Лёгкий Ветерок, ловили их. И те, кому удалось схватить хоть одну монетку, тут же быстро улетали в своё гнездо, чтобы поскорее её спрятать.

Выбросив все серебряные монеты из горшка, мальчик поднял голову. В яме оставался один-единственный из вороньей стаи. То был Фумле-Друмле с белым пером в одном из крыльев, тот, что принёс его сюда на спине.

– Ты и сам не знаешь, какую великую службу мне сослужил, – совсем иным голосом, чем прежде, сказал Фумле-Друмле. – Я спасу тебе жизнь. Садись ко мне на спину, я отнесу тебя на ночь в надёжное убежище! А утром позабочусь о том, чтобы ты вернулся назад, к диким гусям.

Четверг, 14 апреля

Когда мальчик проснулся на другое утро, над ним висел ситцевый клетчатый полог. Спросонья ему показалось, что он – дома, в своей кровати.

– Скоро ли матушка принесёт кофе? – пробормотал он.

Но тут же вспомнил: ведь он – в заброшенной лачуге на горной гряде Крокосен, куда накануне вечером доставил его Фумле-Друмле.

После вчерашнего полёта тело мальчика ломило, и он решил полежать спокойно до тех пор, пока не явится Фумле-Друмле, пообещавший непременно прилететь за ним.

Отодвинув полог в сторону, мальчик стал оглядывать горницу. Да, такой постройки, как эта, ему видеть не приходилось! Стены были сложены из брёвен всего в несколько венцов. Потолка вовсе не было, и из горницы можно было видеть резной конёк крыши. Лачуга была так мала, что казалось, её построили для таких малышей, как Нильс, а не для настоящих людей. Однако такого большого очага он, пожалуй, никогда не видел. Входная дверь находилась рядом с очагом; узенькая-преузенькая, она скорее напоминала ставень. Свет в лачугу проникал через низкое и широкое окно с мелкими стёклами.

Мебели в горнице почти не было. Лавка и стол под окном были крепко-накрепко прилажены к стене, точно так же как пёстро раскрашенный стенной шкаф и большая кровать, на которой лежал мальчик.

Нильс невольно задумался: чья это лачуга и почему она заброшена? Хотя похоже, что люди, которые здесь жили, собирались вернуться. На очаге ещё стояли кофейник и кашник, в углу в запечке лежала вязанка дров, а около неё – скребок для золы и кочерга. К лавке была прислонена прялка, на полочке, чуть повыше окошка, лежали спички, сальная свечка, пакля, лён и несколько мотков пряжи.

Кровать была застелена, а на стене сохранилось ещё несколько длинных полос тканых обоев, на которых были намалёваны три короля – Каспар, Мельхиор и Валтасар – верхом на конях. Одни и те же кони, одни и те же всадники повторялись множество раз. Они мчались вскачь по всей горнице, они неслись во весь опор даже под стропилами крыши.

Но вдруг, под самой крышей, мальчик увидел несколько сухих хлебцев, нанизанных на шест. Хоть и заплесневелый, хоть и чёрствый с виду, это был всё-таки хлеб! Мигом вскочив, Нильс ударил по шесту кочергой, и один хлебец свалился на пол. Наевшись, мальчик доверху набил хлебом котомку. До чего же всё-таки вкусен был этот чёрствый хлеб!

Нильс ещё раз оглядел горницу: что бы ещё взять? Что может пригодиться в пути?

«Ничего плохого в этом, наверно, нет, ведь люди бросили свой дом», – подумал он.

Но все вещи в горнице оказались большими и тяжёлыми для него. Единственное, что он мог поднять, – это несколько спичек.

Он влез на стол, а оттуда по занавеске добрался до полочки над окном. Пока он засовывал спички в котомку, в окошко влетела ворона с белым пером в одном из крыльев – Фумле-Друмле.

– Вот и я! – каркнул он, опустившись на стол. – Я не мог прибыть раньше, стая выбирала нового хёвдинга.

– Кого же выбрали? – спросил мальчик.

– Выбрали того, кто не терпит ни разбоя, ни несправедливости. Выбрали Гарма Белопёрого, который прежде звался Фумле-Друмле, – молвил он и гордо выпрямился, стараясь придать себе величавую осанку.

– Хороший выбор сделали вороны! – обрадовался мальчик и поздравил его.

– Да, меня есть с чем поздравить! – согласился Гарм и стал рассказывать мальчику, что ему пришлось пережить под началом прежнего хёвдинга и его супруги – Коры Лёгкий Ветерок.

Но тут мальчик вдруг услыхал под окошком голос, показавшийся ему хорошо знакомым.

– Так он здесь? – спросил Смирре-лис.

– Да, он прячется в горнице, – отвечал вороний голос.

– Берегись, Малыш-Коротыш! – воскликнул Гарм. – Под окошком – Кора Лёгкий Ветерок вместе с лисом, который хочет тебя съесть…

Не успел он договорить, как в окошке показалась морда Смирре. Под напором лиса ветхая, трухлявая оконная рама сразу поддалась. Миг – и Смирре уже на подоконнике. Гарм Белопёрый не успел улететь, и Смирре тут же его придушил. Затем, спрыгнув на пол, лис стал оглядываться в поисках мальчика.

Тот попытался спрятаться за большим пучком пакли, но Смирре уже увидел его и, весь сжавшись в комок, изготовился к прыжку. Горница была так мала, а крыша так низка, что лису не стоило бы большого труда настигнуть мальчика. Но Нильс уже не был безоружен. Он быстро зажёг спичку, поднёс её к пакле и, когда пакля вспыхнула, бросил её в Смирре-лиса. Почуяв огонь, лис дико перепугался. Забыв о мальчике, он со всех ног кинулся вон из лачуги.

А мальчик, выбравшись из одной беды, попал в другую, ещё худшую. От пучка пакли, который он швырнул в Смирре-лиса, огонь перекинулся на полог кровати. Нильс, спрыгнув на пол, пытался погасить огонь, но пламя уже жарко пылало, горница быстро наполнилась дымом, и Смирре-лис, задержавшийся под окошком, сразу понял, что происходит.

– Ну, Малыш-Коротыш! – пролаял он. – Что ты выберешь: изжариться живьём или попасть ко мне в зубы? Я бы, ясное дело, предпочёл съесть тебя, но какая бы смерть тебя ни постигла, я всё равно буду рад!

Мальчик понимал, что лис прав, выбора у него не было. Огонь разгорался с ужасающей быстротой… Кровать пылала, от пола поднимался дым, а по лоскутам разрисованной ткани пламя переползало с одного всадника к другому. Прыгнув в очаг, Нильс попытался открыть отдушину духовки, как вдруг услыхал, что в замочную скважину вставили ключ и медленно его поворачивают, – должно быть, пришли люди. В беде, которая ему угрожала, мальчик даже обрадовался им и кинулся к порогу. Дверь распахнулась, и в горницу вошли двое детей. Нильс стремглав проскочил мимо них и не видел, как изменились лица детей при виде родной горницы, полыхавшей огнём.

Однако, зная, что Смирре-лис его ждёт, Нильс не посмел отбежать далеко. Лучше держаться поближе к детям! Он обернулся, желая посмотреть, кто же они, и тут же бросился навстречу им с криком:

– Вот это да! Здравствуй, Оса-пастушка! Здравствуй, малыш Матс!

Нильс поступил так безрассудно, потому что от такой неожиданной и счастливой встречи он совершенно забыл, кто он теперь и где он. Всё, что произошло с ним за последнее время: говорящие звери, птицы, да и лачуга, охваченная пламенем, – всё исчезло из его памяти. Ему казалось, что он снова расхаживает в Вестра-Вемменхёге по полю, где уже сжата рожь, и пасёт гусиное стадо, а на соседнем поле пасут своих гусей эти вот смоландские ребятишки. И каждый раз, стоило ему их увидеть, он вскакивал на каменную ограду и кричал: «Вот это да! Здравствуй, Оса-пастушка! Здравствуй, малыш Матс!»

Эти же слова он прокричал им и сейчас.

Но дети, увидев, что к ним, протянув руки, бежит крохотный человечек, смертельно испугались и, схватившись друг за дружку, отступили на несколько шагов назад.

Только тут мальчик очнулся и всё вспомнил. Ведь он больше не человек! Ведь его заколдовали! И дети узна́ют об этом! Подавленный стыдом и горем, он помчался куда глаза глядят.

Скоро Нильс добежал до вересковой пустоши, и здесь его ожидала радостная встреча. Среди вереска он разглядел что-то белое, и прямо навстречу ему вышел белый гусак вместе с Дунфин Пушинкой. Увидев Нильса, бегущего сломя голову, белый гусак решил, что того преследуют враги. Он поспешно забросил его к себе на спину и взмыл ввысь.

На восточном берегу озера Веттерн высится гора Омберг, к востоку от неё расстилается болото Дагсмоссе, а ещё дальше на восток лежит озеро Токерн. Его окружает со всех сторон большая равнина Эстъётаслеттен.

Токерн – громадное озеро, однако в старину оно было ещё больше. Потом людям показалось, что оно отнимает слишком много места у плодородной равнины, и они попытались отвести воду, чтобы сеять рожь и собирать урожай на дне озера. Однако осушить озеро целиком не удалось, и Токерн по-прежнему скрывает в своих глубинах плодородные земли. После первой попытки отвести воду озеро сильно обмелело. Берега его превратились в топкие, затянутые тиной болота, и повсюду над водой поднялись небольшие илистые островки.

Нашёлся, однако, на свете некто, для кого болотистые берега озера и его илистые островки стали сущим раем. Это тростник. Любо ему стоять по колено в воде, только бы макушка была на свежем ветру. Такая ему тут благодать, что порой он вырастает выше человеческого роста и образует вокруг всего озера широкую зелёную живую изгородь, такую густую, что лодке тут почти не пробиться. И только там, где люди его выкорчевали, озеро стало доступно им.

Но хотя тростник не подпускает к озеру людей, он в то же время даёт приют и защиту множеству других живых существ. В его густых зарослях, где в изобилии водится утиный корм – водоросли, мокрицы, личинки комаров, рыбья молодь да червяки, – птиц видимо-невидимо! А сколько здесь славных укромных местечек у берегов мелких заводей, прудочков и затонов, где водяные птицы могут высиживать яйца и выкармливать своих птенцов! Здесь они избавлены от врагов и от забот о прокорме.

Птиц тут и вправду не счесть.

А некоторые прилетают сюда из года в год, с тех пор как прознали, какое это прекрасное убежище. Первые, кто поселились здесь, были утки-кряквы; они и поныне тысячами гнездятся на озере. Но кряквы уже не владеют всем озером, а вынуждены делить его с лебедями, утками-поганками (их ещё зовут чомгами или нырками), лысухами, утками-широконосками и тучами других птиц.

Токерн наверняка самое обширное и самое чудесное птичье озеро в стране, и птицы должны считать себя счастливыми, пока у них есть такое пристанище. Но долго ли им удастся сохранить власть над тростниковыми зарослями и илистыми берегами?! Ведь людям никак не забыть, что воды озера плещутся над доброй, плодородной землёй, – вот они нет-нет да и вспомнят об этом. И если они смогут осушить озеро, не одной тысяче птиц придётся переселиться в другие края.

В те времена, когда Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, жил у озера Токерн, в стае крякв, селезень по имени Ярро. Был он ещё совсем юным и прожил на свете всего одно лето, одну осень и одну зиму. А нынче настала первая в его жизни весна! Недавно он вернулся из Северной Африки, и когда в назначенный срок добрался до озера, оно ещё лежало под ледяным покровом.

Однажды вечером, когда Ярро вместе с другими кряквами забавлялся, летая над озером наперегонки, какой-то охотник выпустил в птицу несколько зарядов. Он попал селезню в грудь. Не желая достаться подстрелившему его охотнику, селезень продолжал лететь из последних сил, не думая, куда летит, и желая лишь уйти подальше. Так он миновал озеро и опустился у ворот большой крестьянской усадьбы на берегу озера Токерн. Подобрал селезня молодой работник и, увидев, что тот ещё жив, – селезень из последних сил клюнул ему палец, – осторожно перенёс его в горницу и показал хозяйке, молодой женщине с ласковым лицом. Она тотчас взяла Ярро на руки, погладила его по спинке и стёрла кровь, выступившую на покрытой пухом грудке. Он был так красив, этот раненый селезень: тёмно-изумрудная блестящая головка, белое ожерелье на шее, коричневато-красная спинка и синие с серебристым отливом зеркальца на крыльях, – что женщине стало очень жаль его. Быстро соорудив в плетёной корзинке гнездо, она уложила в него селезня. Ярро всё время хлопал крыльями и боролся, желая вырваться на волю. Когда же он понял, что люди вовсе не собираются его убивать, он спокойно улёгся в корзинке и погрузился в сон.

Селезень проснулся оттого, что кто-то тихонько толкал его в бок. Открыв глаза, Ярро страшно перепугался. Теперь-то он уж точно пропал! Рядом с ним стоял тот, кто был опаснее и людей, и хищных птиц: сам Цезарь, длинношёрстный охотничий пёс, натасканный на птиц. И он с любопытством обнюхивал Ярро.

Прошлым летом, когда Ярро был ещё жёлтеньким пушистым утёнком, он всякий раз пугался, заслышав над зарослями тростника отчаянный крик:

– Цезарь идёт! Цезарь идёт!

И если Ярро видел, как этот коричневый, в белых пятнах, с клыкастой пастью пёс бредёт среди тростниковых зарослей, ему чудилось, будто перед ним – сама смерть. Больше всего на свете селезень боялся встретить Цезаря.

И на беду свою, Ярро угораздило попасть в ту самую усадьбу, что была Цезарю домом. И вот теперь пёс стоял над ним.

– Это ещё кто такой? – проворчал Цезарь. – Как ты попал в эту горницу? Разве твой дом не в тростниковых зарослях?

Ярро едва собрался с духом ему ответить и пискнул:

– Не гневайся на меня, Цезарь, за то, что я попал в эту горницу! Это не моя вина. Меня подстрелили. И люди сами уложили меня в корзинку.

– Вот как? Стало быть, люди сами уложили тебя в корзинку! – тявкнул Цезарь. – Значит, они собираются тебя вылечить. Хотя, по мне, было бы куда умнее съесть тебя, раз ты в их руках. Но всё равно в этой горнице ты в безопасности. И нечего так дрожать. Мы – не на озере Токерн.

С этими словами Цезарь отошёл и улёгся перед пылающим очагом. Лишь только Ярро понял, что ужасная опасность миновала, он ощутил страшную усталость и снова погрузился в сон.

Когда селезень проснулся, он увидел, что перед ним стоит плошка с зерном и мисочка с водой. Несмотря на слабость, он принялся есть. Хозяйка, увидев, что он клюёт зерно, подошла и ласково погладила его. Ярро снова заснул. И так много дней подряд он только и делал, что спал да ел.

Однажды утром Ярро почувствовал себя настолько бодрым, что вылез из корзинки и заковылял по полу, но, не сделав и нескольких шагов, упал да так и остался лежать. Тут подоспел Цезарь, разинул свою огромную пасть и схватил селезня. Ярро снова подумал, что пёс собирается его загрызть, но Цезарь бережно отнёс селезня в корзинку, не причинив ему ни малейшего вреда. Ярро проникся необычайным доверием к Цезарю и в следующий раз, когда отправился разгуливать по горнице, подошёл прямо к Цезарю и улёгся рядом с ним. С тех пор пёс и селезень стали добрыми друзьями, и каждый день теперь Ярро подолгу спал в лапах у Цезаря.

Но ещё больше, чем к Цезарю, Ярро привязался к хозяйке. Её он ничуточки не боялся и даже тёрся головкой о хозяйкину руку, когда она приносила ему корм. Стоило ей выйти из горницы, как он вздыхал от горя; когда же она возвращалась, он радостно кричал ей на своём утином языке:

– Добро пожаловать!

Ярро начисто забыл, как он прежде боялся и собак, и людей. Теперь ему казалось, что они кротки, добры, и он полюбил их. Ему хотелось скорее выздороветь, полететь на озеро Токерн и возвестить всем уткам-кряквам, что их заклятые враги совсем неопасны и нечего их бояться.

Ярро заметил – у людей, как и у Цезаря, глаза такие спокойные-спокойные. Заглянешь в них, и тебе становится хорошо! Единственная обитательница горницы, с кем он не любил встречаться взглядом, была Клурина – домашняя кошка. Правда, и она не причиняла ему зла, но он ей ни капельки не доверял. Кроме того, она вечно насмехалась над ним за то, что он так привязался к людям.

– Думаешь, они из любви заботятся о тебе? – говорила Клурина. – Вот погоди, разжиреешь, они быстро свернут тебе шею! Уж я-то их знаю!

У Ярро, как у всех птиц, было нежное, преданное сердце, и кошкины слова ужасно огорчали его. Он не мог поверить, что хозяйка захочет свернуть ему шею. Ничего подобного не мог он подумать и о её сынке, крошечном мальчугане, который, лепеча и мирно играя, часами просиживал возле его корзинки. Ярро казалось, что люди любят его не меньше, чем он их.

Однажды, когда Ярро с Цезарем, как обычно, лежали у очага, Клурина, усевшись рядом, начала дразнить селезня:

– Любопытно, Ярро, что вы, утки-кряквы, станете делать на будущий год, когда Токерн осушат и превратят в пашню?!

– Что ты такое мяукаешь, Клурина! – в ужасе вскочил Ярро.

– Ах, я всегда забываю, Ярро! Ведь ты не понимаешь людские речи! Не то что мы с Цезарем! – замурлыкала кошка. – А не то бы ты услыхал, как ещё вчера работники, которые приходили к хозяину, толковали, будто из озера Токерн отведут всю воду и дно его на будущий год станет сухим, как пол в нашей горнице. Куда же вы, утки-кряквы, тогда денетесь?

Услыхав кошкины слова, Ярро так разозлился, что зашипел, словно уж.

– Ты – злюка, точь-в-точь как птица-лысуха, – закричал он Клурине. – Ты хочешь натравить меня на людей! Не верю, чтоб они замыслили такое! Ведь они-то знают, что Токерн – собственность крякв! Зачем людям обездоливать и лишать родного дома тысячи птиц?! Всё это ты нарочно придумала, хочешь меня запугать. Чтоб тебя задрал Горго-орёл! Чтоб хозяйка отрезала тебе усы!

Но утихомирить Клурину Ярро не смог.

– Так-так… по-твоему, я лгу! – мяукнула она. – Спроси тогда Цезаря! Он тоже был вчера вечером в горнице! Цезарь никогда не врёт!

– Цезарь, – сказал Ярро, – ты понимаешь человеческие речи куда лучше Клурины. Правда она ослышалась? Подумай только, что станется со всеми нами, если люди осушат озеро Токерн и превратят его в пашни! Тогда там не будет ни водорослей, ни корма для взрослых уток, ни мокриц, ни рыбьей молоди, ни лягушек, ни личинок комаров для утят. Тогда исчезнет и тростник, где теперь могут прятаться утята, что ещё не умеют летать. Уткам придётся искать себе другое пристанище. А где найдёшь такой приют, как на озере Токерн? Цезарь, скажи, правда ведь Клурина ослышалась?

Пёс во время беседы Ярро с кошкой вёл себя как-то странно. Он не спал, но, когда селезень обратился к нему, пёс зевнул и, уткнувшись длинным носом в передние лапы, мигом заснул глубоким сном.

Кошка, лукаво улыбаясь, взглянула на Цезаря.

– Сдаётся мне, Цезарь не хочет тебе отвечать, – сказала она селезню. – Все они одинаковы, эти собаки: не желают признавать, что люди способны на несправедливость. Мне-то уж можешь поверить; я открою тебе тайну, почему они как раз теперь собираются осушить озеро. Пока вы, кряквы, одни владели озером, люди не хотели спускать воду. Ведь от вас какой-никакой, а всё же прок. Теперь же утки-поганки да лысухи и разные другие птицы, непригодные для еды, захватили почти все тростниковые заросли. Зачем же людям ради них сохранять всё озеро?

Ярро, и не подумав отвечать Клурине, вытянул шею и закричал Цезарю в самое ухо:

– Цезарь! Ты же знаешь, там ещё столько крякв, что они тучами носятся над озером! Скажи: ведь люди не могут сделать их всех бездомными?! Скажи: это неправда!

Тут Цезарь вскочил и так набросился на Клурину, что та, спасаясь от него, прыгнула на полку.

– Я научу тебя помалкивать, когда я сплю! – прорычал Цезарь. – Неужто я не знаю, что люди собираются спустить воду из озера в нынешнем году?! Но об этом и прежде толковали уже не раз, да ничего не вышло! А такое чёрное дело не по мне, нет моего согласия на это! Если Токерн осушат, где я стану охотиться? Дура ты, Клурина, радуешься чужим бедам! А где ты да я станем забавляться, когда на озере не будет больше птиц?

Воскресенье, 17 апреля

Через несколько дней Ярро уже так оправился, что мог летать по всей горнице. Хозяйка то и дело гладила его, а малыш выбегал на двор и собирал для него первые травинки. Когда хозяйка ласкала селезня, ему не хотелось разлучаться с людьми и он готов был остаться с ними навсегда.

Но однажды ранним утром хозяйка накинула на крылья селезня какие-то силки, мешавшие ему подняться в воздух, и передала Ярро работнику, тому самому, который нашёл его в усадьбе. Сунув Ярро под мышку, работник спустился с ним вниз к озеру Токерн.

Пока селезень хворал, лёд уже стаял. Старый, сухой прошлогодний тростник ещё окаймлял берега и небольшие каменистые островки. Но водяные растения начали давать побеги, и их зелёные верхушки уже показались кое-где на водной глади. Почти все перелётные птицы вернулись домой. Из тростника торчали изогнутые клювы кроншнепов. По воде скользили утки-поганки с новенькими пышными воротничками из перьев, спускавшимися на их прямые шеи, а бекасы тащили травку для своих гнёзд.

Работник сел в лодку-плоскодонку, положил Ярро на дно и начал отталкиваться шестом от берега. Тут в лодку прыгнул Цезарь. Селезень, уже привыкший видеть от людей только добро, сказал ему, что очень благодарен работнику, который вывез его на озеро. Только незачем было опутывать его силками! Он вовсе не собирается улетать от хозяев. Цезарь не ответил. Да и вообще в то утро он был неразговорчив.

Ярро, правда, немного удивило, что работник захватил с собой ружьё. Ему не верилось: неужто кто-либо из добрых людей, живших в крестьянской усадьбе, захочет стрелять птиц? Да и Цезарь говорил ему, будто люди в эту пору не охотятся.

– Охотиться сейчас запрещено, но, ясное дело, этот запрет не для меня, – гордо произнёс пёс.

Тем временем работник подплыл к одному из небольших, окружённых тростником островков. Он вылез из лодки, собрал сухой тростник в большую кучу, а сам спрятался за ней. Ярро же, опутанному силками и привязанному к лодке длинной верёвочкой, позволили погулять по мелководью.

Вдруг Ярро заметил несколько молодых селезней, вместе с которыми он прежде не раз летал наперегонки над озером. Они были далеко, но Ярро подозвал их к себе громким кряканьем. Они ответили на его клич, и большая красивая стая крякв начала приближаться к островку. Они ещё подлетали, когда Ярро начал рассказывать им о своём чудесном спасении и о людской доброте. Вдруг за его спиной прогремели два выстрела. Три утки упали мёртвыми в заросли тростника, а Цезарь, бултыхнувшись в воду, подобрал их.

И тогда Ярро понял. Люди спасли его, чтобы сделать манком. Им это удалось – три утки погибли по его вине. Ему казалось, что он и сам вот-вот умрёт от стыда и что даже его друг Цезарь с презрением смотрит на него. Когда они вернулись домой, селезень не посмел лечь рядом с собакой.

На другое утро Ярро снова отвезли на отмель. И на этот раз он вскоре заметил нескольких уток. Но, увидев, что они летят к нему, селезень закричал:

– Прочь! Прочь! Берегитесь! Летите в другую сторону. За тростником прячется охотник! Я только манок!

К счастью, кряквы его услышали и пролетели стороной.

Ярро был так занят сторожевой службой, что даже не успел пощипать травы. Стоило хоть одной птице приблизиться к островку, как он выкрикивал ей своё предостережение. Он предупреждал даже уток-поганок, хотя терпеть их не мог. Ведь они выживали крякв из самых лучших убежищ! Но Ярро не желал, чтобы хоть одна птица попала в беду из-за него. И в этот день работнику пришлось вернуться домой, так и не сделав ни одного выстрела.

Несмотря на это, Цезарь в тот день был настроен более ласково, чем вчера. А когда настал вечер, он, схватив селезня зубами, отнёс его к очагу и держал в своих лапах, пока тот спал. Но Ярро уже не жилось в усадьбе так хорошо, как прежде; он был глубоко несчастен. Сердце его разрывалось при мысли о том, что люди никогда его не любили. Когда хозяйка или малыш подходили погладить селезня, он засовывал клюв под крыло и притворялся спящим.

Много дней подряд нёс Ярро свою горькую сторожевую службу, и его уже хорошо знали на всём озере Токерн. Но вот однажды утром, когда он, по своему обыкновению, прокричал: «Берегитесь, птицы! Не приближайтесь ко мне! Я всего лишь манок!» – к отмели, где он был привязан, подплыло гнездо утки-поганки. Ничего удивительного в этом не было. Гнездо сохранилось с прошлого года, а так как поганкины гнёзда построены так, что могут плавать по воде, словно лодки, их часто носит по озеру. Но Ярро застыл на месте, не спуская глаз с гнезда; оно так уверенно плыло прямо к каменистому островку, словно чья-то рука направляла его.

Когда же гнездо очутилось совсем близко, Ярро увидел, что в нём сидит и гребёт двумя щепками крошечный человечек – такого крошечного ему ещё видеть не доводилось. И этот человечек прокричал селезню:

– Спустись как можно ближе к воде, Ярро, и приготовься! Скоро тебя освободят, и ты сможешь улететь!

Миг спустя поганкино гнездо причалило к берегу, но маленький гребец не покидал его, а молча сидел, забившись между веточками и соломинками. Ярро тоже не шевелился. Он словно окаменел от страха при мысли, что его спасителя могут обнаружить.

Вдруг в воздухе показалась стая диких гусей. Ярро, опомнившись, предупредил их громким кряканьем, но, несмотря на это, они несколько раз пролетели взад-вперёд над отмелью. Правда, они держались так высоко, что выстрел бы их всё равно не достал, но работник всё-таки не удержался и несколько раз пальнул им вслед. Не успели отгреметь выстрелы, как крошечный мальчуган, прыгнув на берег, вытащил из чехла маленький нож и быстрыми ударами перерезал силки, стягивавшие крылья селезня.

– Улетай, Ярро, пока работник не перезарядил ружьё! – воскликнул он. Сам же, вскочив в поганкино гнездо, оттолкнулся от берега.

Охотник не сводил глаз с гусей и не заметил, как Ярро освободили. Пёс же следил за тем, что происходит, и лишь только Ярро поднял крылья, он, ринувшись вперёд, вцепился ему в шею. Селезень жалобно закричал, но мальчуган, освободивший его, с величайшим спокойствием сказал Цезарю:

– Если ты и на самом деле столь же благороден, как кажешься, ты не захочешь вынудить эту честную птицу сидеть здесь, накликая беду на других!

В ответ Цезарь недовольно оскалился, но всё же отпустил селезня.

– Улетай, Ярро! – рявкнул он. – Ты и вправду слишком хорош для того, чтобы служить манком! И вовсе не ради этого я хотел тебя удержать. Ведь без тебя в доме станет так пусто!

Среда, 20 апреля

В самом деле, в крестьянской усадьбе стало ужасно пусто и тоскливо без селезня. Время для собаки и кошки тянулось медленно; не из-за кого стало грызться. Хозяйке же недоставало радостного кряканья, которым её встречал селезень. Однако больше всех тосковал по Ярро малыш, Пер-Ула. Трёх лет от роду, единственный ребёнок в семье, он никогда в жизни ни с кем не играл так весело, как с селезнем. Услыхав, что Ярро остался на озере Токерн со своими утками, он не мог примириться с этим и всё думал да думал о том, как бы вернуть селезня обратно.

Ведь Пер-Ула часто болтал с Ярро, пока тот молча лежал в своей корзинке, и малыш был уверен, что селезень понимает его. Вот он и стал просить матушку отвести его вниз к озеру. Он обязательно встретит там селезня и уговорит его вернуться. Матушка не желала и слушать сына, но малыш не отставал.

На другой день после того, как Ярро исчез, хозяйка, выпустив мальчика во двор поиграть, приказала Цезарю, который лежал на крыльце:

– Цезарь, присматривай за Пером-Улой!

Если бы всё было как обычно, Цезарь послушался бы её приказа и зорко караулил мальчика, не отпуская от себя ни на шаг. Но Цезарь в эти дни был сам не свой. Он знал, что крестьяне, жившие на берегах озера, всерьёз принялись обсуждать, как осушить Токерн. Уткам придётся улететь прочь, а ему, Цезарю, никогда больше не видать хорошей охоты. Пёс был так поглощён мыслями о своей беде, что забыл про Пера-Улу.

Малыш, предоставленный самому себе, тут же решил спуститься вниз к озеру и потолковать с селезнем. Отворив калитку, Пер-Ула затопал по узкой тропинке, проложенной на топких, заболоченных лугах. Пока его видно было из усадьбы, он шёл медленно, а потом припустил без оглядки. Он страшно боялся, что матушка или кто другой окликнет его и не пустит на озеро. Хоть он ничего дурного не замышлял, но всё же чувствовал, что домашние не одобрили бы его поступка.

Спустившись вниз к берегу, Пер-Ула несколько раз окликнул селезня и долго-долго ждал его. Мимо пролетали целые стаи уток, похожих на крякв, но они не обращали на мальчика ни малейшего внимания. Значит, Ярро среди них не было.

И Пер-Ула надумал сам отправиться к нему на озеро, где, верно, легче будет отыскать селезня. У берега стояла уйма хороших лодок, но все они были крепко-накрепко привязаны. И лишь старая, рассохшаяся плоскодонка, такая дырявая, что никому и в голову не пришло бы прокатиться на ней, стояла пустая и не на привязи. Пер-Ула влез в плоскодонку, ничуть не смущаясь тем, что дно её залито водой. Грести он не мог и вместо этого стал изо всех сил раскачивать лодку. Никому из взрослых, наверное, не удалось бы вынести такую плоскодонку на озеро. Но когда на озере высокая вода и опасность подстерегает на каждом шагу, у малышей вдруг обнаруживается удивительная тяга к мореплаванию. Вскоре Пер-Ула уже плыл в лодке по озеру Токерн и звал селезня.

Стоило старой плоскодонке немного покачаться на волнах, как вода хлынула во все щели. Но Пер-Ула, ничуть не беспокоясь, сидел на маленькой скамье на носу, окликая каждую птицу, пролетавшую мимо, и удивляясь, что Ярро не показывается.

В конце концов селезень услыхал крики мальчика и понял, что тот его разыскивает. Ярро несказанно обрадовался – хоть один из людей искренне любит его. Он стрелой кинулся к Перу-Уле, уселся рядом с ним и дал себя погладить. Оба были безмерно счастливы свидеться вновь.

Внезапно Ярро заметил, что плоскодонка наполовину заполнилась водой и вот-вот потонет. Он попытался втолковать Перу-Уле, что ему надо поскорее выбираться на берег – ведь ни летать, ни плавать он не умеет. Но малыш его не понимал. Тогда, не мешкая ни минуты, Ярро поспешил за помощью.

Вскоре он вернулся, неся на спине крошечного мальчугана, который был ростом намного меньше Пера-Улы. Если бы мальчуган не говорил и не двигался, его можно было бы принять за куклу. Он велел Перу-Уле тотчас взять длинный узкий шест, лежавший на дне плоскодонки, и с его помощью подвести лодку к одному из островков. Пер-Ула послушался и вместе с мальчуганом стал гнать лодку вперёд. Несколько ударов шестом, и они подплыли к каменистому островку, окаймлённому тростником. И в тот самый миг, когда нога малыша коснулась земли, плоскодонка, доверху наполнившись водой, затонула.

Увидев это, Пер-Ула уже не сомневался, что батюшка с матушкой страшно рассердятся. Он собрался было заплакать, но тут на островок опустилась стая больших серых птиц – это были дикие гуси. Крошечный мальчуган подвёл Пера-Улу к птицам и стал рассказывать ему, как их зовут и что они говорят. Малышу стало ужасно весело, и он забыл обо всём на свете.

Между тем в усадьбе хватились мальчика и стали его искать. Обшарили все сараи, клети и чуланы, заглянули в колодец и спустились в погреб. Узнавали и в соседних усадьбах, не заблудился ли Пер-Ула и не попал ли туда; поискали мальчика по всем окрестным дорогам, тропкам, да и внизу на берегу озера. Но его нигде не было, найти его не смогли.

Цезарь сразу догадался, что хозяева ищут Пера-Улу, но он и лапой не пошевелил, чтобы навести их на верный след. Он молча лежал на своём месте, будто дело это его вовсе не касается.

Лишь после полудня обнаружили следы мальчика внизу у причала. И тогда же заметили, что старая, рассохшаяся плоскодонка исчезла.

Хозяин с работниками тотчас сели в лодки и вышли на Токерн искать мальчика. Допоздна плавали они по озеру, но следов ребёнка так и не нашли. Все решили: старая посудина затонула и малыш мёртвый лежит на дне озера.

Вечером мать Пера-Улы бродила по берегу. Хотя никто уже не сомневался в том, что мальчик утонул, она не могла поверить в это и продолжала искать сына. Она искала его в зарослях тростника и камыша, без устали бродила по низкому, заболоченному берегу, не замечая, что ходит по воде и что промокла насквозь. Её душило безысходное отчаяние. Она не плакала, но непрестанно ломала руки и громким жалобным голосом звала своего сына.

Вокруг не смолкали крики лебедей, уток и кроншнепов. Женщине казалось, что птицы следуют за ней по пятам и жалуются и сетуют точь-в-точь как она сама. «Должно быть, и у них горе, раз они так стонут», – подумала она. Но тут же опомнилась. Ведь это же всего-навсего птицы. Какое у них может быть горе!

Даже после захода солнца не смолкли горестные крики птиц. Многие следовали за женщиной и, разрезая крыльями воздух, со свистом и стонами проносились над её головой.

Наконец отчаяние, переполнявшее сердце матери, заставило её понять, что и у птиц может быть горе. Ведь и у них свои заботы о гнезде и о птенцах, свои огорчения и тревоги. И не такая уж большая разница между человеком и всеми живыми существами.

Тут она вспомнила, что крестьяне почти решили согнать с озера всех птиц, лишить их родного дома. «Вот какое у них горе! – подумала она. – Где они теперь будут вскармливать своих птенцов?»

Казалось бы, доброе и славное дело – превратить озеро в пашни и луга, но, может, надо осушить не Токерн, а какое-нибудь другое озеро, которое не служит прибежищем для стольких птиц?

Да, завтра крестьяне окончательно решат судьбу озера. И не потому ли её маленький сынок как раз сегодня и пропал? Может, это предостережение, чтобы склонить её сердце к милосердию и, пока не поздно, предотвратить столь жестокое деяние?!

Женщина быстро направилась в усадьбу и поделилась своими думами с мужем. Она сказала, что смерть Пера-Улы – кара им обоим. И сразу поняла: муж её думает то же, что и она.

У них и без того был большой надел земли, но, если бы воду в озере спустили, их владения удвоились бы. Потому-то они пеклись об этом больше других крестьян. И как раз отец Пера-Улы подбил соседей пойти на такое дело, чтобы оставить сыну вдвое больше земли, чем ему самому досталось от отца.

И вот теперь Токерн отобрал у него сына накануне того дня, когда он должен был подписать контракт об осушении озера. Жене не пришлось долго отговаривать его от этой затеи.

– Да, наверно, Господу не угодно, чтобы мы нарушили сотворённый им порядок, – сказал он, – я утром поговорю об этом с другими, и думаю, мы так и решим! Пусть всё остаётся как есть.

Пока хозяева толковали меж собой, Цезарь лежал у очага. Приподняв голову, он внимательно слушал. Когда же ему показалось, что теперь дело выгорело, пёс подошёл к хозяйке и, вцепившись зубами в подол юбки, повёл её к двери.

– Цезарь! Никак ты знаешь, где Пер-Ула?! – закричала она.

Радостно залаяв, пёс бросился к двери. Она отворила дверь, и Цезарь ринулся прямо вниз, к озеру. Теперь хозяйка была уверена, что он знает, где Пер-Ула, и побежала следом за ним. И стоило им спуститься вниз к берегу, как с озера послышался детский плач.

Пер-Ула провёл с Малышом-Коротышом и птицами самый весёлый день своей жизни, но потом вдруг заплакал, потому что проголодался и боялся темноты. Он очень обрадовался, когда появились матушка с Цезарем, а следом за ними отец и забрали его домой.

К северу от Бровикена, на границе между Эстеръётландом и Сёрмландом, расположена гора, которая тянется на много-много миль в длину, да и шириною она более мили. Будь высота этой горы такой же, как её длина или ширина, её считали бы одной из самых чудесных в мире. Но высоты-то ей как раз и не хватает.

Бывает, встретишь в пути недостроенный дом, владелец которого поначалу было размахнулся, а потом так и не смог довести дело до конца. Подойдёшь к дому поближе и увидишь – фундамент прочен, своды могучи, подвалы глубоки, но стен и крыши нет. Поднимается строение над землёй всего лишь на несколько футов. И при виде этой пограничной горы вспоминается такой вот заброшенный дом. В основании чувствуется мощь, дикость и широкий размах, но в целом это – не настоящая гора, а незаконченное сооружение. Словно зодчий утомился, создав такое мощное подножие горы, и забросил свою работу, не успев воздвигнуть крутые обрывы, остроконечные пики и каменистые горные гряды.

Но зато гигантский горный кряж покрыт рослыми и могучими деревьями. На лесных опушках и в ложбинах растут дуб и липа, по берегам озёр – берёза и ольха, на отвесных скалах – сосны и повсюду, где есть хоть горстка земли, – ели. Всё вместе это и образует большой Кольморденский лес. В стародавние времена он внушал такой ужас путникам, что, готовясь идти лесом, они молились Богу, боясь встретить там свой смертный час.

Поначалу, когда Кольморденский лес был ещё молодым, ему пришлось пережить тяжкие времена на голой скалистой почве. Но, вынужденный найти себе опору среди твёрдых гранитных глыб, питаясь влагой из скудных, каменистых ручьёв, лес, повзрослев, закалился. Он стал сильным и крепким, подобно человеку, который в юности вынужден был в поте лица трудиться, чтобы пробить себе дорогу в жизни. Лес разросся, в нём появились деревья в три обхвата, их ветви сплелись в густую непроницаемую сеть, а твёрдые и скользкие корни опутали всю землю. Деревья с мощными замшелыми стволами и ветвями, с которых свисали длинные белёсые бороды, были похожи на троллей. Лес стал надёжным убежищем для диких зверей и разбойников, для тех, кто умел пробираться и красться сквозь его глухую чащу. Всех же остальных он – сумрачный, дикий, непроходимый – страшил, и без особой нужды в него не ходили.

Когда люди стали селиться в Сёрмланде и Эстеръётланде, они постепенно выкорчевали все леса, что росли в плодородных долах и на равнинах. А Кольморденский лес, росший на тощей скалистой почве, никто вырубать не захотел. Однако чем дольше стоял он нетронутым, тем могущественнее становился. Лес уподобился крепости, стены которой день ото дня наращивали толщину, и пробиться сквозь эти древесные громады можно было только с помощью топора.

Обычно леса́ боятся людей. А Кольморденского леса, мрачного и дремучего, боялись люди. Охотники и те, кто отваживался собирать там хворост, зачастую сбивались с пути в непролазной лесной чащобе и нередко оказывались на краю гибели. Путникам, желавшим попасть из Эстеръётланда в Сёрмланд, приходилось чуть ли не ощупью пробираться узкими звериными тропами, потому что люди, жившие у границы этих двух провинций, не в силах были проложить дорогу через лес. Не было там ни мостов, ни паромов, ни гатей для переправы через реки, озёра и болота. Во всём лесу не отыскать было хижины, где обитали бы мирные люди. Зато звериные логова и разбойничьи пещеры попадались там чуть ли не на каждом шагу. Не многим удавалось целыми и невредимыми пройти через лес; куда больше было тех, кто, поскользнувшись, срывался в пропасть или – иногда даже верхом на лошади – увязал в трясине, кого грабили разбойники или преследовали хищные звери. Но даже те, кто жил за пределами этого леса, немало терпели от него бед. Ведь волки и медведи то и дело спускались из Кольмордена вниз и задирали скотину. А истребить хищников было невозможно – дремучий лес надёжно защищал их.

Но мало-помалу люди начали покорять лес. На горных склонах вырастали усадьбы и селения. В самом лесу прокладывались первые дороги, а близ Крукека в дикой глухомани монахи воздвигли монастырскую обитель, где путники находили надёжное убежище.

Но лес по-прежнему оставался опасным – вплоть до того самого дня, пока одному человеку, проникшему далеко в его дебри, не посчастливилось обнаружить руду в каменистой почве. Лишь только весть об этом разнеслась по округе, в лес хлынули толпы людей – кто разведать его богатства, кто в поисках работы.

Вот тут-то лес и прибрали к рукам: закладывали рудники, рыли шахты и строили металлургические заводы в глухих лесных угодьях. Горный промысел требовал огромного расхода дров и угля. Дровосеки и углежоги проникали далеко в старый девственный лес и вскоре почти совсем уничтожили его – где вырубили, а где и сожгли. Земли вокруг рудников превращались в пашни. Туда понаехала уйма новосёлов, и вскоре в прежних лесных краях, где раньше не было ничего, кроме медвежьих берлог, поднялись новые селения с церквами и пасторскими дворами.

Повсюду прокладывали дороги и просеки, хищным же зверям и разбойникам настал конец. Помня свою недавнюю вражду к этому лесу и теперь обретя наконец власть над ним, люди были особенно жестоки и, казалось, желали вовсе стереть его с лица земли.

К счастью для леса, залежи руды в шахтах Кольмордена не были уж так велики, и добыча её стала мало-помалу уменьшаться, а заводы закрываться. Потом прекратилась и заготовка угля; Кольморден, получив хоть малую передышку, смог чуть-чуть вздохнуть. Лес снова начал расти, набирая силу, захватывая всё новые пространства и окаймляя усадьбы и рудники, как вода – островки в море. Многие люди, поселившиеся в окрестностях Кольмордена, остались без дела и с трудом могли заработать себе на пропитание. Они пытались заняться земледелием, но старые лесные угодья охотнее родили и выращивали гигантские дубы и огромные вековые сосны, нежели репу и зерновые.

Кольморденский лес на глазах становился всё могучей и дремучей, в то время как люди беднели и нищали. Но потом им пришло на ум, что лес может приносить пользу и там найдётся, чем прокормиться.

Из леса стали вывозить брёвна, доски и продавать их жителям равнин, которые свои леса уже давно повывели. А вскоре люди поняли, что, если они будут вести себя разумно, лес прокормит их не хуже рудников и пашен. Позабыв старую вражду, они стали относиться к лесу как к своему лучшему другу, научились заботиться о нём и любить его.

Лет за двенадцать до того, как Нильс Хольгерссон начал путешествовать по свету с дикими гусями, один из владельцев рудников в Кольморденском лесу решил избавиться от своего охотничьего пса, так как тот охотился за всеми овцами и курами, которые только попадались ему на глаза. Он призвал лесничего и попросил его увести пса в лес и пристрелить.

Надев поводок на шею пса, лесничий повёл его в чащу, туда, где обычно пристреливали и закапывали всех отслуживших свой век собак из помещичьих усадеб.

Карр – так звали пса – был маленький и чёрный, с рыжей грудкой и рыжими передними лапами. Он отличался большим умом и даже понимал, о чём говорят люди. Вот и теперь, когда лесничий повёл его в лес, пёс сразу догадался, что его ожидает. Но и виду не подал, а наоборот – старался казаться таким же беззаботным, как всегда. Ведь они шли лесом, где Карр был грозой для птиц и мелких зверюшек, и он не мог позволить себе выказать перед ними страх – повесить голову или опустить хвост.

Во все стороны от старого рудника простирался бескрайний лес, славившийся как среди людей, так и среди зверей. Владельцы этого леса уже много-много лет так дрожали над ним, что редко позволяли срубить хотя бы одно дерево на дрова. Им было жалко даже прореживать лес, так что он мог расти привольно и благоденствовать. Само собой разумеется, лес, который так оберегали, должен был стать любимейшим прибежищем диких зверей – и они водились там несметными стаями. Звери называли этот лес Фридскуген, что значит Мирный, и считали его лучшим приютом для себя во всей стране.

«Ну, Карр, и обрадовались бы в лесной чаще, если б узнали, что тебя ожидает, – подумал пёс. Но тут же завилял хвостом и весело залаял, чтоб никому и в голову не пришло, будто он боится или пал духом. – Что за жизнь, если уж и поохотиться иной раз нельзя! Кто-кто, а я ни капельки в этом не раскаиваюсь».

Но вдруг Карр весь переменился. Он отстал от лесничего, поднял голову, словно собираясь завыть. Ему явно припомнилось что-то не очень радостное.

А случилось это накануне вечером. Было самое начало лета, лосихи недавно отелились, и Карру удалось отбить от матери и загнать в болото лосёнка, которому было не более пяти дней от роду. Он гонял малыша взад и вперёд среди кочек лишь для того, чтобы позабавиться его страхом. Лосиха знала, что совсем недавно болото оттаяло, снова стало топким и бездонным и не выдержит её громадную тушу. И она осталась стоять на краю трясины. Но когда Карр погнал лосёнка всё дальше и дальше вглубь болота, она внезапно решилась: ступила в болото, прогнала пса, забрала лосёнка и повернула с ним к берегу. Лоси искуснее других животных умеют ходить по зыбкой и опасной трясине, и казалось, ей удастся счастливо выбраться на твёрдую землю. Но когда до суши оставалось уже совсем немного, кочка, на которую она встала, провалилась в топь, а вместе с ней – и лосиха. Она попыталась выбраться, но, не найдя надёжной опоры, продолжала всё глубже и глубже увязать в трясине. Карр с ужасом, не смея перевести дух, глядел на тонущую лосиху. Ну и зададут же ему трёпку, если узнают, что это он навлёк беду на лосиху! Насмерть перепуганный, он со всех ног бросился прочь и мчался без оглядки, не смея остановиться, пока не очутился дома.

Об этой истории и вспомнил сейчас Карр. Никогда прежде не испытывал он такого чувства вины, как при этом воспоминании. Ведь он вовсе не собирался убивать ни лосиху, ни её сосунка и лишил их жизни, сам того не желая.

«Может, они ещё живы? – с внезапной надеждой подумал пёс. – Они ещё не погибли, когда я убежал. Может, они спаслись?»

У него появилось непреодолимое желание узнать, живы ли лосиха с лосёнком. К счастью, лесничий не очень-то крепко держал поводок. Внезапный прыжок в сторону, и пёс, вырвавшись из рук лесничего, во всю прыть помчался в сторону болота. Тот и прицелиться не успел, а Карра уже и след простыл.

Лесничий кинулся вдогонку. Пёс стоял на кочке в нескольких метрах от края болота и громко выл. Лесничий решил разузнать, в чём там дело. Положив ружьё, он пополз к собаке и вскоре увидел в трясине мёртвую лосиху. Рядом, тесно прижавшись к ней, лежал маленький лосёнок. Он был ещё жив, но так измучен, что не мог пошевелиться. Карр то склонялся над лосёнком и лизал его, то опять начинал выть, призывая на помощь.

Лесничий поднял голову сосунка и потащил его из трясины. Пёс понял, что лосёнка спасут. Вне себя от счастья, он прыгал вокруг лесничего, лизал ему руки и радостно визжал.

Лесничий отнёс лосёнка домой и запер его в загоне для овец и свиней на скотном дворе. Затем созвал людей, чтобы помогли вытащить из болота погибшую лосиху. Только когда всё было сделано, он наконец вспомнил, что должен был пристрелить Карра. Поманив пса, всё время следовавшего за ним по пятам, он снова повёл его в лес.

Вначале лесничий направился было к собачьему кладбищу, но по дороге, как видно, передумал и внезапно повернул в сторону усадьбы.

Карр спокойно шёл за лесничим, но, заметив, что тот идёт к его старому дому, встревожился. Лесничий наверняка догадался, что это он, Карр, виноват в смерти лосихи, и теперь, прежде чем убить, ему зададут хорошую трёпку.

А хуже побоев для Карра ничего на свете не было. В предчувствии расправы он вошёл во двор понурившись и в усадьбе ни на кого не глядел, как будто ни с кем здесь не был знаком.

Владелец рудника стоял на крыльце.

– Что это с вами за пёс, лесничий? Надеюсь, не Карр? Его вы давным-давно должны были пристрелить.

Лесничий стал рассказывать о лосях, а Карр весь сжался, стараясь стать как можно меньше и незаметней.

Но лесничий рассказал историю лосихи с лосёнком вовсе не так, как ожидал Карр. К своему удивлению, пёс понял, что лесничий хвалит его за то, что он хотел спасти лосей.

– Нет, этого пса я пристрелить не могу! – заключил свой рассказ лесничий.

Пёс просто ушам своим не верил. Может, он ослышался? Неужто ему сохранят жизнь только за то, что он беспокоился о лосях?

Хозяин собаки тоже подумал: «Карр вёл себя достойно». Но оставлять его в усадьбе он всё же не захотел и сказал:

– Если вы, лесничий, желаете взять Карра и поручитесь, что он станет вести себя лучше, чем до сих пор, пусть живёт!

Лесничий охотно на это согласился. Вот так и случилось, что Карр перебрался в лесничество.

С того самого дня, как Карр перешёл к лесничему, он навсегда покончил с недозволенной охотой в лесу. И вовсе не потому, что боялся, а просто не хотел, чтобы на него гневался новый хозяин. С тех пор как лесничий спас ему жизнь, Карр полюбил его так преданно, что ни о чём другом и не помышлял, как только следовать за ним по пятам и оберегать его. Если лесничий куда-нибудь шёл из дому, Карр бежал впереди, разведывая дорогу, а если тот сидел дома, пёс лежал у дверей, наблюдая за всеми, кто приходил или уходил.

Когда же в лесничестве было спокойно, на дороге не слышно было шагов, а хозяин ухаживал за деревцами, посаженными в саду, пёс играл с лосёнком.

Поначалу лосёнок нисколько не занимал Карра. Но так как пёс сопровождал хозяина повсюду, и на скотный двор тоже, у него вошло в привычку сидеть перед загоном и разглядывать сосунка, когда лесничий поил его молоком. Лесничий прозвал лосёнка Серошкурый, считая, что лучшего имени такому страшиле не придумать, и Карр был с ним совершенно согласен. Всякий раз, глядя на лосёнка, пёс думал, что никого уродливее и нескладнее этого сосунка и на свете нет. Ножки у лосёнка были длинные и слабые, и со стороны казалось, что он ходит на расшатанных ходулях. Большая голова с морщинистой, как будто старой кожей всегда свисала набок. Шкура топорщилась, точно помятая, и лежала складками, будто лосёнок напялил на себя шубу с чужого плеча. Вид у него был всегда горестный и недовольный. Но удивительное дело – завидев Карра, он каждый раз поспешно поднимался, словно радовался ему.

Лосёнок совсем не рос, день ото дня ему становилось всё хуже, и однажды он не смог подняться даже навстречу Карру. Тогда пёс забежал к лосёнку в загон, и в глазах бедного сосунка вдруг зажглись радостные огоньки, словно исполнилось самое заветное его желание. Теперь Карр стал прибегать к лосёнку каждый день и проводил с ним долгие часы. Он вылизывал его, играл и баловался с ним, а также наставлял, рассказывая разные премудрости, которые надлежит знать лесным жителям.

Как ни странно, но с тех пор, как Карр стал забегать к лосёнку в загон, тот начал набираться силы, расти и за несколько недель вымахал так, что почти не вмещался в маленький загон. Пришлось перевести его на огороженное пастбище. Пожив там несколько месяцев, Серошкурый отрастил длинные-предлинные ноги и, если бы захотел, мог бы спокойно переступать через изгородь. Тогда владелец рудника позволил лесничему обнести пастбище высокой оградой. Здесь лось прожил несколько лет и превратился в сильное и статное животное. Карр, как только позволяло ему время, навещал лося, но теперь уже не из сострадания, а оттого, что они крепко подружились. И хотя лось по-прежнему был невесёлым и вялым, псу нередко удавалось расшевелить его.

Серошкурый провёл уже пять лет в лесничестве, когда владелец рудника получил письмо от заморского зоопарка, который хотел приобрести лося. Хозяин обрадовался этому предложению, лесничий же опечалился. Но не в его власти было сказать «нет», и лося решили продать. Карр вскоре разнюхал, что затевают люди, и поспешил всё рассказать лосю.

Пёс страшно боялся потерять друга, но лось спокойно принял эту весть: он не обрадовался ей, но, казалось, и не опечалился.

– И ты без всякого сопротивления позволишь увести себя? – спросил Карр.

– А что толку сопротивляться! – равнодушно ответил Серошкурый. – Я бы лучше остался здесь, но, если меня продадут, придётся расстаться.

Карр стоял, изучая взглядом Серошкурого. Тот ещё не возмужал окончательно: рога у него были не так широки, горб – не так высок, а грива – не так густа, как у настоящего взрослого лося. И всё же он был уже достаточно силён, чтобы бороться за свою свободу.

«Ничего не поделаешь: он провёл всю свою жизнь в неволе», – подумал Карр. Но лосю не сказал ни слова.

Выждав до полуночи, пёс снова пришёл на лосиный двор. Он знал, что в это время отдохнувший и выспавшийся лось принимается за первую кормёжку.

– Правильно сделаешь, Серошкурый, если позволишь себя увести, – прикинувшись спокойным и довольным, сказал Карр. – Будешь жить взаперти в большом саду, не зная забот. Жаль только, что тебе придётся уйти отсюда, так и не увидев леса. Ты ведь знаешь, у твоих сородичей есть присловье: «Лось без леса – не лось! Лес без лося – не лес!» А ты ведь даже ни разу не побывал в лесу.

Серошкурый поднял голову от клевера, который он жевал.

– Я бы хотел увидеть лес, но как перескочить через ограду? – как всегда, вяло спросил он.

– Да где уж тебе с твоими-то короткими ногами! – усмехнулся Карр.

Лось исподлобья глянул на Карра, который, несмотря на свой малый рост и короткие лапы, много раз на дню перепрыгивал через изгородь. И тогда, подойдя к ограде, Серошкурый одним скачком перемахнул через неё и оказался на воле, сам не зная, как это получилось.

Карр повёл Серошкурого вглубь леса. Стояла прекрасная лунная ночь, какие бывают в конце лета. Но под деревьями было темно, и лось ступал медленно и осторожно.

– Может, лучше повернуть назад? – спросил Карр. – Ты ведь никогда прежде не бывал в дремучем лесу, можешь ногу сломать.

В ответ на эти слова Серошкурый только быстрее и смелее зашагал вперёд.

Карр повёл лося в ту сторону, где могучие ели росли так тесно и близко друг к другу, что под их сень не проникал ни малейший ветерок.

– Здесь, в лесной чащобе, твои сородичи обычно прячутся от холода и бурь, – сказал Карр, – и проводят всю зиму под открытым небом. Там же, куда попадёшь ты, живётся намного лучше. У тебя будет крыша над головой и хлев, как у вола.

Серошкурый не вымолвил ни слова в ответ; он стоял, жадно вдыхая крепкий запах хвои.

– Ты что-нибудь ещё мне покажешь, – спросил он наконец, – или я увидел уже весь лес?..

Тогда Карр повёл его к большому болоту и показал лосю поросшие мхом кочки и зыбкую трясину.

– По этому болоту лоси спасаются бегством, когда им грозит опасность, – сказал Карр. – Не знаю, как им это удаётся, ведь они такие большие и тяжёлые, но они проходят по болоту, умудряясь не утонуть. Ты бы, верно, не смог удержаться на такой зыбкой и опасной трясине, да тебе это и ни к чему, за тобой ведь никогда не станут гнаться охотники!

Серошкурый, не вымолвив ни слова, сильным скачком очутился на болоте. Он обрадовался, почувствовав, как колышутся под ним мшистые кочки. Лось промчался наискосок через болото и снова вернулся к Карру, ни разу не застряв в трясине.

– Мы уже осмотрели весь лес? – спросил он.

– Нет, ещё не весь! – ответил Карр.

И тут же повёл лося к лесной опушке, поросшей пышным чернолесьем: дубом, осиной и липой.

– Здесь твои сородичи кормятся листьями и древесной корой, – сказал Карр. – Они считают это лучшим кормом на свете, но тебя за морем будут кормить, наверно, ещё вкуснее!

Серошкурый подивился могучим лиственным деревьям, вздымавшим над ним свои зелёные своды. Он полакомился и дубовыми листьями, и корой осины.

– Терпко и вкусно, – сказал он. – Куда лучше клевера!

– Вот и славно, что ты хоть разок отведал такого корма, – обрадовался пёс.

Затем он повёл лося к небольшому лесному озерцу. Оно лежало тихое-претихое, отражая в своей сверкающей глади берега, окутанные лёгкими и светлыми туманами.

Серошкурый так и замер на месте! Впервые в жизни он увидел озеро.

– Что это такое, Карр? – спросил он.

– Это большая вода, это озеро! – пояснил Карр. – Твои собратья обычно переплывают озеро с одного берега на другой. Смешно даже думать, что тебе это по плечу, но ты бы мог по крайней мере спуститься вниз и искупаться.

