Книга, которую вы сейчас начнёте читать, на первый взгляд совсем простая. А на самом деле – очень хитрая.

На первый взгляд это просто книга про четырёх сестёр, совсем разных и по внешности, и по характеру, но очень похожих в одном: они чётко понимают, что такое хорошо, а что – плохо, и стараются жить «правильно». Получается это не всегда, тем более что жизнь у них нелёгкая: денег в доме совсем мало, их отец-священник ушёл на войну (американцы-северяне воюют с американцами-южанами за освобождение негров от рабства), а мама всё время занята помощью другим людям. Девочки, как могут, пытаются помочь маме: Мег уже работает гувернанткой, а Джо, большая любительница книг, мечтает стать писательницей и зарабатывать литературным трудом.

В Джо очень много от автора «Маленьких женщин», американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888), которая, собственно, и описывает своё детство в маленьком городке Конкорде, где она росла в очень похожей семье вместе со своими тремя сёстрами. Ей удалось осуществить мечту Джо: довольно рано она начала зарабатывать своими «остросюжетными» романами, а когда в 1868 году вышли «Маленькие женщины», к ней и вовсе пришла большая литературная слава.

В общем, на первый взгляд это обыкновенная история девочек-подростков, их взросления, преодоления жизненных трудностей и постепенного понимания того, как поступать можно, а как – нет. Но на самом деле всё гораздо интереснее.

Первая же глава этой книги называется «Игра в пилигримов»: в ней девочки вспоминают, как ещё совсем маленькими понарошку становились пилигримами (так называют людей, совершающих путешествие к высокой духовной цели – в святое место, где они смогут стать лучше, чище, сильнее) и как интересно и весело было в это играть. Папа девочек – священник, и поэтому совсем маленькими они узнали про существование книги английского проповедника XVII века Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в Небесную cтрану»: многие американцы-протестанты считают эту книгу второй по важности после Библии. Она действительно оказала огромное влияние и на мировоззрение верующих людей, и на светскую (то есть нерелигиозную) культуру. А рассказывается в ней про то, как добрый и порядочный, но довольно слабый человек по имени Христианин (обычный человек, как все мы) решил преодолеть свои слабости, покинул Град Разрушения и отправился на поиски Небесного Града. Его спутники, Упрямый и Сговорчивый, очень быстро свернули с правильного пути, оказавшись недостаточно духовно крепкими, а вот сам Христианин прошёл путь до конца, несмотря на многочисленные опасности и искушения. И в конце концов, благодаря своей стойкости и помощи тех, кто встретился ему на пути, сумел достичь своей цели и оказался в Небесном Граде.

Именно эту книгу и дарит девочкам на Рождество их мама, хотя они уже давно знакомы с её содержанием – видимо, как это было принято в те времена, папа, пока ещё был дома, читал её с дочерьми и объяснял по ходу дела всё непонятное (а это самый замечательный способ читать интересные, но трудные книги). Книга Баньяна действительно очень сложна, недаром она называется самой длинной существующей аллегорией: каждый её персонаж, каждое место, которое он посещает, – это не человек и не дом или, скажем, лес. Это обозначение определённого человеческого свойства (слабости, трусости, злобы или, наоборот, благородства, доброты, сострадания) или определённого испытания, через которое каждому приходится проходить на жизненном пути.

Вот и появляются в романе Баньяна Топь Уныния, Горы Затруднения, Долина Уничижения, Замок Сомнения, Ярмарка Суеты и даже Долина Смертной Тени – и в тех же самых местах оказываются и героини романа Олкотт. В каждом случае им приходится принимать нелёгкое решение, как поступить: как проще или как «правильнее». У них, как и у Христианина, случаются минуты слабости, сомнений, они ведь обычные девочки, которым хочется носить красивые платья и ездить в дорогих каретах. Но папа с мамой с самого детства объяснили им (и показали на своём примере), что трудности нужно преодолевать, что думать нужно сначала о других, а потом уже о себе, и вот, постоянно помня о том, как вёл себя Пилигрим, девочки всегда делают правильный выбор. Вернее, почти всегда, они же всё-таки девочки, а не ангелы. То есть эта книга – это «Путешествие пилигрима» «наоборот»: в ней аллегория превращается в обыкновенную семейную историю, сохраняя при этом свой смысл.

Так что, когда будете читать, всё время следите за тем, как сквозь обычную жизнь самой обычной семьи «проступает» одна из самых важных книг в истории христианства. Потому что так читать сложнее, но гораздо интереснее.

Кстати, потом Луиза Мэй Олкотт написала продолжение этой книги, где девочки уже стали взрослыми. И об этом вы тоже когда-нибудь обязательно прочитаете.

– Ну, без подарков и Рождество не Рождество, – проворчала Джо, растянувшись на ковре перед камином.

– Это так ужасно – быть бедными, – вздохнула Мег, опустив взгляд на подол своего старенького платья.

– А мне кажется, это несправедливо, когда у некоторых девочек так много всяких красивых вещей, а у других совсем ничего, – произнесла маленькая Эми, обиженно шмыгнув носом.

– Зато у нас есть папа и мама, а ещё у нас есть… все мы друг у друга, – откликнулась из своего уголка Бет с очень довольным видом.

При этих словах четыре юных лица, озарённые яркими бликами пылавшего в камине огня, просветлели, но тотчас снова омрачились, когда Джо грустно возразила:

– Но ведь сейчас папы с нами нет и долго ещё не будет! – Джо не добавила «может быть, никогда», но, как и каждая из сестёр, про себя подумала об этом, ведь их отец был теперь очень далеко – там, где шли бои[1].

С минуту девочки молчали. Потом Мег сказала уже иным тоном:

– А вы знаете, почему мама предложила нам в это Рождество обойтись без подарков? Дело в том, что эта зима будет для всех очень тяжёлой, и мама полагает, что нам не следует тратить деньги на удовольствия, когда нашим мужчинам в воюющей армии приходится так страдать. Много мы сделать не можем, но можем принести свои маленькие жертвы, и сделать это надо с радостью. Только я боюсь, что с радостью… у меня не получится. – И Мег покачала головой, с грустью вспомнив о тех чудесных вещах, какие ей так хотелось иметь.

– А вот мне не кажется, что то немногое, что мы могли бы потратить, пойдёт кому-нибудь на пользу. У каждой из нас – всего-то по доллару, и армия не много выиграет, если мы ими пожертвуем. Я согласна вовсе не ожидать подарков ни от мамы, ни от вас, но мне так хочется купить себе книжку «Ундина и Синтрам»[2] – я так давно о ней мечтаю! – сказала Джо, которая была настоящим книгочеем.

– А я собиралась на мой доллар купить себе новые ноты, – сказала Бет, тихонько вздохнув, так что никто её вздоха не услышал, кроме метёлки для каминной плиты и подставки для чайника.

– А мне хочется купить хорошую коробку фаберовских карандашей для рисования, – решительно заявила Эми. – Они мне на самом деле очень нужны.

– Мама совсем ничего не говорила про наши карманные деньги. Она и не захочет, чтобы мы отдали их все. Пусть каждая из нас купит то, что ей нужно, и у нас у всех будет порадостнее на душе. Ведь мы работаем не покладая рук, разве мы этого не заслуживаем? – воскликнула Джо, мужественно – как истый джентльмен – разглядывая набойки на своих башмаках.

– Ещё бы мы не заслуживали! Я, например, чуть ли не целый день занимаюсь с моими нудными учениками, когда мне так хочется просто с удовольствием побыть дома! – начала Мег, снова обретя жалобный тон.

– Да тебе и вполовину не так тяжело, как мне, – перебила её Джо. – Как бы тебе понравилось часами сидеть взаперти с нервической, привередливой старой дамой, которая держит тебя на побегушках, вечно всем недовольна и доводит тебя до того, что ты готова выскочить в окно или разреветься?

– Нехорошо жаловаться, но мне, по правде говоря, кажется, что мыть посуду, бороться с пылью, убирать и приводить в порядок дом – самая худшая из всех работ на свете. Она превращает меня в злюку и делает мои пальцы такими негибкими, что я не могу как следует играть даже простые упражнения. – И Бет взглянула на свои огрубевшие руки с таким глубоким вздохом, что на этот раз его услышали все.

– А я ни за что не поверю, что кому-нибудь из вас приходится страдать больше меня! – воскликнула Эми. – Вам же не надо ходить в школу, где наглые девчонки вечно тебе досаждают, если вдруг урока не выучишь, смеются над твоими платьями и клеют на твоего папу за то, что он бедный. А ещё – оскорбляют, если у тебя нос не такой уж красивый.

– Если ты хотела сказать «клевещут» на папу, то так бы и говорила. При чём тут «клеят»? Папа ведь не банка с пикулями, чтобы на него наклейки делать! – смеясь, поправила сестру Джо.

– Я сама знаю, что хотела сказать, и незачем тебе делать мне такие статирические замечания. Это вполне прилично – использовать в разговоре хорошие слова, и нам надо улучшать свой вокибиляр, – с достоинством парировала Эми.

– Не надо клевать друг друга, девочки. Разве вам не хотелось бы, чтобы у нас были теперь те деньги, что пропали у папы, когда мы были совсем маленькими? А, Джо? Боже мой! Как счастливы мы были бы, как радовались, если бы у нас теперь не было ни забот, ни хлопот! – произнесла Мег, которая помнила их лучшие времена.

– А ты на днях говорила, что мы гораздо счастливее, чем дети Кингов, потому что они вечно дерутся и задирают друг друга, хотя их семья очень богата.

– Да, Бет, я это говорила. Ну что же, я и правда так думаю. Потому что, хоть нам и приходится работать, мы сами над собой подсмеиваемся, и вообще, мы – очень «весёлая шайка славных девах», как выразилась бы Джо.

– Да уж, Джо любит жаргонные словечки, – заметила Эми, бросив неодобрительный взгляд на долговязую фигуру, растянувшуюся на ковре.

Джо тотчас села, сунула руки в карманы и принялась насвистывать.

– Не надо так делать, Джо! Это просто мальчишество!

– Потому-то я так и делаю!

– Терпеть не могу грубых девиц, не умеющих вести себя, как подобает юной леди.

– А я не терплю аффектированных крошек с манерами «фу-ты ну-ты»!

– «Птички в тесном гнёздышке не топорщат пёрышки, мирно живу-ут», – пропела миротворица Бет, скорчив такую смешную рожицу, что сердитые голоса спорщиц смолкли, сменившись смехом, и на этот раз сёстры перестали «клевать» друг друга.

– И правда, девочки, – проговорила Мег, приняв строгий тон старшей сестры и явно решив прочитать им нотацию, – вы обе не правы. Ты, Джозефина, уже достаточно взрослая, чтобы отбросить свои мальчишеские выходки и вести себя как подобает. Всё это не имело большого значения, когда ты была маленькой, но теперь, когда ты стала такой высокой и делаешь причёску, подбирая волосы повыше, тебе следует помнить, что ты уже юная леди.

– А вот и нет! Если новая причёска делает меня «юной леди», я буду носить две косы до двадцати лет! – вскричала Джо, срывая с головы сетку и распуская по плечам пышную гриву каштановых волос. – Мне противна сама мысль, что я взрослею, что должна превратиться в мисс Марч, носить длинные платья и выглядеть чопорной и прилизанной, как китайская астра в саду! Девчонкой быть само по себе ужасно, когда тебе нравятся мальчишьи игры, занятия, их манера вести себя. Какое разочарование, что я не мальчишка! А теперь мне и того хуже – ведь мне до смерти хочется быть там, где папа, сражаться вместе с ним! Но всё, на что я способна, – это сидеть в четырёх стенах и вязать носки, словно малахольная старая старуха.

И Джо потрясла недовязанным синим армейским носком так, что спицы заклацали друг о друга, словно кастаньеты, а клубок ниток покатился на другой конец комнаты.

– Бедняжка Джо! Это и в самом деле ужасно, но ведь тут ничем не поможешь. Так что тебе надо попытаться быть довольной хотя бы тем, что ты сделала себе мальчишье имя и взяла на себя роль нашего брата, – сказала Бет, поглаживая растрёпанную голову сестры рукой, которую никакое мытьё посуды и никакая борьба с пылью не могли лишить способности нежно успокаивать одним прикосновением.

– Что же до тебя, Эми, – продолжала Мег, – ты слишком чопорна и придирчива. Твоё высокомерие кажется забавным сейчас, пока ты мала, но ты можешь превратиться в напыщенную маленькую гусыню, если не поостережёшься. Мне нравится твоя воспитанность и изысканная манера выражаться, но только не тогда, когда ты пытаешься выглядеть особенно элегантной. Ведь твои нелепые словеса так же неуместны, как жаргонные словечки Джо.

– Если Джо – просто сорванец, а Эми – гусыня, кто же тогда я, по-твоему? Скажи, пожалуйста! – попросила Бет, готовая принять свою порцию выговора.

– А ты – просто прелесть, и больше ничего! – с горячностью откликнулась Мег, и ни у кого не возникло возражений – Мышка была любимицей всей семьи.

Всем юным читателям нравится представлять себе, «как люди выглядят», так что воспользуемся моментом затишья и опишем, хотя бы вкратце, четырёх сестёр, сидящих в ранних сумерках за вязаньем, ни на миг его не прерывая, тогда как снаружи, за окном, тихо падает декабрьский снег, а внутри, в комнате, весело потрескивает огонь в камине. Комната удобная и приятная, хотя ковёр уже выцвел, а мебель очень проста; однако стены украшают две-три хорошие картины, нишу заполняют полки с книгами, а на окнах цветут хризантемы и красные рождественские розы; здесь царит приятная атмосфера домашнего покоя и уюта.

Маргарет – то есть Мег, старшей из сестёр, – уже исполнилось шестнадцать. Она очень хороша – пухленькая и беленькая, большеглазая, с прекрасными светло-каштановыми волосами, с нежным ртом и очень белыми руками, которыми она даже немножко гордится. Пятнадцатилетняя Джо отличается высоким ростом и худобой. Она смугла и напоминает жеребёнка: кажется, что она никогда толком не знает, куда девать свои длинные ноги и руки, которые ей вечно мешают. Линия рта у неё решительная, нос – смешной, а серые глаза смотрят пронзительно и, как представляется, видят абсолютно всё, и взгляд их бывает то яростным, то весёлым, а то задумчивым. Единственной красою Джо надо назвать длинные, густые каштановые волосы, но она всегда небрежно заталкивает их в сетку, чтобы не мешали и никому не попадались на глаза. Джо сутулится, кисти рук и ступни у неё крупные, одежда на ней свободно болтается, и выглядит бедняжка неловкой, неуклюжей, как обычно выглядит девушка, слишком быстро превращающаяся во взрослую женщину и весьма этим недовольная. Элизабет, то есть Бет, как все её называют, – розовощёкая, гладко причёсанная, ясноглазая девочка тринадцати лет, застенчивая, с тихим голоском и умиротворенным выражением лица, почти никогда не нарушаемым. Отец называл Бет «маленькая Мисс Спокойствие», и это имя отлично ей подходило, потому что девочка, казалось, живёт в своём собственном, полном счастья мирке, из которого решается выйти навстречу только тем, кому верит, тем, кого любит. Эми, хотя и самая младшая из сестёр, считается в семье – во всяком случае, по её собственному мнению – особой самой важной. Настоящая снегурочка – голубоглазая, с золотистыми волосами, волнами спадающими ей на плечи, бледнокожая и изящная, она всегда держит себя как юная леди, не забывающая о хороших манерах.

Каковы характеры четырёх сестриц, нам ещё предстоит выяснить.

Часы пробили шесть, и Бет, тщательно выметя каминную плиту, поставила на неё пару домашних туфель, чтобы они согрелись. Почему-то вид этих старых туфель подействовал на девочек самым благотворным образом: вот-вот должна была прийти мама, и лица сестёр радостно просветлели в ожидании скорой встречи. Мег перестала читать нотации и зажгла лампу. Эми выкарабкалась из глубокого кресла прежде, чем ей об этом напомнили, а Джо забыла о том, как она устала, поднялась и присела к камину, чтобы подержать мамины туфли поближе к пылающему огню.

– Они совсем уже износились. Маменьке нужно купить новые домашние туфли.

– Да, я как раз подумала, не купить ли ей новую пару на мой доллар? – сказала Бет.

– Нет, я сама ей куплю! – крикнула Эми.

– Но ведь я – старшая… – начала было Мег, но тут решительно вмешалась Джо:

– Сейчас, когда с нами нет папы, я в нашей семье мужчина, и это я обеспечу маму домашними туфлями, ведь папа велел именно мне особенно беречь маму, пока его нет.

– А я скажу вам, что мы сделаем. Пусть каждая из нас подарит маме то, что ей нужно, а мы обойдёмся без ничего.

– Бет, милочка, ты – всегда ты! – воскликнула Джо. – Так что же мы купим маме?

Все на минуту погрузились в трезвые размышления. Затем Мег объявила так, будто эту мысль подсказал ей вид собственных белых ручек:

– Я подарю ей хорошенькие перчатки!

– Армейские туфли[3], самые лучшие! – выпалила Джо.

– Носовые платки, с каймой по краям, – сказала Бет.

– А я куплю ей маленький флакон одеколона. Мама любит одеколон, и он не очень дорогой, так что у меня ещё и на карандаши останется, – добавила Эми.

– А как мы будем всё это ей дарить? – поинтересовалась Мег.

– Положим все эти вещи на стол, введём маму в комнату и посмотрим, как она станет свёртки распаковывать. Разве вы не помните, как мы это делали в наши дни рождения? – ответила Джо.

– А я всегда так трусила, когда приходил мой черёд восседать в кресле с короной на голове и смотреть, как вы все входите торжественным шагом и приближаетесь, чтобы вручить мне подарки и поцеловать. Мне нравились подарки и поцелуи, но было так страшно распаковывать свёртки, когда вы все сидели и смотрели, как я это делаю, – сказала Бет, готовившая к ужину подсушенные хлебцы: она подрумянивала над огнём ломтики хлеба и – вместе с ними – собственные щёки.

– Только пусть маменька думает, что мы покупаем что-то для самих себя, тогда всё это будет для неё сюрпризом. Придётся пойти за покупками завтра днём, Мег. Столько всего надо сделать, чтобы подготовить нашу пьесу к рождественскому вечеру, – сказала Джо, теперь шагавшая взад-вперёд по комнате, заложив руки за спину и задрав кверху нос.

– Это будет последнее, что я берусь играть на сцене. Я уже не маленькая – я слишком взрослая для таких игр, – заявила вдруг Мег, которая, однако, оставалась ещё достаточно ребёнком, чтобы участвовать в весёлых играх с переодеванием.

– А я уверена, что не в последний. Ты не перестанешь играть, пока можешь шествовать на виду у всех в длинном белом платье, с рассыпавшимися по плечам волосами и в «драгоценностях» из золотой бумаги. Ты у нас – самая лучшая актриса, и если ты уйдёшь со сцены, придёт всему конец, – сказала Джо. – Надо сегодня вечером ещё порепетировать. Иди-ка сюда, Эми, повторим сцену с обмороком, а то ты в ней неподвижна, как чурбан.

– Что же я могу с этим поделать? Я ведь никогда не видела, как падают в обморок, и вовсе не жажду оказаться вся в синяках, грохаясь плашмя на пол, как это делаешь ты. Если я смогу упасть… слегка – я это сделаю, если нет – я грациозно упаду в кресло. И мне всё равно, бросится на меня Хьюго с пистолетом или нет, – ответствовала Эми, не слишком высоко одарённая драматическим талантом, но избранная в актрисы потому, что была мала и злодей играемой пьесы мог легко унести её, громко вопящую, прочь.

– Тогда сделай вот как. Сложи, как в молитве, руки и, шатаясь, иди по комнате с отчаянным криком: «Родриго, спаси! Родриго, спаси меня!» – И Джо двинулась прочь, с мелодраматическими восклицаниями, которые и правда звучали довольно волнующе.

Эми последовала её примеру, но выставила перед собой негнущиеся руки и пошла по комнате, как-то механически подёргиваясь, будто заводная кукла, а её охи и ахи звучали так, словно в неё всаживают булавки, одну за другой, и она кричит не от мучительного страха, а от неожиданных уколов. Джо издала стон отчаяния, Мег рассмеялась, нисколько не скрываясь, а у Бет подгорел ломтик хлеба, пока она с интересом наблюдала эту забавную сцену.

– Бесполезно! – произнесла Джо. – Когда придёт время, постарайся сыграть как можно лучше, а если кто-то из зрителей засмеётся, я не виновата! Теперь ты, Мег.

Дальше всё пошло вполне гладко, так как дон Педро без сучка и задоринки бросил вызов окружающему миру, хотя вызов этот занял целых две страницы. Ведьма по имени Агарь прохрипела – с судьбоносным результатом – ужасающее заклинание над кипящим котлом, полным отвратительных жаб. Родриго мужественно разорвал на куски свои тяжкие цепи, а Хьюго, мучимый совестью, выпил мышьяк и умер, с безумным предсмертным «ха-ха-ха!».

– Это наша самая лучшая пьеса из всех, – заключила Мег, когда мёртвый злодей принял сидячее положение и потёр ушибленные локти.

– Не могу представить, как это у тебя получается – писать и играть такие великолепные вещи, Джо, ты просто настоящий Шекспир! – воскликнула Бет, твёрдо уверенная, что её сёстры одарены гениальными способностями буквально во всём.

– Ну, не совсем, – скромно отозвалась Джо. – Я и сама думаю, что «Проклятие ведьмы, оперная трагедия» получилась не так уж плохо, но мне хотелось бы поставить «Макбета»; ах, если бы только у нас был люк для появления Банко! Мне всегда хотелось сыграть главную роль в сцене с убийством. «Неужто вижу я кинжал перед собою?» – пробормотала Джо, вращая глазами и водя рукой в воздухе перед собой, как это делал знаменитый трагик, игру которого она недавно видела.

– Нет, это только вилка для подсушивания хлебцев, а на ней, вместо ломтика хлеба, мамина домашняя туфля! Бет просто зачарована театром! – воскликнула Мег, и «репетиция» закончилась общим хохотом.

– Очень рада, что вам так весело, девочки мои, – раздался от двери радостный голос, и актёры и зрители повернулись в ту сторону, с восторгом приветствуя высокую даму с матерински добрым лицом, которому было свойственно выражение «чем-я-могу-вам-помочь?», что придавало ему особое очарование. Одежда миссис Марч не была элегантной, но даже в этой видавшей виды одежде она выглядела благородной, а девочки считали, что свободное серое пальто и немодная шляпка укрывают самую великолепную женщину на свете.

– Ну, мои дорогие, как вы тут поживали сегодня? У меня было столько работы, что я не смогла прийти домой к обеду, – мы готовили посылки к завтрашней отправке в армию. Кто-нибудь заходил, Бет? Как твоя простуда, Мег? Джо, у тебя ужасно усталый вид! Подойди-ка, поцелуй меня, детка.

Задавая свои вопросы, миссис Марч освобождалась от промокшей одежды. Затем, надев согретые у огня домашние туфли, она опустилась в глубокое кресло, привлекла Эми к себе на колени и была готова насладиться лучшими часами своего до предела загруженного дня. Дочери суетились вокруг, стараясь – каждая по-своему, – чтобы маме было поудобнее. Мег устанавливала чайный стол, Джо принесла дров и расставляла вокруг стола стулья, то и дело роняя или опрокидывая что-нибудь и громыхая всем, что попадало ей в руки. Бет молча и сосредоточенно сновала то туда, то сюда, из гостиной в кухню и обратно, тогда как Эми сидела сложив ручки и раздавала указания направо и налево.

Когда все уселись вокруг стола, миссис Марч сказала с какой-то особенно светлой улыбкой:

– А у меня есть чем вас угостить. Только после ужина.

По всем лицам солнечным зайчиком пробежала радостная улыбка. Бет захлопала в ладоши, забыв, что держит в руке печенье, а Джо подбросила вверх свою салфетку, вскричав:

– Письмо! Письмо от папы! Нашему папе – троекратное «ура»!

– Да, хорошее, подробное письмо. Папа хорошо себя чувствует и думает, что более благополучно перенесёт холодное время года, чем мы опасались. Он шлёт нам всем полные любви пожелания к Рождеству, а для вас, девочки, есть особое послание, – сказала миссис Марч, опуская руку в карман с таким видом, точно там находилось величайшее сокровище.

– Поторопимся, девочки! Эми, хватит оттопыривать мизинчик и жеманничать над чашкой! – воскликнула Джо, поперхнувшись чаем и роняя свой хлебец – маслом вниз – на ковёр, в нетерпении получить наконец обещанное «угощение».

Бет больше ничего не ела: она тихонько пробралась в свой укромный уголок, чтобы сидеть там и наслаждаться, без помех размышляя о грядущем «угощении», пока сёстры готовятся слушать письмо.

– Мне думается, что папа замечательно сделал, отправившись на войну капелланом, раз он оказался слишком стар для призыва и у него не хватает сил быть солдатом, – с горячностью заявила Мег.

– Ох, как бы я хотела пойти барабанщиком, этой, как её… vivan…[4] Или сестрой милосердия – я тогда была бы с папой рядом, могла бы ему помогать, – со стоном произнесла Джо.

– Это, должно быть, ужасно неприятно – спать в палатке, есть всякую невкусную пищу и пить из жестяной кружки, – вздохнула Эми.

