В тот день, когда Талалаевы собрались ехать к больной тётке в Харьков, Талалаева-мать несколько раз говорила Берегову:

– Послушайте! Я вам ещё раз говорю – вся моя надежда на вас. Прислуга – дрянь, и ей нипочём обидеть ребёнка. Вы же, я знаю, к нему хорошо относитесь, и я оставляю его только на вас.

– О, будьте покойны! – добродушно говорил Берегов. – На меня можете положиться. Я ребёнку вреда не сделаю…

– Вот это только мне и нужно!

В момент отъезда Кисю крестила мать, крестил отец, крестила и другая тётка, ехавшая тоже к харьковской тётке. За компанию перекрестили Берегова, а когда целовали Кисю, то от полноты чувств поцеловали и Берегова:

– Вы нам теперь как родной!

– О, будьте покойны.

Мать потребовала, чтобы Кися стоял в окне, дабы она могла бросить на него с извозчика последний взгляд.

Кисю утвердили на подоконнике, воспитатель стал подле него, и они оба стали размахивать руками самым приветливым образом.

– Я хочу, чтоб открыть окно, – сказал Кися.

– Нельзя, брат. Холодно, – благодушно возразил воспитатель.

– А я хочу!

– А я тебе говорю, что нельзя… Слышишь?

И первый раз в голосе Берегова прозвучало какое-то железо.

Кися удивлённо оглянулся на него и сказал:

– А то я кричать начну….

Родители уже садились на извозчика, салютуя окну платком и ручным саквояжем.

– А то я кричать начну…

В ту же секунду Кися почувствовал, что железная рука сдавила ему затылок, сбросила его с подоконника, и железный голос лязгнул над ним:

– Молчать, щенок! Убью, как собаку!

От ужаса и удивления Кися даже забыл заплакать… Он стоял перед воспитателем с прыгающей нижней челюстью и широко открытыми остановившимися глазами.

– Вы… не смеете так, – прошептал он. – Я маме скажу.

И опять заговорил Берегов железным голосом, и лицо у него было железное, твёрдое:

– Вот что, дорогой мой… ты уже не такой младенец, чтобы не понимать. Вот тебе мой сказ: пока ты будешь делать всё по-моему, я с тобой буду в дружеских отношениях, во мне ты найдёшь приятеля… Без толку я тебя не обижу… Но! если! только! позволишь! себе! одну! из твоих! штук! – я! спущу! с тебя! шкуру! и засуну! эту шкуру! тебе в рот! Чтобы ты не орал!

«Врёшь, – подумал Кися, – запугиваешь. А подниму крик, да сбегутся соседи – тебе же хуже будет».

Рот Киси скривился самым предостерегающим образом. Так первые редкие капли дождя на крыше предвещают тяжёлый обильный ливень.

Действительно, непосредственно за этим Кися упал на ковёр и, колотя по нему ногами, завизжал самым первоклассным по силе и пронзительности манером…

Серьёзность положения придала ему новые силы и новую изощрённость.

Берегов вскочил, поднял, как пёрышко, Кисю, заткнул отверстый рот носовым платком и, скрутив Кисе назад руки, прогремел над ним:

– Ты знаешь, что визг неприятен, и поэтому работаешь, главным образом, этим номером. Но у меня есть свой номер: я затыкаю тебе рот, связываю руки-ноги и кладу на диван. Теперь: в тот момент, как ты кивнёшь головой, я пойму, что ты больше визжать не будешь, и сейчас же развяжу тебя. Но если это будет с твоей стороны подвох и ты снова заорёшь – пеняй на себя. Снова скручу, заткну рот и продержу так – час. Понимаешь? Час по моим часам – это очень много.

С невыразимым ужасом глядел Кися на своего строгого воспитателя. Потом промычал что-то и кивнул головой.

– Сдаёшься, значит? Развязываю.

Испуганный, истерзанный и измятый, Кися молча отошёл в угол и сел на кончик стула.

– Вообще, Кися, – начал Берегов, и железо исчезло в его голосе, дав место чему-то среднему между сотовым мёдом и лебяжьим пухом. – Вообще, Кися, я думаю, что ты не такой уж плохой мальчик, и мы с тобой поладим. А теперь бери книжку, и мы займёмся складами…

– Я не знаю, где книжка, – угрюмо сказал Кися.

– Нет, ты знаешь, где она.

– А я не знаю!

– Кися!!!

Снова загремело железо, и снова прорвалась плотина, и хлынул нечеловеческий визг Киси, старающегося повернуть отверстый рот в ту сторону, где предполагались сердобольные квартиранты.

Кричал он секунды три-четыре.

Снова Берегов заткнул ему рот, перевязал его, кроме того, платком и, закатав извивающееся тело в небольшой текинский ковёр, поднял упакованного таким образом мальчика.

– Видишь ли, – обратился он к нему. – Я с тобой говорил, как с человеком, а ты относишься ко мне, как свинья. Поэтому я сейчас отнесу тебя в ванную, положу там на полчаса и уйду. На свободе ты можешь размышлять, что тебе выгоднее – враждовать со мной или слушаться. Ну вот. Тут тепло и безвредно. Лежи.

Только два предмета мне интересны – зоология и ботаника. Остальное нет.

Впрочем, история мне тоже интересна, но только не по той книге, по которой мы проходим.

Я очень огорчаюсь, что плохо учусь. Но не знаю, что нужно сделать, чтобы этого не было.

Даже по ботанике у меня тройка. А уж этот предмет я отлично знаю. Прочитал много книг и даже сделал гербарий – альбом, в котором наклеены листочки, цветы и травы.

Учитель ботаники что-то рассказывает в классе. Потом говорит:

– А почему листья зелёные? Кто знает?

В классе молчание.

– Я поставлю пятёрку тому, кто знает, – говорит учитель.

Я знаю, почему листья зелёные, но молчу. Я не хочу быть выскочкой. Пусть отвечают первые ученики. Кроме того, я не нуждаюсь в пятёрке. Что она одна будет торчать среди моих двоек и троек? Это комично.

Учитель вызывает первого ученика. Но тот не знает.

Тогда я небрежно поднимаю руку.

– Ах, вот как, – говорит учитель, – вы знаете. Ну, скажите.

– Листья зелёные, – говорю я, – оттого, что в них имеется красящее вещество хлорофилл.

Учитель говорит:

– Прежде чем вам поставить пятёрку, я должен узнать, почему вы не подняли руку сразу.

Я молчу. На это очень трудно ответить.

– Может быть, вы не сразу вспомнили? – спрашивает учитель.

– Нет, я сразу вспомнил.

– Может быть, вы хотели быть выше первых учеников?

Я молчу. Укоризненно качая головой, учитель ставит пятёрку.

Зовут меня Гоша, а моего лучшего друга – Алёша. Мы с ним друзья – не разлей вода. Нам даже девчонки нравятся одни и те же.

А мне тут такая девчонка понравилась. Она к нам в школу перевелась из другого города. Она вся в бантиках, носик курносый и смеётся весело.

Я к ней подошёл на перемене и говорю:

– Я – Гоша.

Она говорит:

– Ну и что?

Я говорю:

– Ничего, хотел узнать, как вас зовут.

Она говорит:

– Не надо меня никуда звать, я, если мне надо, сама прихожу. – Повернулась и ушла.

«Ладно», – думаю. После школы я за ней пошёл, до самого её дома за ней шёл, хотел узнать, где она живёт. Узнал.

И на другой день мы с моим другом Алёшей подготовились. Дело в том, что Алёша ходит в драмкружок, у них там что-то вроде театра. Он в этом театре разные роли играет. Вот Алёша и взял у себя в театре парик хулигана из пьесы «Девушка и хулиган».

Мы с ним обо всём договорились.

Стоим теперь, ждём, когда та самая девочка домой пойдёт. Долго ждали, уже стемнело, когда она появилась. Алёша выбежал ей навстречу в парике:

– Стой! – кричит.

Она говорит:

– Ещё чего, и не подумаю.

– Стой, – говорит Алёша, – я хулиган, сейчас как начну хулиганить.

И дорогу ей преградил:

– Говори, как тебя зовут?

Она испугалась, говорит:

– Надя.

Тут он её за руку хвать. И в тот же момент я выскочил, кричу:

– А ну, отпусти Надю!

Он кричит:

– А ты кто такой?

– Я тебе, – кричу, – покажу, кто я такой.