Сам Карр тут же бросился в воду и поплыл. Серошкурый же ещё долго стоял на берегу, но в конце концов решился и спустился вслед за Карром. Когда лось ощутил мягкую прохладу воды, у него от радости захватило дух. Ему захотелось освежить водой и горбатую свою спину; он зашёл поглубже в озеро и, почувствовав, что вода держит его, поплыл. Он долго ещё блаженствовал в воде, плавая кругами вокруг Карра.

Когда они вновь вышли на берег, пёс спросил, не пойти ли им домой.

– До утра далеко. Побродим ещё часок-другой в лесу, – ответил Серошкурый.

Они вернулись в хвойный лес и вскоре очутились на небольшой поляне, озарённой лунным светом. Поляна вся заросла травой и цветами, сверкавшими капельками росы. Посреди лесного луга паслось целое стадо: лось и несколько лосих с лосятами. Серошкурый прямо остолбенел. Едва бросив взгляд на лосих и лосят, он уставился на старого лося с широкими ветвистыми рогами, украшенными множеством отростков, с высоким горбом, густой бородкой и покрытым длинными волосами подгрудком.

– Это кто ещё такой? – с изумлением спросил Серошкурый.

– Зовут его Рогатый, – ответил Карр, – он твой сородич. У тебя тоже когда-нибудь вырастут такие же широкие рога и такая же густая грива. Останься ты в лесу, ты бы, наверно, тоже стал вожаком лосиного стада.

– Раз он мой сородич, я подойду поближе, взгляну на него, – сказал Серошкурый. – Вот уж не подумал бы, что бывают такие величественные животные.

Серошкурый направился к лосям, но тут же вернулся назад к Карру, поджидавшему его на лесной опушке.

– Должно быть, тебя не очень любезно приняли? – осведомился Карр.

– Я сказал ему, что впервые в жизни встретил сородичей, и попросил дозволения попастись с ними на лугу, а он прогнал меня, пригрозив забодать.

– Правильно сделал, что не стал с ним драться, – одобрил Серошкурого Карр. – Молодой лось, только-только отрастивший рога, должен остерегаться драки со старыми лосями. Правда, если бы кто другой отступил без боя, о нём пошла бы дурная слава по всему лесу! Но тебе-то что! Ведь ты переселишься за море!

Едва Карр вымолвил эти слова, как Серошкурый круто повернулся и устремился снова на луг, навстречу старому лосю. Началась битва: выставив вперёд рога, лоси с силой ударяли друг друга. И случилось так, что Рогатый стал теснить Серошкурого, заставив пятиться назад по всему лугу. Видно, Серошкурый ещё не умел пользоваться своей могучей силой. Но, оказавшись у лесной опушки, он упёрся копытами в землю, стал крепче бить рогами и откинул наконец Рогатого назад. Серошкурый бился молча, а Рогатый фыркал и пыхтел. Теперь уже Серошкурый теснил старого лося.

Вдруг послышался страшный треск – это на рогах старого лося сломался один отросток. С дикой силой вырвавшись из власти Серошкурого, Рогатый помчался к лесу.

Карр по-прежнему стоял на лесной опушке, когда к нему подошёл Серошкурый.

– Ну, теперь ты видел всё, что есть в лесу, – сказал пёс. – Хочешь пойти домой?

– Да, наверно, уже пора, – ответил лось.

По дороге домой оба молчали. Карр то и дело вздыхал, словно разочаровался в каких-то своих ожиданиях, Серошкурый же вышагивал, высоко подняв голову, и, казалось, радовался своим приключениям. Он шёл, как всегда, уверенно, пока не подошёл к изгороди. Но тут он остановился. Окинув взглядом тесный загон, где до сих пор жил, он увидел утоптанную землю, увядший корм, маленькое корытце, из которого пил воду, и тёмный сарай, где спал.

– Лось без леса – не лось! Лес без лося – не лес! – воскликнул он и, вскинув голову так, что коснулся затылком спины, ринулся обратно вглубь леса.

Каждый год в августе в глухой чащобе леса Фридскуген появлялось несколько серо-белых ночных бабочек из семейства, которое называют «монашенки». Были они малы и немногочисленны, так что почти никто не обращал на них внимания. Пропорхав несколько ночей в еловых зарослях, они откладывали несколько тысяч яичек на древесных стволах, а сами вскоре падали мёртвыми на землю.

Когда же наступала весна, из яичек выползали маленькие крапчатые гусеницы, которые начинали пожирать еловую хвою. И хотя они были страшно прожорливы, но причинить деревьям серьёзный вред не могли, потому что их самих жестоко преследовали птицы. Редко удавалось хотя бы нескольким сотням гусениц спастись от своих врагов.

Гусеницы, которые успевали уже подрасти, заползали на ветви, пряли себе из белых нитей кокон и окукливались. Но через несколько недель бо́льшую половину куколок склёвывали птицы. Если же в августе появлялась сотня крылатых бабочек-«монашенок», можно было считать, что год у них урожайный.

Такое вот незавидное существование и вели «монашенки» долгие годы в лесу Фридскуген. Так продолжалось бы и дальше, не появись у них неожиданный благодетель.

А появился он благодаря Серошкурому.

Весь следующий день после бегства из лесничества лось бродил по лесу, пытаясь найти приют. Уже к вечеру, протиснувшись сквозь густые заросли старых высоких елей, почти лишённых коры, он обнаружил за ними поляну, покрытую вязкой грязью. Посередине её стояла большая и глубокая лужа чёрной болотной воды. Место это не пришлось Серошкурому по душе, и он уже хотел было уйти, но тут его взгляд привлёк пучок ярко-зелёных листьев белокрыльника, росшего неподалёку от лужи.

Шевельнув листьями белокрыльника, лось разбудил спавшую под ним огромную старую ужиху. От Карра он слышал о ядовитых гадюках, которые водятся в лесу Фридскуген. И когда чёрная ужиха подняла голову, высунула раздвоенный язык и зашипела, лось решил, что наткнулся на самую страшную змею. Перепугавшись насмерть, он так ударил змею копытом, что размозжил ей голову, и опрометью кинулся прочь.

Лишь только Серошкурый исчез, из лужи вынырнул уж, такой же длинный и чёрный, как убитая ужиха, и пополз к ней.

– Неужто ты и впрямь мертва, старушка Безвредная? – жалобно прошипел он. – Столько лет нам было так хорошо вдвоём, так уютно в этой трясине! Мы прожили вместе такую долгую жизнь, что стали намного старше всех прочих ужей в здешнем лесу! Ох! Страшнее горя для меня нет!

Уж был в таком отчаянии, что извивался точно раненый, и даже лягушкам, жившим в вечном страхе перед ним, стало его жаль.

– Сколько, должно быть, злобы в том, кто убил бедную ужиху, которая и защищаться-то не может! Злодей заслуживает самой жестокой, самой беспощадной кары, – прошипел уж и поднял голову. – Я не я буду, если не отомщу за Безвредную! Клянусь, что я, Беспомощный, старейший уж в лесу, не успокоюсь до тех пор, пока этот лось не падёт мёртвым на землю, как моя старая жена-ужиха!

Дав клятву, у́ж свернулся кольцом и впал в глубокое раздумье. Да и было о чём подумать. Разве есть для бедного ужа задача труднее, чем отомстить огромному, сильному лосю?

Старик Беспомощный ломал голову дни и ночи, однако ничего путного так и не мог придумать.

Но вот однажды ночью, страдая бессонницей, уж лежал погружённый в свои думы о мести и вдруг услыхал лёгкий шелест над головой. Взглянув наверх, он заметил несколько светлых бабочек-«монашенок», резвившихся среди деревьев. Он долго не спускал с них глаз, потом громко зашипел и вскоре заснул, видимо очень довольный тем, что придумал. На другой день уж пополз к гадюке, змею Крюле, обитавшему в скалистой стороне леса Фридскуген, рассказал ему о смерти своей старой жены-ужихи и попросил, чтобы Крюле, жало которого так ядовито, отомстил за неё. Но Крюле вовсе не хотелось сражаться с лосем.

– Если я нападу на Серошкурого, он убьёт меня. Старушка Безвредная мертва, нам её не воскресить. Зачем же зря навлекать на себя беду?

Услыхав такой ответ, уж поднял голову над землёй на целый фут и страшно зашипел:

– Ви-ш-ш, ва-ш-ш! Ви-ш-ш, ва-ш-ш! Жаль, что ты, владеющий столь ядовитым орудием, так труслив, что не смеешь пустить его в ход!

Услыхав эти слова, Крюле в свой черёд разгневался:

– Ползи туда, откуда приполз, старик Беспомощный! Зубы мои наливаются ядом, но я, так и быть, пощажу тебя, поскольку ты мой сородич!

Но уж не тронулся с места, и они ещё долго шипели, осыпая друг друга оскорблениями. Когда же Крюле до того рассвирепел, что даже и шипеть не мог, а лишь без конца высовывал язык, Беспомощный вдруг заговорил с гадюкой совсем иначе.

– Вообще-то, я к тебе по другому делу, – сказал он, понизив голос до вкрадчивого шёпота. – Но, наверно, я так разозлил тебя, что ты не захочешь мне помочь?

– Отчего же, если ты не станешь просить меня о чём-то невозможном, я – к твоим услугам.

– Так вот, – продолжал Беспомощный, – в ельнике, поблизости от моего болотца, живёт семейство бабочек-«монашенок», которые в конце лета начинают порхать по ночам.

– Знаю, о ком ты говоришь, – молвил Крюле. – Так что же с ними приключилось?

– Это самый малочисленный народец в лесу среди насекомых, – сказал Беспомощный, – и самый безвредный: их гусеницы довольствуются одной лишь еловой хвоей.

– Да, знаю, – заметил Крюле.

– Боюсь, что этот народец вскоре вовсе истребят, – сказал уж. – Столько разных птиц склёвывает весной их гусениц.

Крюле решил, что Беспомощный желает приберечь гусениц для себя, и дружелюбно ответил:

– Хочешь, я скажу совам, чтобы оставили этих еловых червяков в покое?

– Да, хорошо бы, если б ты это устроил, – попросил уж. – Ведь твоё слово много значит в здешнем лесу!

– Может, мне и дроздам замолвить доброе словечко за этих пожирателей хвои? – спросил польщённый Крюле. – Я к твоим услугам, если, повторяю, ты не потребуешь от меня чего-то невозможного.

– Хорошо бы! Спасибо за обещание помочь в добром деле, – поблагодарил Беспомощный. – Я рад, что приполз сюда.

Прошло много лет. Карр сладко спал на крыльце. Лето только начиналось, стояла пора коротких ночей, и было совсем светло, хотя солнце ещё не поднялось. Внезапно Карр проснулся оттого, что кто-то позвал его по имени. Ему показалось, что он узнал голос Серошкурого, приходившего повидаться с ним почти каждую ночь, и поспешил на зов.

Не дожидаясь пса, лось помчался напролом сквозь дремучие еловые заросли. Карр напрягал все силы, чтобы не сбиться со следа.

– Карр, Карр! – послышалось снова в ночи. То был явно голос Серошкурого, хотя псу показалось, будто он звучал совсем иначе, чем прежде.

– Бегу, бегу! Где ты? – крикнул пёс.

– Карр! Карр! Неужто ты не замечаешь, как опадает хвоя в лесу? – спросил Серошкурый.

И тут Карр увидел, что с елей, точно частый дождик, непрерывно сыплется хвоя.

– Да, вижу, – пролаял пёс и ринулся в лесную чащу на голос лося. Он чуть было снова не потерял его след.

– Карр! Карр! – почти ревел Серошкурый. – Неужто ты не чуешь, как пахнет в лесу?

Остановившись, Карр принюхался. Только теперь он вдруг почувствовал, что ели испускают какой-то сильный запах, более крепкий, чем всегда.

– Да, чую, – откликнулся пёс и снова устремился за Серошкурым.

Лось по-прежнему во всю прыть мчался вперёд, так что псу было никак его не догнать.

– Карр! – немного погодя снова закричал Серошкурый. – Неужто ты не слышишь, как похрустывают ветви деревьев?

Его голос прозвучал так горестно, что мог бы растрогать даже камень. Карр остановился, прислушиваясь, и уловил слабое, но отчётливое похрустывание на верхушках деревьев. Казалось, там тикают часы.

– Да, слышу! – закричал Карр и остановился, догадавшись, что лось вовсе не желает, чтобы он следовал за ним по пятам. Он просто позвал его поглядеть, что творится в лесу.

Карр стоял под елью с пушистыми, развесистыми ветвями и жёсткой тёмно-зелёной хвоей. Пёс внимательно посмотрел на дерево, и вдруг ему показалось, будто хвоя шевелится. Подойдя ближе, он увидел тучи серо-белых гусениц, сплошь облепивших ветви дерева. Гусеницы ползли по ветвям, обгладывая их и пожирая хвою. И все деревья вокруг неумолчно похрустывали под натиском крошечных жующих челюстей. Объеденная хвоя непрерывно падала на землю, а бедные ели испускали необычайно сильный запах, мучительно раздражавший Карра.

Его внимание привлекла огромная статная ель, росшая поблизости. «Этой ели, может, удастся сохранить хвою», – подумал пёс, но, приглядевшись внимательнее, увидел, что и её постигла та же участь. «Что бы это могло значить? – ломал голову Карр. – До чего жалко прекрасные деревья! Скоро не останется и следа от их красы!» Пёс бегал от дерева к дереву, пытаясь понять, что же случилось. «Вот сосна! Может, её они тронуть не посмели?» – понадеялся Карр. Но гусеницы напали и на сосну. «А вот берёза! Ой, и тут они! И тут тоже! Лесничий не обрадуется!»

Пёс побежал в самые глухие заросли, чтобы узнать, как далеко зашло лесное бедствие. Но куда бы он ни заглядывал, всюду слышалось похрустывание, чувствовался тот же запах и падал такой же хвойный дождь. Везде были гусеницы, объедавшие лес догола.

Но вот пёс забрёл в такие места, где не чувствовалось мучительного запаха и где царили тишина и покой. «Тут – конец их власти», – решил Карр. Он остановился и огляделся. Но оказалось, что здесь гусеницы уже закончили свою работу, и хвойные деревья стояли раздетые, лишённые игл. Между их мёртвыми ветвями протянулось множество запутанных нитей, спрядённых гусеницами и служивших им мостами и дорогами.

Тут, среди погибших деревьев, и ждал Карра Серошкурый. Он был не один. Рядом с ним стояли четыре старых лося, самые почитаемые в лесу. Карр знал их. То был Горбатый, маленький лось с очень большим горбом – такого ни у одного из его сородичей не было, и Рогатый, самый статный во всём здешнем лосином племени, Жесткогривый, с жёсткой густой шерстью, и ещё один, старый-престарый длинноногий лось, которого звали Могучий. Горячий и воинственный, он немного присмирел после того, как во время последней осенней охоты ему всадили пулю в бедро.

– Скажите, что творится в здешнем лесу? – спросил Карр, подойдя к лосям. Они стояли, понурив голову, далеко выпятив верхнюю губу, и, казалось, были погружены в глубокое раздумье.

– Кто его знает, – ответил Серошкурый. – Этот крылатый народец слыл самым бессильным в лесу и никому прежде не причинял вреда, но за последние годы он сильно расплодился и теперь, того и гляди, уничтожит весь лес.

– Да, плохо дело, – пролаял Карр, – но я вижу, что мудрейшие из мудрых в лесу собрались на совет и, может, уже придумали, как спасти Фридскуген.

Горбатый величественно приподнял свою тяжёлую голову и, прядая длинными ушами, сказал:

– Мы призвали тебя сюда, Карр, чтобы спросить: знают ли люди про это бедствие в лесу?

– Нет, – ответил Карр. – Люди ничего не знают. Так далеко в лесную чащу не забредает ни один человек, разве что в охотничью пору.

– Мы, старейшие в лесу, – молвил тогда Рогатый, – считаем, что нам, животным, одним с этой бедой не справиться.

– Призвать сюда людей – значит положить конец миру в нашем мирном лесу! – сказал Жесткогривый. – И это тоже беда, ничуть не меньше первой.

– Но нельзя же допустить, чтоб уничтожили весь лес, – возразил Могучий. – Выбора у нас нет!

Карр догадался, что лосям трудно выразить свои мысли словами, и попытался им помочь.

– Может, вы хотите, чтобы я рассказал людям про напасть в здешнем лесу? – спросил он.

Тут старые лоси, все как один, закивали головами.

– Тяжело просить помощи у людей, но иного средства у нас нет.

Карр пустился в обратный путь. Он очень спешил, глубоко опечаленный всем, что увидел. Вдруг навстречу ему выполз чёрный уж.

– Счастливой встречи в лесу! – прошипел уж.

– И тебе счастливой встречи в лесу! – на ходу тявкнул Карр. Но уж, изогнувшись, попытался задержать его. «Может, он тоже тревожится о судьбе леса», – подумал Карр и остановился.

Уж тотчас начал говорить о великом лесном бедствии.

– Настанет конец миру и покою в здешнем лесу, если сюда призовут людей! – сказал он.

– Я боюсь того же, – ответил Карр, – но старейшие в лесу, верно, знают, что делают!

– Я-то мог бы найти средство получше, – пообещал уж, – кабы мне дали за это награду, какую я хочу.

– А не тебя ли кличут Беспомощным? – насмешливо спросил пёс.

– Я – тоже старейший в лесу, – заявил уж, – и знаю, как избавиться от этой напасти.

– Ну, если ты сможешь уничтожить гусениц, – обрадовался Карр, – никто не откажется исполнить всё, что ты только пожелаешь.

Услыхав ответ Карра, уж свернулся кольцом и, только надёжно укрывшись под корневищем дерева, продолжил беседу:

– Тогда передай от меня привет Серошкурому и скажи ему: пусть убирается из леса Фридскуген и идёт на север, не останавливаясь до тех пор, пока в лесу ему не встретится ни единого дуба. И пусть не возвращается назад, покуда жив старик Беспомощный. А я нашлю хворь и мор на всех тех, кто ползает по деревьям и обгладывает еловую хвою.

– Ты что это мелешь?! – зарычал Карр, и шерсть на его спине встала дыбом. – Что худого сделал тебе Серошкурый?

– Он убил ту, кого я любил больше всех на свете, – прошипел змей. – И я хочу отомстить ему.

Не успел Беспомощный замолчать, как пёс кинулся к нему, но уж, лежавший под корневищем, был недосягаем.

– Лежи, где лежишь, и помалкивай, – сказал наконец Карр. – Мы уберём этих еловых червяков без твоей помощи.

На другой день по лесной дороге шли владелец рудника и лесничий. Вначале Карр бежал рядом с ними, но немного погодя исчез, а вскоре из лесной чащи послышался его громкий лай.

– Карр гонит дичь! – сказал владелец рудника.

Но лесничий не поверил этому.

– Уже много лет Карр не нарушал запрета на охоту в лесу, – возразил он. И кинулся в чащобу поглядеть, почему лает Карр. Его спутник пошёл за ним.

Лай привёл их в самую глушь леса. Вдруг пёс смолк. Люди остановились, прислушиваясь. И тут, в мёртвой тишине, они услышали, как работают челюстями гусеницы, увидели, как дождём сыплется хвоя, и почувствовали сильный запах. С ужасом смотрели они на деревья, сплошь покрытые гусеницами бабочек-«монашенок», этими крохотными врагами деревьев, способными уничтожить лес на много-много миль вокруг.

Наступила весна. Однажды утром Карр бежал по лесу.

– Карр, Карр! – окликнул его кто-то.

Карр обернулся. Он не ослышался. То кричал старый лис, стоявший у входа в свою нору.

– Не скажешь, Карр, делают что-нибудь люди ради спасения леса? – спросил лис.

– Будь спокоен. Они трудятся не покладая рук.

– Люди истребили весь мой род, а теперь убьют и меня, – пожаловался лис. – Но это им простится, только бы они помогли лесу.

Каждый раз, когда Карр появлялся в лесу, его обязательно кто-нибудь спрашивал, могут ли люди помочь лесу. Ответить на этот вопрос было не так-то легко. Люди и сами не знали, удастся ли им победить бабочек-«монашенок».

Каждый день более ста человек выходили в лес, желая спасти его от гибели. Они валили деревья там, где лес пострадал больше всего, очищали подлесок и срубали нижние ветки, чтобы гусеницы не могли переползать с одного дерева на другое. Они прорубали широкие просеки вокруг опустошённых лесных угодий и раскладывали там смазанные клеем жерди, которые преграждали гусеницам путь в новые места. Люди обводили кольцами клея стволы деревьев, на которых уже были гусеницы, чтобы помешать им спуститься вниз, вынудить их остаться наверху и околеть с голоду. Оставалось только удивляться, вспоминая, как в былые времена люди ненавидели старый Кольморден и боялись его.

Всё это продолжалось почти до самого лета. Люди с нетерпением ожидали, когда же гусеницы начнут вылупляться из яичек. Они были уверены, что хорошо подготовились к встрече с ними и теперь большинство гусениц подохнет с голоду.

И вот в начале лета стали появляться гусеницы, и было их в стократ больше, чем в прошлом году. Но это было бы не страшно, если бы их удалось запереть, если бы они не смогли раздобыть себе корм.

Но получилось не совсем так, как надеялись люди. Правда, немало гусениц застряло на смазанных клеем жердях, а целым полчищам помешали круги из клея, и они не смогли спуститься вниз с древесных стволов. Но полностью запереть гусениц не удалось. Они всё же вырывались и наружу, за ограждения. Они были повсюду: ползли по просёлочным дорогам, по изгородям усадеб, по стенам домов. Они странствовали по всему лесу Фридскуген, переходя и в другие стороны Кольморденского леса.

– Они не успокоятся, пока не объедят весь наш лес, – говорили люди. Всякий раз, когда они входили в лес, слёзы наворачивались у них на глаза.

Карр испытывал страшное отвращение к этому ползучему племени, безжалостно объедающему деревья, и с трудом заставлял себя выходить за порог лесничества. Но он очень соскучился по Серошкурому и однажды решил отправиться в лосиные угодья. Он бежал по лесу и, опустив нос к самой земле, отыскивал следы лося. Вот пёс очутился возле дерева, у которого в прошлом году встретил Беспомощного, и снова увидел его под корневищем. Уж окликнул Карра и спросил:

– Ты передал Серошкурому мои слова? Уйдёт он в изгнание?

Карр огрызнулся и попытался схватить ужа.

– Всё же потолкуй с ним, – посоветовал Беспомощный. – Видишь, люди не знают средства против этой напасти.

– Да и тебе оно неведомо! – ответил Карр и помчался дальше.

Скоро он отыскал Серошкурого. Лось был мрачен и, едва поздоровавшись, тотчас заговорил про Кольморден.

– Всё бы отдал, чтоб отвести эту беду! – сказал он.

– Тогда я, пожалуй, скажу тебе: ты бы мог спасти лес, – сказал Карр и передал лосю то, что говорил ему уж.

– Пообещай это кто другой, а не старик Беспомощный, я бы не задумываясь ушёл в изгнание, – молвил лось. – Но откуда у несчастного ужа такая власть?

«Ясное дело, это одно бахвальство, – решил Карр. – Ужи всегда прикидываются, будто знают куда больше других».

Когда Карр собрался домой, Серошкурый пошёл проводить его до дороги. И тут Карр услыхал, как дрозд, сидевший на верхушке ели, воскликнул:

– Вот идёт Серошкурый! Это он сгубил лес! Вот идёт Серошкурый! Это он сгубил лес!

Карр решил, что ослышался, но немного погодя пробегавший по лесной тропке заяц, увидев их, остановился и, прядая ушами, заверещал:

– Вот идёт Серошкурый! Это он сгубил лес!

И снова пустился бежать со всех ног.

– Чего это они? – спросил Карр.

– Сам не знаю, – ответил Серошкурый. – Наверное, птицы и мелкие зверюшки в лесу сердятся на меня за то, что я посоветовал призвать на помощь людей. Ведь они вырубили подлесок и тем самым разорили все их надёжные убежища – гнёзда и норки.

Всё время, пока они шли вместе, со всех сторон беспрерывно слышалось:

– Вот идёт Серошкурый! Это он сгубил лес!

Серошкурый делал вид, будто не слышит, но теперь Карр понял, почему лось так печален.

– Послушай-ка, Серошкурый, – решился спросить Карр, – что это имел в виду уж… он сказал, будто ты убил ту, кого он любил больше всех на свете…

– Откуда мне знать! – удивился Серошкурый. – Тебе-то известно, что я никогда никого не убиваю.

Вскоре они повстречали четвёрку старых лосей: Горбатого, Рогатого, Жесткогривого и Могучего. Медленно и степенно шествовали они друг за другом.

– Счастливой встречи в лесу! – приветствовал их Серошкурый.

– Счастливой встречи и тебе! – отвечали лоси. – А мы как раз искали тебя, Серошкурый, хотели посоветоваться насчёт леса.

– Нам удалось узнать, – торжественно начал Горбатый, – будто в нашем лесу было совершено злодеяние; оно осталось безнаказанным, и оттого весь лес обречён на гибель.

– Какое ещё злодеяние? – спросил Серошкурый.

– Кто-то убил безвредное животное, которое и в пищу-то ему не годилось. А здесь, в мирном лесу Фридскуген, это считается злодеянием.

– Кто же совершил такое низкое преступление?! – возмутился Серошкурый.

– Ходит молва, будто в этом повинен какой-то лось. Вот мы и хотим тебя спросить: может, ты что-нибудь знаешь?

– Нет, – ответил Серошкурый, – я никогда не слышал, чтобы лось убил безвредное животное!

Расставшись со старыми лосями, Серошкурый отправился с Карром дальше. Он становился всё молчаливее и молчаливее и шёл, низко опустив голову. И тут они наткнулись на Крюле, лежавшего на своей каменной глыбе.

– Вот идёт Серошкурый! Это он сгубил лес! – прошипел, как и все другие обитатели леса, Крюле.

У Серошкурого внезапно лопнуло терпение. Подойдя к гадюке, он поднял переднее копыто.

– Собираешься убить меня точь-в-точь так, как убил старую ужиху? – спросил Крюле.

– Когда это я убивал ужиху?! – возмутился Серошкурый.

– В самый первый день, лишь только появившись в лесу, ты убил жену ужа Беспомощного, – напомнил лосю Крюле.

Серошкурый отпрянул от гадюки и проговорил в отчаянии:

– Карр, это я совершил ужасное преступление. Я лишил жизни безобидное животное. Из-за меня погибает лес.

– Что ты мелешь? – прервал его Карр.

– Скажи ужу Беспомощному, что нынче ночью Серошкурый уходит в изгнание.

– Ни за что я этого не скажу! – вскричал Карр. – Северные края опасны для лосей!

– Неужели ты думаешь, Карр, я захочу остаться здесь после того, как навлёк на лес такую страшную беду? – спросил Серошкурый.

– Только не торопись! Подожди до завтра!

– Ведь ты сам учил меня: «Лось без леса – не лось! Лес без лося – не лес!» – напомнил Серошкурый.

На том они и расстались. Карр отправился домой, но этот разговор с лосем так обеспокоил его, что уже на другой день он снова пришёл в лес – встретиться с другом. Но Серошкурого нигде не было, да пёс и не очень-то его искал. Он понял, что лось ушёл в изгнание.

Унылый и мрачный, возвращался Карр домой. Он не мог простить Серошкурому, что тот позволил этому несчастному ужу так себя одурачить! Неслыханная глупость! Ну какой такой волшебной силой может обладать Беспомощный?

Когда Карр, погружённый в свои думы, подошёл к дому, он увидел лесничего, указывавшего на какое-то дерево.

– Чего ты там высматриваешь? – спросил его стоявший рядом работник.

– На гусениц мор напал, – сказал лесничий.

Карр несказанно удивился, но ещё больше разгневался оттого, что уж смог сдержать своё слово. Придётся теперь Серошкурому до скончания века коротать жизнь на чужбине! Этот Беспомощный, наверно, никогда не околеет!

Но вдруг Карру пришла в голову мысль, немного утешившая его: «Может, Беспомощный и не доживёт до самой глубокой старости. Пусть только уничтожит гусениц, а там я знаю кое-кого, кто загрызёт его насмерть! Не всегда же он будет прятаться под корневищем! Пусть только высунется из своего логова!»

На гусениц действительно напал мор, но в первое лето все они не погибли. Многие из них успели превратиться в куколок. Из куколок же вышли миллионы бабочек. Они летали по ночам среди деревьев, словно снежинки в пургу, откладывая уйму яичек. Казалось, метёт позёмка! На следующий год можно было ожидать, что лесу станет ещё хуже. Но, к счастью, дурные предчувствия не оправдались. Мор на гусениц быстро распространялся от одного конца леса к другому. Захворавшие гусеницы переставали обгладывать хвою, заползали на верхушки деревьев и там умирали. Люди страшно радовались, видя это, но ещё больше радовались лесные звери и птицы.

Истосковавшийся по Серошкурому Карр мечтал о том дне, когда он наконец загрызёт Беспомощного.

Но гусеницы успели расселиться на много миль в соседние леса, так что и нынешним летом хворь их окончательно не погубила.

Перелётные птицы передавали Карру приветы от Серошкурого: он жив, и ему хорошо. Но они же поведали тайком, что лося не раз преследовали браконьеры и он только с большим трудом спасся от их пуль.

Карра мучили тоска и заботы. Надо было ждать ещё два лета; только тогда придёт конец этим гусеницам.

Но вот наконец Карр услыхал от лесничего, что лес вне опасности, и тотчас отправился на охоту за Беспомощным. Однако, придя в лесную чащу, пёс понял: его постигла ужасная беда – он не может больше охотиться, не может бегать, не может выслеживать врага. Пока длилось это долгое-долгое ожидание, к Карру подкралась старость. Сам того не заметив, пёс одряхлел и почти ослеп. Он не в силах был убить даже ужа, не мог избавить своего друга Серошкурого от заклятого врага.

Однажды в полдень Акка с Кебнекайсе и её стая опустились на берегу лесного озера. Они всё ещё находились в Кольморденском лесу, хотя уже покинули Эстеръётланд и прилетели в уезд Йонокер, что в Сёрмланде.

Весна, как обычно бывает в горах, запаздывала, и почти всё озеро, кроме узкой закраины вдоль берега, было покрыто льдом. Гуси тотчас полезли в воду купаться и добывать корм. А Нильс Хольгерссон, потерявший утром деревянный башмак, отправился в заросли ольхи и берёзы, поискать кору, которой можно было бы обернуть ногу.

Мальчик забрёл довольно далеко в лесную чащу. Он беспокойно озирался по сторонам: не по душе ему было в этом лесу! «То ли дело равнина, – думал он. – Там хоть видишь, кто идёт или летит тебе навстречу. Да и в буковом лесу куда ни шло: земля там почти голая. А этот лес, как все березняки да ельники, непроходим и дик. Как ещё люди их терпят! Будь я хозяином здешних лесов, я бы их давно срубил!»

Наконец Нильс нашёл подходящий кусок бересты и только стал прилаживать его к ноге, как вдруг услыхал за спиной шорох. Обернувшись, он увидел, что прямо к нему по хворосту ползёт змей. Змей был удивительно длинный и толстый, но мальчик заметил, что по бокам головы у него – светлые пятна, и потому спокойно остался стоять на месте. «Это всего-навсего обыкновенный уж. Он мне, наверно, не сделает ничего плохого», – подумал он.

Но уж вдруг так сильно толкнул его в грудь, что мальчик упал. А когда он, тотчас вскочив на ноги, помчался прочь, змей пополз следом. Почва в лесу была каменистая, покрытая колючими иглами, и быстро бежать мальчик не мог; змей же преследовал его по пятам.

Вдруг прямо перед собой Малыш-Коротыш увидел большой щербатый валун и стал карабкаться на него. «Сюда-то ужу за мной не влезть», – подумал он. Но, благополучно взобравшись наверх и оглянувшись, увидел, что змей силится взобраться и туда.

Сверху на валуне, наполовину с него свисая, лежал другой, почти круглый камень величиной с человеческую голову. Непонятно даже, как он там вообще держался. Когда над валуном показалась голова змея, мальчик, забежав за круглый камень, столкнул его. Камень скатился прямо на змея, прижал его к земле, да так и остался лежать.

«Камень сделал своё дело, – подумал мальчик, с облегчением переводя дух. – Пожалуй, в более страшной переделке за всё путешествие мне бывать не приходилось».

Не успел он опомниться, как сверху раздался шум, и рядом со змеем опустилась на землю птица. По величине и обличью птица напоминала ворону, но у неё было красивое, чёрное, с блестящим отливом оперение.

Из предосторожности мальчик спрятался в трещине камня. Путешествие с воронами было ещё свежо в его памяти, и он не хотел рисковать.

Чёрная птица расхаживала широкими размашистыми шагами вдоль туловища змея, пытаясь перевернуть его клювом. Наконец, раскинув крылья, она закричала резко и пронзительно:

– Да это же старик Беспомощный! Он мёртв!

Мальчик понял, что птица эта не ворона, а ворон, и даже догадался, как его зовут.

Ворон ещё раз прошёлся вдоль туловища змея, затем, остановившись в глубоком раздумье, стал почёсывать лапкой затылок.

– Не может быть, чтобы в одном лесу было два таких огромных ужа, – сказал он. – Наверняка это он!

Ворон только было собрался вонзить клюв в змея, как вдруг остановился.

– Не будь дурнем, Батаки! – сказал он самому себе. – И не вздумай сразу же съесть этого ужа; позови сюда Карра. Он не поверит, что Беспомощный мёртв, пока сам не увидит его.

Ворон до того смешно, до того торжественно расхаживал, беседуя сам с собой, что Нильс, сидевший затаив дыхание, не выдержал и расхохотался.

Услыхав его смех, ворон одним взмахом крыльев взлетел на валун. Мальчик быстро поднялся, подошёл к нему и спросил:

– А ты, случайно, не Батаки-ворон, добрый друг Акки с Кебнекайсе?

Внимательно разглядев его, ворон три раза кивнул головой.

– А это ты летаешь с дикими гусями? Это тебя они кличут Малыш-Коротыш? – полюбопытствовал он.

– Да, это я! – ответил мальчик.

– Вот славно, что ты мне повстречался. Может, скажешь, кто убил этого ужа?

– Я скатил на него камень, когда он гнался за мной; камень его и убил, – признался мальчик и рассказал, как всё получилось.

– Ловко для такого малыша, как ты, – восхитился ворон. – В здешних краях у меня есть друг, вот уж он обрадуется, что змей убит! А я тоже хотел бы сослужить тебе службу, отблагодарить тебя.

– Скажи, почему ты так радуешься, что Беспомощный убит? – спросил мальчик.

– Ох, – вздохнул ворон, – длинная это история. У тебя не хватит терпения выслушать её до конца.

Но мальчик настаивал, и ворон рассказал ему всю историю Карра, Серошкурого и ужа Беспомощного. Когда он кончил, мальчик сидел некоторое время молча, задумчиво глядя перед собой, а потом сказал:

– Спасибо тебе! Мне кажется, я лучше понял жизнь леса, когда выслушал эту историю. А осталось хоть что-нибудь от леса Фридскуген?

– Бо́льшая часть уничтожена, – ответил Батаки. – Деревья выглядят так, словно в лесу бушевал пожар. Их придётся срубить, и пройдёт немало лет, прежде чем лес станет таким, как прежде.

– Поделом этому ужу, – сказал мальчик. – И всё же не пойму: неужели он и впрямь был такой мудрый, что сумел наслать мор на гусениц?

– Может, он просто знал, что на них нападёт такая хворь, – молвил Батаки и, отвернув голову, прислушался.

– Слышишь? – каркнул он. – Карр где-то близко. До чего же он обрадуется, когда увидит, что Беспомощный мёртв!

Мальчик тоже прислушался к звукам, доносившимся со стороны озера.

– Карр беседует с дикими гусями, – сказал он.

– Он, наверно, притащился к берегу, надеется получить весточку о Серошкуром, – каркнул Батаки.

Мальчик с вороном соскочили с валуна и поспешили вниз, к озеру. А там уже гуси, выйдя из воды, толковали со стариком Карром, таким хилым и слабым, что казалось, он вот-вот упадёт мёртвым.

– Это и есть Карр, – сказал мальчику Батаки. – Пусть сначала послушает диких гусей. А потом скажем ему, что Беспомощный мёртв!

Вскоре они услыхали, как Акка рассказывает Карру:

– Было то в прошлом году, в пору нашего весеннего перелёта. Однажды утром мы, Юкси, Какси и я, вылетели с озера Сильян в Далекарлии и помчались над огромными пограничными лесами между Далекарлией и Хельсингландом. Внизу ничего не было видно, кроме мрачных чёрно-зелёных хвойных лесов. Снег высокими сугробами ещё лежал между деревьями, в реках, скованных льдом, кое-где темнели полыньи, на берегах же снег местами стаял. Мы почти не видели ни селений, ни усадеб, лишь на летних пастбищах – серые хижины, пустующие зимой. То тут, то там бежали узкие и извилистые лесные дороги, по которым люди зимой возили брёвна. А внизу, по берегам рек, были навалены огромные штабеля строевого леса.

Летим мы и вдруг видим – трое охотников идут лесом и ведут на своре собак. У охотников никаких ружей не было, лишь одни ножи за поясом. Охотники шли не по извилистым лесным тропам, а напрямик по твёрдому ледяному насту. Казалось, они хорошо знают, куда идут, чтобы найти то, что ищут.

Мы, дикие гуси, летели высоко-высоко, а лес лежал под нами прямо как на ладони. При виде охотников нам захотелось узнать, какого зверя они собираются травить. Мы стали летать взад-вперёд, всматриваясь в лесную чащу, и вдруг в глухих зарослях увидели вроде бы три больших, поросших мхом камня. Да нет, это не могли быть камни. Иначе бы их замело снегом.

Мы стали быстро снижаться. И тут три каменные глыбы зашевелились. Оказалось, это были лоси: лось и две лосихи с лосятами, укрывшиеся в лесной глуши. Лось поднялся и, когда мы спустились на землю, подошёл к нам. Такого большого и великолепного лося мне на моём веку видеть не доводилось. Но когда он заметил, что разбудили его всего-навсего бедные дикие гуси, он вновь улёгся.

– Нет, старина-батюшка, не время спать, – сказала я ему. – Бегите, и как можно скорее! В лесу рыщут охотники, они направляются прямо к вашему лежбищу!

– Спасибо вам, матушка-гусыня! – сказал лось; казалось, он вот-вот заснёт. – Но вы ведь хорошо знаете, что в это время года отстрел лосей запрещён. Это охотники, верно, охотятся на лисиц.

– В лесу видимо-невидимо лисьих следов, но охотники и не глядят в ту сторону! Верьте мне, они знают, что вы залегли здесь! Они идут прямо на вас. Они вышли без ружей, только с рогатинами и ножами, ведь весной стрелять в лесу нельзя.

Лось продолжал спокойно лежать, но лосихи встревожились.

– Может, гусыня правду говорит, – сказали они и начали подниматься.

– Лежите тихонько! – велел лось. – Никакие охотники в эту глухомань не придут. Не бойтесь!

Мы снова поднялись в воздух. Но продолжали парить – на нашей обычной высоте – над лосиным лежбищем, желая поглядеть, что станется с лосями.

Вдруг видим – лось выходит из чащи. Понюхав воздух, он пошёл прямо на охотников. Сухие ветки громко трещали у него под копытами. На пути лося лежало большое, открытое болото. Туда-то он и направился и встал посреди топи, где ничто его не защищало.

Лось стоял там до тех пор, пока на лесной опушке не показались охотники. Тогда он повернул и побежал в сторону, противоположную той, откуда вышел. Охотники спустили собак, а сами что есть мочи помчались за ним на лыжах.

Закинув голову, лось бежал во всю прыть, вздымая копытами снег: вокруг него словно клубилось снежное облако. И собаки, и охотники сильно поотстали. Тут он остановился, как будто поджидая их; но стоило им показаться, и он снова ринулся вперёд. Мы поняли, что он хочет отвести охотников от лежбища, где остались лосихи, и поразились его храбрости. Ведь он сам кинулся навстречу опасности ради того, чтобы его лосих оставили в покое! Никто из нас не улетал, нам хотелось видеть, чем всё кончится.

Охота длилась уже несколько часов. Мы только диву давались: неужели охотники думали, что им удастся измотать такого сильного бегуна, как этот лось?

Но тут мы увидели, что лось уже не может мчаться так быстро, как прежде, и гораздо осторожнее ступает по снегу. Когда же он поднимал ногу, на снегу оставались кровавые следы.

И мы поняли, почему охотники были так упорны. Они надеялись, что снег поможет им извести лося. Он был тяжёл, непрестанно проваливался в сугробы, твёрдый снежный наст резал кожу на его ногах и раздирал её в кровь. Каждый шаг был для лося мучительным. А охотники и собаки, более лёгкие, чем он, свободно передвигались по насту и без устали продолжали его преследовать.

Лось всё бежал и бежал вперёд, но шаги его становились всё более неверными, он то и дело спотыкался и тяжело дышал. Под конец лось потерял терпение. Он остановился, чтобы подпустить ближе собак и охотников и сразиться с ними не на жизнь, а на смерть. Стоя в ожидании, он поглядел ввысь и, увидев нас, диких гусей, круживших у него над головой, закричал:

– Не улетайте, дикие гуси, пока всё не кончится. А когда в следующий раз полетите над Кольморденским лесом, отыщите там пса Карра! Он живёт у лесничего! Скажите ему, что его друг Серошкурый пал славной смертью!

Когда Акка дошла в своём рассказе до этого места, старый пёс поднялся и, ковыляя, подошёл к ней ещё ближе.

– Серошкурый прожил честную жизнь, – сказал он. – И он знает меня. Знает, что я храбрый пёс и буду гордиться им, услыхав, что он принял славную смерть. Расскажите только…

– Карр! Карр! – послышался из леса голос человека.

Старый пёс быстро поднял голову и задрал хвост, словно желая придать себе дерзкий и гордый вид, но тут же снова поник головой и опустил хвост.

– Меня зовёт хозяин, – сказал он, – я не хочу, чтобы он меня ждал. Недавно он зарядил ружьё; мы пойдём с ним в лес – в последний раз. Спасибо тебе, дикая гусыня. Теперь я узнал всё, что мне надо, и спокойно встречу смерть.

В стародавние времена жила в провинции Нерке троллиха по имени Исеттерс-Кайса. Ей часто приходилось иметь дело с бурями да ветрами, а таких троллих всегда называют Кайса. Родом же она была с болота Исеттерс, в приходе Аскер, потому и прозвали её Исеттерс-Кайса.

Считалось, что дом её – в Аскере, но она появлялась и в других местах. Повстречать её можно было в любом уголке Нерке. Вот уж была троллиха! Нигде такой больше не сыщешь!

Кайса не была мрачной и угрюмой, не то что другие троллихи. Наоборот, она славилась весёлым нравом и озорством. И ничего милее ветреной погоды для неё не было. Только, бывало, подует крепкий ветерок, а она уже тут как тут – пляшет и кружится по равнине Неркеслеттен.

Собственно говоря, вся провинция Нерке – это одна сплошная равнина, окружённая со всех сторон лесистыми горными кряжами. И только в северо-восточном её углу, где озеро Йельмарен как бы исторгается из провинции Нерке, в длинной горной изгороди виднеется просвет.

Сильный ветер, собравшись с силами на Балтийском море, неудержимо проносится между сёрмландскими холмами и без особого труда врывается в Нерке со стороны приозерья. Он мчится над всей равниной Неркеслеттен, но на западе натыкается на высокую стену горной гряды Чильсберген, и она отбрасывает его назад. Тогда, извиваясь словно змей, ветер отступает на юг. Однако там его встречает лесистый склон Тиведен и даёт ему такой отпор, что ветер сломя голову мчится на восток. Ну а на востоке есть плоскогорье Тюлескуг, и оно отсылает ветер на север, к горе Чеглан, откуда тот снова поворачивает к Чильсбергену, Тиведену и Тюлескугу.

Так, летая, ветер описывает круги – всё меньшие и меньшие, – пока не останавливается посреди равнины, где начинает без конца кружиться и скакать, как юла. В такие дни, когда смерчи проносились над равниной, Исеттерс-Кайса не переставала веселиться. Стоя в самой середине вихря, она плясала и вертелась волчком. Её длинные волосы развевались в вышине среди туч. Шлейф платья волочился и мёл землю, вздымая тучи пыли, а вся равнина расстилалась у её ног, словно огромный танцевальный зал.

По утрам Исеттерс-Кайса обычно сидела на какой-нибудь высокой сосне на макушке горы и оглядывала равнину. Зимой, когда устанавливался хороший санный путь и на дорогах было много путников, она поднимала метели и наметала сугробы, такие высокие, что люди только-только к вечеру добирались домой. Летом же, в благоприятные для сенокоса дни, Исеттерс-Кайса таилась где-нибудь до тех пор, пока не погрузят первые возы с сеном. Вот тут-то она и налетала, а с ней вместе и ливневые дожди, которые уже не давали людям трудиться в тот день.

По правде говоря, Исеттерс-Кайса только и думала о том, как бы досадить людям. Углежоги с горной гряды Чильсберген едва осмеливались сомкнуть глаза. Ведь стоило Кайсе увидеть угольную яму без караульного, она тут же подкрадывалась и раздувала уголья с такой силой, что тотчас вспыхивало яркое пламя. А случись перевозчикам руды из Лаксо и Сварто пуститься в путь поздно вечером, Исеттерс-Кайса окутывала дорогу и всю округу такими густыми туманами, что и люди, и лошади сбивались с пути и тяжёлые сани вязли в болотах и топях.

Когда пасторша в селении Глансхаммар накрыла однажды летним вечером стол в саду и подала кофе, а ветер сорвал скатерть со стола, опрокинув и чашки, и блюдца; когда в Эребру ветром снесло шляпу с головы бургомистра и он вынужден был бежать за ней по всей рыночной площади, – никто не сомневался, чьи это проделки. И когда на озере Йельмарен сели на мель шхуны, гружённые овощами; когда выстиранное бельё сдувало ветром и волокло в пыли; когда по вечерам дым не мог выбиться из труб и валил в дома, – нетрудно было догадаться, кто это разгуливает по равнине и забавляется.

Хотя Исеттерс-Кайса и досаждала людям всяческими проказами, она была вовсе не такая уж злая. Она не любила тех, кто сварлив, скуп и чёрств. Но честных людей и бедных маленьких детишек она частенько брала под свою защиту. Старожилы рассказывают, будто однажды, когда загорелась аскерская церковь, откуда ни возьмись налетела как вихрь Исеттерс-Кайса, опустилась на крышу церкви прямо в огонь и дым и отвела беду.

Однако жители Нерке, бывало, уставали от проделок Исеттерс-Кайсы. Зато она никогда не уставала от своих проказ. Сидя на краю грозовой тучи и глядя вниз на приветливую и щедрую провинцию Нерке: на её великолепные крестьянские усадьбы на равнине, на богатые рудники и фабрики в горной округе, на плавно несущую воды реку Свартон и изобилующие рыбой равнинные озёра, на славный город Эребру, раскинувшийся вокруг величавого старинного замка с массивными и прочными башнями по углам, – глядя на всё это, Кайса, должно быть, думала: «Кабы не я, людям здесь жилось бы уж слишком спокойно! Они стали бы вялыми и сонными. Потому-то им нужна такая, как я, чтобы встряхивать их и не давать скучать».

И вот она, дико хохоча и стрекоча, как сорока, вихрем неслась вперёд и кружилась, плясала по равнине от одного её края до другого. А когда житель Нерке видел, как троллиха расстилает свой длинный шлейф пыли над равниной, он не мог удержаться от улыбки. Хоть и проказница, хоть и насмешница, а всё же добрая она, эта Исеттерс-Кайса! Крестьянам её забавы были столь же живительны, как равнине – хлещущий её буйный ветер.

Нынче, правда, говорят, будто Исеттерс-Кайса давно умерла, как и все другие тролли с троллихами. Но поверить в это просто невозможно, как невозможно представить, что над равниной Неркеслеттен никогда больше не будет плясать свежий порывистый ветер, с шумом, свистом и долгими проливными дождями.

Тот, кто думает, будто Исеттерс-Кайса умерла, пусть послушает, что творилось в Нерке в тот год, когда над равниной пролетал Нильс Хольгерссон, и тогда пусть сам скажет – правда это или нет.

Среда, 27 апреля

То было накануне большой ярмарки скота в Эребру. Дождь лил в тот день как из ведра. Казалось, разверзлись все хляби небесные, и многие про себя думали: «Точь-в-точь как во времена Исеттерс-Кайсы. Больше всего каверз она приберегала как раз к праздничным дням. Такой ливень накануне ярмарки – это в её духе».

Чем дальше, тем сильнее лил дождь. А под вечер начался настоящий потоп. Дороги размыло, и люди, которые со своей скотиной вышли из дому заблаговременно, чтобы поспеть на ярмарку в срок, попали в страшную переделку. Измученные коровы и волы не желали трогаться с места, а многие из них ложились на землю, не в силах идти дальше. Тем, кто жил у дороги, пришлось распахнуть двери своих домов для направлявшихся на ярмарку гостей и предоставить им приют. Не только дома, но и сараи, и конюшни – всё было переполнено.

Те, кому удалось добраться до постоялого двора, пожалели, что не остановились в какой-нибудь лачуге у дороги. Все стойла в хлевах и конюшнях были уже заняты. Лошадей и коров приходилось оставлять на дворе под дождём. Хорошо ещё, если повезло их владельцам и они смогли попасть под крышу. На дворе, где некоторые животные стояли прямо в лужах и не могли даже прилечь, было страшно мокро, грязно и тесно. Хорошие хозяева, правда, раздобыли своей скотине солому на подстилку и прикрыли её попонами. Но нашлись среди крестьян и такие, что сидели на постоялом дворе, бражничали, играли в кости, забыв и думать о своих волах и коровах.

В тот вечер дикие гуси с мальчиком прилетели на каменистый островок на озере Йельмарен. От суши его отделял такой узкий и мелкий пролив, что в мелководье его легко можно было перейти, не замочив ноги.

На островке, как и повсюду, лил сильный дождь. Мальчик не мог заснуть из-за непрерывно падавших на него капель. Он стал бродить по каменистому островку, надеясь хоть чуточку согреться.

Только он успел сделать несколько шагов, как вдруг услышал плеск воды и увидел среди прибрежных кустов одинокого коня. Такого старого, жалкого и иссохшего коняги мальчику видеть не приходилось! Ноги у него окостенели, а отощал он так, что можно было все рёбра пересчитать. На нём не было ни сбруи, ни седла, один лишь старый недоуздок, с которого свисал полусгнивший обрывок верёвки. Видно, конь сорвался с привязи.

Он направился прямо к тому месту, где стоя спали гуси, и мальчик испугался, как бы конь их не растоптал.

– Куда идёшь? Гляди хорошенько под ноги! – закричал он.

– Наконец-то я тебя отыскал! – сказал конь и подошёл к мальчику. – Я прошёл целую милю, чтобы встретить тебя.

– Ты слышал обо мне? – удивлённо спросил мальчик.

– Как я ни стар, а у меня тоже есть уши. Нынче многие говорят о тебе.

Конь склонил голову, желая получше разглядеть мальчика, и тот вдруг увидел, какие красивые, печальные глаза и умная морда у этого старого коня.

«Должно быть, в молодости он был добрым, породистым конём, но на старости лет ему пришлось худо», – подумал мальчик.

– Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной и помог мне в одном деле, – попросил Нильса конь.

Мальчик понимал, что идти с тем, кто сам так жалок с виду, опасно, и стал отказываться, ссылаясь на непогоду.

– Сидеть на моей спине тебе будет ничуть не хуже, чем лежать здесь, – настаивал конь. – Может, тебе просто боязно идти с такой старой клячей, как я?

– Да нет, я пойду с тобой, – ответил мальчик.

– Тогда разбуди гусей и договорись, куда им завтра прилететь за тобой! – велел конь.

Вскоре мальчик уже сидел у него на спине. Старый конь бежал гораздо быстрее, чем ожидал мальчик. Но всё-таки Нильсу пришлось долго ехать сквозь ночь и ненастье, прежде чем они остановились у большого и очень неприютного на вид постоялого двора. К окружавшему его плетню было привязано тридцать-сорок лошадей, волов и коров, ничем не защищённых от дождя. На дворе стояли телеги с высокими ящиками, в которых были заперты овцы и телята, поросята и куры.

Конь встал у плетня. Мальчик по-прежнему сидел у него на спине и молча озирался по сторонам. Он видел, как тяжко приходится лошадям, волам и коровам.

– Как случилось, что вы стоите под дождём? – спросил он.

– Мы направлялись на ярмарку в Эребру, но нам пришлось завернуть сюда из-за дождя. Это постоялый двор, однако сюда понаехало столько путников, что места под крышей на скотном дворе нам уже не досталось.

Не ответив ни слова, Нильс стал смотреть вокруг.

Некоторые животные спали, но всюду слышалось недовольство, ропот и жалобы бодрствующих. У несчастных были причины сетовать, потому что погода стала ещё хуже прежнего. Дул леденящий, пронизывающий ветер, а дождь вперемешку со снегом хлестал, будто плетью. Нетрудно было догадаться, какой помощи ожидал конь от мальчика.

– Видишь, прямо против постоялого двора – богатая крестьянская усадьба? – спросил конь.

– Да, – ответил мальчик, – вижу и не могу понять, как это ваши хозяева не потребовали там для вас пристанища? Может, и там уже всё переполнено?

– Нет, там чужих нет, – ответил конь. – Крестьяне, что живут в усадьбе, такие жадные и негостеприимные, что никому не помогут. Нечего и просить об этом. Я родился и вырос в этой усадьбе, – продолжал конь. – Знаю, что там есть большая конюшня и большой скотный двор! А стойла – все пустые! Их просто не счесть! Помоги нам войти туда!

– Не знаю, смогу ли я, – заколебался мальчик.

Но ему было так жаль бедных животных, что он решил попытать счастья.

Прибежав в чужую усадьбу, он тотчас увидел, что конюшни и хлевы заперты на замок, а ключи из замочных скважин вынуты. Он стоял, не зная, на что решиться, как вдруг неожиданно подоспела помощь – с шумом налетел бешеный порыв ветра и распахнул дверь сарая, прямо против которого стоял мальчик. Сарай был пуст.

Мальчик тотчас вернулся назад к коню.

– Попасть в конюшню или на скотный двор нельзя, – сказал он, – но в усадьбе есть большой пустой сарай для сена, который забыли запереть; туда-то я вас и отведу.

– Ну спасибо тебе! – молвил конь. – Хорошо бы хоть разок переночевать на старом пепелище! Это единственное желание, которое у меня ещё осталось.

Между тем в богатой крестьянской усадьбе, стоявшей против постоялого двора, в тот вечер ещё не спали.

У хозяина, тридцатипятилетнего мужчины, рослого и статного, было красивое, но довольно хмурое лицо. Днём он попал под дождь, вымок до нитки и за ужином попросил старушку-мать, которая, несмотря на старость, ещё хозяйничала в усадьбе, развести огонь в очаге. Матушка его развела слабый огонёк – в этой усадьбе не привыкли зря переводить дрова, – а хозяин повесил свою куртку на стул и пододвинул его к огню. Поставив ногу на приступок очага, хозяин опёрся локтем на колено да так и застыл, глядя на огонь. Он простоял так несколько часов подряд, лишь изредка подбрасывая в очаг полено.

Хозяйка, собрав остатки ужина со стола, постелила сыну постель и ушла к себе в маленькую каморку. Время от времени она появлялась в дверях и удивлённо глядела на сына, который по-прежнему неподвижно стоял у очага, хотя давно пора было ложиться спать.

– Ничего, ничего, матушка, – успокаивал он её. – Просто мне вспомнились прежние времена.

Дело в том, что когда давеча он проходил мимо постоялого двора, к нему подошёл барышник и предложил купить старую клячу – до того заморённую и неухоженную, что крестьянин спросил парня, в своём ли тот уме. За дурака он его, что ли, считает, предлагая такую дохлятину?!

– Вовсе нет, – ответил барышник. – Просто я думал, раз конь этот прежде принадлежал вам, может, вы приютите его в старости. А ему это ох как нужно!

Тут крестьянин повнимательней взглянул на коня и тотчас признал его. Ведь он сам вскормил, а потом и выездил его! Тем не менее хозяину и в голову не пришло откупить эту старую негодную клячу. Ещё чего не хватало! Не таков он, чтобы зря швыряться своими кровными денежками.

Но всё-таки встреча с конём пробудила в нём множество воспоминаний. Они-то и растревожили его душу и лишили его сна.

Да, это был красивый, добрый конь! Сколько было радости, когда отец позволил ему, ещё совсем юнцу, ходить за конём! Больше всех других животных любил он своего коня, сам объездил его, всегда сам кормил. Отец даже стал пенять, что он его слишком хорошо кормит, так он стал украдкой задавать овёс своему любимцу.

В церковь он всегда ездил верхом – только ради того, чтобы похвастаться конём. Хоть сам он ходил в домотканом, сшитом дома платье и тележка у него была самая что ни на есть простая и даже некрашеная, зато его конь был лучшим из всех коней, поднимавшихся на церковный холм.

Однажды он заикнулся отцу о том, что не худо бы ему справить новое, покупное платье, а тележку выкрасить. Отец прямо окаменел! Сыну показалось, что старика вот-вот хватит удар. Тогда он попытался растолковать отцу: раз он ездит на таком красивом, холёном коне, ему и самому надо выглядеть пристойно, под стать коню.

Отец ни слова ему не ответил, но несколько дней спустя поехал в Эребру и продал там коня.

Это было жестоко с его стороны, но отец, видно, боялся, как бы из-за коня сын не ступил на стезю тщеславия и мотовства. Теперь же, когда прошло столько лет, молодой хозяин не мог не признать, что отец был прав. Такой конь, ясное дело, вечно вводил бы его в искушение. Но тогда он страшно горевал. Он, бывало, ездил в Эребру только затем, чтобы постоять на углу улицы и поглядеть, как конь проскачет мимо, или прокрасться к нему в конюшню с куском сахара.

