За непослушание императору Суворов был отстранён от армии. Жил фельдмаршал в селе Конча́нском. В «бабки» играл с мальчишками, помогал звонарю бить в церковные колокола. В святые праздники пел на клиросе.

А между тем русская армия тронулась в новый поход. И не было на Руси второго Суворова. Тут-то и вспомнили о фельдмаршале.

Прибыл к Суворову на тройке молодой офицер, привёз фельдмаршалу пакет за пятью печатями от самого государя императора Павла Первого. Глянул Суворов на пакет, прочитал: «Графу Александру Суворову в собственные руки».

Покрутил фельдмаршал пакет в руках, вернул офицеру.

– Не мне, – говорит. – Не мне.

– Как – не вам? – поразился посыльный. – Вам. Велено вам в собственные руки.

– Не мне. Не мне, – повторил Суворов. – Не задерживай. Мне с ребятами в лес по грибы-ягоды надо идти.

И пошёл.

Смотрит офицер на пакет – всё как полагается: и «графу», и «Александру Суворову».

– Александр Васильевич! – закричал. – Ваше сиятельство!

– Ну что? – остановился Суворов.

– Пакет…

– Сказано – не мне, – произнёс Суворов. – Не мне. Видать, другому Суворову.

Так и уехал ни с чем посыльный.

Прошло несколько дней, и снова в Кончанское прибыл на тройке молодой офицер. Снова привёз из Петербурга от государя императора пакет за пятью печатями.

Глянул Суворов на пакет, прочитал: «Фельдмаршалу российскому Александру Суворову».

– Вот теперь мне, – произнёс Суворов и распечатал пакет.

Впервые Суворов попал на войну совсем молодым офицером. Россия в то время воевала с Пруссией.

И русские и прусские войска растянулись широким фронтом. Армии готовились к грозным боям, а пока мелкими набегами «изучали» друг друга.

Суворову выделили сотню казаков и поручили наблюдать за противником.

В сорока верстах от корпуса, в котором служил Суворов, находился прусский город Ла́ндсберг.

Городок небольшой, но важный. Стоял он на перепутье проезжих дорог. Охранял его хорошо вооружённый отряд прусских гусар.

Ходил Суворов несколько раз со своей сотней в разведку, исколесил всю округу, но, как назло, даже издали ни одного пруссака не увидел.

А что же это за война, если даже не видишь противника!

И вот молодой офицер решил учинить настоящее дело, попытать счастье и взять Ландсберг. Молод, горяч был Суворов.

Поднял он среди ночи сотню, приказал седлать лошадей.

– Куда это? – заволновался казачий сотник.

– Вперёд! – кратко ответил Суворов.

До рассвета прошла суворовская сотня все сорок вёрст и оказалась на берегу глубокой реки, как раз напротив прусского города.

Осмотрелся Суворов – моста нет. Сожгли пруссаки для безопасности мост. Оградили себя от неожиданных нападений.

Постоял Суворов на берегу, подумал и вдруг скомандовал:

– В воду! За мной! – И первым бросился в реку.

Выбрались казаки на противоположный берег у самых стен вражеского города.

– Город наш! Вперёд! – закричал Суворов.

– В городе же прусские гусары, – попытался остановить Суворова казачий сотник.

– Помилуй Бог, так это и хорошо! – ответил Суворов. – Их как раз мы и ищем.

Понял сотник, что Суворова не остановишь.

– Александр Васильевич, – говорит, – прикажите хоть узнать, много ли их.

– Зачем? – возразил Суворов. – Мы пришли бить, а не считать.

Казаки ворвались в город и разбили противника.

Слава Суворова началась с Туртука́я.

Суворов только недавно был произведён в генералы и сражался под началом фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского против турок. Румянцев был заслуженным военачальником. Одержал он немало побед над противником. Однако эта война поначалу велась нерешительно. Русская армия топталась на месте. Никаких побед, никаких продвижений.

Не терпелось, не хотелось Суворову сидеть на одном месте.

– Одним глядением крепостей не возьмёшь! – возмущался он робостью графа Румянцева.

И вот, не спросясь разрешения, Суворов завязал с неприятелем бой. Отбросил противника, погнал и уже было ворвался в турецкую крепость Туртукай, как пришёл приказ Румянцева повернуть назад. Суворов подумал: победа рядом, командующий далеко, и ослушался. Ударил в штыки. «Чудо-богатыри, за мной!» И взял Туртукай.

Тут же Суворов написал фельдмаршалу донесение:

«Слава Богу, слава вам! Туртукай взят, и я там».

Обидно стало Румянцеву, что молодой генерал одержал победу над турками, а он, фельдмаршал, не может. Да и рапорт в стихах разозлил Румянцева. Решил он отдать Суворова под суд за ослушание и невыполнение приказа.

Те, кто был поближе к Румянцеву, говорили:

– Прав фельдмаршал. Что же это за армия, если в ней нарушать приказы!

Однако большинство офицеров и солдат защищали Суворова.

– Так приказ приказу рознь, – говорили одни.

– За победу – под суд?! – роптали другие.

– Это из-за стишков фельдмаршал обиделся, – перешёптывались третьи.

Слухи о расправе над молодым генералом дошли и до царицы Екатерины Второй. Защитила она Суворова.

«Победителей не судят», – написала царица Румянцеву.

Суворов вернулся к войскам и через несколько дней одержал новую победу над турками.