Схватил его и через бедро бросил на землю.

Мы часа три этот бросок репетировали. Он об землю как шмякнется! Парик рыжий с него свалился.

Я Надю схватил за руку, и мы побежали. Потом спокойно пошли. Стали разговаривать. Она меня поблагодарила за то, что я её от хулигана спас. Потом рассказала, что приехала из Екатеринбурга, папа у неё военный, и теперь она будет в нашей школе учиться.

Я её до дома проводил.

Она говорит:

– Как ловко ты его на землю бросил, ещё раз спасибо тебе, что защитил меня.

Я говорю:

– Не стоит благодарности. Я ведь спортсмен, у меня даже разряд есть по борьбе. Я теперь тебя всегда защищать буду.

Она говорит:

– А тот, который хулиган, он не очень об землю ударился, как ты думаешь?

Я говорю:

– А чего им, хулиганам, им всё равно не больно. Он даже не охнул, не закричал, ничего с ним не будет. А давай, – говорю, – завтра пойдём в кино?

– Давай, – говорит она.

И мы на другой день пошли в кино.

Такое хорошее кино было, страшное, но смешное.

Я говорю Наде:

– Не боишься после такого кино по темноте ходить?

Она говорит:

– А чего бояться?

– Ну, мало ли, а вдруг какие-то хулиганы…

Договорить не успел, как вчерашний «хулиган» появился перед нами, а с ним двое его друзей. И этот «хулиган» говорит:

– Вот он, вы его бейте, а я с девчонкой поговорю, она мне понравилась.

Эти двое ко мне подходят, а я одному по голове рукой, другому – ногой в живот, они и отлетели.

Я поворачиваюсь, а «хулиган» уже к Наде подходит и говорит:

– Что ты в нём нашла? Я из-за тебя уроки забросил, – и за руку её пытается взять.

Тут я его схватил в охапку, как отшвырну, взял Надю за руку, и мы пошли прочь.

Надя говорит:

– Странный какой-то парень, чего ему от меня надо?

– Да придурок, – говорю, – с ума спятил. Ещё раз подойдёт, я его в реанимацию отправлю.

Надя говорит:

– Зачем же в реанимацию? Надо поговорить с ним. Объяснить, что это нехорошо – приставать к незнакомым девочкам. Правда, я ему сама сказала своё имя. Но я же не знаю, как его зовут, значит, мы незнакомы.

На другой день пришли мы с Надей в зоопарк. А там нам навстречу опять тот же «хулиган», но уже с тремя товарищами.

Я им, конечно, всем четверым навешал, разогнал всех, а хулигану руку заломил и говорю:

– Ты пойми, это же нехорошо, приставать к незнакомым девушкам. Ты понял?

Он говорит:

– Понял.

Я его отпустил.

Надя как-то загрустила. Говорит мне:

– Он что же теперь всегда будет меня преследовать? Это хорошо ещё, что ты со мной рядом, а то я просто не знаю, как себя вести. А ты, наверное, действительно герой, разрядник-борец.

Я говорю:

– Я ещё и круглый отличник, могу тебе любую задачку решить и объяснить, и по литературе я всё читал, если надо, обращайся.

Она говорит:

– Спасибо, я и сама хорошо учусь.

А на следующий день после школы смотрю, а она с моим другом Алёшей идёт.

Я подхожу и говорю:

– Лёха, это что такое? Ты без парика и с моей девчонкой гуляешь?

А Надя мне говорит:

– Знаешь, Гоша, я подумала, что ты и спортсмен, и отличник, и читал всё-всё-всё, а у Алёши ничего, кроме синяков из-за меня. Я подумала, если он так страдает из-за меня, я, пожалуй, буду с ним дружить. Он такой симпатичный.

Вот и всё. Поди, их, девчонок, разбери.

А с Алёшей мы всё равно не поссорились. Потому что мы с ним настоящие друзья. А настоящие друзья из-за девчонок не ссорятся. И если он Наде нравится больше, чем я, то пусть он с ней дружит.

Но и со мной тоже.

Нинка Гордеева решила влюбиться. А ку-да было деваться, если все девчонки вокруг уже влюблённые. Повлюблялись кто в кого, ещё в пятом классе, только одна Нинка Гордеева дотянула до шестого, и теперь, хочешь – не хочешь, а надо в кого-нибудь влюбиться. Потому что у влюблённых такие преимущества!

Например, Галька Касаткина – она влюблена в Лёньку Медведева. Так Лёнька всегда Галькин ранец носит. Один ранец – свой, на спине, а второй – в руке несёт и им же отбивается от ребят, которые к Гальке лезут.

Потому что Галька в их шестом классе первая красавица.

Но и не первые красавицы – они тоже при деле.

Тамарка Кравцова влюбилась в Мишку Конопкина, так они вместе в кино ходят, и контрольные Тамарка всегда у Мишки списывает.

Да что там говорить, день рождения был у Нинки, все пришли к ней в гости парами, а она – одна, ни в кого не влюблённая. Все парами сидят, а Нинка одна. Одна сидит и ни капельки не влюблённая. Просто стыдоба какая-то. И ладно была бы Нинка Гордеева страшная, нет, ничего подобного. Она очень даже ничего себе. Особенно если приоденется в джинсики модные, рубашечку наденет голубенькую да ещё причёску сделает – чёлочку на лоб – глаз не оторвёшь.

Нинка как глянет на себя в зеркало, так глаз оторвать и не может.

Короче, надоело Нинке Гордеевой одной ходить, да ещё невлюблённой. Стала она выбирать, в кого бы ей влюбиться. А их всего-то четверо, незанятых. Коля Овчинкин, он парень неплохой, но так картавит, что и захочешь влюбиться, а не влюбишься. Он вместо ракета говорит «гакета».

– Гакета, – говорит, – пегелетела чегез гов.

Он слово «радуйся» говорит как «гадуйся». Вот влюбишься в него и будешь потом гадоваться.

Теперь Ваня Фёдоров – он маленький, толстенький отличник. То, что он отличник, – это хорошо. Но то, что маленький и толстый – это никуда не годится. Его в классе все дразнят «жиртрест-мясокомбинат».

Нет уж, влюбиться в жиртрест, а ещё хуже, в мясокомбинат – не пойдёт.

Кто ещё остался? Гриша Плетнёв. Этот парень, конечно, подходящий, но он вряд ли даст в себя влюбиться. Он целый год в Англии учился и теперь ещё лет пять будет задаваться, что в Англии учился.

Подумаешь, а у нас образование, между прочим, не хуже, чем в Англии. Да если хотите знать, у нас вообще образование лучшее в мире.

Нет, Нина Гордеева, она нигде, кроме нашей страны, не училась, но точно знает, что у нас образование самое лучшее.

У нас начальное образование – самое начальное, и среднее – самое среднее в мире.

Остаётся только Вовка Перцов. Он – парень симпатичный. Правда, драчун и двоечник, зато в футбол здорово играет. А драться его Нинка отучит и учиться ему поможет. Потому что сама Нинка учится только на четвёрки и пятёрки.

Короче, решено, она влюбится в Вовку Перцова. После этого решения Нинка разработала план, как влюбить в себя Вовку, и стала этот план выполнять.

Она на переменах стала подходить к Вовке со всякими просьбами. Один раз подошла и говорит:

– Вова, у тебя ластика нет?

– Откуда у меня ластик! – возмутился Вовка. – Отродясь у меня ластика не было.

– Извини, – сказала Нина и отошла.

На следующей перемене Нинка снова подошла к Вовке и сказала елейным голосом:

– Вова, а у тебя нет лишней авторучки? А то я свою дома забыла.

– Ты чё? – ответил Вовка. – У меня не то что лишней, у меня своей-то ручки нет.

– А как же ты пишешь? – спросила Нина.

– На компьютере, – захохотал Вовка и отвернулся.

На следующей перемене Нина снова подошла к Вовке и сказала сладким голосом:

– Вова, а ты не хочешь пойти сегодня в кино?

– Хочу, – сказал Вова, – только не с тобой. – И опять отвернулся к какому-то парню.

Когда Нинка после уроков снова подошла к Вовке и только открыла рот, чтобы что-то спросить, как Вовка сказал:

– Ещё раз подойдёшь – дам в глаз.

– Грубо, – сказала Нинка.

– Зато доходчиво, – ответил Вовка.

– Вова, – чуть не плача проговорила Нинка, – а почему ты ко мне так плохо относишься?