«Когда батюшка помрёт, а я унаследую усадьбу, – думал он, – я откуплю своего коня. Это первое, что я сделаю».

Отец умер. И сам он уже несколько лет хозяйствовал в усадьбе, но ни разу так и не попытался откупить коня. И думать о нём давным-давно забыл. Вспомнил только нынче вечером! Как же так получилось, что он совсем позабыл про своего коня? Дело было, пожалуй, в том, что отец его, человек крутой и упрямый, обрёл над ним большую власть. Когда сын подрос, стал работать в усадьбе и учиться хозяйствовать, он уверился в том, что отец всегда и во всём прав. И когда унаследовал усадьбу, старался всегда поступать так, как поступил бы его отец.

Он знал, что соседи осуждали отца за жадность. Но, наверно, так и нужно – крепче придерживать кошелёк, не швыряться попусту деньгами и не расточать добро, которое тебе досталось. Лучше прослыть скрягой, но зато хозяйствовать в свободной от долгов усадьбе.

Только он подумал об этом, как вдруг вздрогнул всем телом: ему послышалось, будто чей-то резкий, передразнивавший его голос повторил слово в слово: «Лучше крепче придерживать кошелёк… Лучше прослыть скрягой, но зато хозяйствовать в свободной от долгов усадьбе».

Голос звучал так насмешливо, словно потешался над его житейской мудростью. Поняв, что всё это ему почудилось и он принял завывание ветра в трубе за человеческую речь, крестьянин успокоился и поглядел на стенные часы. И тут они глухо пробили одиннадцать раз.

«На дворе уже ночь! Пора ложиться спать», – подумал он, но вспомнил, что вечером не обошёл, как обычно, усадьбу, не проверил, все ли двери и ставни заперты, все ли свечи погашены. С тех пор как он стал хозяином, он никогда не пренебрегал своими обязанностями. Набросив куртку, он вышел навстречу непогоде.

Во дворе всё было в порядке, только дверь пустого сарая с сеном распахнуло ветром. Хозяин пошёл за ключом, запер сарай, а ключ сунул в карман. Затем вернулся обратно в большую горницу, снял куртку и повесил её перед очагом. Но и теперь он спать не лёг, а стал ходить взад-вперёд по горнице. Стояла ужасная погода, дул холодный, пронизывающий ветер, лил дождь, смешанный со снегом. А его старый конь мёрз и мокнул под открытым небом, не имея даже попоны, которая укрыла бы его от непогоды. Ему, хозяину такой богатой усадьбы, следовало бы дать пристанище своему старому другу, раз уж тот очутился в здешних краях!

Меж тем мальчик услыхал, как на постоялом дворе старые стенные часы хрипло пробили одиннадцать. И он, разбудив коров, волов и лошадей, начал их отвязывать, чтобы отвести в сарай крестьянской усадьбы. Это отняло довольно много времени. Наконец всё было готово, и животные длинной вереницей потянулись в усадьбу жадного хозяина, а мальчик указывал им путь.

За это время хозяин успел запереть сарай, и когда животные пришли туда, они оказались перед запертой дверью. Мальчик был обескуражен и сконфужен. Ну нет, он не допустит, чтобы скотина и лошади остались во дворе! Он войдёт в дом и раздобудет ключ!

Раздумывая, как это лучше сделать, он вдруг увидел, что по дороге идут две маленькие девочки. Вот они остановились перед постоялым двором.

– Ну, Бритта-Майя, – сказала одна, – хватит плакать! Наконец-то мы у постоялого двора. Нас, наверно, пустят сюда!

«Вот кто сможет мне помочь», – подумал мальчик и закричал:

– Нет, нет, и не вздумайте идти на постоялый двор! Ничего у вас не выйдет! А в этой крестьянской усадьбе гостей нет! Туда и идите!

Малютки отчётливо расслышали его слова, но не могли разглядеть в такой кромешной тьме, кто с ними говорит. Старшая из девочек тотчас ответила:

– В эту усадьбу мы идти не хотим! Здесь живут жадные и злые люди! Это из-за них мы ходим по дорогам с протянутой рукой.

– Может, оно и так, – согласился мальчик, – но в другом месте вы всё равно не найдёте пристанища. Вот увидите, всё обойдётся!

– Ну что ж, попытать счастья можно, но нас и на порог не пустят, – сказали малютки, поднимаясь на крыльцо.

Хозяин по-прежнему стоял у очага и думал о своём коне, когда вдруг раздался стук в дверь. Он пошёл посмотреть, кого это принесло в такой поздний час, твёрдо решив не поддаваться на уговоры путников. Когда он отворил дверь, сильный порыв ветра вырвал её у него из рук и распахнул настежь. Девочки воспользовались этим и проскользнули в дом.

Вернувшись в горницу, хозяин увидел двух жалких маленьких побирушек, оборванных, грязных и голодных. Они стояли, согнувшись под тяжестью котомок, которые были величиною ничуть не меньше их самих.

– Кто вы такие и почему шляетесь так поздно? – неприветливо спросил хозяин.

Девочки сперва сняли с себя котомки, затем подошли к хозяину и, здороваясь, протянули ему свои маленькие ручки.

– Нас зовут Анна и Бритта-Майя из Энгердета, – сказала старшая, – мы просим разрешить нам переночевать.

Он не принял протянутых рук и только было собрался выгнать нищих малюток, как ещё одно давнее воспоминание возникло в его памяти: «Энгердет… постой, постой… А, это та маленькая лачуга, где жили бедная вдова и её пятеро детишек…» Вдова задолжала его отцу несколько сотен крон, и, чтобы взыскать долг, отец велел продать её лачугу. Вдове пришлось уехать со старшими детьми в Норланд, искать работу, а две младшеньких остались на попечении прихода.

У него стало горько на душе, когда он вспомнил эту историю. Он знал, что отца жестоко осуждали, когда он потребовал вернуть деньги, хотя право и было на его стороне.

– Где вы нынче живёте? – строго спросил он девочек. – Разве приход не заботится о вас? Почему вы бродяжничаете и побираетесь?

– Мы не виноваты, – ответила старшая. – Люди, у которых мы живём, послали нас попрошайничать.

– Ну да жаловаться вам нечего, котомки-то у вас битком набиты, – буркнул крестьянин. – Вот и ешьте то, что насобирали, – здесь для вас еды не припасено. Хозяйка и все служанки уже спят. А прилечь можете в запечье, там не замёрзнете.

Он махнул рукой, словно говоря: от меня вы больше ничего не дождётесь, – и глаза его стали ещё суровее. А про себя он подумал: «Мне бы надо радоваться! Ведь у меня был отец, который неустанно пёкся о своём имуществе. Будь иначе, может, и я, как эти девчонки, бродил бы в детстве по округе с нищенской сумой на спине».

Только-только он об этом подумал, как резкий, передразнивавший его голос, который он уже слышал нынче вечером, повторил слово в слово его тайные мысли. Ну конечно, это опять ветер шумит в трубе. Но вот диво-то: когда ветер повторял его слова, они казались ему ужасно глупыми, жестокими и лживыми.

Раздражение, копившееся в нём весь вечер, прорвалось наконец, когда дети, растянувшись рядышком на твёрдом полу, стали что-то бормотать про себя.

– Замолчите вы или нет! – крикнул крестьянин.

Но бормотание не смолкло, и он снова заорал, чтобы они замолчали.

– Когда матушка от нас уезжала, – ответил ему ясный детский голосок, – она заставила меня поклясться, что каждый вечер я стану читать молитву. И я, и Бритта-Майя, мы только прочитаем «Господь, возлюбивший детей…» и сразу замолчим.

Этот голосок совсем обезоружил его, он сел и, не шелохнувшись, молча сидел, пока малютки читали молитву. Потом, сам не свой, стал быстрыми шагами ходить взад-вперёд по горнице.

Доброго, преданного коня выгнали, извели вконец, детей превратили в нищих бродяжек! И всё это – дело рук его отца! А может, отец не всегда поступал по совести?..

Он сел на стул, обхватив голову руками. Лицо его исказилось, губы задрожали, на глазах выступили слёзы, которые он поспешил отереть. Но это не помогло, слёзы набегали снова и снова.

Тут открылась дверь из каморки матери, и он, поспешно повернув стул, сел к ней спиной. Но она, должно быть, заметила, что с сыном творится что-то неладное, и долго молча стояла у него за спиной, словно ожидая, когда он с ней заговорит. Но, не дождавшись, решила помочь ему, понимая, как трудно мужчинам говорить о самом сокровенном.

Из своей каморки она видела всё, что происходило в большой горнице, и спрашивать ей было не о чем. Молча подошла она к спящим детям, подняла их, отнесла в каморку и положила на свою кровать. А потом снова вышла к сыну.

– Ларс, – сказала она, не скрывая, что видит его слёзы, – позволь мне оставить этих детей у себя.

– Ты что, матушка?! – воскликнул он, пытаясь справиться с собой.

– У меня за них долгие годы болела душа. С тех пор, как отец отнял лачугу у их матери. Да и у тебя тоже болела…

– Так ведь…

– Я хочу их оставить и сделать из них достойных людей. Нельзя допустить, чтобы такие хорошие девочки превратились в побирушек.

Сын не мог выговорить ни слова, слёзы неудержимо катились по его щекам; взяв морщинистую руку матери в свою, он погладил её.

Но вдруг, словно чего-то испугавшись, вскочил:

– А что сказал бы на это отец?

– Отец был здесь хозяином в своё время, теперь настал твой черёд. Покуда отец был жив, приходилось его слушаться. Теперь же ты должен стать самим собой, показать, каков ты.

Сын был так поражён словами матери, что перестал плакать.

– Я таков, каков есть, – ответил он.

– Нет, – возразила мать, – ты только пытаешься походить на отца. Отец жил в суровые времена, и это вселило в него страх перед бедностью. Ему казалось, что нужно думать прежде всего только о себе. Ты же никогда не знал нищеты, которая могла бы тебя ожесточить. А добра у тебя больше, чем нужно, и было бы грешно не подумать и о других.

Когда малютки вошли в дом, мальчик, прокравшись за ними следом, спрятался в тёмном углу. Не прошло и нескольких минут, как он увидел ключ от сарая, торчавший из кармана хозяйской куртки. «Когда крестьянин выставит детей за дверь, я возьму ключ и убегу», – подумал он.

Но девочек не выгнали, и мальчик, сидя в углу, не знал, что же ему делать.

Мать долго беседовала с сыном, и мало-помалу слёзы его высохли, лицо просветлело, и он казался уже совсем другим человеком. Так он и сидел, продолжая поглаживать старую, морщинистую руку матери.

– Ну а теперь пора ложиться, – сказала старушка, увидев, что сын успокоился.

– Нет, – возразил он, вскочив на ноги, – я не могу лечь спать. Есть ещё кое-кто, кому я нынче ночью должен дать приют.

Не сказав больше ни слова, он быстро набросил на себя куртку, зажёг фонарь и вышел. По-прежнему дул ветер и было холодно; хозяин, тихонько напевая, спустился с крыльца. Он сейчас думал о том, признает ли его старый конь и захочет ли вернуться в старую конюшню.

Проходя по двору, хозяин услыхал, как ветер где-то хлопает дверью. «А, наверно, это снова дверь того сарая. Замок там еле держался», – подумал он и направился туда.

Притворяя дверь, он вдруг услышал какой-то шорох. Это вбежал в сарай мальчик, который ухитрился выйти из дому вместе с хозяином.

Крестьянин, распахнув дверь, осветил сарай фонарём и с удивлением увидел там лошадей и коров, которые привольно разлеглись на соломе и спокойно спали.

А дело было так. Скотина, оставленная мальчиком во дворе, недолго мокла под дождём. Сильный порыв ветра сорвал замок с проржавевших гвоздей, распахнул дверь сарая, и скотина вошла под крышу.

Хозяин рассердился было на непрошеных гостей и начал кричать, собираясь разбудить их и выгнать вон. Но лошади, волы и коровы лежали спокойно, словно не слыша его криков. Лишь один старый конь поднялся на ноги и медленно пошёл к крестьянину.

Узнав своего коня по поступи, хозяин разом смолк и приподнял навстречу ему фонарь.

И, ласково гладя коня, он шептал:

– Ах ты конь мой, конь! Что же это с тобой сделали? Да, хороший ты мой, я откуплю тебя. Ты никогда больше не покинешь эту усадьбу! Ты получишь всё, чего ты только пожелаешь, дорогой мой! Те, кого ты привёл с собой, пусть ночуют здесь, ты же пойдёшь со мной в конюшню. Теперь я могу задать тебе столько овса, сколько ты в силах съесть, и мне не придётся делать это украдкой. Может, тебя ещё не совсем доконали, и ты снова станешь самым прекрасным конём во всей округе!

Вот так-то! Так-то!

Пятница, 29 апреля

Во всей Швеции не было другого места, которое бы Батаки-ворон любил так, как Фалун. Стоило земле чуть освободиться от снега, как он уже отправлялся туда и проводил несколько недель вблизи старого горняцкого города.

Фалун лежит в лощине, по которой течёт коротенькая речушка. В северном конце лощины красуется чистое и красивое озерцо с зелёными, изрезанными многочисленными мысами берегами. И зовётся оно Варпан. В южной стороне долины находится небольшой, напоминающий озерцо залив озера Рунн. И называется он – Тискен. Залив мелководен, вода в нём мутная, а болотистые берега, заваленные разным хламом, неприглядны. К востоку от долины тянется красивая возвышенность, склоны её покрыты густо разросшимися садами, а на вершине растут величественные сосны и молодые стройные берёзки. К западу от Фалуна также поднимается горный кряж. Самая высокая из его вершин скудно поросла хвойным лесом, склон же, голый и обнажённый, – настоящая пустыня: ни деревца, ни травки. И лишь большие каменные глыбы покрывают землю.

Город же Фалун построен как будто под стать этой лощине. Там, где зелень всего гуще, высятся самые красивые и величественные здания: две церкви, ратуша, губернаторский дом, контора горного промысла, банки, гостиницы, школа, больница, красивые виллы и господские дома. На более же мрачной, лишённой растительности стороне долины стоят маленькие, выкрашенные в красный цвет одноэтажные домики, длинные неприветливые дощатые заборы и большие тяжёлые фабричные строения. А за улицами, посреди огромной каменистой пустыни, расположен Фалунский рудник с шахтами, подъёмниками и насосами, со старинными, покосившимися на неровной почве постройками, с чёрными крутыми горами шлака и длинными рядами заржавелых печей.

Батаки-ворона никогда не привлекала ни восточная сторона города, ни даже чудное озеро Варпан. Зато по душе ему была западная сторона города и маленький залив Тискен.

Батаки-ворон любил всё таинственное, всё, что давало пищу уму, заставляло ломать голову. А как раз немало такого было на «чёрной», рудничной стороне города. Ворону доставляло удовольствие часами размышлять над разгадкой какой-нибудь тайны. Вот, к примеру, почему старый, выкрашенный в красный цвет деревянный город не сгорел дотла, как все другие красные деревянные города по всей стране? Или: сколько ещё времени могут простоять покосившиеся домишки на краю рудника? Всякий раз, залетая на дно громадной ямы, зиявшей посреди рудника и носившей название Стура-Стётен, он недоумевал, как могло возникнуть это гигантское полое пространство. Он дивился крутым горам шлака, которые громоздились вокруг домов рудокопов и вокруг Стётена, ограждая их, точно стены. Ворон пытался понять, о чём хочет поведать маленький колокол, который звонит через равные промежутки времени круглый год, издавая короткие, мрачные и глухие звуки. Но более всего занимало ворона – а что там, под землёй, где многие сотни лет добывалась медная руда и всё, точно муравейник, было изрыто подземными ходами. Когда же наконец Батаки удавалось получить ответы на мучившие его вопросы, он отправлялся в каменистую пустыню, чтобы поразмыслить ещё и над тем, почему меж каменными глыбами не растёт трава, или же опускался вниз, к Тискену. Это озерцо он считал самым диковинным из всех, какие только приходилось ему видеть. И его очень беспокоило, почему там не водится рыба, а воды, когда их взбаламучивает буря, становятся бурыми, хотя воды большого рудничного ручья, впадавшего в Тискен, прозрачны и сверкают, отливая золотом. Батаки удивляли и остатки снесённых строений, ещё остававшиеся на берегу, и маленькое селение Тисксоген, утопавшее в зелёных тенистых садах. Как могла такая красота существовать здесь, между голой каменистой пустыней и диковинным озерцом?

В тот год, когда Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, на берегу залива Тискен, неподалёку от города, ещё стоял старый домишко, который называли Серной варницей, потому что там в иные годы несколько месяцев подряд выпаривали серу. Это была древняя развалюха, когда-то красная, но мало-помалу сменившая цвет на серо-бурый. Множество маленьких оконец почти всегда были закрыты чёрными ставнями, а дверь крепко заперта. Батаки ни разу не удалось заглянуть внутрь домика, который вызывал у него страшнейшее любопытство. Ворон не раз прыгал по крыше, отыскивая какую-нибудь щель, или сидел на трубе, заглядывая вниз через узкое отверстие дымохода.

Однажды с Батаки стряслась ужасная беда. В тот день дул сильный ветер. Одна из ставен Серной варницы распахнулась, и Батаки умудрился влететь через оконце в дом; наконец-то он увидит его изнутри! Но только ворон очутился в Серной варнице, как ставня за его спиной захлопнулась, и Батаки оказался в плену.

Сквозь щели в домишко проникал дневной свет, и Батаки был рад хотя бы тому, что мог осмотреться. Он не увидел ничего, кроме большой печи и нескольких вмурованных в неё котлов. Ворон быстро нагляделся на них, и ему захотелось вылететь из Серной варницы. Да какое там! Ни одно оконце, ни одна дверь не открывались. А ветер не желал отбрасывать назад ставню. Он и думать об этом забыл. Ворон оказался в настоящей темнице.

Он стал каркать, звать на помощь и не переставал кричать целый день. Вряд ли ещё какие-нибудь звери или птицы могут поднимать такой страшный шум, как во́роны. Весть о том, что Батаки-ворон сидит взаперти, разлетелась по всей округе. Первым узнал эту новость полосатый серый кот из селения Тисксоген. Он рассказал про беду, приключившуюся с вороном, курам, а те прокудахтали о ней пролетавшим мимо птицам. Вскоре об этом стало известно всем галкам, и голубям, и воро́нам, и воробьям города Фалун. Они тотчас же прилетели к старой Серной варнице, желая поподробнее разузнать, как это случилось. Всё страшно шумели и очень жалели ворона, но никто не мог придумать, как ему помочь.

Внезапно Батаки закричал своим резким, пронзительным голосом:

– Эй, вы, там, наверху! Замолчите и слушайте меня! Раз вы хотите мне помочь, разведайте, где сейчас старая дикая гусыня Акка с Кебнекайсе и её стая! Я думаю, они должны быть в эту пору в Далекарлии! Расскажите Акке, что со мной приключилось! Помочь мне может только тот, кого она возит с собой!

Агарь – почтовая голубка, лучшая вестница во всей стране – отыскала стаю диких гусей на берегу реки Дальэльвен и, когда сгустились сумерки, прилетела назад вместе с Аккой. Птицы опустились у Серной варницы. С Аккой был Малыш-Коротыш, но других её спутников они оставили на каменистом островке озера Рунн, так как Акка считала, что, если они полетят с ней в Фалун, вреда от этого будет больше, чем пользы.

Посовещавшись недолго с Батаки, Акка взяла Малыша-Коротыша и полетела в усадьбу, стоявшую совсем близко от Серной варницы. Она тихо парила над садом и берёзовыми рощицами, окружавшими небольшое поместье. И гусыня, и мальчик неотрывно глядели вниз, что-то высматривая на земле. В доме, как видно, жили дети, которые частенько играли на воздухе. Во дворе были раскиданы разные игрушки.

Вскоре Акка и Нильс нашли то, что искали. Возле весёлого весеннего ручейка, журчание которого напоминало постукивание маленьких молоточков, мальчик заметил стамеску. А рядом с новенькой, ещё не готовой к плаванию каноэ, стоявшей на козлах, Нильс нашёл моток бечёвки.

Прихватив стамеску и бечёвку, они полетели обратно в Серную варницу. Обвязав одним концом бечёвки трубу, мальчик опустил в глубокое отверстие дымохода другой её конец и соскользнул по нему вниз. Поздоровавшись с Батаки, который принялся горячо и учтиво благодарить его за помощь, мальчик начал стамеской пробивать в стене дырку.

Стены у Серной варницы были не из толстых, при каждом ударе мальчик отбивал всего одну щепочку, такую маленькую и тонкую, что любая крыса могла бы запросто перекусить её передними зубами. Было ясно, что ему придётся работать всю ночь напролёт, а может, и ещё дольше, прежде чем удастся выдолбить дыру, через которую ворон сможет выбраться из лачуги.

Батаки так жаждал вылететь на волю, что не в силах был заснуть. И всё время, пока мальчик работал, он стоял рядом. Вначале Нильс трудился очень рьяно, но вскоре удары стамески стали раздаваться всё реже и реже, а потом и вовсе смолкли.

– Ты, верно, устал, – сказал ворон, – и уже не можешь больше работать?

– Нет, я не устал, – ответил мальчик, снова взяв в руки стамеску, – но я так давно не спал ночью по-настоящему. Уж и не знаю, как мне продержаться, чтобы не заснуть.

Работа опять закипела, но ненадолго – удары стамески снова становились всё реже и реже. Ворону пришлось опять разбудить мальчика. Что делать? Наверно, чтоб заставить Нильса бодрствовать, надо придумать что-нибудь любопытное. А не то придётся ворону оставаться в Серной варнице не только нынешней ночью, но и весь завтрашний день.

– Может, работа будет лучше спориться, если я расскажу тебе одну историю? – спросил он.

– Да, пожалуй, – согласился, зевая, Нильс. Ему снова так захотелось спать, что он едва не выронил из рук стамеску.

– Надо тебе сказать, Малыш-Коротыш, – начал Батаки, – что живу я на свете уже много-много лет. Доводилось мне и с добром, и со злом встречаться и не раз томиться в неволе. Вот я и научился не только понимать язык людей, но и набрался у них мудрости. Смею тебя уверить, что в этом краю не найдётся ни одной птицы, которая бы так хорошо знала твоих сородичей, как я.

Много лет я просидел в клетке у одного горного мастера здесь, в Фалуне, и услыхал в его доме то, что расскажу тебе сейчас.

В давние-предавние времена жил тут в Далекарлии великан, и было у него две дочери. Вот состарился великан и почувствовал, что смерть близка; и решил он поделить между дочерьми свои владения. А самое большое его богатство составляли медные горы.

Призвал он к себе дочерей и говорит:

– Хочу оставить вам наследство, но поклянитесь, что, если какой-нибудь чужак отыщет ваши медные горы, вы убьёте его. Убьёте раньше, чем он успеет показать их кому-либо другому.

Старшая из дочерей великана, грубая и жестокая, ничуть не колеблясь, поклялась выполнить последнюю волю отца.

Другая же была мягче нравом, и отец увидел, что она призадумалась, прежде чем дать клятву. Потому-то и оставил он ей лишь третью часть своих владений. Старшей же досталось вдвое больше.

– Знаю, что на тебя можно положиться, как на настоящего мужчину, – сказал великан старшей дочери. – Получай поэтому львиную долю наследства – долю брата.

Вскоре умер старый великан, а обе дочери свято следовали его завету. Не раз случалось какому-нибудь бедному дровосеку или охотнику наткнуться невзначай на медную руду: ведь во многих местах она залегала совсем неглубоко! Но стоило тому дровосеку или охотнику добраться до дому и поведать кому-нибудь, что́ он нашёл, как с ним тотчас же приключалась беда: то высохшая сосна на него обрушивалась, то лавина с горы на беднягу скатывалась. И ни разу не удалось этим несчастным показать кому-нибудь, где в этой дикой, безлюдной глухомани скрыт бесценный клад.

В те времена был такой обычай: крестьяне отсылали летом скотину на пастбище, далеко в лесную чащу. Вместе со стадом шли девушки-пастушки: они доили коров, варили сыр и сбивали масло. А чтобы у них было пристанище в дремучей глуши, крестьяне, выбрав подходящее местечко, рубили и корчевали деревья и строили маленькие пастушьи хижины. Называлось всё это летним пастбищем или летним выгоном.

И вот случилось так, что один крестьянин – а жил он близ реки Дальэльвен в приходе Турсонг – выстроил пастушьи хижины возле озера Рунн. А земля там была такая каменистая, что никто и не пытался её возделывать. Однажды осенью отправился крестьянин на пастбище с двумя вьючными лошадьми – надо было пригнать домой скотину да перевезти бочонки с маслом и круги сыра. Стал он скотину пересчитывать, глядь, а у одного козла рога совсем рыжие.

– Отчего это у козла Коре такие рыжие рога? – спросил крестьянин пастушку.

– Откуда мне знать, – отвечала она. – Он каждый вечер возвращается домой с такими рогами. Наверно, считает, что так красивее!

– Ну и ну! – воскликнул крестьянин.

– Он с норовом, этот козёл! Только я почищу ему рога, он тут же опять скачет в горы. А как вернётся, рога у него снова рыжие, – продолжала свой рассказ пастушка.

– Очисть-ка ему рога ещё разок, – велел крестьянин, – а я погляжу, что он станет делать!

Только очистили козлу рога, он тотчас поскакал в лес, а крестьянин пошёл следом за ним. Догнал он козла и видит: тот рогами о какие-то рыже-бурые камни трётся.

Поднял крестьянин камни, попробовал на вкус, понюхал. И понял, что наткнулся на медную жилу.

Стоит он в раздумье и вдруг видит: прямо на него с крутого косогора каменная глыба валится! Крестьянин успел отскочить в сторону и спасся; но козёл Коре угодил прямо под глыбу и был убит наповал. Глянул крестьянин вверх и видит: стоит на откосе огромная, могучая великанша и собирается другую глыбу прямо на него скатить.

– Чего это ты вздумала? – закричал крестьянин. – Ведь я не причинил зла ни тебе, ни твоим родичам.

– Знаю, – молвила великанша. – Только я должна убить тебя, раз ты нашёл мою медную гору.

Печально прозвучал её голос, будто не по своей воле собиралась она его убить. Набрался крестьянин храбрости да и завёл с ней разговор. Поведала она ему тут и про отца, старика-великана, и про клятву, и про старшую сестру, которой львиная доля досталась.

– Так тяжело убивать ни в чём не повинных горемык, когда они про мою гору узнаю́т, – молвила она. – Лучше бы мне вовек не видать этого клада. Но уж коли я дала слово, надо его держать.

И снова за каменную глыбу взялась.

– Не спеши! – попросил крестьянин. – Незачем меня убивать, чтобы сдержать свою клятву! Ведь медную руду не я нашёл, а козёл, и его ты уже убила.

– Так, по-твоему, на тебя не надо сбрасывать камень? – заколебалась дочь великана.

– Ясное дело, нет, – ответил крестьянин. – Ты и без того сдержала клятву лучше не надо.

Вот так разумно потолковал он с великаншей, и та согласилась сохранить ему жизнь.

Крестьянин сначала отогнал домой своих коров, а потом спустился вниз, в Бергслаген, где нанял работников, знавших толк в горном деле. Они-то и пособили ему вырыть шахту в том самом месте, где лишился жизни козёл. Вначале крестьянин опасался, как бы дочь великана его не убила, но той, верно, надоело стеречь свою медную гору, и она оставила крестьянина в покое.

Медная жила, которую он открыл, проходила совсем неглубоко, и добывать руду было нетрудно. Крестьянин вместе с работниками таскал из лесу дрова и разводил на верхушке медной горы большие костры. Камни от жары лопались и открывали путь к руде. Потом руду обжигали, покуда не получали чистую медь, безо всякого шлака.

В старые времена меди в повседневном обиходе нужно было куда больше, чем теперь. На медь был большой спрос, и крестьянин – владелец рудника быстро разбогател. Выстроил он себе большую богатую усадьбу вблизи рудника и назвал её в честь козла: Корарвет – «Наследство Коре». На богослужение в Турсонг крестьянин стал ездить верхом на коне, подкованном серебром. А когда дочь его выходила замуж, он велел сварить пиво на двадцати бочках солода и зажарить на вертелах десять огромных быков.

В те времена люди в своём захолустье жили уединённо, каждый сам по себе, и вести не передавались из уст в уста так быстро, как нынче. Но всё же молва о богатой медной жиле облетела многих. И те, у кого не было более выгодной работы, отправились в Далекарлию. А в усадьбе Корарвет радушно принимали всех бедных странников. Крестьянин нанимал их добывать руду и платил доброе жалованье. А руды там было достаточно, даже предостаточно, и чем больше он нанимал работников, тем больше богател.

Но однажды вечером пришли в Корарвет четверо парней с горняцкими кайлами на плече. Приняли их так же радушно, как и прочих, но когда крестьянин спросил, не желают ли они у него поработать, они твёрдо ответили:

– Мы хотим добывать руду для себя.

– Но ведь эта медная гора – моя, – возразил крестьянин.

– А мы и не собираемся добывать руду в твоей шахте, – отвечали чужаки. – Гора велика, а на руду, что свободно, ничем не огороженная, лежит в глухой безлюдной пустоши, у нас не меньше прав, чем у тебя.

На том разговор и кончился, но крестьянин их из дома не выгнал. На другой день, рано поутру, парни отправились в горы, нашли чуть поодаль медную руду и стали её выламывать. Спустя несколько дней пришёл к ним крестьянин и сказал:

– Руды в здешних краях хоть отбавляй. Только, думается, вы мне всё же должны платить налог с той руды, которую добываете. Ведь это моя заслуга, что здесь принялись за горный промысел.

– Это ещё почему? – удивились чужаки. – Руды здесь всем хватит и ещё останется.

– Я своим хитроумием снял с горы заклятие, – сказал крестьянин и поведал чужакам о дочерях великана, о львиной доле брата и страшной клятве.

Выслушали они его внимательно, но в рассказе крестьянина их привлекала вовсе не история козла Коре.

– Стало быть, другая великанша ещё грознее той, что встретилась тебе? – спросили они.

– Думаю, милосердия от неё ждать нечего, – ответил крестьянин.

Он ушёл, но всё-таки не упускал чужаков из виду – издали за ними следил. А через час увидел, что они бросили работу и пошли в лес.

Вечером сидят работники в усадьбе Корарвет за ужином и слышат вдруг жуткий волчий вой. А потом отчаянный человеческий крик перебил звериный вой. Крестьянин вскочил, но работникам, видно, не хотелось идти за ним, и они сказали:

– Коли этих ворюг задерут волки, поделом им!

– Нет, надо помочь тем, кто в беде, – молвил крестьянин и пошёл из усадьбы. Пятьдесят работников нехотя последовали за ним.

Вскоре увидали они огромную-преогромную стаю волков: волки друг на друга наскакивают, из-за добычи дерутся. Прогнали работники волков и смотрят – лежат на земле четыре человека, до того изуродованных, что и узнать нельзя. Только по четырём горняцким кайлам поняли, что это те самые чужаки.

Так и осталась медная гора в руках одного человека до самой его смерти, а потом перешла к его сыновьям. Все вместе трудились они на руднике, и ту руду, что добывали за год, делили на части, бросали жребий, кому какая достанется, и плавили каждый свою долю в собственных печах. Стали они богатейшими горнодобытчиками и отстроили себе большие богатые усадьбы. А после них продолжили рудный промысел их наследники, пооткрывали новые шахты и приумножали добычу меди. Год за годом росла слава тех мест, и всё больше и больше рудокопов стекалось туда. Одни жили совсем близко от рудников, у других были дома и усадьбы по всей округе. Вырос тут огромный посёлок, и прозвали эти места Стура-Коппарбергет – большой горнорудный округ.

Однако руда, которая залегала на поверхности и которую можно было добывать, как камни в каменоломне, начала подходить к концу. И пришлось рудокопам искать её в недрах земли. Сквозь узкие скважины и длинные извилистые ходы проникали они в тёмные глубины, разводили в забоях костры и взрывали горы. Выламывать руду всегда трудно, а тут ещё мучительный и едкий дым от пороха, который медленно улетучивался. А как трудно было доставлять руду по крутым лестницам на поверхность земли!

И чем глубже проникали люди в недра горы, тем опаснее становилась добыча меди. Порой из какого-нибудь глухого угла шахты вырывались пенящиеся потоки воды, порой в галереях рудника обрушивались своды, погребая рудокопов. Работать в большой шахте стало так опасно, что никто не шёл на это по доброй воле. И тогда издали указ: приговорённым к смерти злодеям, объявленным вне закона бродягам, скрывавшимся в окрестных лесах, будет даровано прощение, ежели они пожелают стать рудокопами в Фалуне.

Ну а львиную долю брата долгие годы никому и в голову не приходило искать. Однако среди отпетых голов, что прибывали в Стура-Коппарбергет, немало было и таких, для которых всякие приключения были дороже жизни. Вот они и стали прочёсывать округу в надежде найти эту медную жилу.

Какая участь выпала на долю тех, кто искал руду, никто не знает. Но о двух рудокопах сохранилось такое предание. Пришли они однажды зимним вечером к своему хозяину и говорят, что отыскали могучую медную жилу в лесу; дорогу к ней они приметили и завтра укажут её хозяину. Но следующий день был воскресный, и хозяин не пожелал идти в лес искать руду. Вместо этого отправился он по льду озера Варпан в церковь со всеми своими домочадцами. Туда добрались благополучно, но на обратном пути оба работника, что нашли клад, попали в прорубь и утонули. Вспомнили тут люди старинное предание о львиной доле брата и решили, что её-то эти рудокопы и нашли.

Чтобы облегчить добычу руды, надумали хозяева-горнопромышленники призвать иноземцев, сведущих в горном деле. И научили их иноземные мастера строить хитрые сооружения, откачивавшие воду из шахт и поднимавшие руду блоками на-гора. Иноземцы не очень-то верили сказке о великановых дочерях, но подумывали, что, может, и вправду где-то вблизи есть могучая рудная жила, и упорно искали её. Однажды вечером явился с рудника на тамошний постоялый двор один управляющий из немцев и сказал: он-де отыскал «надел брата». Но от одной мысли о великом богатстве, которое выпадет ему на долю, ум у него словно помутился, и немец вовсе ошалел. Закатил он той же ночью пирушку, бражничал, плясал, играл в кости, а под конец затеял пьяную драку и был убит одним из собутыльников.

В Стура-Коппарбергете всё ещё добывалось такое количество руды, что этот медный рудник считался богатейшим во всём мире. Он приносил огромные доходы не только ближайшей округе. Сокровища, добытые из его недр, стали немалым подспорьем для государства свеев в трудные времена. Благодаря этим сокровищам вырос город Фалун, и столь велика была слава этого рудника, что шведские короли ввели в обычай наезжать в Фалун и прозвали город «источником счастья и сокровищницей государства свеев».

Люди непрестанно думали: какое огромное богатство таилось в недрах старого рудника! И ничего удивительного в том, что кое-кто верил, будто поблизости хранится медное сокровище вдвое больше первого. И досадовал: неужто так до него и не добраться? Многие рисковали жизнью в поисках львиной доли брата, да всё зря.

Одним из последних, кто видел этот надел, был молодой фалунский горнозаводчик из зажиточной семьи, владевший усадьбой и плавильной печью в городе. Задумал он жениться на пригожей крестьянской девушке из Лександа и посватался к ней. Но она ему отказала, не пожелав переселяться в Фалун, где дым и копоть от плавильных печей густым облаком висели над городом. Стоило ей только о том подумать, как её сразу охватывал страх. А горнозаводчику девушка крепко полюбилась! Он-то прожил в Фалуне всю свою жизнь, и никогда бы ему на ум не пришло, что этот город может быть кому-то не по душе. Но когда он, печальный, возвращался домой и посмотрел на свой город, он тоже ужаснулся. Одни плавильные печи повсюду, и не только в городе и поблизости от него, но и по всей окрестности! Из печей огонь так и пышет, так и пышет, а вокруг чёрные горы шлака навалены. Стоят печи повсюду – в селениях и приходах, на заводах и у лесопилен – и в Грюксбу, и в Бенгтсарвете, возле Бергсгордена, у Стеннесета и Корснеса, в Вике и даже у Аспебуды. Из огромного зева рудника, из сотен плавильных печей поднимается тяжёлый, душный, едкий серный дым и, словно туман, заволакивает весь город. Растения из-за дыма вовсе не растут, и оттого земля далеко вокруг гола и бесплодна! Понял тогда рудокоп: девушка, привыкшая к солнцу и к зелени на берегу сверкающего озера Сильян, здесь жить не сможет.

Ещё мрачнее стало у рудокопа на душе. Не захотелось ему идти домой, свернул он с дороги да и побрёл куда глаза глядят, в дикую лесную чащобу. Так в тоске и проблуждал он весь день, а вечером увидел вдруг гору. Сверкала эта гора, словно золотая. Пригляделся рудокоп и понял, что это могучая жила медной руды! Сначала он было обрадовался, а потом до него дошло: ведь это же львиная доля брата! Скольких она людей сгубила! Испугался он и думает: «Беда, видно, за мной по пятам ходит. Может, теперь мой черёд с жизнью прощаться, раз я такое богатство нашёл?»

Повернулся он и уныло побрёл домой. Идёт, а навстречу ему – женщина, рослая такая, дородная. По виду – полновластная хозяйка горной усадьбы. Но он не мог припомнить, видел ли её где-нибудь прежде.

– Что ты делаешь в лесу? – спросила женщина. – Ты, смотрю, весь день тут рыщешь!

– Да я ходил искал место, где бы поселиться. Девушка из Далекарлии, которую я люблю, не желает жить в Фалуне.

– А не собираешься ли ты добывать руду из медной горы, что сейчас нашёл? – спрашивает она его.

– Нет, я должен покончить с рудным промыслом, а не то не видать мне моей любимой.

– Гляди не отступись от своих слов, не то худо будет. А сдержишь обещание, тогда никакое зло тебе не страшно, – молвила женщина.

Да тут же и сгинула. А он и вправду сделал так, как волей-неволей обещал: бросил добычу руды и выстроил усадьбу вдалеке от Фалуна. И та, которую он любил, согласилась переехать к нему.

На том ворон кончил свой рассказ. Хотя мальчик не спал, работа у него всё равно не очень-то спорилась.

– А что было потом? – спросил он, когда ворон смолк.

– Ну, с той поры добыча меди мало-помалу сошла на нет. Город Фалун ещё стоит. Но все старые плавильные печи исчезли. Тем, кто живёт в старинных горняцких усадьбах, приходится заниматься земледелием либо лесным промыслом. На Фалунском руднике медь подходит к концу. И теперь более, чем когда-либо, не худо бы разыскать надел брата.

– Так этот горнозаводчик, стало быть, последний, кто видел его? – спросил мальчик.

– Я расскажу тебе, кто видел его в последний раз, когда ты выдолбишь дыру в стене и выпустишь меня на волю, – пообещал Батаки.

Мальчик встрепенулся и начал работать чуть быстрее. Ему показалось, будто последние слова Батаки прозвучали как-то странно. Словно он дал понять, будто он последним видел большую рудную жилу. Может, Батаки с каким-то особым умыслом рассказал ему эту историю?

– Ты, верно, частенько летал в здешних краях? – спросил мальчик, желая выведать правду. – И высмотрел кое-что, когда парил над окрестными лесами да горами?

– Я бы мог показать тебе немало диковин, как только ты справишься со своей работой, – снова пообещал ворон.

Мальчик начал так усердно орудовать стамеской, что только щепки летели. Теперь он окончательно уверился: это ворон нашёл львиную долю брата.

– Жаль, что ты – ворон и не можешь пользоваться богатством, которое отыскал, – сказал он.

– Не желаю больше толковать об этом, пока не увижу, что ты выдолбил дыру в стене и я могу вылететь на волю, – ответил ворон.

Мальчик работал с большим усердием – железо чуть не раскалилось у него в руках. Ему казалось, что он догадался, каковы намерения Батаки. Ворон сам не может добывать руду и, как видно, собирается подарить свой клад ему, Нильсу Хольгерссону. Пожалуй, это так. Да умнее и не придумаешь! Если ему посчастливится узнать тайну ворона, он вернётся сюда, как только снова станет человеком, и у него в руках окажутся все эти богатства. Он заработает много-много денег, и они ему очень пригодятся. Он откупит всю округу Вестра-Вемменхёг и выстроит там замок, такой же большой, как Витшёвле. И в один прекрасный день пригласит хусмана Хольгера Нильссона с женой к себе в замок. Когда же они явятся, он встретит их на верхней ступеньке крыльца и скажет:

– Добро пожаловать, входите и будьте как дома!

Они, ясное дело, не узнают его и удивятся, кто этот знатный господин, который пригласил их в свой замок?!

– По душе ли вам остаться на житьё в таком замке? – спросит он.

– Само собой, – ответят они, – только такой замок не про нас!

А он скажет:

– А вот и нет! Этот замок – награда вам за большого белого гусака, который улетел от вас несколько лет тому назад.

Мальчик всё проворнее и проворнее работал стамеской. И ещё он потратит деньги на то, чтобы выстроить новый домик для Осы-пастушки и маленького Матса на вересковой пустоши в Суннербу. Тот домик будет много больше и лучше прежнего. Ещё он откупит озеро Токерн и подарит его уткам, а ещё…

– Теперь, можно сказать, ты работал быстро, – похвалил мальчика ворон. – Сдаётся, дырка уже большая.

Ворону в самом деле удалось протиснуться в дыру. Мальчик вылез вслед за ним и увидел, что Батаки сидит на камне в нескольких шагах от Серной варницы.

– Теперь я выполню своё обещание, Малыш-Коротыш, – торжественно сказал Батаки, – и скажу тебе: да, я видел львиную долю брата. Но не советую искать её; много долгих лет потратил я на поиски, прежде чем разведал, где она.

– Я-то думал, ты скажешь мне, где этот надел, в награду за то, что я помог тебе выбраться из темницы, – разочарованно протянул мальчик.

– Ты, должно быть, очень хотел спать, пока я рассказывал о львиной доле брата, – усмехнулся Батаки. – Иначе бы ты не надеялся. Разве ты не понял, что всякого, кто хотел узнать, где находится этот надел, постигла беда? Нет уж! Батаки долго прожил на свете и научился помалкивать.

Взмахнув крыльями, он улетел прочь.

Акка крепко спала, стоя на земле возле Серной варницы. И прошло немало времени, прежде чем мальчик разбудил её. Он был удручён и опечален тем, что ему не досталось такое огромное богатство. Да и вообще радоваться было нечему!

«История про великановых дочерей – сказки, – сказал он самому себе. – Не верю я ни в россказни про волков, ни в истории про слабый лёд. Правда лишь то, что, когда бедные рудокопы находили в глухом лесу большую медную жилу, у них голова шла кругом от радости. Но потом они забывали, где она, эта жила, и сильно разочаровывались. Даже жить больше не могли. И со мной теперь творится то же самое».

Суббота, 30 апреля

Есть в году день, которого все дети Далекарлии ждут почти с таким же нетерпением, как Рождества. Это последний день апреля, День святой Вальборг, праздник встречи весны. Вечером этого дня детям позволяют жечь повсюду костры.

Задолго до праздника мальчики и девочки начинают собирать всё, что только может гореть. Из лесу они несут хворост, собирают сухие ветки и шишки, в селениях подбирают стружки у столяра, щепки, кору и корявые чурки у дровосека. Каждый день ходят они к лавочнику, выпрашивая у него старые лари. Если же кому-нибудь посчастливится раздобыть пустую бочку из-под дёгтя, он прячет это драгоценнейшее сокровище понадёжнее и осмеливается вытащить его только в самую последнюю минуту, когда уже пора зажигать костёр. Тонкие прутья, которыми подпирают молодой горох и бобы, поваленные ветром изгороди, разная поломанная утварь, снасти и забытые на полях вешала для просушки соломы, навесы, под которыми сушится зерно, – всё в эту пору в опасности, всё становится добычей детей.

И вот наконец приходит этот прекрасный долгожданный день. В каждом селении, либо на холме, либо внизу у берега озера, с утра начинают складывать в огромную кучу хворост, сучья и всё прочее, что удалось собрать. В некоторых селениях готовят не один, а два, а то и три костра. Случается ведь и так, что мальчишки и девчонки никак не могут сговориться вместе собирать хворост. Или же дети, которые живут на южном конце селения, хотят зажечь костёр у себя, а те, что живут на северном, складывают свой. Обычно к полудню уже всё готово, и дети в нетерпении бродят вокруг сложенных костров с коробка́ми спичек в кармане, дожидаясь темноты. А в Далекарлии в эту пору ужасно долго не наступает вечер. В восемь часов ещё только начинает смеркаться. Ходить в ожидании – скучно и холодно. Ведь зима ещё не кончилась, а весна не наступила, и по-настоящему тепло только в полдень, когда солнце стоит высоко в небе. Хотя на вырубках и пашнях снег давно стаял, но в лесах ещё лежат высокие сугробы, озёра скованы льдом, а к ночи становится ещё холоднее. И бывает, что самые маленькие и самые нетерпеливые дети не выдерживают и зажигают костёр ещё до темноты. Вечно они торопятся! Однако старшие мужественно ждут, пока не стемнеет, чтобы костры были хорошо видны.

Наконец наступает долгожданный час. Все уже здесь, каждый принёс для костра хотя бы крохотную щепку. По обычаю зажигает костёр самый старший мальчуган. Он берёт пучок соломы, поджигает его и суёт этот факел в кучу хвороста. Вспыхивает пламя, шипит, потрескивает хворост, пылают тонкие веточки, валит чёрный, густой дым. Вот уже занялись верхние ветки, взметнулись ввысь яркие языки пламени; костёр достигает нескольких метров, и его видно далеко по всей округе.

Теперь можно оглядеться. Вон там горит ещё костёр, там – ещё один! Вон вспыхнул костёр на пригорке, а тот – выше всех – на вершине горы! Все хотят, чтобы их костёр был самым большим и ярким! И чтобы он затмил все другие костры! Потому-то в последнюю минуту дети кидаются домой и клянчат у матери или отца ещё какие-нибудь обломки досок или поленья.

Когда огонь разгорается, приходят поглядеть на него и взрослые, и старики. До чего же красив костёр! И он не только освещает всё вокруг. Такое от него исходит тепло, так манит он присесть поближе на камень или на кочку! Все рассаживаются вокруг, заворожённо вглядываясь в костёр. Кому-нибудь непременно придёт в голову мысль сварить немного кофе, раз уж горит такой чудесный огонь. А пока закипает кофейник, кто-то обязательно начнёт рассказывать занятную историю, а когда она кончается, начинает свою повесть другой.

Взрослые думают про свой кофе да про занимательные истории. У детей же одна забота – как бы получше и подольше горел их костёр. Ведь весна наступает так медленно, так неохотно ломается лёд и тает снег! Не худо бы хоть немного пособить весне своими кострами! Ведь сейчас даже трудно представить себе, что близок час весны, что скоро начнут набухать и распускаться почки!

– Нас, детей, у отца с матушкой было много, а усадьба наша в Эстбъёрке была небольшая, да и времена выдались суровые. Так что, как минуло мне шестнадцать, пришлось уйти из дому на заработки. В котомке лежало у меня несколько караваев хлеба, телячья лопатка да кусочек сыра. А в кармане бренчали двадцать четыре скиллинга – вот и все деньги на дорогу. Остальные припасы, вместе со сменой рабочей одежды, я сложила в кожаный мешок и отправила в Стокгольм со знакомым возчиком.

Вышли мы, двадцать парней и девушек из Ретвика, на дорогу, что ведёт в город Фалун, и давай отмеривать милю за милей. Это вам не на поезде ехать, в удобных-то вагонах, как едут ныне далекарлийские девицы. Сейчас-то до Стокгольма добраться – всего ничего, каких-нибудь восемь-девять часов! А мы хоть и делали по три-четыре мили в день, только через неделю добрались до него.

Вот, значит, в тысяча восемьсот сорок пятом году, в апреле четырнадцатого дня, увидала я в первый раз столицу нашу Стокгольм. Как только вошли мы в город, люди давай друг дружке кричать да подсмеиваться:

– Глянь-ка! Далекарлийский полк идёт!

И впрямь: шли мы по улицам с таким грохотом, что казалось, будто целый полк шагает. Ведь все мы надели башмаки на высоких каблуках – а башмачник туда не менее пятидесяти большущих гвоздей всадил, да с непривычки к горбатым булыжным городским улицам многие из нас спотыкались и падали.

Завернули мы на постоялый двор, где останавливались люди из Далекарлии; звался он «Белая лошадь», а расположен был на улице Стура-Бадстугатан в южном конце города – Сёдере. Люди же из Муры жили на постоялом дворе «Большая корона» по той же самой улице. Из тех двадцати четырёх скиллингов, которые я взяла из дому, оставалось уже только восемнадцать! Спешно надо было искать заработок. Одна из землячек сказала, чтоб я наведалась к ротмистру, жившему у Хурнстулла. Он и нанял меня на четыре дня вскапывать грядки и садовничать. Платил он мне подённо – двадцать четыре скиллинга в день на моих собственных харчах. С таких денег не очень-то потратишься на еду, вот я и ходила полуголодная. Только раз наелась досыта: маленькие господские дочки увидели, какой скудный у меня обед, побежали на кухню и выпросили для меня еды.

Потом я стала работать у одной госпожи на улице Норландсгатан. Жильё у меня там было прескверное, крысы стащили и чепец, и шейный платок, да ещё проели дыру в кожаном мешке с провизией. Пришлось зачинить его старым голенищем. Не смогла я здесь больше двух недель проработать, и пришлось домой пешком топать – всего с двумя риксдалерами в кармане.

Пошла я на этот раз через Лександ и остановилась на несколько дней в селении Рённес. Помнится, хозяева там варили молочный суп из молотой овсяной муки с отрубями да мякиной. Ничего другого у них не было, но и это казалось вкусным в те голодные дни.

Да, в том году похвалиться мне было особенно нечем, но на другой год ещё хуже пришлось. Снова надо было на заработки отправляться; дома-то у нас есть было нечего. Пошла я на сей раз с двумя далекарлийскими девушками в Худиксваль, а идти туда – двадцать четыре мили. Да ещё с кожаными мешками на спине – везти-то их было теперь не на чем! Мы думали, что нас наймут садовничать. Но только рано пришли мы в Худиксваль: повсюду ещё лежал глубокий снег и никакой работы в саду, ясное дело, не нашлось. Пошла я тогда по крестьянским хуторам, просилась в работницы. Милые вы мои, до чего ж я устала и изголодалась, прежде чем добралась до усадьбы, где сжалились надо мной и наняли чесать шерсть за восемь скиллингов в день. Ну а как пришла весна, нашла я работу в городе. Садовничала там до самого июля. Только одолела меня такая тоска по дому, что я подалась в Ретвик. Было мне тогда всего семнадцать годков. Башмаки я износила, и пришлось двадцать четыре мили идти босиком. И всё же в душе я радовалась: ведь мне удалось сберечь целых пятнадцать риксдалеров. А для маленьких братцев и сестриц я несла несколько чёрствых булочек да кулёк с сахаром, который сумела скопить. Когда кто-нибудь угощал меня кофе с двумя кусочками сахара, один я всегда прятала.

Вот сидите вы тут, далекарлийские девчонки, и даже не думаете Бога-то возблагодарить за хорошие времена, что он нам ниспослал! А в ту пору один неурожайный год сменялся другим. Всем молодым парням и девушкам из Далекарлии приходилось идти из дому на заработки. Вот и на третий год, это уже был тысяча восемьсот сорок седьмой, пошла я снова в Стокгольм и на этот раз работала в большом саду Стура-Хурнсберг. Нас, девушек из Далекарлии, было там немало. Платили нам подённо чуть-чуть побольше обычного, да мы ещё на всём старались выгадать. Даже старые гвозди да кости в садах подбирали и продавали в лавку ветошника, а на вырученные деньги покупали себе вместо хлеба солдатские сухари из казённой пекарни. В конце июля отправилась я домой, чтобы помочь собрать урожай. На этот раз мне удалось скопить целых тридцать риксдалеров.

На другой год снова пришлось идти на заработки. Посчастливилось мне наняться в усадьбу королевского конюшего под Стокгольмом. В то лето в Логордсъердете проходили манёвры. Вот маркитант и послал меня пособить на походной кухне, а помещалась она в большой полковой повозке. До самой смерти не забуду, пусть хоть сто лет мне стукнет, как в Йердете мне довелось однажды трубить в пастуший рожок перед самим Оскаром Первым. В награду я получила тогда от него целых два риксдалера.

А после я много лет подряд была в летнюю пору перевозчицей в бухте Брунсвикен под Стокгольмом и плавала между Албану и Хагой, где королевский замок. То было самое лучшее для меня время. С собой в лодку мы всегда брали на всякий случай пастушьи рожки, и порой те, кого мы перевозили, сами брали вёсла, а мы им играли. Когда же осенью перевоз кончался, я ходила в Упланд, молотить зерно в крестьянских усадьбах, и к Рождеству обычно возвращалась домой с сотней или около того риксдалеров в кармане. И ещё зарабатывала зерно на молотьбе; отец забирал его потом по санному пути. Да, если б я с моими сёстрами и братьями не приносила домой деньги, жить было бы не на что. Зерно с нашей собственной земли кончалось чаще всего к Рождеству, картошки же в ту пору люди сажали мало.

Приходилось прикупать зерно у лавочника, а когда рожь стоит сорок риксдалеров бочонок, а овёс – двадцать четыре, тут уж поломаешь голову, как свести концы с концами. Помнится, не раз отдавали мы корову за бочонок овса. В те времена в овсяный хлеб подмешивали мелко рубленную солому. Правду сказать, такой хлеб с соломой в горло не шёл. Каждый кусочек водой надо было запивать, а то и не проглотишь.

Вот так и кочевала я до тех самых пор, покуда замуж не вышла. А было это в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. Мы-то с Йоном моим ещё в Стокгольме сдружились, и когда я в тот год отправилась домой, то побаивалась маленько в душе, как бы стокгольмские девчонки его не отбили. Они так и звали его – Красавчик Йон с Торфяного болота или Красавчик Далекарлиец. Но он не обманул меня, а как скопил немного деньжат, сыграли мы свадьбу.

Жили мы потом в радости и без особых забот, да только длилось это недолго. В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году Йон помер, и осталась я одна с пятью ребятишками, мал мала меньше. Правда, прожить уже было легче, ведь в Далекарлии настали лучшие времена. Разве сравнишь их с прежними! И хлеба, и картошки теперь было вдоволь! Я сама обрабатывала крохотные наделы земли, которые унаследовала от Йона, да и домик у меня как-никак был свой собственный. Шли годы, дети, что не померли, выросли. Живётся им, слава богу, не худо. Они и понятия не имеют, до чего тяжко приходилось людям в Далекарлии, когда их матушка была ещё молода…

Старушка замолчала. Пока она говорила, костёр догорел; все поднялись и засобирались по домам. Давно пора было ложиться спать. Мальчик тоже отправился восвояси – искать на льду своих спутников. И пока он бежал один в темноте, в ушах у него всё время звучала песня, которую он недавно слышал на пристани: «В Далекарлии нашей живут до сих пор и верность, и честь, несмотря на невзгоды…» Потом шли ещё какие-то слова, которые он забыл, но конец-то песни помнил ясно: «Хоть хлеб мы нередко мешали с древесной корой, но всё ж великие мужи находили порой опору у бедного люда…»

Мальчик припомнил то, что слышал в школе о роде Стуре, и о том, кто звался Густавом Васой. Нильс удивлялся тогда: почему они искали помощи не у кого-нибудь, а у далекарлийцев? Но теперь он это понял. Если в этом краю живут такие женщины, как эта старушка у костра, то здешних мужчин и вовсе ничем не согнёшь.

1–4 мая

Уже много дней подряд к северу от озера Меларен бушевала страшная непогода. Небо было сплошь затянуто серыми тучами: свистел ветер, хлестал дождь. Люди и животные понимали, что за приход весны тоже надо расплачиваться, но всё же непогода сильно им докучала.

Однажды дождь лил не переставая целый день, и снежные сугробы в еловых лесах начали всерьёз таять. Потекли весенние ручьи. Лужи в усадьбах, стоячие воды в канавах, вода на топких лугах и в болотах – всё пришло в движение, пытаясь пробиться к ручьям, чтобы те захватили их с собой в море.

Ручьи спешили как можно скорее добежать до рек, которые впадают в озеро Меларен, а реки изо всех сил стремились к озеру, желая напоить его своими водами. Но вот все мелкие озёра в Упланде и Бергслагене в один и тот же день сбросили с себя ледяной покров; зато вытекавшие из них реки наполнились ледяными глыбами и чуть не вышли из берегов. Многоводные и шумные, они все неслись в озеро Меларен, и вскоре оно приняло в себя столько воды, что больше уже не могло вместить. Бурным потоком устремились его воды к своему стоку, но фарватер протока Норстрём такой узкий, что воды замедлили свой бег. Вдобавок сильный восточный ветер гнал к берегу высокие морские волны, и они преградили путь пресным водам, которые проток Стрёммен в заливе Сальтшён желал влить в Балтийское море. Но поскольку реки непрерывно приносили в озеро Меларен всё новые и новые воды, а проток Норстрём не успевал их уносить, большому озеру ничего не оставалось, как только выйти из берегов.

Оно поднималось медленно-медленно, словно опасаясь нанести урон прекрасным своим берегам. Но так как они почти всюду низки и пологи, понадобилось совсем немного времени, чтобы вода на много метров окрест затопила сушу. А большего и не требовалось – по всей округе начался величайший переполох.