– Когда же он вернётся домой, маменька? – чуть дрогнувшим голосом спросила Бет.

– Не раньше чем через много месяцев, дорогая, если только не заболеет. Он пробудет там столько времени, сколько хватит сил, чтобы делать свою работу. И мы не станем просить о его возвращении ни минутой раньше того, как там смогут без него обойтись. А теперь садитесь-ка поближе и послушайте, что он пишет.

Все перенесли свои стулья поближе к камину, перед которым в глубоком кресле сидела мать; Бет расположилась на ковре у её ног, Мег и Эми взобрались на подлокотники маминого кресла, а Джо опёрлась на его спинку – там никто не смог бы разглядеть на её лице никаких эмоций, если бы письму случилось её растрогать. В те тяжкие времена не слишком много было таких писем, какие не могли бы растрогать их читателей, и особенно трогательными были те, что писали домой отцы; но в этом письме очень мало говорилось о тех лишениях, которые их отцу приходилось переносить, об опасностях, встречавшихся на каждом шагу, о трудно преодолеваемой тоске по дому. Это было весёлое, полное надежд письмо, с живописными картинами жизни в лагере, описаниями войсковых переходов и с военными новостями. И только в самом конце письма из переполненного сердца пишущего выплеснулись волны отцовской любви и тоски по его маленьким дочерям, остававшимся дома без него.

Джо пробудилась ещё на серенькой заре рождественского утра – раньше всех. У камина не висел ни один чулок[11]. На миг она почувствовала такое же сильное разочарование, какое испытала, когда её маленький чулочек упал оттого, что был доверху набит всякими лакомствами. Тут она вспомнила мамино обещание и, сунув руку под подушку, вытащила небольшой томик в тёмно-красной обложке. Джо прекрасно знала эту книгу, ибо перед ней была та прелестная старинная сказка о самой праведной жизни, какую кто-либо когда-либо прожил, и Джо почувствовала, что лучшего путеводителя для любого пилигрима, отправляющегося в долгое путешествие, просто быть не может. Она разбудила Мег возгласом «С весёлым Рождеством!» и предложила ей сразу заглянуть под подушку. Оттуда появился томик в зелёной обложке с такой же картинкой под нею и несколькими словами, написанными маминой рукой, что придавало каждому подарку особую ценность в глазах девочек. Вскоре проснулись Бет и Эми, сразу нашарившие у себя под подушками такие же томики – один сизого, другой голубого цвета, и все четверо сидели, рассматривая и обсуждая свои книжки, до тех пор, пока наступающий день не окрасил восток в розовые тона.

Хотя Маргарет и тщеславилась – совсем немножко! – своей внешностью, она по натуре была девочкой милой и набожной, что очень влияло на её сестер, впрочем, сами они этого не сознавали. Особенно её влияние сказывалось на Джо, нежно её любившей и принимавшей её советы – ведь они давались так мягко!

– Девочки, – заговорила Мег очень серьёзно, подняв глаза от растрёпанной головы на кровати подле неё и посмотрев на две головы поменьше, в ночных чепчиках, которые были видны через открытую дверь соседней комнаты, – мама хочет, чтобы мы прочли эту книгу, полюбили её и следовали ей в жизни. Надо начать сейчас же. Мы и так старались быть её верными последователями, но с тех пор, как папа уехал, все эти беды, вызванные войной, выбили нас из колеи, и мы стали ко многим вещам относиться спустя рукава. Конечно, вы можете поступить, как вам захочется, но я положу её на столик у кровати и каждое утро, как проснусь, буду читать понемножку, потому что уверена: это пойдёт мне на пользу и поможет прожить наступивший день.

И Мег открыла свой томик и принялась читать. Джо, одной рукой обняв сестру и прижавшись к ней щека к щеке, тоже читала, и на её лице воцарилось выражение спокойствия, так редко посещавшее эту возбуждённую физиономию.

– Какая умница Мег! Ну-ка, Эми, давай и мы сделаем то же самое. Я помогу тебе с трудными словами, а сёстры объяснят нам то, чего мы не поймём, – прошептала Бет, на которую красивые томики и пример старших сестёр произвели большое впечатление.

– А я рада, что моя книжка – голубая! – заявила Эми, и тут обе комнаты погрузились в тишину: слышался лишь шелест осторожно переворачиваемых страниц, пока лучи зимнего солнца тихонько подкрадывались к девочкам, чтобы, поздравляя с Рождеством, коснуться их светлых головок и серьёзных лиц.

– А где же мама? – спросила Мег, когда через полчаса они с Джо спустились вниз – поблагодарить маму за подарки.

– Да кто ж теперь знает?! Какой-то бедолага возьми да и постучись, помощи попросивши, дак ваша матушка, ничуть не задумавши, враз и пошла за ним глянуть, чего им там надобно. Нет и не было другой такой женчины, чтоб, не задумавши, отдавать еду и питьё и одёжу всякую и дровишки, – отвечала Ханна, прожившая в этой семье с самого рождения Мег и давно воспринимавшаяся всеми ими скорее как друг, а не как служанка.

– Думаю, мама быстро вернётся, так что можете печь ваше печенье и всё приготовить, – сказала Мег, оглядывая подарки, сложенные в корзинку и упрятанные под диван в ожидании того момента, когда их можно будет преподнести.

– Ой, а где же флакончик одеколона – подарок от Эми?! – удивилась она, не увидев маленькой бутылочки.

– Так Эми сама забрала его минуту назад и пошла наверх – бантик привязать или ещё что-то такое, что ей в голову пришло, – сказала Джо, которая ходила приплясывая по всей комнате, чтобы размять пока ещё жестковатые домашние туфли, купленные в армейском магазине.

– А мои носовые платки выглядят очень мило, правда? Ханна их для меня постирала и погладила, и я сама вышила на них метки, – сказала Бет, с гордостью поглядывая на кривоватые буковки, стоившие ей изрядного труда.

– Вот тебе и на! Наша деточка взяла да и вышила на платках «Мама» вместо «М. Марч». Ну и смех! – воскликнула Джо, взяв в руку один из платков.

– А разве это неправильно? Я подумала, что так лучше, ведь у Мег точно такие же инициалы – М. М., и мне вовсе не хочется, чтобы кто-то ими пользовался, кроме маменьки, – объяснила Бет, выглядевшая очень встревоженной.

– Всё правильно, моя дорогая, очень хорошая мысль, к тому же вполне разумная, ведь теперь уже никто никогда не ошибётся. И я уверена, это доставит маме большое удовольствие, – утешила сестру Мег и, нахмурившись, посмотрела на Джо, но тотчас же одарила улыбкой Бет.

– Мама идёт! Прячем корзинку! Быстро! – крикнула Джо, услышав, как хлопнула входная дверь и в передней зазвучали шаги. Но в комнату поспешно вошла Эми в пальто и капоре и совсем сконфузилась, увидев, что сёстры её ждут.

– Где же ты была и что прячешь за спиной? – спросила её Мег, удивлённая, что лентяйка Эми так рано выходила из дома.

– Только не смейся надо мной, Джо! Мне просто не хотелось, чтобы кто-то узнал об этом раньше времени. Я просто решила поменять маленький флакон на большой и отдала за него все свои деньги. Я по правде стараюсь не быть эгоисткой… – Говоря это, Эми показала сёстрам большой красивый флакон, заменивший маленький и дешёвый, и выглядела она такой смиренной и серьёзной в этом усилии отрешиться от себя самой, что Мег сразу бросилась её обнимать, а Джо объявила, что Эми – «славный малый». Бет же подбежала к окну и выбрала самую лучшую из своих роз, чтобы ещё украсить и без того великолепный флакон.

– Понимаете, после того как мы утром почитали эту книгу и поговорили о том, что надо быть добрыми и хорошими, мне вдруг стало так стыдно за мой подарок, что я, как только встала, побежала за угол и поменяла флакон, и теперь очень рада, потому что мой подарок – самый красивый из всех!

Новый хлопок входной двери отправил корзинку обратно под диван, а жаждущих завтрака девочек – к столу.

– С весёлым Рождеством, маменька! И ещё много-много лет весело встречать Рождество! Спасибо за книжки. Мы уже немножко почитали и будем читать каждый день! – вскричали все девочки хором.

– С весёлым Рождеством, доченьки! Я рада, что вы сразу начали, и надеюсь, продолжите. Но хочу сказать вам словцо перед тем, как мы все усядемся за завтрак. Совсем недалеко от нас лежит бедная женщина с новорождённым младенцем. Шестеро других детей забились в одну постель, чтобы не замёрзнуть до смерти, так как топлива у них нет. Им там нечего есть, и старший мальчик пришёл и рассказал мне, как они страдают от голода и холода. Девочки мои, вы согласны отдать им свой завтрак как подарок к Рождеству?

Все четверо к этому времени ужасно проголодались, ведь они прождали почти целый час, и сначала никто не промолвил ни слова. Однако молчание длилось всего с минуту – только одну минуту, – прежде чем Джо категорическим тоном воскликнула:

– Как хорошо, маменька, что вы вернулись до того, как мы начали!

– А можно мне пойти с вами и помочь нести то, что нужно для этих бедных детишек? – тотчас спросила Бет.

– А я отнесу им сливки и сдобные булочки, – заявила Эми, героически отказываясь от того, что больше всего любила.

Мег уже укрывала гречневые оладьи салфеткой и укладывала ломтики хлеба в одну большую тарелку.

– Я так и думала, что вы все согласитесь, – сказала миссис Марч с довольной улыбкой. – Вы все пойдёте со мной и поможете мне, а когда мы вернёмся, мы позавтракаем хлебом с маслом и молоком, а рождественский завтрак компенсируем за обедом.

Очень скоро всё было готово, и в путь отправилась целая процессия. К счастью, было ещё рано, они шли задворками, прохожие почти не встречались, и некому было подсмеиваться над этой странной компанией.

Какой же бедной, пустой и жалкой предстала их глазам эта убогая комната! Битые стёкла окон, никакого огня, постели в лохмотьях, больная мать с вопящим младенцем, и группка бледных, голодных малышей, сгрудившихся под одним ветхим стёганым одеялом в попытках согреться.

Как пристально уставились на пришедших огромные глаза, как улыбались им посиневшие от холода губы…

– Ach, mein Gott![12] Это добрий ангели приходить к нам, – проговорила несчастная женщина, плача от радости.

– Странные ангелы – в капорах и варежках, – откликнулась на это Джо, заставив всех рассмеяться.

Через несколько минут всё выглядело так, будто тут поработали добрые духи. Ханна, принёсшая дрова, растопила камин и заткнула дыры в битых оконных стёклах старыми шляпами и собственным пальто. Миссис Марч напоила бедную мать чаем, дала ей овсяной каши и утешила обещанием помочь, а сама тем временем перепеленала малышку так нежно, словно она – её собственная. Между тем девочки усадили ребятишек у огня и кормили их, словно голодных птенцов, разговаривая, смеясь и пытаясь понять их забавный ломаный английский.

– Das ist gut! Die Engel-Kinder![13] – повторяли бедняги, уплетая еду за обе щёки и грея покрасневшие руки у хорошо разгоревшегося камина. Девочек ещё никто никогда не называл ангелочками, и это пришлось им вполне по душе, особенно Джо, которую чуть ли не с самого рождения прозывали Санчо[14]. Завтрак получился очень радостным, хотя сёстрам не досталось ни кусочка. А когда они ушли, оставив после себя тепло и покой, мне думается, во всём городе не нашлось бы четверых людей, радовавшихся больше, чем эти голодные девочки, которые отдали другим свой праздничный завтрак и удовольствовались в рождественское утро горячим молоком с бутербродами.

– Вот это и значит – возлюбить ближнего больше самих себя, и мне это нравится, – сказала Мег, когда они принялись выставлять на стол подарки для мамы, пока сама мама собирала наверху одежду для несчастного семейства фрау Хаммель.

Нельзя сказать, что выставка подарков выглядела так уж великолепно, но в маленькие свёртки было вложено столько любви, а высокая ваза с красными розами, белыми хризантемами и спускающимися из неё гибкими зелёными лозами, поставленная посередине, придавала столу вполне элегантный вид.

– Мама идёт! Играй, Бет! Эми, распахни дверь! Троекратное «ура» маменьке! – кричала Джо, носясь по комнате, пока Мег шла к двери, чтобы встретить и провести маму к почётному месту.

Бет заиграла свой самый весёлый марш, Эми распахнула дверь, а Мег с величайшим достоинством изобразила почётный эскорт. Миссис Марч была поражена и растрогана; улыбаясь, с увлажнившимися глазами, она разглядывала подарки и читала приложенные к ним записочки. Домашние туфли немедленно оказались у неё на ногах, новый платок, обильно смоченный одеколоном Эми, отправился в мамин карман, роза была приколота у неё на груди, а про прелестные новые перчатки мама объявила, что они совершенно впору.

Сколько было смеха, поцелуев и объяснений, всё дышало таким простодушием и такой любовью, благодаря которой эти домашние праздники бывают всегда так хороши, когда проводятся и долго-долго с нежностью вспоминаются потом.

Вскоре все взялись за работу. Утренняя благотворительность и праздничные церемонии заняли столько времени, что всю оставшуюся часть дня следовало посвятить подготовке вечернего празднества. Девочки были ещё недостаточно взрослыми, чтобы часто бывать в театре, а семья недостаточно богата, чтобы позволить сколько-нибудь большие траты на домашние спектакли, поэтому сёстрам приходилось изрядно ломать головы, занимаясь изобретательством. Как известно, голь на выдумки хитра, и сёстры сами делали всё то, что надобно для представления. Некоторые из их поделок были очень хитроумны: картонные гитары, старомодные соусники, обёрнутые в серебряную бумагу и превращённые в старинные светильники, великолепные одеяния из старого ситца, сверкающие жестяными украшениями из консервных банок для пикулей, и доспехи со столь же полезными ромбовидными кусочками блестящей прокладки, облекающей внутренность консервной банки и остающейся целой, когда с банки срезаются крышки. Самая большая комната в доме становилась сценой многих вполне невинных, но буйных увеселений.

Мужчины на эти увеселения не допускались, так что Джо могла играть мужские роли сколько душе угодно и получала особое удовлетворение, надевая желтовато-коричневые кожаные мужские сапоги, подаренные ей подругой, которая была знакома с дамой, которая была знакома с актёром. Эти сапоги да иссечённый разрезами дублет, когда-то использованный неким художником для какой-то картины, были основными сокровищами Джо во всех спектаклях. Малочисленность труппы вынуждала каждого из двух главных актёров брать на себя по нескольку ролей, и они несомненно заслуживают уважения за тяжкий труд, какой выпадал на их долю, когда приходилось заучивать три или четыре разные партии одновременно и то и дело быстро снимать и надевать то один костюм, то другой, да ещё режиссировать спектакль. Домашние спектакли служили отличной тренировкой памяти, безвредным развлечением, и на их подготовку уходило много часов, которые в ином случае проводились бы в праздности, одиночестве или менее полезном обществе.

В рождественский вечер чуть больше десятка девиц взгромоздились на кровать, игравшую здесь роль бельэтажа. Они сидели перед голубым с жёлтыми узорами занавесом из мебельного ситца в самом лестном для актёров расположении духа – в нетерпеливом ожидании. Из-за занавеса до них долетали бесчисленные звуки приглушённого шёпота и шуршания, слабый дымок от светильников и порой возбуждённое хихиканье Эми, которой было свойственно в такие моменты впадать в истерику. Но вот половинки занавеса разошлись, и «оперная трагедия» началась.

Единственная программка сообщала, что на сцене «мрачный лес». Он был представлен несколькими кустиками в горшках, зелёной бязью на полу и пещерой на заднем плане. Сводами пещеры служили рамы для сушки белья, а комоды стали её стенами; в пещере была небольшая жаровня, в которой пылал огонь, а на огне стоял чёрный котёл, и над ним склонялась старая ведьма. На сцене царил мрак, мерцание огня создавало прекрасный эффект, особенно в тот момент, когда из котла стал клубиться настоящий пар, как только ведьма Агарь сняла с него крышку. Публике дали минуту, чтобы улеглось первое волнение. Позвякивая мечом на боку, в лес решительными шагами вошёл чернобородый злодей Хьюго. На злодее была мягкая шляпа с опущенными вниз широкими полями, совершенно невероятный плащ и те самые сапоги. Походив взад-вперёд по лесу в сильном возбуждении, Хьюго ударил себя по лбу и вдруг разразился яростной арией, признаваясь в своей ненависти к Родриго, в своей любви к Заре и в своём милом сердцу решении убить одного и завоевать другую. Злобный тон и хриплый голос Хьюго, переходивший порою в крик, когда чувства брали над злодеем верх, произвели сильное впечатление на слушателей, и, как только он смолк, чтобы набрать в грудь воздуха, раздались бурные аплодисменты. Поклонившись с видом человека, давно привыкшего к восторгам публики, он прокрался к пещере и командным тоном приказал Агари выйти к нему:

– Эй, ты, красотка! Выходи! Ты мне нужна!

И вышла Мег со свисающими на лицо седыми прядями из конского волоса, в чёрно-красном одеянии, с посохом в руке и каббалистическими знаками на плаще. Хьюго потребовал у неё приворотного зелья, чтобы заставить Зару его полюбить, и ещё одного – чтобы уничтожить Родриго. Агарь в прелестной, полной драматизма арии обещала сделать и то и другое и принялась вызывать духа, который должен доставить ей любовный напиток:

– Джо! Джо! Где ты там?! – крикнула Мег, стоя у подножия лестницы на чердак.

– Я тут! – ответил ей сверху охрипший голос, и, взбежав по ступенькам, Мег обнаружила на чердаке сестру, жующую яблоко и заливающуюся слезами над «Наследником Рэдклиффа»[15]. Горло Джо было замотано шарфом, и она полулежала на старом трёхногом диване у солнечного окошка. Чердак был любимым убежищем Джо, она часто укрывалась здесь, взяв с собою полдюжины яблок и хорошую книгу, чтобы насладиться тишиной и обществом своего любимца – домашней крысы по имени Скрэбл, – который жил где-то поблизости от дивана, но ничуть не возражал против присутствия Джо. Как только появилась Мег, Скрэбл исчез в своей норке. Джо смахнула слезинки со щёк и подняла голову, ожидая услышать какую-нибудь новость.

– Как интересно! Ты только посмотри! Настоящее приглашение от миссис Гардинер на завтрашний вечер! – восклицала Мег, размахивая драгоценной бумажкой, а потом с девчачьим восторгом принялась её читать: – «Миссис Гардинер была бы очень рада увидеть мисс Марч и мисс Джозефину[16] на небольшом вечере с танцами в канун Нового года». Маменька хочет, чтобы мы пошли. Только что мы наденем?

– Ну что толку спрашивать? Ты ведь сама знаешь, что у нас с тобой, кроме поплиновых платьев, ничего другого нет. Их и наденем! – с полным ртом ответила Джо.

– А мне так хочется шёлковое! – вздохнула Мег. – Мама говорит, у меня оно, вероятно, будет, когда мне исполнится восемнадцать. Но два года – это же целую вечность ждать!

– А я уверена, что наши поплинчики выглядят совершенно как шёлковые, и они нам очень идут. Твоё платье почти совсем как новое, а моё… Я и забыла, что обожгла его в одном месте и порвала в другом. Что же мне делать? Ожог очень виден, и я ничем не могу его отчистить.

– Придётся тебе сидеть не поднимаясь, сколько сможешь, да так, чтобы спину не было видно. А перёд у тебя в полном порядке. У меня в волосах будет новая лента, и маменька обещала дать свою маленькую брошку с жемчужиной. Мои новые туфли – просто прелесть, перчатки тоже сойдут, хотя они не так хороши, как мне бы хотелось.

– А я свои испортила лимонадом, и новые мне не купить, так что придётся пойти без перчаток, – сказала Джо, которую никогда не заботило то, как она одета.

– У тебя должны быть перчатки! – вскричала Мег с решимостью в голосе. – Иначе я не пойду! Перчатки важнее всего. Танцевать без них просто невозможно. И даже если тебе всё равно, мне будет до смерти стыдно!

– Тогда я танцевать совсем не буду. Я не очень-то люблю танцевать, когда много людей танцуют парами. Это вовсе не интересно – плавно скользить по кругу. Я люблю носиться туда-сюда и выделывать всякие коленца.

– Тебе нельзя просить маму купить новые перчатки, они слишком дорогие, а ты слишком небрежна. Когда ты те испортила, она сказала, что в эту зиму не сможет купить тебе новую пару. А у тебя не получится как-то свои подправить? – с беспокойством спросила Мег.

– Я могу держать их смятыми в руке, так что никто не увидит, какие на них пятна. Вот и всё, что я могу сделать. Ой нет! Я скажу тебе, как мы с этим справимся: каждая из нас наденет одну хорошую перчатку, а испорченную будет держать в руке. Понимаешь?

– У тебя руки больше моих, ты мне ужасно растянешь перчатку, – начала было Мег, у которой собственные перчатки были весьма уязвимым местом.

– Ну так я пойду без них. Мне всё равно, что люди скажут! – вскричала Джо, снова берясь за книгу.

– Ну хорошо, хорошо! Ты можешь взять перчатку! Только не наставь на ней пятен и веди себя прилично. Не закладывай руки за спину, не смотри ни на кого слишком пристально и не произноси «Христофор Колумб!»[17], ладно?

– Не беспокойся за меня. Я буду такой правильной, какой только смогу, и постараюсь не влипать ни в какие истории – если сумею. А теперь пойди ответь на записку и дай мне дочитать эту потрясающую историю.

Так что Мег отправилась «с благодарностью принять приглашение», осмотреть своё платье и, напевая, в самом счастливом расположении духа привести в порядок единственный, из настоящего кружева рюш, а Джо в это время, покончив с чтением и четырьмя остававшимися яблоками, затеяла шумную игру со Скрэблом.

В канун Нового года гостиная пустовала, ибо две младшие девочки взяли на себя роль камеристок, а две старшие были заняты архиважным делом подготовки к вечеру с танцами. Какими бы простенькими ни были туалеты сестёр, дом оказался полон суеты, беготни вверх и вниз, смеха и болтовни, а в какой-то момент в нём стал слышен сильный запах палёных волос. Мег захотелось, чтобы лицо её обрамляли несколько кудряшек, и Джо взялась зажать завёрнутые в бумажки локоны в плоечные щипцы[18].

– А разве от них должен идти такой дым? – спросила Бет из своего укромного местечка на кровати.

– Это влага высыхает, – ответила Джо.

– Как странно пахнет! Похоже на жжёные перья, – заметила Эми, приглаживая собственные хорошенькие кудряшки с видом превосходства.

– Ну вот. Теперь я сниму бумажки, и вы увидите целое облако мелких колечек, – пообещала Джо, откладывая щипцы.

Она и в самом деле сняла бумажки, но никакого облака колечек не было видно: волосы остались на комоде, перед её жертвой.

– Ой-ой-ой! Ох, ну что ты наделала! Ты же меня изуродовала! Я не смогу пойти! Мои волосы… О, мои волосы! – причитала Мег, в отчаянии разглядывая неровные курчавинки у себя на лбу.

– Вот так мне всегда везёт! Зачем ты попросила меня это сделать?! Вечно я всё порчу! Прости меня, пожалуйста, щипцы оказались слишком горячими, и я наделала бед, – простонала несчастная Джо, со слезами сожаления глядя на маленькие, плоские, как блины, чёрные кругляшки на комоде.

– И нисколько не изуродовала! Надо всего лишь подвить волосы немножко и завязать твою ленту так, чтобы кончики чуть-чуть выходили на лоб, тогда это будет выглядеть как последний крик моды. Я видела – многие девочки так делают, – проговорила Эми, стараясь утешить сестру.

– Так мне и надо! Незачем было так прихорашиваться, – недовольно воскликнула Мег. – Надо было оставить мои волосы такими, как есть.

– Да, я тоже так считаю. Но они ведь скоро опять отрастут, – сказала Бет, подходя, чтобы успокоить и поцеловать остриженную овечку.

В конце концов после многочисленных, но менее крупных неудач Мег была готова, а волосы Джо усилиями всей семьи убраны наверх в красивую прическу, и платье надето. Обе девочки очень хорошо выглядели в своих простых нарядах. Мег – в серебристо-сером с голубой бархатной лентой на голове и с кружевным рюшем на платье, заколотым жемчужной брошкой. Джо – в тёмном бордо с жёстким, подобно мужскому, воротничком из белого полотна; единственным украшением у неё была пара белых хризантем. Каждая из сестёр надела одну хорошую светлую перчатку и держала другую, испорченную, в руке. Все объявили, что вид у обеих «прекрасный и совершенно непринуждённый». Новые туфельки Мег, на высоких каблуках, были очень тесными и сильно жали, но она не желала этого признавать, а девятнадцать шпилек Джо – все как одна – казались воткнутыми прямо ей в голову, что было не так уж приятно, но – святые Небеса! – будем же элегантны или умрём на месте!

– Желаю вам хорошо провести время, мои дорогие, – напутствовала их миссис Марч, когда сёстры элегантно удалялись по дорожке. – Не ешьте слишком много за ужином и уходите в одиннадцать часов: к этому времени я пришлю за вами Ханну.

Когда калитка за девочками захлопнулась, из окна раздался голос:

– Девочки, девочки, а красивые носовые платочки вы с собой взяли?