Вовка смутился и сказал:

– Да я к тебе не плохо отношусь, просто я разговаривал с Колькой, а ты подходишь и перебиваешь. Чего ты лезешь?

– Извини, – сказала Нинка, повернулась и отошла.

А Вовка долго смотрел ей вслед, пожал плечами, потом почесал затылок и пошёл домой.

На другой день Нинка сменила тактику.

Она подошла к Вовке, протянула ему новую авторучку и сказала:

– Возьми, дарю. У всех должны быть авторучки, а ты не хуже всех. – Повернулась и ушла.

А Вовка разглядывал авторучку и никак не мог понять, с чего это она, Нинка, вдруг да подарила ему новую, красивую авторучку.

Два дня Нинка не подходила к Вовке.

А на третий день Вовка получил двойку по алгебре. Вовка и раньше получал двойки по разным предметам, поэтому даже и не расстроился.

А Нинка подошла к нему и говорит:

– Ты не расстраивайся.

– И даже не подумаю, – ответил Вовка.

– А если ещё двоек наполучаешь и останешься на второй год в том же классе?

– Тогда расстроюсь.

– А хочешь, я тебе помогу заниматься? Я тебе объясню, как задачки решать.

– Давай, помоги, – согласился Вовка.

После уроков они остались в классе, и Нинка сразу подарила Вовке новую красивую тетрадь. На обложке её были фотки лучших футболистов мира: Пеле, Марадонна, Беккенбауэр, Месси и Лев Яшин.

Вовка как взял в руки эту тетрадь, так оторваться и не мог.

– Где ты это достала? – спросил Вовка дрожащим голосом.

– Папа подарил, – сказала Нинка.

– А кто у тебя папа?

– Папка у меня тренер по футболу, – соврала Нинка.

– А в какой команде? – не унимался Вовка.

– В разных, – ушла от ответа Нинка.

– Ну, ты даёшь! У тебя папка тренер, а мы об этом даже не знаем.

– Кто надо, тот знает. Всё, давай заниматься.

– Нет, – сказал Вовка, – сразу насторожившись, – скажи, а зачем ты со мной решила заниматься, тебе что, учительница поручила?

– Нет, – сказала Нинка, – никто мне не поручал. Просто жалко, если тебя оставят на второй год, а потом ещё и из школы выгонят.

– Нет, – не унимался Вовка, – с чего это ты меня пожалела, давай, говори. То ручку подарила, то тетрадь, а теперь ещё и заниматься со мной решила. Это не так просто. Говори, а то сейчас дам в глаз.

А у него, у Вовки, всегда один разговор. Чуть что, он сразу: «Сейчас дам в глаз».

– Не хочешь заниматься, и пожалуйста, – сказала Нинка, – я тогда пойду.

– Ага, – закричал Вовка, – и тетрадку назад заберёшь! Фиг я такую тетрадку отдам. Ручку могу вернуть, а тетрадку – ни за что.

– Не нужна мне твоя тетрадка, – чуть не плача, сказала Нинка.

– Нет, – не отступал Вовка, – говори, с чего это ты на меня так насела? Иначе не выпущу.

Вовка взял стул и закрыл им дверь в класс.

– Говори! – крикнул Вовка.

Нинка опустила глаза и тихо сказала:

– Потому что я в тебя влюбилась.

– Что?! – закричал Вовка. – Влюбилась?

– Ну, да.

– В меня?

– В тебя.

– Ну, ты даёшь, Гордеева, – обалдело сказал Вовка. – И чего нам теперь с этим делать?

– А что делать, – сказала Нинка, – я в тебя влюбилась, а ты в меня влюбись.

– А как я в тебя влюблюсь?

– Как… возьми и посмотри на меня.

– Ну, посмотрел.

– Ничего не чувствуешь?

– Пока ничего.

– Я тебе кажусь красивой?

– С чего это? Девчонка как девчонка.

– Скажи, я симпатичная?

– Симпатичная.

– Тебе моё лицо нравится?

– Лицо как лицо – круглое.

– А глаза красивые?

– Откуда я знаю, красивые, некрасивые, это твои глаза, ты и думай.

– Ну, хорошо, тебе не противно на меня смотреть?

– Не противно.

– Значит, я тебе нравлюсь?

– Да кто его знает.

– Скажи, что нравлюсь.

– Допустим, нравишься.

– Видишь, ты уже в меня влюбляешься.

– А у тебя папка точно тренер по футболу?

– Конечно, точно. Ну, не по городкам же.

– По каким городкам?

– Игра такая есть, городки, там палкой сбивают столбики.

– Не, не надо городков, надо по футболу.

– Он и есть по футболу. Как теперь, чувствуешь, что влюбляешься?

– А у него мячи дома есть хорошие?

– Классные мячи, у него один лишний, я его тебе принесу.

– Иди ты!

– Ну, да.

– Хорошо, допустим, я влюбляюсь, и что будет?

– Как что? В кино будем вместе ходить.

– А на футбол?

– И на футбол.

– А папка нас в ложу проведёт на стадионе?

– Запросто.

– Всё, влюбился. И что теперь будет?

– Будем влюблёнными, на дни рождения будем вместе ходить. Я тебе буду подарки дарить, а ты – мне. Влюбляешься?

– Да, вроде. Похоже на то.

– Тогда давай поцелуемся.

– А это чего?

– Как, чего? Тебя мама когда-нибудь целовала?

– Так то мама, а ты-то здесь причём?

– А все влюблённые обязательно целуются. Губами в губы.

– Ты чего! – закричал Вовка. – Губы в губы? Ты чего, спятила? Знаешь, я готов влюбиться, но целоваться… Да ни за что в жизни, даже за футбол. Чтобы я с девчонками целовался…. Да я с ребятами никогда не целуюсь. Бери назад свою ручку, ни за что! Нашла дурака!

Он вскочил с парты, снял стул и хлопнул изо всех сил дверью. На том вся любовь и кончилась.

Нинка сильно расстроилась. Но ненадолго. Потому что на другой день к ней подошёл Гриша Плетнёв, тот самый, который учился в Лондоне, и спросил:

– А правда, что у тебя отец – тренер по футболу?

– Неправда, – сказала Нинка.

– Давай с тобой дружить, – сказал Гриша.

И они стали дружить, хотя папа у Нинки действительно был тренером. Но не по футболу, а по хоккею.

– А теперь, мои любознательные друзья, предлагаю вам пройти в зал, где представлены работы замечательного русского художника второй половины девятнадцатого века Ивана Ивановича Шишкина.

Экскурсовод и дети с учительницей прошли в зал Ивана Ивановича.

– Думаю, дорогие ребята, даже те, кто никогда не слышал фамилии Шишкина… – радостно продолжила экскурсовод, но её перебил Сева Хомяков.

– Почему – «никогда не слышал?» – удивился Сева. – У нас вон в классе Пашка Шишкин есть. Только и слышим: «Шишкин-прогульщик, Шишкин-двоечник!»

И Хомяков указал на Пашку Шишкина. Дети рассмеялись. Учительница разозлилась. Пашка Шишкин моментально зарядил Севе Хомякову подзатыльник. Хомяков ответил Шишкину той же любезностью.

– Так, а ну прекратили, а то кто-то сейчас отправится к директору, он недалеко! – сказала учительница. – Продолжайте, пожалуйста, товарищ экскурсовод.

– Ребята! – продолжила экскурсовод. – Если вы даже и не слышали фамилии художника, то, по крайней мере, видели вот это!

И она торжественно указала детям на картину «Утро в сосновом лесу».

– Ух ты! – восторженно выдохнули дети.

– Какой большой фантик… – протянул Хомяков. – Пашка, Шишкин, неужели это ты нарисовал?

– Не-а, я бы так не смог… – серьёзно отозвался Шишкин. – Это ж какая конфетища должна быть, чтобы её в такой огромный фантик завернуть.

И Шишкин облизнулся.

– Детки, простите, но это – не фантик, – натужно улыбаясь, объяснила экскурсовод. – Это знаменитая картина «Утро в сосновом лесу», написанная в тысяча восемьсот…

– Да ладно Вам! – перебила Надя Лапшина. – Что ж мы, по-вашему, конфет не ели? Это просто большой фантик от конфеты «Мишка косолапый». Ну все же знают!

– Да-да, все знают! – подтвердил Гриша Бойко. – «Мишка косолапый!» По лесу идёт!