Ни одно войско в мире не передвигалось так быстро, как суворовские солдаты. Неприятель и не ждёт Суворова, думает – русские далеко. А Суворов тут как тут. Как снег на голову. Подошёл. Ударил в штыки. Опрокинул противника. Так случилось и в знаменитой битве при Рымнике.

Рымник – это река. У её берегов собралась огромная стотысячная турецкая армия.

Командующий турецкой армией – великий визирь Юсуф-паша восседал у себя в шатре на шёлковых подушках, пил кофе.

Хорошее настроение у великого визиря. Только что побывал у него турецкий разведчик – прибыл из русского лагеря. Принёс разведчик хорошую весть: суворовская армия в четыре раза меньше турецкой. Стоит она в 80 верстах от Рымника и к бою пока не готова.

Восседал визирь на подушках, пил кофе и составлял план разгрома Суворова. Потом стал мечтать о тех наградах, которыми осыплет его турецкий государь за победу.

С мыслями о наградах великий визирь заснул. И вдруг на рассвете, сквозь радостный сон, Юсуф-паша услышал дикие крики:

– Русские! Русские! Русские!

Выскочил визирь из палатки – в турецком лагере паника. Носятся турецкие офицеры. Горланят солдаты. Крики. Шум. Разобраться немыслимо.

– Какие русские?! Откуда русские? – кричит визирь.

А русские уже и слева и справа, бьют в лоб, и с боков, и с тыла. Теснят растерявшихся турок. «Ура, ура!» – только и несётся со всех сторон.

– Стойте! – кричит визирь. – Сыны Аллаха! Стойте!

Но турки не слушают своего начальника. Одолел турецкую армию великий страх.

Схватил тогда визирь священную книгу – Коран, стал заклинать трусов.

Но и слова об Аллахе не помогают.

Приказал тогда визирь стрелять по турецким солдатам из собственных пушек.

Но и пушки не помогают.

Забыли солдаты и визиря, и Аллаха. Бегут, как стадо баранов. «Аман[1]! – вопят солдаты. – Аман!» Сбивают и давят друг друга.

– Скоты! – прошептал потрясённый визирь.

Оставил он и Коран и пушки, подхватил полы парчового своего халата и, пока не поздно, бросился вслед за всеми.

Любил Суворов стремительные переходы. Нападал на неприятеля неожиданно, обрушивался как снег на голову.

Неприступной считалась турецкая крепость Измаи́л. Стояла крепость на берегу широкой реки Дунай, и было в ней сорок тысяч солдат и двести пушек. А кроме того, шёл вокруг Измаила глубокий ров и поднимался высокий вал. И крепостная стена вокруг Измаила тянулась на шесть вёрст. Не могли русские генералы взять турецкую крепость.

И вот прошёл слух: под Измаил едет Суворов. И правда, вскоре Суворов прибыл. Прибыл, собрал совет.

– Как поступать будем? – спрашивает.

А дело глубокой осенью было.

– Отступать надобно, – заговорили генералы. – Домой, на зимние квартиры.

– «На зимние квартиры»! – передразнил Суворов. – «Домой»! Нет, – сказал. – Русского солдата дорога домой через Измаил ведёт. Нет российскому солдату дороги отсель иначе!

И началась под Измаилом необычная жизнь. Приказал Суворов насыпать такой же вал, какой шёл вокруг крепости, и стал обучать солдат. Днём солдаты учатся ходить в штыковую атаку, а ночью, чтобы турки не видели, заставляет их Суворов на вал лазить. Подбегут солдаты к валу – Суворов кричит:

– Отставить! Негоже, как стадо баранов, бегать. Давай снова.

Так и бегают солдаты то к валу, то назад.

А потом, когда научились подходить врассыпную, Суворов стал показывать, как на вал взбираться.

– Тут, – говорит, – лезьте все разом, берите числом, взлетайте на вал в один момент.

Несколько дней Суворов занимался с солдатами, а потом послал к турецкому генералу посла – предложил, чтобы турки сдались.

Но генерал гордо ответил:

– Раньше небо упадёт в Дунай, чем русские возьмут Измаил.

Тогда Суворов отдал приказ начать штурм крепости. Повторили солдаты всё, чему учил их Суворов, – перешли ров, поднялись на крепостной вал, по штурмовым лестницам поползли на стены. Лихо бились турки, только не удержали они русских солдат. Ворвались войска в Измаил, захватили в плен всю турецкую армию.

Лишь один турок невредимым ушёл из крепости. Дрожащий от страха, он прибежал в турецкую столицу и рассказал о новом подвиге русских солдат и новой победе генерала Суворова.

Не везло Суворову на лошадей. Одной неприятельское ядро оторвало голову. Вторую ранило в шею, и её пришлось пристрелить. Третья лошадь оказалась просто-напросто глупой.

Но вот донские казаки подарили Суворову Мишку. Глянул фельдмаршал: уши торчком, землю скребёт копытом. Не конь, а огонь.

Подошёл Суворов слева, подошёл справа. И Мишка повёл головой то в одну сторону, то в другую сторону, как бы присматриваясь, достойным ли будет седок. Понравился Суворову Мишка. И Мишке, видать, Суворов пришёлся по вкусу. Сдружились они и понимали друг друга без слов.

Хорошее настроение у Суворова – и у Мишки хорошее, играет, мчит во весь опор. Огорчён, опечален Суворов – и Мишка насупится, шагом идёт, медленно и осторожно, чтобы лишний раз хозяина не потревожить.

Лихим оказался Мишка в бою. Ни ядер, ни пуль, ни кривых сабель – ничего не боялся. У Рымника на Мишке Суворов громил Юсуф-пашу. На нём приехал под Измаил.