– Да, да! Ужасно красивые, и Мег свой надушила одеколоном, – крикнула Джо в ответ и со смехом добавила, не убавляя шага: – Знаешь, я уверена, что маменька спросила бы нас про это, даже если бы мы убегали от землетрясения.

– У маменьки аристократические вкусы, и это один из них, и притом очень правильный, ведь настоящую леди узнают по изящной обуви, перчаткам и носовому платку, – отвечала Мег, у которой было целое множество собственных маленьких «аристократических вкусов».

В гардеробной миссис Гардинер, стоя перед зеркалом, Мег долго прихорашивалась, а потом сказала:

– Джо, не забудь, что тебе надо держать испорченную сторону юбки подальше от чужих глаз. Как моя лента – на месте? А волосы – они очень плохо выглядят?

– Но я обязательно забуду! Если заметишь, что я что-то не так делаю, просто подмигни мне, чтобы напомнить, ладно? – откликнулась Джо, поддёргивая воротничок и торопливо приглаживая волосы щёткой.

– Нет, леди не подобает подмигивать. Я только приподниму брови, если что-то будет не так, и буду кивать тебе головой, если всё в порядке. А теперь перестань сутулиться и иди мелкими шажками и не вздумай никому пожимать руку, когда тебя станут с кем-то знакомить. Это не принято.

– И как только тебе удаётся заучивать все эти вещи? У меня это никогда не получается. Какая весёлая музыка, правда?

– О святые Небеса, как тяжело теперь снова вскидывать на плечи наши котомки и продолжать свой путь, – вздохнула Мег наутро после званого вечера, ибо каникулы уже закончились, а неделя развлечений вовсе не способствовала лёгкому возвращению к обязанностям, которые никогда не были ей по душе.

– Так жалко, что Рождество и Новый год бывают не каждый день! Вот было бы весело, правда? – откликнулась на это Джо, мрачно зевнув.

– Нам не следует и вполовину так весело проводить время, как мы это делаем сейчас. Но ведь это действительно кажется так приятно – устраивать лёгкие ужины с букетами цветов, посещать званые вечера, возвращаться домой в экипаже, читать, отдыхать и совсем не работать. Ну, знаешь, как другие люди: я всегда завидую девочкам, которые так и делают. Я ведь так люблю роскошь, – призналась Мег, пытаясь решить, какое из двух потрёпанных платьев меньше всего потрёпано.

– Ну, у нас этого нет, и давай не будем ворчать, а вскинем на плечи наши котомки и двинемся вперёд, как это делает маменька. Могу только сказать, что тётушка Марч, как Старик-водяной, уж если привяжется – ни за что не отлипнет[23]; но я надеюсь, что, если я научусь тащить её на спине без нытья, она либо свалится сама, либо станет такой лёгкой, что мне на неё и внимания обращать не придётся.

Эта мысль раздразнила воображение Джо и привела её в отличное настроение, но Мег нисколько не просветлела, ведь её бремя – обучение четверых избалованных детей – казалось сейчас тяжелее, чем прежде. У неё даже не хватало духа прихорошиться, как обычно, надев на шею синюю бархотку, и уложить волосы так, чтобы причёска была ей особенно к лицу.

– Что толку хорошо выглядеть, когда никого не видишь, кроме этих злых недоростков, и всем безразлично, хороша я или нет? – проворчала она, резким толчком задвинув ящик комода. – Видно, мне на всю жизнь суждена работа до седьмого пота с крохами развлечений в редкие дни, и я скоро стану старой, и страшной, и сварливой. И все потому, что я бедна и не могу наслаждаться жизнью, как другие девочки. Какая жалость!

Так что Мег сошла вниз с обиженной физиономией и сидела за завтраком не в самом лучшем расположении духа. Да и все остальные, казалось, были не в настроении и то и дело принимались брюзжать.

У Бет болела голова, и она пыталась успокоить боль, улёгшись на диван и взяв к себе кошку с тремя котятами. Эми пребывала в сильном беспокойстве, так как уроки её не были выучены и она никак не могла отыскать свои ботики. Джо непрерывно насвистывала и с грохотом опрокидывала все на своём пути, готовясь к уходу.

Миссис Марч была очень занята – она поспешно заканчивала письмо, которое должно было тотчас уйти, а Ханна пребывала не в духе, потому что поздно ложиться спать её совсем не устраивало.

– Никогда ещё не видела такого сердитого семейства! – не выдержала наконец Джо, потеряв терпение после того, как опрокинула чернильницу, порвала шнурки на обоих башмаках и уселась на собственную шляпку.

– А ты в нём – самая сердитая! – парировала Эми, собственными слезами смывая с аспидной доски[24] неверно решённый пример.

– Бет, если ты не будешь держать этих ужасных кошек внизу, в подвале, я велю их утопить! – раздражённо воскликнула Мег, пытаясь избавиться от котёнка, который взобрался к ней на спину и пристал, как репей, пониже лопаток, – не достать!

Джо смеялась, Мег бранила кошек, Бет просила прощения, а Эми громко рыдала, потому что теперь она не могла вспомнить, сколько получится, если умножить двенадцать на девять.

– Девочки, девочки, утихните на минутку! Я должна отправить письмо ранней почтой, а вы отвлекаете меня вашими неприятностями! – вскричала миссис Марч, вычёркивая уже третье испорченное предложение в своём письме.

Моментально наступила полная тишина, неожиданно нарушенная Ханной, решительными шагами вошедшей в комнату. Она поставила на стол два горячих полукруглых пирога и столь же решительно зашагала прочь. Эти пироги были домашней традицией, и сёстры называли их «муфточками» – ведь других муфточек у них не было, а горячие пироги приятно согревали им руки в холодные утра.

Ханна никогда не забывала спечь эти пироги, как бы ни была занята или не в духе, потому что путь девочкам предстоял долгий и по холоду. У бедняжек не бывало ланча, и они редко возвращались домой раньше двух часов дня.

– Обними покрепче своих кошек, Бетти, и справишься с головной болью. До свидания, маменька, мы сегодня утром просто шайка отпетых негодяек, но вернёмся домой настоящинскими ангелочками. Ну, Мег, идём! – И Джо отправилась вон, громко топая башмаками и чувствуя, что пилигримы вышли в путь не совсем так, как им подобало.

– Ради всего святого, Джо! Что это ты собираешься теперь делать? – спросила Мег как-то перед вечером, в холодный снежный день, увидев сестру, шумно топающую через прихожую в резиновых сапогах, широком старом пальто и капюшоне, с метлой в одной руке и совком – в другой.

– Выхожу поразмяться на свежем воздухе, – ответила Джо. В её глазах светился озорной огонёк.

– Я бы думала, что двух долгих прогулок сегодняшним утром вполне для этого хватило! На улице холодно и хмуро, снег мокрый, и я советую тебе посидеть дома, где тепло и сухо, у горящего камина, как делаю я, – промолвила, поёжившись, Мег.

– Советов никогда не принимаю! Сидеть без движения целый день не умею и, поскольку я не кошечка, терпеть не могу подрёмывать у камелька. Я обожаю приключения и выхожу на их поиски.

Итак, Мег вернулась к камину поджаривать себе ножки и читать «Айвенго», а Джо принялась с величайшим энтузиазмом расчищать заметённые снегом дорожки. Снег не успел слежаться, и своей метлой девочка быстро размела дорожку, идущую вдоль изгороди по всему саду, чтобы Бет могла пройти по ней, когда покажется из-за туч солнце и куклам-инвалидам необходимо будет подышать свежим воздухом. Надо сказать, что этот сад отделял дом семейства Марч от дома мистера Лоренса. Оба здания стояли на окраине города, и место это пока ещё очень походило на загородное своими рощами и лужайками, большими садами и тихо журчащими ручьями. Невысокая живая изгородь разделяла два владения. По одну сторону изгороди стоял старый, побуревший от времени дом, выглядевший каким-то обнажённым и потрёпанным без густолистых стеблей плюща, обвивавших его стены летом, и массы цветов, окружавших его тогда. По другую же сторону изгороди находился величественный особняк, всем своим видом свидетельствовавший о комфортной и даже роскошной жизни, начиная с каретного сарая, содержащегося в полном порядке двора и ухоженного сада до оранжереи и всяких прекрасных вещей, какие мельком можно было увидеть меж незадёрнутых дорогих занавесей на окнах.

Однако особняк этот казался одиноким, безжизненным, ибо никогда на его лужайке не резвились дети, ни одно материнское лицо не глядело из его окон, и совсем немного людей входило в дом и выходило из него, помимо старого джентльмена и его внука.

Буйная фантазия Джо рисовала ей этот дом как заколдованный дворец, преисполненный великолепия и удовольствий, которыми некому насладиться. Ей давно хотелось взглянуть на спрятанное в таинственном особняке великолепие да поближе познакомиться с «мальчиком из дома Лоренсов», который, казалось, и сам был не прочь завести с сёстрами знакомство, если бы только знал, как к этому приступить. После новогоднего вечера Джо захотелось этого ещё больше. Она строила множество планов насчёт того, как можно было бы с ним подружиться, однако в последнее время его не было видно, и Джо стала уже подумывать, не уехал ли он куда-нибудь, как вдруг однажды разглядела его смуглую физиономию в одном из верхних окон, грустно глядящую в их сад, где Бет и Эми играли в снежки.

«Этот мальчик страдает оттого, что ему недостаёт общества и развлечений, – сказала себе она. – Его дедушка не понимает, что на самом деле хорошо для внука, а что – плохо, и держит его взаперти, в полном одиночестве. А мальчику просто необходима компания весёлых ребят, с которыми можно затеять всякие игры, или просто нужно, чтобы с ним был кто-то молодой и жизнерадостный. Я уже почти твёрдо решила заявиться к старому джентльмену и всё ему выложить».

– Этот мальчик – самый настоящий циклоп, правда же? – воскликнула однажды Эми, увидев, как под грохот копыт скачет верхом Лори, который к тому же приветственно взмахнул хлыстом, проносясь мимо их окна.

– Как ты смеешь так называть его, когда у него оба глаза на месте?! Да ещё такие красивые! – прикрикнула на неё Джо: её возмущало любое неуважительное замечание в адрес её друга.

– А я и не думала говорить про его глаза! Не понимаю, с чего это ты вдруг вспылила, когда меня просто восхищает его умение ездить верхом.

– Ох, вот тебе и раз! Наша маленькая гусыня имела в виду кентавра, а назвала Лори циклопом! – вскричала, расхохотавшись, Джо.

– И незачем мне грубить, это просто «ляп линги»[37], как выражается мистер Дэвис, – ответствовала сердито Эми, желая прикончить Джо своей латынью. – Жаль, у меня нет хотя бы малой доли тех денег, что Лори тратит на свою лошадь, – добавила она как бы про себя, но всё же надеясь, что сёстры её услышат.

– Почему же? – добродушно спросила Мег, тогда как Джо снова разразилась смехом, услышав «латынь» Эми.

– Ах, они мне ужасно нужны! Я в таком страшном долгу, а мой черёд получать карманные деньги придёт только через месяц.

– В долгу, Эми? Что ты этим хочешь сказать? – Вид у Мег был очень серьёзный.

– Ну как же! Я задолжала по меньшей мере целую дюжину маринованных лаймов, а я, понимаешь, не могу заплатить за них, пока не получу денег, ведь маменька не разрешила мне брать в долг в магазине.

– Расскажи-ка мне поподробнее. Что, теперь в моде лаймы? Я в своё время накалывала кусочки резины, чтобы делать шарики. – Мег очень старалась сохранить серьёзную мину. Вид у Эми был мрачный и очень важный.

– Ну как же! Видишь ли, девочки их всегда покупают, и если не купить, тебя сочтут жадюгой, так что хочешь не хочешь, а тебе тоже приходится их покупать. Просто теперь время такое, и все их посасывают, когда на уроках за партами сидят, а на переменах меняют их на карандаши, колечки из бус, на бумажных куколок или ещё на что-то такое. Если какая-нибудь девочка дружит с другой, она может уделить ей немножко, а если сердится на неё, то съедает лайм у неё на глазах, даже и пососать лайминку не даст. Они меня угощают все по очереди, и я уже съела очень много, но так им ничего и не вернула. А ведь я обязана вернуть, потому что это долг чести, как ты понимаешь!

– Сколько же может понадобиться, чтобы расплатиться с девочками и восстановить твою честь… и твой кредит? – спросила Мег, доставая свой кошелёк.

– Четверти доллара вполне хватит, и ещё несколько центов останется – угостить тебя. Разве ты не любишь лаймы?

– Не очень. Можешь оставить мою долю себе. Вот тебе деньги. Потяни их подольше, ты ведь сама понимаешь – это не слишком много.

– Ой, спасибо тебе большое! Как должно быть приятно – всегда иметь карманные деньги! Устрою великий пир, ведь я не попробовала ни единого лайма за всю неделю! Мне было неловко брать у девочек угощение, раз я не могла дать ничего взамен, и я на самом деле очень страдаю, так мне хочется съесть хоть один лайм!

На следующий день Эми явилась в школу довольно поздно, но не удержалась от соблазна представить всем на обозрение влажный пакет из коричневой обёрточной бумаги, прежде чем поместила его в самый дальний и укромный угол своей парты. В следующие несколько минут слух о том, что Эми Марч принесла двадцать четыре (один она успела съесть по дороге) восхитительных лайма и собирается угощать, распространился в её ближайшем окружении, и любовное внимание к ней её подруг поразительно возросло. Кэтти Браун тут же пригласила её к себе на следующую вечеринку. Мэри Кингсли настояла на том, чтобы дать ей поносить свои часики – до перемены, а Дженни Сноу, сатирически настроенная юная леди, которая подло вышучивала Эми за её безлаймовое состояние, немедленно зарыла топор войны и предложила поделиться решением нескольких ужасающих задачек. Однако Эми не забыла коварных выпадов мисс Сноу по поводу некоторых персон, чьи носы оказались недостаточно приплюснутыми, чтобы не чуять запаха чужих лаймов, а также некоторых зазнаек, чья гордость недостаточно велика, чтобы на эти лаймы не напрашиваться, так что все надежды «этой девицы Сноу» сразу же оказались повержены в прах уничтожающей телеграммой: «Незачем становиться вдруг такой вежливой, всё равно ничего не получишь».

Случилось так, что в это утро школу посетило некое весьма выдающееся лицо, и это лицо похвалило прекрасно выполненные географические карты Эми. Такая честь, выпавшая на долю её врагини, разожгла злобу в душе мисс Сноу и побудила мисс Марч принять вид молодого учёного павлина. Но – увы, увы! Не взбирайся высоко – падать будет далеко, и мстительная Сноу перевернула ситуацию в угодную ей сторону с катастрофическим успехом. Как только выдающийся гость высказал учителю – мистеру Дэвису – свои привычные, давно успевшие зачерстветь комплименты и с поклоном удалился, Дженни Сноу, под тем предлогом, что хочет задать важный вопрос, сообщила учителю, что в парте Эми Марч находятся маринованные лаймы.

– Куда это вы собрались, девочки? – спросила Эми, зайдя в комнату сестёр перед вечером в субботу и обнаружив, что они с таинственным видом готовятся выйти из дома: это не могло не возбудить её любопытства.

– Это тебя не касается. Маленьким девочкам не полагается задавать много вопросов! – резко ответила ей Джо.

Надо сказать, что если и есть что-либо, сильно задевающее наши чувства, когда мы ещё так юны, то это именно такие слова в наш адрес да ещё совет: «Ну, беги, беги, дорогая!» – и последний особенно оскорбителен. Эми тотчас внутренне вознегодовала и решила во что бы то ни стало проникнуть в их тайну, не отставая от них хоть целый час. Обратившись к Мег, которая никогда и ни в чём не способна была долго ей отказывать, она принялась за уговоры:

– Ну, скажи мне! Думаю, ты могла бы разрешить мне пойти с вами, ведь Бет суетится вокруг своего рояля, а мне совершенно нечем заняться и я так одинока!

– Не могу, дорогая, тебя же не пригласили.

– Ну, Мег, тебе лучше бы помолчать, не то ты всё испортишь! А тебе, Эми, нельзя пойти, так не будь малым дитятей и не хнычь из-за пустяка!

– Вы же идёте куда-то с Лори! Что я, не понимаю?! Вы вчера целый вечер шептались и смеялись, сидя вместе на диване, и замолчали, когда я вошла в комнату. Так вы с ним идёте?

– С ним, с ним. А теперь придержи язык и перестань приставать.

Эми язык придержала, но дала волю глазам и заметила, как Мег прятала себе в карман веер.

– А я знаю, а я знаю! Вы идёте в театр, смотреть «Семь замков»![40] – воскликнула она и решительно заявила: – И я тоже пойду, потому что мама сказала, что мне можно это посмотреть, и я получила карманные деньги, и это низко, что вы мне ничего вовремя не сказали!

– Послушай меня минуточку и будь хорошей девочкой, – успокаивающим тоном проговорила Мег. – Мама не хочет, чтобы ты выходила на этой неделе, потому что у тебя глаза ещё не совсем прошли и могут не выдержать яркого освещения этой пьесы-сказки. На следующей неделе ты сможешь пойти с Бет и Ханной, и вы прекрасно проведёте время.

– А мне это и вполовину не так приятно, как пойти с вами и с Лори. Прошу тебя, Мег, позволь! Я проболела простудой и просидела взаперти так долго, я просто до смерти истосковалась по какому-нибудь развлечению. Ну пожалуйста, Мег! Я очень хорошо буду себя вести! – молила Эми, глядя на сестру так жалобно, как только могла.

– Допустим, что мы возьмём Эми… Не думаю, чтобы мама возражала, если мы хорошо её укутаем, – начала Мег.

– Если пойдёт Эми, не пойду я, а если не пойду я, это не понравится Лори, и получится очень невежливо, если мы возьмём да потащим с собой Эми, – ведь он пригласил только нас с тобой. Мне бы казалось, что Эми должно быть не так уж приятно соваться туда, куда её не звали, – сердито сказала Джо: ей вовсе не улыбалась обязанность следить за неугомонной девчонкой, когда ей самой так хотелось хорошо развлечься. Тон Джо и сама её манера обозлили Эми, которая уже начала было надевать ботики, и она заявила в своём самом несносном тоне:

– А я возьму и пойду! Мег говорит, что можно, и если я плачу за билет, Лори тут вообще ни при чём!

– Ты не сможешь сидеть с нами, так как наши места заказаны заранее, а одной тебе сидеть нельзя, и Лори придётся уступить тебе своё место – это испортит нам всё удовольствие. Или же ему придётся покупать тебе другой билет, на место рядом с нами, а это неприлично, ведь тебя не приглашали. Так что успокойся – ты никуда ни на шаг отсюда не двинешься, сиди на месте и не рыпайся! – выговорила сестре Джо, рассердившаяся, как никогда прежде, тем более что в спешке она сильно уколола себе палец.

Эми, сидевшая на полу в одном ботике, расплакалась, а Мег принялась её урезонивать, когда снизу раздался голос Лори, и две старшие девочки сбежали вниз по лестнице, бросив громко рыдающую младшую сестру, ибо та время от времени забывала о собственной «взрослой» манере вести себя и становилась просто избалованным ребёнком. Как раз в тот момент, когда вся компания выходила из дома, Эми угрожающе выкрикнула с площадки, перегнувшись через перила:

– Ты ещё об этом пожалеешь, Джо Марч, вот увидишь!

– Вздор какой! – откликнулась Джо и хлопнула дверью.

Вечер получился славный, потому что пьеса-сказка «Семь замков Алмазного озера» оказалась такой блестящей, такой чудесной, какой только могла пожелать душа. Но несмотря на смешных красных бесенят, сияющих эльфов и великолепных принцев и принцесс, в наслаждении Джо чувствовалась капля горечи. Золотистые локоны королевы фей напоминали ей об Эми, а в антрактах между актами пьесы она развлекалась мыслями о том, что же такое сделает её сестра, чтобы заставить её «пожалеть об этом»? В жизни этих двух девочек случалось немало жарких перепалок – обе отличались взрывным темпераментом и в сильном гневе не склонны бывали сдерживаться. Эми поддразнивала Джо, а Джо раздражала Эми, и меж ними происходили полуслучайные взрывы, о которых обе потом очень жалели. Джо, хотя и старшая из них двоих, плохо умела себя контролировать, попытки держать в узде свой горячий нрав давались ей с трудом, и он вечно ввергал её во всяческие неприятности. Гнев её, однако, никогда не длился долго, и, смиренно признав свою вину, она искренне раскаивалась и старалась как-то её загладить. Сёстры частенько говорили, что им даже нравится доводить Джо до взрыва, потому что после этого она «просто ангел»! Бедняжка Джо делала отчаянные попытки вести себя «как подобает», однако её «закадычный враг» был всегда готов вспыхнуть и свести все попытки девочки на нет, так что ей потребовался не один год терпеливых усилий, чтобы его приструнить.

– А я и вправду считаю невероятной удачей то, что мои питомцы именно сейчас заболели корью, – сказала Мег в один апрельский день, стоя в окружении сестёр у себя в комнате перед раскрытым сундуком «для уезжанья», который она упаковывала.

– И так мило со стороны Энни Моффат, что она не забыла о своём приглашении! Целых две недели развлечений – вот это по-настоящински великолепно, – откликнулась Джо, похожая в этот момент на ветряную мельницу: она своими длиннющими руками складывала юбки для Мег.

– И погода стоит такая чудесная, я так этому рада! – добавила Бет, аккуратно разбирая ленты для волос и бархотки для шеи, уложенные в её самую лучшую коробку, – она одолжила их сестре по случаю великого события.

– Мне тоже хотелось бы поехать, и весело провести время, и поносить все эти прелестные вещи, – пробормотала Эми, чей рот был занят булавками, которыми она весьма художественно пополняла подушечку сестры.

– Мне хотелось бы, чтобы вы все со мной поехали, но раз это невозможно, я постараюсь запомнить все свои приключения и всё расскажу вам, когда вернусь. Это, конечно, самое малое, что я могу сделать в ответ на вашу доброту – ведь вы столько всего мне дали и так помогали подготовиться к отъезду! – ответила на это Мег, глядя на разложенные в комнате очень простые наряды, которые, на взгляд сестёр, были почти совершенством.

– А что мама дала тебе из своих сокровищ, которые лежат у неё в сундучке? – спросила Эми, не присутствовавшая при открывании заветного сундучка из кедрового дерева, где миссис Марч хранила немногие остатки былой роскоши – дарить дочерям, когда наступал для этого подходящий момент.

– Пару шёлковых чулок, хорошенький резной веер и прелестный синий пояс. Я хотела лиловый, шёлковый, но времени не было его переделать, так что придётся обойтись старым, тарлатановым[43].

– Он будет очень мило выглядеть на моей новой муслиновой юбке – пояс её подчеркнёт и придаст всему ещё более красивый вид. Жалко, что я расколошматила свой коралловый браслет, ты могла бы его с собой взять, – пожалела Джо, очень любившая одалживать и отдавать насовсем принадлежавшие ей вещи, только беда была в том, что они всегда оказывались слишком истрёпаны для того, чтобы ими можно было воспользоваться.

– У мамы в шкатулке для драгоценностей лежит чудесный старинный убор из жемчуга, но она говорит, что лучшее украшение для молодой девушки – живые цветы, и Лори обещал прислать мне любые, какие мне понадобятся, – ответила Мег. – Ну, теперь посмотрим: вот мой серый прогулочный костюм, только опусти пёрышко на шляпке, Бет; вот поплиновое воскресное и для малых приёмов, оно тяжеловато для весны, вам не кажется? Лиловое шёлковое было бы так мило! Ох, что же мне делать?

– Не думай об этом, у тебя есть тарлатан для больших приёмов, и в белом ты всегда выглядишь как ангел, – утешила её Эми, грустно взиравшая на небольшую горку украшений, столь дорогих её сердцу.

– У него вырез недостаточно глубокий, и юбка не очень развевается, но с этим придётся смириться. Зато голубое домашнее стало таким хорошеньким после того, как его перелицевали и заново отделали, что мне кажется, я надеваю совсем новое. Мой шёлковый сак[44] совсем вышел из моды, а шляпка – та, что без полей, – совсем не такая, как у Сэлли. Мне не хотелось ничего говорить, но я очень огорчилась из-за зонтика. Я просила у мамы чёрный с белой ручкой, а она забыла и купила зелёный с желтоватой! Он прочный и аккуратный, так что мне не следует жаловаться, но я знаю, что буду стесняться его перед Энни, у которой зонтик шёлковый, с золотым наконечником, – вздохнула Мег, глядя на маленький зонтик с величайшим неодобрением.

– Так поменяй его, – посоветовала Джо.

– На такую глупость я не способна – это обидело бы маменьку, она ведь так старалась всё для меня собрать. Это просто мои дурацкие представления, и я не собираюсь им поддаваться. Меня очень утешают шёлковые чулки и две пары новых перчаток. А ты просто милочка, Джо, что одолжила мне свои, – я почувствовала себя такой богатой и даже элегантной с этими двумя парами, да ещё старые вычищены – они для обычных дней. – И Мег с облегчением бросила взгляд на ящичек с перчатками. – У Энни Моффат на ночных чепчиках голубые и розовые бантики. Ты не сделала бы на моих тоже такие? – спросила она у Бет, когда та внесла в комнату стопку этих белых муслиновых вещиц, только что полученных из рук Ханны.