Есть в озере Меларен нечто своеобычное. Состоит оно из одних лишь узких заливов, бухт и проливов. Нигде не расстилает оно широкие, бичуемые штормами просторы вод. Нигде не найдёшь здесь голых, пустынных, открытых всем ветрам берегов. На озере множество уютных, поросших деревьями островков, скалистых шхер, мысов и заливов, как будто созданных для увеселительных поездок, прогулок под парусами и рыбной ловли. А живописные берега озера словно предназначены для всех этих великолепных дворцов, летних вилл, помещичьих усадеб и всяких увеселительных заведений.

Обычно ласковое и дружелюбное, озеро Меларен иной раз по весне изменяет своему мирному нраву, сбрасывает улыбчивую маску и приносит людям немало бед.

Вот и этой весной, судя по всему, оно собиралось устроить настоящее наводнение. И люди стали поспешно конопатить и смолить плоты и плоскодонки, стоявшие зимой на приколе, переносить на берег мостки для стирки и полоскания белья. Всюду укрепляли, насколько можно, мосты и виадуки. Путевые обходчики, которые служили на железной дороге, идущей вдоль побережья, непрерывно осматривали железнодорожную насыпь и не смели сомкнуть глаз ни днём ни ночью.

Крестьяне, хранившие сено или сухую листву в сараях на низких скалистых островках, спешили переправить этот корм на берег. Рыбаки вытаскивали вентеря и сети, чтобы их не смыло половодьем. У паромных переправ скапливались толпы путников. Все, кому надо было попасть домой или, наоборот, уехать из дому, торопились поскорее перебраться на другой берег, пока не поздно.

Но самая большая спешка царила в окрестностях Стокгольма, где по берегам тянутся бесконечные дачные посёлки. Правда, большинство вилл стоит довольно высоко на берегу и им не грозит ни малейшая опасность, но при каждой из них есть причал и купальня, а их нужно было перевезти в безопасное место.

Но не только людей беспокоило то, что озеро Меларен начало выходить из берегов. Уток, которые сидели на яйцах в прибрежных кустах, полевых мышей, землероек, обитательниц побережья, – всех охватил страх за своих крошечных, беспомощных детёнышей. Даже гордые лебеди и те тревожились, как бы наводнение не уничтожило их гнёзда и яйца.

И было отчего страшиться и опасаться – с каждым часом вода в озере всё прибывала и прибывала. Ивы и ольхи на прибрежных отмелях уже погрузились в воду, затопило сады и огороды и размыло грядки с уже зеленевшими пряными травами. Полям ржи, на которые проникла вода, она тоже нанесла немалый урон.

Озеро продолжало подниматься уже много дней подряд. Низкие пойменные луга вокруг замка Грипсхольм скрылись под водой, и громадный замок оказался отделённым от суши не узким рвом, как обычно, а широким проливом. По набережной в Стренгнесе – этому излюбленному месту прогулок горожан – мчался бурлящий поток, а жители Вестероса готовили лодки, чтобы передвигаться по улицам.

Лежбище лосей, перезимовавших на скалистом островке посреди озера Меларен, оказалось под водой, и им пришлось вплавь добираться до берега. По воде плыло бессчётное множество пивных бочек и ушатов, брёвен и досок и даже целый склад дров. И повсюду спасательные лодки с людьми, готовыми прийти на помощь…

В один из этих тяжких дней в берёзовой роще к северу от озера Меларен появился Смирре-лис. Как всегда, он был занят одной мыслью – как бы отыскать диких гусей с Малышом-Коротышом. Он давно уже потерял их след и совсем было пал духом. И вот сегодня, когда он увидел на берёзовой ветке почтовую голубку Агарь, у него появилась надежда.

– Как хорошо, Агарь, что я встретил тебя, – обрадовался Смирре. – Может, ты скажешь мне, где сейчас Акка с Кебнекайсе и её стая?

– Может, я и знаю, где они, – ответила Агарь, – но тебе не скажу!

– Твоё дело! Я ведь только хотел передать им привет и весточку от меня, – сказал Смирре. – Ты, верно, знаешь, как худо нынче на озере Меларен. Там – большое наводнение, и лебеди – а их в бухте Йельставикен не счесть – скоро лишатся своих гнёзд и потомства. Но Дагаклар-Яснодень – лебединый король слыхал про малыша, который летает с гусиной стаей и помогает птицам в беде. Вот король и послал меня спросить Акку, не пожелает ли она прилететь в Йельставикен вместе с Малышом-Коротышом?

– Привет и просьбу я передам, – ответила Агарь. – Не пойму только, как такой кроха может помочь лебедям?

– Я и сам не пойму, – вздохнул Смирре. – Однако он может перенести на берег всё, что угодно.

– Чудно́ и то, что лебединый король Яснодень передаёт диким гусям привет и вести через лиса, – удивилась Агарь.

– Ты права, мы с гусями и впрямь враги, – кротко произнёс Смирре. – Но когда великая беда на пороге, надо помогать друг дружке. Впрочем, не говори Акке, что получила весть через лиса. Она ведь такая недоверчивая и подозрительная!

Самое надёжное прибежище для водоплавающей птицы на всём озере Меларен – это бухта Йельставикен в глубине залива Экольсундсвикен. А залив этот, в свою очередь, ответвляется от другого залива, Норра-Бьёркёфьерден, одного из самых больших и длинных заливов, которым озеро Меларен вдаётся на востоке в сушу провинции Упланд.

Бухта Йельставикен – мелководна, с отлогими берегами и такими же густыми зарослями тростника, как на озере Токерн. Хотя бухту и не сравнить по величине с этим прославленным птичьим озером, всё же и здесь птицы находили великолепный приют, потому что уже много-много лет назад бухта Йельставикен стала заповедной. Она давно была пристанищем многочисленного лебединого племени, и нынешний владелец расположенной неподалёку усадьбы Экольсунд, где в старину живали короли, запретил охоту в заливе, чтобы не спугивать лебедей и не очень их беспокоить.

Лишь только Акка получила весть о том, что лебединый народ нуждается в её помощи, она поспешила в Йельставикен. Прилетев туда вместе со стаей вечером, она тотчас увидела, сколько бед причинило в бухте наводнение. Порывистый ветер сорвал с мест большие лебединые гнёзда и разогнал их по заливу. Одни гнёзда уже совсем разрушились, другие опрокинулись, яйца же из них вывалились и блестели на дне бухты.

Сами лебеди собрались станицей у восточного берега, который был лучше всего защищён от ветра. Хотя они сильно пострадали от наводнения, гордые птицы старались не выказывать своего горя.

– Не надо отчаиваться, – повторяли они. – В бухте хватит тростника и стеблей водяных растений. Мы скоро соорудим себе новые гнёзда.

Никому из них и в голову не приходило звать на помощь чужаков, и они даже не подозревали, что Смирре-лис послал за дикими гусями.

Лебедей в бухте было видимо-невидимо – много сотен, не меньше, – и располагались они в строгом порядке, по возрасту, чинам и званиям: молодые и неопытные – с края, старые и мудрые – чуть подальше, ближе к середине круга. В самой же середине бухты разместились Дагаклар-Яснодень – лебединый король и Снёфрид-Снегомира – лебединая королева, самые старшие в стае. Бо́льшая часть лебединого племени была их потомками.

Яснодень и Снегомира могли бы немало порассказать о тех днях, когда лебеди их рода были домашними птицами, обитавшими во рвах и прудах замков Швеции. Но одна лебединая чета вырвалась как-то из плена и поселилась в бухте Йельставикен; от этой-то четы и пошли все лебеди, которые гнездились здесь. Нынче дикие лебединые племена можно было встретить и во многих других бухтах и заливах озера Меларен, и даже в озёрах Токерн и Хурнборгашён в Вестеръётланде. И все эти новопоселенцы прибыли из бухты Йельставикен, так что лебеди, населявшие бухту, очень гордились тем, что род их столь приумножился и расселился по разным озёрам.

Дикие гуси опустились на воду у западного берега, но Акка, не желая терять ни минуты, тотчас направилась со стаей к противоположному берегу, к лебедям. По правде сказать, гусыня была крайне удивлена тем, что лебеди послали за ней. Она сочла это за великую честь и готова была сделать для лебедей всё, что только в её силах.

Подплывая к лебедям, Акка на мгновение остановилась, чтобы поглядеть, ровно ли держат строй её гуси, соблюдают ли должные промежутки между собой.

– Держитесь прямее! – напомнила она. – Не глазейте на лебедей так, будто вы никогда в своей жизни не видели ничего красивого. И не обращайте внимания на их слова, что бы они ни говорили!

Не впервые наведывалась Акка к старой королевской чете, и лебеди всегда выказывали ей уважение, подобавшее такой бывалой, много путешествовавшей и почтенной птице, как Акка. Но ей было не очень-то по душе плыть среди всех этих лебедей, которые окружали короля и королеву. Рядом с лебедями Акка всегда чувствовала себя такой маленькой, серой и невзрачной, а тут ещё кто-нибудь из них непременно начинал отпускать колкости по поводу всякого там серенького нищего люда. И тогда разумнее всего было делать вид, будто ничего не слышишь.

На сей раз всё шло на удивление хорошо. Лебеди молчаливо расступались, и дикие гуси словно плыли по улице, окаймлённой большими белоснежными птицами. До чего же они были красивы, когда надували крылья, точно паруса, желая покрасоваться перед чужаками! Против обыкновения, они не сказали о гусях ни единого колкого слова, и Акка была крайне удивлена.

«Яснодень, видно, узнал про их дерзости и велел им держаться учтиво», – подумала гусыня-предводительница.

Но вот лебеди, изо всех сил пытавшиеся соблюсти приличия, увидели белого гусака, замыкавшего вереницу диких гусей. В один миг учтивости их как не бывало. Поднялся страшный шум, раздались удивлённые и злые возгласы.

– Это ещё что такое? – воскликнул один из лебедей. – Никак дикие гуси обзавелись белыми перьями?

– Уж не воображают ли они, будто белые перья помогут им стать лебедями?! – раздались со всех сторон крики.

Лебеди вопили звонкими, сильными голосами, перебивая друг друга. Им невозможно было объяснить, что перед ними – обыкновенный домашний гусак, который пристал к стае диких гусей.

– Верно, это сам гусиный король плывёт! – презрительно шипели они.

– Нет, какая наглость!

– Это не гусь! Это всего-навсего домашняя утка!

Большой белый гусак, помня наказ Акки – не отвечать, что бы лебеди ни говорили, старался делать вид, будто ничего не слышит. Стиснув клюв, он изо всех сил работал лапами. Но всё напрасно! Лебеди становились всё более и более дерзкими.

– А это ещё что за лягушонок у него на спине? – спросил один из лебедей.

– Они, верно, думают, мы не видим, что это лягушонок, хоть он и одет как человек.

Даже лебеди из дальних рядов, только что чинно лежавшие на воде, устремились на эти крики, тесня друг друга. Началась беспорядочная толчея и давка. Каждый старался пробиться вперёд, чтобы взглянуть на дикого белого гусака.

– Ишь какой – примазывается к лебедям! Постыдился бы!

– Да он такой же серый, как и остальные! Просто он окунулся в ларь с мукой на крестьянском дворе!

Акка уже подплыла к лебединому королю и только собралась спросить, что за помощь ему нужна от неё, как вдруг Яснодень заметил волнение среди своего народа.

– Это ещё что такое? Разве я не велел им быть учтивыми с гостями? – с недовольным видом спросил он.

Снегомира – лебединая королева поплыла наводить порядок среди подданных, а Яснодень снова повернулся к Акке. Но Снегомира тотчас же вернулась, необычайно взволнованная.

– Почему ты не заставишь их замолчать? – крикнул лебединый король.

– Там – дикий белый гусь! – отвечала Снегомира. – Какой позор! Стыдно смотреть на него! Неудивительно, что лебеди злятся.

– Дикий белый гусь? – переспросил Яснодень. – Чепуха! Быть того не может! Ты, верно, ошиблась.

Давка вокруг Мортена всё усиливалась. Акка и другие дикие гуси пытались подплыть к нему, но их толкали то туда, то сюда, и они никак не могли пробиться к гусаку.

Тогда старый лебединый король, самый сильный из всех, быстро поплыл вперёд и, расшвыряв лебедей в разные стороны, проложил себе дорогу. Увидев и в самом деле белого гусака, он разгневался не меньше других. Шипя от злости, он ринулся прямо на Мортена и выдрал у него несколько перьев.

– Ишь как вырядился! Я отучу тебя, дикий гусь, являться к лебедям в таком виде! – крикнул он.

– Лети, Мортен-гусак, лети прочь, лети прочь! – воскликнула Акка; она поняла, что лебеди выдернут все перья у белого гусака.

– Лети прочь, лети прочь! – кричал и Малыш-Коротыш.

Но лебеди так зажали гусака между собой, что он не мог взмахнуть крыльями. Со всех сторон к нему тянулись крепкие лебединые клювы, грозившие общипать его до последнего пёрышка.

Мортен-гусак защищался что было сил. И даже давал сдачи. Дикие гуси тоже ввязались в драку. Кончилось бы всё это печально, если бы совершенно неожиданно не подоспела помощь.

Маленькая птичка, горихвостка, заметила, что диким гусям приходится туго, что лебеди их одолевают. И она издала пронзительный призывный клич. Так кричат мелкие пташки, когда нужно прогнать ястреба или сокола. Не успела она крикнуть и три раза, как быстрокрылые пичужки со всей округи мигом слетелись в огромный шумный рой и поспешили к бухте Йельставикен.

Эти крохотные, слабосильные пташки тучей кинулись на лебедей. Они оглушали их своими пронзительными голосами, непрестанно порхали у них перед глазами, так быстро трепеща крыльями, что у лебедей кружилась голова; но больше всего они выводили их из себя своими криками:

– Позор, позор вам, лебеди! Позор, позор вам, лебеди!

Нападение пташек длилось всего несколько мгновений, но когда их рой рассеялся и лебеди опомнились, они увидели, что дикие гуси уже в воздухе и летят на другой берег бухты.

Одно по крайней мере было хорошо: преследовать диких гусей высокомерные лебеди сочли недостойным, и гуси смогли спокойно устроиться на ночлег в зарослях тростника.

Что же до Нильса Хольгерссона, то он, страшно проголодавшийся, не мог заснуть.

«Надо пробраться в какой-нибудь дом и немного поесть!» – решил он.

Найти судёнышко, когда столько всего плавало по озеру, для такого малыша, как Нильс Хольгерссон, не составляло ни малейшего труда. Недолго думая, он прыгнул на обломок доски, качавшийся среди тростника, выловил из воды небольшую палку и с её помощью, отталкиваясь, поплыл к берегу.

Только он причалил, как рядом раздался какой-то плеск. Мальчик притаился. Оглядевшись, он увидел всего в нескольких метрах от себя лебедь, которая спала в своём большом гнезде. И ещё он увидел Смирре-лиса, который, ступив в воду, крался к лебединому гнезду.

– Эй! Эй! Эй! Вставай! Вставай! – закричал мальчик, шлёпнув по воде палкой.

Лебедь поднялась на ноги, но не очень проворно. Лис успел бы на неё наброситься, если бы захотел. Но Смирре, увидев мальчика, предпочёл погнаться за ним.

Малыш-Коротыш кинулся на берег. Перед ним расстилались одни лишь обширные, ровные луга. Нигде ни деревца, на которое он мог бы забраться, ни норки, куда бы он мог спрятаться. Оставалось одно – бежать со всех ног. Мальчик был хорошим бегуном, но, разумеется, не мог состязаться в быстроте и ловкости с лисом, когда тот ничем не обременён. Ведь на сей раз Смирре не тащил в зубах гусыню…

Неподалёку от озера светились окошки нескольких торпарских лачуг. Мальчик не раздумывая помчался в ту сторону, но тут же понял: пока он добежит до тех домишек, Смирре не единожды успеет его догнать.

Один раз лис чуть было не настиг его, но мальчик так стремительно метнулся в сторону, что Смирре промчался мимо. Нильс даже выиграл немного времени. Но вскоре лис опять стал нагонять его, и тогда мальчик бросился навстречу двум деревенским паренькам, которые, на его счастье, появились поблизости. Они весь день и вечер провели на озере, вылавливая плывущую по воде домашнюю утварь, и теперь возвращались домой.

Пареньки так устали, им так хотелось спать, что они не заметили в сумерках ни лиса, ни мальчика. Нильс, ни слова не говоря и не прося помощи, засеменил рядом с ними. «Уж подойти-то к людям Смирре не посмеет», – решил он.

Но вскоре мальчик услыхал, что лис, мягко ступая, крадётся за ними. Наверное, он рассчитывал, что пареньки примут его за собаку, и осмелился подойти так близко.

– Смотри, какой-то пёс увязался за нами, – сказал один из пареньков. – Уж не хочет ли он нас укусить?

Другой, остановившись, оглянулся.

– Пошёл прочь! Чего тебе надо? – крикнул он и пнул лиса ногой так, что тот перелетел через дорогу.

Лис поотстал, но продолжал следовать за людьми, благоразумно держась в нескольких шагах от них.

Пареньки вскоре подошли к торпу и свернули к одной из лачуг. Мальчик – за ними, собираясь войти вместе с пареньками в дом. Но когда навстречу хозяевам из конуры кинулся, гремя цепью, огромный, великолепный длинношёрстный пёс, мальчик вдруг изменил своё намерение и остался во дворе.

– Слышь-ка, пёс, а пёс! – тихонько позвал он, лишь только пареньки затворили за собой дверь. – Не поможешь ли поймать нынче ночью лиса?

Пёс уже плохо видел, а от долгой жизни на цепи стал раздражительным и злым.

– Поймать лиса?! Да ты кто такой, чтоб издеваться надо мной? – пролаял он в сердцах. – Попробуй подойти поближе, узнаешь, как шутки шутить!

– Поверь, я нисколечко не боюсь подойти к тебе поближе! – засмеялся мальчик, подбегая к нему.

Пёс, увидев его, от изумления не мог вымолвить ни слова.

– Это меня прозвали Малыш-Коротыш, это я путешествую по свету с дикими гусями, – представился Нильс. – Может, ты слыхал про меня?

– Воробьи не раз чирикали мне про тебя, – неохотно признался пёс. – Выходит, это ты совершил столько великих подвигов? Для такого щенка неплохо.

– До сих пор мне почти всё время везло, – скромно сказал мальчик, – но теперь, если ты не поможешь, мне конец. За мной охотится лис. Он караулит за углом.

– Ну, оттуда мне и не учуять этого разбойника. Но ничего, скоро мы от него избавимся!

И пёс рванулся вперёд, насколько позволила ему цепь, и залился нескончаемым лаем.

– Да вряд ли нынче ночью он снова сюда пожалует, – проворчал он.

– Одного лая маловато, этим Смирре-лиса не запугаешь, – вздохнул мальчик. – Скоро он явится опять, и было бы хорошо, если бы ты захватил его в плен.

– Ты что, опять со мной шутки шутить? – зарычал пёс.

– Я скажу тебе, что нужно делать, – понизил голос мальчик. – Только давай заберёмся в конуру, чтобы лис нас не подслушал.

Они залезли в конуру и долго там шептались.

Немного погодя лис высунул нос из-за угла и, убедившись, что всё кругом спокойно, тихонько вошёл во двор и принюхался. Учуяв, что мальчик прячется в собачьей конуре, он уселся на почтительном расстоянии – поразмыслить, как бы выманить его оттуда. Вдруг цепной пёс высунул голову из конуры и прорычал:

– Пошёл прочь, не то выскочу и поймаю тебя!

– Буду сидеть сколько вздумается! – дерзко ответил лис.

– Убирайся, покуда цел, – ещё раз грозно предупредил пёс. – А не то после этой ночи охотиться тебе больше не придётся!

Но лис только ухмыльнулся и, не двинувшись с места, бросил презрительно:

– Цепь у тебя коротка!

– Ну что ж, я тебя предупреждал дважды, – пролаял пёс, выходя из конуры. – Теперь – пеняй на себя!

В тот же миг он одним прыжком подскочил к лису – ведь мальчик отстегнул его ошейник вместе с цепью. Пёс с лисом схватились не на жизнь, а на смерть, но длился этот бой недолго. Через несколько секунд лис уже лежал на земле, прижатый так, что не мог вздохнуть.

– А теперь – смирно! Не то разорву тебя на куски! – рявкнул пёс и за шкирку потащил лиса к своей конуре. Тут подоспел и мальчик с цепью и ошейником. Дважды обернув ошейник вокруг лисьей шеи, он щёлкнул замком и проверил, надёжен ли он. Всё это время лис, обезумевший от страха, лежал смирно, не смея шевельнуться.

– Ну, Смирре-лис, надеюсь, из тебя выйдет добрый цепной пёс! – пошутил мальчик, когда всё было кончено.

Четверг, 5 мая

В те времена, когда Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, учился в Упсале один прекрасный молодой человек. Жил он в маленькой мансарде и был столь скромен в своих расходах, что люди говорили, будто он воздухом питается. К занятиям он готовился прилежно и справлялся с ними быстрее и лучше, чем кто бы то ни было. Но он не был ни зубрилой, ни учёным занудой, а умел и повеселиться с товарищами. Словом, был такой, каким и должен быть настоящий студент. Его не в чем было бы упрекнуть, если бы успехи не вскружили ему немножко голову. Но с кем не бывает! Успех не каждому по плечу, особенно в юности.

Проснувшись однажды утром, студент лежал и думал о том, как хорошо ему живётся. «Все меня любят, и товарищи, и преподаватели, – сказал он самому себе. – А как успешно идут у меня занятия! Сегодня я сдам последний экзамен, а скоро и учёбе конец. Если я кончу курс в срок, найдётся для меня и место с хорошим жалованьем. Чудо, как мне везёт! Ну да я это заслужил, я столько работаю, что счастье должно следовать за мной по пятам».

Студенты не сидят вместе по классным комнатам на уроках, как школьники, – они занимаются каждый у себя дома. Как справятся с чем-нибудь одним, идут к своим профессорам для беседы по всему этому предмету сразу. Такая проверка знаний и называется «экзамен» или иногда «предварительный экзамен». В тот самый день нашему студенту предстояло сдать последний и самый трудный из них.

Он оделся и, позавтракав, сразу же сел за письменный стол, чтобы напоследок ещё разок заглянуть в свои книги. «Хоть это ни к чему при моей подготовке, всё же подзубрю ещё немного, чтобы потом мне не в чем было себя упрекнуть».

Он занимался совсем недолго, как вдруг в дверь постучали и в комнату вошёл юноша, тоже студент, с толстой кипой бумаг под мышкой. Но этот студент был совсем не похож на сидевшего за письменным столом – застенчивый, робкий и бедный, в старом поношенном платье. Если он и знал в чём-то толк, то только в книгах. О нём говорили, что он, должно быть, очень умный и учёный. Но сам он был так в себе не уверен, так всегда боялся и стеснялся, что ни разу не осмелился пойти сдать экзамен. Все считали его «вечным студентом», который из года в год будет пребывать в Упсале, без конца учиться и учиться, но всё равно из него никогда ничего путного не выйдет.

Сейчас этот «вечный студент» хотел попросить товарища прочитать книгу, которую он написал. Это была не напечатанная книга, а пока всего лишь рукопись.

– Ты сделаешь мне большое одолжение, если прочитаешь мою рукопись, – сказал он. – Посмотри, стоящее ли это сочинение.

Студент, которому так во всём везло, подумал: «Верно я говорю, что все меня любят. Даже этот нелюдим решился показать свою работу не кому-нибудь, а только мне. Он хочет знать моё суждение о ней».

Он пообещал прочитать рукопись как можно скорее, и второй студент положил её перед ним на стол.

– Береги рукопись, – попросил он. – Я работал над ней целых пять лет, и если она пропадёт, мне её не восстановить.

– Ничего дурного с ней не случится, пока она лежит у меня на столе, – успокоил его хозяин комнаты.

И тот ушёл.

Студент придвинул к себе толстую кипу бумаг.

– Интересно, что он тут накропал, – сказал он. – А, «История города Упсалы»! Неплохо!

Студент этот любил Упсалу больше всех других городов на свете, и его разобрало любопытство, что же написал «вечный студент» об этом городе.

– Вообще-то, я могу и сейчас приняться за чтение, – пробормотал он. – Всё равно бесполезно зубрить в последнюю минуту, от этого больше знать не будешь.

Студент стал читать и не мог оторваться от рукописи, пока не прочитал всё до последней страницы. А закончив, изумлённо воскликнул:

– Вот это да! Ну и молодец! Вот это учёный! Когда книга выйдет в свет, его карьера сделана. Мне доставит большую радость сказать ему, что рукопись хороша!

Он аккуратно собрал все разрозненные листки бумаги, бережно положил их на стол. И тут услыхал бой часов.

– Боже мой! Ведь меня ждёт профессор! – спохватился он и бросился на чердак, где в кладовой висела его чёрная форменная одежда. Как часто бывает, когда люди спешат, замо́к и ключ не слушались его, и прошло довольно много времени, пока студент вернулся назад.

На пороге он громко вскрикнул. В спешке студент оставил дверь распахнутой, а окно, у которого стоял письменный стол, было тоже открыто. И студент, войдя в комнату, увидел, как листы рукописи, кружась на сильном сквозняке, уносились один за другим в окно. Одним прыжком он подскочил к столу и прикрыл ладонью бумаги. Но спасти смог совсем немного. На письменном столе оставалось всего десять или двенадцать страниц рукописи. Остальные уже плясали на ветру над дворами и крышами.

Студент высунулся из окна, чтобы посмотреть, куда улетели листы бумаги. На выступе крыши у чердачного окошка он увидел чёрную птицу, глядевшую на него с какой-то насмешливой торжественностью. «Это, похоже, ворон, – подумал студент. – Наверно, правду говорят, что во́роны предвещают беду».

Несколько листов бумаги ещё лежали на крышах. Он, конечно, мог бы спасти по крайней мере бо́льшую часть утраченного, если бы ему не нужно было сдавать экзамен. Но он посчитал, что в первую очередь должен заняться собственными делами. «Ведь от этого зависит всё моё будущее», – подумал он.

Надев студенческую форму, он помчался к профессору. Но и по дороге мысль о потерянной рукописи не оставляла его. «Какой досадный случай! – думал он. – И как на беду, мне надо спешить».

Профессор начал задавать ему вопросы, но студент всё никак не мог отделаться от мысли о рукописи. «Что такое сказал перед уходом этот несчастный? – пытался он вспомнить. – Ах да… он работал над книгой пять лет… и не сможет её восстановить. Не знаю, как мне набраться храбрости сказать ему, что рукопись пропала?!»

Студент был страшно взволнован всем случившимся и не мог собраться с мыслями. Все его знания точно ветром сдуло. Он плохо понимал вопросы профессора и нёс в ответ какую-то чепуху. Профессор пришёл в ужас от его невежества и в конце концов вынужден был сказать, что экзамен студент провалил.

Выйдя на улицу, тот почувствовал себя самым несчастным человеком на свете. «Ну, теперь не видать мне места, на которое я рассчитывал, – подумал он. – А во всём виноват этот „вечный студент“. И угораздило же его явиться с рукописью как раз сегодня! Вот так всегда и бывает, когда оказываешь другим услуги».

Тут студент увидел, что навстречу ему идёт тот, о ком он думал. У него мелькнула мысль пока не говорить про рукопись, а сначала попытаться найти её, и он, неприветливо кивнув, хотел было пройти мимо. Увидев это, «вечный студент», который как раз думал, что́ скажет товарищ о его книге, крайне испугался и, схватив студента за рукав, спросил, прочитал ли тот его работу.

– Я сдавал экзамен, – нетерпеливо ответил студент.

Но второй подумал, что товарищу не понравилась книга и поэтому он избегает его. Значит, работа, которую он писал целых пять лет, никуда не годится! «Вечному студенту» показалось – сердце его вот-вот разорвётся! В отчаянии он сказал:

– Послушай! Если книга никудышная, я не желаю её больше видеть! Прочитай рукопись побыстрее и скажи, что ты о ней думаешь. Если же она никуда не годится, можешь её сжечь, я в самом деле больше не хочу её видеть!

И, круто повернувшись, ушёл. Студент посмотрел ему вслед, словно собираясь окликнуть, но раздумал и пошёл домой.

Дома он поспешно переоделся в будничное платье и побежал разыскивать рукопись. Он искал всюду: на улицах, на рыночной площади, в садах, во дворах, побывал даже за городом. Но так и не смог найти ни одного листка.

Прошло уже несколько часов в безуспешных поисках; он проголодался и решил пообедать. Но в харчевне он снова встретил «вечного студента», который тут же подошёл к нему в надежде услышать хоть что-нибудь о своей книге.

– Я сам приду к тебе вечером и всё расскажу, – резко и холодно сказал студент. Он решил не сознаваться, что рукопись потеряна, пока окончательно не убедится: найти её невозможно. «Вечный студент» страшно побледнел.

– Ты помнишь? Если она никуда не годится, уничтожь её! – повторил он и ушёл в полной уверенности, что товарищ недоволен его книгой.

А тот снова поспешил в город и продолжал поиски, пока не стемнело. Но он так ничего и не нашёл. На обратном пути ему встретилось несколько однокашников.

– Где ты пропадал, почему не пришёл на наш весенний праздник? – спросили они.

– А разве был весенний праздник? – спросил студент. – Я совсем позабыл о нём.

В это время в толпе промелькнула молодая девушка, которую он любил. Она прошла мимо, беседуя с каким-то молодым человеком и мило ему улыбаясь, и даже не взглянула на нашего студента. Тут только он вспомнил, что пригласил её на весенний праздник… А сам туда даже не явился! Что она теперь о нём подумает?

Его больно кольнуло в сердце, и он хотел поспешить за ней следом, но вдруг один из его друзей сказал:

– Знаете, этому «вечному студенту» Стенбергу худо. Сегодня вечером он заболел.

– Надеюсь, ничего опасного? – быстро спросил студент.

– Что-то с сердцем. У него был тяжёлый приступ, который может с минуты на минуту повториться. Врач считает, что больного гнетёт какое-то горе, и если устранить причину этого горя, ему может стать лучше.

Вскоре наш студент уже входил в комнату «вечного студента». Тот лежал в кровати, бледный, измученный тяжёлым приступом.

– Я пришёл поговорить о твоей книге, – сказал студент. – Знаешь, это великолепная работа! Мне редко приходилось читать что-либо более прекрасное!

«Вечный студент», с трудом приподнявшись с постели, посмотрел на товарища:

– Почему же ты так странно вёл себя в полдень?

– Я был в дурном настроении, так как не сдал экзамена. Я не думал, что для тебя так важно моё мнение. Твоя книга очень хороша.

Больной недоверчиво взглянул на него: он был уверен, что товарищ скрывает от него правду.

– Ты, верно, слыхал про мою болезнь и хочешь утешить меня, потому так и говоришь!

– Вовсе нет. Твоя книга – прекрасна! Поверь мне!

– Так ты в самом деле не уничтожил её, как я просил?!

– Что я, с ума сошёл?!

– Тогда принеси её сюда! Покажи мне, что ты её не уничтожил, и я тебе поверю! – прошептал больной, опускаясь на подушки, такой слабый и истомлённый, что студент испугался, как бы приступ не начался снова.

Какой мучительный стыд почувствовал наш студент! Взяв руки больного в свои, он рассказал ему всю правду. Рассказал, как листки рукописи сдуло ветром и как худо ему было целый день – ведь он причинил товарищу такое горе!

Когда он кончил свой рассказ, больной похлопал его по руке.

– Как ты добр ко мне, по-настоящему добр! Ты сочиняешь истории, желая пощадить меня! Я всё понимаю! Ты послушался меня и уничтожил плохую рукопись, но не хочешь признаваться в этом теперь… ты думаешь, я этого не перенесу.

Студент стал уверять его, что говорит правду, но больной упорно стоял на своём и не хотел ему верить.

– Тогда верни мне рукопись, и я тебе поверю, – повторил он.

Ему становилось всё хуже, и студент вынужден был уйти, чтобы не причинять больному страданий.

Вернувшись домой, студент почувствовал такую тяжесть на душе, такую усталость, что едва мог держаться на ногах. Вскипятив чай, он тут же лёг в постель и, натянув одеяло, вспомнил, как счастлив был утром! А теперь… сам испортил свою карьеру… Но это ещё можно бы пережить…

«Хуже всего то, что я принёс горе другому человеку. И никогда себе этого не прощу, – казнился он, а потом подумал: – Сегодня ночью мне не уснуть».

Но, как ни странно, стоило ему положить голову на подушку, как он тут же задремал, даже не успев потушить лампу, горевшую на ночном столике.

Случилось так, что в тот миг, когда студент заснул, на выступе крыши против окошка чердака появился крошечный человечек, в жёлтых кожаных штанах, зелёной безрукавке и белом колпачке. Малыш стоял, глядя на спящего и думая: будь он на месте студента, который лежит на кровати, он считал бы себя счастливым.

Всего несколько часов тому назад Нильс Хольгерссон отдыхал у бухты Экольсундсвикен на болотной кочке, поросшей калужницей, а в Упсале он очутился по прихоти Батаки-ворона, который выманил мальчика на поиски приключений.

Сам Нильс ни о чём подобном и не помышлял. Он лежал на кочке и смотрел в небо, как вдруг увидел, что среди проносящихся над ним облаков летит Батаки. Мальчик хотел было спрятаться от ворона, но Батаки уже заметил его. Мгновение – и ворон, стоя среди цветов калужницы, заговорил с Нильсом, словно он и Малыш-Коротыш были лучшими друзьями.

Мальчик заметил, что при всей мрачности и важности Батаки в глазах его прыгали чёртики. Не иначе, ворон прилетел лишь ради того, чтобы потешиться над ним. И Нильс решил не обращать внимания на его слова.

Батаки сказал, что всё время думал о том, как бы отблагодарить Малыша-Коротыша. Ведь он не мог ему сказать, где находится львиная доля брата. Вот он и прилетел сюда, желая поведать Малышу-Коротышу другую важную тайну: как заколдованному домовым мальчику снова стать человеком.

Ясное дело, ворон думал, будто мальчик тотчас попадётся на удочку, раз он бросил ему такую наживку. Но Нильс холодно ответил, что он снова станет человеком, если сумеет доставить белого гусака целым и невредимым сначала в Лапландию, а потом и на юг, в Сконе.

– Нелегко провести гусака в целости и сохранности через всю страну, – прокаркал Батаки. – Тебе следовало бы иметь про запас другое средство, если это не поможет. Но раз ты не желаешь ничего слышать, что ж, я молчу.

Тут мальчик возразил, что он не против, если Батаки хочет поведать ему ещё одну тайну.

– Так я и сделаю, но только в подходящее для этого время. Садись ко мне на спину, и полетим. Может, во время полёта нам подвернётся такой благоприятный случай.

Мальчик снова заколебался, так как не знал, что за птица этот Батаки.

– Ты боишься мне довериться? – спросил ворон.

Но мальчик терпеть не мог, когда говорили, будто он чего-то боится. Миг – и он уже сидел на спине ворона. Батаки полетел с ним в Упсалу. Там он посадил мальчика на крышу какого-то дома, велел сначала осмотреться, а потом спросил, кто, по его мнению, живёт в этом городе и кто им управляет.

Мальчик огляделся по сторонам. Это был довольно большой город, раскинувшийся посреди широкой возделанной равнины. Здесь было множество великолепных и нарядных домов, а на одной из возвышенностей стоял сложенный из камня замок с мощными стенами и двумя могучими башнями.

– Может, здесь живут король и его слуги? – спросил он.

– Молодец, верно отгадал, – ответил ворон. – В давние времена здесь короновались шведские короли, но потом город утратил своё великолепие.

Мальчик ещё раз посмотрел вокруг и обратил внимание на большой собор с прекрасными порталами и изукрашенными стенами. Вечерняя заря играла на трёх его высоких башенных шпилях.

– Может, здесь живут епископ и его причт? – спросил он.

– Молодец, верно отгадал! – ответил ворон. – Здесь некогда жили архиепископы, столь же могущественные, как и сами короли. Тут и ныне живёт архиепископ, но управляет городом вовсе не он.

– Тогда я не знаю, что и думать, – сказал мальчик.

– Этим городом управляет наука, – ответил ворон. – И большие здания, которые ты видишь вокруг, воздвигнуты для неё и её служителей.

Мальчик не мог этому поверить.

– Летим со мной, сам увидишь! – позвал Нильса ворон.

Они полетели и стали кружить между большими домами. Многие окна были отворены. Мальчик заглядывал то в одно, то в другое и убеждался, что ворон говорил правду.

Батаки показал ему огромную библиотеку – вместительный старинный дом, весь – от подвалов до конька крыши – заполненный книгами. Затем ворон перенёс Нильса к величественному зданию университета и показал великолепные залы, где читали лекции. Они пролетели мимо старинного здания, именуемого Густавианум, в окнах которого виднелись чучела разных животных, и над большими оранжереями со множеством заморских растений, и над обсерваторией, откуда длинная подзорная труба была направлена прямо в небо.

Мимо проплывали многочисленные окна, в которых они видели почтенных стариков с очками на носу. Старики сидели и писали либо читали в комнатах, стены которых были сплошь заставлены книгами. Ворон с Нильсом пролетали и мимо чердачных каморок, где студенты корпели над толстыми старыми книгами.

Наконец ворон опустился на какую-то крышу.

– Ну как, правду я говорю: этим городом управляет учёная премудрость? – спросил он.

И мальчик признал, что он прав.

– Не будь я ворон, – продолжал Батаки, – а всего лишь человек, как ты, я бы поселился здесь и изо дня в день сидел бы в комнате, битком набитой книгами, и изучал бы всё подряд. А у тебя нет охоты учиться?

– Нет, уж лучше летать по свету с дикими гусями, – ответил мальчик.

– А не хотел бы ты стать тем, кто исцеляет разные болезни? – спросил ворон.

– Может, и хотел бы!

– А не хотел бы ты стать тем, кто знает обо всём, что творится в мире, говорит на разных языках и может сказать, по каким дорогам странствуют в небе солнце, месяц и звёзды? – спросил ворон.

– Вот это было бы занятно!

– А не хотел бы ты научиться различать добро и зло, справедливость и несправедливость?

– Это пригодилось бы, – сказал мальчик. – Но это я и сам иной раз без всякой науки делал.

– А не хотел бы ты выучиться на пастора и читать проповеди в вашей приходской церкви?

– Отец с матерью куда как обрадовались бы, коли б я так далеко пошёл, – ответил мальчик.

Ворон, задавая Нильсу вопросы, дал ему понять, что те, кому довелось жить в городе Упсала и учиться в тамошнем университете, – счастливчики. Но и это ещё не пробудило у Малыша-Коротыша охоту стать одним из них.

Так уж нечаянно случилось, что большой весенний праздник, который каждый год празднуют в Упсале, состоялся в тот самый вечер.

И тут Нильсу Хольгерссону довелось увидеть шествие студентов к Ботаническому саду, где и должен был начаться праздник. Все в белых шапочках, они шли широкими длинными рядами, и улица напоминала тёмный водный поток, усеянный белыми кувшинками. Студенты несли белые шёлковые, шитые золотом флаги и пели в честь весны. Вдохновенные песни как бы сами собой парили над их головами, так что Нильсу Хольгерссону показалось даже, что это не студенты, а сама весна, притаившись где-то, поёт свои солнечные гимны. Он и представить себе не мог, что обыкновенные люди могут так прекрасно петь. Их пение напоминало то шорох ветра в хвойных вершинах, то звон металла, то клики диких лебедей на взморье.

В Ботаническом саду, где лужайки успели покрыться светлой весенней зеленью и уже начали распускаться листья на деревьях, все остановились перед трибуной, и молодой статный человек, взойдя на неё, стал говорить.

Трибуна была воздвигнута на крыльце одной из больших оранжерей, и ворон посадил мальчика на крышу этой оранжереи. Там он тихонько и просидел весь праздник и слышал речи выступавших. Под конец место на трибуне занял какой-то старец. Он сказал, что самое лучшее в жизни – это молодые годы и возможность провести их в Упсале. Он говорил о ни с чем не сравнимом счастье научного труда в тиши библиотек и о тех многих светлых юношеских радостях, которыми нигде нельзя так насладиться, как здесь, в дружном студенческом кругу. Не раз возвращался он в своей речи к мысли о том, какое это счастье – жить среди весёлых, благородно мыслящих товарищей. Именно благодаря им, говорил он, труд становится столь сладостным, надежды – столь светлыми, а горе так быстро забывается.

Мальчик, слушая его и глядя сверху на студентов, которые полукругом стояли перед трибуной, начал понимать, что и в самом деле прекраснее всего – быть среди них. Это высокая честь, это большое счастье! Всякий становится чуть лучше и выше, если он не живёт одиночкой, а принадлежит к подобному товариществу!

Затем снова зазвучала песня, а после песни опять стали произносить речи. Мальчик прежде и представить себе не мог, как можно так складно соединять слова, что они обретают над людьми власть, волнуют, приободряют и радуют.

Нильс Хольгерссон смотрел всё больше на студентов, однако в саду были не только они. И Нильс это заметил. Сюда пришли и юные девушки в светлых одеждах, в красивых весенних шляпках, и много другого народу. Но казалось, все, так же как и мальчик, явились туда только ради того, чтобы взглянуть на студентов.

Порой речи и песни прерывались, и тогда молодёжь растекалась по всему саду. Однако вскоре начинал говорить новый оратор, и тотчас же вокруг него собиралась толпа слушателей. Так продолжалось до тех пор, пока не наступил вечер.

Когда праздник кончился, мальчик глубоко вздохнул и протёр глаза, словно пробуждаясь ото сна. Эти люди, полные радости жизни, уверенные в светлом будущем, словно заражали всех своим счастьем и весельем. Вместе с ними и мальчик как будто очутился в далёкой стране радости, где никогда прежде ему бывать не доводилось. Но когда отзвучала последняя песня, он почувствовал, как печальна его собственная жизнь, и ему стало так горько, что не захотелось даже возвращаться к своим бедным спутникам.

Ворон, сидевший рядом с Нильсом, закаркал ему в ухо:

– А теперь, Малыш-Коротыш, я научу тебя, как снова стать человеком! Когда встретишь кого-нибудь, кто скажет, что охотно очутился бы на твоём месте и летал бы по свету с дикими гусями, ты не зевай, а ответь ему… – И тут Батаки тихонько сказал прямо в ухо мальчику несколько слов, таких могущественных и опасных, что произнести их вслух было никак нельзя; их можно было только прошептать, если не желаешь всерьёз испытать их силу. – Ну вот и всё, после этих слов ты снова станешь человеком, – сказал под конец Батаки.

– Нет, вряд ли такое случится, – возразил мальчик, – потому что я, верно, никогда не встречу кого-нибудь, кто пожелал бы очутиться на моём месте.

– Всякое может случиться, – загадочно произнёс ворон.

Он полетел с мальчиком в город и посадил его на выступ какой-то крыши перед окошком мансарды. В каморке горела лампа, окно было приотворено, и мальчик довольно долго стоял там, думая о том, как, должно быть, счастлив тот студент, который спит в этой каморке.

Студент очнулся ото сна и увидел, что на ночном столике горит лампа. «Надо же, я забыл её погасить», – подумал он и приподнялся на локте, чтобы прикрутить фитиль. Но не успел он дотянуться до лампы, как увидел, что на письменном столе кто-то шевелится.

Комната была совсем маленькая. Между кроватью и столом оставался лишь узенький проход, и студент отчётливо видел свои книги, бумаги, письменные принадлежности и фотографии, которыми был завален стол, а также спиртовку и чайный поднос, оставленные на столе с вечера. Но всего удивительней, что так же отчётливо, как и всё прочее, он видел какого-то крошечного человечка; склонившись над маслёнкой, человечек готовил себе бутерброд.

Студент столько пережил за вчерашний день, что им владело какое-то отупение. Он не удивился, не испугался такого зрелища, а лишь подумал равнодушно: «Ничего особенного. Малыш, как видно, пришёл перекусить».

Студент снова улёгся, так и не потушив лампы, и, полузакрыв глаза, стал следить за малышом. Тот уселся на пресс-папье и принялся за еду. Один за другим он уписывал бутерброды из остатков ужина студента, закатывая от удовольствия глаза и причмокивая губами. Как видно, сухие корочки хлеба и чёрствая горбушка сыра были для него редчайшими лакомствами.

Не желая ему мешать, студент подождал, пока малыш насытится, и только тогда заговорил с ним:

– Эй! Ты кто такой?

От неожиданности мальчик резко вскочил и побежал к окошку, но, видя, что студент спокойно продолжает лежать и не преследует его, остановился.

– Я – Нильс Хольгерссон из Вестра-Вемменхёга, – сказал он. – Я – человек, как и ты, но меня заколдовали, превратили в домового, и с тех пор я летаю по свету со стаей диких гусей.

– Неслыханная история! – изумлённо воскликнул студент и учинил мальчику форменный допрос. Он долго расспрашивал его и узнал почти всё, что тот пережил с тех пор, как улетел из дому.

– До чего тебе славно живётся! – позавидовал студент. – Эх, хорошо бы очутиться на твоём месте и улететь от всех забот!

Батаки-ворон ожидал Нильса снаружи, на подоконнике, и, услышав слова студента, предупреждающе постучал клювом в окно. Нильс понял, что ворон боится, как бы он не сплоховал, если студент произнесёт нужные слова.

– О, неужто ты захочешь поменяться со мной? – спросил мальчик. – Разве может студент желать стать кем-нибудь другим?

– Точно так думал и я, проснувшись сегодня утром, – ответил студент. – Но если бы ты только знал, что случилось со мной потом! Теперь мне конец! В самом деле, для меня лучше было бы улететь с дикими гусями!

Мальчик снова услыхал, как Батаки стучит клювом в окно, и от волнения у него даже закружилась голова и забилось сердце, – казалось, студент вот-вот произнесёт нужные слова.

– Я рассказал тебе обо всём, что случилось со мной, – обратился он к студенту, – может, и ты расскажешь, что же стряслось с тобой?

Студент страшно обрадовался. Наконец-то он мог кому-то довериться и откровенно рассказать обо всём, что с ним приключилось.

– Всё бы ничего, – сказал он под конец, – если бы только я не принёс беды товарищу. И самое лучшее для меня было бы очутиться на твоём месте и летать по свету с дикими гусями!

Батаки опять громко застучал клювом в окно, но мальчик сидел молча, глядя в одну точку.

– Погоди немного, скоро ты услышишь обо мне! – тихим голосом сказал он наконец студенту, прошёл медленным шагом по всему письменному столу и вышел через окно на крышу. Уже всходило солнце, и Упсалу залил нежный розовый свет зари. Все башни и башенки празднично засверкали, заискрились, и мальчик не мог не сказать ещё раз самому себе: этот город – поистине город радости.

– Что ты наделал? – накинулся на Нильса ворон. – Теперь ты навсегда утратил надежду стать человеком.

– Неохота мне меняться местами со студентом, – засмеялся мальчик. – Меня ждали бы одни только беды из-за этих листков бумаги, которые унёс ветер.

– Нашёл из-за чего печалиться, – усмехнулся Батаки. – Да я могу хоть сейчас принести их обратно.

– Что можешь, то можешь, это верно, – согласился мальчик, – только принесёшь ли? Хотелось бы сперва их увидеть.

Батаки не произнёс ни слова. Взмахнув крыльями, он улетел и вскоре вернулся назад с несколькими листками бумаги в клюве. Целый час он летал взад-вперёд, прилежный, как ласточка, таскающая глину для своего гнезда, и приносил мальчику один листок за другим.

– Погляди, здесь, кажется, почти всё, – запыхавшись, каркнул он наконец и снова пристроился у окна.

– Спасибо тебе! – поблагодарил мальчик. – Теперь пойду потолкую со студентом.

Вдруг Батаки, бросив взгляд в комнату, увидел, что студент разглаживает листы рукописи и складывает их по порядку.

– Такого дурака, как ты, я ещё не встречал! – налетел Батаки на мальчика. – Ты успел отдать рукопись студенту?! Тогда нечего больше ходить к нему. Теперь уж он не скажет, что хочет очутиться на твоём месте.

А мальчик с улыбкой смотрел на студента, который, вне себя от радости, в одной рубашке начал вдруг плясать в своей каморке.

Тут мальчик повернулся к ворону и сказал:

– Я всё понял, Батаки. Ты ведь хотел испытать меня, не правда ли? Ты, наверно, думаешь, что, если я только смогу стать снова человеком, я брошу Мортена-гусака и ему самому придётся заботиться о себе во время этого тяжёлого путешествия. Но когда студент рассказал свою историю, я понял, как ужасно изменить товарищу. И этого я никогда не сделаю.

Батаки почесал лапкой затылок. Он был сконфужен. Не найдя что ответить, он молча подставил мальчику спину, и они полетели назад, к диким гусям.

Пятница, 6 мая

Казалось, никого на свете не было милее и добрее маленькой серой гусыни Дунфин Пушинки. Все дикие гуси очень её любили, а белый гусак готов был ради неё пойти на смерть. Когда Пушинка о чём-нибудь просила, даже Акка не могла сказать «нет».

Лишь только гуси очутились в окрестностях озера Меларен, Пушинка сразу начала узнавать родные места. Вот впереди заблестело море, усеянное островами-шхерами, а там, на небольшом скалистом островке, жили её родители и сёстры. Она попросила диких гусей завернуть к её дому, прежде чем они продолжат путь на север. Пусть родичи узнают, что она жива. То-то будет радости!

Акка откровенно сказала, что, по её мнению, родители и сёстры Пушинки не отличаются великой любовью, раз бросили её одну на острове Эланд. Но Пушинка не пожелала признавать справедливость её слов.

– А что ещё им было делать? – спросила она. – Ведь летать я не могла, и они это видели. Не оставаться же им ради меня на острове Эланд!

Чтобы завлечь диких гусей на свой родной островок, Пушинка стала красочно описывать им свой дом в шхерах. Это скалистый островок, и если глядеть на него издали, можно подумать, что ничего, кроме камней, там нет. Но когда подлетишь ближе, увидишь великолепные гусиные пастбища в ущельях и расселинах. А до чего хорошо высиживать там птенцов среди горных скал! Или меж ивовых кустов! Лучших мест для этого не сыскать! Но самое лучшее на островке – старый рыболов, который там живёт. Пушинка слыхала, будто он в молодые годы слыл искуснейшим стрелком и вечно пропадал на взморье, охотясь на птиц. Но теперь, на старости лет, с тех пор как жена его умерла, а дети разбрелись по свету и он остался один в своём гнезде, рыболов стал заботиться о птицах, обитающих на его шхере. Он не делает по ним ни одного выстрела и другим не позволяет стрелять в птиц! Всегда обходит дозором птичьи гнёзда, а когда утки и гусыни сидят на яйцах, приносит им корм. И никто его не боится. Пушинка сама не раз бывала в хижине рыболова и лакомилась крошками хлеба. Оттого что рыболов так добр к птицам, их слетается на шхеру великое множество. До чего же там бывает тесно! И если прилетишь поздней весной, может случиться, что все места, где высиживают птенцов, уже заняты! Потому-то родители Пушинки и её сёстры вынуждены были улететь от неё.

Полёт на островок занял бы всего один-единственный день, но дикие гуси понимали, что они опаздывают и что лучше бы им лететь прямо на север. Однако Пушинка так долго их упрашивала, что гуси наконец уступили.

Наутро, хорошенько подкрепившись, они поднялись в воздух и полетели на восток через озеро Меларен. Мальчик точно не знал, куда они держат путь, но заметил, что чем дальше они углубляются на восток, тем оживлённее становится на озере и тем гуще заселены берега.

Нагруженные паромы, баржи и шхуны, плоскодонки и рыбачьи лодки направлялись на восток, и туда же, порой обгоняя их, плыли один за другим красивые белые пароходы. Вдоль берегов тянулись просёлочные дороги и железнодорожные пути, по ним тоже всё двигалось в одну и ту же сторону. Где-то на востоке было, видимо, какое-то место, куда все непременно хотели попасть нынче же утром.

На одном из островов Нильс увидел большой белый замок, а на берегах стали попадаться красивые дома и виллы. Чем дальше на восток, тем чаще и чаще они встречались, а потом уже стояли впритык друг к другу. Вскоре весь берег оказался застроен самыми разными домами. В одном месте высился настоящий замок, в другом скособочилась убогая лачуга. Тут поднималась длинная, приземистая господская усадьба, там – вилла со множеством башенок. Некоторые дома были окружены садами, но большинство из них расположилось в лиственном лесу, окаймлявшем берег, и там не надо было сажать деревья. Но как ни разнились между собой дома, одно было у них общее – от обычных серых и однообразных зданий они отличались нарядной яркой окраской: зелёной, голубой, белой, красной – и казались сверху игрушечными. Мальчик просто залюбовался этими весёлыми прибрежными домиками и виллами.

Вдруг Пушинка закричала:

– Теперь я узнаю́, где мы! Вон город, который плавает на воде!

Мальчик посмотрел вперёд, но сперва ничего не увидел, кроме светлой и прозрачной дымки тумана, клубившегося над водой. Но потом он стал различать высокие башенные шпили и дома со множеством окон. Они то выступали из тумана, то снова скрывались по мере того, как прозрачная дымка двигалась то туда, то сюда. Но ни единой полоски суши он разглядеть не мог. Все строения, казалось, покоились на воде.

Чем ближе к городу на воде, тем реже и реже встречались им разноцветные, похожие на игрушечные домики. Их сменили мрачные фабричные здания. За высокими заборами тянулись большие склады угля и досок, а у чёрных, грязных причалов стояли неуклюжие грузовые пароходы. Но простиравшаяся и над ними мерцающая прозрачная дымка удивительно преобразила окрестность, и всё казалось величественным, могучим и почти красивым.

Дикие гуси пролетели над фабриками, грузовыми пароходами и уже приближались к окутанным дымкой тумана башенным шпилям. Над головами диких гусей тоже парила лёгкая, прозрачная, местами розовая, местами светло-голубая дымка. Но внизу туман внезапно сгустился и плотным дымчатым покровом затянул воды и сушу. Он скрыл фундаменты и нижние этажи домов, но верхние вместе с крышей, башнями и фронтонами были хорошо видны. Мальчик мог бы догадаться, что эти дома стоят на холмах и пригорках, но туман скрывал землю, и ему представилось, что они необыкновенно высоки, будто Вавилонская башня. Выплывавшие из молочно-белого тумана, они казались мрачными и чёрными – ведь солнце ещё не показалось на востоке и не могло осветить их.

Мальчик понимал, что летит над большим городом, – со всех сторон из тумана выступали крыши и шпили. Порой в непроницаемой пелене мелькал просвет, и Нильс замечал внизу стремительно несущийся поток, но берега нигде разглядеть не мог. Всё это было красиво, но он чувствовал себя немного не в своей тарелке, как бывает всегда, когда встречаешься с чем-то, чего не можешь разгадать.

Когда город остался позади, туман рассеялся и берега, воды и острова стали отчётливо видны. Мальчик обернулся, надеясь получше разглядеть город, но он выглядел теперь ещё необычнее. Прозрачная дымка, словно отняв краски у солнечного сияния, парила над городом, отливая ярчайшим багрянцем и то ли синевой, то ли золотом. Дома были ослепительно-белыми, будто сотканными из света, а окна и башенные шпили сверкали огнём. И всё, как и прежде, плыло по воде.

Дикие гуси направились прямо на восток. Вначале, казалось, всё было почти таким же, как у озера Меларен. Сперва они летели над фабриками и мастерскими. Затем на берегах опять появились виллы, а на воде шхуны и пароходы, но теперь уже они приходили с востока и плыли на запад, прямо к городу.

Дикие гуси полетели дальше, и вместо узких заливов и бухточек озера Меларен да мелких островков перед ними раскинулись более обширные воды и более крупные острова. Суша отодвинулась куда-то в сторону и вскоре, казалось, исчезла. Растительность сделалась более скудной, лиственные деревья более редкими, их вытеснили сосны. Вилл больше не было, зато появились крестьянские домики и рыбачьи хижины.

Дикие гуси летели всё дальше и дальше. Им уже больше не встречались крупные заселённые острова, лишь бесчисленное множество мелких шхер было рассеяно по воде. Уже не узкие тесные заливы и не островки, а огромное, безбрежное море расстилалось перед гусиной стаей.

Дикие гуси опустились на скалистый островок, и тут мальчик обратился к Пушинке:

– Что это за большой город, над которым мы пролетали?

– Не знаю, как зовётся он среди людей, – ответила Пушинка. – Мы, серые гуси, называем его «Город, который плавает на воде».

У Дунфин Пушинки было две сестры: Вингшён – Прекраснокрылая и Гюльдёга – Златоглазая. Сильные, умные птицы, они, однако, не отличались ни таким мягким, пушистым и блестящим оперением, как у Пушинки, ни таким милым, кротким нравом. Они были ещё маленькими жёлтыми гусятами, когда поняли, что и родителям их, и родичам, и даже доброму рыболову Пушинка больше по душе. И сёстры с детства возненавидели её.

Когда дикие гуси приземлились на шхере, Прекраснокрылая и Златоглазая как раз паслись на маленькой зелёной лужайке неподалёку от берега и сразу же увидели чужаков.

– Глянь-ка, сестрица Златоглазая, какие великолепные дикие гуси разгуливают по нашему островку, – молвила Прекраснокрылая. – Мне редко приходилось видеть птиц с такой дивной осанкой. Глянь-ка, среди них есть и белый гусак! Видала ты кого-нибудь красивее? Он может свободно сойти за лебедя!

Златоглазая согласилась с сестрой и предположила, что это, по-видимому, какие-то знатные чужеземцы прибыли на их островок. Но вдруг, запнувшись на полуслове, она воскликнула:

– Сестрица Прекраснокрылая, сестрица Прекраснокрылая, ты не видишь, кто прилетел вместе с ними?

Тут Прекраснокрылая тоже узнала Пушинку и застыла на месте с разинутым от изумления клювом.

– Неужели это она? – наконец придя в себя, прогоготала Прекраснокрылая. – Не может быть! Как она затесалась в такое знатное общество? Она давно должна была подохнуть с голоду на Эланде!