Но и у лошади жизнь солдатская. В одном из сражений Мишку ранило в ногу. Конь захромал и к дальнейшей службе оказался не годен.

Суворов бранился, кричал на докторов и коновалов, требовал, чтобы те излечили Мишку. Коню делали припарки, извлекли пулю, наложили ременный жгут. Не помогло. От хромоты конь не избавился.

Пришлось Суворову расстаться с верным товарищем. Простился фельдмаршал с конём, приказал отправить его к себе в имение, в село Кончанское. Старосте написал, что конь «за верную службу переведён в отставку и посажен на пенсию», и наказал, чтобы Мишку хорошо кормили, чистили и выводили гулять.

Староста каждый месяц должен был писать Суворову письма и сообщать, как живётся в «отставке» Мишке.

Фельдмаршал часто вспоминал лихого донца. И после Мишки у Суворова побывало немало коней, да лучше Мишки всё-таки не было.

В бою под Фокшанами турки расположили свою армию так, что с тыла, за спиной, у них оказалось болото. Позиция для пушек – лучше не сыщешь: сзади неприятель не подойдёт, с флангов не обойдёт. Спокойны турки.

Однако Суворов не побоялся болота. Прошли суворовские богатыри через топи и, как гром среди ясного неба, – на турецкую артиллерию сзади. Захватил Суворов турецкие пушки.

И турки, и австрийцы, и сами русские сочли манёвр Суворова за рискованный, дерзкий. Хорошо, что прошли через топи солдаты, а вдруг не прошли бы?!

– Дерзкий так дерзкий! – усмехнулся Суворов. – Дерзость войскам не помеха.

Однако мало кто знал, что прежде чем пустить войска через болота, Суворов отрядил бывалых солдат, и те вдоль и поперёк излазили топи и выбрали надёжный путь для своих товарищей. Суворов берёг солдат и действовал наверняка.

Месяц спустя, в новом бою с турками, полковник Илловайский решил повторить дерзкий манёвр Суворова.

Обстановка была схожей: тоже турецкие пушки и тоже болото.

– Суворову повезло, – говорил Илловайский. – А я что, хуже? И мне повезёт.

Только Илловайскому не повезло. Повёл полковник солдат, не зная дороги. Завязли солдаты в болоте. Стали тонуть. Поднялся шум, крики. Поняли турки, в чём дело. Развернули свои пушки и расстреляли русских солдат. Много солдат погибло. Илловайский, однако, спасся.

Суворов разгневался страшно. Он кричал и ругался до хрипоты.

– Так я же хотел, как вы, чтобы дерзость была, – оправдывался Илловайский.

– «Дерзость»! – кричал Суворов. – Дерзость есть, а где же умение?!

За напрасную гибель солдат Суворов разжаловал полковника в рядовые и отправил в обозную команду.

– Ему людей доверять нельзя, – говорил Суворов. – При лошадях он безопаснее.

Молодой, необстрелянный солдат Кузьма Шапкин во время боя у реки Рымник струсил и весь день просидел в кустах.

Не знал Шапкин, что Суворов его приметил.

В честь победы над турками в суворовскую армию были присланы ордена и медали.

Построили офицеры свои полки и роты. Прибыл к войскам Суворов, стал раздавать награды.

Стоял Шапкин в строю и ждал, чтобы скорее всё это кончилось. Совестно было солдату. И вдруг… Шапкин вздрогнул, решил, что ослышался.

– Гренадер Шапкин, ко мне! – закричал Суворов.

Стоял солдат, словно в землю ногами вкопанный.

– Гренаде́р Шапкин, ко мне! – повторил Суворов.

– Ступай же, ступай, – подтолкнули Кузьму солдаты.

Вышел Шапкин, потупил глаза, покраснел. А Суворов раз – и медаль ему на рубаху.

Вечером солдатам раздали по чарке вина. Расселись солдаты у палаток, стали вспоминать подробности боя, перечислять, за что и кому какие награды. Капелюхе – за то, что придумал, как отбить у турок окопы. Жакетке – за турецкий штандарт. Дындину – за то, что один не оробел перед десятком турок и хоть изнемог в ранах, а в плен не дался.

– Ну, а тебе за что же медаль? – спрашивают солдаты у Шапкина.

А тому и ответить нечего.

Носит Шапкин медаль, да покоя себе не находит. Товарищей сторонится. Целыми днями молчит.

– Тебе что же, медаль язык придавила?! – шутят солдаты.

Прошла неделя, и совсем изглодала совесть солдата. Не выдержал Шапкин, пошёл к Суворову. Входит в палатку и возвращает медаль.

– Помилуй Бог! – воскликнул Суворов. – Награду – назад!

Опустил Шапкин голову низко-низко, к самому полу, и во всём признался Суворову.

«Ну, – думает, – пропадай моя голова».

Рассмеялся Суворов, обнял солдата.

– Молодец! – произнёс. – Знаю, братец, без тебя всё знаю. Хотел испытать. Добрый солдат. Добрый солдат. Памятуй: героем не рождаются – героем становятся. Ступай. А медаль, ладно, пусть полежит у меня. Тебе заслужить. Тебе и носить.

Не ошибся Суворов.

В следующем бою Шапкин первым ворвался в турецкую крепость, заслужил и медаль, и великую славу.

Движется суворовская армия, совершает стремительный переход. День, второй, третий… десятый. Каждый день – шестьдесят вёрст. То ли солнце палит, то ли грязь, непогода – идут колонны одна за другой, совершают дальний поход.