– Шоколадно-вафельные! – добавила Вера Козлова. – Вкуснятина!

Экскурсовод растерянно переводила взгляд с картины на делегацию.

– Ну как же так… Да, это произведение использовалось в конфетной промышленности, но… в первую очередь мы видим гениальное полотно! Иван Иваныч его не для конфет, извините, писал! – разозлилась она наконец.

– А для чего он тогда его писал? – запальчиво крикнул Пашка Шишкин.

– Для искусства! – рявкнула экскурсовод. – А конфеты – это уж, извините, без его участия!

– Такая большая – а детей обманываете, – грустно подытожил Сева Хомяков. – Фантики вместо картин показываете.

– Это полотно!

– Фантик!!!

– Шедевр!!!

– Да не волнуйтесь вы так. Кто ж спорит, что не шедевр? – успокоила экскурсовода добрая Таня Смирнова. – Шедевр, конечно! Как в магазине увидишь – так сразу целое кило купить хочется, честно-честно!

– Это – не фантик! – завопила экскурсовод. – Это – картина! А вы… вы… маленькие невежды! Товарищ педагог, как Вы можете спокойно стоять и слушать это безобразие?

– Простите, я засмотрелась… – вздрогнула учительница.

– Вот видите, неучи, учительница-то ваша в искусстве – понимает! – обрадовалась экскурсовод.

– Да… – вздохнула учительница мечтательно. – Бывало, в детстве развернёшь такую конфету, а фантик с мишками приклеишь на дверь туалета… Теперь уже мне шоколадных конфет нельзя… Зубы берегу.

– Боже! – экскурсовод воздела руки к небу. – Боже! Если ты видишь… Прости этих современных безграмотных людей! Когда искусство столько лет вытравляли из наших душ… Чего хочу я? Прости и ты их, великий Шишкин!

– Да ну… Какой я великий… – смутился Пашка Шишкин. – Двоечник, прогульщик… Надьке Лапшиной кузнечика в портфель подложил…

– Где?! – взвизгнула Надька и в ужасе отшвырнула свой портфель подальше.

– Так! – гаркнула учительница. – А ну прекратили, или кто-то сейчас опять в зал авангардистов пойдёт в наказание!

Экскурсовод схватилась за сердце.

Но в это время к делегации подошёл директор школы.

– Господа, что за шум? – спросил директор тихо и строго.

Все испуганно смолкли.

– Мужчина, Вы кто? – тяжело дыша, спросила экскурсовод.

– Разрешите представиться, – вежливо, но с достоинством ответил директор. – Григорьев Николай Арсентьевич, директор школы, где учатся эти гаврики. Решил вместе с ними, так сказать, приобщиться к прекрасному. Что опять натворили?

– Уважаемый товарищ директор! Скажите Вы им: что это? – и экскурсовод трагическим жестом указала на мишек.

– А что это? – в свою очередь спросил у экскурсовода директор.

– Это я Вас спрашиваю – что это? – парировала экскурсовод.

– Неужели Вы сами не знаете? – расстроился директор. – Странно слышать такое от экскурсовода.

– Да я-то знаю, а они – нет!!!

– Ах, вот оно в чём дело… – огорчился директор. – Ай-ай-ай, ребята… Как не стыдно? Ведь это же «Утро в сосновом лесу» Шишкина.

– А!!! – экскурсовод запрыгала от радости. – Что я говорила? Значит, не фантик? Не фантик?! Спасибо вам, товарищ! Остались ещё образованные люди в нашей стране!

Экскурсовод с чувством пожала интеллигентную, но крепкую руку директора и умчалась за валидолом.

Директор сурово оглядел смущённых детей и не менее смущённую учительницу.

– Эх вы, пещерные люди. Довели экскурсовода! Как же можно великую картину – фантиком называть? А Вы, Анжелика Борисовна? Ведь учитель рисования всё-таки! Понимаю, что только после института, но элементарные знания должны же быть… Стыдно мне за вас! Стыдно!

Все понурились. Даже медведям с картины, казалось, стыдно стало…

– Ну ладно! – улыбнулся директор. – Я сегодня добрый, так что всех прощаю… Кстати. Нашёл тут один зальчик, пойдёмте покажу: там такая огро-о-омная конфетная коробка висит – не поверите! Помню, в детстве объедался!

Директор облизнулся и потащил успокоенных детей и учительницу к картине великого русского художника Васнецова «Богатыри».

Сидел я за партой с Викой Семёновой. Месяц сидел, другой сидел, третий… И вот чувствую, что, кажется, влюбился в неё. Не в парту, конечно, а в Вику Семёнову. Потому что думаю о ней и думаю. И когда домашнее задание делаю – особенно думаю. Потому что списать не у кого: не в школе же… И когда засыпаю – думаю. Потому что башка болит, по которой она мне пеналом треснула на перемене. За то, что я у неё всё время списываю. И когда просыпаюсь – думаю. Потому что надо у кого-то домашнее задание до начала урока быстро списать, а у кого, как не у неё, такой замечательной?

Долго я не знал, с кем поделиться своими мыслями. Наконец решился. Есть у нас такой в классе – Славик Пахолков. Он хоть и ехидный, но в целом очень понимающий товарищ. Его мама психологом в нашей школе работает.

Мы к ней всегда приходим, когда какие-то психологические проблемы начинаются:

– Тамара Аркадьевна, что-то мне как-то некомфортно стало в школе. Какую-то тревогу испытываю. На нервной почве. Учителя прямо ужас как раздражают… Особенно по математике… Может, мне это… завтра дома посидеть, отдохнуть?

– Понятно, Грушкин. Завтра контрольная по математике?

– Ага, Тамара Аркадьевна. Какой Вы замечательный психолог! Вам бы в институте работать, а не с нами мучиться.

Или, скажем:

– Тамара Аркадьевна, у меня что-то с головой. Как наклонюсь, так и кружится… А разгибаюсь – и разогнуться не могу. Спина болит. Это всё на нервной почве, я знаю. У меня в роду все такие были. Как некомфортно становится – сразу и голова, и спина… Мне рассказывали: прабабушка моя однажды вот так согнулась, разогнулась и померла. Представляете, какое горе? Совсем молодая ведь была, всего-то девяносто шесть лет… Может, мне завтра дома посидеть, в себя прийти?

– Понимаю, Грушкин. Завтра опять общешкольная уборка территории?

– Тамара Аркадьевна, какой Вы всё-таки проницательный психолог! Вам бы книжки писать, а не с нами мучиться…

Ну, к Тамаре Аркадьевне с такими личными проблемами как-то неудобно идти. Вот я и решил к Славику обратиться. Всё ж таки сын психолога, как-никак… Рассказал ему о Вике Семёновой, о том, как люблю её и жить без неё не могу, а он и говорит:

– Да вы и так с ней не разлей вода: и за одной партой сидите, и из класса вас учителя всегда вместе выгоняют… Как в тот раз, на уроке рисования, когда тема была «Домашние животные». Помнишь?

– Ага, помню, – смущённо улыбаюсь я.

Мы тогда с Викой нарисовали очень симпатичного поросёнка и назвали картину: «Заведующий отделом городского образования Картошкин В.В.» Ну, он правда похож, мы ж не виноваты. В смысле, поросёночек на заведующего. Мы, в принципе, с него и срисовывали. Портрет заведующего у нас на первом этаже висит, между Пушкиным и Ломоносовым…

– Ну вот, – говорит Славик. – Так чего тебе ещё надо?

– Ну, понимаешь, – отвечаю, – мне надо… Надо, чтобы Вика на меня какое-то особое внимание обратила, что ли.

– Она и так на тебя особое внимание обращает, – не сдаётся Славик, – гляди, как пеналом излупила. Скоро живого места не останется. А бьёт – значит, любит. Известная народная мудрость.

– Нет, ну это не такое внимание…

– Так ты сам первый ей внимание окажи! – сердится Славик. – Она же всё-таки дама. Пригласи её в кино там, в зоопарк…

– Откуда у нас в городе зоопарк? – удивился я.

– Ну, тем более тогда в кино пригласи, раз зоопарка нет, – отвечает Славик. – Цветы там купи, пирожное…

– А где ж мне на это деньги взять? – удивляюсь я.

– Ты мужчина. Заработай, – говорит Славик.

Тоже мне, психолог!

– Где ж я денег заработаю? – кричу я ему.