– Хуже всего, что она может наябедничать батюшке с матушкой, рассказать им, как мы со всей силой налетели тогда на неё и вывихнули крыло, – молвила Златоглазая. – Кончится тем, что нас сгонят со шхеры!

– Жди беды, раз эта балованная молодка вернулась назад, – злобно прошипела Прекраснокрылая. – Поначалу, пожалуй, умнее всего сделать вид, будто мы ей очень рады. Она ведь ужасно глупа и, верно, даже не догадалась, что мы её толкнули нарочно.

Пока Прекраснокрылая и Златокрылая гоготали, решая, как им быть, дикие гуси стояли на берегу, расправляя крылья после перелёта. Потом они длинной вереницей поднялись на скалистый берег, к расселине в скале, где, как сказала Пушинка, обычно паслись её родители.

Родители Пушинки были чудесные почтенные птицы. Жили они на островке дольше всех других и всегда помогали советом и делом всем вновь прибывшим. Они тоже видели, как прилетели дикие гуси, но не узнали в их стае Пушинку.

– Вот чудеса, что дикие гуси приземлились как раз на нашей шхере! – сказал хозяин гнезда, отец Пушинки. – Замечательные птицы, видно по полёту! Но где найти пастбище для такой большой стаи?

– Не так уж у нас и тесно! – молвила его жена, кроткая и добрая, как Пушинка. – Неужто мы не сможем принять как положено этих нежданных гостей?

Когда стая во главе с Аккой приблизилась, родители Пушинки вышли ей навстречу. И только собрались было сказать: «Добро пожаловать на наш островок!» – как со своего места в хвосте стаи взлетела Пушинка и, опустившись между родителями, вскричала:

– Батюшка! Матушка! Это я! Разве вы не узнаёте меня? Я – Пушинка!

Старые гуси не сразу поверили своим глазам, но потом, разумеется, узнали дочь и несказанно обрадовались. Пока дикие гуси, Мортен-гусак да и сама Дунфин Пушинка наперебой рассказывали, как она была спасена, прибежали Прекраснокрылая и Златоглазая. Ещё издали они стали кричать «Добро пожаловать!» и делали вид, будто страшно радуются возвращению Пушинки, так что та была искренне растрогана.

Диким гусям пришлось по душе на шхере, и они решили отправиться в путь на следующее утро. Тут сёстры спросили Пушинку, не хочет ли она поглядеть, где они собираются вить гнёзда. Пушинка согласилась и последовала за ними. Места, которые выбрали себе сёстры, были прекрасные – укромные и хорошо защищённые.

– А где поселишься ты, Пушинка? – спросили они.

– Я? – удивилась молодая гусыня. – Я и не думаю оставаться на шхере. Я полечу с дикими гусями на север, в Лапландию.

– Жаль, что ты нас покидаешь! – притворно вздохнули сёстры.

– Я охотно осталась бы с вами и с родителями, – сказала Пушинка, – но я уже обещала большому белому гусаку выйти за него…

– Что? – зашипела от злости Прекраснокрылая. – Тебе достанется в мужья белый красавец-гусак? Но это же… – Тут она осеклась, потому что в этот миг Златоглазая больно толкнула сестру.

Да, было о чём посудачить злым сёстрам в то утро! Они выходили из себя оттого, что у Пушинки такой красавец-жених, белый гусак. Сами они, правда, тоже уже обручились, но их женихи были самые заурядные серые гуси. После Мортена-гусака собственные женихи показались сёстрам такими уродливыми и простоватыми, что им больше и глядеть-то на них не хотелось.

– Экая досада! – молвила Златоглазая. – Лучше бы он достался тебе, сестрица Прекраснокрылая!

– А по мне, лучше бы он издох. Ведь теперь я буду всё лето только и думать, что Пушинка вышла за такого красавца – белого гусака! – прошипела Прекраснокрылая.

Тем не менее сёстры продолжали притворяться, будто страсть как любят Пушинку, а после обеда Златоглазая взяла её с собой, показать серого гусака, за которого собиралась выйти замуж.

– Он не так красив, как твой, зато можно не беспокоиться – уж он-то тот, за кого себя выдаёт!

– О чём это ты, сестрица Златоглазая? – спросила Пушинка.

Сперва Златоглазая не хотела объяснять, что она имела в виду, но под конец всё же призналась: они с Прекраснокрылой всё думают, что с белым гусаком – нечисто.

– Где ж это видано, чтобы белый гусак летал в одной стае с дикими серыми гусями, – сказала сестра Пушинке, – и мы всё думаем: уж не заколдован ли он?

– Да вы просто глупышки! Ведь он домашний гусь! – с негодованием воскликнула Пушинка.

– Но он возит с собой заколдованного человечка, и вполне может быть, что и сам заколдован, – стояла на своём Златоглазая. – А ты не боишься? Может, твой Мортен – чёрный баклан?

Златоглазая говорила складно, и бедная Пушинка испугалась до смерти.

– Ты говоришь не то, что думаешь, – жалобно сказала маленькая серая гусыня. – Ты просто хочешь напугать меня!

– Я желаю тебе добра, Пушинка, – возразила Златоглазая. – Ужасно было бы видеть, как ты улетаешь с чёрным бакланом. Но я дам тебе совет: попытайся заставить белого гусака съесть несколько корешков. Я их сама собирала! Если он заколдован, это тотчас же обнаружится! А если нет, он останется самим собой.

Нильс сидел среди диких гусей, слушая беседу Акки и старого серого гусака-хозяина, как вдруг прилетела с истошным криком Пушинка:

– Малыш-Коротыш! Малыш-Коротыш! Мортен-гусак умирает! Я погубила его!

– Бери меня к себе на спину, Пушинка! И отнеси скорее к нему! – завопил мальчик.

За ними последовала и Акка с дикими гусями.

Белый гусак лежал на земле, с трудом переводя дух и не в силах вымолвить ни слова.

– Пощекочи ему под горлом и похлопай его по спине! – посоветовала мальчику Акка.

Нильс так и сделал; большой белый гусак закашлялся и выплюнул большой корешок, застрявший у него в горле.

– Ты эти корешки ел? – спросила Акка, показав на корешки, лежавшие на земле.

– Да, – ответил гусак.

– Твоё счастье, что они застряли у тебя в горле, – сказала Акка. – Они ядовиты. Если бы ты проглотил их, ты бы тут же издох.

– Пушинка попросила меня их съесть! – недоуменно произнёс гусак.

– Корешки мне дали сёстры, – сказала Пушинка и поведала диким гусям всю историю.

– Берегись своих сестёр, Пушинка, – предупредила Акка, – от них тебе добра ждать нечего!

Но Пушинка, сама такая добрая, не верила, будто кто-то может желать ей зла. И когда немного погодя за ней явилась Прекраснокрылая, чтобы тоже показать своего жениха, Пушинка не раздумывая последовала за ней.

– Да, он не так красив, как твой, – сказала сестра Пушинки, – зато он куда храбрее и отчаяннее!

– Откуда ты знаешь? – ревниво спросила Пушинка.

– Вот послушай! В шхеры повадился летать хищник-чужак. Каждое утро он уносит либо чайку, либо утку. На шхерах только стон стоит.

– Что ещё за хищник? – спросила Пушинка.

– Мы не знаем, – ответила сестра. – Такого никогда прежде на шхере не видывали. А удивительней всего – он никогда не нападает на нас, гусей. Но мой жених вбил себе в голову, что не позже завтрашнего утра он должен сразиться с хищником и прогнать его.

– Может, всё и обойдётся! – утешила её Пушинка.

– Навряд ли, – вздохнула сестра. – Будь мой жених так же велик ростом да силён, как твой, ещё можно было бы надеяться!

– Хочешь, я попрошу Мортена-гусака сразиться с хищником? – спросила Пушинка.

– Ясное дело, хочу, – отвечала Прекраснокрылая. – Большей службы ты мне сослужить не можешь!

На другое утро белый гусак проснулся ещё до восхода солнца, поднялся на верхушку шхеры и стал глядеть по сторонам. Вскоре он увидел, как с запада летит большая тёмная птица. Размах крыльев птицы был очень широк, и нетрудно было догадаться, что это орёл. Гусак не ожидал противника опаснее филина, и он понял: живым от этого хищника не уйти. Но ему и в голову бы не пришло отказаться от битвы, будь его враг даже во сто крат сильнее его.

Орёл камнем ринулся вниз за чайкой и запустил в неё когти. Но не успел он снова взмыть ввысь, как вперёд бросился Мортен-гусак.

– Отпусти её! – вскричал он. – И никогда больше сюда не возвращайся, иначе будешь иметь дело со мной!

– Ты что, спятил? – заклекотал орёл. – Твоё счастье, что я не дерусь с гусями. А не то бы тебе несдобровать!

Мортен-гусак решил, что орёл считает зазорным биться с ним, и, оскорбясь, сам ринулся к нему, злобно ущипнул за шею и стал бить его крыльями.

Этого орёл, само собой, стерпеть не мог и начал давать сдачи, хоть и не в полную силу.

Мальчик спал там же, где и Акка с дикими гусями, как вдруг услыхал, что его зовёт Пушинка.

– Малыш-Коротыш! Малыш-Коротыш! Мортена-гусака когтит насмерть орёл!

– Бери меня к себе на спину, Пушинка! И отнеси скорее к нему! – попросил мальчик.

Когда они прилетели, Мортен-гусак, окровавленный и истерзанный, всё ещё бился с орлом. Сражаться с хищником мальчик был не в силах, и ему ничего не оставалось, как позвать на помощь.

– Лети быстрее, Пушинка! Зови сюда Акку и диких гусей! – закричал он.

Услыхав эти слова, орёл тут же утихомирился.

– Кто называет здесь имя Акки? – спросил он.

А увидав Малыша-Коротыша и заслышав гоготанье диких гусей, он взмахнул крыльями.

– Скажи Акке, что я никак не ожидал встретить её или кого-нибудь из её стаи здесь, в открытом море! – заклекотал он и, гордо паря в воздухе, быстро улетел прочь.

– Это тот самый орёл, который однажды отнёс меня обратно к диким гусям! – удивлённо глядя ему вслед, сказал мальчик.

Дикие гуси намеревались пораньше улететь со шхеры, но вначале им всё же хотелось подкрепиться на пастбище. Пока они щипали травку, к Пушинке подлетела птица – черне́ть.

– Поклон от твоих сестриц! – молвила она. – Они не смеют показаться на глаза диким гусям, но просили напомнить тебе, чтобы ты не улетала со шхеры, не повидавшись со старым рыболовом!

– И правда, надо его навестить! – всполошилась Пушинка.

Но она была уже так напугана, что не решилась отправиться одна, и попросила белого гусака с Малышом-Коротышом проводить её до рыбачьей хижины.

Дверь была отворена настежь. Пушинка вошла в хижину, а спутники её остались за дверью. Через секунду они услыхали, что Акка подаёт знак отправляться в путь, и позвали Пушинку. Серая гусыня вышла из лачуги и помчалась вместе с дикими гусями со скалистого островка.

Они пронеслись уже довольно далеко над шхерами, когда мальчику вдруг показалось странным, как летит дикая гусыня. Пушинка летела обычно тихо и легко. А эта гусыня с шумом рассекала воздух тяжёлыми ударами крыльев.

– Акка, вернись! Акка, вернись! – закричал мальчик. – Это не та гусыня! Это вовсе не Пушинка! С нами летит Прекраснокрылая!

Не успел он произнести эти слова, как серая гусыня издала такой отвратительный и злобный крик, что все поняли, кто она. Акка и другие гуси повернулись к ней, но серая гусыня, кинувшись к белому гусаку, схватила Малыша-Коротыша и, держа его в клюве, ринулась прочь.

Началась стремительная охота среди шхер. Прекраснокрылая летела быстро, но дикие гуси уже настигали её, и у неё не оставалось надежды ускользнуть.

Внезапно они увидели, как внизу, с моря, курится вверх лёгкий белый дымок; до них долетел звук выстрела. Разгорячившись, гуси не заметили, что мчались прямо над лодкой, где сидел какой-то одинокий рыбак.

Выстрел, правда, не задел никого, но как раз здесь, над лодкой, Прекраснокрылая раскрыла клюв и выронила Малыша-Коротыша в море.

Высоко-высоко в горах Лапландии, на неприступном и крутом скалистом склоне, прилепилось старое орлиное гнездо. Оно было сложено из сосновых веток, наваленных одна на другую. Многие годы гнездо достраивалось, укреплялось и теперь достигало нескольких метров в ширину и было высоким, как чум лапландца.

Скалистый уступ с приютившимся там орлиным гнездом возносился над просторной долиной, где каждое лето селилась стая диких гусей. Чудесным прибежищем стала для них эта долина. Она была так надёжно укрыта горами, что даже среди лапландцев немногие знали о ней. Посреди долины лежало небольшое круглое озерцо, где вполне хватало корма маленьким гусятам. На берегах озера, усеянных кочками, поросших ивовыми кустами и невысокими карликовыми берёзками, гусыни всегда находили уютные местечки, чтобы высиживать птенцов.

С незапамятных времён орлы гнездились на вершине скалы, а дикие гуси – внизу, в горной долине. Из года в год разбойники-орлы похищали нескольких гусей, но старались не губить слишком много птиц, опасаясь, что дикие гуси станут избегать долины. С другой стороны, это грозное соседство приносило гусям и немалую пользу. Настоящие душегубы, орлы держали, однако, на почтительном расстоянии от долины всех других хищников.

Однажды утром – это было за несколько лет до того, как Нильс Хольгерссон путешествовал по свету с дикими гусями, – старая гусыня-предводительница, Акка с Кебнекайсе, стоя на берегу озерца в долине, глядела вверх на орлиное гнездо. Орлы вылетали на охоту обычно вскоре после восхода солнца, и все эти годы, что Акка со своей стаей жила в долине, она каждое утро вот так же ждала, когда они наконец вылетят. Ей надо было знать – останутся ли орлы охотиться в долине или улетят в другие охотничьи угодья.

Она ждала недолго; вскоре чета великолепных птиц вылетела из своего гнезда. Прекрасные, хотя и внушающие ужас, они воспарили над долиной и скрылись за горами. Акка с облегчением вздохнула.

Старая гусыня-предводительница уже давно перестала нестись и высиживать птенцов. Теперь она только опекала молодых и, перелетая от одного гусиного гнезда к другому, давала советы, как выводить птенцов и как заботиться о них. Кроме того, она зорко следила не только за орлами, но и за песцами, совами и прочими врагами, опасными для диких гусей и их гусят.

Ближе к обеду Акка снова начала высматривать в небе орлов, как это делала каждый день летом, все те годы, что жила в долине. Ещё издали по полёту орлов она узнавала, добрая ли была охота, и если добрая, успокаивалась – в этом случае ничто не угрожало её стае. Но в этот день она так и не увидела, чтоб орлы вернулись в своё гнездо. «Верно, стара я стала и невнимательна, – подумала она. – Должно быть, проглядела, когда орлы вернулись».

И после полудня она, вновь взглянув на скалу, не увидела хищников на крутом скалистом уступе, где они обычно восседали, наслаждаясь послеобеденным покоем. Не увидела она их и вечером, когда они должны были купаться в горном озерце. Подумав, что она, как видно, опять их прозевала, Акка снова стала сетовать: стара, мол, стала. Она так привыкла к тому, что орлы обычно сидят на вершине горы над долиной! И даже представить себе не могла, что они туда не вернулись.

На другое утро Акка проснулась ни свет ни заря и стала поджидать орлов. Она их так и не увидела, зато в утренней тиши услыхала крик, и злобный, и жалобный, который доносился как будто из орлиного гнезда. «Неужто наверху у орлов и впрямь что-то стряслось?» – подумала гусыня. Она быстро взлетела и поднялась так высоко, что смогла заглянуть в орлиное гнездо.

Ни орла, ни орлицы там не было. В огромном гнезде Акка увидела только некрасивого полуголого орлёнка, который орал, требуя, чтобы его накормили. Акка медленно и неуверенно спустилась к орлиному гнезду. Какое ужасное место! Можно было сразу сказать, что здесь обитают разбойники. И в гнезде, и на скалистом уступе – повсюду валялись побелевшие кости, окровавленные перья и клочья шерсти, заячьи головы, птичьи клювы и поросшие перьями лапки белых куропаток. Да и сам орлёнок, лежавший посреди всех этих останков, был просто омерзителен: огромный разинутый клюв, неуклюжее, покрытое пушком туловище и чуть заметные крылья, из которых, как шипы, торчали будущие перья.

С трудом преодолевая отвращение, Акка села на край гнезда, но всё время беспокойно оглядывалась по сторонам, ожидая с минуты на минуту, что взрослые орлы вернутся домой.

– Вот хорошо, наконец-то хоть кто-то прилетел! – закричал орлёнок. – Сейчас же накорми меня!

– Ну, ну, не спеши так! – попыталась угомонить его Акка. – Скажи сперва, где твои отец с матерью?

– А кто их знает? Сами улетели вчера утром, а мне на прокорм оставили одну пеструшку. Но тебе-то понятно, что я её уже давно съел. И не стыдно матери, бросила меня подыхать с голоду!

Теперь Акка уже не сомневалась, что взрослых орлов подстрелили, и подумала, что, если орлёнок подохнет с голоду, разбойничьему роду в долине придёт конец. Но её тут же покоробило от этой мысли. Неужели она, Акка, не поможет осиротевшему орлёнку хотя бы тем, что в её силах?!

– Чего расселась тут и глазеешь на меня?! – завопил орлёнок. – Ты что, не слыхала? Есть хочу!

Акка распростёрла крылья, быстро полетела вниз и опустилась на берегу маленького озерца в долине. Немного погодя она вновь поднялась к орлиному гнезду: в клюве у неё болтался лосось. Но когда она положила перед орлёнком рыбу, тот пришёл в ярость.

– Неужто, по-твоему, я стану это есть? – зло зашипел он, отшвырнув рыбу в сторону и пытаясь клюнуть Акку. – Достань мне белую куропатку или пеструшку, слышишь?

Тут Акка, вытянув шею, больно щипнула орлёнка в поросший пушком затылок.

– Вот что, – загоготала старая гусыня, – уж коли я стану добывать тебе корм, будь доволен тем, что дают. Твои отец с матерью погибли, от них помощи ждать нечего, и если желаешь подохнуть с голоду, ожидая, что тебе подадут белых куропаток да пеструшек, – дело твоё. Я тебе мешать не стану!

С этими словами Акка улетела и довольно долго не показывалась в орлином гнезде. Изголодавшийся орлёнок съел рыбу, и когда гусыня положила перед ним ещё одну, он тотчас её проглотил, хотя было видно, что этот корм ему явно не по вкусу.

Тяжёлая работа выпала на долю Акки. Взрослые орлы так никогда и не появились, и ей одной пришлось добывать корм орлёнку. Она приносила ему рыбу и лягушек; этот непривычный корм, казалось, не приносил ему вреда, так как он быстро рос и становился всё сильнее. Он скоро позабыл своих родителей-орлов и думал, что Акка-то и есть его настоящая мать. Акка же, со своей стороны, полюбила орлёнка, словно родное дитя. Она старалась получше воспитать его и отучить от дикой злобы и высокомерия.

Через несколько недель Акка стала замечать, что приближается пора линьки, когда птицы меняют перья и не могут летать. Целый месяц она не сможет приносить орлёнку корм, и он наверняка подохнет с голоду.

– Вот что, Горго, – сказала однажды своему питомцу Акка. – Я не сумею больше прилетать к тебе сюда. Ты должен набраться храбрости и сам спуститься вниз, где я по-прежнему буду добывать тебе корм. Выбирай: либо погибнуть с голоду в горах, либо броситься на крыльях вниз, в долину! Но это может стоить тебе жизни!

Ни минуты не задумываясь, орлёнок взобрался на край гнезда и, едва смерив взглядом расстояние до дна долины, распростёр свои маленькие неокрепшие крылья и ринулся вниз. В воздухе он несколько раз перевернулся, но всё же сумел выправиться и спустился на землю цел и невредим.

Всё лето Горго провёл в долине в обществе маленьких гусят и стал их добрым товарищем. Он сам стал считать себя гусёнком и пытался делать всё так же, как они. Когда гусята бросались в озеро, он лез в воду вслед за ними, пока однажды чуть не утонул.

Испытывая страшное унижение оттого, что не может научиться плавать, он пошёл к Акке и стал ей жаловаться.

– Почему я не могу плавать, как другие? – спросил он.

– Уж больно кривые когти и длинные пальцы ты отрастил, когда лежал на скалистой плите, – ответила Акка. – Но не печалься. Всё равно из тебя ещё выйдет прекрасная птица!

Вскоре крылья орлёнка выросли настолько, что могли поднять его в воздух. Но он догадался об этом только осенью, когда гусята стали учиться летать. И тут он по праву стал гордиться собой. В лётных состязаниях он вскоре опередил всех своих товарищей. Те никогда не оставались в воздухе дольше, чем их заставляли. Он же проводил в небе целые дни, постигая искусство летать.

Горго ещё не знал, что он птица высокого полёта, иного роду-племени, чем гуси, но не мог не заметить многое, подчас удивлявшее его. И он постоянно задавал Акке вопросы:

– Почему белые куропатки и пеструшки бегут и прячутся, стоит им заметить мою тень в горах? Других молодых гусей они так не боятся!

– Уж больно выросли твои крылья, когда ты лежал на скалистой плите, – отвечала Акка. – Это и отпугивает мелких пташек и зверюшек! Но не печалься. Всё равно из тебя ещё выйдет прекрасная птица!

После того как орлёнок научился хорошо летать, он смог и сам удить рыбу, ловить лягушек, но вскоре стал раздумывать и над этим.

– Почему же так получилось, что я кормлюсь рыбой да лягушками? – недоумевал он. – Ведь у молодых гусей совсем иной корм.

– Это оттого, что я не могла приносить тебе что-нибудь другое, пока ты лежал на скалистой плите, – отвечала Акка. – Но не печалься. Всё равно из тебя ещё выйдет прекрасная птица!

Когда дикие гуси отправились в свой осенний перелёт, Горго, по-прежнему считая себя диким гусем, отправился вместе с ними, в их стае. Но в воздухе было полно и других птиц, мчавшихся на юг, и среди них поднялся страшный переполох, когда Акка показалась в сопровождении орла. Вокруг косяка диких гусей стали кружиться стаи любопытных пернатых, громко высказывавших своё удивление. Акка попросила их помолчать, но не так-то легко было заставить смолкнуть столько крикливых птичьих клювиков.

– Почему они обзывают меня орлом? – непрерывно спрашивал Горго, всё больше и больше приходя в ярость. – Разве они не видят, что я – дикий гусь? Я-то ведь не пожиратель птиц, который истребляет себе подобных. Как смеют они так оскорблять меня?

Однажды дикие гуси пролетали над крестьянской усадьбой, во дворе которой множество кур копалось в мусорной куче, выбирая корм.

– Орёл! Орёл! – закричали куры и бросились наутёк в поисках убежища.

И тут Горго, который не раз слышал, как орлов честят злодеями и разбойниками, не смог сдержать гнева. Сложив крылья, он камнем ринулся на землю и запустил когти в одну из кур.

– Я отучу тебя, отучу обзывать меня орлом! – яростно вскричал он, ударяя её клювом.

Но в тот же миг Акка позвала его из вышины, и он послушно поднялся к ней в небо.

Рассерженная гусыня летела ему навстречу.

– Ты что делаешь? – закричала она и несколько раз ударила его клювом. – Неужто ты собирался задрать эту жалкую курицу? Стыдись!

Увидев, что орёл покорно снёс наказание, птицы, следовавшие за стаей, осыпали Горго градом издёвок и насмешек. Униженный орёл обратил к Акке злобный взгляд, – казалось, ещё миг, и он бросится на неё. Но тут же одумался и сильными взмахами крыльев взмыл высоко в небо, чтобы не слышать птичьих криков. Он долго парил там в высоте, а потом совсем скрылся из виду.

В стае диких гусей он появился три дня спустя.

– Я знаю теперь, кто я, – сказал он Акке. – Раз уж я орёл, я должен жить так, как подобает орлу. Однако мы можем остаться друзьями. Я никогда не нападу ни на тебя, ни на кого другого из твоей стаи.

Акка же лелеяла горделивую мечту – перевоспитать орла, сделать из него добрую, мирную птицу, и ей было невыносимо слышать, что он хочет жить так, как принято у орлов.

– Неужто, по-твоему, я захочу быть другом пожирателя птиц? – спросила она. – Если ты будешь жить так, как я тебя учила, только тогда я разрешу тебе лететь с нами.

Оба были горды и непреклонны, и ни один не желал уступить другому. Кончилось тем, что Акка запретила орлу показываться ей на глаза. Гнев гусыни-предводительницы был страшен, никто не смел называть при ней имени Горго.

С той поры орёл метался по всей стране, одинокий и неприкаянный, как все отпетые разбойники. Частенько бывал он в мрачном расположении духа и наверняка не раз тосковал по той поре, когда, считая себя диким гусем, забавлялся с весёлыми гусятами. Своей дерзкой отвагой Горго снискал великую славу среди диких птиц и зверей. Говорили, будто на всём белом свете он не боится никого, кроме своей приёмной матери Акки.

И ещё говорили, что никогда в жизни он не охотился на диких гусей.

Горго было всего три года от роду – он ещё не успел найти себе подругу и свить с ней где-нибудь гнездо. И вот однажды случилось так, что он был пойман охотником и продан в Скансен. Там ещё до него обитала чета орлов. Их держали в плену, в клетке из железных прутьев, прикрытой сверху стальной проволочной сеткой. Клетка, правда, стояла на воле и была так велика, что туда удалось пересадить несколько деревьев и навалить довольно большую груду камней. Пусть орлы чувствуют себя как дома! Однако птицам там было плохо; почти целый день они сидели неподвижно на одном и том же месте. Их тёмные красивые перья взъерошились и утратили блеск, глаза с безнадёжной тоской были устремлены ввысь, в небо.

Первую неделю в Скансене Горго был ещё бодр и оживлён, но потом на него напала страшная сонливость. Как и другие орлы, он смирно сидел на одном и том же месте, уставившись в одну точку и ничего не замечая вокруг.

Однажды утром Горго, пребывавший в своём обычном оцепенении, услыхал, как кто-то снизу зовёт его. Он едва заставил себя опустить взгляд на землю, откуда раздавался голос.

– Кто зовёт меня? – спросил он.

– Горго, неужели ты меня не узнаёшь? Я Малыш-Коротыш, который путешествовал по свету с дикими гусями.

– Что, Акка тоже в неволе? – спросил Горго так вяло, словно пытался собраться с мыслями после долгого сна.

– Нет, и Акка, и белый гусак, и вся стая, верно, целые и невредимые, уже на севере, в Лапландии. Один я здесь, в плену.

Но Горго, кажется, его уже не слышал – он отвёл взгляд и снова устремил его в ту же невидимую точку.

– Орёл! – воскликнул Нильс. – Я не забыл, как ты однажды принёс меня назад к диким гусям и как пощадил белого гусака! Скажи, чем я могу теперь пособить тебе?

Горго, с трудом подняв голову, сказал:

– Не мешай мне, Малыш-Коротыш! Я сплю и вижу во сне, будто я, вольный, парю высоко-высоко в небе, и я не желаю просыпаться.

– Встряхнись и погляди вокруг, – убеждал его мальчик. – А не то вскоре станешь таким же жалким, как и эти орлы!

– Хотел бы я быть как они. Они глубоко погрузились в свои сны, и ничто не может их отвлечь, – отвечал Горго.

Когда настала ночь и орлы давно уже спали, вдруг послышалось лёгкое царапанье о стальную проволочную сетку, покрывавшую орлиную клетку сверху. Двум старым, отупевшим орлам-пленникам шум не помешал, но Горго проснулся.

– Кто там? Кто там скребётся на крыше? – спросил он.

– Горго, это я, Малыш-Коротыш, – ответил Нильс. – Я подпиливаю стальную проволоку наверху, чтобы выпустить тебя.

Орёл поднял голову и в свете лунной ночи увидел мальчика, подпиливавшего стальную проволочную сетку. На миг он преисполнился надежды, но тут же снова пал духом.

– Я большая птица, Малыш-Коротыш, – сказал он. – Где тебе распилить столько стальных проволок, чтобы я мог выбраться на волю? Лучше брось эту затею и оставь меня в покое!

– Спи, не обращай на меня внимания, – ответил мальчик. – Сегодня ночью и даже завтра мне эту работу не осилить. Но всё же я попытаюсь освободить тебя, здесь ты погибнешь!

Горго снова заснул, но утром, проснувшись, он тотчас увидел, что немало стальных проволок уже перепилено. В тот день он был намного бодрее, чем во все другие дни плена. Хлопая крыльями, он прыгал с ветки на ветку по дереву, желая поразмяться.

На другое утро, лишь первая полоска зари окрасила небо, Малыш-Коротыш разбудил орла.

– Теперь, Горго, попытайся! – сказал он.

Орёл глянул вверх. И впрямь – мальчик распилил столько проволок, что в стальной сетке зияла большая дыра.

Горго расправил крылья и рванулся ввысь. Первые его попытки выбраться из плена были неудачны, и орёл падал обратно в клетку. Но наконец ему повезло, и он счастливо вылетел на волю.

Гордо рея, он взмыл под облака. Крошечный Малыш-Коротыш сидел, с тоской глядя ему вслед и мечтая о том, чтобы кто-нибудь тоже выпустил его на свободу.

К тому времени мальчик уже освоился в Скансене и был тут как дома. Он перезнакомился со всеми обитавшими там животными, а со многими даже подружился.

В Скансене было что посмотреть и чему поучиться, и мальчик подчас не замечал, как идёт время. Однако он ни на одну минуту не переставал тосковать по Мортену-гусаку и другим своим спутникам. «Не будь я связан обещанием, – думал он, – я бы уже давно нашёл птицу, которая бы отнесла меня к ним».

Может показаться невероятным, что Клемент Ларссон не вернул мальчику свободу, но следует вспомнить, как помутилось в голове у старого музыканта перед тем, как он покинул Скансен. В то утро, когда ему надо было уезжать, он всё же думал выставить малышу кашу с молоком в голубой плошке, но, на беду, такой нигде не нашлось. К тому же все обитатели Скансена – лапландцы, далекарлийские девушки, строительные рабочие и садовники – пришли к нему проститься, и он так и не успел раздобыть голубую плошку. Пора было уезжать, и Клементу ничего другого не оставалось, как только попросить о помощи одного хорошо знакомого ему старика из Лапландии.

– Случилось, что один из малого народца, из домовых, живёт здесь, в Скансене, – сказал ему Клемент, – и я обычно кормлю его по утрам. Окажи мне услугу: возьми эти монетки, купи голубую плошку и поставь её завтра с кашей и молоком под лестницу Бульнеской лачуги.

Старик-лапландец удивился такой просьбе, но у Клемента не было времени растолковать подробней; он торопился на станцию, к поезду.

Честный лапландец отправился в Юргорден за плошкой, но, так как подходящей голубой ему не попалось, он купил белую. И в белой плошке добросовестно выставлял домовому каждое утро кашу с молоком.

Вот так и получилось, что мальчика не освободили от его слова. И он с обидой думал – Клемент уехал, а вот ему уйти не позволил.

В эту ночь мальчик больше, чем когда-либо, тосковал по свободе. Ведь уже прошла весна и наступило лето. Много раз за время путешествия он страдал от холода и ненастья, а когда очутился в Скансене, то подумал: может, это и хорошо, что ему пришлось прервать полёт с дикими гусями. Ведь попади он в Лапландию в мае, он бы попросту там замёрз. Теперь же стало тепло, земля покрылась травой, берёзы и тополя оделись блестящей шелковистой листвой, даже осторожные дубы начали разворачивать свои листья. Зацвели вишнёвые да и все другие фруктовые деревья. На ягодных кустах уже виднелись мелкие зелёные ягодки. Горох, капуста и бобы зеленели на огородах Скансена. «Должно быть, теперь и на севере, в Лапландии, тепло и радостно, – думал мальчик. – Как хотел бы я снова очутиться на спине у Мортена-гусака! До чего хорошо было бы снова в такое чудесное утро лететь в нагретом тихом воздухе и глядеть вниз на землю, такую нарядную, украшенную зелёными травами и яркими цветами».

Так он сидел и думал, как вдруг из облаков стремглав вынырнул орёл и опустился рядом с ним на крышу клетки.

– Я хотел испытать свои крылья, поглядеть, годятся ли они ещё для полёта, – сказал Горго. – Надеюсь, ты не подумал, что я брошу тебя здесь, в неволе? Садись ко мне на спину, я отнесу тебя к твоим спутникам!

– Нет, нельзя! – ответил мальчик. – Я дал слово остаться здесь, пока меня не выпустят на свободу.

– Это ещё что за глупости! – рассердился Горго. – Сначала тебя притащили против твоей воли, а потом заставили дать обещание остаться здесь! Неужто ты не понимаешь, что такую клятву никто держать не станет!

– И всё же я вынужден остаться, – сказал мальчик. – Спасибо тебе, ты очень добр, но помочь ты мне ничем не можешь.

– Не могу помочь? – спросил Горго. – Сейчас увидишь!

В тот же миг он подцепил Нильса Хольгерссона своей большой когтистой лапой, поднялся с ним под самые облака и понёсся на север.

Среда, 15 июня

Стокгольм уже скрылся из виду, а Горго всё летел на север. Наконец он приземлился на поросший лесом холм и отпустил крепко зажатого в когтистой лапе мальчика.

Очутившись на воле, тот со всех ног пустился бежать в ту сторону, где, как ему казалось, лежал город.

Орёл гигантским прыжком догнал мальчика и придержал его лапой.

– Неужто ты собираешься вернуться назад в темницу? – спросил он.

– Какое тебе дело? Куда хочу, туда и бегу! – ответил, пытаясь освободиться, мальчик.

Тогда орёл снова крепко обхватил Нильса своей могучей лапой и, поднявшись с ним в воздух, помчался дальше на север.

Орёл пролетел всю провинцию Упланд и нигде больше не останавливался, пока не добрался до водопада близ Эльвкарлебю. Он сел на камень посреди бурлящей реки, у самого подножия водопада, и только тут отпустил своего пленника.

Мальчик сразу понял, что здесь от орла ему никуда не скрыться. Сверху белопенной стеной низвергался водопад, а вокруг кипел и клокотал могучий поток. Нильс был очень огорчён тем, что невольно нарушил своё слово. Он решил не разговаривать с орлом и повернулся к нему спиной.

Опустившись в таком месте, откуда мальчик не мог убежать, орёл стал рассказывать, как его воспитала Акка с Кебнекайсе и как он, сам того не желая, сделался врагом своей приёмной матери.

– Теперь, Малыш-Коротыш, ты, может, поймёшь, почему мне хочется снова доставить тебя назад к диким гусям, – молвил он под конец. – Я слыхал, будто ты в великой милости у Акки, и хотел просить тебя помирить нас.

Как только мальчик понял, что орёл унёс его из Скансена не просто из упрямства, он перестал на него сердиться и дружески сказал:

– Я бы охотно выполнил твою просьбу и помог тебе, но ведь я связан клятвой.

И он, в свою очередь, поведал орлу, как попал в плен и как Клемент Ларссон, не выпустив его на волю, оставил Скансен.

Но орёл не желал отступаться от своих намерений:

– Послушай-ка меня, Малыш-Коротыш! Мои крылья могут доставить тебя, куда захочешь, а глаза – отыскать всё, что твоей душе угодно. Расскажи мне, каков с виду человек, который взял с тебя слово; я найду его и отнесу тебя к нему. А уж там – твоя забота заставить его отпустить тебя.

Мальчику пришлись по душе слова орла.

– Сразу видно, Горго, что твоей приёмной матерью была такая мудрая птица, как Акка, – улыбнулся он.

Затем он очень точно описал орлу Клемента Ларссона и добавил, что слышал в Скансене, будто старый музыкант родом из провинции Хельсингланд.

– Мы обыщем всю эту провинцию, от Лингбу до Мелланшё, от Стурбергета до Хурнсландета, – пообещал Горго. – И завтра, прежде чем наступит вечер, ты побеседуешь с этим человеком.

– Ты сулишь больше, чем можешь выполнить, – не поверил ему Нильс.

– Плохим был бы я орлом, если б не мог справиться даже с такой малостью, – ответил Горго.

Когда орёл с Малышом-Коротышом улетели из Эльвкарлебю, они были уже добрыми друзьями. На этот раз мальчик пустился в путь верхом на спине орла. Теперь у него была возможность осмотреть те места, над которыми он пролетал. Ведь когда орёл нёс его в своих когтях, Нильс ничего не видел. Не до того ему было, да это, пожалуй, и к лучшему. Он наверняка бы сильно огорчился, если бы знал, что пролетел, так ничего и не разглядев, над курганами Упсалы, над большим заводом в Эстербю, над копями Даннемуры и над старинным замком Эрбюхус.

Орёл нёс его со страшной скоростью над Йестрикландом. Южная часть провинции не очень-то привлекла внимание мальчика. Там тянулась бесконечная равнина, сплошь поросшая еловым лесом. Зато к северу, от границы Далекарлии до Ботнического залива, раскинулся дивный край – холмы, одетые чернолесьем, зеркальная гладь озёр и бурлящие потоки. Вокруг белых церквей теснились многолюдные селения, дороги и железнодорожные пути повсюду пересекали друг друга, дома утопали в яркой зелени, а из цветущих садов доносилось сладостное благоухание.

Вдоль водных путей располагалось множество больших железоделательных заводов, похожих на те, какие мальчик видел уже в Бергслагене. С равными промежутками они тянулись в один ряд до самого моря, на берегу которого белели громады домов какого-то большого города. К северу от этого благодатного края снова пошли тёмные мрачные леса. Но это была уже не равнина, и леса напоминали здесь вспенившиеся морские волны: они то поднимались вверх, покрывая высокие горные кряжи, то сбегали вниз, в долины.

«Эта провинция – в юбке из ельника и в кофте из гранита, – подумал мальчик, – а опоясана она драгоценным поясом, равного которому нет на свете! Ведь он расшит голубыми озёрами да цветущими лугами. Огромные железоделательные заводы украшают его, точно драгоценные камни. А вместо пряжки на поясе – целый город со множеством домов, с церквами и замками».

Путешественники пролетели изрядную часть пути на север над этим лесистым краем; наконец Горго опустился на голую скалистую вершину. Мальчик тут же соскочил на землю, а орёл сказал:

– Мне не забыть свою клетку и не стать по-настоящему вольной птицей, пока я не слетаю на охоту! Как ты, не будешь бояться, если я улечу от тебя?

– Да нет, не буду! – заверил его мальчик.

– Броди где вздумается, только до захода солнца возвращайся сюда, на это самое место, – предупредил его орёл и улетел.

Сидя на камне и глядя на голые скалы и на обступавшие их дремучие леса, мальчик почувствовал себя совсем одиноким и заброшенным. Но не прошло и получаса, как внизу, в лесу, вдруг зазвучала песня, и он увидел, как что-то светлое мелькает между стволами деревьев. Вскоре он уже разглядел голубой с жёлтым крестом флаг, а судя по песне и весёлому гулу, которые доносились до него, понял, что за флагом следует длинная вереница людей. Но прошло довольно много времени, прежде чем он смог их разглядеть. Мальчик сгорал от любопытства: куда это они направляются с флагом по нехоженым лесным тропам? Никогда бы ему и в голову не пришло, что люди станут подниматься на эти неприютные пустынные горы. Но они взбирались именно сюда. Сначала на лесной опушке появился флаг, а за ним целая процессия, которой флаг указывал путь. На горной пустоши ключом забила жизнь, и в тот день мальчик увидел столько любопытного, что ему ни минуты не пришлось скучать.

На широком горном хребте, где Горго оставил Малыша-Коротыша, лет десять назад случился лесной пожар. Потом обуглившиеся деревья свалили и увезли, а края громадного пожарища, там, где к ним подступал не тронутый огнём бор, начали покрываться лесной порослью. Но бо́льшая часть горной пустоши была по-прежнему голой и пустынной. Чёрные пни торчали среди каменных плит как свидетели того, что некогда здесь рос высокий великолепный лес; ныне же ни один древесный побег не тянулся ввысь из обгоревшей земли.

Люди не переставали удивляться, отчего это лес так медленно одевает горную пустошь. Но никто не подумал о том, что от лесного пожара земля пострадала больше, чем от самой долгой засухи. Огонь не только погубил деревья и всё, что росло под ними, – вереск и багульник, мох и брусничник; после пожара почва, покрывавшая скалы, стала сухой и рыхлой, будто зола. При любом ветерке она вихрем взметалась в воздух, а так как горная пустошь была открыта всем ветрам, они мало-помалу стали сметать с неё землю. Ветру, само собой, помогала и дождевая вода. Вдвоём они за десять лет подмели и обмыли горную пустошь дочиста. Теперь она лежала такая голая, пустынная и каменистая, что казалось – такой ей и оставаться до скончания века.

Но однажды в начале лета дети той округи, где находилась обгоревшая гора, собрались перед одной из школ. У каждого ребёнка на плече была мотыга или лопата, а в руке – узелок со съестным. Длинной вереницей дети стали подниматься в гору. Впереди кто-то нёс флаг, по бокам шагали учителя и учительницы, замыкали шествие лесничие и лошадь, тянувшая воз с молодыми сосенками и еловыми семенами.

Дети не остановились ни в одной из берёзовых рощ, раскинувшихся поблизости от селения, а двинулись дальше вглубь леса. Они шли по старым тропкам, ведущим на летние пастбища, и лисицы высовывали морды из нор, удивляясь: что это за люди? Может, это скотники идут на летние пастбища?! Они шли мимо старых угольных ям, и клёсты вертели своими загнутыми клювами, вопрошая друг друга: что это за люди? Может, это углежоги проникли сегодня в дремучую чащу?

Наконец шествие подтянулось к огромному обгоревшему плоскогорью. Каменные глыбы лежали голые, лишённые своего прекрасного покрова из серебристого мха и седого, такого милого на вид оленьего лишайника; их не украшали, как прежде, плети чудесной линнеи. Вокруг чёрных вод, скопившихся в расселинах и выемках, не росло ни одного листика заячьего щавеля, ни одного цветка белокрыльника. На небольших островках земли, ещё сохранившихся кое-где в расселинах и между камнями, не зеленел ни папоротник, ни седмичник, ни белый копытень – ни одно из тех лёгких, мягких и нежных растений, которые обычно украшают еловые леса.

Казалось, когда появились дети, на серых выгоревших вершинах разлился свет. Казалось, теперь на этих помолодевших и повеселевших вершинах всё вновь начнёт расти и цвести. Кто знает, быть может, дети и впрямь помогут этим заброшенным бедным скалам вновь обрести жизнь?!

Дети отдохнули, поели и, взяв мотыги и лопаты, принялись за работу. Лесничие показали им, что надо делать, и дети стали высаживать одну сосенку за другой на всё, даже самые крошечные, клочки земли, которые им посчастливилось обнаружить. Работая, они серьёзно, словно взрослые, толковали друг с другом о том, как эти маленькие деревца свяжут землю и её не будет уносить ветром. Мало того, потом под деревьями образуется новая почва и в неё упадут семена. А через несколько лет там, где сейчас торчат одни голые каменные глыбы, люди станут собирать и малину, и чернику. Мелкие же саженцы постепенно превратятся в высокие деревья, и из них, может статься, построят со временем большие дома или чудесные корабли.

А если бы дети не пришли сюда и не посадили деревья, пока в расселинах оставались ещё горстки земли, её всю унесло бы ветром и водой и гора никогда больше не поросла бы лесом.

– Как хорошо, что мы пришли сюда! – радовались дети. – Ещё немножко, и было бы поздно! – И сердца их наполнялись гордостью оттого, что они занимаются таким важным делом.

Пока дети трудились на вершине горы, их отцы и матери сидели дома, но одна мысль не давала им покоя: как-то там их чада справляются с работой?! Ну не смешно ли, что этакие малыши взялись сажать лес! Всё же любопытно было бы взглянуть, как у них идут дела? И тут родители, не вытерпев, сами отправились на пустошь. На тропе, ведущей к летнему пастбищу, они встретили соседей.

– Вы на старое пожарище?

– Да, мы туда.

– Вы – в горы, поглядеть на детей?

– В горы. Надо бы узнать, как там у них идут дела?

– Да ничего, кроме баловства, из этого не выйдет!

– Куда им! Ну сколько деревьев могут посадить эдакие крохи?

– Мы захватили с собой кофейник, пусть хлебнут горяченького. Ведь целый день едят всухомятку.

И вот отцы и матери уже наверху, на горе. Сначала им бросилось в глаза только то, как преобразились эти серые скалы оттого, что повсюду на их склонах рассыпались пёстро одетые, розовощёкие дети. А присмотревшись, родители удивились, как деловито они работают: одни сажали маленькие сосенки, другие проводили борозды и бросали в них семена, третьи выдёргивали вереск, чтобы он не заглушал малюсенькие саженцы. Да, дети взялись за работу всерьёз и так старались, что даже головы поднять им было некогда.

Отцы молча постояли минутку-другую, а потом сами, словно забавы ради, стали выдёргивать вереск. Дети, уже овладевшие этой наукой, превратились в наставников и стали показывать отцам, а потом и матерям, как ловчей справляться с кустиками вереска.

Вот так и получилось, что взрослые, которые пришли только взглянуть на детей, принялись за работу. Тут дело пошло ещё веселее, чем раньше. А спустя некоторое время подоспели и новые помощники.

Теперь потребовалось куда больше мотыг и лопат. Нескольких длинноногих мальчиков отрядили вниз, в селение. Когда они пробегали мимо домов, те, кто не пошёл в горы, спрашивали:

– Что случилось? Неужто беда какая?

– Да нет же! Просто все поднялись наверх, на старое пожарище, сажают там лес!

– Ну, коли все там, не станем же мы дома сидеть!

И эти люди тоже пришли на обгоревшую гору. Сперва они молча смотрели, как работают другие, а потом и сами брались за мотыги. Хорошо засевать своё поле весной, мечтая о будущем урожае, но сажать деревья ещё более заманчиво!

Этот лесной посев принесёт не слабые колосья, а великаны-деревья с высокими стволами и могучими ветвями. Лесная страда даст урожай не на одну только зиму, а на долгие, долгие годы вперёд. Здесь снова будут летать насекомые, петь дрозды, токовать глухари – словом, на пустынных вершинах снова пробудится жизнь. Да и, кроме того, посадить лес – всё равно что воздвигнуть себе памятник перед лицом грядущих поколений. Ведь можно было оставить им в наследство голые угрюмые вершины. Они же получат во владение гордые леса! И, поразмыслив об этом, потомки поймут, как добры и умны были их предки, и преисполнятся к ним уважением и благодарностью.

Четверг, 16 июня

На другой день орёл с мальчиком пролетели над провинцией Хельсингланд. Она лежала внизу, обновлённая, одетая в свежий весенний наряд из молодой берёзовой листвы, молодой травки на лугах, молодых всходов на нивах, молодых зелёных шишек на еловых деревьях. Местность была высокая, гористая, но в самой середине её протянулась просторная и светлая долина, а по обе стороны от неё разбегались другие долины – то узкие и короткие, то широкие и длинные. «Этот край, пожалуй, можно сравнить с листом дерева, – подумал мальчик, – потому что он такой же зелёный, как лист, а долины, разветвляясь и пересекаясь между собой, образуют сеть, подобно жилкам на листе». От самой большой долины сначала отделились две крупные боковые долины: одна – на востоке, другая – на западе. Затем подальше от неё стали ответвляться мелкие, а долина всё тянулась и тянулась на север, где от неё снова отчленились два широких рукава. Но сама она значительно сузилась, хотя ещё тянулась вперёд, пока не исчезла в лесной глухомани.

Посреди большой долины текла многоводная река, расширявшаяся во многих местах в озёра. К реке прилегали луга с разбросанными на них маленькими серыми сарайчиками. Выше, над лугами, начинались поля, а на границе долины, у опушки леса, в один почти непрерывный ряд выстроились большие и красивые усадьбы. То там, то тут на берегу реки поднимались церкви, и тогда усадьбы собирались вокруг них в крупные селения. Дома теснились и вокруг железнодорожных станций и лесопильных заводов, разбросанных близ озёр и рек. Лесопильни легко угадывались по нагромождённым вокруг них штабелям досок.

В боковых долинах тоже были озёра, поля, селения и усадьбы. Эти ответвления большой долины, светлые и улыбчивые, уютно прятались меж тёмных гор, пока те мало-помалу не начинали их теснить. Тогда долины становились всё у́же и уже и под конец не могли вместить ничего, кроме маленького ручейка.

На горах, обступивших долины, рос густой хвойный лес – чем выше, тем гуще. Раз здесь широких просторов не было, ему приходилось взбираться на громоздившиеся вокруг хребты. И лес покрывал их, словно мохнатая звериная шкура какое-то костлявое туловище.

Провинция Хельсингланд сверху казалась очень нарядной. Мальчику удалось увидеть немалую её часть. Ведь орёл в поисках старого музыканта Клемента Ларссона летал, высматривая его, от одной долины к другой.

Когда рассвело, жизнь в усадьбах забила ключом. Первым делом распахнулись настежь двери скотных дворов и коров стали выгонять на волю. В здешних местах скотные дворы строили большими и высокими, с дымовыми трубами, с высокими и широкими окнами; и коровы тут были красивые, светлой шерсти, низкорослые, но проворные, с твёрдой поступью. Бодрые и весёлые, они резво шли в стадо. Вышли со скотного двора и телята с овцами, тоже, как видно, в самом лучшем расположении духа.

С каждой минутой во дворах крестьянских усадеб становилось всё оживлённее. Молодые девушки с котомками за спиной расхаживали возле скотины. Мальчик с длинным прутом в руках сгонял в стадо овец. Маленькая собачонка носилась среди коров и облаивала самых бодливых. Хозяин одной из усадеб запряг лошадь и загружал телегу кадками для масла, формами для сыра и разными съестными припасами. Люди смеялись, пели песни, они, как и животные, веселились, словно зная, что их ожидает светлый праздничный день.

Спустя час все направились в лес, покрывавший склоны гор. Одна из девушек шла впереди, приманивая скотину звонкими криками; стадо длинной вереницей тянулось за ней. Пастушонок и овчарка бегали взад-вперёд, приглядывая за коровами и овцами, чтобы ни одна не свернула с дороги. Шествие замыкали крестьянин-хозяин и его работник. Они шли с обеих сторон телеги и следили, чтобы она не опрокинулась на узкой каменистой лесной тропинке.

То ли у крестьян в Хельсингланде был обычай выгонять скот на лесные пастбища в один и тот же день, то ли так случайно получилось, во всяком случае, мальчик увидел, как вереницы людей и животных выходили из каждой долины, из каждой усадьбы и скрывались в пустынном глухом лесу, который тотчас оживал. В тёмной лесной чаще целый день раздавались крики девушек-коровниц, перезвон и стук коровьих колокольчиков да ботал. Многим приходилось идти длинными, трудными дорогами, и мальчик видел, с каким величайшим трудом преодолевали люди топкие болота, какие большие крюки делали в сторону, обходя буреломы. Не раз случалось, что телеги натыкались на камни и опрокидывались со всей кладью. Но люди встречали все трудности звонким смехом и весёлыми шутками.

После полудня путники добрались до летних пастбищ в лесу, где было построено несколько небольших домиков и низенький скотный двор. Когда коровы очутились во дворе между домами, они радостно замычали, словно признали знакомые места, и тотчас принялись щипать сочную зелёную траву. Люди, шутя и весело болтая, натаскали воды и дров, а потом уже внесли в самый вместительный из домов кладь, что привезли с собой на телеге. Вскоре из трубы повалил дым, а вслед за тем девушки-коровницы, пастушонок и хозяин с работником, усевшись вокруг плоского камня, стали обедать.

Горго-орёл думал, что наверняка найдёт Клемента Ларссона среди тех, кто отправился в лес, на горный выгон. Стоило ему увидеть вереницу людей и скота, идущих на летние пастбища, он опускался как можно ниже и оглядывал людей своими зоркими глазами. Но время шло, а Клемент Ларссон так и не находился.

Орёл целый день парил над лесом, а к вечеру прилетел в гористую и безлюдную местность, лежавшую к востоку от самой большой долины. И снова мальчик увидел в лесу под собой летний выгон с пастушьими хижинами. Люди и скотина уже пришли туда. Мужчины кололи дрова, а девушки доили коров.

– Глянь-ка, – молвил Горго. – Сдаётся, это он!

Орёл опустился пониже, и, к своему величайшему удивлению, мальчик увидел, что он говорит правду. Там, на краю горного выгона, колол дрова невысокий старичок. Это и впрямь был Клемент Ларссон.

Горго опустился в дремучем лесу неподалёку от хижин.

– Ну вот, я выполнил то, что обещал, – сказал он, гордо вскинув голову. – Теперь дело за тобой. Потолкуй со старым музыкантом. А я спрячусь в густой хвое на верхушке сосны и подожду тебя.

На горном выгоне дневные дела были закончены и ужин съеден. Но люди засиделись допоздна за беседой. Давненько не бывали они в лесу летней ночью, и спать никому не хотелось. Было светло как днём, и девушки-коровницы усердно занимались рукоделием. Время от времени они поднимали голову от работы, вглядывались в лесную чащу и улыбались неизвестно чему. «Ну вот, мы и снова здесь!» – словно говорили они про себя.

И дом, и селение с их беспокойной жизнью и суетой уже отступили как будто в далёкое прошлое, а лес окутывал их своим тихим, молчаливым покоем. Когда дома, в усадьбе, они думали о том, что всё лето им придётся провести одним в лесу, они не знали, как смогут это выдержать. Но стоило им очутиться на летнем выгоне с пастушьими хижинами, как они поняли, что наступает лучшая пора их жизни.

С ближних летних пастбищ к ним пришли молодые девушки и парни; народу собралось много, и все уселись на зелёной лужайке перед хижинами. Парни должны были назавтра вернуться домой, и девушки давали им разные мелкие поручения и посылали с ними поклоны в селение. Больше ни о чём разговора не было. Беседа пока не клеилась.

Вдруг старшая из девушек подняла голову от работы и весело сказала:

– Негоже нам нынче вечером молча коротать время. Ведь с нами на горном пастбище два человека, которые так любят рассказывать разные истории. Один из них – Клемент Ларссон, который сидит рядом со мной, а другой – Бернхард из Суннаншё. Вон тот, что стоит и глазеет на горную гряду Блаксосен – гряду Буланой Лошади. Попросим их рассказать какую-нибудь историю! А тому из них, кто нас лучше позабавит, я подарю шейный платок, который вышиваю.

Слова девушки вызвали шумное одобрение. Те же, кому предстояло состязание, сначала, ясное дело, стали отказываться, но вскоре сдались. Клемент попросил начать Бернхарда, и тот согласился. Он не очень хорошо знал Клемента Ларссона и думал, что тот вылезет с какой-нибудь старой историей о привидениях да троллях. Он знал: люди охотно слушают такие сказки – и решил сам рассказать подобную.

– Много-много лет тому назад, – начал он, – в ночь под Новый год ехал здесь один пастор из Дельсбу, верхом на лошади. Одет он был в шубу и меховую шапку, а к луке седла была у него приторочена сумка. Вёз он в ней потир, молитвенник и своё облачение. Его призывали к больному в дальнем лесном селении; вот он и просидел там до позднего вечера, утешая больного. Теперь он наконец возвращался домой дремучим лесом, думая добраться до своей усадьбы хотя бы после полуночи.

Ясное дело, лучше было бы спокойно лежать дома в постели, чем разъезжать ночью верхом. Но пастор не сетовал – ведь ночь могла выдаться для такой прогулки и много хуже. Погода стояла тихая, мягкая, небо чуть заволокли тучи. Полная луна, большая и круглая, плыла за тучами; и хотя её саму не было видно, она разливала мутный свет. Если бы не этот слабый свет, пастору было бы нелегко разглядеть конную тропу. Зима выдалась бесснежная, и всё вокруг было одинакового буро-серого цвета.

В ту ночь пастор ехал верхом на лошади, которой очень дорожил. Сильная, выносливая, умная, как человек, лошадь эта имела ещё одно достоинство: она издали чуяла свой дом и могла отовсюду отыскать к нему дорогу. Пастор знал за ней это свойство и так надеялся на свою лошадь, что никогда не задумывался, в ту ли сторону едет. Так ехал он, опустив поводья, и той пасмурной ночью в дремучем лесу. А мысли его витали где-то далеко.

Он думал и о проповеди, которую должен был назавтра читать, и о многом другом. Прошло немало времени, прежде чем он решил оглянуться и узнать, далеко ли отъехал. Вокруг по-прежнему, как и в начале пути, стеной стоял дремучий лес. Вот так чудо! Ведь он ехал уже долго и должен бы был оказаться в той части прихода, где начинались пахотные земли.

В ту пору в Дельсбу всё было точно так же, как и сейчас. Церковь с усадьбой пастора и все большие усадьбы и селения располагались в северном конце прихода вокруг озера Деллен, а в южном были одни леса да горы. Увидев кругом глухой лес, пастор вдруг понял, что по-прежнему находится в южной части прихода и едет совсем не в ту сторону, где дом. Правда, на небе не светились ни луна, ни звёзды, по которым он мог бы верно определить свой путь, но пастор обычно чутьём угадывал, где находится, и вот сейчас оно подсказывало ему, что он едет не на север, а на юг, а то, может статься, и на восток.

Он собрался было немедля повернуть лошадь назад, но вдруг передумал. Никогда прежде не случалось ей сбиться с пути, не заблудилась она, наверно, и сегодня. Скорее всего, ошибся он сам – задумался и не следил за дорогой. Пастор предоставил лошади бежать по старому пути, а сам опять погрузился в раздумье.