Измучились солдаты в пути. Пообтрепались башмаки на дорогах. Гудят от волдырей и усталости ноги.

Изнемогли солдаты. Нет солдатских сил идти дальше. А идти надо. Нельзя не идти.

Догоняет Суворов заднюю из колонн. Делает вид, что не замечает солдатской усталости.

– Богатыри! Ребята! – кричит Суворов. – Орлы! Да за вами и конному не угнаться! Так, верно, молодцы, – шире шаг: отдавите передним пятки!

Догоняет Суворов среднюю из колонн:

– Богатыри! Братцы! Неприятель от вас дрожит. Вперёд! Вперёд! Нога ногу подкрепляет – раз, два, левой, левой… Рука руку усиляет – раз, два, левой, левой! Шибче! Шибче! Задние пятки отдавят!

Догоняет Суворов первую из колонн:

– Дети! Орлы! Неприятель без вас скучает. Вперёд! Вперёд! Теснее ряд, выше голову, грудь навыкат! Ух, махни, головой тряхни, удаль солдатскую покажи! Барабаны! Музыка! Песни!

Затрубили трубачи и горнисты, ударили барабаны, разнеслась над войсками песня.

Повеселели, подтянулись солдаты. Сбилась от чёткого солдатского шага дорожная пыль столбом.

Едет впереди своих войск Суворов – доволен. Не остановилась русская армия – движется. Забыли солдаты про ссадины на ногах и усталость. Идут колонны одна за другой, совершают стремительный переход.

В наследство от отца Суворову досталась шинель. Была она старая, местами латанная. Но Суворов гордился родительской шинелью. Брал её с собою во все походы и, как наступали холода, никакой другой одежды не признавал.

И вот суворовская шинель попала в руки противника. Дело было летом. Хранилась шинель в армейском обозе. Как-то на обоз налетел турецкий разъезд, перебил охрану и увёз её вместе с другими вещами.

Фельдмаршал опечалился страшно. Места себе не находил. Осунулся. Лишился доброго аппетита.

– Да мы вам, ваше сиятельство, – успокаивали его армейские интенданты, – новую шинель сошьём. Лучшую.

– Нет, нет, – отвечал Суворов. – Не видать мне подобной шинели. Нет ей цены. Нет ей замены.

О пропаже суворовской шинели узнали и солдаты Фанагорийского полка. Договорились они во что бы то ни стало вернуть от турок фельдмаршальскую шинель.

Во главе с поручиком Троицким и капралом Иваном Книгой солдаты пошли в разведку. Но неудачно: шинели не нашли. Зато взяли в плен турка. Стали допытывать, но тот про шинель ничего не знал.

На следующий день снова ходили в разведку, снова взяли турка, но и этот турок нового ничего не сказал.

Две недели солдаты упорно ходили в разведку. Изловили за это время шесть турецких солдат, и лишь седьмой оказался из тех, что принимали участие в наскоке на русский обоз.

Пленник долго не мог вспомнить, была ли шинель и что с ней стало. Наконец вспомнил, что досталась она при делёжке захваченного имущества старому турку по имени Осман.

– А где он? Жив тот Осман?

Осман оказался жив. Только вот задача – пойди излови Османа.

Тогда поручик Троицкий решил отпустить пленного турка и наказал: если тот принесёт в русский лагерь суворовскую шинель, то и остальные шесть будут отпущены.

На следующий день турок вернулся, принёс шинель. Узнал Суворов, как попала к русским шинель, страшно разгневался.

– Людьми рисковать! Из-за шинелишки солдатские головы под турецкие пули! – кричал он на поручика Троицкого.

Смутился поручик.

– Так они, ваше сиятельство, сами.

– «Сами»! – пробурчал Суворов, однако уже не так строго.

Потом взял шинель в руки, глянул на потёртые полы, на залатанный борт и вдруг заплакал.

– Чего это наш фельдмаршал? – спрашивали не знавшие, в чём дело, солдаты.

– Шинель, – отвечал Иван Книга.

– Ну так что?

– Родительская, – с нежностью пояснил капрал.

Войска Суворова сражались в Италии. Французская армия отходила без боя. Выбирали французские генералы удобное для себя место – такое, чтобы наверняка разгромить Суворова. Отступили они к реке А́дде. Перешли на ту сторону. Сожгли за собою мосты. «Вот тут, – решили, – при переправе, мы и уничтожим Суворова».

А для того чтобы Суворов их план не понял, сделали французские генералы вид, что отходят дальше. Весь день отступали в сторону от реки, а затем вернулись и спрятали своих солдат в кустах и оврагах.

Вышел Суворов к реке. Остановился. Приказал наводить мосты.

Засучили солдаты рукава. Топоры в руки. Закипела работа – строили два моста, один недалеко от другого. Соревнуются солдаты между собой. На каждом мосту норовят управиться первыми.

Наблюдают французские дозорные за рекой. Через каждый час доносят своим генералам, как у русских идёт работа.

Довольны французские генералы. Всё идёт точно по плану. Потирают от радости руки. Ну, попался Суворов!

Хитрыми были французы. Однако Суворов оказался хитрее.

Когда мосты были почти готовы, снял он вдруг среди ночи всю армию и двинул вниз по берегу Адды.

– А мосты, ваше сиятельство? – забеспокоились сапёрные офицеры.

– Молчок, – приложил палец ко рту Суворов. – Мосты строить. Шибче стучать топорами.