– Я этого не делала бы. Потому что затейливые чепчики не подойдут к ничем не украшенным строгим ночным сорочкам. Беднякам незачем расфуфыриваться! – решительно заявила Джо.

– Неужели мне никогда не выпадет счастье носить настоящие кружева на платьях и бантики на чепчиках?! – раздражённо воскликнула Мег.

– На днях ты говорила, что будешь совершенно довольна, если тебе выпадет счастье просто поехать к Энни Моффат, – напомнила ей Бет в своей обычной спокойной манере.

– Да, конечно, я так говорила. Ну и что? Я действительно очень довольна и не стану портить себе удовольствие такими пустяками. Только мне кажется, что чем больше ты получаешь, тем больше тебе хочется, правда ведь? Ну вот, все полочки заполнены и хорошо вошли[45], и уложено всё, кроме моего бального платья, которое я оставлю упаковать маменьке, – сказала Мег, повеселев и переводя взгляд с до половины заполненного сундука на много раз глаженное и чинённое белое платье из тарлатана, которое она с важным видом называла своим «бальным платьем».

Погода на следующий день выдалась прекрасная, и Мег торжественно отбыла на две недели – развлекаться и набираться новых впечатлений. Миссис Марч согласилась на эту поездку без большой охоты, опасаясь, что Маргарет вернётся ещё более недовольная, чем уезжает. Но дочь так её просила, а Сэлли пообещала так хорошо о подруге заботиться, да и, кроме того, возможность для Мег получить чуть больше удовольствий после зимы, заполненной нудной работой, казалась такой восхитительной, что мать сдалась, и дочь отправилась в гости, чтобы впервые испробовать вкус модной светской жизни.

Семейство Моффат тщательно следовало моде, и простушка Мег поначалу была совершенно обескуражена великолепием их дома и элегантностью его обитателей. Однако, несмотря на полную увеселений жизнь, люди они были доброжелательные и очень скоро помогли своей гостье почувствовать себя легко и просто. Возможно, Мег ощущала, не вполне сознавая почему, что хозяева этого дома не отличаются особой культурой или особенным умом и вся эта позолота не может скрыть вполне ординарного материала, из которого они сделаны. Разумеется, приятно жить в роскоши, разъезжать в красивой карете, каждый день надевать своё лучшее платье и не делать ничего иного, как только получать всяческие удовольствия. Мег всё это вполне устраивало, и вскоре она начала вести себя и разговаривать, подражая манере тех, кто её окружал. Она стала важничать, бросаться французскими выражениями, завивать волосы и изо всех сил старалась болтать о модах, как они. Чем больше красивых вещей видела она у Энни Моффат, тем бóльшую зависть она испытывала, тем сильнее жаждала быть богатой. Свой дом, когда она о нём вспоминала, казался ей теперь голым и мрачным, работа представлялась всё более и более тяжкой, и она чувствовала себя совершенно обездоленной и униженной, несмотря даже на новые перчатки и шёлковые чулки.

Впрочем, времени огорчаться у неё не было, так как три юные девицы были по уши заняты тем, что «хорошо проводили время». Они делали покупки, гуляли, катались верхом, днём ходили в гости, вечером в театр – на спектакль или в оперу, а не то так затевали весёлые игры дома, ведь у Энни было множество друзей и она умела их развлечь. Её старшие сестры выглядели весьма утончёнными юными леди, а одна из них была уже помолвлена. «Как интересно и романтично!» – думала Мег. Мистер Моффат, полный добродушный старый джентльмен, знавал её отца, а миссис Моффат, его жене, тоже полной и добродушной старой даме, Мег пришлась по душе не меньше, чем её дочери. Все её всячески ласкали, и Дейзи[46], как её там прозвали, шла прямым путём к головокружению от успеха.

Когда наступил вечер малого приёма, Мег обнаружила, что её поплиновое платье вовсе не годится: другие девушки надели лёгкие, тонкие наряды и выглядели поистине прекрасно. Так что на свет было извлечено тарлатановое бальное, выглядевшее гораздо более старым, утратившим форму и потрёпанным рядом с новым, с иголочки, платьем Сэлли. Мег заметила, как подруги взглянули на её платье, а потом переглянулись меж собой, и почувствовала, как вспыхнули её щёки, – при всей её мягкости, она была очень горда. Никто не произнёс ни слова об этом, но Сэлли предложила её причесать, Энни помогла повязать пояс, а Белл, та, что была помолвлена, восхитилась белизной её обнажённых рук. Однако в этой их доброте Мег разглядела только жалость из-за её бедности, и у неё было тяжело на душе, когда она стояла одна, пока другие болтали, смеялись и порхали вокруг, словно прозрачнокрылые бабочки. Тяжёлое, горькое чувство росло и росло в ней, но тут горничная внесла коробку с цветами. Мег не успела и слова вымолвить, как Энни сняла крышку, и все принялись ахать и охать над прелестными розами, вереском и папоротниками, заполнявшими коробку.

С наступлением весны в моду вошёл новый набор развлечений, а удлинившиеся дни подарили долгие предвечерние часы для разного рода работ и игр. Следовало привести в порядок сад, и каждая из сестёр обрабатывала свою четверть их небольшого сада, где могла делать всё, что ей приходило в голову. Ханна, бывало, говорила: «Я б распознала, которая какой из энтих садочков обделывает, будь они хоть в самом Китае!» – и, несомненно, узнала бы без труда, так как вкусы девочек разнились точно так же, как их характеры. Мег сажала мирт, розы и гелиотроп, а кроме того, у неё на участке росло небольшое апельсиновое деревце. «Поле» Джо не оставалось одинаковым от одного сезона к другому, ибо она постоянно экспериментировала. В этом году здесь намечалась плантация подсолнухов, семена этого весёлого, вдохновляющего растения должны были накормить некую Тётушку – Светлую головушку и её куриное семейство. В садике у Бет росли старомодные душистые цветы – душистый горошек и резеда, гвоздика, анютины глазки и кустарниковая полынь, да ещё сорная гвоздичка для птиц и котовик для котят. А у Эми стояла маленькая беседка, формой чуть-чуть напоминающая уховёртку, но прелестная на вид: она вся была увита жимолостью и пурпурным вьюнком, чьи яркие трубочки и колокольчики украшали её изящными венками, а рядом располагались высокие белые лилии, хрупкие папоротники и множество красочных, живописных растений, какие только соглашались там цвести.

Садоводство, прогулки, гребля на реке, охота за интересными цветами занимали солнечные дни, а в дождливые девочки устраивали себе развлечения дома: порою – старые, порою – новые, но все более или менее оригинальные. Одним из новых было П. К., ибо, поскольку в моду вошли тайные общества, было найдено правильным создать таковое, а так как все любили Диккенса, они назвали своё общество Пиквикским Клубом. С несколькими перерывами эта игра длилась целый год, и члены Клуба встречались каждый субботний вечер на просторном чердаке, по случаю чего проводилась следующая церемония: три стула устанавливались рядком у стола, на котором стояла лампа, а перед нею – четыре белые ленты с эмблемой – большими разноцветными буквами «П. К.» на каждой, а также еженедельная газета, называвшаяся «Пиквикский Портфель», в которую каждый член Клуба так или иначе вносил свою лепту, тогда как Джо, получавшая особое наслаждение от пера и чернил, была ещё и её редактором. В семь вечера четверо членов тайного общества поднимались в «клубную залу» – Пиквик-Холл, каждый повязывал ленту с эмблемой себе на голову и с большой торжественностью садился на своё место. Мег, как самая старшая, была Сэмюэл Пиквик, Джо, имевшая склонность к писательству, – Огастус Снодграсс, Бет, пухленькая и розовощёкая, – Трейси Тапмен, а Эми, та, что всегда пыталась сделать что-то для неё невозможное, – Натаниел Уинкль. Пиквик – Председатель Клуба – читал вслух газету, полную оригинальных рассказов и сказок, стихов, местных новостей, забавных приключений и намёков, добродушно напоминавших им об их промахах и недостатках. В каком-то случае мистер Пиквик даже водрузил на нос очки без стёкол, постучал по столу, откашлялся и, пристально воззрившись на мистера Снодграсса, который откинулся назад так, что его стул качался на задних ножках, не отводил от него взора до тех пор, пока тот не сел как подобает. Лишь тогда Председатель начал читать:

– Первое июня! Завтра Кинги отправляются на море, и я свободна. Трехмесячный отпуск – какое блаженство! – восклицала Мег, входя домой в жаркий летний день и видя, что Джо простёрта на диване в необычайном изнеможении, тогда как Бет стягивает с неё запылённые башмаки, а Эми готовит лимонад для подкрепления сил всей компании.

– А тётушка Марч отправилась сегодня – ох, радуйтесь, радуйтесь! – потребовала Джо. – Я смертельно боялась, что она попросит меня поехать с ней. Если бы попросила, я решила бы, что, скорее всего, вынуждена буду просить её меня отпустить. У нас там такая суета шла со сборами старой дамы в отъезд, и я так пугалась каждый раз, как она заговаривала со мной, и так спешила поскорее все закончить, что была необычайно услужлива и добра и страшно боялась, вдруг из-за этого она не захочет со мною расстаться. Я тряслась от страха до того самого момента, когда она благополучно расположилась в карете, а напоследок – о ужас! – только карета отъехала, как тётушка высунулась в окошко и крикнула: «Джозефина, а вы не…» Больше я ничего не слышала, потому что бесчестно отвернулась и бросилась прочь. Я бежала со всех ног, по-настоящему, и юркнула за угол: только там я почувствовала себя в безопасности.

– Бедная наша Джо! Она влетела в дом, будто за нею гнались медведи, – сказала Бет, по-матерински прижимая к себе ступни сестры.

– Тётушка Марч – самый настоящий самфир[61], правда ведь? – заметила Эми, с критическим видом пробуя приготовленную ею смесь.

– Она хотела сказать «вампир», а не «водоросль», – чуть слышно проговорила Джо, – но это не так уж важно. Слишком жарко, чтобы тщательно разбираться в частях речи…

– А что же ты собираешься делать во время своего отпуска? – спросила Эми, тактично меняя тему разговора.

– Буду долго лежать в постели и ничего не делать, – отозвалась Мег из глубин кресла-качалки. – Меня всю зиму оттуда силком вытаскивали, и я целые дни была вынуждена работать для других, так что теперь я собираюсь отдыхать и наслаждаться, сколько моей душе угодно.

– Ну уж нет, – возразила Джо, – такой сонливый отдых не в моём вкусе. Я отложила на это время целую кучу книг и собираюсь украсить эти солнечные часы, читая на своём насесте – на старой яблоне, если только мы с Лори не пус…

– Ой, только не говори «пустимся во все тяжкие» – это такое грубое выражение! – взмолилась Эми в отместку за поправку к «самфиру».

– Тогда я скажу – «пустимся во все лёгкие!». Это будет не грубо и вполне подходит, ведь Лори – птичка певчая, поёт, как соловей.

– И знаешь, Бет, давай некоторое время не делать никаких уроков, будем только играть и отдыхать, как наши старшие собираются, – предложила Эми.

– Ладно, я с удовольствием, если мама не будет против. Мне хочется разучить несколько новых песен, да и моим детишкам нужно поправить кое-что к лету. Они у меня сейчас в ужасном беспорядке, и им на деле не хватает летних одёжек.

– Можно нам так сделать, мама? – обратилась Мег к матери, сидевшей за шитьём в той части гостиной, что они называли «Маменькин уголок».

– Можно попробовать. Поэкспериментируйте неделю и посмотрите, как вам это понравится. Мне думается, в субботу вечером вы обнаружите, что только играть, совсем не работая, так же плохо, как только работать, совсем не играя.

– Ах, да нет же! Это будет восхитительно, я нисколько не сомневаюсь, – самоуверенно заявила Мег.

– А теперь я провозглашу тост, как выражается «мой друг и парднёр Сэйри Гэмп»[62]: «Веселиться всегда, надрываться – никогда!» – воскликнула Джо, поднимаясь со стаканом в руке, поскольку лимонад уже был налит всем присутствующим.

Бет была назначена заведующей почтой, поскольку она больше всех бывала дома и могла аккуратно за нею следить. Ей пришлась очень по душе каждодневная обязанность отпирать маленькую подъёмную дверцу и распределять полученные почтовые отправления. Однажды, в прекрасный июльский день, она вошла домой с полными руками и ходила из комнаты в комнату, разнося письма и посылочки, словно почтовый курьер.

– Ваш букетик, маменька! Лори о нём никогда не забывает, – сказала она, опуская цветы в вазочку, стоявшую в Маменькином уголке и благодаря любящему мальчику всегда полную свежих цветов.

– Мисс Мег Марч – одно письмо и одна перчатка, – продолжала Бет, передавая названные предметы сестре, которая сидела подле матери, пришивая обшлага к мужской сорочке.

– Как это? Я оставила там обе, а здесь – только одна?! – удивилась Мег, глядя на серую хлопчатую перчатку. – Ты, случайно, не обронила вторую там, у почты?

– Нет, не обронила. На почте точно была только одна, я уверена.

– Терпеть не могу непарные перчатки! Ну, не важно, другая ещё может найтись. А письмо – это просто перевод немецкой песни, я хотела, чтобы мистер Брук мне её перевёл, потому что ведь видно, что это почерк не Лори.

Миссис Марч взглянула на Мег, которая выглядела очень миловидной в своём льняном полосатом утреннем платье, с её лёгкими кудряшками, обрамляющими лоб. Она казалась очень женственной, сидя за небольшим рабочим столиком, полным аккуратных белых катушек и свёртков ткани. Мег спокойно шила, тихо напевая про себя и совершенно не сознавая, о чём думает её матушка. Игла так и порхала в её пальцах, а голова была занята девичьими мечтами, столь же чистыми и свежими, как анютины глазки, приколотые ею у пояса. Видя всё это, миссис Марч улыбнулась – она была удовлетворена.

– Два письма Доктору Джо, книга и смешная древняя шляпа – она закрывала всё П. О. и даже торчала наружу, – сказала Бет со смехом, входя в кабинет отца, где сидела Джо – она что-то писала.

– Ох и коварный же малый этот Лори! Я как-то сказала, мне, мол, жалко, что не в моде шляпки побольше, потому что я в жаркие дни постоянно лицо на солнце обжигаю. А он говорит: «Зачем считаться с модой? Носите большую шляпу, пусть вам будет удобно!» Ну, я сказала, мол, носила бы, если бы она у меня была. Вот он и прислал эту древность – чтобы меня испытать. А я возьму да надену её – ради смеха, пусть знает, что мне на моду наплевать.

И, водрузив старомодную «широкополиху» на голову Платона – бюст философа украшал кабинет, – Джо принялась читать доставленные ей письма.

Одно было от мамы, и от него ярко зарделись щёки Джо, потому что мама писала:

Однажды, прекрасным тёплым сентябрьским днём, Лори роскошествовал, покачиваясь туда-сюда в гамаке и подумывая о том, что делается у его соседей, но его слишком одолевала лень, так что он не мог пойти и выяснить это. Настроение у него было хуже некуда. День получился бесполезным и неудовлетворительным, и жаль было, что нельзя прожить его снова – совсем иначе. Жара побудила Лори быть праздным, он пренебрёг занятиями, истощил до предела терпение мистера Брука, рассердил дедушку бесконечными фортепьянными экзерсисами, перепугал служанок чуть не до смерти, намекнув, что одна из его собак – на грани бешенства, и, обменявшись нелицеприятными замечаниями с конюхом из-за примерещившегося ему небрежения последнего к его лошади, сей юный джентльмен бросился в любимый гамак, продолжая кипеть по поводу тупости всего окружающего мира в целом, пока умиротворённость прекрасного дня вопреки ему самому не привела в порядок его растрёпанные чувства. Неотрывно глядя в зелёную мглу простёртых над ним каштановых крон, он грезил наяву, и в голове его рождались самые разные мечты. Он как раз представлял себе, что его качает на волнах океан, по которому он теперь совершает кругосветное плавание, когда до него донеслись голоса, в мгновение ока заставившие его сойти на берег. Глянув сквозь сетку гамака, он увидел девиц Марч, как будто бы отправлявшихся в некую экспедицию.

«Куда же это они, ради всего святого, собрались?» – подумал Лори, широко раскрывая сонные глаза, чтобы получше рассмотреть девочек, поскольку во внешности его соседок на этот раз виделось что-то не совсем обычное. На каждой была большая, с широкими мягкими полями шляпа, коричневая холщовая сума на лямке через плечо и у каждой в руке – высокий посох. Мег несла подушку, Джо – книгу, Бет – корзинку, а Эми – портфель. Все они молча прошли по саду, вышли через заднюю калитку и стали взбираться на холм, что стоял меж домом и рекой.

«Ну и ну! Вот здорово! – сказал про себя Лори. – Устраивают пикник, а меня даже не зовут! К лодке они идти не могут – у них ключа нет. Может, они про то забыли? Ладно, отнесу им ключ и посмотрю, что там происходит».

Шляп у Лори было не меньше дюжины, однако ему понадобилось некоторое время, чтобы отыскать подходящую; потом началась охота за ключом, который наконец обнаружился у него же в кармане, так что когда он перепрыгнул через ограду и бросился вдогонку за сёстрами, тех давно уже и след простыл. Пробежав кратчайшим путём до эллинга, Лори ожидал, что девочки вот-вот появятся, однако никто так и не пришёл, и он решил подняться вверх по холму, чтобы обозреть окрестности. Часть холма покрывал сосновый борок, и из самой его глубины до слуха Лори донеслись звуки более ясные, чем тихие вздохи сосен или дремотное стрекотание кузнечиков.

«Вот это пейзаж!» – подумал он, заглянув сквозь кусты. Теперь у него был вид человека, не только совершенно проснувшегося, но и обретшего доброе расположение духа.

Картина, открывшаяся перед ним, была действительно хороша: сёстры сидели кружком в тенистом уголке меж кустов, душистый ветерок развевал их волосы и охлаждал разгоревшиеся щёки, а мелкий лесной народец вокруг них продолжал жить своей жизнью, словно девочки были здесь не чужаками, а давними друзьями. Мег сидела на принесённой ею подушке и что-то аккуратно шила своими изящными белыми пальчиками: в розовом платье, посреди густой зелени, она выглядела свежей и нежной, словно роза. Бет перебирала шишки, густо устилавшие землю под болиголовом рядом с нею, отбирая подходящие, – она делала из них разные хорошенькие вещицы. Эми рисовала набросок с группы папоротников, а Джо читала им вслух и одновременно что-то вязала. Тень прошла по лицу юного джентльмена, наблюдавшего эту сцену: он понимал, что ему следует уйти, – ведь его не позвали! Однако он медлил: дома будет так одиноко, а эта мирная компания в лесу необоримо влекла к себе его взбудораженный дух. Лори стоял так неподвижно, что белка, занятая сбором урожая, сбежала вниз по сосновому стволу совсем рядом с ним, увидела его вдруг и бросилась назад, бранясь так визгливо, что Бет подняла голову и углядела его печальное лицо за кустами.

– Можно мне к вам? Или я помешаю? – спросил он, медленно подходя ближе.

Мег подняла было брови, но Джо грозно глянула на неё и быстро ответила:

– Конечно, можно. Надо было вам раньше сказать, но мы подумали, такая девчачья игра придётся вам не по вкусу.

– Ваши игры мне всегда нравятся, но, если Мег против, я могу уйти.

– Я не против, если вы чем-то займётесь. А то получится против правил – нельзя бездельничать, – серьёзно, но вполне любезно ответила Мег.

– Премного обязан. Я всё что угодно стану делать, если вы позволите мне побыть тут немного, а то там, внизу, скучно, как в пустыне Сахара. Хотите, буду шить, читать, собирать шишки, рисовать или возьмусь за всё сразу? – И Лори уселся рядом с ними с таким смиренным видом, что смотреть на него было одно удовольствие.

– Закончите этот рассказ, а я пока починю свой каблук, – сказала Джо, вручая ему книгу.

– Слушаюсь, мэм, – последовал смиренный ответ, и Лори принялся изо всех сил доказывать свою признательность за то, что был удостоен допуска в «Сообщество трудолюбивых пчёлок».

– Ноябрь – самый отвратительный месяц в году, – проговорила Маргарет, стоя у окна в один тусклый, пасмурный день, глядя на ощипанный морозом сад.

– Потому-то я и родилась в ноябре, – с обидой в голосе заметила Джо.

– А если бы сейчас случилось что-то очень приятное, мы подумали бы, что он – самый великолепный, – возразила Бет, всегда с надеждой смотревшая вперёд, даже в ноябре.

– Готова была бы согласиться, да только в нашем семействе ничего приятного теперь не происходит, – заявила Мег, пребывавшая в дурном расположении духа. – Мы всё работаем да работаем, день за днём, без просвета и почти без развлечений. Прямо как на каторге.

– Ну и ну! До чего же мы грустны! – вскричала Джо. – Я не очень-то и удивляюсь, бедняжка моя дорогая, ведь ты постоянно видишь, как другие девицы весело проводят время, пока ты из года в год впрягаешься в нудную работу. Ох, как бы мне хотелось устроить твои дела, как я устраиваю их для моих героинь! Ведь ты и хороша собою, и добра, так что я могла бы найти какого-нибудь богатого родственника, который совершенно неожиданно оставил бы тебе целое состояние. Тогда бы ты вырвалась на свободу, как богатая наследница, с презрением смотрела бы на всех, кто тебя унижал, и уехала бы за границу, а потом вернулась как миледи Такая-то в блеске великолепия и элегантности.

– В наши дни люди не получают состояний, оставленных им в такой манере. Мужчинам приходится самим зарабатывать на жизнь, а женщинам – выходить замуж из-за денег: этот мир ужасно несправедливо устроен, – горько отозвалась на это Мег.

– Мы с Джо собираемся заработать целых два состояния для всех вас. Только подождите лет десять, и сами увидите, что так оно и будет, – пообещала Эми, сидевшая в уголке и лепившая «пирожки из глины», как называла Ханна её глиняные фигурки птиц, зверей и фруктов, а также изображения человеческих лиц.

– Не могу ждать. И боюсь, не очень верю в чернила, тушь и глину, хотя очень благодарна вам за благие намерения.

Мег вздохнула и снова вперила взор в окно на оголённый морозом сад. Джо, издав горестный стон, с мрачным видом опёрлась обоими локтями на стол, но Эми продолжала энергично шлёпать свои «пирожки», а Бет, сидевшая у другого окна, сказала с улыбкой:

– Нас прямо сейчас ждут два приятных события: маменька возвращается, она идёт по улице, а Лори шагает через сад с таким видом, словно хочет сообщить нам что-то хорошее.

И вот они оба вошли в дом. Миссис Марч с обычным вопросом: «Есть ли письма от папы, девочки?» А Лори со словами, произнесёнными его обычным убеждающим тоном: «Не хочет ли кто-нибудь из вас прокатиться со мной? Я зубрил математику, пока голова крýгом не пошла, так что собираюсь освежить мозги быстрой ездой. День довольно мрачный, но всё не так уж плохо, и я предложил отвезти Брука домой, так что будет весело ехать. Поедемте, Джо, вы и Бет ведь не откажетесь, правда?»

– Конечно нет!

– Весьма признательна, только я занята! – И Мег быстро достала свою рабочую корзинку, потому что они с маменькой решили, что девушке покамест лучше не слишком часто кататься с вышеупомянутым молодым джентльменом.

– А мы втроём будем готовы через минуту! – крикнула Эми, выбегая из гостиной, чтобы вымыть руки.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас, мадам матушка? – спросил Лори, склонившись над креслом миссис Марч и, как всегда, с любовью на неё глядя. Любовь слышалась и в его тоне, когда он к ней обращался.

– Нет, спасибо, мой дорогой. Только загляните в почтовую контору, если вам не трудно. Сегодня как раз наш день получать письма, а почтальон не пришёл. Отец наших девочек всегда точен, как само солнце, но, видимо, что-то задержало письмо в пути.

Громкий звонок в дверь прервал её речь, и через минуту в гостиную вошла Ханна с конвертом в руке.

– Тут эту ужастную телеграфную штуковину принесли, ма-ам, – сказала она, вручая хозяйке конверт с такой осторожностью, будто он мог вот-вот взорваться или нанести какой-либо вред.

При слове «телеграфную» миссис Марч схватила конверт, прочла две строки, там содержавшиеся, и снова упала в кресло, побелев так, словно белый листок бумаги пулей пронзил её сердце. Лори бросился на кухню за водой, Мег и Ханна поддерживали миссис Марч, а Джо прерывающимся от испуга голосом читала вслух:

На заре холодного серого дня сёстры зажгли лампу и прочли очередную главу с более глубоким чувством, чем когда-либо прежде. Потому что теперь, когда нависла над ними тень настоящей беды, эта маленькая книга давала им помощь и утешение, и, одеваясь, девочки договорились попрощаться с маменькой весело, с добрыми надеждами и проводить её в столь волнующую поездку, не опечалив слезами и жалобами. Когда они спустились вниз, всё там показалось им очень странным: за окнами дома было так сумрачно и тихо, а внутри – полно света и суеты. Завтракать в такой ранний час тоже было странно, и даже давно знакомое лицо Ханны выглядело чужим, когда она металась по кухне, забыв снять ночной чепец. Большой дорожный сундук стоял в полной готовности в прихожей, мамины пальто и шляпка лежали на диване, а сама мама сидела, пытаясь что-нибудь съесть, такая бледная и измождённая бессонницей и беспокойством, что дочерям очень трудно было сохранять свою решимость. Глаза Мег то и дело увлажнялись слезами. Джо пришлось не один раз прятать лицо в кухонном полотенце, а младшие не могли избавиться от выражения серьёзного беспокойства на лицах, словно горе было для них совершенно новым жизненным опытом.