– Думай, – говорит.

В общем, пришёл после уроков домой, стал думать. Думал-думал, ничего не придумал. Пошёл к маме на кухню.

– Мам, – говорю, – а ты не знаешь, где можно денег заработать?

– Не знаю, – вздыхает мама. – А тебе зачем?

– Да так… – говорю.

– Что значит «так»? – забеспокоилась мама. – Что случилось? У тебя кто-то деньги вымогает?

– Нет-нет, мам, не волнуйся. Никто ничего не вымогает. Просто проблемка небольшая возникла, – отвечаю. И скорее в комнату, к папе.

– Пап, – говорю, – где бы мне денег взять немножко?

– Влюбился, что ли? – спрашивает папа.

Я аж остолбенел от удивления.

– А ты откуда знаешь?

– Да ладно, – усмехается папа. – Как будто я школьником не был. Первая любовь, цветы, мороженое, кино, вино… Ой, – осёкся папа. – Про вино забудь, что я сказал… Короче – сколько тебе денег-то надо, Дон Жуанович?

Итак, деньги нашлись. Осталось только набраться храбрости и пригласить Семёнову в кино.

Всю ночь мне снились кошмары. То – будто бы контрольная по математике, а я, как всегда, ни в зуб ногой. А Семёнова будто бы заболела и списать не у кого… То – заведующий отделом городского образования Картошкин В.В…. В общем, сплошные ужастики.

Кое-как утром встал, позавтракал чем Бог послал и что мама приготовила, и – в школу. Иду, а ноги ватные-ватные, будто я не человек, а марионетка, и меня за ниточки кто-то водит…

Захожу в класс, а за партой нашей уже Семёнова сидит, тетрадки да ручки раcкладывает.

Славик Пахолков ехидно из угла смотрит – мол, давай, Грушкин, не дрейфь! Сам бы, небось, первый сдрейфил… Психолог, понимаешь.

Только я собрался с духом, рот открыл, чтобы Вику в кино пригласить – как назло, звонок на урок прозвенел! Ну что ты будешь делать!

Пришлось весь урок мучиться. Даже домашнее задание толком у Семёновой не списал, так волновался… Наконец звонок с урока! Ура! Ну, сейчас или никогда, думаю…

– Вика, – говорю.

– Чего тебе, Грушкин? – спрашивает Семёнова. – Сочинение списать не дам, надоел ты мне уже. Сам пиши.

– Да мне не сочинение, – объясняю. А сам чувствую, что красный как помидор становлюсь.

И этот Славик Пахолков со своим ехидным взглядом… Вышел бы он лучше в коридор, перемена же!

– Мне не сочинение, – повторяю как попугай.

– А что? Биологию? Ну ты вообще обнаглел, Грушкин… Про тебя кино снимать надо…

– Да! – кричу я.

– Что «да»? – злится Вика.

– Кино! – говорю.

– Что «кино»? – кричит Семёнова. – Совсем ты, Грушкин, от безделья умом двинулся.

Я набрал побольше воздуха в грудь, зажмурился и говорю:

– Вика, пошли в кино!

– А чего ты глаза закрыл? – слышу, она спрашивает.

– Да так, – говорю, – заснул ненадолго…

– Так ты во сне меня в кино пригласил? – улыбается Вика.

– Нет, – улыбаюсь я в ответ, – наяву.

– А когда? – спрашивает Вика.

– А вот, завтра как раз суббота. Завтра и пойдём.

– Ну ладно… – говорит Вика. – Странный ты какой-то… В кино приглашаешь…

– Не в зоопарк же тебя приглашать! – разозлился я. – Зоопарка-то у нас нет.

– И то верно, – вздыхает Вика. – Ладно, завтра так завтра. А во сколько?

В общем, всё так хорошо получилось и совсем не страшно. Сходили мы с Семёновой в кино. Фильм назывался «Побег». Очень интересный, про шпионов. Там, правда, в зале какие-то дураки рядом шумели, и Семёнова одному из них в конце концов на голову ведёрко с попкорном надела. Боевая девушка, конечно… Так что кино мы до конца не досмотрели, у нас и без кинопобег получился. Побег от этих шумевших дураков…

Забежали мы с Викой в кафе, заказал я ей, как настоящий мужчина, большую порцию мороженого, а себе поменьше, потому что денег папа дал мало, сказал: «Я всё-таки не Билл Гейтс, а Грушкин…».

И вообще вечер прошёл хорошо. Проводил я Вику до её дома, а на прощание осмелел и говорю:

– Давай, что ли, почаще в кино ходить.

Она говорит:

– Давай, только не в обычное. А в «Киногурман».

– Это что ещё такое? – спрашиваю.

– А это там, где разные умные фильмы показывают. Чтобы ты знаний набрался. И списывать у меня наконец перестал. Договорились?

– Договорились! – вздохнул я. – Только ты это… пеналом меня больше не бей, ладно?

– Хорошо, – смутилась Вика. – Конечно, больше никогда! Ты ведь теперь – мой парень.

«Мой парень!» Вот это да! Представляю сейчас, каким удивлённым стал бы ехидный взгляд Славика Пахолкова!

– Твой парень? – переспросил я на всякий случай.

– Конечно, – кивнула Вика. – Теперь пеналом больше бить не буду: сразу портфелем, если что!

Математичка Скрябникова – Змея, обыкновенная и очень ядовитая. Об этом все знали, особенно в учительской.

По выходным математичка-Змея гуляла в местном парке вместе со своим мужем – историком-Оборотнем. Историк занимался спортом, кормил в парке белок орехами, а сам в еде был совсем непривередлив. Ел всё подряд: лыжников, заблудившихся в парке, лыжников с одной лыжей, один раз даже чемпиона по фигурному катанию съел. А потом только заметил, что у чемпиона и лыж-то нет. Одни коньки. Из-за коньков резь в желудке историка ну просто замучила, пришлось даже к доктору идти.

– Ничего страшного, пройдёт, – доктор померил пульс и прописал лекарств на десять тысяч.

Историк доктора поблагодарил, а вместо лекарств купил на десять тысяч лягушек. Дело в том, что математичка Скрябникова питалась одними лягушками, потому что по первому образованию была учительницей французского.

Пришёл историк домой, накормил жену, а сам голодный. На носу апрель-месяц – лыжников в лесу днём с огнём не сыщешь. А чемпиона по фигурному катанию он уже съел. Сидит историк, источниковедением занимается, а лицо грустное-грустное.

Жалко стало математичке Скрябниковой своего мужа. И придумала она, как ему помочь. Пришла в школу и говорит:

– Тому, кто победит моего мужа Оборотня Павла Ксенофонтовича в неравном бою в тёмном-тёмном кабинете, поставлю «пять» по математике.

Все затряслись от страха. Если бы в светлом кабинете Оборотня побеждать, то ещё ладно. А так как авария на подстанции произошла и света во всём микрорайоне нет, то вообще никакого желания с Оборотнем бороться не возникает. Пропадай пятёрка по математике!

А математичка только этого и ждала, сощурилась хитро-прехитро и говорит своим змеиным голосом:

– А если никто не победит, то Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович, источниковед и кормилец белок, съест самую красивую лыжницу школы – Олю Крышечкину.

Коля Мельников закричал: «Так нельзя!», Женя Голубев спросил, можно ли видео снять и в «Тик-ток» выложить, Лёня тихонько заметил, что Оля не такая уж и лыжница, хоть и очень красивая. А Маруся вообще обиделась:

– Я самая красивая лыжница, – говорит, – а не эта ваша Крышечкина.

Математичка Скрябникова погладила Марусю по голове и говорит:

– Не переживай, Маруся, тебя Оборотень следующей съест. После Крышечкиной.

А сама думает: «Маруся-то спортсменка, участница соревнований по спортивному ориентированию, с ней Павел Ксенофонтович может и не справиться».

– А пятёрку поставите? – обрадовалась Маруся.

У неё пятёрки только по физкультуре были, а по математике – ни одной. Но математичка ей ничего не ответила. А что тут отвечать? За такое пятёрку ставить нельзя, только четвёрку с плюсом. Если Оборотень Марусю вместе с дневником сожрёт, то и ставить будет некуда.