Стучат топоры над рекой, а фельдмаршал тем временем отвёл армию вниз по её течению и переправил, где вброд, где по понтонам, на вражеский берег.

Спокойны французские генералы. Знают: мосты не готовы. Успокаивает французов топорный стук над рекой. Не волнуются генералы.

И вдруг… Со спины, с тыла, неожиданно явился Суворов. Ударил в штыки.

– Ура! Чудо-богатыри, за мной!..

Поняли генералы, в чём дело, да поздно. Не ожидали русских французы. Дрогнули и побежали. Только офицеров одних более двухсот попало в руки к Суворову.

Мосты всё же достроили. Как же быть без мостов, раз в армии не только чудо-солдаты, но и обозы, и артиллерия.

На реке Тре́ббии разгорелась кровопролитная битва с французами.

Суворов внимательно следил за ходом сражения. Сидел верхом на казацкой лошади, без мундира, в белой рубахе, со шпагой в руке.

В самый разгар битвы один из русских полков не выдержал напора французов. Солдаты дрогнули, отступили, побежали. Вместе со всеми бежал и молодой солдат Ермолай Шокин.

«Ну, гибель пришла!» – думал солдат и шептал про себя молитву.

Заметив замешательство русских, Суворов бросился к отступающему полку. Подлетел на разгорячённом коне, закричал:

– Заманивай! Шибче! Так, правильно! Бегом!

Бежит Шокин, думает: «Как же понять? Какое же здесь заманивание, раз полк отступает?»

А Суворов опять:

– Шибче! Шибче! Заманивай!

Пробежали метров двести. Вдруг Суворов осадил коня. Привстал на стременах. Взмахнул над головой шпагой.

– Стой! – закричал. – Хватит!

Беглецы остановились. Остановился и Ермолай.

– Чудо-богатыри!.. Назад!.. – закричал фельдмаршал. – В штыки!.. Ура!.. С нами Бог! Вперёд!..

Повернулись солдаты лицом к неприятелю. Ударили в штыки.

– Вперёд! – не умолкает Суворов. – Богатыри! Неприятель от вас дрожит! – И первым летит на французов.

Смяли, разбили солдаты противника.

Бежал Шокин, бился штыком, думал: «Ой ловко, ой как ловко Суворов всё дело повернул! И виду про отступление не подал. И не ругал».

И другие солдаты про то же думают. Бьются, не жалея себя, искупают минутную трусость.

А Суворов уже был далеко от этих мест, ястребом сидел на коне и снова зорко следил, всё ли везде в порядке.

Три дня длилась битва на реке Треббии. Победа была суворовской – полной.

В ночь перед штурмом Тури́на Суворов в сопровождении двух офицеров, майора Пронина и капитана Забелина, выехал на разведку. Хотел фельдмаршал сам осмотреть подступы к городу, а офицерам наказал взять бумагу и срисовывать план местности.

Ночь тихая, светлая, луна и звёзды. Места красивые: мелкие перелески, высокие тополя.

Едет Суворов, любуется.

Подъехали они почти к самому городу, остановились на бугорочке.

Слезли офицеры с коней. Взяли в руки бумагу. Майор Пронин – смельчак, всё поближе к городу ходит. А капитан Забелин, наоборот, за спиной у Суворова.

Прошло минут двадцать, и вдруг началась страшная канонада. То ли французы заметили русских, то ли просто решили обстрелять дорогу, только ложатся неприятельские ядра у самого бугорочка, рядом с Суворовым, вздымают землю вокруг фельдмаршала.

Сидит Суворов на коне, не движется. Смотрит: и майор Пронин не испугался, ходит под ядрами, перерисовывает план местности. А Забелина нет. Исчез куда-то Забелин.

Услышали в русских войсках страшную канонаду, забеспокоились о Суворове. Примчался казачий разъезд к Турину.

– Ваше сиятельство, – кричит казачий сотник, – отъезжайте, отъезжайте! Место опасное!

– Нет, сотник, – отвечает Суворов, – место прекрасное. Гляди, – показал на высокие тополя, – лучшего места не надо. Завтра отсюда начнём атаку.

Кончилась канонада. Собрался Суворов ехать назад. Крикнул Пронина. Крикнул Забелина.

Подошёл Пронин. Бумажный лист весь исписан: где какие овражки, где бугорочки – всё как надо указано. А Забелина нет. Стали искать капитана. Нашли метрах в двухстах за Суворовым. Лежит Забелин с оторванной неприятельским ядром головой, рядом чистый лист бумаги валяется.

Взглянул Суворов на Пронина, взглянул на Забелина, произнёс:

– Храбрый всегда впереди, трусишку и позади убивают.

В русском лагере солдаты поймали француза. Поначалу француз молчал. Говорил лишь «пардон, пардон», и больше ни слова.

Потом, когда солдаты на него «поднажали», пленник разговорился. Сознался, что проник в русский лагерь затем, чтобы убить Суворова.

– Убить?!

– Ишь ты, стервец!

– Вешай его! – зашумели солдаты.

Однако подоспел дежурный по лагерю и вовремя остановил самосуд.

Стали выяснять. Оказалось, что французы оценили голову Суворова в два миллиона ливров. Вот и соблазнился французский солдат. Решил подкараулить, убить Суворова и доставить своим генералам голову русского фельдмаршала.

Доложили Суворову.

– Помилуй Бог, два миллиона ливров! – воскликнул Суворов. – Так дорого!