Говорили мало, но, когда подошло время и они уже ожидали карету, миссис Марч обратилась к девочкам, что-то делавшим для неё – одна складывала её шаль, другая расправляла тесёмки у шляпки, третья помогала натянуть ботики, а четвёртая застёгивала дорожную сумку:

– Дети мои, я оставляю вас заботам Ханны и под защитой мистера Лоренса. Ханна – воплощённая преданность, а наш добрый сосед охранит вас, как если бы вы были ему родные. Я не опасаюсь за вас, но меня беспокоит то, что вы можете не совсем правильно отнестись к этой беде. Не горюйте, не волнуйтесь, когда я уеду, не думайте, что теперь можно расслабиться и ничего не делать, не утешайтесь бездельем, пытаясь тем самым забыть о беде. Продолжайте свою обычную работу – в работе найдёте благое утешение. Не теряйте надежды, не переставайте трудиться и помните: что бы ни случилось, вы никогда не останетесь без отца – Отец Небесный вас не оставит.

– Да, мама.

– Мег, дорогая, будь предусмотрительна, присматривай за сёстрами, советуйся с Ханной и с любыми затруднениями обращайся к мистеру Лоренсу. А ты, Джо, будь терпимее, не впадай в дурное настроение, не поступай сгоряча, пиши мне почаще и оставайся моей мужественной дочкой, всегда готовой всем прийти на помощь и всех приободрить. Бет, почаще находи успокоение в музыке и не оставляй занятий небольшими домашними делами, а ты, Эми, помогай всем и всюду, где только сможешь, будь послушной и радуйся, что можешь спокойно оставаться дома.

– Всё так и будет, мама. Не беспокойтесь!

Послышался стук колёс подъезжавшего экипажа, все встрепенулись и прислушались. Момент был трудный, но девочки перенесли его стойко. Ни одна не заплакала, ни одна не бросилась прочь, не издала ни оха, ни вздоха, хотя у всех было тяжело на душе, когда они просили передать отцу слова, полные любви, в то же время сознавая, что для этого могло быть уже слишком поздно. Они молча поцеловали мать, теснясь вокруг неё, нежно её касаясь, и, когда она отъезжала, махали вслед ей руками, стараясь казаться весёлыми. Лори явился вместе с дедушкой – проводить миссис Марч, а мистер Брук показался им таким сильным и благоразумным, что девочки моментально присвоили ему имя Мистер Великодушное Сердце[81].

– Прощайте, мои родные! Да благословит и да хранит нас всех Господь! – прошептала миссис Марч, целуя одно за другим дорогие ей лица, и чуть ли не бегом поспешила к карете.

Карета уже отъезжала от дома, когда солнце высвободилось из туч, и миссис Марч, оглянувшись, увидела, как оно ярко осветило группку людей, стоявших у калитки, словно подавая ей добрый знак к отъезду. Они тоже поняли это, заулыбались, энергичнее замахали руками, и последнее, что она увидела перед поворотом за угол, были четыре весёлых личика, за ними, точно телохранитель, старый мистер Лоренс, а рядом с ним – верная Ханна и преданный Лори.

– Как все они добры к нам! – сказала миссис Марч, отворачиваясь от окна и находя подтверждение этому в уважительном сочувствии молодого человека, ясно отразившемся на его лице.

– Да как они могли бы не помогать вам?! Вот чего я никогда не пойму! – поразился мистер Брук. И он рассмеялся так заразительно, что она не удержалась от улыбки. Так что её путешествие началось с доброго предзнаменования: солнце сияло, сияли улыбки и звучали добрые слова.

– У меня такое чувство, будто произошло землетрясение, – призналась Джо, когда их соседи отправились домой завтракать, оставив девочек одних, чтобы они смогли отдохнуть и прийти в себя.

– А у меня такое, будто у нас рухнуло полдома, – несчастным голосом добавила Мег.

Бет открыла было рот, чтобы сказать что-то, но только молча указала на стопку аккуратно заштопанных чулок, лежавшую на мамином рабочем столе, говорившую о том, что даже в последние поспешные минуты мать думала и заботилась о них. Это была, конечно, всего лишь малость, но такая, что тронула их до глубины души, и, несмотря на их мужественную решимость, девочки не выдержали и горько расплакались.

Мудрая Ханна дала им выплакать горе в слезах, и когда ливень стал ослабевать и появились проблески ясного неба, она пришла на выручку, вооружённая кофейником.

– А ну-ка, милые мои девицы, вспомните, что ваша мамаша говорила, и не волновайтесь. Идите-ка да выпейте кохвею по чашечке, да поживей за работу, чтоб честь семьи не обронить.

Кофе – это было как раз то, что нужно, и Ханна проявила истинный такт, приготовив его в это утро. Никто не мог устоять перед её убеждающими кивками, перед ароматным приглашением, исходящим из носика самого кофейника.

Девочки медленно потянулись к столу, сменив намокшие платки на салфетки, и минут через десять все пришли в себя.

– Надежда и труд! – вот отныне наш девиз, так давайте посмотрим, кто лучше всех его запомнит, – предложила Джо, с наслаждением отпивая кофе. – Я, как обычно, отправляюсь к тётушке Марч. Ох и наслушаюсь же я от неё нотаций! – добавила она с вернувшейся к ней бодростью.

– А я иду к своим Кингам, хотя мне очень хотелось бы остаться дома и заняться домашними делами, – сказала Мег, жалея, что у неё так сильно покраснели глаза.

– В этом вовсе нет нужды. Мы с Бет совершенно прекрасно можем сами содержать дом в порядке, – с важным видом заявила Эми.

– Ханна подскажет нам, что надо делать, и, когда вы вернётесь, всё тут у нас будет хорошо, – присоединилась к ней Бет, без промедления берясь за тряпку и таз для мытья посуды.

– Мне думается, состояние тревоги – это очень интересно, – заметила Эми, задумчиво грызя кусочек сахара.

Девочки дружно рассмеялись, и от этого сразу почувствовали себя лучше, несмотря на то что Мег покачала головой, с упрёком глядя на юную леди, сумевшую найти утешение в сахарнице.

Вид тёплых маленьких шалей заставил Джо снова погрустнеть, и, когда обе сестры отправились выполнять свои каждодневные обязанности, они горестно обернулись на окно, где привыкли всегда видеть лицо матери. Теперь его там не было, но Бет помнила этот небольшой семейный ритуал, и – вот она, в окне, её круглое личико кивало им на прощание, как розовощёкий китайский мандарин[82].

– Как это похоже на мою Бет! – воскликнула Джо, с полным благодарности лицом размахивая шляпкой. – Всего хорошего, Мегги, надеюсь, Кинги сегодня не очень тебя утомят. И не волнуйся так о папе, моя дорогая, – добавила она, когда они расставались.

– А я надеюсь, что тётушка Марч не станет сегодня каркать. И стрижка тебе к лицу – она выглядит очень мило и по-мальчишьи, – отозвалась Мег, пытаясь сдержать улыбку при взгляде на курчавую голову, казавшуюся теперь комично миниатюрной на плечах её рослой сестры.

– В этом – моё единственное утешение. – И, коснувшись, a la Лори, полей шляпы, Джо зашагала прочь, чувствуя себя, как остриженная овечка в холодный зимний день.

Новости об отце были весьма утешительны. Несмотря на то что болезнь его была опасной, присутствие самой лучшей и самой нежной сиделки само по себе принесло больному пользу. Мистер Брук ежедневно посылал им бюллетени о здоровье отца, а Мег, как глава семьи, настаивала на регулярном чтении вслух депеш, которые становились всё веселее день ото дня. Поначалу все жаждали писать письма, и пухлые конверты аккуратно просовывались в почтовый ящик то одной, то другой из сестёр, чувствовавших себя важными персонами, ведущими переписку с Вашингтоном. Поскольку каждое из этих отправлений представляется весьма характерным для всей компании, мы ограбим воображаемую почтовую контору и прочтём то, что в них содержится.

Целую неделю старый дом был так переполнен добродетелями, что их хватило бы на всю округу. Это было поистине поразительно: все и каждый, казалось, пребывали в самом великолепном расположении духа, и самоотречение стало здесь последним криком моды. Первоначальное тяжкое беспокойство о здоровье отца оставило девочек, и они, не сознавая того, ослабили свои столь достойные похвалы усилия, постепенно возвращаясь к прежним привычкам. Они не забывали о своём девизе, но надеяться и трудиться теперь им казалось легче, а после своих неимоверных усилий они почувствовали, что Старание вполне заслуживает выходного дня, и устроили таких довольно много.

Джо подхватила сильную простуду из-за того, что не озаботилась потеплее укрывать коротко остриженную голову, и ей было велено сидеть дома, пока не поправится, ибо тётушка Марч не любила, чтобы ей читали люди с насморком. Джо это чрезвычайно понравилось, и, энергично перерыв весь дом, от чердака до подвала, она водрузилась на диван с книгами и арсеникумом[88] – лечить свой насморк. Эми сочла, что искусство и работа по дому – вещи не вполне совместные, и вернулась к своим «пирожкам из глины». Мег ежедневно отправлялась к своим ученикам и занималась дома шитьём – или полагала, что им занимается, но очень много времени уделяла писанию писем матери или же читала и перечитывала депеши из Вашингтона. Бет продолжала свою обычную деятельность с весьма нечастыми приступами праздности или грусти.

Все её небольшие обязанности тем не менее каждый день ею выполнялись, как и многие обязанности других её сестёр, потому что те о них частенько забывали, и тогда дом походил на часы, чей маятник ушёл в гости. Когда душу Бет обременяла тоска по маменьке или накипали слёзы о папеньке, девочка укрывалась в одном из стенных шкафов, прятала лицо в складках любимого старого халата, и тихонько стонала, и тихонько молилась в полном одиночестве. Никто её не слышал, никто не знал, что её ободряло, когда она брала себя в руки, однако все ощущали, как нежна с ними Бет, как велика её помощь, и начинали всё чаще обращаться к ней за утешением или советом по поводу разных небольших дел.

Девочки не сознавали, что этот опыт стал для каждой из них испытанием характера, и, когда прошли первые волнения, почувствовали, что всё получилось хорошо и они достойны похвалы. Так оно и было в действительности, но их ошибкой стало то, что они перестали поступать так же, и поняли это, лишь получив урок в виде новых волнений и сожалений.

– Мег, мне хотелось бы, чтобы ты навестила Хаммелей. Помнишь, мама говорила, чтобы мы о них не забывали? – сказала Бет дней через десять после отъезда миссис Марч.

– Сегодня я слишком устала, – отвечала Мег, удобно расположившись с шитьём в кресле-качалке.

– А ты не могла бы, Джо?

– Слишком ветрено для моего насморка!

– А я думала, он почти уже прошёл.

– Он настолько прошёл, что я могу выйти к Лори, но не настолько, чтобы отправиться к Хаммелям, – смеясь, возразила Джо, но вид у неё был несколько пристыженный из-за такой непоследовательности.

– А почему бы тебе самой не пойти? – спросила Мег.

– Я там бываю каждый день, но малышка больна, а я не знаю, что с этим делать. Миссис Хаммель уходит на работу, о малышке заботится Лотхен. Но ей с каждым днём всё хуже и хуже, я думаю, тебе или Ханне надо туда пойти.

Бет говорила настоятельно, и Мег обещала пойти к Хаммелям завтра.

– Попроси у Ханны чего-нибудь вкусненького и отнеси им, Бет, свежий воздух пойдёт тебе на пользу, – извиняющимся тоном посоветовала Джо. – Я бы пошла, но мне хочется закончить мою писанину.

– У меня болит голова, и я устала, вот и подумала, что, может быть, кто-то из вас пойдёт, – призналась Бет.

– Эми вот-вот будет дома, она сбегает за нас, – предположила Мег.

Так что Бет прилегла на диване, старшие вернулись к своим делам, и Хаммели были на время забыты. Прошёл час. Эми не возвращалась. Мег ушла в свою комнату – примерить новое платье, Джо заканчивала свой рассказ, Ханна крепко спала у печки на кухне, когда Бет тихонько оделась, наполнила корзинку всякими мелочами для бедных детишек и вышла в холодный сумрак с тяжёлой головой и полными горестного терпения глазами. Когда она вернулась, было поздно, и никто не видел, как она пробралась наверх и закрылась в маминой комнате. Через полчаса после этого Джо пошла взять что-то из маминого стенного шкафа и обнаружила там Бет, сидящую на ящике с домашней аптечкой, очень печальную, с покрасневшими глазами и с пузырьком камфары в руке.

– Христофор Колумб! Что случилось?! – вскричала Джо, когда Бет протянула к ней руку, как бы желая её от чего-то предостеречь, и поспешно спросила:

– У тебя была скарлатина, нет?

– Сто лет тому назад, когда Мег болела. А что?

– Тогда я могу сказать. Ах, Джо, малышка умерла!

– Какая малышка?

– Малышка миссис Хаммель. Она умерла у меня на коленях, ещё до возвращения её матери, – рыдая, проговорила Бет.

– Бедняжка моя дорогая, как это ужасно для тебя! Надо было мне пойти! – полным раскаяния голосом произнесла Джо, обнимая сестру и садясь с нею в большое мамино кресло.

– Это было не ужасно, Джо, только так печально! Я в первую же минуту увидела, что ей хуже, но Лотхен сказала, что миссис Хаммель пошла за доктором, так что я взяла у неё малышку, чтобы Лотти отдохнула. Казалось, она заснула, только вдруг она тихонько вскрикнула и вздрогнула, я попыталась ей ножки согреть, а Лотти дала ей молока, но она не пошевелилась, и я поняла, что она умерла.

– Не плачь, моя хорошая. И что же ты сделала?

– Просто сидела и тихонько её держала, пока миссис Хаммель не вернулась с доктором. Он сказал, что она умерла, и посмотрел Генриха и Минну, у которых горло болит. «Скарлатина, мадам, надо было позвать меня раньше», – сердито сказал он. А миссис Хаммель сказала, что они – бедняки и что она пыталась лечить ребёнка сама, но теперь уже поздно, и она может только просить его помочь другим детям, и чтобы он поверил, что благотворители оплатят его услуги. Тут он улыбнулся и стал добрее, но всё это было очень грустно, и я плакала вместе с ними, пока он вдруг не повернулся ко мне и не велел мне тотчас уйти и сразу принять белладонну, не то я тоже заболею скарлатиной.

– Нет! Ты не заболеешь! – вскрикнула Джо, бросив на сестру испуганный взгляд и прижимая её к себе. – Ох, Бет, если ты заболеешь, я себе никогда не прощу! Что мы тогда будем делать?!

– Не пугайся так, Джо, думаю, я не заболею так уж тяжело. Я посмотрела в маминой книжке и увидела, что скарлатина начинается с головной боли, боли в горле и странных ощущений вроде моих, так что я уже приняла немного белладонны и чувствую себя лучше, – утешала сестру Бет, положив холодные ладони на свой горячий лоб и пытаясь казаться вполне здоровой.

– Ах, если бы только мама была дома! – воскликнула Джо, хватая мамину книжку: она вдруг ощутила, как невероятно далеко от их дома находится Вашингтон. Прочитав страничку, она осмотрела Бет, пощупала её лоб, заглянула в горло и мрачно заключила: – Ты дольше недели наклонялась над малышкой и находилась среди других детей, которые вот-вот заболеют, Бет. Я позову Ханну, она все знает про эту болезнь.

– Не позволяй Эми подходить ко мне. У неё-то скарлатины не было, и мне вовсе не хочется её заразить. А у вас с Мег не может она повториться? – взволнованно спросила Бет.

– Думаю, нет. Да и пусть я заболею, будет мне поделом, такой свинье-эгоистке! Надо же – отпустить к ним тебя, чтоб самой остаться писать всякую ерунду! – упрекала себя Джо, отправляясь на кухню – советоваться с Ханной.

Добрая женщина тотчас же совершенно проснулась и, посчитав, что нет нужды волноваться, ведь все всегда болеют скарлатиной, а если их правильно лечат, то никто не помирает – чему Джо безусловно и с большим облегчением поверила, – вместе с Джо пошла позвать Мег.

Бет действительно заболела скарлатиной, и гораздо тяжелее, чем кто-либо подозревал, кроме Ханны и доктора. Девочки ничего про эту болезнь не знали, а мистеру Лоренсу не позволяли её навещать, так что Ханна делала всё по своему собственному разумению, а очень занятый доктор Бэнгс старался изо всех сил, но оставлял многое на усмотрение этой замечательной сиделки. Мег оставалась дома, чтобы не заразить Кингов, и ведала хозяйством, чувствуя себя несколько виноватой, когда писала письма, ни словом не упоминая о болезни Бет. Она думала, что поступает дурно, обманывая мать, но ведь ей было велено слушаться Ханну, а та и слышать не желала о том, «чтоб сообчать миссис Марч» про скарлатину и беспокоить её «эфтой юрундой».

Джо посвятила себя уходу за Бет, не разделяя дня и ночи. Впрочем, задача оказалась не слишком тяжёлой, потому что Бет была очень терпелива и переносила болезнь, не жалуясь, пока могла себя контролировать. Но пришло время, когда при высокой температуре она начинала бредить, говорила быстро хриплым прерывающимся голосом, и пальцы её бегали по одеялу, словно по клавишам её любимого маленького рояля, а ещё она пыталась петь, хотя горло у неё так распухло, что никакой мелодии вовсе не выходило. Наступала пора, когда она не узнавала знакомых лиц вокруг, называла всех другими именами и умоляюще призывала маму. Тогда Джо пугалась, Мег настаивала, чтобы ей разрешили написать правду, и даже Ханна обещала подумать об этом, хотя «пока ещё опастности нет». Письмо из Вашингтона принесло им новое беспокойство, так как у мистера Марча произошёл рецидив болезни и он мог не вернуться домой ещё довольно долго.

Какими чёрными казались им эти дни, каким печальным и опустевшим стал домашний очаг, и как тяжко было на душе у сестёр, пока они трудились и ждали под тенью смерти, нависшей над их, когда-то счастливым, домом.

И вот тогда Маргарет, сидевшая над шитьём и часто ронявшая слёзы на свою работу, поняла, как богата была она прежде тем, что более драгоценно, чем любая роскошь, какую могут купить деньги, – ведь у неё была любовь, защита, покой и здоровье – истинные блага жизни. Тогда же и Джо, обитавшая теперь в затемнённой комнате с тяжко страдающей маленькой сестрой, тут, прямо перед её глазами, с этим жалобным голоском, то и дело звучащим в её ушах, сумела увидеть красоту и нежность самой натуры Бет, осознать, какое глубокое и тёплое чувство она рождала к себе в душах всех, кто её знал, и понять, чего стоит стремление Бет жить для других и сделать их домашний очаг более счастливым, используя простейшие достоинства, какие могут быть свойственны каждому, те достоинства, что следует ценить более, чем талант, богатство или красоту. А Эми во время своей ссылки страстно тосковала по дому, мечтая что-нибудь сделать для Бет, чувствуя, что никакая услуга не была бы ей теперь в тягость, не вызвала бы раздражения, и вспоминала, как много поручений, не выполненных ею самой, с готовностью выполняли за неё руки Бет. Лори то и дело появлялся в опечаленном доме, словно беспокойный призрак, а мистер Лоренс запер концертный рояль, ибо ему было невыносимо, когда что-то напоминало о юной соседке, превращавшей для него сумерки в приятное время дня. Всем недоставало маленькой Бет. Молочник, булочник, бакалейщик и мясник спрашивали, как она себя чувствует, бедная миссис Хаммель приходила просить прощения за своё недомыслие, а ещё – взять саван для Минны, соседи посылали всяческие утешения и добрые пожелания, и даже те, кто ближе всех знал девочку, были поражены тем, сколько у неё оказалось друзей.

А Бет тем временем лежала в постели со старенькой Джоанной под боком, ибо даже в беспамятстве она не забывала о своей несчастной протеже. Она тосковала о своих котятах, но не разрешала приносить их из боязни, что они заболеют, а в её спокойные периоды ужасно волновалась о Джо. Она посылала полные любви слова Эми, уговаривала всех написать маме, что скоро сама ей напишет, и часто просила дать ей карандаш и бумагу, чтобы попробовать написать словечко папе – пусть не думает, что она о нём забывает. Но вскоре прекратились даже эти краткие периоды, когда она бывала в сознании, и девочка беспокойно металась в постели, изо рта её вырывались неразборчивые слова, а порой она погружалась в тяжёлый сон, не приносивший ей облегчения. Доктор Бэнгс приходил дважды в день, Ханна сидела с ней по ночам. Мег держала у себя в столе заранее заготовленную телеграмму, чтобы отослать в любую минуту, а Джо не отходила от постели больной сестры.

Первое декабря стало для них поистине зимним днём: задувал резкий ветер, сыпал снег, казалось, сам год готовится к смерти. В это утро доктор Бэнгс долго осматривал Бет, потом взял её горячую ладошку в обе свои руки и держал так целую минуту, затем осторожно опустил её на постель.

– Если миссис Марч сможет оставить мужа, ей лучше бы приехать, – тихо сказал он, обращаясь к Ханне.

Ханна кивнула, не промолвив ни слова, – у неё нервно подёргивались губы. Мег упала в кресло, словно при этих словах все силы разом её оставили, а Джо с побелевшим лицом постояла с минуту, затем влетела в гостиную, схватила телеграмму и, набросив на себя какие-то одёжки, выбежала на завьюженную улицу. Вернулась она очень быстро, и, когда бесшумно стягивала с себя пальто, в прихожей появился Лори с письмом и сообщил, что мистеру Марчу стало снова лучше. Джо прочла письмо с благодарным чувством, однако оно, казалось, не облегчило той тяжести, что лежала у неё на душе.

– Что такое? Бет стало хуже?

– Я вызвала маму, – сказала Джо, пытаясь стянуть с себя ботик. Трагическое выражение не сходило с её лица.

– Вы молодчина, Джо! Вы это сделали на свой страх и риск? – спросил Лори, усадив её в коридорное кресло и снимая непослушные ботики, – он заметил, как трясутся у неё руки.

– Нет. Нам доктор так велел.

– Ох, Джо, неужели так плохо? – с исказившимся от страха лицом вскричал Лори.

– Да, так плохо. Она нас не узнаёт, она даже не говорит уже о стаях зелёных голубей, как она называла виноградные листья на стене. Она стала не похожа сама на себя, моя Бет, и некому нам помочь это перенести. Мамы и папы с нами нет, и Бог кажется теперь таким от нас далёким, что я не могу Его отыскать!

Слёзы ручьями катились по щекам несчастной Джо, она беспомощно протянула вперёд руки, словно нащупывая путь во тьме, и Лори схватил их в свои, с трудом шепча сквозь вставший в горле ком:

– Я с вами. Держитесь за меня, Джо, моя дорогая!

Говорить она не могла, но она и вправду «держалась за него», так что горячая поддержка дружеской руки успокоила переполненное горем сердце девочки и, казалось, подвела её ближе к Божественной деснице, которая одна лишь могла укрепить её в этой беде.

Лори очень хотелось сказать ей что-нибудь ласковое и утешительное, но подходящие слова никак не приходили ему в голову, поэтому он стоял молча и только тихонько гладил её низко склонённую голову, как, бывало, делала её мать. Это было лучшее, что он мог сделать, гораздо более утешительное, чем самые красноречивые слова, ибо Джо чутко воспринимала его невысказанное сочувствие и в молчании познала сладость утешения, какое любовь дарует горю. Вскоре Джо осушила слёзы, принёсшие ей облегчение, и благодарно взглянула на друга:

– Спасибо, Тедди, теперь мне получше, я уже не чувствую себя такой всеми покинутой. Попытаюсь вынести это, если это случится.

– Не теряйте надежды на лучшее, это вам поможет, Джо. Скоро ваша матушка вернётся, и всё будет в порядке.

– Я так рада, что папе лучше. Маме теперь будет не так трудно его оставить. Да уж! Так и кажется, что все беды собрались в одну кучу, а на мои плечи навалилась самая тяжкая её часть, – вздохнула Джо, расстилая мокрый носовой платок на коленях, чтобы он просох.

– А разве Мег не тянет наравне с вами? – с возмущённым видом спросил Лори.

– О да, она старается, но ведь она любит Бет не так, как люблю её я, и не станет так остро ощущать её утрату. Ведь Бет – это моя совесть, я не могу от неё отказаться. Не могу без неё! Не могу!

Джо уткнулась лицом в мокрый платок и зарыдала в отчаянии, ведь до сих пор она держалась мужественно, за всё время болезни Бет не проронив ни слезинки. Лори провёл ладонью по глазам. Он не мог говорить, пока не справился с душившим его комом в горле и дрожанием губ. Возможно, это было не по-мужски, но он не мог ничего с этим поделать, и я этому рада. Вскоре, когда рыдания Джо утихли, он сказал с надеждой:

– Я думаю, что Бет не умрёт. Она такая добрая, а мы все так её любим. Не верю, что Господь её у нас теперь заберёт.