Первым Крышечкину вызвался Коля Мельников защищать. Мельников тоже был оборотнем и ночью превращался в Росомаху. У Росомахи – суперспособности и огромные когти, побольше, чем у других оборотней. Женя Голубев вообще участвовать не хотел, но этот Коля-Росомаха уже надоел выпендриваться. Подумаешь, Росомаха… Он, Женя, тоже оборотень, только Медоед, а медоеды ни львов не боятся, ни укуса кобры. В Книге рекордов Гиннесса медоеды вообще самыми свирепыми млекопитающими признаны. Просто не выпендриваются, как эти Росомахи. Даже если математичка-Змея бросится помогать Оборотню, укусит Женю Голубева, Женя Голубев не испугается: полежит минут сорок в конвульсиях после укуса и пойдёт заслуженную пятёрочку получать. А Крышечкина пусть потом до одиннадцатого класса списывать даёт и не вредничает.

– Отлично, – обрадовалась математичка, захохотала противно и убежала в тёмный-тёмный кабинет готовиться к неравной битве.

Коля превратился в Росомаху, Женя – в Медоеда, а Лёня Зайчиков ни в кого не превращался. Просто так в тёмный-тёмный кабинет пошёл. Без лишних слов. Лёне Зайчикову и Олю Крышечкину жалко было, и Маруся нравилась. Точнее, Оля Крышечкина Лёне нравилась, а Марусю жалко было. Или наоборот. В общем, Лёня ещё не разобрался.

Зашли все: Коля-Росомаха, Женя-Медоед и Лёня Зайчиков – в тёмный-тёмный кабинет, а там историк за партой сидит и улыбается. Математичка ребят рассадила. Лёню сначала усаживать не хотела, потому что он в прошлый раз контрольную на четвёрку написал. А потом согласилась: всё равно не справится.

– Достаём двойные листочки, – начала математичка, – и пишем условие задачи: «По кругу расставлено 50 чисел. У 35 чисел правый сосед делится на 2, у 43 чисел левый сосед делится на 3. Какое наименьшее количество чисел из этих 50 могут делиться на 6?»

Вот кто первый решит, тот и победит в неравной битве. А если никто не решит, то вас вместе с Крышечкиной Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович съест. На десерт.

Коля-Росомаха побледнел: какие цифры, по какому кругу??? Женя-Медоед вообще расстроился: где это видано, чтобы какой-то там историк медоеда сожрал вместе с Крышечкиной, да ещё из-за какой-то задачи. А историк-Оборотень сидит – улыбается: ему математичка давно ответ подсказала.

Встал тогда из-за парты Лёня Зайчиков и двойной листочек математичке отдал. А там всё решение без запиночки:

50 – 43 = 7

35 – 7 = 28

О т в е т: наименьшее количество таких чисел равно 28.

Математичку чуть удар не хватил: да как он мог? Да так быстро? Это же нереально!!! Она и сама над этой задачей два часа билась. Ответ потом в методичке подсматривала.

Ничего не поделаешь, пришлось историку голодным остаться, а Лёню на олимпиаду по математике записать.

Мама-Росомаха и мама-Медоед позвонили вечером Лёниной маме, чтобы узнать, кто Лёню математике учил. А Лёнина мама сказала – сам. Лёня вместо сладостей варенье из шишек ест с детства, поэтому у него память хорошая и аналитический ум. Все потом рецепт варенья друг у друга переписывали. Даже математичка Скрябникова. А историк теперь в лесу на весь класс шишки собирает, некогда ему лыжников есть.

Людмила Семёновна терпеть не могла, если кто-нибудь приходил в школу в кофте с капюшоном, на уроке скрипел стулом, мямлил у доски, бегал на перемене, орал на музыке, слишком сильно жал кнопки на информатике, щёлкал ручкой, клал ногу на ногу, писал записки, пулялся бумажками, шептался, переговаривался, спинойповернувшиськдоскечесалпяткусоседу, а хуже всего, если кто-то смеялся и вообще был в хорошем настроении. Честно говоря, Людмила Семёновна вообще не любила, когда кто-нибудь приходил в школу. Она и школу-то не любила.

Чуть что не так – сразу двойку в дневник и родителей вызывает. Родителив школу идти не хотят, они сами учительницу побаиваются. Потому что она похожа на линейку: лупит по самому больному месту, и хоть бы что.

Мама Оли Касаткиной была очень смелая и сама записалась на приём к Людмиле Семёновне. Вопросы у мамы были по новой теме. Людмила Семёновна с Олиной мамой очень мило полтора часа беседовала и просила ни о чём не волноваться. Олина мама даже расслабилась. А Людмила Семёновна потом Оле две недели подряд только двойки и тройки ставила. Не важно, выполнено у Оли д/з или нет.

Олина мама на валерьянке, а Людмила Семёновна знай себе посмеивается. Так в раж вошла, что ещё маму Сёмы Петровского вызвала. И заставила её проект писать по 3D-моделированию, потом по проекту вазу на 3D-принтере печатать и книжку клеить. А если мама Петровская всё это за две недели не успеет сделать, то пиши пропало – не быть её Сёме круглым отличником, хоть он и знает по всем предметам больше самой Людмилы Семёновны. Совсем закручинилась мама Петровская и домой пошла, проект писать.

Но тут вдруг случилось непредвиденное.

Мама Серёжи Циркулева взяла и из родительского чата удалилась. Прямо перед Днём учителя. Неслыханная наглость. Людмила Семёновна послала маме Циркулевой повторное приглашение в чат. А мама Циркулева повторное приглашение не принимает и к чату не присоединяется. У Людмилы Семёновны так настроение испортилось, что она даже ночью уснуть не могла. Всё думу думала, как Циркулевым отомстить. И придумала.

Поставила на следующий день Серёже Циркулеву двойки по всем предметам и прямо в электронном дневнике красной ручкой написала: «Вызываю родителей в школу по причине неуспеваемости, неподобающего внешнего вида, отсутствия дисциплины и вообще полного безобразия».

– Может, не надо? – вздыхал Серёжа после уроков возле учительского стола.

– Ещё как надо. Совсем распустились. Чтоб завтра же в школу с родителями пришёл.

Утром Людмила Семёновна шла на работу в приподнятом настроении. Впервые за последнее время. Ух, и устроит она сегодня этим Циркулевым перед Днём учителя! А то совсем расслабились.

Зашла в школу, поднялась на третий этаж, открывает свой кабинет, а там сидит директор школы и Серёжа Циркулев с мамой. Мама у Серёжи Циркулева выглядит почему-то совсем не как на фото в родительском чатике. На фотке из чатика – ромашки с колокольчиками. А на Серёжиной маме никаких тебе ни ромашек, ни колокольчиков, а только строгий серый костюм и туфли на каблуках.

– Добрый день! – начала Людмила Семёновна.

И больше она ни одного слова вставить не успела, потому что мама Серёжи Циркулева превратились в огнедышащего дракона и стала извергать клубы дыма и пламя прямо на Людмилу Семёновну вместе с директором. Продолжалось это примерно часа полтора или около того. Хорошо, у Людмилы Семёновны и директора огнетушитель был рядом. Только так и спаслись, а то бы одни головешки остались.

С тех самых пор Людмила Семёновна двойки направо и налево не ставила. Оле Касаткиной все плохие оценки в дневнике исправила и Олину маму с Днём народного единства поздравила. С Сёмой Петровским сама проект написала и презентацию оформила. А маму Сёмы только на защиту позвали – за сына поболеть. Родительский чат учительница расформировала, все подарки просила высылать на адрес больницы нуждающимся. Разрешила класть ногу на ногу, жать кнопки на информатике, орать на музыке, но только строго по тексту, и даже иногда повернувшисьспинойкдоскечесатьпяткусоседу, договорилась всей школой носить кофты с капюшоном и себе тоже приобрела худи нежно-карамельного оттенка. А мам просто так по пустякам в школу не вызывала и от работы не отвлекала.

Каждый день по дороге в школу Боря наступал на лужу. И настойчиво так! Другие наступят и дальше бегут. А Боря обязательно задержится – и ну топтать лужу ботинками. Просто не унять мальчика!

И до того это луже надоело, что дождалась она солнечного денёчка, испарилась и в небо поднялась. А потом улучила момент и наступила на Борю.

Прибежал Боря в школу, весь мокрый с головы до ног, грязный. Кричит:

– На меня лужа наступила!

Никто ему, конечно, не поверил. Но смеялись долго. И стали звать его Боря Лужин.

А фамилия у него и вправду была Лужин. Не так обидно. Можно сказать, ещё повезло ему.