Слух о французском солдате прошёл по всему русскому лагерю. Теперь не только солдаты, но и офицеры и генералы стали требовать казни лазутчика.

Однако фельдмаршал, к общему удивлению, пленника отпустил.

– Ступай, – произнёс, – доложи своим генералам – пусть ждут. Я сам принесу к ним свою голову.

Суворов сдержал «обещание». Через несколько дней при городе Нови русские войска разбили французов. Бросив знамёна, обозы и всю артиллерию, французская армия позорно бежала. Командующий французской армией генерал Жубе́р был убит.

– Надули меня французишки, – «сокрушался» Суворов. – Зря ходил. Не захотели платить. Поразбежались!

Всю свою солдатскую жизнь Прошка провёл в денщиках у Суворова. Любил похвастать Прошка близостью к великому полководцу. Начинал так: «Когда мы с фельдмаршалом бивали турок…» Или: «Когда мы бивали прусских…»

– Ну, а ты здесь при чём? – смеялись солдаты.

– Как – при чём! – обижался Прошка. – Как же без меня? Да если бы не я…

И Прошка не врал. Составляя планы сражений, Суворов любил «посоветоваться» со своим денщиком.

– А как ты думаешь, Прошка, – спрашивал Суворов, – не заслать ли нам драгун в тыл к неприятелю?

– Заслать, заслать, всенепременно заслать, – соглашался Прошка.

– А как ты думаешь, не направить ли нам генералу такому-то сикурс[2]?

– А как же – направить, непременно направить, – одобрял Прошка.

Не раз Прошка спасал Суворова от верной гибели. Неосторожен, отчаян фельдмаршал. За ним нужен глаз да глаз. Неотступен Прошка – словно тень за Суворовым. Поскользнулся фельдмаршал на пароме, ударился головой о бревно, камнем пошёл ко дну – Прошка не мешкая бросился в воду. Убило под Суворовым в разгар боя лошадь, и снова Прошка тут как тут – подводит нового рысака.

А сколько раз выхаживал Прошка Суворова после ранений! Однажды при Ки́нбурне состояние его было особенно тяжёлым: фельдмаршал получил ранения в шею и левую руку навылет. Раны воспалились.

Суворов с трудом дышал и часто терял сознание. Больному требовался полный покой, Суворов же метался, порывался всё время встать.

Ни доктора, ни генералы не могли успокоить Суворова.

И снова нашёлся Прошка.

– Не велено, не велено! – покрикивал он на больного.

– Кем не велено?! – возмущался Суворов.

– Фельдмаршалом Суворовым, – отвечал Прошка.

– О, фельдмаршала надобно слушаться. Помилуй Бог, надобно слушаться, – говорил Суворов и утихал.

Во время войны с французами сардинский король неожиданно прислал Прошке медаль. При этом было указано, что Прошка награждается «за сбережение здоровья великого полководца».

Медалью Прошка страшно гордился и когда с кем-нибудь заводил разговор, обязательно упоминал: «Даже заграницкими моя особа отмечена. Мы с фельдмаршалом Александром Васильевичем всюду известны».

Когда Прошка попал в денщики к Суворову, солдат немало обрадовался. «Повезло! – подумал. – Не надо будет рано вставать. Никаких ротных занятий, никакого режима. Благодать!»

Однако в первый же день Прошку постигло великое разочарование. В четыре часа утра кто-то затряс солдата за ногу.

Приоткрыл Прошка глаза, смотрит – Суворов.

– Вставай, добрый молодец, – говорит Суворов. – Долгий сон не товарищ богатырю русскому.

Оказывается, Суворов раньше всех поднимался в армии.

Поднялся Прошка, а тут ещё одна неприятность. Приказал фельдмаршал притащить ведро холодной воды и стал обливаться.

Натирает Суворов себе и шею, и грудь, и спину, и руки. Смотрит Прошка, выпучил глаза – вот так чудо!

– Ну, а ты что? – закричал Суворов. И приказал Прошке тоже облиться.

Ёжится солдат с непривычки, вскрикивает от холода. А Суворов смеётся.

– В здоровом теле дух, – говорит, – здоровый. – И снова смеётся.

После обливания вывел Суворов Прошку на луг. Побежал фельдмаршал.

– Догоняй! – закричал солдату.

Полчаса вслед за Суворовым Прошка бегал. Солдат запыхался, в боку закололо. Зато Суворов хоть и стар, а словно с места не двигался. Стоит и снова смеётся.

И началась у Прошки не жизнь, а страдание. То устроит Суворов осмотр оборонительным постам – и Прошка целые сутки в седле трясётся, то учинит проверку ночным караулам – и Прошке снова не спать. А тут ко всему принялся Суворов изучать турецкий язык и Прошку заставил.

– Да зачем мне басурманская речь? – запротивился было солдат.

– Как – зачем! – обозлился Суворов. – Турки войну готовят. С турками воевать.

Пришлось Прошке смириться. Засел он за турецкий букварь, потел, бедняга, до пятого пота.

Мечтал Прошка о тихом месте – не получилось. Хотел было назад попроситься в роту. Потом привык, привязался к фельдмаршалу и до конца своих дней честью и верой служил Суворову.

Подошёл как-то Суворов к солдату и сразу в упор:

– Сколько от Земли до месяца[3]?

– Два суворовских перехода! – гаркнул солдат.

Фельдмаршал аж крякнул от неожиданности. Вот так ответ! Вот так солдат! Любил Суворов, когда солдаты отвечали находчиво, без запинки. Приметил он молодца. Понравился фельдмаршалу солдатский ответ, однако и за себя стало обидно. «Ну, – думает, – не может быть, чтобы я, Суворов, и вдруг не поставил солдата в тупик».