Но вскоре его сильно хлестнуло длинной веткой и чуть не выбросило из седла. Тогда он всё же решил узнать, куда заехал.

Глянув вниз, он заметил, что под копытами лошади стелется мягкий мох и что никакой конной тропы там и в помине нет. Тем не менее лошадь довольно резво, твёрдой, решительной поступью шла вперёд, но пастору снова показалось, что едет он совсем не в ту сторону, куда ему надо.

На сей раз он не стал медлить и решил вмешаться. Схватив поводья, он вынудил лошадь повернуть назад, и ему удалось вывести её обратно на конную тропу. Но после первого же поворота она снова свернула с торной дороги и двинулась в лесную чащу.

Видя такое упрямство лошади, пастор подумал: может статься, она хочет выйти на лучшую дорогу, и снова предоставил ей свободу. Лошадь бежала легко, хотя никакой тропы не было. Если дорогу ей преграждал скалистый утёс, она легко и ловко взбегала наверх, словно горная коза. Если же надо было спуститься с крутизны, лошадь, сдвинув все четыре ноги, съезжала по каменным откосам вниз.

«Только бы она отыскала дорогу до начала службы, – думал пастор. – Не то что́ скажут мои прихожане из Дельсбу, если я не окажусь вовремя в церкви?!»

Но долго размышлять по этому поводу ему не пришлось, так как он вдруг оказался в знакомом месте. То было маленькое тёмное лесное озерцо, где он прошлым летом удил рыбу. И он окончательно убедился, что опасался не зря. Лошадь завезла его в лесную чащобу и продолжала упрямо стремиться на юго-восток. Она словно решила увезти пастора как можно дальше от церкви и от усадьбы.

Он поспешно соскочил с седла. Не мог же он позволить лошади тащить себя в такую глухомань! Ему во что бы то ни стало надо было скорее домой, а его верная лошадь вздумала артачиться и упрямо шла не туда, куда ему нужно. Что ж, придётся ему идти пешком, а лошадь вести под уздцы, пока они не выйдут на знакомую тропу. Намотав на руку поводья, он пустился в путь. Нелегко было шагать по лесу в тяжёлой шубе, но пастор был человек сильный, закалённый, не боявшийся никаких тягот.

Но сегодня лошадь доставляла ему одни огорчения. Она не желала следовать за хозяином и, упёршись в землю копытами, всячески ему противилась.

Тут пастор разозлился. Никогда ему не приходилось бить эту лошадь, не хотелось делать это и сегодня. Бросив поводья, он, прежде чем расстаться с ней, сказал:

– Ну что ж, здесь мы и простимся, если ты желаешь идти своей дорогой.

Но не успел он пройти и несколько шагов, как лошадь побежала за ним следом, догнала и осторожно захватила зубами за рукав, пытаясь остановить. Пастор обернулся и заглянул лошади в глаза, желая понять, отчего она так странно себя ведёт.

Позднее он сам себе не мог объяснить, как всё произошло. Пастор хорошо помнил только, что, несмотря на темноту, он явственно видел морду лошади, особенно её глаза. И прочитал в них, словно это были глаза человека, всё, что испытывало животное: лошадь терзал ужасный страх и беспокойство. В глазах её читались и мольба, и укор. «Я служила тебе верой и правдой, я изо дня в день покорялась твоей воле, – казалось, говорил её взгляд. – Неужто ты не пойдёшь за мной хотя бы этой ночью?»

Пастора тронули умоляющие глаза животного. Что бы там ни было, ясно, что нынче ночью лошадь нуждалась в его помощи. А так как он был человек не робкого десятка, то решил последовать за ней. Не медля долее, он подвёл лошадь к первому попавшемуся камню, чтобы удобнее было сесть в седло.

– Ну, трогай! – сказал он. – Я не оставлю тебя. Пусть никто никогда не посмеет сказать, что пастор из Дельсбу отказался помочь кому-либо в беде.

Он пустил лошадь идти, куда ей хочется, и думал лишь о том, как бы удержаться в седле. Дорога стала трудной, опасной и, казалось, почти всё время шла в гору. Лес окружал путников дремучей стеной, и в двух шагах ничего не было видно. Но пастора всё равно не покидало ощущение, будто они въезжают на какую-то высокую гору, взбираются на страшные кручи. Ему самому никогда и в голову бы не пришло вести свою лошадь по такому пути.

– Уж не собираешься ли ты, чего доброго, подняться на горную гряду Блаксосен? – спросил пастор и усмехнулся, так как Блаксосен была едва ли не самой высокой горной грядой в Хельсингланде. Но пока они поднимались в гору, пастор стал замечать, что он и лошадь не единственные нынче на этом пути. Он слышал в ночи, как скатывались с круч камни, как трещали сломанные ветви. Казалось, будто какие-то крупные животные и звери прокладывали себе дорогу в лесу. Он знал, что в здешних краях полно волков, и не переставая думал: уж не везёт ли его лошадь на единоборство с хищниками?

Дорога шла всё в гору да в гору; и чем выше они взбирались, тем сильнее редел лес.

Наконец они очутились на почти оголённом горном гребне, где пастор мог осмотреться по сторонам. Он увидел вокруг лишь бесконечные громады скал и утёсов, поросших мрачными дремучими лесами; они то поднимались ввысь, то опускались долу. В царившей вокруг кромешной тьме ему трудно было разглядеть, где они находятся, но вскоре всё стало ясно.

«Ну и дела! Ведь я и впрямь въехал на горную гряду Блаксосен, – подумал он. – А может, это другая гора? Да нет! Вон на западе высится скала Йёрвсё – Росомахи, а на востоке, вокруг острова Агён, сверкает море! Да и на севере что-то блестит. Это, наверно, озеро Деллен. А здесь, подо мной, курится белая дымка водопада Нианфорсен! Да, сомнения нет, я поднялся на горную гряду Блаксосен. Вот так история!»

Когда они взобрались на самую высокую вершину, лошадь, словно желая спрятаться, остановилась за густой елью. Пастор, наклонившись, отвёл рукой ветви так, чтобы свободно видеть всё вокруг.

Перед ним открылась лысая макушка горы, но она вовсе не была пустынной и необитаемой, как он ожидал. Посреди открытой площадки высился громадный валун, вокруг которого собралось множество диких зверей. Казалось, они прибыли на тинг. Ближе всех к огромному валуну расположились медведи; тяжёлые, крепко сколоченные, они напоминали одетые в меховые шубы каменные глыбы. Они лежали, нетерпеливо помаргивая маленькими глазками. Медведи явно пробудились от зимней спячки только ради того, чтобы пойти на тинг. Но их всё время клонило ко сну. За ними плотными рядами, окутанные мраком, сидели несколько сотен волков. Уж их-то никак нельзя было назвать сонными! В этой зимней мгле они казались куда оживлённее, чем когда-либо летом. Они сидели на задних лапах, как собаки, хлестали землю хвостами и тяжело дышали, разинув пасти и высунув длинные языки. За спинами волков неслышно крались на своих пружинистых ногах рыси, похожие на огромных уродливых кошек. Они, казалось, не желали попадаться на глаза другим зверям, сторонились их и шипели, когда кто-нибудь подходил к ним поближе. Следующий ряд за рысями занимали росомахи; их морды напоминали собачьи, а шкуры – медвежьи. Им было непривычно, неуютно на земле, и они нетерпеливо топтались на своих широких лапах, стремясь поскорее взобраться на деревья. За ними по всей площадке до самой лесной опушки кишели лисицы, ласки, куницы. Казавшиеся совсем маленькими рядом с другими хищниками, они, ловкие, гибкие и такие красивые, были гораздо более жестоки и кровожадны, чем многие крупные звери.

Пастор видел всё очень хорошо, поскольку площадка была ярко освещена багровым пламенем. Ведь на огромной каменной глыбе стояла самая настоящая троллиха с сосновым факелом в руке – от него-то и шёл свет. Эта лесная дева, длинная-предлинная, вровень с самыми высокими деревьями в лесу, напоминала со спины гнилой пень; на ней был плащ из еловых ветвей, а на голове вместо волос росли еловые шишки. Она стояла молча, к чему-то прислушиваясь, и, обратив лицо к лесу, всматривалась во тьму.

Хотя пастор видел всё совершенно отчётливо, зрелище было настолько невероятное, что всё его существо словно восстало и он отказывался верить своим глазам. «Нет, такое просто немыслимо, – думал он. – Я слишком долго скакал в лесной мгле. Всё это мне просто мерещится».

Тем не менее он во все глаза смотрел по сторонам, ожидая, что же будет дальше.

Ждать пришлось недолго. В лесу раздался звон колокольчиков, а затем шум, топот и треск ломающихся ветвей, как бывает, когда стадо животных прокладывает себе путь через лесную чащу.

И правда, огромное стадо домашних животных поднималось в гору. Они выходили из леса в таком порядке, в каком направлялись обычно на летнее пастбище. Впереди шла корова-вожатка с колокольчиком на шее, затем бык, за ним – другие коровы, а в хвосте молодняк – тёлки и телята. За ними, теснясь, следовало стадо овец, за овцами – козы, а замыкали шествие лошади с жеребятами. Рядом со стадом бежала овчарка, но ни пастушонка, ни девушки с горного выгона не было.

У пастора защемило сердце; ведь домашние животные шествовали прямёхонько навстречу хищникам, на растерзание. Он хотел было преградить им путь, криком заставить их остановиться, но понял, что задержать скотину нынче ночью не во власти человеческой, и промолчал.

Как мучились домашние животные, идя навстречу тому ужасному, что их ожидало! До чего они были жалкие и перепуганные с виду. Корова-вожатка с колокольчиком на шее шла понурив голову, еле передвигая ноги. Даже козы не бодались, не прыгали и не резвились. Лошади пытались бодриться, но всё равно дрожали от страха. А самой жалкой казалась овчарка. Поджав хвост, она почти ползла по земле.

Корова-вожатка с колокольчиком на шее подвела стадо почти к самой лесной троллихе, стоявшей на вершине каменной глыбы. Корова обошла вокруг валуна, а потом повернула назад к лесу, и ни один из хищников не тронул её. Точно так же проследовало и всё остальное стадо; и ни один из хищников даже не коснулся домашних животных.

Пока скотина проходила мимо лесной девы, она то и дело склоняла свой сосновый факел над кем-либо из животных.

И всякий раз, когда это случалось, хищники испускали громкий и весёлый рёв, особенно если факел метил корову или какое-нибудь другое крупное животное. А животное это, видя склонённый над ним факел, кричало громко и пронзительно, словно в него вонзали нож. Стадо же, к которому оно принадлежало, также разражалось жалобами и сетованиями.

Тут пастор начал понимать, что происходит. Ему и раньше доводилось слышать, будто всякий раз под Новый год животные и звери из Дельсбу собираются на горной гряде Блаксосен и лесная троллиха метит своим факелом домашних животных, которые в этом году будут отданы на съедение хищникам. Он испытывал глубочайшее сострадание к несчастной скотине, которая попадёт во власть диких зверей, хотя иного господина, кроме человека, у неё не должно бы быть.

Только первое стадо миновало валун, как снизу из лесу снова послышался звон колокольчика, и на вершину горы поднялась новая вереница домашних животных, но уже из другой усадьбы. Стадо это шло в том же порядке, что и первое, и направлялось прямо к лесной деве, которая, по-прежнему стоя на каменной глыбе, беспощадно и сурово посылала на смерть одно животное за другим.

За этим стадом потянулись нескончаемым потоком и остальные. Одни стада были так малы, что состояли всего лишь из одной коровы и нескольких овец, а некоторые даже всего лишь из пары коз. Ясно было, что хозяева их – владельцы маленьких убогих лачуг. Но и эту скотину метила, опуская свой факел, лесная троллиха. Никто не знал пощады.

Пастор думал о крестьянах из Дельсбу, питавших великую любовь к своим домашним животным! «Если б они только знали о том, что здесь творится, они бы этого ни за что не допустили. Они бы скорее пожертвовали собственной жизнью, чем согласились, чтобы скотина их проходила сквозь строй волков и медведей и получала смертный приговор от лесной девы».

Последним поднялось в гору стадо самого пастора. Ещё издали узнал он звон колокольчика своей коровы-вожатки; похоже, что узнала его и лошадь пастора. Вся в поту, она дрожала мелкой дрожью.

– Так, стало быть, теперь твой черёд пройти мимо лесной троллихи и получить приговор, – сказал пастор лошади. – Не бойся! Я понимаю, почему ты привела меня сюда, и я тебя не предам!

Великолепное стадо пастора прошествовало длинной вереницей из леса и уже подходило к чудищу и к хищникам. Последней шла лошадь, которая привезла своего хозяина на вершину горной гряды Блаксосен. Он не спешился, а продолжал сидеть в седле, позволив лошади везти себя к лесной деве.

При нём не было ни ружья, ни ножа для защиты, когда он отправился навстречу чудищу. Сначала никто его как будто не заметил. Скотина пастора проходила мимо лесной троллихи точно так же, как и другие стада. Однако она ни разу не опустила свой сосновый факел. Стоило же подойти к ней умной лошади, как чудище шевельнулось, словно собираясь обречь её на смерть.

Но в тот же миг свет факела упал на человека. Лесная дева закричала громким, пронзительным голосом, и факел выпал у неё из рук на землю.

Пламя тотчас же погасло, и свет внезапно сменился тьмой. Пастор уже не мог ничего разглядеть. Да и расслышать тоже ничего не мог. Вокруг воцарилась глубокая тишина, какая обычно и стоит в зимнюю пору на дикой лесной пустоши.

Но тут тяжёлые тучи, покрывавшие небо, внезапно расступились, и в просвете между ними выплыл полный месяц, ярко осветивший землю. И пастор увидел, что он один стоит со своей лошадью на вершине горной гряды Блаксосен. Ни одного из хищников там уже не было. А на земле не осталось и следа топтавших её копыт. Сам же пастор по-прежнему сидел верхом, а лошадь под ним вся дрожала, обливаясь потом.

Когда пастор съехал вниз с горы и вернулся домой в усадьбу, он и сам не знал, во сне или наяву случилось с ним то, что он пережил. Но одно он твёрдо знал: то был знак ему, призыв подумать о бедных домашних животных, попадавших во власть хищников. И он стал так истово читать проповеди крестьянам из Дельсбу, что в его времена были истреблены все волки и все медведи в округе. Правда, когда пастора не стало, они появились там вновь.

На этом Бернхард закончил свою историю. Все наперебой расхваливали его, и казалось, не было сомнения в том, что награду получит он. Многие даже шептались: жаль Клемента, ни к чему старику с ним состязаться.

Но Клемент храбро приступил к рассказу:

– Однажды, когда я бродил по Скансену близ Стокгольма и скучал по дому, – начал он…

Далее он поведал своим слушателям о домовом, которого откупил у рыбака, чтобы малышу не пришлось томиться в клетке, где на него без конца глазели бы люди. И ещё Клемент рассказал о том, что, сотворив такое доброе дело, он тотчас был за него вознаграждён. Старик говорил без умолку, а слушатели его всё больше и больше удивлялись. Когда же наконец старый музыкант дошёл до королевского лакея и чудесной книги, все девушки положили рукоделие на колени. Застыв от изумления, они не спускали глаз с Клемента, которому довелось пережить такие необычайные приключения.

Лишь только Клемент кончил свой рассказ, старшая из девушек объявила, что шейный платок достаётся ему.

– Бернхард рассказал про то, что было с другим человеком, а Клемент сам попал в настоящую сказку. Это, я думаю, куда любопытней, – добавила она.

Никто с ней не спорил. Услыхав, что Клемент разговаривал с самим королём, все стали смотреть на него совсем другими глазами. Старый музыкант, смущённый и гордый, был на верху блаженства, но изо всех сил старался этого не показывать. Вдруг кто-то спросил его, куда девался домовой?

– Сам-то я не успел выставить ему голубую плошку, – признался Клемент. – Но я попросил сделать это старика-лапландца. А что сталось после с малышом, я того не знаю.

Не успел Клемент вымолвить эти слова, как сверху, неведомо откуда, свалилась и ударила его по носу маленькая сосновая шишка. С дерева она упасть не могла, да и бросить её никто не мог. Откуда она взялась, так никто и не понял.

– Ай, ай, Клемент! – сказала старшая из девушек. – Похоже, малый народец слышал, о чём мы говорили. Ты сам должен был поставить домовому голубую плошку, а не поручать это другому.

Суббота, 18 июня

На другое утро, пролетев немного над провинцией Онгерманланд, орёл сказал, что нынче он голоден и ему надо непременно раздобыть себе корм. Посадив мальчика на громадную сосну, стоявшую на высоком горном кряже, он улетел.

Мальчик нашёл себе уютное местечко на развилине двух ветвей и сидел там, глядя вниз на Онгерманланд. Утро стояло пригожее, солнце позолотило верхушки деревьев, слабый ветерок, играя, шевелил хвою, из лесу доносилось дивное благоухание. Перед мальчиком раскинулся чудный край. Нильс был весел, беззаботен, и ему казалось, что никому на свете не живётся так хорошо, как ему.

Перед ним открывался широкий, ничем не заслоняемый вид на все стороны. На западе поднимались утёсы и горные вершины. И чем дальше они отстояли от него, тем более дикими и высокими казались. На востоке тоже громоздились гряды гор, но они, постепенно опускаясь, становились всё ниже, пока не превращались у самого моря в настоящую равнину.

Повсюду сверкали реки и речушки, то и дело образовывавшие водопады и пороги, затруднявшие их бег в горах. Но стоило им приблизиться к побережью, как эти же реки и речушки широко расстилали свои сверкающие воды. Мальчик видел с дерева и Ботнический залив.

У берега он был усеян точками островов и изрезан зубцами мысов. А дальше, в глубине, чистая гладь залива казалась подёрнутой сплошной голубой пеленой, как летнее небо.

«Здешний край похож на речной берег, над которым недавно пролился дождь и где ещё виднеются оставленные им ручейки; ручейки эти растекаются по всему берегу, прокладывая борозды и заполняя их водой. Они змеятся, извиваются, а после сбегаются воедино, – думал мальчик. – До чего же красив Онгерманланд! Помнится, старик-лапландец в Скансене говаривал, что Швеция в недобрый для неё час была перевёрнута кверху ногами. Все смеялись над ним, но он стоял на своём и всё повторял: если б эти люди только видели, как чудесно там, наверху, на севере, они бы поняли: вряд ли с самого начала северным землям было предназначено лежать так далеко, на краю света. И я почти уверен, что лапландец говорил правду».

Насмотревшись вволю на открывавшийся перед ним прекрасный вид, мальчик снял со спины котомку, вытащил оттуда кусочек белой крупитчатой булочки и стал есть. «Пожалуй, такой вкусной булки я не едал, – думал он. – А как много ещё осталось! Хватит, пожалуй, на несколько дней. Не думал я вчера, что раздобуду такое богатство!»

Смакуя булочку, он стал вспоминать, как она к нему попала. «Оттого она и кажется такой вкусной, что досталась мне просто чудом», – подумал он.

Орёл и мальчик покинули Медельпад ещё накануне вечером. Только они перелетели пределы Онгерманланда, как мальчик увидел речную долину и реку. Они были красивее всех остальных долин и рек, виденных им во время путешествия.

Долина раскинулась среди гор на диво просторно, так что мальчику пришло на ум – уж не вырыла ли её в стародавние времена другая река, много крупнее и мощнее той, которая текла там сейчас. А после того, как вырыли долину, она мало-помалу стала заполняться песком и землёй, конечно, не вся сразу, а начиная от подножия гор. Уже в этом песке и земле та река, что теперь бежала по долине, тоже широкая и многоводная, прорыла глубокое русло и сотворила себе великолепные, затейливо изрезанные берега. Они то опускались вниз мягкими пологими склонами, пёстрыми от разбросанных повсюду красных, голубых и жёлтых цветов, таких ярких, что даже издали мальчик различал их; то поднимались ввысь отвесными стенами и башнями там, где береговая насыпь была твёрдая-претвёрдая и даже не могла её сточить.

С высоты мальчику казалось, будто внизу он видит одновременно три разных мира. Глубоко, на дне долины, где бежала вперёд река, был один мир. Там сплавляли лес, там от причала к причалу устремлялись речные суда, шумели лесопильные заводы, нагружались большие баржи. Там ловили лососей, плавали на вёслах, ходили под парусами. Там взад-вперёд стаями летали ласточки, которые вили гнёзда в крутом, отвесном склоне.

Но чуть повыше, на равнине, простиравшейся до подножия гор, начинался совсем другой мир! Там поднимались усадьбы, селения и церкви, а крестьяне засевали свои небольшие пашни. Там повсюду зеленели луга, пасся скот; там, в огородиках, засаженных капустой, трудились женщины; там змеились просёлки, шумели по железной дороге поезда.

А над всем этим, на вершинах поросших лесом горных кряжей, мальчик увидел ещё один, совсем новый для него мир. Там высиживали птенцов глухарки, в густых зарослях скрывались лоси, караулили добычу рыси и грызли орехи белки. Там благоухала хвоя, цвёл черничник, пели дрозды.

Наглядевшись на эту благодатную долину и горные кряжи, мальчик стал жаловаться, что хочет есть. Вот уже целых два дня у него во рту маковой росинки не было, и он совсем изголодался.

Горго не хотелось, чтобы пошли толки, будто мальчику с ним живётся хуже, чем с дикими гусями, и он тотчас замедлил свой полёт.

– Что же ты раньше об этом не сказал? – рассердился орёл. – Ты получишь столько корма, сколько пожелаешь. Разве можно голодать, когда летаешь вместе с орлом?!

Вскоре Горго увидел какого-то крестьянина, который засевал поле совсем близко от берега реки. Крестьянин носил зерно в корзинке, висевшей у него на груди. Всякий раз, когда зерно в корзинке кончалось, он насыпал новое из мешка, стоявшего у межи. Орёл решил, что мешок этот битком набит самым отборным кормом, какой только может пожелать мальчик. И Горго стрелой ринулся к земле.

Но не успел он снизиться, как вокруг поднялся ужасный шум. И сороки, и воробьи, и ласточки, оглушительно крича, бросились к орлу, думая, что он собирается вонзить когти в кого-нибудь из них.

– Прочь, прочь, разбойник! Прочь, прочь, птичий погубитель! – кричали они.

Птицы подняли страшный переполох! На шум прибежал крестьянин, и орлу пришлось поспешно взлететь ввысь, а мальчику так и не досталось ни единого зёрнышка.

Эти малые пташки сотворили просто чудо. Они не только вынудили орла улететь, но и преследовали его довольно далеко, надо всей долиной. И повсюду их крики слышали люди. Женщины выходили во двор и хлопали в ладоши так, что казалось, будто трещат ружейные залпы, а мужчины выбегали из дому с винтовками в руках.

И так было всякий раз, когда орёл пытался спуститься на землю. Мальчик уже потерял надежду, что орёл раздобудет ему какую-нибудь еду. Он и не подозревал, до чего все ненавидят и презирают Горго! Ему даже стало жаль орла.

Спустя некоторое время они пролетали над большой крестьянской усадьбой, где хозяйка пекла булки.

Она как раз выставила целый противень со свежеиспечёнными белыми булочками во двор. Пусть остынут! А сама стояла рядом и стерегла, чтобы ни кошка, ни собака не украли ни одной булочки.

Орёл низко парил над усадьбой, не осмеливаясь на глазах у крестьянки опуститься на двор. Он растерянно летал взад-вперёд, несколько раз почти садился на трубу, но тут же снова взмывал ввысь.

Вдруг крестьянка заметила орла. Подняв голову, она стала следить за ним.

– Чего это он? – подивилась она. – Никак ему моих пшеничных булочек захотелось?

Женщина была такая славная – высокая, светловолосая, с приветливым и открытым лицом. Расхохотавшись от всего сердца, она взяла с противня булочку и подняла её над головой.

– Хочешь есть, подлетай и возьми! – крикнула крестьянка.

Вряд ли орёл разобрал её слова, но всё-таки он сразу понял, что женщина хочет дать ему белую булочку. Он стрелой метнулся вниз, схватил булочку и снова взлетел в вышину.

Когда мальчик увидел, что белая булочка в клюве у орла, на глазах у него выступили слёзы. Но плакал он вовсе не от радости, что на несколько дней избавлен от голода. Он был тронут тем, что крестьянка поделилась хлебом с дикой хищной птицей.

Теперь, сидя на верхушке сосны, он снова видел эту картину: высокая светловолосая женщина стоит во дворе своей усадьбы и протягивает орлу булочку!

Женщина эта наверняка узнала в огромной птице орла, разбойника, которого люди обычно встречают громкими выстрелами! Наверно, видела она и крохотного заколдованного мальчика, которого орёл нёс на спине. Но она не раздумывала, кто они и откуда. Она догадалась, что они голодны, и поделилась с ними своим чудесным хлебом.

«Если я когда-нибудь снова стану человеком, – подумал мальчик, – я отыщу эту славную женщину у большой реки и поблагодарю её за то, что она была так добра к нам».

Мальчик ещё завтракал, когда с севера вдруг потянуло лёгким дымком. Быстро повернувшись в ту сторону, он увидел, что со второго от него лесистого кряжа поднимается небольшой белый, как туман, столбик дыма. Странным казался этот дым в глухой чащобе дремучего леса. Может статься, там летнее пастбище и девушки-коровницы варят к завтраку кофе?

Но удивительно было, как рос и распространялся этот дым. Нет, не мог он подниматься из трубы хижины на горном выгоне! А может, в лесу работают углежоги? В Скансене Нильс видел лачугу углежога и угольную яму. Слышал он, будто такие же есть и в здешних лесах. Но ведь угольщики жгут угли большей частью осенью и зимой!

Дым разрастался с каждой минутой. Теперь он клубился уже надо всем горным хребтом. Нет, не может быть, чтобы от одной угольной ямы валил такой дым! Должно быть, это пожар! Тем более что птицы целыми стаями взмывали ввысь и перелетали на ближайший горный кряж – и ястребы, и глухари, да и другие птицы, такие маленькие, что издали нельзя было разглядеть, кто они, спасались от пожара.

Невысокий белый столбик дыма превратился в тяжёлое белое облако, которое опрокинулось на край лесистой горной гряды и стало опускаться вниз, в долину. Из него вылетали искры и хлопья сажи, а порой сквозь дым вырывались и багровые языки пламени. Должно быть, там, в горах, бушевал страшный пожар! Но чему же там гореть? Неужели в лесу пряталась большая крестьянская усадьба? Да нет, от одной усадьбы такого пожара не будет! Теперь дым валил уже не только с лесистого горного кряжа; из долины, которая скрывалась за ближайшей возвышенностью, также стали подниматься клубы дыма. Не иначе – горел весь лес.

Нильсу трудно было поверить, что такой свежий зелёный лес – и вдруг горит! Но, судя по всему, так оно и было! Лес и вправду горел. А что, если огонь перекинется и сюда, к нему?! Правда, вряд ли это возможно, но мальчику всё равно захотелось, чтобы орёл поскорее вернулся за ним! Лучше убраться подальше от пожара! Один лишь запах гари, который приходилось вдыхать, и тот был просто невыносим.

Какой ужасный треск и шипение раздались вдруг на ближайшем к Нильсу лесистом кряже! Там, на самой верхушке, стояла высокая сосна, точно такая же, на какой сидел мальчик. Эта могучая сосна вымахала выше всех других деревьев. Ещё совсем недавно она стояла, ярко освещённая красноватыми лучами утреннего солнца. Теперь же вся хвоя на ней разом вспыхнула, зарделась, запылала! Такой нарядной сосна, наверно, никогда ещё не была; однако хвалилась своей красотой она уже в последний раз. Сосна была первым деревом на этом лесистом кряже, которое охватил огонь. Но как пожар смог добраться до неё?! Перелетел ли он туда на своих багровых крыльях? Или же приполз по земле, как змея? Понять это было невозможно. Но так или иначе огонь добрался уже и сюда. Сосна пылала, словно костёр, сложенный из сухого хвороста.

Подумать только! Теперь уже во многих местах лесистой горной гряды валил дым. Огонь же уподоблялся то птице, то змее. Он мог перелетать по воздуху на большие расстояния, он мог переползать по земле. В одну минуту он охватил весь лесистый горный кряж.

Птицы поспешно улетали, спасаясь от пожара. Они выпархивали из дыма, словно большие хлопья сажи, и перелетали через долину на ту горную гряду, где сидел на дереве мальчик. Рядом с ним на сосне уселся филин, а веткой выше пристроился ястреб-тетеревятник. В другой день такое соседство было бы опасно для мальчика, но сейчас птицы даже не глядели в его сторону. Не в силах, видимо, постигнуть, что же приключилось с лесом, они не отрывали глаз от огня. Вот на макушку сосны метнулась куница, примостилась на самом кончике ветки и смотрела блестящими глазами на горящий лес. Совсем рядом с куницей сидела белка, но зверюшки, казалось, не замечали друг друга.

Но огонь уже ринулся вниз по склону в долину. Он шипел, он трещал и буйствовал; казалось, в горах бушует буря. Сквозь дым было видно, как языки пламени перекидываются с дерева на дерево. Сначала ель заволакивало тонкой пеленой дыма. Затем вся хвоя разом вспыхивала багровым пламенем, и дерево начинало с треском полыхать.

Внизу, в долине, бежал маленький ручеёк, окаймлённый ольшаником и невысоким березняком. Казалось, огонь должен был там остановиться. Ведь лиственные деревья не так быстро воспламеняются, как хвойные. Лесной пожар и в самом деле приостановился, словно на его пути встала стена, мешавшая ему двинуться дальше. Огненный вал полыхал на месте, пытаясь перекинуться на сосновый лесок по другую сторону ручейка, но тот, казалось, был для него недосягаем.

Пожар приутих было на время, но вот один особенно длинный язык пламени дотянулся до большой высохшей сосны, стоявшей чуть выше на горном склоне, и вскоре весь откос запылал ярким пламенем. И через ручеёк огонь всё-таки перекинулся. Стоял такой сильный жар, что любое дерево на склоне вспыхивало в один миг. С шумом и треском, словно неистовая буря или бурный водопад, пожар перенёсся на лесистую горную гряду.

Тут ястреб-тетеревятник и филин поднялись в воздух, а куница поспешно спустилась вниз с дерева. Ещё немного, и огонь переметнётся на верхушку сосны! Самая пора уходить и мальчику, но не легко ему было спуститься по высокому прямому стволу! Крепко, изо всех сил цепляясь за этот ствол, он соскальзывал от одной ветки к другой, а под конец беспомощно свалился на землю. Но времени ощупывать свои ушибы у него не оставалось. Нужно было немедленно спасаться бегством.

Огонь, точно ураган, с треском и шипением налетел на сосну, земля под ногами мальчика нагрелась и начала дымиться. По одну сторону от него промчалась рысь, по другую извивалась длиннющая гадюка, а совсем рядом с ней клохтала тетёрка, бежавшая со всех ног со своими маленькими пушистыми тетеревятами.

Когда беглецы спустились с откоса вниз, в долину, им повстречались люди, которые вышли, чтобы погасить огонь. Они, наверно, явились сюда уже давно, но мальчик всё время глядел только в ту сторону, откуда подступал огонь, и не заметил их раньше. В этой ложбине тоже бежал ручей, окаймлённый широкой полосой лиственных деревьев, а за ними, под их защитой, трудились люди. Они валили хвойные деревья, стоявшие ближе всех к ольшанику, таскали воду из ручья и выливали её на землю, очищали землю от вереска и багульника, чтобы огонь не пошёл понизу.

Люди также не думали ни о чём другом, кроме лесного пожара, который теперь со страшной силой надвигался на них. Спасавшиеся от огня животные шмыгали у них под ногами, но люди даже не замечали их. Никто не попытался уничтожить гадюку или поймать тетёрку, когда та носилась взад-вперёд вдоль ручья со всем своим пискливым выводком. Никто не обратил внимания даже на Малыша-Коротыша. В руках у людей были большие сосновые сучья, которые они окунали в ручей. И с этим-то оружием они намеревались вступить в битву с огнём! Людей оказалось не так уж много, и просто чудо, что они готовились сражаться с огнём, в то время как всё живое в панике бежало от него.

Когда огонь с шумом, треском, нестерпимым жаром и удушливым дымом спустился под откос, готовый перекинуться через ручей, через стену лиственных деревьев и достичь другого берега, даже не останавливаясь, люди вначале отступили, словно были не в силах выдержать его натиск. Но бегство их было недолгим, они снова повернули назад.

Лесной пожар с ужасающей неистовой силой шёл на приступ. Искры огненным дождём так и сыпались на лиственные деревья, длинные языки пламени шипя вырывались из клубов дыма, словно лес по другую сторону от ручья безудержно притягивал их к себе.

Но лиственные деревья приостанавливали огонь, а за ними, под их защитой, трудились люди. Там, где начинала куриться земля, они, набрав воды в вёдра, остужали её. Там, где какое-нибудь дерево окутывало дымом, люди бросались к нему, срубали дерево быстрыми ударами топора, валили его и на земле тушили пламя. Там, где огонь прокрадывался к вереску, они били его мокрыми сосновыми ветками и душили намертво.

Дым сделался до того густым, что всё вокруг скрылось в его пелене; нельзя было даже разглядеть, как идёт битва. Но битва была жестокой – это понимали все, и не раз назревала опасность, что огонь перекинется ещё дальше.

Но представьте себе! Всё-таки буйный треск огня стал понемногу стихать, а дым рассеиваться. К тому времени лиственные деревья потеряли свои листья, все до единого, земля под ними была выжжена дочерна и обуглена, люди тоже почернели от дыма и копоти и обливались потом. Но лесной пожар был остановлен, огонь перестал полыхать. И только дым, мягкий и белый, стлался по земле, из которой торчало лишь множество чёрных жердей. Это было всё, что осталось от прекрасного, пышно разодетого леса.

Мальчик взобрался на каменную глыбу и оттуда глядел, как угасает огонь. Но теперь, когда пожар был побеждён, Нильсу стала угрожать другая беда. Филин и ястреб-тетеревятник разом обратили на него свои взгляды.

Но тут он услышал, как его зовёт знакомый голос. Горго-орёл с шумом промчался над лесом. И вскоре мальчик уже привычно покачивался на спине орла в вышине, среди туч, в полной безопасности.

Однажды в Скансене мальчик сидел на крыльце Больнеской пастушьей хижины и слушал, как Клемент Ларссон и старик-лапландец говорят о Норланде. Оба были согласны с тем, что это лучший край в Швеции. Но Клементу Ларссону больше были по душе места к югу от реки Онгерманэльвен, а старик-лапландец утверждал, будто самые чудесные края те, что лежат к северу от этой реки.

Толковали они между собой, толковали, а потом вдруг оказалось, что на самом-то деле Клемент нигде севернее Хернёсанда и не бывал! Тут старик-лапландец стал его высмеивать и пенять: зачем-де Клемент так твёрдо и уверенно говорит о землях, которых никогда в жизни не видывал!

– Расскажу-ка я тебе сказку, Клемент, чтоб ты знал, каковы на самом деле Вестерботтен и Лапландия, какова великая Страна Саамов, где тебе бывать не доводилось, – медленно произнёс он.

– Никто не может сказать, что я не захотел слушать сказку! Точно так же, как никто не может сказать, что ты не захотел выпить чашку кофе! – ответил Клемент, и старик-лапландец начал свою историю:

– Случилось однажды, Клемент, что птицы, жившие внизу, в Швеции, к югу от великой Страны Саамов, стали сетовать, будто тесно им живётся. Вот и решили они переселиться на север.

Собрались они на совет и давай судить да рядить. Молодые и горячие, те хотели тотчас пуститься в путь. А старые и мудрые птицы пели своё: надо сначала выслать разведчиков да разузнать, какова чужеземная сторона.

– Пусть каждое из пяти великих птичьих племён вышлет своего разведчика, – сказали мудрейшие птицы. – Надо же нам знать, найдём ли мы на севере корм, гнездовья да убежища?

Пятеро самых надёжных и умных птиц были тотчас посланы от пяти великих птичьих племён. Лесные птицы выбрали глухаря, полевые – жаворонка, морские – сизую чайку, водяные – нырка, а горные – полярного вьюрка.

Перед тем как пуститься в путь, глухарь – самый крупный из пятерых и самый почтенный – сказал:

– Впереди – огромные просторы. Если мы отправимся в путь вместе, немало времени потребуется, пока мы облетим весь край, который должны разведать. А если мы полетим врозь и оглядим всяк своё, дело сладится за несколько дней.

Остальные четверо решили, что это мудрый совет и надо ему последовать. Сошлись все на том, что глухарь осмотрит самую сердцевину края, жаворонок отправится чуть восточнее, а сизая чайка полетит ещё дальше на восток, туда, где суша встречается с морем. Нырок вызвался полететь чуть-чуть западнее, чем глухарь, а полярный вьюрок должен был проделать самый дальний путь на запад, вдоль границы Страны Саамов.

Вот так-то и полетели все пятеро птиц на север, до самых пограничных пределов края.

А вернувшись назад, поведали они птицам, которые собрались на сход, обо всём, что видели да слышали.

Сизая чайка, летавшая над взморьем, держала речь первой.

– Добрые края на севере, – молвила она. – Ничего, кроме длинного ряда шхер, там нет. Да ещё полным-полно всяких проливов – рыба там так и кишит, а поросших лесом мысов да островов просто не счесть. Многие из них не заселены, и гнездовий для морских птиц там предостаточно. Правда, в проливе порой рыбачат и плавают на судах люди, но это бывает так редко, что не может помешать нам, птицам. Если племя морских птиц желает последовать моему совету, пусть тотчас же летит на север!

После сизой чайки говорил жаворонок, разведывавший весь край вдоль побережья:

– Не знаю, какие такие острова и мысы видела сизая чайка. Я летал лишь над обширными полями да прекраснейшими цветущими лугами. Никогда прежде не доводилось мне видеть земель, так изрезанных большими реками, широкими и могучими! До чего было радостно смотреть, как спокойно катят они свои воды по гладкой равнине! На берегах рек стоят усадьбы, одна от другой близко-преблизко, словно дома на городской улице, а в устьях рек поднимаются города. Но вообще-то, край там очень пустынный. Если племя полевых птиц желает послушаться моего совета, пусть тотчас же летит на север!

Вслед за жаворонком речь повёл глухарь, летавший над самой сердцевиной края.

– Не знаю, какие такие луга и шхеры видели жаворонок да сизая чайка, – молвил он. – Что до меня, то, кроме сосняка и ельника, я ничего на своём пути не встречал. Есть там, правда, немало бурных стремительных рек да топких болот. Всё же прочие земли, что не покрыты реками и болотами, поросли хвойными лесами. Не встречал я там ни пашен и полей, ни людского жилья. Если племя лесных птиц желает послушаться моего совета, пусть тотчас же летит на север!

Вслед за глухарём речь повёл нырок, разведывавший земли, лежавшие за лесными угодьями.

– Не знаю, где только у жаворонка и у сизой чайки глаза были и какие такие леса видел глухарь, – молвил он. – Только вряд ли то, что есть наверху, на севере, можно назвать сушей. Там повсюду сплошь большие озёра. Да, да! В прекрасных зелёных берегах лежат тёмно-синие горные озёра, из которых изливаются быстрые реки с шумными водопадами. Я видел церкви и большие селения лишь на берегах нескольких озёр, а все прочие озёра – спокойны и безлюдны. Если племя водяных птиц желает послушаться моего совета, пусть тотчас же летит на север!

Последним говорил полярный вьюрок, летавший вдоль границы:

– Не знаю, какие там озёра видел нырок и в каких таких краях летали глухарь и жаворонок да сизая чайка. Я отыскал наверху, на севере, большую горную страну. Мне не встретились там ни равнины, ни могучие хвойные боры, а только горные вершины – одна за другой, только плоскогорья – одно за другим. Есть там ледники, и снега, и горные ручьи, в которых текут молочно-белые воды. Ни пашен, ни лугов мои глаза так и не увидели, ничего, кроме земель, поросших ивняком, карликовой берёзой да оленьим мхом, ягелем. Ни крестьян, ни усадеб, ни домашних животных я там не нашёл, а одних только лапландцев, их чумы да оленей. Если племя горных птиц желает послушаться моего совета, пусть тотчас же летит на север!

Высказав всяк своё, пятеро разведчиков начали обзывать друг друга врунами и уже готовы были налететь один на другого и затеять драку, чтобы доказать правоту своих слов. Но старые и мудрые птицы, которые определили их в разведчики, с радостью выслушав все речи, остановили забияк.

– Не гневайтесь друг на друга, – сказали они. – Мы поняли из ваших слов, что наверху, на севере, есть и большие плоскогорья, и обширные озёрные края, и огромные лесные угодья, и широкие равнины, и много-много шхер. Это куда больше, чем мы ожидали. Не всякая даже большая страна может похвалиться такими богатыми владениями.

Суббота, 18 июня

Мальчик вспомнил сказку старика-лапландца о пяти разведчиках, так как теперь ему самому довелось путешествовать над теми местами, о которых говорил лапландец. Орёл сказал Нильсу, что ровная полоса побережья, простиравшаяся под ними, – Вестерботтен, а синеватые горные гряды далеко на западе – уже Лапландия.

После страха, пережитого во время лесного пожара, было просто счастьем надёжно и уверенно восседать на спине Горго. Да и путешествие их само по себе было прекрасным. Утром ветер дул с севера, потом он переменился, стал попутным, а вскоре, казалось, вовсе стих, и они не ощущали ни малейшего дуновения. Орёл летел необычайно спокойно, и порой мальчику чудилось, будто они неподвижно замерли в воздухе и орёл всё машет да машет крыльями на одном месте.

Зато под ними всё точно пришло в движение. Земля и всё, что на ней было, медленно плыли на юг. Леса, дома, луга, изгороди, реки, города, шхеры, острова, лесопильные заводы – всё и вся пустилось в странствие. Нильс только диву давался, куда это они направляются? Неужто земле и всему, что было на ней, наскучило жить на дальнем севере и они решили переселиться ныне вниз, на юг?

Среди всеобщего движения Нильс увидел лишь один-единственный неподвижный предмет. То был поезд железной дороги. Он стоял прямо под ними и точно так же, как Горго-орёл, не мог сдвинуться с места. Паровоз дымил и извергал искры, даже мальчику в вышине было слышно, как стучат о рельсы колёса, а между тем сам поезд стоял неподвижно. Мимо него проплывали леса, проносились будки железнодорожных сторожей, шлагбаумы и телеграфные столбы, а поезд по-прежнему оставался недвижим. Широкая река с длинным мостом попалась ему навстречу, но и река и мост через неё без малейшего труда проскользнули под поездом. Под конец к нему примчалась и сама железнодорожная станция. Начальник станции, стоя на перроне с красным флажком в руке, тихо плыл навстречу поезду. Когда же начальник взмахнул своим красным флажком, паровоз, выплюнув ещё более чёрные клубы дыма, чем раньше, боязливо засвистел, словно жалуясь, что стоит на месте. Но в тот же миг он вдруг зашевелился, и точно так же, как раньше железнодорожная станция и всё прочее, сам плавно покатился на юг. Мальчик увидел, как распахнулись двери вагонов и из поезда высыпали пассажиры. При этом всё – и поезд, и пассажиры – продолжали двигаться на юг.

Тут мальчик оторвал взгляд от земли и стал смотреть прямо перед собой. Оттого, что он так долго не спускал глаз с этого удивительного поезда, в голове у него словно помутилось.

Мальчик стал рассматривать маленькие белые облачка, но через час это ему наскучило и он снова обратил взгляд вниз. И ему опять показалось, что они с орлом неподвижно застыли в воздухе, а всё остальное катится на юг. Сидя на орлиной спине, он мог развлекаться лишь тем, что ему приходило в голову. Он представил себе: что, если бы весь Вестерботтен вдруг и в самом деле пришёл в движение и помчался на юг?! Вот было бы забавно! Что, если поле, которое как раз промелькнуло под ним и которое наверняка недавно засеяно – на нём не видно было ни единой зелёной травинки, – поедет вниз, прямо к равнине Седерслеттен, в Сконе?! А там в эту пору уже вовсю колосится рожь!

Между тем еловые леса под ними сильно изменились, стали редкими – деревья с короткими ветвями и почти чёрной хвоей далеко отстояли друг от друга. Некоторые ели с голыми верхушками казались совсем хворыми. На земле под ними валялись старые еловые стволы, на которые никто и внимания не обращал. А что, если этот лес заедет так далеко на юг, что увидит Кольморден?! Каким жалким покажется тогда он самому себе!

Ну а сад, который мальчик увидел прямо под собой? Там росли прекрасные деревья, но фруктовых среди них не было. Не было там ни благородных лип, ни каштанов, а одни лишь рябина да берёза. В саду росли пышные кусты, но среди них не было ни жёлтой акации, ни чёрной бузины, а одни лишь черёмуха да сирень. Там виднелись и грядки с пряными растениями, но какие-то неухоженные. Что, если это жалкое подобие сада докатится до помещичьих садов на юге Сёрмланда?! Тогда, верно, этот клочок земли поймёт, что никакой он не сад, а самая настоящая дикая пустошь!

Или взять этот луг, усеянный таким множеством небольших серых сарайчиков, что чуть ли не половина всей луговой земли занята ими и пропадает зря. Что, если и такой луг держит путь к равнине Эстъётаслеттен? Вот удивятся-то при виде его тамошние крестьяне!

Ну а если весь этот обширный, поросший сосняком песчаный край, который внезапно распростёрся под ними, покатит вниз, на юг, к парку замка Эведсклостер?! Сосны-то здесь не такие прямые и чопорные, как в обычных лесах, а с густыми ветвями и пышными кронами. И растут они живописными островками на красивейшем ковре из седого оленьего мха – ягеля! Так что если весь этот край покатит туда, придётся тут великолепному парку замка Эведсклостер признать, что есть на свете и ему ровня!

Ну а что, если эта деревянная церковь внизу под ними, со стенами, обшитыми деревянной щепой – «чешуёй» и выкрашенными в красный цвет, с пёстро размалёванной колокольней и целым малюсеньким городком из серых амбаров, лавок и кладовых, поравняется с одной из крепких каменных готландских церквей? Верно, у них найдётся что сказать друг другу!

Ну а честь и слава всей здешней округи – могучие, бездонные реки с их великолепными долинами, застроенными усадьбами, с морем сплавных брёвен, лесопильными заводами, городами и устьями рек, забитыми пароходами?! Если только такая река покажется к югу от реки Дальэльвен, все реки и горные речки там спрячутся в землю от стыда!

А если эта невообразимо огромная плодородная равнина, что сейчас так красиво стелется под ними, вдруг прикатит с севера и предстанет пред бедными смоландскими крестьянами?! Да они тотчас бросят свои крохотные клочки пашни на тощих каменистых делянках и примутся возделывать северную равнину.

И ещё одним этот край был много богаче других – светом. Серые журавли, стоя на одной ноге, спали в болотах. Стало быть, уже настала ночь, хотя всё ещё было светло. Солнце не отправилось на юг, как всё остальное. Наоборот, оно так далеко уплыло на север, что лучи его били Нильсу прямо в лицо! И казалось, в ту ночь оно вовсе не собиралось прятаться за край небосвода. Подумать только! А что, если бы этот свет и это солнце засияли над Вестра-Вемменхёгом?! Поди, хусману Хольгеру Нильссону и его жене пришлось бы по душе, если бы они смогли работать целых двадцать четыре часа в сутки!

Воскресенье, 19 июня

Мальчик поднял голову и огляделся. Сначала он подумал, что не совсем проснулся, – так удивительно было всё вокруг. Выходит, он спал в таком месте, где никогда прежде не бывал. Да, да, никогда прежде не видал он этой долины, не видал и окружавших её плотной стеной гор, и таких жалких, каких-то скрюченных маленьких берёзок, под которыми только что спал! Не узнавал он и круглого озера, раскинувшегося посреди долины!

А где же орёл? Мальчик осмотрелся по сторонам, но орла не было. Неужели Горго бросил его? Ну что ж, если даже так – это тоже приключение!

Мальчик снова улёгся на землю, закрыл глаза и попытался вспомнить, как всё было, когда он засыпал.

Он вспомнил, что в то время, когда он летел над Вестерботтеном, ему казалось, будто он и орёл неподвижно стоят в воздухе на одном и том же месте, а вся земля под ними движется на юг. Но потом орёл повернул на северо-запад. Ветер стал дуть со стороны, и Нильс почувствовал себя как на сквозняке. В тот же миг всё переменилось: земля внизу остановилась и стало заметно, что орёл мчит вперёд как стрела.

– Вот и Лапландия! – воскликнул Горго, и мальчик нагнулся, желая оглядеть край, о котором столько слышал!

Но тут же испытал полное разочарование: ничего, кроме просторных лесных угодий да обширных болот, он так и не увидел. Лес наступал на болото, а болото, в свой черёд, наступало на лес. От такого однообразия мальчика совсем сморил сон, и он чуть не свалился вниз.

Нильс сказал орлу, что он не в силах дольше сидеть у него на спине, что ему надо хотя бы чуточку поспать. Горго тотчас опустился на землю, и мальчик бросился на покрывавший её мох. Но тут орёл, обхватив его когтистой лапой, снова взмыл с ним ввысь.

– Спи себе, Малыш-Коротыш! – крикнул он. – Солнечный свет всё равно не даст мне заснуть; я продолжу путь!

Хотя мальчику неудобно было висеть в когтях орла, он и вправду задремал, и ему приснился сон.

И привиделось Нильсу во сне, будто он идёт по какой-то широкой просёлочной дороге на юге Швеции и шагает с такой быстротой, на какую только способны его крошечные ноги. Но шёл он не один, по дороге двигалась целая толпа путников, и всё в одну и ту же сторону. Рядом с Нильсом шествовали стебли ржи с тяжёлыми колосьями на верхушках, цветущий василёк, полевые ромашки и большущее семейство маргариток. Тут же пыхтела, согнувшись под тяжестью плодов, яблоня; за ней следовали густо усаженные стручками бобовые стебли и целые заросли ягодных кустов. Высокие лиственные деревья – и бук, и дуб, и липа, гордо шумя своими пышными кронами, медленно двигались посреди дороги, никому не желая её уступать. У них под ногами вертелись всякие мелкие растения: кустики земляники, подснежники, незабудки, одуванчики и клевер. Сначала Нильсу показалось, будто по дороге шествуют одни только растения. Однако вскоре он понял, что ошибся. Кого там только не было!

Вокруг поспешно шагающих вперёд растений вились и жужжали насекомые. В канавах вдоль просёлочной дороги плыли рыбы; сидя на ветках странствующих деревьев, пели птицы; ручные и дикие животные торопились обогнать друг друга. В этой толчее шли и люди – одни с лопатами и косами, другие с топорами, третьи с охотничьими ружьями, а четвёртые – с вершами для рыбной ловли.

Шествие двигалось вперёд бодро и радостно. И неудивительно: Нильс увидел, что предводителем шествия было само Солнце! Оно катилось вперёд по дороге, словно огромная светящаяся голова с волосами из многокрасочных лучей и ликом, дышащим весёлостью и добротой.

– Вперёд! – непрерывно восклицало Солнце. – Нечего бояться, раз я с вами! Вперёд! Вперёд!

– Любопытно, куда ведёт нас Солнце? – тихонько спросил самого себя мальчик.

Однако же стебель ржи, шагавший бок о бок с ним, услыхал его вопрос и тотчас ответил:

– Оно ведёт нас на север, в Лапландию, сразиться с великим Окаменителем, чародеем, который заставляет всех цепенеть на месте.

Мальчик вскоре заметил, что многие путники начинают колебаться, замедляют шаг, а под конец и вовсе останавливаются. Он увидел, как застыло на месте огромное буковое дерево, а косуля и стебель пшеницы замерли у обочины. То же случилось и с кустиками ежевики, и с большими жёлтыми купальницами, и с каштановыми деревьями, и с серыми куропатками.

Мальчик оглянулся, желая понять, почему многие остановились? И обнаружил, что они уже не в Южной Швеции. Шествие двигалось очень быстро и оказалось уже в Свеаланде, где-то посредине страны. Вот начал осторожней двигаться вперёд и дуб. Он остановился, немного постоял, потом сделал несколько нерешительных шагов вперёд и внезапно замер на месте.

– Почему же дуб не хочет идти вместе с другими? – спросил мальчик.

– Он боится великого Окаменителя, – ответила юная светлая берёзка, так весело и дерзко шагавшая вперёд, что просто радостно было смотреть на неё!

Хотя многие поотстали, оставалась ещё огромная толпа, мужественно продолжавшая путь. А Солнце по-прежнему катилось впереди, смеясь и крича:

– Вперёд! Вперёд! Нечего бояться, раз я с вами!

Толпа всё с той же быстротой двигалась вперёд. Вскоре все очутились уже на севере, в Норланде, и тут, как Солнце ни кричало, как ни просило, ничто не помогло. Остановилась яблоня. Остановилось вишнёвое дерево. Остановился и овсяный стебель!

Мальчик повернулся к тем, кто застыл на месте, и спросил:

– Почему вы не идёте вместе с нами? Почему изменяете Солнцу?

– Мы не смеем! Боимся великого Окаменителя, который живёт в горах на севере, в Лапландии, – отвечали они.

Вскоре мальчик понял, что все они уже далеко-далеко в самой глубине Лапландии; и здесь толпа, которая неустанно двигалась вперёд, заметно поредела. Стебли ржи, ячменя и гороха, кустики земляники, черничник, куст смородины всё же добрались сюда; лось и корова тоже шли бок о бок друг с другом. Теперь все они остановились. Люди – те прошли ещё немного вперёд, а потом застыли на месте и они. Солнце осталось бы почти в полном одиночестве, не появись тут у него новые спутники: ивовые кусты и множество мелких растений присоединились к шествию, так же как лапландцы и северные олени, белые совы, песцы и белые куропатки.

Вдруг мальчик услыхал, как что-то ринулось им навстречу. Оказывается, множество рек и ручьёв могучими потоками бешено мчались назад, с гор.

– Почему они так торопятся? – спросил он.

– Они спасаются бегством от великого Окаменителя, который живёт наверху, высоко в скалистых горах, – ответила белая куропатка.

Внезапно мальчик увидел, что прямо перед ним поднялась высокая, тёмная, зубчатая стена. При виде стены все, казалось, отпрянули назад, но Солнце тотчас повернуло к ней свой сияющий лик и залило её ярким светом. И глядь! Это вовсе не стена преградила им путь, а чудеснейшие горы, громоздившиеся одна на другую. Вершины гор заалели на солнечном свету, а склоны их, все в золотистых бликах, нежно заголубели.

– Вперёд! Вперёд! Вам ничего не грозит, пока я с вами! – воскликнуло Солнце и покатилось вверх по кручам.

Но на пути в гору храбрая юная берёзка, могучая сосна и упрямая ель одна за другой покинули Солнце. Затем ему изменили лапландцы, северные олени и ивовые кусты. Под конец, когда Солнце очутилось на вершине горы, с ним не осталось никого, кроме маленького Нильса Хольгерссона.

Солнце вкатилось в ущелье, стены которого были сплошь покрыты льдом, и Нильс Хольгерссон хотел было последовать за ним. Но у входа в ущелье он остановился, так как увидел нечто ужасающее… Далеко-далеко, в самой глубине ущелья, восседал старый тролль. Туловище тролля было изо льда, волосы – из сосулек, а мантия – из снега. У ног тролля лежало несколько чёрных волков; при виде Солнца они поднялись и широко разинули пасти. Одна волчья пасть извергала жгучий холод, другая – воющий северный ветер, третья – кромешную тьму.

«Должно быть, это и есть великий Окаменитель со своею свитой», – подумал мальчик. Он понял, что разумнее всего убраться отсюда поскорей. Но уж очень разбирало его любопытство: как-то встретятся тролль с Солнцем? И он остался.

Тролль не двинулся с места. Он только повернулся к Солнцу своим мерзким ледяным ликом. Солнце же застыло в полной неподвижности; оно лишь улыбалось и сияло. Прошло некоторое время. Мальчику показалось, будто тролль начинает вздыхать, томиться и терзаться. Снежная мантия спала с его плеч, а три страшных волка выли уже не так свирепо. Но вдруг Солнце воскликнуло:

– Время моё истекло! – и выкатилось обратно из ущелья.

Тут тролль выпустил своих трёх волков на непрошеных гостей, а за ними разом вырвались из ущелья холод, северный ветер и тьма. И погнали они Солнце изо всех сил.

– Вон отсюда! – кричал тролль. – Прочь! Прочь! Гоните Солнце прочь, чтоб оно никогда больше не воротилось назад! Пусть знает: владыка Лапландии – я!

Нильс Хольгерссон страшно перепугался, услыхав, что Солнце выгоняют из Лапландии. И тут же с диким криком проснулся.

Очнувшись, он увидел, что лежит на дне большой горной долины. Но где же Горго? И как узнать, где он сам?

Поднявшись, мальчик огляделся вокруг. Взгляд его упал на уступ скалы, где примостилось какое-то диковинное сооружение из сосновых ветвей. «Это наверняка такое же орлиное гнездо, о каком Горго…»

Он не додумал свою мысль до конца… Сдёрнув с головы колпачок, Нильс подбросил его в воздух и закричал «ура!». Он догадался, куда принёс его Горго: в ту самую долину, где орлы обитали на уступе скалы, а дикие гуси – внизу в долине. Он был там, куда так стремился! Через несколько минут он встретится с Мортеном-гусаком, с Аккой и со всеми-всеми своими спутниками.

Мальчик медленно брёл вперёд, отыскивая друзей. В долине стояла мёртвая тишина. Солнце ещё не взошло над отвесными скалами, и Нильс понимал, что в такую рань дикие гуси ещё спят. Не прошёл он и нескольких шагов, как вдруг, заулыбавшись, остановился. Он увидел удивительно трогательную картину: в маленьком гнезде спала какая-то дикая гусыня, а рядом с гнездом на земле стоял гусак. Правда, и он спал, но ясно было, что он расположился так близко от гнезда, дабы быть наготове в случае малейшей опасности.