Самое сильное впечатление встреча с писателем произвела на Серёжу. И он решил сам стать писателем. Взял чистую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Мемуары».

Иришка, соседка по парте, спросила:

– А что такое мемуары?

– Это воспоминания о прожитой жизни, – пояснил Серёжа. – И о встречах с интересными людьми.

– Яблоко хочешь? – предложила Иришка.

Серёжа кивнул и записал: «Иришка угостила меня яблоком. Интересный она человек».

На перемене уже все знали, что Серёжа стал писателем. Каждый старался напомнить ему о себе.

– Помнишь, ты меня в раздевалке толкнул?

– А я тебе ластик одолжила!

– А я тебе подножку поставил!

– А меня вчера попугай укусил!

– А я дневник потерял!

– А я ушами могу двигать!

Серёжа кивал и записывал. Никого не упустил. И к середине второго урока мемуары были окончены.

В тот день Серёжа ходил довольный, а третьеклассники гордыми.

Назавтра Серёжа принёс в школу новую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Сонет».

– А это что такое? – спросила Иришка.

Серёжа сделал неопределённый жест рукой, но вслух ничего не ответил. Во-первых, потому что сам не знал. А во-вторых, у него вдруг кончилось вдохновение, и творить совершенно расхотелось.

– У писателей так иногда бывает, – говорил он на перемене. – Вам ещё повезло, что я сразу с мемуаров начал. А не наоборот!

– В общем, я говорю ему: «Отстань! Уроки делать надо. Не могу я больше играть. Нет времени! И мама ругается, и папа злится».

– А он что? – спрашивает у меня Ивашкин.

– Что-что… – передразнил я Сашку. – Он так на меня смотрит, прямо жалко… Особенно себя жалко! Секунда – и уже танки стоят наготове! Не будешь же в самый разгар битвы уходить. Несолидно.

– Вот нахал! – говорит Ивашкин. – И что? Никак не отпускает? Может, объясни ему как-то, мол, занят я до вечера.

– Да неудобно обидеть! Он ведь мой лучший друг!

– Да… – разочарованно сказал Ивашкин. – Мне казалось, что я твой лучший друг…

– Я когда-то тоже так думал, – горько вздохнул я. – А теперь получается, он.

– А может быть, ну его – этот компьютер! Выключи его из розетки, попроси маму, чтобы новые игры не покупала и за Интернет не платила, а мы лучше в футбол сыграем во дворе, как раньше…

– Думаешь, поможет? Надо попробовать, – нерешительно сказал я.

В нашей школе организовали кружок бальных танцев. Однажды к нам на урок физкультуры пришёл учитель по танцам – хореограф. Он и выбрал из всего класса в свой кружок меня и Ромашкина. Я, конечно, сильно обрадовалась. Это ведь так здорово – в длинном платье вальсировать по залу в паре с мальчиком! Только Ромашкин надулся и не захотел идти на бальные танцы.

– Ромочка, пожалуйста, один раз только сходим, и всё! – просила я. – А то ведь получается, у меня пары не будет. А я так хочу танцевать!

Но Рома упрямился, и мне пришлось пожаловаться его родителям!

– Ладно, Лампочкина! Твоя взяла! – согласился Ромашкин… Но только после того, как родители пригрозили ему, что не пустят больше на футбол, если он будет обижать девочек. – Завтра идём на твой балет! Только имей в виду – утром у нас игра! Так что после футбола…

И вот я утром взяла чешки, надела красивое платье и отправилась на футбольное поле за Ромашкиным.

– Эй, Лампочкина! – заприметив меня у забора, закричал Ромашкин. – У нас вратарь получил травму, а запасных игроков сегодня нет – постой немного на воротах!

– Не хочу я в бальном платье у ворот стоять! – обиделась я.

– Чем быстрее доиграем, тем быстрее танцевать пойдём! – пообещал Ромашкин.

И я согласилась! А дальше понеслось со всех сторон:

– Эй, Лампочкина, держи мяч!

– Выше прыгай…

– Да не оглядывайся назад!

– Лампочкина-а-а-а-а, пригнись!

– Лампочкина-а-а-а-а, лови-и-и-и!

Ну а потом:

– Кристинкааааа, ты молодееееец! Мы выиграли!

После футбола я своё платье еле отстирала от пыли… Да и чешки порвались…

Зато все мальчишки во дворе мне пожали руку, и вот уже неделю я вратарь нашей дворовой футбольной команды!

А бальные танцы? Ну, пожалуй, Ивашкина надо попробовать пригласить. Думаю, на свой кружок по шахматам он меня точно не потянет. Там я уже ему ничем не смогу помочь!

Все уроки мне не давала покоя мысль, что и Витька с нами пойдёт. Ведь он определённо что-нибудь да выкинет. А мне хотелось просто идти с Хлебушкиной, расспрашивать, что за город – Рязань, без выкидонов всяких.

Но потом я подумал, что переживаю зря – ну что можно выкинуть в тридцатиградусный мороз? – и успокоился.

Наконец, занятия закончились и мы втроём пошли домой.

– Как же у вас холодно, – говорит Хлебушкина. – У нас в Рязани таких морозов не бывает!

А Витька вдруг снял с головы шапку и засунул её под куртку. И гордый такой идёт. Чего гордится-то? Очередной глупостью?

– Ты что? – спрашивает Хлебушкина. – Холодно ведь.

А Витька выпятил вперёд грудь и говорит:

– Я всегда без шапки хожу! Потому что мне жарко. Солнце палит неимоверно.

Про солнце это он правду сказал. У нас солнце круглый год, только зимой оно хоть и яркое, но холодное.

– Надо же, – говорит Хлебушкина, – какой ты, оказывается, Витя, особенный. Всем холодно, а тебе – жарко!

А Витька не унимается – достал из-под куртки шапку и вверх её подбрасывает, умник! А Хлебушкина смотрит на него восхищённо и говорит:

– Ну надо же, какой артист! Точнее – циркач.

Вот уж правда – циркач. Цирк самый настоящий со своей шапкой устроил. Я из-за этого цирка почти всю ночь не спал. Начинаю было засыпать, но как вспомню, каким восхищённым взглядом на Витьку Хлебушкина смотрела, так сон пропадает. И даже струны души уже не звенят. И где-то глубоко в груди, там, где расположено сердце, появилась непривычная тяжесть.

«Нет, я должен что-то сделать, – думал я. – Что-то такое, чтобы Хлебушкина поняла, что я куда круче Витьки».

И только под утро я понял, как поразить Хлебушкину. Но если б я знал, чем всё закончится!

На следующий день мы вышли из школы и, как и вчера, втроём пошли домой. Ну, понятно, Витька снял шапку и под куртку спрятал. Никакой фантазии у человека! А вот я не только снял шапку, а ещё и куртку расстегнул. Пусть Хлебушкина знает, кто кого круче.

А Витька нахмурился и спрашивает:

– Ты чего это куртку расстегнул?

– Жарко, – говорю, – невыносимо! Просто ужас какой-то! Как в бане. Не переношу такую жару.

Теперь Хлебушкина смотрела то на Витьку, то на меня. Мне даже показалось, что на меня – больше. Ещё бы, ведь я круче Витьки. Я не только снял шапку, но и куртку расстегнул.

Глупость, конечно, но чего не сделаешь, чтобы привлечь внимание Хлебушкиной!

Сначала я этому вниманию радовался и даже холода не чувствовал. А потом вдруг понял: оно, это внимание, меня уже не так радует, как прежде. Мороз, как сказал бы папа, начал аж до костей пробирать. А дорога домой вдруг как будто бы удлинилась – идём-идём, а конца и края – нет!

Что же делать? Шапку обратно надеть? Куртку застегнуть? Ну уж нет!

И тут я вспомнил, что вот-вот булочная покажется. Вот оно – спасение! И я ка-ак припущу! А Витька – за мной. А Хлебушкина – за нами и кричит вслед:

– Вы куда так торопитесь? Я за вами не успеваю!

– Мне хлеб надо купить, – не оборачиваясь, кричу я. – Мама эсэмэску прислала: в доме ни крошки нет.

И в булочную забежал.

– И мне мама написала, – крикнул Витька, – тоже попросила хлеба купить.

И вслед за мной забежал в булочную.

Стоим мы с Витькой, шапки надели, греемся. Но не так-то быстро тепло приходит – шапки ж холодные. Только стали согреваться – открывается дверь, и в магазин заходит Хлебушкина.