– Добрые и любимые всегда раньше всех умирают, – простонала Джо, но рыдать всё же перестала, так как слова друга ободрили её, несмотря на все сомнения и страхи.

– Бедная девочка, вы просто переутомились. Вам вовсе не свойственно чувствовать себя несчастной. Погодите минутку. Я вас мигом приободрю.

Лори умчался наверх, прыгая через две ступеньки сразу, а Джо опустила усталую голову на коричневую шапочку Бет, которую никто и не подумал убрать со стола в прихожей, где та её оставила. Должно быть, в шапочке крылась некая магия, ибо смиренный дух её нежной владелицы, казалось, вселился в Джо, и, когда Лори спустился к ней со стаканом вина в руке, она с улыбкой взяла стакан и мужественно произнесла:

– Я пью… За здоровье моей Бет! Вы – добрый доктор, Тедди, и такой чудесный друг-утешитель! Уж и не знаю, как отплатить вам за всё? – добавила она, когда вино освежило её физические силы, а добрые слова – силы душевные.

– Я пришлю вам счёт. Но это со временем. А сегодня вечером я доставлю вам что-то, что согреет и возрадует ваше сердце сильнее, чем целая кварта вина, – пообещал Лори, причём всё лицо его светилось от скрываемого до сих пор удовольствия.

– Что такое? – вскричала Джо в удивлении, на миг забыв о своих горестях.

– Вчера я телеграфировал вашей матушке, и Брук ответил, что она немедленно выезжает, так что она будет здесь сегодня ночью! И всё уладится. Неужели вас не радует, что я так сделал?

Лори говорил очень быстро, покраснев от волнения, он выпалил всё разом: ведь он скрывал свой тайный план, опасаясь огорчить девочек, нанести вред Бет. Джо побелела как полотно, буквально взвилась из кресла и, как только Лори умолк, поразила его, словно громом, обвив руками его шею с радостным криком:

– О Лори! О мама! Я так рада!

Она больше не плакала, но истерически хохотала, вся дрожа и прижимаясь к своему другу, будто слегка обезумев от неожиданного известия.

Лори, хотя и был решительно потрясён, вёл себя с величайшим присутствием духа. Он успокаивающе погладил девочку по спине и, обнаружив, что Джо приходит в себя, робко поцеловал её раз-другой, что тотчас привело её в чувство. Ухватившись рукой за перила лестницы, Джо мягко отстранила его и выговорила, едва дыша от смущения:

– Ох, не надо! Я не хотела… Я поступила ужасно! Но вы – вы так замечательно сделали, что взяли и отправили телеграмму, несмотря на Ханну, что я не удержалась, вот и налетела на вас. Расскажите мне подробно про телеграмму и больше не давайте мне вина – это всё из-за него.

– А я вовсе не против, – засмеялся Лори, поправляя галстук. – Ну что сказать, я малость струхнул, да и дедушка тоже. Мы решили, что Ханна перебарщивает со своим авторитетом и вашей матушке следует знать. Она нам никогда не простит, если Бет… Ну, знаете, если что-то случится. Так что я постарался, чтобы дедушка сказал, что, мол, давно пора нам это сделать, и я вчера ринулся в почтовую контору, иначе доктор бы строго посмотрел на меня, а Ханна вообще снесла бы мне голову с плеч, если бы я это предложил. А я не выношу, когда мною «помыкают», так что дедушкины слова решили дело, я успокоился и отправил телеграмму. Ваша матушка приедет, я уверен, самый поздний поезд приходит в два часа ночи. Я к нему подъеду, чтобы её встретить, так что вам остаётся только покрепче закупорить свой восторг и постараться, чтобы Бет была спокойна, пока ваша благословенная матушка не прибудет домой.

– Лори, вы просто ангел. Сумею ли я когда-нибудь вас отблагодарить?

– Налетите на меня ещё разок. Мне это очень понравилось, – ответил Лори, лукаво глядя на Джо, чего он не позволял себе уже целых две недели.

– Нет уж, благодарю вас! Я доверю это кому-нибудь другому, например вашему дедушке, когда он придёт. Не дразните меня, лучше отправляйтесь домой и отдохните, вам ведь полночи не спать! Да благословит вас Небо, Тедди! Да благословит вас Небо!

Джо тихонько пятилась, отходя подальше к углу, и, произнеся эти слова, вдруг стремительно укрылась на кухне, где, усевшись на шкафчик для кастрюль, сообщила сбежавшимся кошкам, что она «счастлива, так счастлива!», в то время как Лори уходил, чувствуя, что ему удалось всё сделать на удивление удачно.

– Вот уж самый поперёд всех лезýчий малый из тех, кого я на свете видала, но я его за это звиняю и оченно надеюсь, миссис Марч прям севодни и приедет, – заявила Ханна с облегчением, когда Джо сообщила ей эту добрую новость.

Мег восторгалась молча, а потом грустно задумалась над письмом, пока Джо приводила в порядок комнату, где лежала больная, а Ханна «завела пару пирогов по случа́ю нежданных гостей». Казалось, дом почувствовал дыхание свежего ветерка, и что-то более яркое, чем лучи солнца, осветило притихшие комнаты. Казалось, всё и вся ощутили дарящий надежду перелом. Птичка, принадлежавшая Бет, вдруг подала голос, на розовом кусте Эми, что стоял на окне, обнаружился наполовину распустившийся бутон. Огонь в каминах горел вроде бы веселее, чем обычно, и каждый раз, когда сёстры встречались, их бледные лица озарялись улыбками, и они обнимали друг друга, ободряюще шепча:

– Мама едет, моя дорогая! Мама едет!

Радовались все, кроме Бет. Девочка лежала в тяжком забытьи, равно недоступная как для надежды и радости, так и для сомнений и опасений. Поистине больно было видеть это когда-то розовое лицо таким изменившимся, лишённым всякого выражения, когда-то умелые, деятельные ручки – такими слабыми и измождёнными, когда-то улыбавшиеся губы – безмолвными, а когда-то прелестные, тщательно ухоженные и причёсанные волосы, теперь жёсткие и путаные, – разметавшимися по подушке. Она лежала весь день, лишь изредка опоминаясь, чтобы пробормотать «воды!», такими пересохшими губами, что они едва могли выговорить это слово. Джо и Мег не отходили от неё, следя, ожидая, надеясь и уповая на Бога и на маменьку, а снег падал весь день напролёт, резкий ветер бушевал за окном, и часы тянулись долго и медленно. Наконец пришла ночь, и сёстры, сидя по обе стороны кровати, с каждым боем часов взглядывали друг на друга всё более и более радостно – ведь каждый час приближал к ним помощь. Приходил врач, сказавший, что какая-то перемена в состоянии больной – к худшему или к лучшему, – скорее всего, наступит примерно в полночь и что к этому времени он вернётся.

Ханна, совершенно измождённая, прилегла на диван в ногах кровати Бет и крепко заснула. Мистер Лоренс мерил шагами гостиную, чувствуя, что ему было бы легче встретить лицом к лицу повстанческую орудийную батарею, чем взглянуть в глаза миссис Марч, когда она войдёт в дом. Лори лежал там же, на ковре, делая вид, что отдыхает, но неотрывно смотрел на огонь в камине, задумавшись о чём-то таком, от чего его чёрные глаза казались ещё прекраснее в своей доброте и ясности.

Девочки на всю жизнь запомнили эту ночь. Сон не смежил глаз ни одной из них, пока они несли своё дежурство, с ужасом сознавая собственное бессилие, обуревающее нас в такие часы.

– Если Господь пощадит Бет, я больше никогда ни на что не пожалуюсь, – искренне прошептала Мег.

– Если Он пощадит Бет, я постараюсь любить Его и служить Ему всю свою жизнь, – с той же искренностью откликнулась ей Джо.

Последовало молчание. Потом Мег сказала со вздохом:

– Хотела бы я, чтобы у меня не было сердца… Оно так болит!

– Если жизнь часто бывает так тяжела, не представляю даже, как сможем мы её вынести, – мрачно добавила её сестра.

Тут часы пробили двенадцать, и сёстры забыли о себе, вглядываясь в изнурённое лицо Бет, которое, как им показалось, отразило какую-то перемену. Дом стоял недвижный и безмолвный, как смерть, ничто, кроме завывания ветра за окном, не нарушало его мёртвую тишину. Усталая Ханна спала крепким сном, и никто, кроме сестёр, не заметил лёгкую тень, что, казалось, пала на маленькую постель. Прошёл час, и ничего не случилось, кроме того, что Лори неслышно уехал на вокзал. Ещё час, и по-прежнему никто не явился; беспокойство и страхи по поводу задержки из-за вьюги, дурных происшествий в пути или – самое страшное – из-за большого горя в Вашингтоне обуревали девочек. Был уже третий час ночи, когда Джо, стоявшая у окна и думавшая о том, как мрачно выглядит мир, обёрнутый в снежный саван, услышала какое-то шевеление у кровати и, быстро обернувшись, увидела Мег на коленях перед большим креслом матери, прячущую в нём лицо. Необоримый холодный ужас обуял Джо, решившую: «Бет умерла, и Мег боится сказать мне!»

В один миг она очутилась у кровати больной, и её взволнованный взгляд обнаружил великую перемену, произошедшую за эти часы. Лихорадочный румянец и выражение боли исчезли, любимое лицо выглядело таким бледным и спокойным в своей абсолютной безмятежности, что у Джо даже не возникло желания плакать или горевать. Низко склонившись над самой любимой из своих сестёр, она поцеловала влажный лоб Бет с такой нежностью, точно вся её душа в этот момент была у неё на губах, и прошептала едва слышно:

– Прощай, моя Бет. Прощай!

Словно разбуженная её движениями, Ханна рывком вскочила с дивана, поспешив подойти к больной, взглянула на неё, пощупала её руки, наклонилась ухом к её губам, а потом, набросив на лицо передник, села и, раскачиваясь взад-вперёд, тяжело дыша, заговорила:

– Лихорадка переломилася, она спит – прям натурально спит! Кожа у ней влажная, да и дышит она лёгко! Слава Тебе! Ох. Боже ж Ты мой!

Девочки не успели ещё поверить счастливой новости, как явился доктор и подтвердил, что Ханна права. Был он не очень хорош собою, но им показалось, что он божественно прекрасен, когда, по-отечески глядя на них, он улыбнулся и произнёс:

– Да, мои милые, я думаю, малышка на этот раз выкарабкается. Пусть в доме будет очень тихо, пусть спит подольше, а когда проснётся, дайте ей…

Однако они уже не услышали, что надо ей дать: обе неслышно исчезли из комнаты, уселись на лестнице, тесно прижавшись дуг к другу, радуясь без слов – так переполнены счастьем были их сердца. Когда они возвратились, Ханна обняла и расцеловала их обеих от всей души, и они обнаружили, что Бет спит, как всегда спала, подложив ладошку под щёку, ужасная бледность исчезла с её лица, и дыхание стало ровным, будто она только что уснула.

– Хоть бы мама как раз сейчас приехала! – сказала Джо, увидев, что тьма зимней ночи рассеивается.

– Гляди-ка, – окликнула её Мег, подходя к ней с полураспустившейся белой розой в руке. – Я думала, она не распустится настолько, чтобы можно было вложить её в руку Бет, если она… она уйдёт от нас. Но цветок почти расцвёл за эту ночь, и я поставлю его в своей вазе здесь, рядом, чтобы, когда наша дорогая девочка проснётся, первым, что она увидит, была эта роза и мамино лицо.

Никогда ещё восход солнца не казался таким красивым, никогда ещё сей мир не выглядел таким прекрасным в глазах Мег и Джо, как в это раннее утро, когда закончилось их долгое, грустное бдение.

– Всё кругом выглядит как в сказке, – сказала Мег, отведя штору, и, глядя в окно на сверкающий мир, улыбнулась своим мыслям.

– Слышишь?! – воскликнула Джо, вскакивая на ноги.

Да, от двери внизу послышались звонки, возглас Ханны и голос Лори, его радостный шёпот:

– Девочки, она здесь! Она приехала! Она приехала!

Тогда как дома происходили все эти события, Эми переживала тяжкие времена в апартаментах тётушки Марч. Она была глубоко расстроена тем, что её отправили «в ссылку», и впервые в жизни осознала, как её любили и как ласковы с ней были дома. Тётушка Марч никогда ни с кем ласкова не бывала – она этого не одобряла, но вообще-то она хотела быть доброй, потому что эта девчушка вела себя хорошо и очень ей нравилась, к тому же в стареньком сердце тётушки Марч таилась некая слабость к детям её племянника, хотя сама тётушка считала для себя недостойным в этом признаться. Старая дама действительно старалась сделать всё возможное, чтобы Эми было у неё хорошо. Но какие же невероятные промахи она совершала! Некоторые пожилые люди остаются молодыми в душе, несмотря на свои морщины и седины, они способны сочувствовать маленьким заботам, горестям и радостям детей, умеют сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома, и прикрывают нотации интересными играми, даря и принимая дружбу с самым привлекательным видом. Однако тетушка Марч не владела таким даром, она досаждала Эми своими правилами и приказаниями, своей чопорностью и долгими, докучливыми беседами. Увидев, что младшая девочка более покладиста и дружелюбна, чем её сестра, старая дама сочла своим долгом попытаться противостоять, насколько окажется возможным, дурному влиянию их домашней свободы и потакания баловству. Так что она как бы взяла Эми за ручку и принялась учить её, как учили её саму шестьдесят лет назад, – этот процесс внёс в душу Эми беспросветное отчаяние, и она почувствовала себя, как муха в сетях очень требовательного паука.

Каждое утро девочке приходилось мыть чашки, начищать старомодные серебряные ложки и большущий, тоже серебряный, заварочный чайник и до блеска протирать зеркала. А потом она должна была вытирать в комнате пыль. И какой же сложной оказалась эта работа! Ни пылинки не ускользало от глаз тётушки Марч, а вся мебель её стояла на когтистых лапах и была украшена изобильной резьбой, которую никогда нельзя было так оттереть, чтобы ни пылинки не осталось. Затем надо было покормить Полли, расчесать комнатную собачку, сбегать дюжину раз то наверх, то вниз, что-то принести или передать приказания, потому что старая дама сильно хромала и редко покидала своё кресло. После сих утомительных трудов Эми принималась за уроки, становившиеся каждодневным испытанием всех достоинств, какими она обладала. Потом она получала час на игры или прогулки. И как же она этим часом наслаждалась!

Лори являлся каждый день и умильно уговаривал тётушку Марч до тех пор, пока она не позволяла Эми выйти с ним из дому. Тогда они прогуливались или катались и замечательно проводили время. После обеда Эми должна была читать тётушке вслух и тихонько сидеть, пока та дремала в кресле, что обычно длилось около часа, поскольку засыпала тётушка после первой же страницы. Далее начиналась работа с шитьём лоскутных одеял или подрубанием полотенец, и Эми шила, внешне совершенно смиренная, но бунтуя в душе, вплоть до сумерек. Лишь тогда ей дозволялось развлекаться, как самой заблагорассудится, до чаепития. А вот вечера были хуже всего, ибо тетушка Марч пристрастилась рассказывать Эми длиннющие истории про свою юность, и они были так невообразимо скучны, что Эми каждый раз намеревалась отойти ко сну в слезах о своей тяжкой судьбе, но засыпала прежде, чем успевала выжать из глаз не более чем одну-две слезинки.

Если бы не Лори и старенькая Эстер – горничная тётушки Марч, Эми никак не смогла бы пережить это ужасное время. Чего стоил один только попугай! Он вполне мог довести её до умопомрачения, так как очень скоро почувствовал, что девочка его вовсе не жалует, и мстил ей за это, проказничая изо всех сил. Он дёргал её за волосы, как только она оказывалась рядом с ним, переворачивал кормушку с молоком и хлебом в тот же момент, как Эми успевала вычистить его клетку, заставлял Мопа лаять, когда задрёмывала Мадам, спеша тотчас клюнуть пёсика сзади, прилюдно обзывал Эми гадкими именами и во всех отношениях вёл себя, как достойная всяческого порицания старая ворона. Кроме того, Эми совершенно не выносила и пса, жирного и злобного зверюшку, который рычал на неё и тявкал, когда она совершала его туалет, или укладывался на спинку и болтал в воздухе всеми четырьмя лапами с самым идиотским выражением на физиономии, когда просил чего-нибудь поесть, что он проделывал по дюжине раз на день. Повар был человек раздражительный, старик-кучер – глухой, и Эстер оказалась единственной, кто уделял внимание нашей юной леди.

Мне кажется, я не смогу найти слова, чтобы рассказать о встрече матери с её дочерьми. Такие часы прекрасны, когда их переживаешь, но описывать их очень трудно, так что я оставляю это воображению моих читателей, сказав лишь, что дом был переполнен истинным счастьем, что самая нежная мечта Мег осуществилась, ибо, когда Бет пробудилась от долгого целительного сна, первое, на что упал её взгляд, была маленькая роза и лицо матери. Слишком ослабевшая для того, чтобы чему-то удивляться, девочка лишь улыбнулась и теснее прижалась к любовно обвившим её рукам матери, чувствуя, что её отчаянная тоска наконец-то утолена. Затем она снова уснула, а старшие её сёстры принялись ухаживать за матерью, которая не могла, да и не хотела разжать исхудалые пальцы, сжимавшие её руки даже во сне.

Ханна «сочинила» и подала путешественнице поразительный завтрак: иначе найти выход своим взбудораженным чувствам она не могла, и Мег с Джо, словно два почтительных аистёнка, кормили свою матушку, слушая её отчёт шёпотом о состоянии отца, об обещании мистера Брука остаться и ухаживать за ним, о задержках поезда из-за снежной бури на пути домой и несказанном облегчении уже от вида полного надежды лица Лори, когда она, измождённая усталостью, волнениями и холодом, наконец приехала.

Каким же странным и в то же время приятным выдался этот день! За окнами все было так ярко и весело: казалось, весь мир высыпал наружу – приветствовать первый снег. И так тихо и спокойно было все в доме, потому что все спали, изнурённые долгим бдением, и в доме воцарился Священный день отдохновения, охраняемый близ дверей клюющей носом Ханной. С благим чувством освобождения от тяжкого бремени Мег и Джо смежили усталые очи и улеглись отдохнуть, словно потрёпанные штормом корабли, наконец-то вставшие на якорь в тихой гавани. Миссис Марч не покидала Бет, но отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть на Бет, пощупать её лоб и поразмышлять об этом своём ребёнке, словно скупец о почти уже утраченном, но вновь обретённом сокровище.

Тем временем Лори был отправлен успокоить Эми и поведал там всю историю так умело, что тётушка Марч фактически сама «захлюпала» и ни разу не произнесла «Я же вам говорила!». Эми по этому поводу показала себя такой сильной, что я решила: хорошие мысли в её маленькой часовне действительно стали приносить свои плоды. Она быстро отёрла слёзы, обуздала нетерпеливое стремление поскорее увидеться с мамой и ни на миг не задумалась о бирюзовом колечке, когда старая дама от всей души согласилась с мнением Лори о том, что Эми вела себя как замечательная маленькая женщина. Даже Полли, казалось, изменил к ней отношение, так как назвал её доброй дéвицей, благословил её запонки и пригласил «выйти пр-ройтись» своим самым дружелюбным тоном. Она с радостью вышла бы насладиться погожим зимним днём, но, обнаружив, что Лори буквально засыпает на ходу, хотя весьма мужественно силится скрывать этот факт, она убедила его отдохнуть на диване, пока она напишет записку матери. Это занятие потребовало у неё много времени, и когда она вернулась, он крепко спал, растянувшись на диване, подложив обе руки под голову, а тётушка Марч, опустив занавеси, сидела совершенно праздно в необычайном приступе добросердечия.

Через некоторое время обе они подумали, что он может не проснуться до вечера, да и я тоже так думаю, если бы его с успехом не пробудил радостный возглас Эми при виде её матушки. В этот день, вероятно, в городе было великое множество счастливых девочек, но – и это моё личное мнение – Эми была самой счастливой из всех, когда сидела на коленях у мамы и рассказывала ей о своих испытаниях, слушала утешительные слова и была вознаграждена одобрительными улыбками и нежной лаской. Они сидели вдвоём, уединившись в часовенке, против которой у матери не возникло возражений, когда Эми объяснила ей причину и цель.

– Наоборот, детка, мне это очень нравится, – сказала миссис Марч, переведя взгляд с пыльных чёток на сильно потрёпанную маленькую книжечку, а затем на прелестную картину, увитую гирляндой вечнозелёных лоз. – Отличный план – устроить такое местечко, куда можно уйти, чтобы побыть в тишине и покое, когда что-то волнует или огорчает нас. В жизни нашей случается много тяжких часов, но мы всегда можем всё вынести, если обратимся за помощью как надо. Думается мне, моя маленькая дочка как раз и учится этому.

– Да, мама. И когда я отправлюсь домой, я собираюсь устроить себе уголок в большом чулане, где помещу свои книги и копию этой картины, которую уже попыталась сделать. Лицо женщины не очень получилось, оно слишком прекрасно, чтобы я смогла его написать, но младенец получился получше, и мне это очень нравится. Я люблю думать, что Он когда-то тоже был маленьким, тогда уже не кажется, что я слишком далеко от Него, и это мне помогает.

Эми показала на младенца Христа на коленях Богоматери. Миссис Марч заметила что-то на её поднятой руке, и это вызвало у неё улыбку. Она ничего не сказала, но Эми перехватила и поняла её взгляд и после минутного молчания серьёзно сказала:

– Я хотела поговорить с вами об этом, но забыла. Тётушка Марч подарила мне это кольцо сегодня. Она меня подозвала к себе, поцеловала, надела его мне на палец и сказала, что она мною гордится и хотела бы оставить меня у себя навсегда. И она дала мне этот забавный гард[95], чтобы не слетало бирюзовое – оно мне великовато. Мне хотелось бы их носить, можно, маменька?

– Они очень хороши, но мне думается, ты слишком мала ещё для таких украшений, Эми, – сказала миссис Марч, взглянув на маленькую пухлую ручку с кольцом из небесно-голубых камней на указательном пальце и на затейливый гард в виде двух маленьких, сложенных вместе золотых рук.

– Я постараюсь не стать тщеславной, – пообещала Эми. – Мне кажется, кольцо нравится мне не только потому, что оно такое красивое, а потому, что я хочу носить его, как та девочка из рассказа носила свой браслет, чтобы он ей о чём-то напоминал.

– Чтобы оно напоминало о тётушке Марч? – И её мама рассмеялась.

– Нет, чтобы оно напоминало мне не быть эгоисткой.

Вид у Эми при этом был такой искренний и серьёзный, что миссис Марч перестала смеяться и вполне уважительно выслушала маленький план дочери.

– В последнее время я много думала про мою «котомку недостатков»; самый большой в ней – то, что я эгоистка, поэтому я хочу изо всех сил постараться от этого излечиться, если только смогу. Бет совсем не эгоистка, и по этой причине все её любят и ужасно боятся её потерять. Никто не будет так сильно бояться потерять меня, если я вдруг заболею, я этого не заслуживаю, а мне хотелось бы, чтобы меня очень многие любили и скучали бы обо мне, как настоящие друзья, так что я буду стараться быть как Бет – изо всех сил. Я часто забываю про свои решения, но если у меня всегда будет что-то такое, что напомнит мне об этом, я думаю, все получится гораздо лучше. Можно, мы так попробуем?

– Да, только я больше надежд возлагаю на уголок в большом чулане. Носи своё кольцо, моя милая, и старайся изо всех сил. Думаю, у тебя всё получится, потому что искреннее желание быть хорошей и доброй – уже половина дела. А теперь мне надо вернуться к Бет. Не оставляй стараний, моя малышка, и очень скоро мы снова увидим тебя дома.

В тот же вечер, когда Мег писала отцу отчёт о благополучном приезде путешественницы, Джо тихонько проскользнула наверх и, найдя матушку на её обычном месте, постояла с минуту, беспокойным жестом запустив пальцы в собственную шевелюру, лицо её выражало полнейшую нерешительность.

– Что такое, милая моя? – протянула к ней руку миссис Марч, её лицо говорило: «Доверься мне!»

– Мама, я хочу вам что-то сказать…

– О Мег?

– Как вы сразу догадались! Да, это о Мег. И хотя это всего лишь малость, меня это как-то беспокоит.

– Бет уснула, ты говори потише, но расскажи мне всё что хотела. Этот Моффат, надеюсь, у нас не бывал?

На лицо Джо следовало бы внимательно посмотреть на следующий день, так как их с матерью секрет лёг на её плечи тяжким грузом, и девочке было очень трудно удержаться, чтобы не принять таинственный и важный вид. Мег это заметила, но не побеспокоилась расспросить, в чём дело, так как хорошо знала, что справляться с Джо лучше всего, следуя «закону противоположностей», и не сомневалась – сестра расскажет ей всё сама, если её не спрашивать. А посему она была весьма удивлена, когда молчание осталось нерушимым и Джо вдруг обрела покровительственный тон, явно угнетавший Мег, которая в свою очередь приняла вид полной достоинства сдержанности и целиком посвятила себя заботам о матери. Таким образом, Джо оказалась полностью предоставлена самой себе, потому что миссис Марч заняла её место сиделки при Бет и посоветовала ей отдохнуть, поразмяться и поразвлечься после столь долгого заточения. И так как Эми отсутствовала, её единственным прибежищем оказался Лори, но, притом что ей всегда было приятно и интересно находиться в его обществе, теперь она стала его опасаться, потому что он беспрестанно её поддразнивал, и она боялась, что он вызнает у неё её секрет.