Мальчик пошёл дальше, не желая мешать гусям, и то и дело заглядывал под низенькие кустики мелкого ивняка. Вскоре он увидел новую чету диких гусей. Они тоже были не из их стаи, чужаки, но он всё равно страшно обрадовался и начал даже напевать. Ведь он уже среди диких гусей!

Он заглянул в другие заросли и здесь наконец увидел парочку, которую сразу узнал. Точно, на яйцах сидела Нелье, а гусак, стоявший рядом с ней, был не кто иной, как Кольме. Нильс не ошибался, в самом деле это были они.

Мальчику очень хотелось их разбудить, но он не стал этого делать и пошёл дальше.

Тут он увидел в зарослях Вииси и Кууси, а неподалёку от них нашёл Юкси и Какси. Они спали, все четверо, и мальчик прошёл мимо, так и не разбудив их.

Когда же он приблизился к следующим зарослям, ему почудилось, будто между ветвями просвечивает что-то белое, и сердце его радостно забилось. Да, как он и ожидал, это были они! На яйцах – до того красиво! – восседала Дунфин Пушинка, а рядом с ней стоял белый домашний гусак. Вид у гусака, хотя он и спал, был необыкновенно гордый. Ещё бы, ведь он охранял свою жену не где-нибудь, а в скалистых горах далёкой Лапландии!

Но даже белого гусака мальчик будить не захотел и пошёл дальше.

Он бродил довольно долго, и ему удалось найти ещё нескольких гусей из своей стаи. Но вот на небольшом холмике он заметил какое-то подобие серой кочки. А подойдя к подножию холмика, увидел, что серая кочка – не кто иной, как Акка с Кебнекайсе. Она и не думала спать, а непрестанно озиралась вокруг, словно стояла на страже, охраняя всю долину.

– Добрый день, матушка Акка! – поздоровался мальчик. – Хорошо, что вы не спите! Будьте добры, не будите пока других гусей часок-другой. Мне хочется потолковать с вами наедине.

Старая гусыня – предводительница стаи ринулась с холмика вниз к мальчику. Сначала она изо всех сил встряхнула его, потом провела клювом по всему его телу сверху вниз – цел ли, потом снова встряхнула. Но всё это молча, так как мальчик просил её не будить других гусей.

Малыш-Коротыш, расцеловав матушку Акку в обе щеки, поведал ей, как его привезли в Скансен и держали там в неволе.

– А теперь я должен рассказать вам, что Смирре-лис с прокушенным кончиком уха сидел в лисьей клетке в Скансене, – добавил мальчик. – И хотя он был жесток к нам, я не мог не пожалеть его. В большом лисятнике немало было других лисов с лисицами, и они там неплохо прижились. Один Смирре сидел всё время грустный-прегрустный, тоскуя по свободе. У меня там завелось немало добрых дружков, и однажды я услыхал от одного лапландского пса, что в Скансен явился какой-то человек – купить лисов и лисиц. Сам он с острова в открытом море. Там сперва истребили всех лисов с лисицами, а теперь крысы у них совсем обнаглели, и островитяне хотят снова завести у себя рыжих зверей. Узнав об этом, я тут же подошёл к клетке, где сидел Смирре-лис, и прошептал:

– Завтра, Смирре, сюда придут люди, чтобы увести с собой несколько лисов и лисиц. Не вздумай прятаться, а держись на виду и сделай так, чтобы тебя поймали. Тогда ты выйдешь снова на волю!

Смирре-лис послушался моего совета и бегает теперь по острову на свободе. Что вы скажете на это, матушка Акка? Довольны ли вы тем, как я поступил?

– Ты поступил так, как желала бы поступить я сама, – ответила гусыня-предводительница.

– Вот хорошо, что вы мной довольны! – обрадовался мальчик. – И ещё об одном я хочу вас спросить. Однажды я увидел, как Горго-орла, того самого, что бился с Мортеном-гусаком, привезли пленником в Скансен и посадили в орлиную клетку. До чего ж он был жалкий и печальный! Вот я и решил распилить стальные прутья на крыше клетки и выпустить орла на волю. Но я подумал и о том, что он опасный разбойник и пожиратель птиц. И я вдруг заколебался, стоит ли выпускать на волю такого злодея? Может, лучше оставить его в клетке, где он сидит? Что вы на это скажете, матушка Акка? Справедливо ли я рассудил?

– Нет, не справедливо, – ответила Акка. – Что бы там ни говорили про орлов, но они горды и свободолюбивы куда больше других птиц и зверей. И держать их в заточении – не дело. Знаешь что? Отдохни немного, и давай-ка полетим туда, в эту большую птичью темницу, и освободим Горго!

– Этих слов я и ждал от вас, матушка Акка! – обрадовался мальчик. – Кое-кто говорит, будто вы больше не любите его! Ну, кого воспитали с таким великим трудом! И не любите будто бы за то, что он живёт так, как до́лжно жить орлам. Но нынче я убедился – это всё неправда. Пойду-ка погляжу, не проснулся ли Мортен-гусак? А если вы пожелаете сказать спасибо тому, кто принёс меня к вам обратно, то, думается, можете встретить его наверху. На той скалистой плите, где нашли когда-то маленького беспомощного орлёнка.

В тот год, когда Нильс Хольгерссон летал по свету с дикими гусями, ходило немало толков о двух детях, мальчике и девочке, бродивших по всей стране. Родом они были из Смоланда, из уезда Суннербу, и жили некогда со своими родителями и с четырьмя сёстрами и братьями в маленькой лачуге на большой вересковой пустоши. Однажды, когда эти брат и сестра были ещё малы, к ним в дом поздним вечером постучалась бедная странница и попросилась на ночлег. Хотя лачуга едва-едва вмещала тех, кто там ютился, её впустили, и хозяйка постелила женщине на полу. Ночью странница так кашляла, что детям казалось, будто весь дом дрожит. А утром она страшно расхворалась и не в силах была продолжать путь!

Отец и мать детей были очень добры к ней и делали всё, что могли. Они уступили ей даже свою кровать, а сами легли на полу; отец пошёл к лекарю и раздобыл ей капель. Первые дни больная словно одичала: только требовала да приказывала, и никто от неё слова доброго не слышал. Но потом она смягчилась, стала смирной и благодарной. Под конец она только просила – умоляла, чтобы вынесли её из лачуги на вересковую пустошь и дали там спокойно умереть. Когда же хозяева воспротивились её воле, она им поведала, что последние годы бродяжничала вместе с цыганским табором. Сама-то она была родом не из цыган, а дочь владельца хеммана, но удрала тайком из дому и пристала к бродячему люду. И ей казалось, будто одна цыганка, разозлившись, наслала на неё хворь. Мало того! Эта цыганка пригрозила ей, что такая же беда постигнет всех, кто примет её под свой кров и будет добр к ней. Умирающая верила в это, потому-то и умоляла выбросить её из лачуги и даже не глядеть в её сторону. Она не хотела навлечь беду на таких добрых людей, как они! Но родители Осы и Матса не уступили её мольбам и просьбам. Может, они и вправду испугались, но не такие они были люди, чтобы выбросить из дому несчастного, смертельно больного человека.

Вскоре женщина умерла, и пошли тут беды одна за другой. Раньше-то в лачуге на вересковой пустоши знали одни радости. Хоть хозяева лачуги и были люди бедные, но всё же не нищие. Отец был бёрдником – мастерил бёрда – гребни для ткацких станков, а мать с детьми помогали ему в работе. Отец изготавливал сами гребни, их остов, младшие дети вырезали и строгали деревянные зубья, а мать со старшей дочерью продевали в них нити основы. Трудились они с утра до вечера, но всегда бывали веселы и радостны, особенно когда отец рассказывал о днях своих странствий в дальних чужеземных странах, где торговал гребнями.

Отец рассказывал так смешно – просто умора! И мать с детьми, бывало, хохотали до упаду, слушая его истории.

Время после смерти бедной странницы словно кошмарный сон осталось в памяти детей. Они не знали, долго ли, коротко ли оно тянулось, но помнили, что дома у них пошли одни сплошные похороны. Все их братья с сёстрами поумирали друг за дружкой, и их похоронили. Умерло-то их четверо, так что похорон было ровно столько же, но детям казалось, будто смертей было куда больше. А под конец в лачуге стало так тихо и так тяжко, словно там каждый день справляли поминки.

Матушка-то ещё чуточку держалась, не падала духом, но отец стал вовсе на себя не похож. Он не мог больше ни шутить, ни работать, а сидел с утра до вечера, закрыв лицо руками, погружённый в свои думы.

Однажды – после третьих похорон – отец разразился дикими речами, напугавшими детей. Он сказал, что не может понять, за что на них обрушилась такая беда. Они ведь сделали доброе дело, когда помогли больной женщине. Неужто зло в мире сильнее добра? Матушка, которая уже покорилась судьбе, пыталась образумить отца, но не могла склонить его к смирению.

Через несколько дней они потеряли и отца. Нет, он не умер, он просто ушёл, неведомо куда. Захворала старшенькая девочка, её-то отец всегда любил больше всех других детей. А как увидел, что и она вот-вот умрёт, сбежал из дому ото всех бед. Матушка твердила одно: отцу так лучше. Она боялась, как бы он не свихнулся, – недолго и в уме повредиться, думая, что Бог позволяет жестокому человеку сотворить столько зла на земле!

После того как отец ушёл, они совсем обеднели. Сначала он посылал им деньги, но потом, верно, дела его пошли худо, и он перестал помогать семье. А в тот самый день, когда схоронили старшую сестру, матушка заперла лачугу и ушла из дому с двумя оставшимися у неё детьми. Она отправилась в Сконе, чтобы наняться на свекловичные поля, но получила место на сахарном заводе в Юрдберге. Матушка была великая труженица, нравом весёлая, прямодушная. Все её очень любили, а многие удивлялись, как она может оставаться такой спокойной после всего, что перенесла. Но матушка была человек большой силы и терпения. Когда же кто-нибудь заговаривал с нею о двух чудесных детях, которых она привела с собой, она только повторяла: «И они вскорости помрут!»

Говорила она это без дрожи в голосе, без единой слезинки в глазах. Она уже не ждала ничего, кроме плохого.

Но получилось не так, как думала матушка. Болезнь сразила не Осу с Матсом, а её саму, и сразила много быстрее, чем четверых детей. Пришла матушка из Смоланда в начале лета, а ещё до осени оставила Осу с Матсом одних на всём белом свете.

Во время болезни матушка не раз повторяла детям, чтобы они запомнили: она не раскаивается в том, что позволила хворой женщине остаться у них. Ведь умереть не страшно, если поступаешь справедливо. Все люди должны умереть, это неизбежно. Но от самого человека зависит, умрёт ли он с чистой совестью или нет.

Перед тем как уйти навеки, матушка попыталась пристроить детей. Она попросила оставить их в каморке, где летом они жили втроём. Если только у детей найдётся пристанище, они никому не будут в тягость. Она знала, что дети смогут сами прокормить себя.

Осе с Матсом позволили жить в каморке, когда они пообещали пасти за это гусей. Нелегко ведь найти малышей, которые хотят взяться за такое дело! И всё получилось, как думала матушка: они смогли сами себя прокормить. Девочка умела варить леденцы, а мальчик – вырезать из дерева игрушки, которые они продавали в окрестных усадьбах. У детей была торговая жилка, и вскоре они начали закупать у крестьян яйца и масло, а потом продавали их рабочим сахарного завода. Они были такие честные, надёжные и обязательные, что им можно было доверить всё на свете. Девочка была старше, и когда ей исполнилось тринадцать лет, она, такая тихая и серьёзная, была разумна, точно взрослая. Мальчик же любил болтать и веселиться; сестра говаривала, бывало, что он гогочет, как гуси, которых пасёт на полях.

Дети прожили в Юрдберге уже несколько лет, когда однажды вечером в местной школе читали лекцию. Предназначалась-то она для взрослых, но среди слушателей сидели и двое смоландских ребятишек. Сами они себя за детей не считали, да едва ли это могло прийти кому-нибудь в голову. Лектор говорил о страшной болезни, чахотке, которая каждый год убивала столько людей в Швеции. Говорил он ясно, доходчиво, и дети понимали каждое его слово.

После лекции они стали поджидать лектора возле школы. Когда же он вышел, дети, взявшись за руки, торжественно подошли к нему и спросили, не могут ли они с ним потолковать.

Чужой человек, видать, изумился при виде этих розовых округлых ребячьих лиц. Но дети говорили с ним так серьёзно, как пристало бы людям втрое старше их. И он выслушал их очень сочувственно и внимательно.

Дети рассказали ему обо всём, что случилось у них в доме, а потом спросили лектора, не думает ли он, что их матушка, сестра и братья померли от хвори, о которой он рассказывал. «Вполне вероятно, – ответил он. – Вряд ли это могло случиться от какой-нибудь иной болезни».

Но если бы матушка с отцом знали то, что детям довелось услышать нынче вечером, они могли бы поостеречься. Сожги они одежду, которая осталась после странницы, выскреби и вымой лачугу дочиста, не пользуйся они её постельным бельём, все те, о ком так горевали нынче дети, могли бы остаться в живых, сказал лектор. Хотя полностью поручиться за это нельзя, но, по всей вероятности, никто из их близких не заболел бы, если бы они знали, как предостеречься от заразы.

Дети хотя и медлили со следующим вопросом, но уходить не торопились, так как ответ на него был для них самый важный. Стало быть, неправда, что цыганка наслала на них хворь? Ведь они помогли той, на которую она разозлилась. Не было ли тут какой особой причины, раз беда постигла их одних? Нет, лектор мог твёрдо заверить их, что это не так. Ни один человек не в силах наслать болезнь на другого никакими проклятиями. И они ведь знали теперь, что чахотка распространена по всей стране. Она заглядывала почти в каждый дом, хотя не всюду унесла столько жизней, сколько в их семье.

Дети поблагодарили лектора и ушли. В тот вечер они долго беседовали друг с другом.

Назавтра они пошли и отказались от места. В нынешнем году они не смогут пасти гусей, им надо идти в другие края. Куда же они пойдут? Им надо отыскать отца и сказать ему, что матушка и братья с сёстрами умерли от обыкновенной хвори, а не от проклятия, которое наслала на них злая женщина. Они сами так обрадовались, когда узнали про это! Теперь же их долг рассказать обо всём отцу. Он, верно, и по сей день ломает голову над этой загадкой.

Сначала дети отправились в свою лачугу на вересковой пустоши в Суннербу и, к величайшему удивлению, нашли её в огне. Потом они побрели в усадьбу пастора и там узнали, что один малый, служивший на железной дороге, встретил их отца у Мальмбергета, далеко-далеко в горах Лапландии. Отец работал тогда на руднике, а может, и теперь там работает. Кто его знает! Когда пастор услыхал, что дети хотят отправиться на поиски отца, он, вытащив карту, показал им, как далеко идти до Мальмбергета, и отсоветовал пускаться в такое путешествие. Но дети сказали, что им обязательно надо отыскать отца. Он ушёл из дому, уверовав в одну неправду. А им надо пойти и сказать ему, что он ошибался.

Торговлей дети заработали немного денег, но не захотели тратить их на железнодорожные билеты, а решили весь путь пройти пешком. И ничуть в этом не раскаивались. Они совершили такое необычайное, такое прекрасное путешествие!

Едва оказавшись за пределами Смоланда, они зашли на какой-то крестьянский двор, чтобы купить немного съестного. Хозяйка попалась им весёлая и словоохотливая. Она расспросила детей, кто они и откуда, и они рассказали ей всю свою историю.

– Да нет, неужто это правда?! Неужто это правда?! – без конца повторяла женщина, пока они говорили. Она вкусно их угостила, но денег взять не пожелала. Когда дети, наевшись досыта, поднялись из-за стола, женщина спросила, не зайдут ли они по соседству, в ближнее селение к её брату. И сказала им, как его зовут и где он живёт. Дети охотно согласились.

– Поклонитесь ему от меня и расскажите обо всём, что с вами приключилось, – попросила крестьянка.

Дети так и сделали. И брат её также хорошо о них позаботился. Он даже отвёз детей в другое селение, где их тоже радушно встретили. Так с тех пор и повелось. Когда они уходили из какой-нибудь усадьбы, им всякий раз говорили:

– Коли всё же заглянете в те края, зайдите туда-то и туда-то и расскажите обо всём, что с вами приключилось.

Почти в каждой усадьбе, куда заходили дети, всегда был кто-то, страдающий грудной хворью. И, сами того не ведая, двое детей ходили по стране, наставляя людей, рассказывая, какая опасная болезнь прокралась в их дом и как лучше всего с нею бороться.

Сохранилось предание, будто в стародавние времена, когда великий мор, именуемый чумой – чёрной смертью, – опустошал страну, люди видели, что какие-то мальчик с девочкой тоже ходили из одной усадьбы в другую. У мальчика в руках были грабли, и если он приходил к какому-нибудь дому и сгребал сор граблями, это значило, что многие там умрут, но не все. Ведь у грабель зубья редкие, и они не могут забрать всё. У девочки же в руках была метла, и если приходила она и подметала перед дверью какого-нибудь дома, это значило, что все, кто живёт за этой дверью, перемрут. Метла-то всё дочиста выметает!

Ну неудивительно ли, что и в наши дни двое детей пустились в странствие по всей стране, подгоняемые тяжёлой и опасной болезнью! Но эти дети не пугали народ граблями да метлой, а вместо этого говорили:

– Люди! Мы не станем довольствоваться тем, что сгребём сор граблями со двора и подметём пол метлой. Мы возьмём ещё швабру и щётку, жидкое и твёрдое мыло. Мы вымоем всё дочиста перед дверью нашего дома и за дверью его тоже. И сами будем чистыми и опрятными. Тогда мы победим эту страшную хворь!

…Маленький Матс умер. Все, кто видел его здоровым и весёлым лишь несколько часов тому назад, не могли этому поверить. Но так уж случилось. Маленький Матс умер, и надо было его хоронить.

Произошло это рано утром, и с ним в горнице никого, кроме его сестры Осы, не было. И никто больше не видел, как он умирает.

– Не зови никого, – сказал маленький Матс, почувствовав, что жизнь его близится к концу. И сестра послушалась. – Я рад, что умираю вовсе не от той хвори, Оса, – сказал маленький Матс. – А ты разве этому не рада?

Когда же Оса ему не ответила, он продолжал:

– Умирать не страшно, только бы не умирать так, как матушка с сёстрами да братьями. Если бы такое случилось со мной, тебе бы ни в жизнь не заставить отца поверить, будто нас всех унесла самая обычная хворь. Теперь же всё будет ладно, вот увидишь!

Когда маленький Матс умер, Оса долго сидела, думая о том, сколько пришлось пережить её братцу, маленькому Матсу, на этом свете! И все беды он переносил мужественно, как взрослый. Его последние слова всё ещё звучали у неё в ушах. Таким же храбрым он был всегда, всю жизнь. И она решила: маленького Матса надо хоронить как взрослого, с такими же почестями.

Она понимала, что добиться этого будет нелегко. Но она должна сделать всё ради маленького Матса!

Они находились уже далеко в горах Лапландии, в Мальмбергете, где были большие залежи руды. Странное место, но для Осы теперь, может, это было и к лучшему.

Маленькому Матсу и ей пришлось миновать огромные, бесконечные лесные края, прежде чем они пришли в Мальмбергет. По многу дней не видели они ни пашен, ни усадеб, одни лишь небольшие бедные почтовые станции изредка встречались им на пути. Наконец они попали в большое селение Йелливаре – с церковью, железнодорожной станцией, зданием суда, банком, аптекой и гостиницей, – раскинувшееся у подножия высокой горы. Стояла середина лета, когда дети пришли в Йелливаре, но с вершины горы ещё тянулись длинные полосы снега. Почти все дома в этом приходе были новенькие, красивые, выстроенные на совесть. Если бы дети не видели снежных полос, спускавшихся с вершины горы, и не заметили, что листья на берёзах ещё не распустились, они бы и не подумали, что Йелливаре лежит далеко-далеко на севере, в Лапландии. Но искать отца им надо было вовсе не здесь, а в Мальмбергете, расположенном чуть дальше к северу, а там всё было далеко не так благоустроено, как в Йелливаре.

Хотя люди давным-давно знали, что неподалёку от Йелливаре есть большие залежи руды, добыча её началась здесь всего несколько лет назад, когда сюда провели железную дорогу. Тогда тысячи людей разом устремились в эти места, где работы всем хватало, а вот жить было негде. И людям самим пришлось заботиться о себе, кто как мог. Одни строили себе лачуги из неокорённых брёвен, другие мастерили хижины из ларей и ящиков из-под динамита, которые, точно кирпичи, клали один на другой. Теперь-то уж, правда, понастроили здесь немало хороших домов, но всё же Мальмбергет выглядел странно. Были там большие кварталы светлых красивых домов, но встречались и нераскорчёванные лесные участки, усеянные пнями и камнями. Были там большие красивые виллы инженеров и управляющего, были и низкие лачуги, стоявшие с того времени, когда люди только начали заселять здешние места. В Мальмбергет провели не только железную дорогу, но и электричество, соорудили большие механические мастерские. По туннелю, освещённому маленькими лампочками, можно было проехать далеко вглубь горы.

Повсюду царило большое оживление, и поезда, гружённые рудой, один за другим отходили от железнодорожной станции. А вокруг, как и прежде, простирались дикие безлюдные пустоши, где не вспахивались поля и не строились усадьбы. И никто там не селился, кроме лапландцев, кочующих по всей округе со своими оленями.

И вот теперь Оса сидела и думала: жизнь тут чем-то похожа на здешние места. Всё вроде бы было в порядке, как надо, а между тем многое казалось девочке диким и несообразным. Зато, думала она, здесь, пожалуй, легче, чем в других местах, осуществить то, что кажется не совсем обычным.

Она вспомнила, как они с Матсом пришли в Мальмбергет и стали расспрашивать о рабочем по имени Йон Ассарссон, у которого сросшиеся брови. Сросшиеся брови были самым примечательным в отцовском лице. Из-за них его хорошо запоминали, и детям тотчас сказали, что отец их много лет проработал в Мальмбергете, но сейчас отправился в какое-то странствие. То было в его обычае: как только нападало на него беспокойство, он уходил куда глаза глядят. Где он бродил, никто не знал, но все уверяли, что через несколько недель он вернётся. А раз они дети Йона Ассарссона, что ж, пусть дожидаются его в лачуге, в которой он жил. Какая-то женщина вытащила из-под порога ключ от двери и впустила детей в дом. Никто не удивился, что они пришли сюда, как никто, казалось, не удивлялся тому, что их отец порой уходил в дикую, безлюдную глухомань. Здесь, в горах, ничего необычного не видели в чудаках, которые поступали так, как им взбредёт в голову.

…Осе нетрудно было придумать, как хоронить брата. В прошлое воскресенье она видела, как хоронили одного из горных мастеров. В церковь в Йелливаре его везли на собственных лошадях управляющего, а за гробом шла длинная-предлинная вереница рудокопов. На кладбище играл оркестр и пел хор. А после погребения всех, кто был в церкви, пригласили в школу на поминки, где пили кофе. Чего-то в этом роде Оса-пастушка желала и для своего брата, маленького Матса.

Она так углубилась в мысли об этом, что явственно представила себе похоронное шествие. Но потом, снова опечалившись, сказала самой себе: вряд ли всё устроится так, как ей хочется. И вовсе не потому, что это встанет слишком дорого. Они с маленьким Матсом скопили много денег. Их хватило бы на самые роскошные похороны, какие только она пожелала бы. Просто трудно будет заставить взрослых считаться с желаниями ребёнка. Она была всего лишь годом старше Матса, казавшегося таким маленьким и хрупким теперь, когда он лежал перед ней мёртвый. Да и она ведь тоже ещё ребёнок! Может статься, взрослые воспротивятся её желаниям потому, что она так мала!

Первая, с кем Оса заговорила о похоронах, была сестра милосердия Хильма, которая пришла в лачугу через час после смерти маленького Матса. Ещё не успев открыть дверь, она поняла, что мальчика уже нет в живых…

А произошло вот что. Накануне, около полудня, маленький Матс слонялся вокруг рудника, и когда подошёл ближе к большому входу в шахту, в ней вдруг раздался взрыв. Случайные камни задели мальчика. Он был один и долго пролежал без памяти на земле. Никто не знал о постигшем его несчастье, пока рудокопов, работавших в шахте у самого входа, не известили об этом. Но известили как-то очень странно! Рудокопы уверяли, будто на краю шахты вдруг появился крохотный мальчишка, ростом не более ладони, и крикнул им, что надо поскорее помочь маленькому Матсу, который истекает кровью возле рудника. Тогда Матса отнесли домой и перевязали, но было слишком поздно. Он потерял столько крови, что выжить уже не мог.

Когда сестра милосердия входила в лачугу, она думала не столько о маленьком Матсе, сколько о его сестре. «Что мне делать с этой несчастной девочкой? – спрашивала она себя. – Чем я могу её утешить?»

Но Оса не плакала, не сетовала, а спокойно помогла сестре милосердия сделать всё, что нужно. Хильма была страшно удивлена, но она всё поняла, лишь только Оса заговорила с ней о похоронах.

– Когда речь идёт о таком человеке, как малыш Матс, – произнесла Оса, умевшая говорить торжественно и не по годам разумно, – надо прежде всего стараться почтить его память, пока можно. Ну а погоревать я ещё успею!

И она стала упрашивать сестру милосердия помочь ей устроить маленькому Матсу достойное погребение. Ведь никто не заслужил этого больше, чем он!

Сестра подумала, что было бы счастьем, если бы хлопоты о похоронах смогли хоть чуточку утешить это бедное одинокое дитя. Она обещала помочь девочке, и это было очень важно для Осы. Она решила, что почти добилась своего, так как сестра Хильма пользовалась на руднике большим влиянием. Каждый рудокоп знал, что там, где взрывы происходят каждый день, его в любую минуту может настичь случайный шальной камень или же придавить каменная глыба. Поэтому каждому хотелось быть в добрых отношениях с сестрой милосердия. И когда Хильма, обойдя вместе с Осой всех рудокопов, просила их проводить в следующее воскресенье на кладбище маленького Матса, отказались лишь немногие.

– Раз сестрица просит, так и быть! – говорили они.

Сестре Хильме удалось сговориться и с духовым квартетом, который должен был играть на похоронах, и с небольшим хором. Снять школьное здание она и не пыталась, но поскольку стояла тёплая летняя погода, решили, что кофе на поминках будут пить на свежем воздухе. Скамьи и столы им обещали дать взаймы в монастыре, а чашки и блюдца – в торговых лавках. Жёны горняков, хранившие в сундуках вещи, которые не были в употреблении с тех пор, как они поселились здесь, на диких безлюдных пустошах, вытащили ради сестры милосердия скатерти из тонкого полотна, чтобы расстелить их на столах.

У булочника в Будене заказали сухари и крендели, а конфеты в траурных чёрно-белых обёртках – у кондитера в Лулео.

Из-за похорон, которые Оса пожелала устроить своему брату, маленькому Матсу, в Мальмбергете начался такой переполох, что все только об этом и говорили. Под конец и сам управляющий узнал, что затевается.

А когда он услыхал, что пятьдесят рудокопов будут провожать на кладбище двенадцатилетнего мальчика, который, судя по всему, был просто-напросто нищим бродяжкой, он счёл это безумством. Да ещё и хор, и оркестр, и еловый лапник на могилу, и кофе на свежем воздухе, и конфеты из Лулео! Управляющий послал за сестрой милосердия и попросил положить конец этой расточительности.

– Грех заставлять бедную девочку пускать деньги на ветер! – сказал он. – Не годится, чтобы взрослые потакали прихотям ребёнка! В конце концов, вы просто смешны!

Управляющий не злился и не горячился. Говорил он совершенно спокойно и попросил сестру милосердия отменить хор, оркестр и длинную похоронную процессию. Хватит, если мальчика проводят девять-десять человек. И сестра милосердия не стала перечить управляющему. Отчасти из почтения к нему, а отчасти и потому, что в глубине души сознавала его правоту. Слишком большой переполох устроили они из-за нищего мальчонки. Сострадание к бедной девочке одержало верх над разумом!

Сестра милосердия спустилась вниз из виллы управляющего к лачугам рудокопов; она решила сказать Осе, что не может устроить всё так, как та желает. Но на сердце у неё было нелегко; уж она-то лучше всех знала, что значат эти похороны для бедной Осы. По дороге она встретила нескольких женщин и поделилась с ними своими заботами. Жёны рудокопов тотчас сказали, что управляющий прав. Нечего устраивать такие богатые похороны нищему мальчонке! Девочку, ясное дело, жалко; но это уж слишком, если ребёнок вот этак возьмёт волю да станет распоряжаться! И хорошо, что ничего из этой затеи не вышло.

Женщины разошлись по домам и разнесли повсюду новость. И вскоре по всем лачугам и даже шахтам распространилась весть о том, что богатых похорон маленькому Матсу не будет. И все тотчас же признали, что это вполне справедливо.

Пожалуй, во всём Мальмбергете нашёлся всего один-единственный человек, кто с этим не согласился. То была Оса-пастушка.

Сестре милосердия и вправду пришлось с нею нелегко. Оса не плакала, не сетовала, но и не желала склониться перед волей управляющего. Какое ему дело до её брата, сказала девочка, раз она не просила у него помощи. И он не может запретить хоронить Матса, как ей вздумается.

Только тогда, когда и другие женщины растолковали ей, что ни одна из них не придёт на похороны, раз управляющий запретил, она поняла, что без его позволения не обойтись.

Оса-пастушка молча сидела некоторое время. Потом быстро поднялась.

– Ты куда? – спросила сестра Хильма.

– Пойду побеседую с управляющим, – ответила Оса.

– И не надейся, что он станет тебе потакать, – сказали женщины.

– Малыш Матс хотел бы, чтобы я пошла, – ответила Оса. – Управляющему, может, и невдомёк, какой человек был малыш Матс.

Оса-пастушка быстро оделась и вскоре уже шла к управляющему. Всем показалось просто невероятным, что такое дитя, как она, может заставить управляющего, самого могущественного человека во всём Мальмбергете, отступиться от своих слов. Потому-то сестра милосердия и другие женщины не могли не отправиться за ней в некотором отдалении – чтобы поглядеть, хватит ли у неё духу всё же пойти к нему.

Оса-пастушка шла посреди дороги. И было в её облике нечто заставлявшее людей оглядываться и смотреть ей вслед. Она шла такая серьёзная и с таким достоинством, словно молодая девушка, идущая к первому причастию. Голову она повязала большим чёрным шёлковым платком, который ей достался от матери. В одной руке она держала свёрнутый в трубочку носовой платок, в другой – корзинку с деревянными игрушками, вырезанными маленьким Матсом.

Дети, игравшие на дороге, увидали её и подбежали к ней с криком:

– Куда ты, Оса? Куда ты идёшь?

Но Оса не отвечала. Она всё шла и шла вперёд, словно никого не видела и ничего не слышала. А когда дети, не переставая задавать вопросы, побежали за ней следом, сопровождавшие девочку женщины остановили их.

– Не мешайте ей! – сказали они. – Она идёт к управляющему просить, чтобы он позволил устроить торжественные похороны её братцу, малышу Матсу.

Тут и детям стало страшно от её дерзости, и они небольшой стайкой последовали за ней – поглядеть, что будет.

Было около шести часов вечера, в шахтах кончалась работа. Оса прошла уже бо́льшую часть пути, и тут навстречу ей стали попадаться возвращавшиеся домой рудокопы. Они быстро и размашисто шагали, не глядя по сторонам. Но кое-кто, встретив Осу, заметил в ней что-то необычное. Осу спросили, что случилось. Она не ответила ни слова, зато другие дети стали громко объяснять, куда она собралась. «Какая храбрая эта малышка!» – подумали рудокопы. И некоторые последовали за ней – поглядеть, чем всё кончится.

Оса направилась прямо в контору, где управляющий имел обыкновение сидеть за работой допоздна. Когда она вошла в прихожую, дверь распахнулась, и перед ней на пороге предстал сам управляющий; он был в шляпе, с тростью в руках – собрался уже идти домой обедать.

– Кого тебе? – спросил он, увидев маленькую девочку, закутанную в чёрный шёлковый платок, со свёрнутым в трубочку носовым платком в руке.

– Мне нужно поговорить с самим управляющим! – торжественно ответила Оса.

– Ну что ж, тогда входи! – пригласил её управляющий и вернулся в контору. Дверь он оставил открытой, так как не думал, что девочка надолго задержит его. Те, кто сопровождал Осу-пастушку, теперь столпились в прихожей и на крыльце и могли слышать всё, о чём говорилось в конторе.

Войдя туда, Оса выпрямилась, сдвинула на затылок головной платок и подняла на управляющего свои доверчивые глаза. Взгляд их был так серьёзен, что от него щемило сердце.

– Так вот, малыш-то Матс помер! – сказала она. Голос её задрожал, и она не смогла больше говорить.

Тут управляющий понял, кто она.

– Так ты и есть та девочка, которая собирается устроить богатые похороны? – доброжелательно сказал он. – И думать забудь об этом, дитя моё! Похороны обойдутся тебе слишком дорого. Узнай я раньше, я бы сразу это пресёк.

Лицо девочки дрогнуло, и управляющий решил, что она вот-вот заплачет. Но, пересилив слёзы, она сказала:

– Позвольте спросить, могу ли я рассказать вам о малыше Матсе?

– Я уже слышал вашу историю, – как всегда, спокойно и приветливо ответил управляющий. – Ты не думай, мне жаль тебя. Но я желаю тебе только добра!

Тут Оса-пастушка, ещё больше выпрямившись, сказала громким, звонким голосом:

– Малышу Матсу едва минуло девять лет, когда мы потеряли отца, а потом мать, и он должен был заботиться обо всём сам, как взрослый. Но он считал, что нехорошо выпрашивать даже кусочек хлеба! Он всегда хотел сам платить за себя. Он говорил, что мужчине не пристало побираться. Он ходил по дворам, скупал яйца и масло и заключал торговые сделки, как заправский купец. Он никогда не тратил зря деньги, он не прятал ни одной монетки, а всегда всё отдавал мне. Даже когда малыш Матс пас гусей, он брал с собой в поле ещё и другую работу и был так же прилежен, как какой-нибудь старый человек. Крестьяне в Сконе пересылали с Матсом большие деньги, когда он ходил по усадьбам. Они знали, что могут положиться на него как на самих себя. И несправедливо говорить, будто малыш Матс был ещё ребёнком. Не много найдётся взрослых, которые бы…

Управляющий стоял, глядя себе под ноги; на его лице не дрогнул ни единый мускул. И Оса замолчала, увидев, что слова её пропали даром. У себя в лачуге ей думалось, что она так много может сказать о маленьком Матсе! А сказала так мало… Как же заставить управляющего понять, что маленький Матс заслужил такие же почётные похороны, как и взрослый?

– Раз я сама хочу заплатить за похороны… – сказала Оса и снова умолкла.

Тут управляющий поднял глаза и посмотрел Осе-пастушке прямо в лицо. Он мерил её взглядом, он оценивал её по достоинству, так, как умеют это делать те, во власти которых судьбы многих людей. Он думал о том, сколько ей пришлось пережить, потеряв дом, родителей, сестёр и братьев. А ведь она не сломлена и из неё наверняка выйдет прекрасный человек! И тут ему стало страшно: ведь он мог ещё увеличить то тяжкое бремя, которое она несёт. Его запрет может оказаться той последней каплей, которая переполнит чашу! И девочка согнётся. Он понял, каких усилий стоило ей прийти к нему, говорить с ним… Да, видно, она любила своего брата больше всего на свете! И нельзя оскорблять такую любовь…

– Ладно. Делай как знаешь! – сказал управляющий.

Суббота, 1 октября

Сидя верхом на спине белого гусака, мальчик мчался вперёд высоко-высоко, под самыми облаками. Косяк диких гусей – а было их тридцать один – ровным строем быстро летел на юг. Ветер с шумом трепал гусиные перья, а крылья птиц с таким свистом рассекали воздух, что едва можно было расслышать собственный голос. Акка с Кебнекайсе летела во главе стаи, за ней следовали Юкси и Какси, Кольме и Нелье, Вииси и Кууси, Мортен-гусак и Дунфин Пушинка. Шестеро молодых гусей, бывших в стае прошлой осенью, теперь покинули её, чтобы самим заботиться о себе. Вместо них старые гуси вели за собой более двадцати гусят, которые вылупились и выросли этим летом в горной долине. Одиннадцать летели справа, одиннадцать – слева; гусята, как и взрослые гуси, изо всех сил старались лететь, соблюдая равные промежутки между собой.

Бедным малюткам ещё никогда не приходилось совершать длительные перелёты, и вначале им было трудно поспевать за стаей, летевшей очень быстро.

– Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе! – жалобно кричали птенцы.

– Что там ещё?! – спросила гусыня-предводительница.

– Наши крылышки устали! Наши крылышки устали! – загоготали гусята.

– Чем дольше будете лететь, тем лучше пойдёт дело, – ответила гусыня-предводительница, ничуть не замедляя полёта. И в самом деле, она была права. Пролетев несколько часов, гусята больше не жаловались на усталость. Но в горной долине они привыкли по целым дням щипать травку и вскоре страшно проголодались.

– Акка, Акка, Акка с Кебнекайсе! – ещё более жалобно завопили гусята.

– Что там ещё? – спросила гусыня-предводительница.

– Мы ужасно хотим есть! Мы не можем больше лететь!

– Дикие гуси должны приучать себя кормиться воздухом, а пить – ветер, – ответила гусыня-предводительница; она и не подумала остановиться и неслась вперёд, не замедляя полёта.

Уже через час малютки и в самом деле как будто научились кормиться воздухом и пить ветер и больше не жаловались на голод. Стая диких гусей всё ещё мчалась над скалистыми горами Северной Швеции, и старые гуси выкрикивали названия всех горных вершин и массивов, мимо которых пролетали, чтобы молодые их запомнили. Но когда они целый час выкрикивали: «Это Порсочёкко, это Сарьекчёкко, это – Сулительма!» – гусята вновь потеряли терпение.

– Акка, Акка, Акка! – пронзительно закричали они.

– Что там ещё? – спросила гусыня-предводительница.

– Столько названий не умещается в наших головках! – запищали гусята. – Столько названий не умещается в наших головках!

– Чем больше входит в голову, тем лучше в ней всё умещается, – ответила гусыня-предводительница, неумолимо продолжая выкрикивать диковинные названия.

Мальчик подумал, что дикие гуси вовремя отправились на юг. Здесь, в горах севера, выпало уже немало снега, и всё кругом, на сколько хватало глаз, было белым-бело. Да и, по правде говоря, последнее время им худо жилось в горной долине. Дождь, слякоть, бури, густой туман непрерывно сменяли друг друга. А стоило вдруг погоде разгуляться, как тотчас наступала ледяная стужа. Ягоды и грибы, которыми мальчик кормился всё лето, позамерзали либо погнили, так что под конец пришлось ему есть одну сырую рыбу. А она была ему не очень-то по вкусу! Дни стали короткими, а долгие вечера и поздние рассветы казались скучными и тягостными для того, кто не мог спать всё то время, пока на небе не было солнца.

Но вот наконец крылышки у гусят подросли настолько, что можно было начинать путешествие на юг. Мальчик страшно этому радовался и, сидя верхом на спине Мортена, только и делал, что пел да смеялся.

Вообще-то, Нильсу хотелось поскорее улететь из Лапландии не только из-за того, что там было теперь темно и холодно, а еда стала скудной. Была ещё и другая причина.

В первые недели, которые мальчик провёл в горной долине, он, разумеется, ничуть не тосковал и вовсе не стремился на юг. Таких чудесных, таких прекрасных мест он, как ему казалось, ещё не видывал! Да и забот у него никаких не было! Разве что не дать тучам мошек заесть себя до смерти. В Лапландии мальчик почти не общался с Мортеном. Большой белый гусак только и делал, что охранял Пушинку и ни на шаг не отходил от неё. Зато Нильс ещё теснее сдружился с Аккой и Горго-орлом. Втроём они провели немало прекрасных часов. Птицы брали его с собой в дальние путешествия. Он стоял вместе с ними на вершине укутанной снегом горы Кебнекайсе и смотрел оттуда вниз на широкие ледяные покровы глетчеров, спускавшихся с высоких круч. Побывал он и на вершинах многих других гор, куда редко ступала нога человека. Акка показала ему укромные долины, затерявшиеся среди гор, заглянула с ним в скалистые пещеры, где волчицы вскармливали своих детёнышей. Ясное дело, он свёл знакомство и с ручными оленями, которые паслись большими стадами на берегу прекрасного озера Турнетреск. Побывал он и внизу, у водопада Стура-Шёфаллет, где передал поклон медведям, жившим в здешнем урочище, от их родичей из Бергслагена. И всюду вставал перед ним красивый и величественный край. Нильс был очень рад тому, что повидал Лапландию, но жить там ему бы не хотелось. Акка уж точно была права, когда говорила, что новосёлы могли бы оставить здешнюю землю в покое, предоставив её исконным обитателям – медведям и волкам, оленям и диким гусям, белым совам и пеструшкам да ещё лапландцам, которые просто созданы для того, чтобы жить здесь.

Однажды Акка отнесла мальчика на один из больших горных промыслов, и там, у входа в рудник, он наткнулся на маленького Матса, смертельно раненного во время взрыва. После этого мальчик только и думал о том, как бы помочь бедной Осе-пастушке. Но когда она благополучно отыскала своего отца и уже не нуждалась в его помощи, он предпочёл сидеть на месте и больше не отлучаться из горной долины. С тех самых пор он непрерывно тосковал о том дне, когда вместе с Мортеном-гусаком полетит домой, чтобы снова стать человеком. Как ему этого хотелось! Тогда уж Оса-пастушка не побоится говорить с ним и не захлопнет дверь прямо у него перед носом!

Да, он был очень счастлив теперь, когда путь его лежал на юг! Увидев первый еловый бор, он стал размахивать колпачком и кричать «ура!». Точно так же приветствовал он первый встреченный им домик новосёла, первую козу, первую кошку и первых кур. Его не трогала красота водопадов и чудесных скалистых гор, над которыми он пролетал. К ним он уже привык и едва удостаивал их взглядом. Иное дело, когда вдруг к востоку от этих гор он увидел часовню и усадьбу пастора в маленьком селении Квикъёк. Они показались ему до того красивыми, что на глазах у мальчика выступили слёзы.

Диким гусям то и дело попадались стаи перелётных птиц, летевших гораздо бо́льшими, сильно разросшимися косяками, нежели весной.

– Куда держите путь, дикие гуси? – кричали птицы. – Куда держите путь?

– Летим в заморские края, как и вы! – отвечали дикие гуси. – Летим в заморские края, как и вы!

– Да ведь у ваших гусят крылышки ещё не окрепли! – кричали птицы. – Где уж им перелететь море на таких слабых крылышках!

Лапландцы со своими оленями тоже переселялись, но только вниз, в долину. В определённом порядке спускались они с гор. Во главе шествия шагал лапландец-предводитель, затем в первых рядах стада шли рослые олени-самцы, потом двигались олени-носильщики, навьюченные лапландскими чумами и прочей поклажей. Шествие замыкали семь-восемь лапландцев.

Когда дикие гуси увидели оленей, они опустились чуть ниже и закричали:

– Спасибо за чудесное лето! Спасибо за чудесное лето!

– Счастливого пути! Возвращайтесь скорее назад! – отвечали олени.

Когда же диких гусей увидели медведи, они, указав на птиц своим детёнышам, проворчали:

– Гляньте-ка на них! Ну и мерзляки, малейшего холодка боятся! Зимовать дома и то не смеют!

Но старые дикие гуси не остались у них в долгу и закричали своим гусятам:

– Гляньте на них! Ну и лентяи! Вместо того чтобы двинуться на юг, будут спать без просыпа целых полгода, лишь бы не утруждать себя!

Внизу, в еловых лесах, сидели нахохлившись озябшие молодые глухари; они смотрели вслед огромным стаям птиц, которые, радостно ликуя, тянулись на юг.

– Когда же наш черёд? – спрашивали они своих мам-глухарок. – Когда же наш черёд?

– А вы останетесь дома с мамами и папами! – отвечали глухари. – А вы останетесь дома с мамами и папами!

Вторник, 4 октября

Всякий, кому доводилось осенью путешествовать в горных урочищах, знает, как там бывает неуютно, когда туманы, клубясь, заволакивают всю окрестность. Тогда ни одной из прекрасных высоких гор, что поднимаются вокруг, попросту не видно. Туманы, правда, случаются и в самый разгар лета, ну а уж осенью-то от них никуда не денешься. Вот и Нильсу Хольгерссону они стали досаждать. Пока стая ещё летела над Лапландией, погода стояла довольно сносная. Но не успели дикие гуси объявить, что они влетают в Йемтланд, как вокруг сгустились туманы, и разглядеть эту провинцию мальчик не мог. Он целый день летел над Йемтландом, так и не зная, что́ внизу – вздымаются горы или же простирается равнина.

К вечеру дикие гуси опустились на какую-то зелёную полянку, которая со всех сторон начинала круто спускаться вниз. Мальчик понял, что они находятся на вершине холма, но какой это холм – большой или маленький, так и осталось неясно. Они, должно быть, прилетели уже в края, густо заселённые людьми. Ему казалось, будто он слышит и людские голоса, и скрип повозок на дороге, но и в этом он не был уверен.

Мальчику очень хотелось отыскать какую-нибудь усадьбу, но он боялся заблудиться в тумане и не осмеливался отойти от диких гусей. Кругом всё либо промокло насквозь, либо отсырело. На каждой травинке, на каждом самом крохотном растеньице повисли мелкие капли дождя, так что стоило мальчику шевельнуться, как на него обрушивался настоящий ливень. «Здесь не намного лучше, чем на севере, в горной долине», – вздохнул он.

Он всё же сделал несколько нерешительных шагов и вдруг увидел прямо перед собой какое-то строение, не очень большое, но, по-видимому, высокое – в тумане Нильс не мог разглядеть его крыши. Дверь дома была заперта, и он казался необитаемым. Мальчик понял, что перед ним наблюдательная вышка и что здесь его не ждут ни еда, ни тепло очага. Но всё же он поспешил назад к диким гусям и сказал белому гусаку:

– Милый Мортен-гусак, посади меня на спину и отнеси на самую верхушку вон той вышки! Здесь так мокро, что спать нельзя, а там-то уж найдётся местечко посуше!

Мортен-гусак тотчас охотно согласился помочь. Он опустил мальчика на площадку, огороженную перилами, где Нильс спокойно проспал до тех пор, пока его не разбудило утреннее солнце.

Но когда он открыл глаза и огляделся, он не мог разобрать, что такое перед ним и где он находится. Однажды на ярмарке ему довелось увидеть в балагане гигантскую картину-панораму. И сейчас ему показалось, будто он вновь стоит в таком же большом круглом балагане с красивой красной крышей, а стены и пол балагана ярко расписаны: тут и обширные просторы, и большие селения, и церкви, и поля, и просёлочные дороги, и железнодорожные пути, и вроде бы даже целый город. Вскоре, однако, мальчик догадался, что никакая это не панорама, что он стоит на верхушке наблюдательной вышки, над ним высится розоватое утреннее небо, а вокруг раскинулись настоящие заселённые людьми края. Но он так отвык от всего, кроме диких неприютных пустошей! Неудивительно, что он принял увиденное за нарисованную картину!

Принять окрестный вид за картину было легко ещё и оттого, что всё вокруг имело какие-то странные цвета и выглядело необычно. Наблюдательная вышка, на крыше которой находился мальчик, была построена на горе, гора высилась на острове, а остров лежал близ восточного берега большого озера. Но воды его не были свинцово-серыми, какими обычно бывают воды в таких вот внутренних озёрах. Бо́льшая часть озёрной глади казалась такой же розоватой, как утреннее небо, а в глубине бухт – почти чёрной. Берега же вокруг озера опять-таки не зеленели, как обычно, а золотились и отсвечивали яркой желтизной благодаря покрывавшим их скошенным нивам и желтевшим по-осеннему лиственным лесам. Всю эту желтизну опоясывала широкая тёмная полоса хвойного леса. Оттого что лиственный лес стал много светлее, чем летом, мальчику казалось, будто хвойный лес никогда не был таким мрачным, как сегодня утром. За ним на востоке виднелись светлые голубеющие холмы, а вдоль всего западного края небосвода, мерцая, тянулись длинной дугой остроконечные горы. Они были самых разных очертаний и отливали всеми цветами радуги, но такими нежными, мягкими и сверкающими, что назвать их просто красными, либо белыми, либо синими было никак нельзя. Настоящего слова для них было не подобрать.

Но мальчик отвернулся и от гор, и от хвойного леса, желая получше разглядеть ближние окрестности. Вокруг озера на жёлтом поясе полей виднелись селения с красными домами и белыми церквами. А прямо на востоке, по другую сторону узкого пролива, отделявшего остров от суши, на самом берегу озера раскинулся город. Позади него высилась защищавшая его гора, а вокруг простирались богатые, густо заселённые края.

«Неплохое местечко сумел раздобыть себе этот город, – подумал мальчик. – Узнать бы, как он называется?»

Вдруг он вздрогнул и оглянулся. Он так увлёкся, разглядывая окрестности, что не заметил, как на вышку стали подниматься люди.

Они быстро взбегали по ступенькам лестницы, и едва мальчик успел найти себе укромный уголок, чтобы спрятаться, как они уже оказались наверху, на площадке, огороженной перилами.

Это были молодые люди, странствовавшие пешком по Йемтланду. Они говорили, что обошли будто бы уже всю провинцию. И радовались, что пришли в город Эстерсунд ещё накануне вечером и что теперь в это ясное утро им посчастливилось любоваться таким чудесным видом с горы Эстбергет на острове Фрёсён. Отсюда взору открывались окрестности более чем на двадцать миль во все стороны. И на прощание, перед тем как уйти отсюда, они смогут окинуть взглядом весь свой любимый край Йемтланд. Путники показывали друг другу церкви разных приходов, разбросанные вокруг озера.

– Вон там внизу Сунне, – говорили они, – там Марбю, а вон там – Халлен. Вон там на севере – Рёдё, а та церковь, что прямо под нами, – Фрёсё.

Затем они заговорили о скалистых горах. Ближайшие к ним были Увиксфьеллен. Все их узнали. Но потом молодые люди стали спрашивать друг друга, какая из гор – Клёвшёфьеллет, а какая из вершин – Анарисфьеллет, и где Вестерфьеллет, и Альмосабергет, и Орескутан.

Пока они толковали об этом, одна молодая девушка достала карту, расстелила её у себя на коленях и принялась изучать.

Вдруг она подняла глаза.

– Когда я вижу на карте Йемтланд, – сказала она, – мне кажется, будто провинция эта схожа с большой надменной горой. Я так и жду, что мне расскажут, как когда-то она упиралась вершиной прямо в облака.

– Могучая была бы та гора! – сказал один из её спутников и расхохотался.

– Да, потому-то она и обрушилась. Но посмотрите сами! Разве провинция эта не похожа на настоящую высокую гору с широким подножием и остроконечной вершиной?!

– Такая гористая местность вполне могла бы быть одной громадной горой, – сказал другой.

– Ну, хоть я и слышал другое предание о Йемтланде, я бы никогда…

– Ты слышал предание о Йемтланде?! – вскричала молодая девушка, не дав ему договорить до конца. – Тогда расскажи его нам сейчас же! Более подходящего места для этого, чем здесь, наверху, откуда виден весь край, не найти.

Все с ней согласились, а товарищ их не заставил себя долго просить и тотчас начал свой рассказ.

Случилось это в ту пору, когда в Йемтланде ещё встречались великаны. Вот однажды один из этих старых горных исполинов во дворе своей усадьбы чистил коней. Чистил он их, чистил скребницей, и вдруг ни с того ни с сего кони затряслись от страха.

– Что с вами, кони мои? – спросил великан и оглянулся, чтобы посмотреть, кто же так испугал животных.

Однако он не увидел поблизости ни волков, ни медведей. Единственный, кого он заметил, был какой-то странник, поднимавшийся по тропе, что вела к скалистому жилищу великана.

Хотя ростом и дородством странник уступал великану, но тоже был высокий и сильный с виду. И стоило старому горному исполину завидеть странника, как он задрожал с головы до ног, ничуть не меньше своих коней. Бросил он тут коней и поспешил к великанше – та в застольной сидела, очёски льна на веретене пряла.

– Что стряслось? – спросила великанша. – Ты совсем белый, как снег в горах!

– Ещё бы мне не побелеть, – молвил великан. – По тропе-то к нам странник идёт. Он – один из асов, Тор. Это так же верно, как то, что ты – моя жена!

– Да, не очень-то желанный гость! – молвила великанша. – Не мог бы ты так поворожить и затуманить ему глаза, чтобы он принял нашу усадьбу за скалу и прошёл мимо?

– Поздно, никакое колдовство теперь не поможет, – ответил великан. – Слышу, он уже калитку отворяет, во двор входит.

– Тогда послушайся моего совета: спрячься подальше, позволь мне одной встретить его, – быстро сказала великанша. – Уж я постараюсь всё так устроить, чтобы вперёд ему неповадно было к нам захаживать, чтоб он дорогу к нам позабыл.

Великану пришлись по душе женины слова. Спрятался он в камору, а жена его осталась в застольной; сидела она на скамье, где положено женщинам сидеть, и как ни в чём не бывало пряла, будто знать ничего не знает.

А надо сказать, что в ту пору провинция Йемтланд представляла совсем иную картину, чем в наши дни, – это было одно сплошное и ровное плоскогорье, голое, как лысина! Ведь даже еловый лес и тот на нём расти не мог! Не было там ни единого озера, ни речки, ни клочка земли, где мог бы погулять плуг. Даже этих скал да каменных глыб, что ныне рассеяны повсюду, и то не было! Тогда они громоздились только где-то далеко на западе. Люди в те времена не могли поселиться в этой огромной округе; тем лучше жилось тут великанам. Немало потрудились они над тем, чтобы край этот сделался таким пустынным и неприветливым. И недаром так перепугался горный исполин, когда увидел, что могущественнейший из асов – Тор приближается к его жилищу. Он-то знал, что асы не любят тех, кто сеет вокруг себя стужу, мглу и опустошение, кто лишает землю богатства и плодородия, мешает людям украшать её своими жилищами.

Великанше пришлось ждать недолго. Вскоре во дворе послышались твёрдые шаги, и тот самый странник, которого великан видел на горной тропе, рванул дверь и вошёл в горницу. Он не остановился на пороге, как это обычно делали другие путники, а сразу же направился прямо к хозяйке, что сидела в самой глубине застольной, у торцовой стены. Шёл он к ней, шёл – кажется, уже целый час шёл, а успел лишь немного отойти от двери и даже до очага ещё не добрался – тот посредине горницы стоял. Странник прибавил шагу. Но прошёл ещё час, и ему показалось, будто и очаг, и великанша не только не приблизились, а, наоборот, отодвинулись от него и были теперь даже дальше, чем когда он вошёл в застольную. Вначале горница не показалась ему очень уж большой. И только когда странник дошёл наконец до очага, он понял, до чего велика застольная! Путник так утомился, что ему пришлось опереться на посох – отдохнуть малость. Как увидела великанша, что он остановился, отложила она веретено, поднялась со скамьи и мигом, в два счёта, возле него очутилась.

– Нам, великанам, – молвила она, – по душе большие горницы; вот хозяин и супруг мой вечно жалуется, будто эта очень уж тесна. Но я понимаю, как трудно перейти нашу застольную тому, кто может делать лишь маленькие шаги, вроде твоих. Скажи-ка теперь, кто ты такой и чего тебе надобно от великанов?!

Путник хотел было резко ответить ей, но раздумал ссориться с женщиной и спокойно ответил:

– Имя моё – Твердорукий. Я – воин и на своём веку испытал немало приключений. Ныне же я просидел целый год дома, в усадьбе. И только стал раздумывать, неужто нет для меня на свете больше великих дел, как вдруг услыхал от людей, будто вы, великаны, до того худо радеете о здешних горных урочищах, что никто, кроме вас самих, жить тут не может. Вот я и пришёл сюда потолковать об этом с хозяином твоим и супругом да спросить его, не пожелает ли он завести здесь порядки получше?!

– Хозяин мой и супруг ушёл на охоту, – молвила великанша. – И он сам ответит на твой вопрос, когда вернётся. Но скажу тебе, однако, что тому, кто осмелится задавать вопросы горному исполину, надо быть покрепче, чем ты. Подумай о том, как бы тебе не нанесли бесчестья, да отправляйся-ка отсюда подобру-поздорову. Лучше тебе не дожидаться великана.

– Нет, уж раз я сюда явился, я его дождусь, – ответил тот, кто называл себя Твердоруким.

– Я дала тебе добрый совет, – сказала хозяйка, – а ты поступай как знаешь. Садись вот сюда на лавку, а я пойду принесу тебе питьё, которым мы потчуем гостей.

Взяла женщина огромный рог и направилась в самый дальний угол застольной, где стояла бочка с мёдом. И бочка эта не показалась гостю очень уж большой! Но когда хозяйка вытащила втулку, мёд полился в рог с таким шумом, будто в горницу ворвался водопад. Рог тут же наполнился мёдом, и хозяйка захотела заткнуть бочку втулкой. Но не тут-то было! Мёд со страшной силой вырвался из бочки, выбил втулку из рук хозяйки и устремился бурным потоком на пол. Великанша попыталась было заткнуть бочку, и снова ей это не удалось. Тогда она позвала на помощь странника:

– Видишь, Твердорукий, как мёд от меня убегает! Иди сюда, заткни бочку!

Гость тотчас же поспешил ей на помощь. Взял он втулку и попытался её воткнуть в бочку. Но мёд снова вырвался из бочки сильной струёй, залил пол далеко вокруг и стал растекаться по застольной.