Встретил он через несколько дней находчивого солдата и снова в упор:

– Сколько звёзд на небе?

– Сейчас, ваше сиятельство, – ответил солдат, – сочту. – И уставился в небо.

Ждал, ждал Суворов, продрог на ветру, а солдат не торопясь звёзды считает.

Сплюнул Суворов с досады. Ушёл. «Вот так солдат! – снова подумал. – Ну, уж на третий раз, – решил фельдмаршал, – я своего добьюсь: поставлю в тупик солдата».

Встретил солдата он в третий раз и снова с вопросом:

– Ну-ка, молодец, а скажи-ка мне, как звали мою прародительницу?

Доволен Суворов вопросом: откуда же знать простому солдату, как звали фельдмаршальскую бабку. Потёр Суворов от удовольствия руки и только хотел сказать: «Ну, братец, попался!» – как вдруг солдат вытянулся во фрунт[4] и гаркнул:

– Виктория, ваше сиятельство!

– Вот и не Виктория! – обрадовался Суворов.

– Виктория, Виктория, – повторил солдат. – Как же так может быть, чтобы у нашего фельдмаршала и вдруг прародительница была не Виктория!

Опешил Суворов. Ну и ответ! Ну и хитрый солдат попался!

– Ну, раз ты такой хитрый, – произнёс Суворов, – скажи мне, какая разница между твоим ротным командиром и мной?

– А та, – не раздумывая, ответил солдат, – что ротный командир хотя бы и желал произвести меня в сержанты, да не может, а вашему сиятельству стоит только захотеть, и я…

Что было делать Суворову? Пришлось ему произвести солдата в сержанты.

Возвращался Суворов в свою палатку и восхищался:

– Помилуй Бог, как провёл! Вот это да! Вот это солдат! Помилуй Бог, настоящий солдат! Российский!

В чине генерал-анше́фа Суворов был направлен на финляндскую границу. Поручили Суворову следить за переустройством и вооружением тамошних крепостей.

Граница была большой. Крепостей много. Одному трудно.

На самом отдалённом участке Суворов передоверил наблюдение за работами какому-то полковнику. Тот, присмотрев день-второй, перепоручил это своему помощнику – майору. А майор, в свою очередь, – молодому поручику.

Через какое-то время Суворов вспомнил про отдалённую крепость. Приехал. Посмотрел – работы стоят на месте.

Разозлился Суворов, вызвал полковника.

– Что же это? – закричал. – Почему работы не движутся?

Испугался полковник ответственности и свалил всё на майора: мол, майор во всём виноват.

Суворов вызвал майора:

– Поручал вам полковник?

– Поручал. Так я же отдал приказ поручику.

Вызвал Суворов поручика:

– Получали приказ?

– Так точно, – ответил поручик. – Получал. Да не думал, что к спеху.

– Да, – произнёс Суворов, – вижу, виновных нет. – И приказал принести прут.

Испугались виновные офицеры – ну как ударит!

А Суворов схватил прут и давай хлестать свои сапоги. Хлещет и приговаривает:

– Не ленитесь! Не ленитесь! Это вы во всем виноваты. Если бы вы сами ходили по всем работам, этого бы не случилось.

Потом отбросил прут в сторону, сел на коня и уехал.

Перекрестились офицеры: беда миновала. Собрали солдат. Засучили рукава. Топоры в руки. За дело. Помогли сапоги. Раньше других была отстроена отдалённая крепость.

Многие проступки мог простить Суворов своим солдатам и офицерам, а вот ответа «не могу знать» не прощал.

«Не терплю „немогузнаек“, – говорил Суворов. – От них лишь позор армии».

И вот как-то Суворов приехал в свой любимый Фанагорийский полк, решил устроить офицерам экзамены. Расселись офицеры рядком на лавках. Напротив – командир полка и Суворов.

– Что такое «атака»? – обратился фельдмаршал к майору Козлятину.

– Атака есть решительное движение войск вперёд, имеющее целью уничтожить противника, – отчеканил Козлятин.

– Дельно, дельно, – похвалил Суворов. – Правильно. А что такое «супренировать»? – спросил у капитана Проказина.

– Супрени́ровать, ваше сиятельство, – ответил Проказин, – это значит напасть неожиданно, застать неприятеля врасплох, разбить, не давая ему опомниться.

– Дельно, дельно, – снова похвалил Суворов.

Доволен фельдмаршал: знающие офицеры. И командир полка доволен. Сидит улыбается, а сам Суворову всё время на молодого поручика Ртищева показывает.

– Это, – говорит, – самый знающий у нас в полку офицер. Умница!

Дошла очередь и до Ртищева.

– А ну-ка, скажи мне, Ртищев, – произнёс Суворов, – что такое есть «ретирада»[5]?

Замялся поручик, и вдруг…

– Не могу знать! – выпалил.

Все так и ахнули. Ну, всё дело испортил. Офицеров подвёл. Командира полка опозорил.

Рассвирепел Суворов, вскочил с лавки.

– Немогузнайку подсунули! – закричал, затопал ногами.

Повернулся, выбежал из избы прочь, сел на коня и хотел уехать. Да вдруг призадумался. Слез с коня, снова вернулся в избу, снова к поручику:

– Так что же такое есть «ретирада»?

– Не могу знать, ваше сиятельство. В нашем полку такое слово никому не известно. Полк наш суворовский, полк наступающий!