Она была, разумеется, права, потому что не успел этот проказник заподозрить, что она хранит от него некую тайну, как вознамерился всё тут же выведать и устроил Джо поистине тяжкую жизнь. Он пытался подольститься к ней, подкупить, высмеивал, угрожал, притворялся совершенно безразличным к тому, узнает он правду или нет, заявлял, что и так всё сам знает, потом – что его это больше не интересует, и, наконец, благодаря неослабному упорству, удовольствовался сообщением, что тайна касается Мег и мистера Брука. Возмущённый тем, что его учитель не доверился ему, он решил «пошевелить мозгами» и измыслить подходящее возмездие за проявленное к нему пренебрежение.

Между тем Мег, очевидно, забыла обо всём этом и была поглощена подготовкой к возвращению домой отца, однако с ней вдруг произошла разительная перемена, и пару дней она, казалось, была сама не своя. Она вздрагивала, когда с нею заговаривали, краснела, когда на неё смотрели, стала очень молчалива и сидела над пяльцами с шитьём как-то неуверенно и тревожно. На вопросы маменьки она отвечала, что чувствует себя вполне хорошо, а Джо заставляла умолкнуть, требуя оставить её в покое.

– Она чувствует её прямо в воздухе – это я про любовь – и идёт к ней ужасно быстро. У неё уже видны почти все симптомы: она возбуждена и сердита, не ест, лежит без сна и забивается в уголок – похандрить. Я подслушала, как она напевает ту песенку, что он для неё переводил, а один раз она назвала его «Джон», совсем как вы, и потом стала красная, как мак. Что же мы будем делать, маменька?! – вопрошала Джо, готовая на любые меры, вплоть до насильственных.

– Ничего – только ждать. Оставь её в покое, будь доброй и терпеливой, а приезд вашего отца всё расставит по своим местам, – ответила миссис Марч.

– Смотри-ка, Мег, тебе записка, запечатанная. Как странно! Тедди никогда мне не запечатывает, – сказала на следующий день Джо, распределяя содержимое маленькой почтовой конторы.

Миссис Марч и Джо погрузились в собственную корреспонденцию, когда странный возглас Мег заставил их поднять глаза и увидеть, что она пристально смотрит на полученную записку, а на лице её – ужас.

– Что с тобой, девочка моя? – воскликнула её мать, бросаясь к ней, а Джо попыталась отобрать у неё листок, причинивший какое-то зло.

– Это всё ошибка! Он не мог это мне послать! Ах, Джо, как ты могла такое сделать? – И Мег закрыла лицо руками, рыдая так, словно у неё разрывалось сердце.

– Мег, я ничего не сделала! О чём она говорит?! – закричала пришедшая в полное замешательство Джо.

Обычно добрые глаза Мег теперь сверкали гневом. Она вытащила из кармана смятую записку и бросила её в Джо, говоря с упрёком:

– Ты это написала, а дрянной мальчишка тебе помогал. Как могла ты быть такой грубой, Джо, такой низкой и жестокой к нам обоим?

Джо почти не слышала её слов, так как они с матерью в это время читали записку, написанную чужим почерком:

Последовавшие затем мирные недели были подобны солнечному сиянию после бури. Здоровье больных улучшалось с каждым днём, и мистер Марч стал поговаривать о возвращении домой в самом начале нового года. Бет уже могла проводить целый день, лёжа на диване в кабинете отца, сначала просто забавляясь с котятами, а позже взявшись шить одёжки для кукол. В этом занятии чувствовалось сильное отставание. Её когда-то ловкие пальцы стали такими слабыми и негибкими, что Джо принялась ежедневно «проветривать» сестру, нося её на своих сильных руках по всему дому. Мег весело коптила и обжигала свои беленькие ручки, готовя для «нашей любимицы» изысканные блюда, тогда как Эми, преданная рабыня кольца, ознаменовала своё возвращение домой тем, что раздала сёстрам столько всего из своих сокровищ, сколько смогла уговорить их принять.

С приближением Рождества в доме, как обычно, начали возникать таинственные явления, и Джо часто доводила всё семейство до конвульсий, предлагая устроить либо совершенно невозможные, либо великолепно абсурдные церемонии в честь сего необыкновенно весёлого Рождества. Лори был равно непрактичен, он желал бы разжигать костры, и запускать в небо ракеты, и воздвигать триумфальные арки, дай только ему волю. После множества стычек и язвительных замечаний амбициозную парочку сочли вполне укрощённой, они оба ходили с огорчёнными лицами, которым несколько противоречили взрывы смеха, раздававшиеся, как только эти двое оказывались вместе.

Несколько дней необычайно мягкой погоды явились прелестным введением к великолепному Дню Рождества. Ханна «прям у себя в костях чуйствовала», что это будет необыкновенно прекрасный день, и оказалась поистине пророчицей, так как всё и вся словно сговорились приносить успех. Начать хотя бы с письма мистера Марча, где он писал, что «скоро будет с ними», следом за этим Бет утром почувствовала себя непривычно хорошо и, облачённая в подарок маменьки – мягкий тёмно-красный пеньюар из мериносовой шерсти, была с высочайшей торжественностью поднесена к окну гостиной, чтобы узреть совместное творение Джо и Лори. «Неукротимые» сделали всё возможное, чтобы оказаться достойными этого наименования, ибо, словно эльфы, они работали ночью и создали смешной сюрприз. За окнами, в саду, стояла величавая снежная баба, увенчанная короной из ветвей остролиста, держащая в одной руке корзинку с фруктами, а в другой – большой свиток нот; на её холодных плечах совершенной радугой сиял вязаный шерстяной плед, а из губ исходил рождественский гимн на длинной розовой ленте.

На следующий день жена и дочери кружили около мистера Марча, словно пчелы, роящиеся вокруг матки, забросив всё ради того, чтобы осмотреть, обслужить и послушать своего нового пациента, которому теперь явно грозила погибель от доброты. Обложенный подушками, он сидел в глубоком кресле рядом с диваном Бет, а три её сестры находились тут же, и Ханна то и дело просовывала в дверь голову «глянуть на дорогого человечка», и казалось, что ничего более не требовалось им для полного счастья. Однако что-то всё же требовалось, и старшие это ощущали, хотя никто в том не признавался. Мистер и миссис Марч с волнением переглядывались между собой, внимательно следя за Мег; на Джо находили неожиданные приступы задумчивости, и было замечено, что она порой грозит кулаком зонтику мистера Брука, забытому им в прихожей. Мег пребывала в рассеянности, была застенчива и молчалива. Она вздрагивала, когда раздавался звонок в дверь, и краснела, когда упоминалось имя Джон. Эми говорила: «Кажется, все чего-то ждут, и это очень странно – ведь папа уже в безопасности, и он с нами!» – а Бет наивно интересовалась, почему это соседи не забегают к ним, как обычно бывало.

Во второй половине дня Лори проходил мимо их дома и, увидев Мег у окошка, был, видимо, охвачен мелодраматическим порывом, так как вдруг умоляюще опустился на одно колено, как бы прося о какой-то милости. А когда Мег велела ему вести себя как подобает и уйти, он выжал воображаемые слёзы из якобы промокшего носового платка и, пошатываясь, скрылся за углом в притворном отчаянии.

– И что только этот гусёныш имел в виду, хотела бы я знать?! – сказала Мег, пытаясь сделать вид, что ничего не понимает.

– Он показывает, как со временем поведёт себя твой Джон. Трогательно, правда? – презрительно ответствовала Джо.

– Не надо говорить «мой Джон», это неприлично и это неверно. – Однако голос Мег как-то задержался на этих двух словах, будто их звучание было ей приятно. – Очень прошу, не дразни меня, Джо, я же тебе говорила, он мало меня занимает, и тут не о чем разговаривать, только мы все должны быть друзьями и вести себя как всегда.

– Да ведь не можем уже! Что-то всё-таки было сказано, и проделка Лори тебя ужасно испортила – в том, что касается меня. Я это вижу, и мама тоже. Ты же стала совсем другая, на себя ничуть не похожа и кажешься такой далёкой от меня. Я вовсе не собираюсь тебя дразнить и всё вынесу, как подобает настоящему мужчине, но мне хочется, чтобы всё уже окончательно решилось. Терпеть не могу ждать! Так что, если ты намерена это сделать, поторопись и быстро покончи с этим, – раздражённо проговорила Джо.

– Но я же ничего не могу сказать, пока он не скажет, а он не скажет, потому что папа утверждает, что я слишком молода, – начала Мег, склоняясь над шитьём со странной полуулыбкой, как бы говорившей, что в этом пункте она не вполне согласна с отцом.

– Да ведь если бы он заговорил, ты бы не знала, что ответить, и только заплакала бы, или покраснела, или позволила бы ему поступать, как ему самому угодно, вместо того чтобы сказать хорошее, решительное «нет!».

– Я не так глупа и не так слаба, как ты полагаешь. Я знаю, что именно мне следует сказать, потому что я это всё спланировала, чтобы не быть захваченной врасплох. Никогда ведь не знаешь, что может случиться, и я хотела быть готовой.

Джо не сумела сдержать улыбку при взгляде на важный вид, бессознательно принятый Мег, когда она произносила эти слова: он очень шёл к ней, так же как милый румянец, то и дело менявший оттенок её щёк.

– А ты не против того, чтобы сказать мне, что ты ему ответишь? – спросила Джо более уважительным тоном.

– Вовсе нет. Тебе уже шестнадцать, ты достаточно взрослая, чтобы быть моей наперсницей, а мой опыт может со временем оказаться тебе полезен в твоих собственных делах такого рода.

– Не собираюсь иметь дела такого рода. Забавно смотреть, как другие флиртуют, только я буду чувствовать себя последней дурой, если придётся делать это самой, – заявила Джо с довольно встревоженным видом.

– Думаю, нет, если тебе кто-то очень сильно понравится, а ты понравишься ему. – Мег говорила словно сама с собой и посматривала за окно, в переулок, где в летние вечера она частенько видела парочки, гулявшие там в сумерках.

– Я так поняла, что ты собираешься сообщить мне свой ответ этому человеку, – грубо прервала Джо мечтания сестры.

– О, мне просто следует ответить совершенно спокойно и решительно: «Благодарю вас, мистер Брук, вы очень любезны, но я согласна с папой, что пока ещё слишком молода, чтобы связывать себя каким-то образом, поэтому прошу вас ничего больше об этом не говорить, и давайте останемся друзьями, какими мы были до сих пор».

– Гмм, это жёстко и достаточно холодно! Не верю, что тебе удастся это произнести, и знаю, что он не будет удовлетворён, если ты это скажешь. Если он станет продолжать, как обычно делают отвергнутые любовники в книгах, ты ведь наверняка уступишь, чтобы не ранить его чувства.

– Нет, я не уступлю. Я скажу ему, что я так решила, и с достоинством выйду из комнаты.

Говоря это, Мег поднялась и уже собиралась прорепетировать достойный уход, когда шаги в коридоре заставили её броситься на своё место и приняться за шитьё столь поспешно, словно её жизнь зависела от того, закончит она именно этот шов в данное время или нет. Джо подавила смешок, вызванный неожиданной переменой настроения, и, когда кто-то робко постучал в дверь, отворила её с мрачным видом, весьма мало отдававшим гостеприимством.

– Добрый день! Я зашёл забрать свой зонт, то есть посмотреть, как сегодня чувствует себя ваш батюшка, – промолвил мистер Брук, несколько смутившись и переводя взгляд с одного девичьего лица на другое.

– Зонт? Он сегодня очень хорошо. И папа… Он на вешалке, сейчас принесу, я скажу ему, если вы пока посидите здесь.

И Джо, в своём ответе удачно перемешавшая отца с зонтом, выскочила из комнаты, давая Мег возможность произнести заготовленную речь и принять полный достоинства вид. Однако стоило ей исчезнуть, как Мег начала потихоньку, бочком двигаться к двери, бормоча:

– Маменька будет рада повидать вас. Посидите, очень вас прошу, я её позову.

– Не уходите. Неужели вы меня боитесь, Маргарет? – Мистер Брук выглядел таким обиженным, что Мег испугалась, не поступила ли она слишком грубо. Она покраснела до маленьких завитков на лбу, ибо он никогда ещё не называл её «Маргарет», и удивилась тому, как естественно и сладко ей было слышать, что он это произносит. Стремясь выглядеть дружелюбной и вполне «в своей тарелке», она протянула ему руку и с доверчивым и благодарным видом сказала:

– Как могла бы я вас бояться, когда вы были так добры к моему отцу?! Я хотела бы только выразить вам свою благодарность.

– Можно, я скажу вам, как это сделать? – спросил мистер Брук, удерживая маленькую ручку в обеих своих и глядя сверху вниз на Мег с такой любовью в прекрасных карих глазах, что сердце у неё затрепетало и ей захотелось одновременно и броситься бежать, и остаться слушать.

– О нет, пожалуйста, не надо! Я… лучше не надо, – пробормотала она, пытаясь вытянуть свою ладошку из его рук и испуганно глядя на него вопреки тому, что только что отрицала.

– Я не стану докучать вам. Я только хочу знать, нравлюсь ли я вам хоть немного, Мег. Я так люблю вас, дорогая, – нежно добавил мистер Брук.

Наступил тот самый момент, когда ей следовало произнести ту самую речь, однако Мег её не произнесла. Она её забыла напрочь – всю, от слова до слова. Она опустила голову и ответила:

– Я не знаю, – так тихо, что Джон вынужден был наклониться, чтобы разобрать еле слышный глупенький ответ.

Казалось, он решил, что ответ его устраивает, потому что он улыбнулся, как человек, вполне удовлетворённый, пожал пухленькую ручку и сказал своим самым убеждающим тоном:

– А вы не могли бы попытаться выяснить это? Я так хотел бы это узнать, потому что я не смогу работать в полную силу, если не буду знать, заслужу ли я свою награду в конце концов или нет.

– Я… слишком… молода, – еле выговорила Мег, поражаясь, отчего это она вся дрожит, но тем не менее радуется тому, что происходит.

– Я буду ждать. А тем временем вы, возможно, научитесь меня любить. Ведь это не будет слишком трудным домашним заданием, правда, дорогая?

– Нет, если я сочту это возможным, только…

– Прошу вас, сочтите возможным этому научиться, Мег! Ведь я так люблю учить, а это гораздо легче, чем выучить немецкий язык, – перебил её Джон, завладевая её второй рукой, так что она уже никак не могла спрятать лицо, когда он наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза.

Тон мистера Брука был, как и подобает, вполне умоляющим, однако, украдкой бросив на него робкий взгляд, Мег увидела, что глаза его светились не только нежностью, но и весельем, а на губах играла довольная улыбка человека, не сомневающегося в своём успехе. Она почувствовала себя уязвлённой. Глупые уроки кокетства, преподанные ей Энни Моффат, пришли ей на ум, и желание властвовать, дремлющее в груди даже самых лучших маленьких женщин, вдруг пробудилось в Мег и завладело всем её существом. Она почувствовала странное возбуждение и, не зная, как поступить, поддалась капризному порыву, вырвала свои ладони из его рук и произнесла недовольным тоном:

– Нет, не сочту возможным. Пожалуйста, уходите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук! Он выглядел так, словно его прелестный воздушный замок рушился прямо ему на голову, так как ему никогда ещё не приходилось видеть Мег в таком настроении, и это привело его в полнейшее замешательство.

– Вы говорите это серьёзно? – обеспокоенно спросил он, следуя за ней, поскольку она направилась прочь из комнаты.

– Да, серьёзно. Я не желаю, чтобы меня беспокоили такими вещами. Папа говорит, что мне это не нужно, что это слишком рано, и я не хочу.

– А разве мне нельзя надеяться, что вы со временем можете передумать? Я буду ждать, не стану ничего говорить, пока не пройдёт достаточное для вас время. Не нужно играть со мною, Мег, я такого о вас и подумать не мог.

– А вы и не думайте. Я бы хотела, чтобы вы обо мне вовсе ничего не думали, – заявила Мег, получая греховное удовлетворение от возможности испытывать не только терпение любящего её человека, но и собственную власть над ним.

Теперь он побледнел и стал мрачен и выглядел гораздо более похожим на восхищавших её книжных героев, только он не ударял себя по лбу, не расхаживал по комнате, как это делали те, он просто стоял, глядя на неё в такой печальной задумчивости, что она почувствовала, как – вопреки её желанию – сердце её смягчается.

Не могу сказать, что случилось бы далее, если бы как раз в эту минуту тётушка Марч не вошла, ковыляя, в гостиную.

Старая дама не смогла преодолеть настоятельное стремление повидать своего племянника, так как она встретила Лори, когда выходила подышать свежим воздухом, и, услышав от «этого мальчишки» о возвращении мистера Марча, сразу же приехала его навестить. Вся семья была занята своими делами в дальней части дома, и тётушка Марч тихонько прошла через прихожую, надеясь сделать им сюрприз. Она действительно сделала сюрприз этим двоим, застав их врасплох, так что Мег вздрогнула, словно увидев привидение, а мистер Брук поспешил укрыться в кабинете.

– Милосердные Небеса, что тут происходит?! – вскричала старая дама, стукнув тростью об пол и переводя взгляд с бледного лица молодого джентльмена на красное лицо юной леди.

– Это д-друг папеньки. Я т-так удивилась, увидев вас! – заикаясь, объяснила Мег. Она чувствовала, что ей придётся теперь выслушать целую проповедь.

– Это вполне очевидно, – едко заметила тётушка Марч, усаживаясь в кресло. – Но что же такое говорит тебе этот папенькин друг, отчего ты становишься похожей на пион? Тут творится что-то неладное, и я настаиваю на том, чтобы узнать, в чём дело, – последовал новый удар тростью об пол.

– Мы просто разговаривали. Мистер Брук зашёл за своим зонтиком, – начала было Мег, желавшая, чтобы мистер Брук вместе со своим зонтиком благополучно и как можно скорее оказался за пределами этого дома.

– Брук? Домашний учитель того мальчишки? А-а! Теперь я понимаю. Я всё про это знаю. Джо по ошибке проговорилась про одно сообщение в письме вашего отца, и я заставила её всё мне рассказать. Ты, надеюсь, не приняла его предложение, деточка, нет? – вскричала совершенно скандализованная тётушка Марч.

– Тише! Он же услышит! Мне позвать маменьку? – с беспокойством спросила Мег.

– Пока нет. Мне нужно кое-что тебе сказать, и я должна сделать это тотчас, чтобы облегчить душу. Скажи-ка мне, ты намерена выйти замуж за этого Кука? Если да, то тебе не достанется ни единого пенни из моих денег. Запомни это и будь разумной девочкой, – внушительно закончила старая дама свою речь.

Надо сказать, что тётушка Марч в совершенстве владела искусством возбуждать дух сопротивления в самых покладистых людях и получала от этого большое удовольствие. Даже лучшие из нас бывают чуть-чуть приперчены какой-нибудь неправильностью, особенно в наши юные годы, да когда к тому же влюблены. Если бы тётушка Марч уговаривала Мег принять предложение Джона Брука, Мег, скорее всего, заявила бы, что и не подумает это сделать, но, поскольку ей было безоговорочно приказано не любить этого молодого человека, она немедленно пришла к решению его любить, а склонность, как и толика неправильности, облегчили ей приход к решению, и, будучи к этому моменту и так возбуждена, Мег воспротивилась тётушке Марч с необычайной силой духа.

– Я выйду замуж за кого захочу, тётушка Марч, а вы можете оставить ваши деньги, кому вы захотите, – сказала она, с решительным видом кивнув головой.

– Скажите пожалуйста! Так-то вы принимаете мои советы, мисс?! Вы со временем об этом пожалеете: вот попробуете с милым рай в шалаше и обнаружите, что ничего не получается.

– Это не может быть хуже, чем то, что некоторые обнаруживают в больших богатых домах, – запальчиво возразила Мег.

Тётушка Марч надела очки и устремила на Мег пронзительный взор, ибо она никогда ещё не видела сию девицу в подобном настроении. Мег же себя и сама не узнавала, такую смелость и независимость она ощущала в себе, так была рада защитить Джона и утвердить своё право на любовь к нему, если захочет его любить! Тётушка Марч поняла, что начала неправильно, и после небольшой паузы решила сделать новый заход, сказав таким мягким тоном, на какой только была способна:

– Послушай, Мег, милая моя, будь же разумной и последуй моему совету. Я желаю тебе добра и не хочу, чтобы ты испортила себе всю жизнь, совершив ошибку в самом её начале. Тебе надо сделать хорошую партию и помочь твоим родным. Твой долг выйти за богатого, и это надо тебе внушить.

– А папа и мама так не считают. Им нравится Джон, хотя он беден.

– Родители твои, моя милая, наделены житейской мудростью не более, чем пара грудных младенцев.

– И я этому рада! – воскликнула Мег.

Не обратив внимания на её возглас, тётушка Марч продолжала проповедовать:

– Этот Рук беден, и у него нет никаких богатых родственников, не правда ли?

– Да, но у него много друзей – они его горячо любят.

– Человек не может жить на средства друзей. Попробуй разок – и увидишь, какой холодной станет их горячая любовь. И никаким крупным делом он не занимается?

– Пока нет. Мистер Лоренс собирается ему в этом помочь.

– Ну, это ненадолго. Джеймс Лоренс – старик со странностями, на него не стоит полагаться. Так что, ты собираешься выйти замуж за человека без денег, без положения в обществе и без своего дела и будешь работать тяжелее, чем сейчас, когда могла бы прожить в полном довольстве все свои дни, послушав меня и сделав лучшую партию? Я полагала, что у тебя больше здравого смысла, Мег.

– Я не могла бы сделать лучшую партию, проживи я в ожидании целых полжизни! Джон добрый и мудрый, у него целая куча талантов, он готов и любит работать и наверняка продвинется – он полон энергии и очень смел. Все его любят и уважают, и я горжусь тем, что я ему нравлюсь, хотя бедна и ещё так молода и глупа, – с полной серьёзностью проговорила Мег, и выглядела она при этом красивее, чем когда-либо.

– Он же знает, что у тебя есть богатые родственники, деточка. Вот и весь секрет его любви, как я подозреваю.

– Тётушка Марч! Как вы смеете говорить такие вещи? Джон выше этого, он не способен на такую низость, и я не стану ни минуты вас слушать, если вы будете говорить такое! – с возмущением воскликнула Мег, забыв обо всём, кроме несправедливости подозрений старой дамы. – Мой Джон никогда не женился бы ради денег, как и я не вышла бы из-за денег замуж. Мы оба готовы работать и собираемся подождать. Я не боюсь бедности, потому что до сих пор была счастлива, и я знаю, что буду счастлива с ним, потому что он меня любит, а я…

Тут Мег вдруг остановилась, припомнив, что ещё не приняла решения, что велела «своему Джону» уйти и что он, может быть, сейчас слышит её непоследовательные заявления.

Тётушка Марч очень рассердилась. Она от всей души стремилась выдать свою красивую внучатую племянницу за богатого человека, а что-то в счастливом лице юной девушки заставило одинокую старую женщину почувствовать не только печаль, но и разочарование.

– Ну что же. Тогда я умываю руки – мне до всего этого нет никакого дела. Ты – своевольное дитя и потеряла больше, чем предполагаешь, в результате этой глупости. Но нет, я не остановлюсь. Я в тебе разочаровалась, и сейчас у меня не хватает духу на то, чтобы увидеться с твоим отцом. Не жди от меня ничего, когда выйдешь замуж. Пусть о тебе позаботятся друзья твоего мистера Брука. Я же с тобою покончила – навсегда.

И, захлопнув дверь прямо в лицо Мег, тётушка Марч отбыла восвояси, возмущённая до глубины души. Казалось, она увезла с собой всю храбрость Мег, так как, оставшись в одиночестве, девушка постояла с минуту, не в силах понять, смеяться ей или плакать. Но прежде чем она успела принять решение, ею завладел мистер Брук, единым духом проговоривший:

– Я не мог не слышать, Мег! Спасибо вам, что защищали меня, и я благодарен тётушке Марч, доказавшей, что я вам хоть немного дорог.

– Я не знала, насколько вы мне дороги, пока тётушка Марч не начала вас оскорблять, – начала Мег.

– Значит, я не должен уйти? Я могу остаться и быть счастлив, правда, дорогая?

И тут снова появилась прекрасная возможность произнести сокрушительную речь и совершить величественный уход, однако Мег и не подумала сделать ни то ни другое: она навеки опозорила себя в глазах Джо, беспомощно прошептав «да, Джон!» и спрятав лицо в его жилете.

Минут через пятнадцать после отъезда тётушки Марч Джо тихо сошла вниз по лестнице, остановилась на миг у двери гостиной и, не слыша из-за неё ни звука, кивнула с довольной улыбкой и сказала себе: «Она его выпроводила прочь, так что этот вопрос решён. Пойду послушаю, как всё забавно вышло, и мы с ней хорошо посмеёмся».