– Вы чего так долго? – спрашивает. – Мне уже ждать вас надоело. Да и холодно.

Что делать?

Вышли мы с Витькой из булочной, опять шапки сняли. Я ещё и куртку распахнул – жарко же! Теперь уже оба молчим. И не смотрим – ни друг на друга, ни на Хлебушкину.

К вечеру у меня заболел зуб. Он болел всю ночь, а к утру щека распухла так, что правый глаз превратился в узкую щёлочку.

И мама повела меня к зубному врачу.

– Ой-ой-ой, какой флюс! – сказал врач. – Вскрывать надо немедленно и в условиях стационара.

– И надолго? – спросила мама.

– Дня три полежит, а то и больше! Это же хоть и маленькая, но операция.

Случись это несколько дней назад, я бы, наверное, разнюнился. Но я вспомнил про Хлебушкину и спокойно (почти спокойно!) сел в зубоврачебное кресло. Так мне хотелось быть героем даже в её отсутствие!

Врач сделал укол в десну и взял в руки скальпель. Случись это несколько дней назад, я бы, наверное, умер от страха. Но сейчас я не собирался умирать: я думал о Хлебушкиной!

– Какой смелый и терпеливый мальчик, – сказал врач, когда всё было сделано. – Можешь идти в палату.

…Ближе к вечеру, когда опухоль спала, я позвонил Витьке.

– Привет, – с трудом произнёс я.

– Ауэ… – услышал я в ответ нечто нечленораздельное.

– Чего ты?

В трубке запикало, а вслед за этим пришла эсэмэска:

«Я в больнице. У меня гайморит. Говорить не могу».

Значит, Витька тоже в больнице. И, наверное, тоже, как и я, думает о Хлебушкиной. А вот она, интересно, о нас вспоминает? Нет, наверное. Я слышал, девчонки такие коварные!

И тут дверь в палату приоткрылась и вошла… Хлебушкина!

– Ну вы даёте, – сказала она. – Без шапок, зимой! У нас в Рязани таких ненормальных нет.

Хлебушкина сунула мне пакет с апельсинами и добавила:

– Ну, я пойду, некогда. Завтра экзамен в музыкалке, а мне ещё к Витьке в больницу сходить нужно…

В четыре часа дня позвонила Хлебушкина. Ну, та, что из Рязани недавно приехала. Новенькая.

– Знаешь, я тетрадь по математике потеряла, – сказала она. – Весь рюкзак перерыла! А потом вспомнила, что ты её у меня взял. И, кажется, не вернул.

Тут я тоже вспомнил, что попросил у Хлебушкиной тетрадь, чтобы домашнее задание переписать, а вернуть забыл.

– Посмотри, может, она всё-таки у тебя, – продолжала Хлебушкина.

Я залез в рюкзак – а там и правда тетрадь Хлебушкиной лежит.

– Ну вот и хорошо! – обрадовалась Хлебушкина. – Тогда я сразу после музыкалки к тебе заскочу. Мне как раз по пути! Ты не против?

Конечно, не против! Как же я мог быть против? Ведь я так мечтал, чтобы Хлебушкина пришла ко мне в гости. Конечно, я мог бы пригласить её сам. Но не решался. Вдруг подумает, что влюблён. А я и не влюблён вовсе. Просто она мне нравится.

Как всё-таки здорово, что её тетрадь у меня оказалась!

И тут я вспомнил, что мама всегда готовится к приходу гостей заранее. Говорит, что люди скажут, если у нас будет не убрано? Я, правда, никогда не готовился к приходу Витьки. Или Кельманова. Или Скворцова. Но Хлебушкина… К её-то приходу нужно подготовиться. У меня ведь на компьютерном столе свалка. И на кухне посуда грязная. Поел – и оставил. Что подумает обо мне Хлебушкина? Плохо она обо мне подумает – понял я, и внутри всё похолодело.

Папа говорит, что когда внутри холодеет – это нехорошо. Это значит, что начинается паника. А когда начинается паника, то нужно собрать волю в кулак и начать действовать.

И я начал действовать. Время помчалось с космической скоростью. Секундная стрелка на часах не успевала описывать круги. С такой же скоростью я мыл посуду, убирался. Ну вот, кажется, всё. Тетради и учебники аккуратно лежали на столе. Ну кухне стояли чистые тарелки и чашки. Я плюхнулся в кресло и задумался. Где, интересно, сейчас Хлебушкина? Всё-то торчит в своей музыкалке или уже идёт ко мне?

На всякий случай я набрал её номер телефона. Механический голос ответил, что абонент недоступен.

Я посмотрел на часы. Теперь секундная стрелка еле передвигалась.

«Странная штука – время, – подумал я. – То летит, то тянется. Урок математики, например, ещё начаться не успеет – уже звонок на перемену. А вот география тащится еле-еле. Как эта стрелка».

Тут я вспомнил, что мама любого, кто к нам приходит, угощает чаем. Мне тоже надо будет Хлебушкину чаем угостить. Хорошо, что я посуду помыл. Не стыдно на кухню провести.

Тьфу ты, а ведь у нас, кажется, нет ничего вкусненького! Мама с соседкой вчера пирог доели! И точно! Пирога не было, зато в шкафу оказалась коробка конфет, которую мы с папой подарили маме неделю назад на Восьмое марта (вместе с моим эксклюзивным тортом). Хорошо, что тогда не открыли.

Я успокоился и вернулся к креслу. Ждать Хлебушкину. Секундная стрелка на часах по-прежнему едва передвигалась. Смотреть противно! Я рассердился и стал рассматривать ноги. Из левого тапочка торчал большой палец. И тут я вспомнил, что мама к приходу гостей всегда переодевается в какое-нибудь красивое платье. И папу заставляет надеть костюм. Или хотя бы нарядную рубашку с джинсами. А я? Во что я одет? В старые шорты и футболку! Да ещё и палец из тапка торчит! Что подумает Хлебушкина? Неряха, вот что она подумает. Внутри опять всё похолодело. «Спокойно, – сказал я себе. Нужно просто взять и переодеться».

Но… в чём положено встречать девочку, которая нравится? Секундная стрелка, как назло, опять помчалась по циферблату! В платяном шкафу висели в основном мамины платья да папины пиджаки. Из моих вещей была лишь школьная форма да джинсы. А это что за костюм – синий в чёрную полоску? Кажется, мой. Точно мой, его мама ещё летом купила, а я не стал носить. Но теперь придётся. Не встречать же Хлебушкину в футболке и шортах! Пришлось переодеться. Кажется, теперь я выглядел прилично. Только тапочки всё портили. Особенно, левый. Из которого палец торчал. Пришлось надевать ботинки. Ну, кажется, всё, осталось только шнурки завязать. И тут раздался звонок в дверь. Я запутался в шнурках, потом распутался и побежал к двери. Там стояла Хлебушкина.

– Ух ты, какой красивый! – сказала она. – А ты чего так долго? Я уже уходить собиралась.

– Да так, занят был, – ответил я. Не рассказывать же ей, что я шнурок не мог завязать. – Да ты проходи, проходи!

– Да нет. Я вижу, ты куда-то собрался.

– Да ты проходи!

– Нет-нет, я же вижу, что тебе надо идти. Ты уже и ботинки надел. Ты мне тетрадь дай, и я пойду.

Я схватил тетрадь и протянул её Хлебушкиной. И сказал:

– Никуда я не собирался.

– Прям, не собирался, я же вижу! Ой, вот ещё тебе, – она сунула мне пакет с пирожными.

– Это ещё зачем?

– Вернёшься, попьёшь чаю и за меня, и за себя. У нас в Рязани всегда в гостях чай пьют. Вот я и купила. К чаю.

– Да честное слово, я никуда не иду! – закричал я. – Я всегда дома так хожу!

– Да ладно тебе. Что я, не знаю, в чём люди дома ходят? Я, например, хожу в футболке и шортах. И ещё в рваных тапочках. А ты… Ну всё, пока.

И она закрыла за собой дверь.

Было слышно, как она быстро спускается по ступенькам. Я вернулся к себе в комнату и плюхнулся в кресло. В кухне надрывался и свистел чайник. «Да замолчи ты!» – сказал я ему. И подумал: «Ну почему Хлебушкина такая недогадливая? Неужели так трудно понять, что я её ждал?»