Твердорукий снова и снова пытался остановить бурный поток, но так и не смог и в конце концов отбросил втулку в сторону. Пол был уже весь залит мёдом, и, чтобы можно было пройти по горнице, странник стал чертить проходы, рыть глубокие борозды, по которым мог бы стекать мёд. Он прокладывал дороги мёду в твёрдых каменистых плитах подобно тому, как дети весной прокладывают в песке дорожки для талой воды. То тут, то там вытаптывал он ногой глубокие ямы, где мог бы скопиться мёд. Великанша меж тем молча стояла рядом, но если бы гость поднял на неё взгляд, он увидел бы, с каким изумлением и ужасом смотрит она на его работу. Когда же он с ней управился, великанша насмешливо сказала:

– Спасибо тебе, Твердорукий. Вижу, ты сделал всё, что в твоих силах. Обычно хозяин мой и супруг мигом помогает мне заткнуть эту бочку. Но не всем же быть такими могучими, как он! Раз ты с этой работой не справился, отправляйся-ка лучше восвояси.

– Я не уйду, покуда не потолкую с великаном, – твёрдо ответил странник, хотя заметно было, что он сконфужен и удручён.

– Тогда садись на эту лавку, – сказала женщина, – а я поставлю котелок на огонь и сварю тебе кашу.

Сказано – сделано! Когда каша была уже почти готова, хозяйка обернулась к гостю со словами:

– Вижу, мука у меня кончилась, и каша не получится такой густой и сытной, как надо. Хватит ли у тебя сил несколько раз ручку мельницы повернуть? Вон она рядом с тобой стоит, ну а зерно между жерновами насыпано. Но тебе придётся крепко ручку повернуть – мельница-то туго идёт!

Гость не заставил себя долго просить. Да и мельница не показалась ему очень уж большой! Ухватился он за ручку и попытался её повернуть, чтобы пустить в ход жернова, да так и не смог ручку с места сдвинуть. Поднатужился он изо всех сил, но сумел повернуть её лишь на один оборот.

Покуда он трудился, великанша молча и удивлённо смотрела на него. Когда же он отставил мельницу в сторону, она вымолвила:

– Обычно хозяин мой и супруг куда лучше мне помогает, если мельницу вдруг заест. Да где уж тебе с ней справиться – не по твоим это силам! Неужто ты сам не понимаешь, что лучше тебе не встречаться с тем, кто без особых усилий может молоть на этой самой мельнице сколько вздумается!

– Всё же я его дождусь, – тихо и кротко ответил могущественнейший из асов – Тор.

– Тогда садись спокойно на эту лавку, покуда я тебе мягкую постель постелю, – сказала великанша. – Придётся тебе, видно, здесь заночевать.

Постелила она гостю целую гору подушек да перин и пожелала ему спокойной ночи.

– Боюсь, не покажется ли тебе эта постель жестковатой, – сказала она. – Правда, супруг мой каждую ночь на таком ложе почивает.

Но когда Твердорукий захотел растянуться на своём ложе, он почувствовал под собой столько бугров и рытвин, что о сне и думать было нечего. Как он ни вертелся, как ни крутился, а устроиться поуютнее так и не смог. Стал он тогда постель разбрасывать – перину сюда, подушку туда, а потом лёг и спокойно проспал до самого утра.

Но вот сквозь отдушину в потолке засветило солнце; поднялся тут Твердорукий и покинул жилище великана. Пересёк он двор, вышел за калитку и захлопнул её за собой. Глядь, а великанша рядом с ним стоит.

– Вижу, убираешься восвояси, Твердорукий? – радостно сказала она. – Вот и славно! Лучшего для тебя не придумаешь!

– Если хозяин твой и супруг может спать на такой постели, какую ты мне давеча постелила, – хмуро сказал Твердорукий, – нечего мне с ним и встречаться. Должно быть, он весь из железа и никому с ним не совладать!

Стоит великанша, к калитке прислонилась.

– Раз уж ты ушёл с моего двора, Твердорукий, – вымолвила она, – скажу тебе: твой поход к нам, великанам, был вовсе не так бесславен, как ты думаешь. И не диво, что путь через нашу горницу показался тебе столь долгим. Ведь ты миновал целое плоскогорье, целую горную страну, а зовётся она Йемтланд. И то, что ты не смог заткнуть втулкой бочку, тоже не диво! Ведь из неё хлынула вся вода, которая бурными потоками устремляется вниз со снежных гор. А когда ты эту воду – ты-то думал – мёд! – с пола нашей горницы отводил, то сотворил борозды и ямы, которые станут отныне реками и озёрами. Испытание в силе ты тоже выдержал немалое, когда повернул ручку мельницы всего на один оборот. Ведь между жерновами лежало не зерно, а известняк да сланец. И за один оборот ты столько намолол, что всё плоскогорье покрылось доброй, плодородной землёй. И ничуть не диво, что ты не смог уснуть в постели, которую я постелила тебе на островерхих вершинах. Ты же разбросал их почти по всей провинции. Может, люди будут благодарны тебе за это меньше, чем за всё другое, что ты для них сделал. А теперь прощай! Обещаю, что мы с хозяином и супругом моим переселимся отсюда куда-нибудь подальше, чтобы тебе не так легко было прийти к нам в гости.

Слушал это странник и всё больше закипал гневом. А когда великанша умолкла, он схватился за свой молот, который всегда носил за поясом. Но не успел он его поднять, как великанша исчезла, а на том месте, где стояла великанова усадьба, оказалась одна лишь серая отвесная горная стена. Но остались ещё могучие реки и озёра, которым он высвободил место в горах, да плодородная земля, которую он намолол. Остались и чудесные горы. Они-то и придают провинции Йемтланд всю красоту, а всем тем, кто там гостит, дарят силу, здоровье, радость и жизнелюбие. Да, самый славный из всех своих подвигов могущественнейший ас Тор совершил тогда, когда по всему краю разбросал каменные громады: на севере – Фроствиксфьеллен, на юге – Хелагсфьеллет, Увиксфьеллен – сразу же за приходом Стуршён, Большой и Малый Силь – у самой государственной границы.

Пятница, 7 октября

В начале своего осеннего перелёта дикие гуси всё время летели прямо на юг. Но после привала в долине Фрюксдален они выбрали другое направление и полетели над западным Вермландом и Дальсландом к провинции Бохуслен.

Весёлое это было путешествие! Гусята уже привыкли летать и перестали жаловаться на усталость, а к мальчику мало-помалу снова начала возвращаться его жизнерадостность. Он был счастлив, что ему довелось поговорить с человеком, и очень приободрился, когда пожилая женщина сказала ему: если он будет по-прежнему делать добро всем, с кем только встретится, всё кончится для него хорошо. Она, разумеется, не могла подсказать, как ему снова стать человеком, но всё же вселила в него каплю надежды и веры. И это, пожалуй, помогло ему придумать, что могло бы удержать большого белого гусака от возвращения домой.

– Знаешь что, Мортен-гусак! – сказал он однажды, когда они быстро летели высоко-высоко в небе. – Скучновато нам, верно, покажется сидеть дома целую зиму, после такого путешествия? Вот я и подумываю: не махнуть ли нам вместе с дикими гусями за море?

– Неужто ты это всерьёз?! – испугался гусак. После того как ему удалось доказать, что он способен долететь с дикими гусями до самой Лапландии, ему хотелось лишь одного: вернуться скорее в загон для гусей на торпе у Хольгера Нильссона.

Мальчик молча сидел некоторое время, глядя вниз на Вермланд, где и березняки, и лиственные рощи, и сады – всё было одето в жёлто-багряный осенний убор, а между золотистыми берегами ярко голубели продолговатые озёра.

– Никогда ещё земля внизу не была такой красивой, как сегодня, – сказал он. – Озёра – точно голубой шёлк, а берега – словно широкие золочёные ленты. Неужто тебе не жаль, если мы осядем в Вестра-Вемменхёге и не увидим больше ничего нового на свете?

– А я думал, тебе хочется отправиться домой к отцу с матушкой и показать, каким ты стал молодцом, – сказал гусак.

Сам-то он всё лето только и мечтал о том счастливом часе, когда гордо опустится на двор перед домом Хольгера Нильссона и представит Дунфин Пушинку с шестерыми гусятами всем домашним гусям и курам, коровам и кошке, да и самой хозяйке – жене Хольгера Нильссона. Так что он не очень-то обрадовался словам мальчика.

Дикие гуси не раз подолгу отдыхали в тот день. Повсюду им встречались великолепные, уже сжатые нивы, и у гусей едва хватало духу расстаться со жнивьём. И в Дальсланд они прилетели, только когда солнце уже клонилось к закату. Стая тянулась над северо-западным краем Дальсланда, и здесь было ещё красивее, чем в Вермланде. А озёр было столько, что полоски суши между ними казались всего лишь узенькими береговыми отмелями. Земля тут совсем не годилась для пашен, зато тем лучше приживались на ней деревья, и берега озёр походили на прекраснейшие парки. В воздухе или в воде словно было нечто удерживавшее солнечный свет даже после того, как солнце закатилось за поросшую лесом гряду. Золотистые лучи играли на тёмной блестящей глади озёр, а над землёй было разлито какое-то бледно-розоватое трепещущее мерцание, из которого выступали желтовато-белые берёзки, ярко-красные осины и оранжево-жёлтые рябины.

– А тебе, Мортен-гусак, неужто не жалко, что ты никогда больше не увидишь такой красоты? – спросил мальчик.

– Мне больше охота увидеть тучные поля на юге, на равнине Сёдерслетт, чем эти тощие горные склоны, – ответил гусак. – Но раз уж тебе так понадобилось продолжать путешествие, я с тобой не расстанусь.

– Другого ответа я от тебя не ждал, – сказал мальчик, и в голосе его послышалось явное облегчение.

Потом гуси летели над Бохусленом, и мальчик увидел, что горные хребты сдвинулись ещё теснее, а долины между ними стали глубокими и узкими, точно ущелья.

Длинные же озёра на дне долин казались такими чёрными, словно лежали уже в подземном королевстве. Чудесные края, ничего не скажешь! Но вскоре, глядя на эти цепи гор, одни склоны которых были освещены узкими полосками солнца, а другие прятались в густой тени, мальчик ощутил затаённое своеобразие их первобытной красоты.

Непонятно, почему ему вдруг пришло на ум, что в стародавние времена здесь жили сильные и смелые воины и им, наверно, привелось испытать немало опасных и необычайных приключений в этих таинственных краях.

Неукротимая жажда удивительных приключений снова охватила Нильса.

«Быть может, в Вемменхёге мне будет недоставать вечного риска и опасности для жизни, к которым я привык, – подумал он. – Нет уж, лучше довольствоваться тем, что есть».

Он не стал делиться своими думами с большим белым гусаком: гуси что есть духу неслись над Бохусленом и запыхавшийся гусак всё равно не смог бы ничего ответить.

Солнце стояло у самого края небосвода, порой исчезая то за одним, то за другим холмом, но дикие гуси мчались вперёд с такой скоростью, что оно вновь и вновь озаряло им путь.

Вдруг они увидели на западе блестящую полоску, которая с каждым взмахом гусиных крыльев всё росла и ширилась. То было море; оно простиралось перед ними молочно-белое, отливающее то розово-алым, то небесно-голубым. Когда же гуси пролетали мимо прибрежных скал, они вновь увидели повисшее над морем и скалами солнце. Огромное, багровое, оно, казалось, вот-вот нырнёт в волны!

Но когда мальчик стал разглядывать вольное безбрежное море и багровое вечернее солнце, сиявшее таким мягким светом, что он смог пристально, не мигая, смотреть на него, он почувствовал, как мир и спокойствие охватывают его душу.

«Не стоит огорчаться, Нильс Хольгерссон, – казалось, говорило ему солнце. – Чудесно жить на свете и малым, и большим! И хорошо, когда весь мир тебе открыт, а сам ты вольный и беспечный!»

Дикие гуси устроились ночевать на маленькой шхере у Фьелльбакки. Ближе к полуночи, когда месяц повис высоко в небе, старая Акка, стряхнув с себя сон, начала будить всех подряд – Юкси и Какси, Кольме и Нелье, Вииси и Кууси. Последним, толкнув его клювом в бок, она разбудила Малыша-Коротыша.

– Что случилось, матушка Акка? – испуганно спросил он, вскочив на ноги.

– Ничего страшного, – ответила гусыня-предводительница, – мы семеро – старейшие в стае – хотим нынче ночью пролететь подальше в глубь моря. Не желаешь ли прогуляться с нами?

Мальчик тотчас смекнул, что Акка не стала бы будить его и звать с собой ради какой-нибудь безделицы, и он тотчас уселся ей на спину. Гуси направились прямо на запад. Сначала они пролетели над длинной чередой крупных и мелких островков у самого побережья, затем над широкой полосой открытой воды и достигли большого скопления островов, расположенных на взморье и звавшихся Ведерёар. Все острова были низкие и скалистые, и при лунном сиянии видно было, что с запада их до блеска отполировали волны. На тех островах, что были побольше, мальчик заметил даже несколько домов. Акка отыскала одну из самых маленьких шхер и опустилась на неё. Это была всего лишь одна выпуклая, серая глыба гранита, посреди которой виднелась довольно широкая расселина, куда море набросало мельчайший белый морской песок и несколько раковин.

Спустившись со спины гусыни, мальчик увидел совсем рядом что-то похожее на высокий, заострённый кверху камень. Но тотчас же разглядел, что это большая хищная птица, избравшая себе шхеру ночным пристанищем. Не успел он удивиться, почему дикие гуси так неосторожно опустились возле своего опаснейшего врага, как птица прыгнула к ним навстречу и мальчик узнал Горго.

Ни гусыня-предводительница, ни орёл нисколько не удивились, увидев друг друга, – у них была явно назначена здесь встреча.

– Молодчина, Горго, – похвалила орла Акка. – Кто бы мог подумать, что ты явишься сюда раньше нас! Ты долго ждал?

– Прилетел-то я вечером, как раз вовремя подгадал, – ответил Горго. – Только боюсь, больше хвалить меня не за что. Я худо справился с поручением, которое вы мне дали.

– Я уверена, Горго, что ты сделал куда больше, чем говоришь, – сказала Акка. – Но прежде чем ты расскажешь нам о своих приключениях, я попрошу Малыша-Коротыша помочь мне отыскать кое-что, спрятанное здесь, на шхере.

Мальчик тем временем рассматривал красивые раковины; услышав своё имя, он поднял на Акку глаза.

– Ты, верно, удивился, Малыш-Коротыш, почему мы свернули с прямого пути и полетели сюда, к Вестерхавету?! – спросила Акка.

– Меня это и вправду удивило, – ответил мальчик. – Но раз вы, матушка Акка, так сделали, стало быть, на то была причина.

– Больно высоко ты меня ставишь! – растрогалась Акка. – Боюсь, как бы сегодня твоя вера в меня не пошатнулась! Не оказалось бы, что прилетели мы сюда зря.

Много лет тому назад, – продолжала Акка, – меня и ещё нескольких гусей, ныне старейших в стае, во время весеннего перелёта буря забросила к этим самым шхерам. Увидев, что перед нами одно лишь безбрежное море, мы испугались, как бы ветер не загнал нас так далеко, что мы не сможем вернуться на сушу. Тогда мы опустились на волны, и буря заставила нас пробыть много дней среди этих пустынных скал, где мы ужасно мучились от голода. В поисках корма мы однажды оказались в этой расселине, но, на беду, не нашли ни одной былинки; зато мы увидели наполовину погребённые в песке, крепко завязанные верёвкой мешки. В надежде, что в мешках зерно, мы стали их щипать и рвать, пока не разорвали мешковину. Однако из дыр покатились не зёрна, а блестящие золотые монеты. Нам, диким гусям, они не нужны, и мы оставили их на том же месте, где и нашли. Потом же и думать забыли о своей находке. Но нынче осенью произошло одно событие, и нам понадобилось золото. Навряд ли клад по-прежнему лежит здесь, но мы всё же прилетели сюда и просим тебя посмотреть, цел ли он.

Мальчик спрыгнул в расселину и, взяв в каждую руку по раковине, начал усердно разгребать песок. Никаких мешков он сначала не нашёл, но, вырыв довольно глубокую яму, услыхал звон металла и увидел золотую монетку. Порывшись руками в песке, он нащупал множество круглых монет и поспешил выбраться наверх к Акке.

– Мешки истлели и расползлись, – сказал он, – а деньги остались в песке, и думается мне, они все целы.

– Хорошо, – сказала Акка. – Засыпь теперь монеты песком, примни его и разровняй, чтобы никто ничего не заметил.

Мальчик сделал всё, как велела старая гусыня; когда же он снова влез на скалу, он страшно удивился. Акка и шестеро других гусей с величайшей торжественностью двигались ему навстречу. Остановившись перед ним, гуси несколько раз так важно наклонили шеи, что он тоже вынужден был снять с головы колпачок и низко поклониться им.

– Дело вот в чём, – начала Акка. – Мы – старейшие в стае – решили, что, если бы ты, Малыш-Коротыш, был в услужении у людей и сделал им столько добра, сколько нам, они не расстались бы с тобой, не заплатив тебе щедрого жалованья…

– Не я вам помогал, а вы заботились обо мне, – прервал гусыню мальчик.

– Вот мы и надумали, – продолжала Акка, – раз человек был вместе с нами во время всего путешествия, он не должен уйти из стаи таким же бедняком, каким пришёл.

– Я твёрдо знаю, что то, чему я научился от вас за эти месяцы, дороже любого богатства, любого золота! – воскликнул мальчик.

– Раз эти золотые монеты всё ещё лежат в расселине после стольких лет, видать, у них нет хозяина, – сказала гусыня-предводительница, – и думается мне, ты можешь взять их себе, Малыш-Коротыш.

– Ведь вы же говорили, что вам самим нужен этот клад! Разве это не так? – спросил мальчик.

– Нужен, да ещё как! Нам надо дать тебе такое жалованье, чтобы твои отец с матушкой подумали, будто ты служил гусопасом у честных и благородных хозяев.

Чуть повернув голову, мальчик бросил взгляд на море, а потом заглянул Акке прямо в её блестящие глаза.

– Вот чудеса, матушка Акка! Вы увольняете меня со службы и платите жалованье, прежде чем я сам отказался от места! – усмехнулся он.

– Покуда мы, дикие гуси, не покинем Швецию, надеюсь, ты останешься с нами, – решила Акка. – Но я хотела показать тебе, где лежит клад, теперь, пока нам легко добраться до него, не делая слишком большой крюк.

– Вот я и говорю – вы хотите расстаться со мной ещё раньше, чем я сам того пожелаю, – стоял на своём Малыш-Коротыш. – Ведь нам было так хорошо вместе, и не будет такой уж обузой для стаи, если я полечу с вами и за море.

Когда мальчик умолк, Акка и другие дикие гуси вытянули свои длинные шеи и постояли немного, удивлённо втягивая воздух полуоткрытыми клювами.

– Об этом я и не подумала, – призналась, придя в себя, Акка. – Но прежде чем ты окончательно решишься лететь с нами, послушаем, что расскажет Горго. Знай же, когда мы покидали Лапландию, Горго и я надумали, чтобы он слетал к тебе домой, в Сконе, и попытался бы добиться другого, более лёгкого для тебя уговора с домовым.

– Это правда, – подтвердил Горго. – Но, как я уже сказал, мне не очень повезло. Я быстро отыскал торп Хольгера Нильссона, а полетав над ним несколько часов взад-вперёд, увидел домового, который крался между строениями. Я тотчас бросился на него и унёс в поле, чтобы никто не помешал нашей беседе. Я сказал ему: мол, меня послала Акка с Кебнекайсе, спросить, не может ли он изменить свой уговор на более лёгкий и поскорее расколдовать Нильса Хольгерссона?! «Я бы сделал это со всей охотой, если бы мог, – ответил домовой, – так как слыхал, будто он достойно вёл себя во время путешествия. Но это не в моей власти».

Тут я разозлился и сказал, что не побоюсь выклевать ему глаза, ежели он не уступит. «Делай со мной всё, что хочешь, – вымолвил он. – Но с Нильсом Хольгерссоном будет всё так, как я сказал. Можешь, правда, передать, что ему лучше бы вернуться поскорее домой со своим гусем. Здесь на торпе не всё ладно. Хольгеру Нильссону пришлось заплатить долг своего брата, которому он очень доверял, и Хольгер на этом прогорел. Ещё он купил коня на деньги, что сам взял в долг. А конь захромал в первый же день, как Хольгер выехал с ним в поле, и никакого толку от него так и нет! Да, скажи ещё Нильсу Хольгерссону, что его родителям пришлось продать уже двух коров и, если никто не поможет, им придётся уйти с торпа».

Услыхав эти слова, мальчик сдвинул брови и так стиснул руки, что даже косточки побелели.

– Ну и жесток же этот домовой! – с горечью воскликнул он. – Сделал так, что я не могу вернуться домой и помочь родителям. Но всё равно ему не удастся заставить меня изменить другу! Отец с матушкой – люди честные, и я знаю, что они лучше обойдутся без моей подмоги, нежели захотят, чтобы я вернулся к ним обратно с нечистой совестью.

Несколько лет тому назад жила в Вестеръётланде очень добрая и милая молодая учительница народной школы. Преподавала она толково и поддерживать в классе порядок умела. Дети так любили её, что никогда не позволяли себе прийти в школу, не выучив уроков. Родители учеников тоже были очень ею довольны. И только один-единственный человек на свете никак не мог оценить её по достоинству – это она сама. Она считала, что все люди умнее и способнее её, и сокрушалась, что ей до них не дотянуться. Учительница прослужила уже несколько лет, когда школьный совет предложил ей поступить на учительские курсы кустарных промыслов в Неесе, чтобы потом она сама могла обучать детей работать не только головой, но и руками. Даже вообразить невозможно, до чего она перепугалась, когда все стали её уговаривать согласиться. Неес находился неподалёку от её школы, и она не раз проходила мимо красивого, величественного старинного поместья, где были эти летние курсы, о которых она слышала много хорошего. Там собирались учителя и учительницы со всей страны, чтобы обучаться разным кустарным ремёслам. Туда приезжали даже из-за границы! И она заранее знала, что ей будет страшно в таком большом незнакомом обществе; казалось, что она никогда не освоится среди этих избранных людей!

Но она не решилась отказать школьному совету и подала прошение. Её приняли на курсы, и однажды, прекрасным июньским вечером, накануне того дня, когда должны были начаться занятия, уложив свои платья в небольшой саквояж, она отправилась в Неес. Сколько раз останавливалась она на дороге в нерешительности! Как ей хотелось очутиться подальше от этой усадьбы! Но в конце концов она всё же пришла туда.

В Неесе царило большое оживление. Из разных мест прибывали сюда будущие слушатели курсов. В большом поместье им предоставляли виллы и торпы, где они должны были поселиться. Все чувствовали себя немного растерянно в непривычном окружении, но молодой учительнице казалось, как всегда, что никто не держится так неловко и странно, как она. Она до того сама себя запугала, что уже ничего не видела и не слышала. Ей и вправду пришлось нелегко. Учительнице отвели одну из комнат красивой виллы, где ей предстояло жить вместе с несколькими незнакомыми молодыми девушками, а ужинать она должна была с семьюдесятью совершенно чужими людьми. По одну сторону от неё сидел какой-то невысокий господин с желтоватым лицом, приехавший, должно быть, из Японии, по другую – учитель из Йокмокка. За длинными столами с первой же минуты завязалась оживлённая беседа, раздавались шутки и смех. Прибывшие знакомились друг с другом, и только она, единственная из всех, не осмеливалась вымолвить ни слова.

На другое утро начались занятия. После утренней молитвы и пения директор рассказал немного о кустарных промыслах и о том, как чередуются часы занятий и отдыха на курсах. Потом, сама не зная как, она, с деревянным бруском в одной руке и с ножом в другой, очутилась перед столярным верстаком, где старый учитель ручного труда попытался научить её выстругать подпорку для цветов.

Такой работы ей никогда прежде делать не приходилось, навыка у неё не было. А тут ещё она так растерялась, что ничего не могла понять. Когда учитель отошёл от неё, она опустила нож и брусок на верстак и только беспомощно смотрела на них.

Верстаки были расставлены по всей мастерской, и слушатели весело принялись за работу. Кое-кто, знакомый со столярным ремеслом, подходил к ней, желая помочь. Но она не могла побороть свою скованность и не понимала, что ей советуют. Она стояла, с ужасом думая, что все вокруг видят, как странно и нелепо она себя ведёт! От этой мысли несчастная молодая учительница совсем одеревенела.

Настало время завтрака, а после завтрака они снова приступили к работе. Директор прочитал лекцию, затем была гимнастика, и снова урок столярного ремесла. Потом сделали перерыв, когда слушатели обедали и пили кофе в большом солнечном зале собраний, а после обеда был снова ручной труд, затем урок пения, а под конец – игры на свежем воздухе. Молодая учительница целый день была в движении, ходила повсюду вместе со всеми, но по-прежнему испытывала чувство глубокого отчаяния.

Когда впоследствии она вспоминала первые дни, проведённые в Неесе, ей казалось, будто она бродила словно в тумане. Всё было как бы затянуто тёмной, мрачной дымкой, и она просто не видела и не понимала, что творится вокруг. Так продолжалось целых два дня, но на третий к вечеру для неё, к счастью, началось просветление.

Когда они отужинали, один из учителей народной школы, уже немолодой и прежде не раз бывавший в Неесе, стал рассказывать новичкам, как возникли курсы кустарных промыслов. Молодая учительница сидела совсем близко от рассказчика и не могла не слышать его слов.

Он говорил о том, что Неес – очень старое поместье, большое и красивое. А было оно не лучше и не хуже других, пока старый хозяин, нынешний его владелец, не переселился туда. Человек он богатый и первые годы жизни в усадьбе посвятил себя тому, чтобы сделать господский дом и парк ещё красивее и благоустроить жилища своих слуг. Но тут умерла его жена, а так как детей у них не было, старый господин, чувствуя себя порой одиноко в своей большой усадьбе, уговорил молодого племянника, сына сестры, которого очень любил, поселиться у него в Неесе.

Вначале предполагалось, что молодой человек поможет присмотреть за хозяйством в усадьбе. Но когда он по делам имения походил среди нищих лачуг и увидел, каково живётся крестьянам, ему в голову начали приходить странные мысли. Он заметил, что долгими зимними вечерами в большинстве лачуг не только мужчины и дети, но часто даже и женщины не занимаются никаким ремеслом или рукоделием. В былые времена людям приходилось прилежно работать руками, чтобы сшить себе одежду или изготовить домашнюю утварь. Ныне же всё это можно купить за деньги, и поэтому подобные ремёсла попросту вывелись. И молодой господин понял, что в горницах, где больше не занимались рукоделием, исчезли и домашний уют, и достаток.

Иной раз попадался ему дом, где хозяин столярничал, мастерил стулья да столы, а хозяйка сидела за ткацким станом. И сразу было видно, что такая семья не только более зажиточна, но и более счастлива, нежели другие.

Он потолковал об этом со своим дядей, и старик счёл, что если люди смогут в часы досуга посвятить себя разным кустарным промыслам, это будет для них великим счастьем. Но для этого требовалось, разумеется, с самого раннего детства умение работать руками. Оба – и дядя, и племянник – решили, что лучше всего способствовать подобному делу, учредив школу кустарных промыслов для детей, где бы их учили изготовлять всякие мелкие поделки из дерева, которое, как они думали, у каждого всегда под рукой. Дядя и племянник были уверены, что человек, научившийся владеть ножом, с лёгкостью обучится поднимать и кузнечный молот, и молоток башмачника. Тот же, кто не приучил свои руки к работе смолоду, может статься, никогда не узнает, какой это великий инструмент – руки, инструмент, гораздо более ценный, нежели все остальные.

Вот так и начали в Неесе обучать детей кустарным ремёслам, и вскоре хозяева поместья убедились, что это необычайно полезно и хорошо для малышей и что надобно обучать этому всех шведских детей.

Но как? Ведь в Швеции подрастают сотни тысяч детей, и совершенно невозможно собрать их всех в поместье и обучать кустарным ремёслам. Это просто немыслимо!

И вот тогда молодой господин предложил нечто новое. А если вместо того, чтобы обучать детей, основать курсы кустарных промыслов для их учителей?! Что, если учителя и учительницы со всей страны станут наезжать в Неес и учиться ремёслам? А потом начнут давать уроки детям в своих школах?! Быть может, тогда у всех детей будут умелые руки?

Мысль об этом захватила и дядю, и племянника, и они сделали всё, чтобы её осуществить.

Старый господин выстроил мастерские, зал собраний, гимнастический зал и заботился о том, чтобы слушатели не нуждались ни в еде, ни в крыше над головой. Младший стал директором курсов и, наладив обучение, наблюдал за работами и читал лекции. Более того, он жил постоянно среди слушателей, знал, что делает каждый из них, и стал для них самым искренним и верным другом.

А как много учеников было там с самого начала! Они менялись четыре раза в год, а прошений подавалось гораздо больше, чем могли принять курсы. Вскоре они стали известны и за границей. Из разных стран в Неес стали стекаться ученики и ученицы – обучаться ремёслам. Во всей Швеции не было места столь прославленного на весь мир, как Неес, и ни у одного шведа не было на свете столько друзей, сколько у директора курсов в Неесе.

Чем дальше учительница слушала, тем светлее становилось у неё на душе. Раньше она не понимала, почему курсы находятся здесь. Она никак не думала, что они были созданы всего лишь двумя людьми, жаждавшими приносить пользу своему народу. И уж вовсе не предполагала, что делают они это бескорыстно и жертвуют всем, чем могут, помогая своим ближним стать лучше и счастливее.

Теперь, когда она осознала ту огромную доброту и человеколюбие, которые скрывались за всеми делами дяди и племянника, это так глубоко взволновало её, что она чуть не заплакала. Такого ей ещё никогда переживать не приходилось.

На другой день она совсем в ином настроении взялась за работу. Раз всё давалось ей по доброте сердечной, значит надо особенно дорожить этим. Она забыла и думать о себе самой и помнила только о том деле, которым занималась, и о той благородной цели, ради которой она изучала кустарные промыслы. С того часа она училась просто великолепно. Ей ведь всё давалось легко, если только от застенчивости она не теряла веру в себя.

Теперь, когда с глаз её спала тёмная пелена, она стала на каждом шагу замечать вокруг великую, удивительную доброту. Она увидела, с какой любовью всё устроено для тех, кто учился на курсах. Слушателей обучали не только кустарным ремёслам. Директор читал им лекции о воспитании, они занимались гимнастикой, учредили хоровое общество и почти каждый вечер совместно музицировали и читали вслух. Кроме того, им были предоставлены книги, фортепьяно, лодки, купальни – всё за счёт хозяев, которые хотели, чтобы слушателям жилось хорошо, чтоб они были счастливы. Она начала понимать, каким бесценным было для неё пребывание в большой господской усадьбе в эти прекрасные летние дни. Дом, где жил старый господин, стоял высоко на холме, окружённом почти со всех сторон озером с извилистыми берегами; красивый каменный мостик соединял его с сушей. Никогда не доводилось ей видеть ничего прекраснее цветников на обширных террасах перед домом, вековых дубов в парке и живописной дороги, бегущей вдоль берега озера, где деревья склонялись над тихой водой, или же павильона с галереей на скалистом уступе над озером, откуда открывался великолепный вид. Помещение курсов находилось прямо против господского дома, среди зелёных прибрежных лугов. Но она могла бродить по всему парку, когда у неё было время и желание. Ей казалось, что она никогда прежде не знала, каким дивным бывает лето, пока ей не довелось насладиться им в столь прекрасном месте.

Нельзя сказать, чтобы она сильно изменилась. Нет, она не стала смелей и решительней, но пришло ощущение радости и счастья. Все желали ей только добра, и, согретая добротой, она перестала так страдать от собственной робости. Когда курсы кончились и слушатели начали разъезжаться, как она завидовала тем, кто сумел высказать искреннюю благодарность старому и молодому господину, да к тому же ещё красиво выразить свои чувства! Ей-то никогда на это не осмелиться!

Она вернулась домой, снова взялась за работу в школе и опять радовалась всему, чему радовалась обычно. Жила она, как известно, неподалёку от Нееса и могла ходить туда пешком, когда выдавалось свободное время. Сначала она часто так и делала. Между тем одни курсы сменялись другими, в усадьбе появлялись всё новые и новые лица. И тогда к ней снова вернулась её прежняя застенчивость, и она стала всё более редкой гостьей в Неесе. Но время, которое она там провела, по-прежнему казалось ей самым лучшим в её жизни.

Однажды весной она услышала, что старый господин из Нееса умер. И она вспомнила чудесное лето, которым наслаждалась в его усадьбе, и ей стало горько оттого, что она так его и не поблагодарила как следует. Ему, конечно, приходилось не раз выслушивать слова признательности и от знатных, и от простых людей. Но она была бы счастлива, если бы хоть коротко могла сказать ему, сколько он для неё сделал!

В Неесе занятия проходили точно так же, как и при жизни старого господина. Собственно говоря, он всю свою прекрасную усадьбу завещал курсам кустарных промыслов, а его племянник стоял у кормила и заправлял всеми делами.

Каждый раз, когда учительница приходила в Неес, она находила там что-нибудь новое. Теперь там были не только курсы кустарных промыслов; директор пожелал также возродить старинные народные обычаи, обряды и праздники с играми, плясками, пением и учредил курсы фольклора. Но в усадьбе всё оставалось по-прежнему; слушателей, как и раньше, согревала доброта молодого хозяина, делавшего всё, чтобы они были счастливы. А когда учителя разъезжались по Швеции и другим странам, возвращаясь к своим маленьким ученикам, то привозили с собой не только знания и умения, но и заряд радости труда.

Однажды в воскресенье, через несколько лет после смерти старого господина, учительница услыхала в церкви, будто директор курсов болен. Ещё раньше она слышала, что в последнее время с ним не раз случались тяжёлые сердечные приступы. Однако она не думала, что это опасно для жизни. Но на сей раз, видно, он был болен серьёзно.

С той минуты, когда учительница услыхала о его болезни, она только и думала о том, что директор, как и его дядя, может умереть, а она так и не решится поблагодарить его. И она всё ломала голову, как быть.

В воскресенье после обеда учительница обошла соседей и упросила их отпустить детей с ней в Неес: мол, она слышала, что директор курсов болен, и думает, что ему доставит радость, если к нему придут дети и споют ему несколько песен. Даже если они не успеют вернуться засветло, то вечера теперь лунные и, она думает, идти обратно будет нетрудно. Учительницу не покидало ощущение, что в Неес непременно надо пойти этим вечером. Она боялась, что на другой день будет уже поздно!

Воскресенье, 9 октября

Дикие гуси покинули Бохуслен и к вечеру очутились на западе провинции Вестеръётланд. Они спали на болоте, а маленький Нильс Хольгерссон, спасаясь от сырости, решил пойти к насыпи у шоссейной дороги, пересекавшей болото. Забравшись туда, он как раз искал местечко поудобнее, где можно было бы выспаться, когда увидел, что по дороге движется небольшая толпа людей. То была молодая учительница, а с ней двенадцать-тринадцать детишек. Весело и задушевно беседуя, они шли, сбившись тесной стайкой вокруг учительницы. Мальчику очень захотелось пройтись с ними и послушать, о чём они говорят.

Сделать это было нетрудно; он слез с насыпи и побежал у самой обочины в тени, где его почти невозможно было разглядеть. А когда идёт столько людей, шум шагов заглушает всё остальное, и никто не мог расслышать, как хрустит гравий под его крошечными башмачками.

Желая подбодрить детей во время пути, учительница рассказывала им старинные предания. Она как раз закончила одну историю, когда к толпе присоединился и мальчик. Но дети стали сразу же просить, чтобы она рассказала ещё что-нибудь.

– Слыхали вы о старом великане из Вестеръётланда, что переселился на остров, далеко-далеко в северном море? – спросила учительница.

Нет, такого дети не слыхали; и она начала новый рассказ:

– Однажды тёмной ночью, в бурю, один корабль потерпел кораблекрушение. Он разбился о прибрежные скалы у маленькой шхеры далеко-далеко в северном море. Из всего экипажа спаслись и выбрались на сушу лишь двое. Немудрено, что они, промокшие до нитки и совсем окоченевшие, обрадовались, когда увидали на берегу, у самой воды, большой костёр из брёвен! Поспешили они к огню, думать не думая, что их может подстерегать опасность. Подошли они ближе и видят – сидит у костра страшный старик, да такой огромный и сильный, что и сомнения быть не может: он из племени великанов.

Замерли они на месте, к костру подойти боятся. Однако же стужа стояла лютая, северная буря так и завывала над шхерой, так и завывала! Поняли они, что если не отогреются у костра, то замёрзнут. Набрались они храбрости и подошли к великану.

– Добрый вечер, отец! – молвил старший. – Не позволите ли двум морякам погреться у вашего костра? Мы потерпели кораблекрушение.

Великан вздрогнул, очнулся от раздумья, приподнялся и вытащил меч из ножен.

– Кто вы такие? – спросил он. Старик плохо видел и не мог взять в толк, что за люди с ним говорят.

– Ну, коли хочешь знать, так оба мы из Вестеръётланда, – ответил старший из моряков. – Наш корабль разбился неподалёку отсюда, а мы, измученные и замёрзшие, выбрались на берег.

– Не в моём обычае терпеть людей на своей шхере, но коли вы родом из этой провинции, дело иное, – молвил великан и вложил меч в ножны. – Можете посидеть у костра и погреться. Ведь я сам оттуда, долго жил там в Скалунде, в большом кургане.

Уселись моряки на камни. Разговаривать с великаном они не смели, а лишь молча сидели и смотрели на него. И чем дольше они рассматривали великана, тем он казался им огромнее и тем меньше и немощней представлялись они самим себе.

– Худо у меня стало с глазами, – молвил великан. – Я и тени вашей разглядеть не могу. А уж до того любопытно мне узнать, каковы нынче на вид жители Вестеръётланда. Пусть хоть один из вас протянет мне руку, чтоб я мог убедиться: не перевелась ещё в Швеции горячая кровь!

Поглядели моряки сперва на кулаки великана, а потом на свои. И никому из них не захотелось ему руку протянуть. Видят, торчит из костра железный вертел, которым великан вместо кочерги головешки мешал, а один его конец раскалился докрасна. Вытащили они вдвоём вертел из огня, подняли и протянули великану. Тот как схватил вертел да как сожмёт! Тут плавленое железо у него между пальцами так и потекло!

– Гляжу, не перевелась ещё в Швеции горячая кровь! – воскликнул довольный великан.

А моряки во все глаза на него глядят! И снова стало тихо у костра. Однако встреча с земляками заставила великана вспомнить родной Вестеръётланд. Сидит он да и вспоминает то одно, то другое.

– Хотел бы я знать, как там курган в Скалунде? – полюбопытствовал он.

А моряки и знать не знают про курган, о котором исполин спрашивает.

– Он, верно, обвалился, – на свой риск ответил младший. Понял он, что с великаном шутки плохи и нельзя ему не ответить.

– Да, да, так оно, верно, и есть, – подтвердил великан и кивнул головой. – Да этого и надо было ждать, коли жена моя с дочкой его в одно утро насыпали; землю-то они в передниках натаскали!

И снова стал он раздумывать да вспоминать. Дома-то он давно не был. И целый час прошёл, прежде чем он кое-что вспомнил.

– Ну а горы Чиннекулле да Биллинген да другие мелкие горушки, которые по всей огромной равнине разбросаны, они, верно, всё ещё на своих местах стоят? – спросил великан.

– Стоят себе, – ответил старший. Решил он показать великану, что понимает, как тот могуч, и добавил: – Ну а к этим горам, верно, вы руку приложили? Без вас тут, верно, не обошлось?

– Да нет, эти не я насыпал, – возразил великан. – Но могу сказать: за те горы тебе до́лжно моего отца благодарить. Когда я был совсем малышом, этой огромной равнины в Вестеръётланде и в помине не было. А на её месте высилось длинное плоскогорье. И тянулось оно от озера Веттерн до самой реки Йётаэльв. Но вот задумали кое-какие речки разрушить это плоскогорье и перенести его вниз, к озеру Венерн. А было оно не из твёрдого гранита, а больше из известняка да сланца, так что совладать с ним ничего не стоило. Помнится, как речки всё расширяли да расширяли узкие свои русла и речные долины, так что под конец вместо долин простирались уже целые равнины. Отец мой да я выходили порой поглядеть, как трудятся реки, но ему не по душе пришлось, что они целую гору уничтожили.

– Оставили бы нам хоть несколько местечек, где можно было бы отдыхать, – сказал он однажды да и снял с себя каменные башмаки. Один он задвинул далеко на запад, а другой – далеко на восток. Каменную свою шляпу положил на горную вершину близ берегов озера Венерн, каменную палицу вслед ему бросил, а мой каменный колпачок зашвырнул далеко на юг. Ну а все другие пожитки из доброго твёрдого камня, что у нас с собой были, он по разным местам разложил. Потом уже реки размыли почти всё плоскогорье. Но те горы да вершины, которые батюшка каменными башмаками, шляпой, палицей, колпачком и прочим защитил, реки тронуть не посмели, и все они остались целы-невредимы. Под каблуком одного его башмака горушка Халлеберг схоронилась, а под подошвой – Хуннеберг. Под другим башмаком Биллинген убереглась; отцова шляпа дала прибежище Чиннекулле, под моим колпачком Мёссеберг спряталась, а под каменной палицей – Оллеберг улежала.

Всё же прочие мелкие горушки на равнине Вестъётаслеттен тоже по милости моего батюшки сохранились. Хотел бы я знать, много ли найдётся ныне в Вестъётланде людей, которых можно было бы так же почитать, как моего отца?

– Мудрено ответить на твой вопрос, – сказал младший, – но всё же скажу: коли великанов, как и реки, почитали некогда за их могущество, сдаётся мне, однако, что людей следует ещё более уважать. Ведь это они стали ныне владыками гор и равнин!

Великан недовольно ухмыльнулся. Видать, не по душе пришёлся ему ответ моряка. Однако он тут же спросил:

– Ну а как там поживает водопад Тролльхеттан?

– Бурлит да грохочет, как всегда, – ответил старший. – А может, раз вы горы в Вестеръётланде уберегли, так уж не вы ли и большие водопады сотворили? Верно, без вас тут тоже не обошлось?

– Да нет, не совсем так, – сказал великан, – однако, помнится мне, когда я был совсем малышом, я и все братья мои на них как на горках катались. Вставали мы на бревно и неслись вниз под гору через Гуллёфаллет и Топпёфаллет, да и через три других водопада. А мчались мы с такой быстротой, что вскоре добирались до самого моря. Хотел бы я знать, найдётся ли какой-нибудь малый в Вестеръётланде, что и нынче так забавляется?

– Мудрено сказать, – ответил младший. – Сдаётся мне, однако, что более диковинный подвиг совершили мы, люди, когда канал между водопадами протянули. И мы можем съезжать с водопада Тролльхеттан не только вниз, будто с горы, как вы в детстве, но и подниматься вверх на наших шхунах и пароходах!

– Ну и чудеса! – воскликнул великан; казалось, будто ответ этот его чуть раздосадовал. – А может, вы мне ещё скажете, как там поживает край озера Мьёрн? Ну тот, что зовётся в народе Свельтурна – то есть Голодный?

– Да, немало было с ним хлопот, – ответил старший. – Уж не по вашей ли милости, отец, стал он таким бесплодным, каменистым да унылым? Ведь, кроме вересковых пустошей да низких утёсов, там ничего нет. Верно, без вас тут тоже не обошлось?

– Да нет, не совсем так, – сказал великан. – В мои времена рос там чудесный лес. Но как-то играли мы свадьбу одной из дочерей, и понадобилось нам немало дров. Взял я тогда канат, длинный-предлинный, обвязал им лес в этой округе, повалил его одним махом да и понёс домой. Хотел бы я знать, найдётся ли кто в нынешние времена, кто может одним махом лес повалить?

– Не в моих силах ответить на твой вопрос, – отозвался младший. – Но в дни моей молодости места вокруг Свельтурны были голы и бесплодны, а ныне люди там повсюду посадили лес. По мне, это тоже подвиг, и немалый!

– Да, но в южном Вестеръётланде, верно, ни одному человеку не прокормиться? – спросил великан.

– Стало быть, без вас там тоже не обошлось? – спросил старший.

– Да нет, не совсем так, – сказал великан. – Однако помнится мне, когда мы, дети великанов, пасли в тех краях наши стада, мы понастроили великое множество каменных лачуг! А от всех камней, которые мы там друг в дружку кидали, и земля сделалась каменистой и для земледелия вовсе непригодной. Думается мне, едва ли можно пахать землю в тамошних краях!

– Да, правда твоя, от земледелия там мало проку, – молвил старший, – зато все люди, что живут в тех краях, – умельцы: они либо ткачи, либо резчики по дереву. И сдаётся мне, более почётно уметь раздобыть себе пропитание в таком бедном краю, нежели приложить руку к тому, чтобы разорить его.

– Осталось мне спросить тебя ещё об одном, – молвил великан. – Что теперь у вас там внизу, на побережье, где река Йётаэльв в море впадает?

– Стало быть, вы и там хозяйничали? – спросил младший.

– Да нет, не совсем так, – сказал великан. – Однако помнится мне, было у нас в обычае спускаться вниз к берегу, приманивать к себе кита и мчаться на его спине через фьорды да заливы среди шхер. Хотел бы я знать, найдётся ли кто, что и ныне так забавляется?

– Не могу сказать, – ответил моряк, – но, по мне, не менее славный подвиг – то, что мы, люди, построили внизу, близ реки Йётаэльв, город, откуда во все моря плывут корабли.

Ни единого слова не ответил ему великан, и младший моряк, что сам был родом из Гётеборга, стал описывать этот богатый торговый город – его просторную гавань, мосты и каналы, прямые улицы. Ну а предприимчивых торговцев и смелых мореплавателей там не счесть! И у них хватит смекалки превратить Гётеборг в наипервейший город на севере!

С каждым новым ответом морщины на лбу великана становились всё глубже. Видно, не по душе ему было, что люди сделались владыками природы!

– Да, послушаешь вас, так в Вестеръётланде немало перемен! – молвил он. – Хотелось бы мне туда вернуться да кое в чём порядок навести!

Услыхал старший моряк его слова и за Вестеръётланд встревожился. Ведь добра от великана, коли он обратно вернётся, не жди! Но, разумеется, признаваться, что боится этого, не стал и говорит:

– Не сомневайтесь, отец, встретят вас там честь по чести. Мы велим во все колокола бить!

– Вот как, стало быть, там ещё есть колокола? – нерешительно спросил великан. – Разве не разбиты эти большие колокольчики в Хусабю, в Скаре да в Варнхеме?

– Нет, все в целости, да и с тех пор, как вы там были, немало у них и новых собратьев появилось! Ныне в Вестеръётланде не найдётся ни одного местечка, где не было бы слышно звона колоколов.

– Ну, тогда уж лучше мне остаться здесь, – молвил великан, – ведь из-за этих-то колоколов я и переселился оттуда.

Он было призадумался, но вскоре вновь обратился к морякам:

– Можете спокойно лечь у костра. Завтра поутру я сделаю так, что мимо пройдёт корабль, который возьмёт вас на борт и отвезёт в родные края. Но в благодарность за гостеприимство, что я вам оказал, сослужите мне службу. Как вернётесь домой, пойдите к Наидостойнейшему во всём Вестеръётланде, поклонитесь ему от меня и передайте в дар этот перстень. Да скажите, что, если он будет носить этот перстень, он станет много знатнее и богаче других.

Вернулись моряки домой, отправились к Наидостойнейшему во всём Вестеръётланде и передали ему перстень. Но человек этот был разумом не обижен и не стал надевать его сразу на палец. Вместо этого повесил он перстень на ветку маленького дубка у себя во дворе. И в тот же миг дубок стал расти, расти, да так быстро, что все это тотчас же приметили. Дал дубок побеги, отрастил ветви да листья, ствол его потолстел, кора затвердела. Потом дерево зацвело и покрылось желудями. А вскоре дубок так вырос, что более могучего дерева никто и не видывал. Но не успел он вырасти, как столь же быстро стал увядать: опали листья, отвалились ветки, в стволе сделалось дупло, а само дерево сгнило. И вскоре ничего, кроме трухлявого пня, от него не осталось.

И тогда Наидостойнейший во всём Вестеръётланде взял перстень да и забросил его далеко-далеко, а потом сказал:

– Этот перстень, дар великана, волшебный. Тот, кто его наденет, обретёт силу богатырскую и во всём будет превосходить других. Но миг этот будет краток. Ибо перстень вместе с тем ослабляет того, кто им владеет, настолько, что вскоре и силе его, и счастью приходит конец. Я этот перстень носить не стану! С недобрым умыслом послан он сюда! Надеюсь, никто больше его не подберёт!

Однако вполне может статься, что перстень уже кто-то подобрал. Всякий раз, когда какой-нибудь достойный человек напрягается сверх всякой меры, стараясь достичь какой-нибудь цели, люди невольно думают, уж не он ли нашёл тот перстень? И не перстень ли заставляет этого человека трудиться сверх сил и увянуть прежде времени, так и не доведя своё дело до конца.

Кончив свою историю, учительница увидела, что они почти дошли до Нееса. Уже были видны большие хлевы и амбары, затенённые, как, впрочем, и все строения в здешней усадьбе, прекрасными деревьями. Вскоре на вершине холма показался и господский дом.

До этой самой минуты она радовалась, что пошла в усадьбу, и не испытывала ни малейших колебаний. Но тут, при виде дома, она вдруг почувствовала, как мужество ей изменяет. А что, если задуманное ею – сплошное сумасбродство?! И благодарность её, наверно, никому не нужна! Может, над ней только посмеются… Вот глупая! Примчалась со своими учениками на ночь глядя! Да и петь ни она, ни они красиво не умеют!

Учительница замедлила шаги, а поравнявшись с лестницей, которая вела к дому по склону холма, поднимавшегося несколькими террасами, сошла с дороги и стала подниматься наверх. Она хорошо знала, что с тех пор, как старый господин умер, в его доме никто не живёт, и поднималась туда только для того, чтобы выиграть время и как следует поразмыслить – идти ли дальше или повернуть назад.

Когда же она взошла на террасу и увидела господский дом, ослепительно-белый, весь залитый лунным светом, увидела живые зелёные изгороди, цветники, вазы и величественную парадную лестницу с балюстрадой, она вовсе пала духом. Как здесь всё значительно и прекрасно! Нет, ей здесь делать нечего! Ей казалось, будто этот богатый белый дом говорит ей: «Не подходи ко мне близко. Неужто ты и впрямь думаешь, будто ты и твои ученики могут доставить хоть малейшую радость тому, кто привык жить в подобной роскоши?»

Чтобы прогнать сомнение, закравшееся в её душу, учительница стала рассказывать детям историю о старом и молодом господине, которую сама услышала, когда училась на курсах кустарных промыслов. И история эта вселила в неё мужество. Ведь и дом, и вся усадьба в самом деле подарены курсам! Подарены для того, чтобы учителя и учительницы проводили счастливейшие дни своей жизни в этом прекрасном поместье, а затем несли бы отсюда и знания, и радость своим ученикам! Ведь хозяева здешней усадьбы, преподнеся такой дар, проявили глубочайшее уважение к труженикам школы. И доказали, что воспитание шведских детей для них превыше всего! Поэтому именно здесь она не должна испытывать ни робости, ни смущения!

Такие мысли несколько утешили её, и она решила продолжить путь. По старой памяти она спустилась в парк, тянувшийся от склона холма, на котором стоял дом, до самого озера. Пока она шла под сенью чудесных деревьев, казавшихся такими таинственными при лунном свете, в душе её пробудилось множество отрадных воспоминаний. Она стала рассказывать детям, как весело здесь бывало в прежние времена и как счастлива она была, когда училась на курсах и каждый день прогуливалась в этом чудесном парке! Она рассказывала им о праздниках, об играх и о работе, но прежде всего о великом благородстве людей, отворивших ворота этой гордой усадьбы для неё и для многих других учителей.

Воспоминания и собственный рассказ укрепили её мужество. Пройдя через парк, она с детьми перешла мостик и добралась до прибрежных лугов, где среди строений, в которых размещались курсы, стояла вилла директора.

У самого мостика раскинулась поросшая зелёной травкой площадка для игр. И, проходя мимо неё, она красноречиво рассказывала детям, как чудесно бывало здесь летними вечерами. Вся лужайка была заполнена людьми в лёгких светлых платьях и костюмах, а хороводы и пение чередовались с играми в мяч! Она показала детям Дом дружбы с залом собраний, здание курсов, где читали лекции, строения, где размещались мастерские и гимнастические залы. Стремительно шла она вперёд и говорила без умолку, словно отгоняя робость и смущение. Но, дойдя наконец до директорской виллы, она остановилась.

– Знаете что, дети, не надо нам идти дальше, – сказала она. – Раньше я об этом не подумала, но, может быть, директор так тяжело болен, что наше пение ему только повредит. Было бы ужасно, если б из-за нас ему стало ещё хуже!

Крошечный Нильс шёл вместе с детьми и слышал всё, о чём говорила учительница. Он понял, что дети пришли спеть кому-то, кто лежит больной на этой вилле, но теперь учительница колеблется, петь или нет, так как боится потревожить больного.

«Жалко, если они уйдут ни с чем, – подумал мальчик. – Ведь нет ничего легче, как разузнать, хочет ли больной послушать их пение. Почему никто не сходит на виллу и не узнает?»

Но учительнице, казалось, это и в голову не приходило; она повернулась и медленно двинулась назад. Некоторые ученики стали было возражать, но она ответила:

– Нет, нет, ни в коем случае! Глупая это была затея – идти сюда на ночь глядя и петь! Мы только помешаем больному!

Тогда Нильс Хольгерссон решил: раз никто не собирается узнавать, в силах ли больной слушать пение, это надо сделать ему. Отделившись от остальных, он побежал прямо к дому. Перед виллой стоял только что подъехавший экипаж, а возле него старик-кучер. Едва мальчик успел приблизиться к подъезду, как дверь отворилась и на крыльце показалась молоденькая служанка с подносом в руках.

– Вам, Ларссон, придётся ещё немного подождать лекаря, – сказала она. – Госпожа приказала, чтоб я принесла вам закусить и согреться.

– А как там хозяин? – спросил кучер.

– Он больше не мучается. Но сердце у него словно остановилось. Уже целый час директор лежит не шелохнувшись. Мы даже не знаем, жив он или мёртв!

– А что лекарь говорит? Это конец?

– Может, оно и так, а может, и нет, Ларссон… может, так, а может, и нет… Директор наш лежит и как будто прислушивается, не раздастся ли чей-то зов, чтобы решилась его судьба…

Нильс Хольгерссон быстро помчался обратно по дороге, догонять учительницу со школьниками. Он вспомнил, как было, когда умирал его дедушка, матушкин отец. Он был моряк, и когда лежал на смертном одре, то попросил открыть окошко, чтобы ещё раз услышать шум ветра. А этот больной любил жить среди молодёжи и слушать их песни, смотреть на их игры…

Учительница нерешительно шла по аллее. Когда она подходила к усадьбе, ей хотелось повернуть назад. Теперь же, когда она удалялась от Нееса, ей тоже хотелось вернуться обратно…

В полном смятении она молча шла с детьми по дорожке. Аллея была так сильно затенена деревьями, что она ничего не могла разглядеть, но ей чудилось, однако, будто она слышит вокруг множество голосов. Со всех сторон доносились к ней тысячи дрожащих от страха голосов, которые, казалось, говорили: «Мы все так далеко, так далеко! Но ты-то близко! Ступай и спой ему, спой о том, что мы все чувствуем!»

И она вспомнила одного за другим тех, кому помогал и о ком заботился директор. Какие нечеловеческие силы надо было иметь, чтобы поддерживать всех, кто в этом нуждался!

«Иди и спой ему! – шептали вокруг голоса. – Не дай ему умереть без последнего привета от всех, кто здесь учился! Не думай, будто ты – ничтожна и незначительна! Думай о той огромной толпе людей, которая стоит за твоей спиной! Дай ему понять, прежде чем он уйдёт, как мы любим его!»

И учительница всё замедляла и замедляла шаги. Но тут вдруг она услыхала не просто зов из глубины собственной души. Нет, этот голос доносился из окружавшего её мира. Но то был не обычный человеческий голос! Он напоминал то ли щебет птички, то ли стрекотание кузнечика. Однако же она явственно услыхала, как голос этот крикнул ей, чтоб она шла назад!

А большего и не требовалось; она, уже не колеблясь, повернула обратно…

Учительница и дети спели несколько песен под окнами директора. И ей вдруг самой показалось, что их пение этим вечером звучит необыкновенно красиво. Словно все знакомые и незнакомые голоса пели вместе с ними. Воздух был полон каких-то дремлющих, затаённых звуков… они словно только и ждали, когда дети с учительницей запоют, чтобы пробудиться от дремоты и присоединиться к их пению.

Тут входная дверь быстро отворилась и кто-то поспешно вышел на крыльцо.

«Это идут сказать мне, что больше петь нельзя, – подумала учительница. – Только б мы не наделали беды!»

Но оказалось, что их приглашают войти в дом отдохнуть, а потом спеть ещё несколько песен.

По ступенькам крыльца навстречу учительнице спускался врач.

– На сей раз опасность миновала! – сказал он. – Больной лежал в забытьи, и сердце его билось всё слабее и слабее. Но когда вы начали петь, он, казалось, услыхал зов всех тех, кому так нужен! И он почувствовал, что ещё не настало время ему искать покоя. Пойте ещё! Пойте и радуйтесь, потому что, мне кажется, пение ваше вернуло его к жизни! Теперь, может быть, он останется с нами ещё на несколько лет!