Однако посмеяться бедняжке Джо так и не удалось, ибо на самом пороге она была прикована к месту зрелищем, заставившим её рот распахнуться так же широко, как раскрылись её глаза. Готовая войти и восторжествовать над поверженным врагом, а также восхвалить решительность сестры, отвергнувшей неприемлемого претендента, она была потрясена, узрев вышеупомянутого врага, в безмятежном спокойствии сидящего на диване, и свою решительную сестру, восседавшую у него на коленях, будто на троне, с выражением унизительной покорности на лице. Джо то ли охнула, то ли громко набрала в грудь воздуха, словно неожиданно попала под холодный душ, ибо от столь неожиданного оборота дел у неё действительно перехватило дыхание. Обернувшись на этот странный звук, влюблённые увидели Джо в дверях. Мег тотчас вскочила с видом одновременно гордым и смущённым, однако «этот человек», как называла его Джо, на самом деле рассмеялся и сказал, с полным хладнокровием целуя потрясённую новоприбывшую:

– Сестрица Джо, поздравьте нас!

К нанесённой ране добавилось ещё и оскорбление, и это было уже слишком во всех отношениях, так что Джо, проделав какие-то странные жесты руками, безмолвно исчезла из гостиной. Взбежав вверх по лестнице и ворвавшись в комнату, она перепугала маменьку и выздоравливающих пациентов трагическим возгласом:

– Ох, пусть кто-нибудь спустится вниз и что-нибудь сделает! Скорей! Джон Брук ведёт себя ужасающе, а Мег это нравится!

Мистер и миссис Марч поспешно покинули комнату, а Джо, бросившись на кровать, бурно разрыдалась, в то же время бранясь и сообщая ужасную новость Бет и Эми. Младшие девочки, однако, сочли эту новость вполне приятным и интересным событием, так что на долю Джо досталось от них весьма мало сочувствия, и она отправилась наверх, в любимое убежище на чердаке – поведать о своих неприятностях крысам.

Никто так никогда и не узнал, что происходило в тот день в гостиной, но беседа была очень долгой, говорилось очень много, и молчаливый мистер Брук поразил своих друзей красноречием и силой духа, с которыми он отстаивал своё сватовство, рассказывал о собственных планах и убедил их устроить всё именно так, как он сам того хотел.

Гонг к вечернему чаю прозвучал прежде, чем он закончил описывать рай, который он намеревался своим трудом создать для Мег, но к ужину он гордо повёл её сам, причём оба выглядели такими счастливыми, что у Джо не хватило духу ни на ревность, ни на мрачный вид. Огромное впечатление на Эми произвела преданность Джона её сестре и достоинство, с которым Мег это принимала. Бет смотрела на них сияющими глазами с почтительного расстояния, а мистер и миссис Марч оглядывали юную пару таким нежным и радостным взором, что стало вполне очевидно, как права была тётушка Марч, назвав их «наивными, словно пара грудных младенцев». Все ели мало, но выглядели очень счастливыми, и старая комната словно помолодела и поразительно посветлела, когда в ней началась первая в этом семействе история любви.

– Теперь ты уже не сможешь сказать, что ничего приятного никогда больше не происходит, правда, Мег? – спросила Эми, в то же время пытаясь решить, как ей сгруппировать этих влюблённых в этюде, который она планировала написать.

– Конечно же нет! Столько приятного произошло с тех пор, как я это говорила! Может показаться, целый год прошёл, – отвечала Мег, которая пребывала в мечтательном блаженстве, высоко вознесясь над столь обыденными вещами, как хлеб с маслом.

– На этот раз радости быстро следуют за горестями, поэтому, я думаю, можно надеяться, что начались перемены, – сказала миссис Марч. – В большинстве семей время от времени случается тот или иной год, переполненный событиями. У нас таким получился нынешний, но он в конце концов завершается хорошо.

– Надеюсь, наступающий закончится получше, – проворчала Джо, которой тяжко было видеть, насколько Мег прямо у неё на глазах поглощена этим чужаком, ибо Джо не очень многих людей любила всей душой и всегда боялась утраты или малейшего ослабления их привязанности к ней самой.

– А я надеюсь, что третий год после этого будет окончен ещё лучше, если я доживу до осуществления своих планов, – произнёс мистер Брук, улыбнувшись Мег так, будто всё теперь для него стало возможным.

– А разве это не слишком долго – столько ждать? – спросила Эми, ужасно торопившаяся на свадьбу.

– Мне столькому нужно будет научиться, прежде чем я почувствую себя готовой, что этот срок мне кажется довольно коротким, – ответила Мег с милой степенностью, какой прежде никогда не замечалось на её лице.

– Вам нужно будет всего лишь ждать, дорогая, всю работу буду делать я, – заявил Джон, начиная свой труд с того, что подал Мег её салфетку с таким видом, что Джо потрясла головой и, услышав, как хлопнула входная дверь, с облегчением сказала себе: «Вот идёт Лори. Теперь можно будет поговорить о чём-нибудь вполне разумно».

Однако Джо ошибалась. Лори вошёл приплясывая, в прекрасном расположении духа, с огромным, похожим на свадебный, букетом цветов для «миссис Джон Брук», и явно действовал под ложным убеждением, что всё произошедшее стало возможным в результате его отличного руководства.

– Я знал, что Брук добьётся своего, он всегда добивается, потому что, когда он решает что-то сделать, он это сделает, хоть камни с неба падай! – заявил Лори, едва вручив свой букет и поздравив помолвленных.

– Премного обязан за такую рекомендацию. Принимаю её как доброе предзнаменование на будущее и тут же, на месте, приглашаю вас на свою свадьбу, – отвечал мистер Брук, чувствовавший себя теперь в мире со всем человечеством и даже со своим проказливым учеником.

– Я явлюсь, будь я даже на краю света, хотя бы лишь затем, чтобы увидеть физиономию Джо во время этого события – такое зрелище достойно столь долгого путешествия! У вас вовсе не праздничный вид, мэм, в чём дело? – спросил Лори, проследовав за ней в дальний угол гостиной, в которую все перешли, чтобы приветствовать мистера Лоренса.

– Я не одобряю этого брака, но решила смириться и не произнесу ни слова против, – торжественно пообещала Джо. – Вам не понять, как тяжело мне отказаться от Мег, – добавила она чуть дрогнувшим голосом.

– Вы от неё вовсе не отказываетесь, вы просто делите её пополам, – попытался успокоить её Лори.

– Никогда уже не будет так, как было прежде. Я потеряла моего самого дорогого друга, – вздохнула Джо.

– Но ведь у вас во всяком случае есть я. Я не слишком на многое гожусь, я понимаю, но я всегда останусь рядом, Джо, все и каждый день моей жизни. Это так, честное слово! – произнёс Лори то, что думал на самом деле.

– Я знаю, что так и будет, и я ужасно благодарна вам за это. Вы всегда такая мне поддержка, Тедди, – отвечала Джо, пожимая ему руку с искренней признательностью.

– Ну и хорошо, а теперь – прочь уныние, будьте молодцом. Вы же видите – всё в порядке, Мег счастлива, Брук будет порхать, как на крыльях, и незамедлительно всё устроит, дедуля ему поспособствует, и будет так здорово видеть Мег в её собственном маленьком домике. А мы будем замечательно проводить время, когда она уедет, потому что я довольно скоро окончу колледж и мы отправимся за границу в какое-нибудь из самых интересных путешествий. Разве это вас не утешит?

– Пожалуй, утешит, но кто может знать, что случится через три года? – задумчиво проговорила Джо.

– Это верно. Но разве вам не хотелось бы заглянуть немного вперёд и увидеть, где мы все будем тогда? Мне бы хотелось, – сказал Лори.

– Думаю, нет. Ведь я могу увидеть там что-то печальное, а все выглядят такими счастливыми сейчас, что вряд ли можно было бы хоть что-то улучшить. – И взгляд Джо обежал комнату, постепенно всё больше светлея, так как представшая перед ней панорама радовала глаз.

Отец и мать сидели рядом, молча переживая вновь первую часть истории любви, начавшуюся для них около двадцати лет назад. Эми рисовала влюблённых, сидевших отдельно от остальных, в их собственном волшебном мире, и свет этого прекрасного мира с большим изяществом играл на их лицах, но юная художница не умела этого передать. Бет лежала на диване, беседуя со своим старым другом, державшим её маленькую ручку так, будто он чувствовал, что девочка обладает властью провести его по той полной умиротворения дороге, по которой идёт сама. Джо опустилась на своё любимое низкое сиденье со спокойным, серьёзным видом, который был ей более всего к лицу, а Лори, опершись на спинку её стула так, что его подбородок находился вровень с её курчавой головой, улыбался с самым дружелюбным видом и кивал ей из высокого зеркала, где отражались они оба.

На этом опускается занавес, закрывая Мег, Джо, Бет и Эми. Поднимется ли он снова, зависит от приёма, который будет оказан первому акту семейной драмы под названием «Маленькие женщины».

 Действие романа происходит во время Гражданской войны в США между северными и южными штатами (1861–1865). – Зд. и далее прим. пер.

«Ундина и Синтрам» (авторское название «Ундина», 1811) – роман немецкого писателя и поэта Фридриха де ла Мотт Фуке (1777–1843).

Джо, очевидно, имеет в виду туфли, которые можно купить на распродаже армейских излишков.

 Джо забыла французское слово «vivandiêre» (зд.: «дочь полка»), которым называли молодых женщин, добровольно взявшихся помогать воинам на поле брани, в госпиталях и всюду, где такая помощь необходима.

«Путешествие пилигрима» (полное название «Путешествие пилигрима в Небесную страну») – одно из самых значительных произведений английской и мировой религиозной литературы, созданное английским писателем и проповедником Джоном Баньяном (тж. Беньян, Буньян, 1628–1688). Первая часть книги была опубликована в 1678 г., вторая – в 1684-м. Книга переведена на многие иностранные языки и выдержала бесчисленное количество изданий. Классический перевод её на русский язык был сделан дочерью Дениса Давыдова Юлией Денисовной Засецкой во второй половине XIX в. под названием «Путешествие пилигрима в Небесную страну». Современный перевод выполнен Т. Поповой под кратким названием «Путь паломника» и опубликован издательством «Азбука» в 2015 г.

В переводе книги Луизы М. Олкотт используются названия мест и имена персонажей произведения Дж. Баньяна из классического перевода XIX в. Ю. Д. Засецкой, поскольку язык её перевода адекватен языку автора романа «Маленькие женщины».

Небесный Град – по Дж. Баньяну, Новый Иерусалим, т. е. Царство Божие, достигаемое праведными душами.

Аполлион – враждебное существо, встречающее пилигрима в Долине Уничижения и пытающееся заставить его вернуться назад, в Град Разрушения, где пилигриму и его семье грозит гибель.

Помощь – дружественное существо, способствующее пилигриму достичь цели.

Христианин – пилигрим, главный персонаж «Путешествия…».

«Мерцай, мерцай, звёздочка…» – Имеется в виду популярная колыбельная «Twinkle, twinkle, little star» на стихи английской детской писательницы и поэтессы Джейн Тейлор (1783–1824).

 В США, как и в Великобритании, в Рождество принято вешать у камина чулок (обычно белый) с подарками для каждого из детей, а также порой и для взрослых.

 Ах, Боже мой! (нем.)

 Это хорошо! Дети-ангелочки! (нем.)

Санчо – мужиковатый, простоватый человек (ср.: Санчо Панса в романе М. Сервантеса «Дон Кихот»).

«Наследник Рэдклиффа» (1853) – роман английской писательницы Шарлотты Мэри Янг (1823–1901), автора исторических книг и трогательных, часто тенденциозно-религиозных романов. Её многочисленные (160) произведения были весьма популярны в XIX в., но сейчас практически не переиздаются.

 Такая разница в форме обращения объясняется разницей в возрасте – Мег уже 16 лет, поэтому она упомянута по фамилии, тогда как Джо пока ещё недостаточно взрослая для этого.

«Христофор Колумб!» – В конце XIX – начале XX в. в США имя великого мореплавателя служило подросткам, в основном мальчикам из «приличных» семейств, ругательством, заменяя запрещённую божбу, то есть использование имени Иисуса Христа, для выражения таких эмоций, как возмущение, испуг, удивление и т. п.

 Плоечные щипцы употреблялись раньше для горячей завивки волос.

Веве – город-курорт на западе Швейцарии, на северном берегу Женевского озера.

 Как зовут эту юную леди в прелестных туфельках? (фр.)

Редова` – танец чешского происхождения.

Нью-степ – вид чечётки.

Старик-водяной (англ. The Old Man of the Sea) – аллюзия на эпизод из сказок «Тысячи и одной ночи», где Синдбад-мореход, решившийся помочь старику, перенеся его через воду на плечах, потом никак не мог его сбросить. Устойчивое выражение «the Old Man of the Sea» приобрело значение «надоедливый, прилипчивый человек, от которого трудно отделаться».

Аспидная (тж. грифельная) доска – письменная принадлежность, на которой некогда учились писать, решать арифметические задачи и т. п. Имела вид пластины из сланца (аспида), за что и получила своё название. Вышла из употребления в первой половине ХХ в.

 В XIX в. разговорной формы «удочерить» не существовало. Сегодня в правовых документах её также не существует.

Уильям Белшам (1752–1827) – английский политический писатель, философ, историк, поддерживавший политику радикальных вигов и выступавший в защиту принципов американской революционной борьбы против владычества Англии. Здесь имеются в виду его «Очерки философии, истории и литературы» (1789–1791).

Общество помощи воинам (англ. Soldiers’ Aid Society) – сеть добровольных женских обществ (около 20 тысяч), которая была создана на севере США во время Гражданской войны (1861–1865). Они занимались снабжением войск санитарными материалами, тёплыми вещами и одеялами, лекарствами и продуктами, помощью больным и раненым на поле боя и в госпиталях. Их роль во время войны была очень велика.

 Следует помнить, что в то время тело куклы делалось в основном из ткани, набитой опилками или ватой, а голова (иногда также руки и ноги) – из папье-маше. Некоторые же куклы, например Голливог, делались полностью тряпичными.

Сверчок на печи – аллюзия на новеллу Чарлза Диккенса «Сверчок на печи» (1845).

Петри, тж. Петрея, – одна из героинь романа «Дом, или Семейные заботы, или Семейные радости» (1839) шведской писательницы, путешественницы, поборницы феминизма, педагога-просветителя Фредрики Бремер (1801–1865). Роман был переведён на английский язык в 1843 г., и в том же году Луиза М. Олкотт его прочла, о чём имеется упоминание в её дневнике. Роман был в своё время очень популярен не только в Швеции, но также в Англии и в США.

 Эми явно имеет в виду деградацию (degradation) одноклассницы, но, возможно, и её унижение (denigration).

«Векфилдский священник» (1766) – роман английского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774) стал самой читаемой книгой своего времени и издаётся до сих пор.

«Хижина дяди Тома» (1852) – роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896), всем своим содержанием призывавший к освобождению негров-рабов; ходил в списках и был впервые опубликован лишь в 1908 г.

«Слипи Холлоу» – кресло-качалка с высокой спинкой, весьма популярное в США в середине XIX в. Название в переводе с английского означает «Сонная долина».

 В XIX в. восклицание «Эй!» («Hey!») ещё сохраняло в США значение фамильярного приветствия (ср. совр. «Hi!» – «Хай!»).

Радость (утешение) сердца (Heart’s Ease) – старинное название анютиных глазок в Англии и США, поскольку считалось, что лекарство, приготовленное из этих цветов, умеряет страдания от неразделённой любви.

 Эми хочет сказать «ляпсус лингве» (лат. lapsus linguae) – незначительная погрешность языка, оговорка.

Доктор Блимбер – директор школы-пансиона в Брайтоне (Лондон), а также учитель маленького Поля Домби в романе Чарлза Диккенса «Домби и сын» (1848).

 Шиканье в США означает сильное неодобрение («ш» – первый звук в английском слове «shame» – «стыд, позор»), тогда как в России и некоторых других странах оно означает просьбу помолчать или вести себя потише.

«Семь замков», далее – «Семь замков Алмазного озера» – скорее всего, название, придуманное автором по аналогии с нравоучительным спектаклем-сказкой «Замки Семи страстей» по пьесе 1844 г. Эдуарда Стирлинга, весьма популярной в Великобритании и США в середине XIX в. Семь страстей – т. е. семь смертных грехов: сребролюбие, гордость, блуд, зависть, чревоугодие, гнев, уныние.

Фредрика Бремер – см. прим. на с. 63. Мария Эджуорт (1767–1849) – английская (ирландская) писательница, публицист, эссеист, автор, в частности, морализаторских историй для детей «Нравоучительные сказки» (1801).

 Миссис Марч цитирует из Библии Послание к ефесянам, 4: 26. «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдёт во гневе вашем».

Тарлатан (фр. tarlatane) – лёгкая, подобная кисее, хлопчатобумажная, полушёлковая или полушерстяная ткань, из которой в XIX в. шили женские платья.

Сак (англ. sack) – широкое и свободное женское платье (мода XVIII – начала XIX в.).

 Дорожный сундук XIX в. имел отделение для одежды, вешалки, отделение для обуви, вынимающиеся полки с чуть приподнятыми краями и довольно большое количество разнообразных выдвигающихся ящичков. При укладывании и в дороге он обычно ставился вертикально, имея с одного торца плоские ножки и приобретая вид небольшого шкафа, где дверцей служила крышка сундука. При переноске использовалась прочная ручка, укреплённая на одном из его боков, а при большой величине и тяжести – ручки на обоих торцах или ремни.

Дейзи (daisy) – английское название цветка маргаритки.

 Дорогая, милая (фр.).

Нэн – сокращение от Нэнси.

Пасторальная наивность – т. е. как в старых романах, где действуют идеализированные пейзане, пастухи и пастушки.

Кораллиновая помада – дорогая губная помада кораллового цвета; считалось, что для её изготовления используется сок кораллиновых водорослей и она очень полезна.

 Очаровательной, очень красивой (фр.).

 Нем как могила (буквально «молчание смерти») (фр.).

 Автор сказки (Маргарет) явно не знает, что к королеве следует обращаться со словами «Ваше Величество». Не знает автор и того, что родительское благословение даётся до венчания. Впрочем, как увидим, не представляет он себе и обряда венчания.

Неуправляемые языки – здесь: неуправляемые разноязычные народы; англ. выражение «unruly members» – букв. «неуправляемые члены», т. е. болтливые языки, – использовано в игре слов также в значении «неуправляемые члены П. К.».

 Эми хочет сказать «за шиворот».

 Эми хочет сказать «comme il faut» (фр.) – «как надо», «как полагается». Это выражение принято и в русском обиходе – «комильфо».

Барнвилл (англ. Barnville) – Сараище.

 См. выше в тексте – наказание Марайи Паркс.

 Настоящий, честный, реальный (лат.).

Ай (англ. Aye) – «да», положительный ответ при открытом голосовании в английском парламенте.

Самфир (или солянка калийная, лат. Salsola kali) – травянистая прибрежная водоросль.

Сэйри (Сара) Гэмп – второстепенный персонаж в романе Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита» (1843).

 Роман американской писательницы Сюзан Богерт Уорнер (1819–1885), изданный под псевдонимом Элизабет Уэзерелл.

Мисс Флора Макфлимзи – героиня стихотворения американского юриста и автора сатирических стихов Уильяма Аллена Батлера «Нечего надеть» (1825–1902).

Вооз – главная фигура в Книге Руфь (Ветхий Завет), прародитель царя Давида. Эми явно путает его с многотерпеливым Иовом (см. Книга Иова, там же).

Малапроп (англ. malaprop) – случай неправильного, гротескного употребления слов, чаще всего перепутанных по сходству звучания. Здесь – путаник, так поступающий.

«Дух семьдесят шестого года» (т. е. 1776 г.) – расхожее клише конца XVIII – середины XIX в., запечатлённое позже под таким названием в картине Арчибальда Уилларда (1836–1918), представленной на филадельфийской выставке, посвящённой столетию США, в 1876 г. Картина изображает трёх раненых солдат революции, с воодушевлением и решимостью шагающих вперёд.

«Заколоться» – нанести удар (англ. blow) шаром по колышку у короткой стороны площадки, таким образом обозначив, что данный игрок закончил игру.

«Авторы» – распространённая на Западе и в России игра, где ведущий читает написанные на отдельных карточках цитаты, или названия произведений, или имена персонажей, а играющие должны назвать автора; либо предлагается имя автора, тогда играющие называют его произведения.

«Ригмароль» – аналог нашей «чепухи».

Хорнпайп – английский матросский танец.

Шпигат – отверстие в палубе или фальшборте судна для удаления воды.

Шлаг – виток каната или троса.

Пройти по доске (англ. walk the plank) – быть сброшенным в море. Пираты заставляли провинившихся матросов, а также пленных проходить с завязанными глазами по доске, положенной на край борта, пока они не свалятся за борт.

Ригмароль – не только название игры: одно из значений этого слова – «канитель, пустая болтовня, вздор» и т. п.

«Морские львы» (1849) – последний роман Джеймса Фенимора Купера (1789–1851).

 Имеется в виду Роттен-Роу – аллея для верховых прогулок в лондонском Гайд-парке. Английское название Rotten Row – «гнилой ряд» – произошло от искажённого французского Route du Roi – «дорога короля».

Аталанта – персонаж греческой мифологии, охотница, участница охоты на калидонского вепря и похода аргонавтов. Славилась меткостью стрельбы и быстротою бега. Противясь замужеству, подвергала сватавшихся к ней испытанию бегом наперегонки, проигравших лишала жизни. Была побеждена хитростью – Меланион (Гиппомен), состязаясь, бросал на бегу золотые яблоки, подбирая которые Аталанта замедляла бег и потому проиграла. Однако брак был недолгим: в наказание за то, что супруги предавались любви в его храме, Зевс превратил их во львов.

Орёл с распростёртыми крыльями (англ. Spread Eagle) – эмблема Соединённых Штатов Америки на гербе США. Здесь: название местной газеты.

Мисс Бёрни (1752–1840) – весьма известная в XVIII в. английская преподавательница и историк музыки, фрейлина королевы Шарлотты, супруги короля Георга III, «первая наша женщина-романист», по словам Джейн Остин (1775–1817), опубликовала свой первый роман «Эвелина» в 1778 г.

Мистер Великодушное Сердце (англ. Mr. Greatheart) – один из персонажей аллегории Дж. Баньяна «Путешествие пилигрима», помогавших Христианину и его последователям достичь Небесного Града.

 Имеется в виду фарфоровая фигурка, изображающая китайского мандарина (т. е. чиновника) с качающейся головой. Такие фигурки были широко распространены в Европе и США в XIX – начале XX в., появлялись они и в России, где их называли китайскими болванчиками. Чаще всего голова покачивалась отрицательно, но бывали и кивающие утвердительно мандарины.

Радость сердца – прежнее название анютиных глазок.

 Правильно: ma cher maman – моя дорогая мама (фр.).

 Эми путает слова «contradict» – «противоречить» и «corroborate» – «подкреплять, подтверждать» и притом неправильно пишет и то и другое.

 Правильно: bonjuor – здравствуйте (фр.).

Раппаханнок (англ. Rappahannock) – река на востоке штата Виргиния, США, протяжённостью 296 км. Название использовалось индейским племенем раппаханнок, обитавшим в бассейне реки, и означает «быстро поднимающаяся вода».

Арсеникум – лекарство на основе мышьяка, применяется, в частности, и при лечении насморка.

 Французы по преимуществу католики, тогда как американцы (США) – в основном протестанты.

 Viz. (сокр. лат. videlicet) – «именно».

Бювар – настольный портфель или папка для хранения бумаг, писем, конвертов и т. п.

 Эми имеет в виду собор Парижской Богоматери (фр. Notre Dame de Paris).

 Правильно: Anno Domini (лат.) – год от Рождества Господня.

Кодицил (юр.) – дополнительное распоряжение к завещанию.

Гард – кольцо, надеваемое для страховки другого кольца, которое великовато, чтобы то не спадало.

Пегги (англ. Peggy) – уменьшительно-ласкательное от Маргарет.

Составная картинка – детская игрушка-пазл из отдельных мелких пластинок или кубиков, которые составляются в определённую картинку.

Кэролайн Перси – героиня весьма популярного в США романа анонимного автора, издававшегося в 1848 и 1865 гг. под названием «Уилфред Монтрессор, или Тайный орден семерых». Роман автора книг «Абель Парсонс, или Месть братьев», «Флоренс де Лейси» и др.

 Сердитый Лори повторяет формулу, обычно произносимую в виде клятвы на Библии свидетелями в судебных процессах.

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, мемуарист, более всего известный двухтомным романом-биографией «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (1791).

«Расселас» (полное название «История Расселаса, принца Абиссинского», 1759) – роман английского писателя, литературоведа, лексикографа и поэта Сэмюэла Джонсона (1709–1784), автора первого в Великобритании толкового словаря английского языка.

«Рамблер» (англ. rambler – «праздношатающийся») – журнал, выпускавшийся С. Джонсоном в 1750–1752 гг. в Лондоне. Более назидательный, чем развлекательный журнал не имел успеха и был закрыт, однако его тексты, изданные впоследствии отдельной книгой под тем же названием, имели оглушительный успех.

Юнгфрау (нем. Jungfrau) – дева; название горы в Альпах.

 Рождественский пудинг готовится на водяной бане.