Глянул Суворов на Ртищева и вдруг закричал:

– Ай да полк! Ай да полк! Славный полк – Фанагорийский. Значит, никто не знает?!

– Так точно, ваше сиятельство.

– Вот уж не думал, что проклятый немогузнайка доставит мне столько радости! – прослезился Суворов. – Вот так Ртищев! Ай да Умищев!

Секунд-майор граф Калачинский нажил себе в армии немало врагов. Невыдержанным был секунд-майор на язык. Чуть что – обязательно кого-нибудь обидит, ввяжется в спор, накричит или скажет дурное слово. Вот и невзлюбили его товарищи. Вот и появились у майора враги.

Как-то пришёл Калачинский к Суворову, пожаловался на своих товарищей.

– Помилуй Бог! – проговорил Суворов. – Ай-ай, как нехорошо! Враги, говоришь? Ай-ай! Ну, мы до них доберёмся.

Прошло несколько дней. Вызвал к себе Суворов секунд-майора.

– Узнал, – говорит, – я имя того главнейшего злодея, который вам много вредит.

– Капитан Пикин?! – выпалил Калачинский.

– Нет.

– Полковник Лепёшкин?

– Нет.

– Поручик Вяземский?

– Нет.

Стоит Калачинский, думает: кто бы это мог быть ещё?

– Знаю! – закричал. – Знаю! Генерал-квартирмейстер князь Оболенский!

– Нет, – опять произнёс Суворов, посмотрел на Калачинского загадочным взглядом, поманил к себе пальцем.

Подошёл секунд-майор, наклонился к Суворову. А тот таинственно, шёпотом:

– Высунь язык.

Калачинский высунул.

– Вот твой главнейший враг, – произнёс Суворов.

Суворов любил лихую езду. То ли верхом, то ли в возке, но непременно так, чтобы дух захватило, чтобы ветер хлестал в лицо.

Дело было на Севере. Как-то Суворов уселся в санки и вместе с Прошкой отправился в объезд крепостей. А в это время из Петербурга примчался курьер, важные бумаги привёз Суворову. Осадил офицер разгорячённых коней у штабной избы, закричал:

– К фельдмаршалу срочно, к Суворову!

– Уехал Суворов, – объяснили курьеру.

– Куда?

– В крепость Озёрную.

Примчался офицер в Озёрную.

– Здесь Суворов?

– Уехал.

– Куда?

– В крепость Ли́колу.

Примчался в Ликолу.

– Здесь Суворов?

– Уехал.

– Куда?

– В Кю́мень-град.

Прискакал в Кюмень-град.

– Здесь Суворов?

– Уехал…

Уехать Суворов уехал, да застрял в пути. Один из коней захромал. Пришлось повернуть назад. Двигались шагом, едва тащились. Прошка сидел на ко́злах, дремал. Суворов нервничал, то и дело толкал денщика в спину, требовал погонять лошадей.

– Нельзя, нельзя, ваше сиятельство, конь в неисправности, – каждый раз отвечал Прошка.

Притихнет Суворов, переждёт и снова за Прошкину спину. Не сиделось фельдмаршалу, не хватало терпения тащиться обоз ной клячей.

Проехали версты две, смотрит Суворов: тройка навстречу. Кони птицей летят по полю. Снег из-под копыт ядрами. Пар из лошадиных ноздрей трубой.

Суворов аж привстал от восторга. Смотрит: вместо кучера на козлах молодой офицер, вожжи в руках, нагайка за поясом, папаха на ухе, кудри от ветра вразлёт.

– Удалец! Ой удалец! – не сдержал похвалы Суворов.

– Фельдъегерь, ваше сиятельство, – произнёс Прошка. – Видать, нездешний, из Питера.

Смотрит Суворов, любуется. Дорога зимняя узкая, в один накат. Разъехаться трудно. А кони всё ближе и ближе. Вот уже рядом. Вот уже и храп, и саночный скрип у самого уха.

– Сторонись! – закричал офицер.

Прошка замешкал: не привык уступать дорогу.

– Сторонись! – повторил офицер, и в ту же минуту санки о санки – бух!

Вывалились Суворов и Прошка в снег, завязли по самый пояс.

Пронёсся кучер, присвистнул, помчался дальше.

Поднялся Прошка, смотрит обозлённо фельдъегерю вслед, отряхивает снег, по-дурному ругается.

– Тише! – прикрикнул Суворов и снова любуется: – Удалец! Помилуй Бог, какой удалец!

Три дня носился офицер по северной русской границе. Наконец разыскал Суворова.

– Бумаги из Петербурга, ваше сиятельство.

Принял Суворов бумаги, взглянул на фельдъегеря и вдруг снял со своей руки перстень и протянул офицеру.

– За что, ваше сиятельство?! – поразился курьер.

– За удаль!

Стоит офицер, ничего понять не может, а Суворов опять:

– Бери, бери. Получай! За удаль. За русскую душу. За молодечество!

Подарила императрица Екатерина Вторая Суворову шубу. Сукно заграничное. Мехом подбита. Воротник из бобровой шкуры. Хорошая шуба. Однако Суворову она ни к чему. Даже в самые лютые морозы фельдмаршал одевался легко, по-солдатски.

Спрятал бы её Суворов на память в сундук, да только наказала царица фельдмаршалу с шубой не расставаться. Тогда Суворов пошёл на хитрость.

Стал он возить за собой Прошку. Сидит Суворов в санках, рядом с фельдмаршалом – Прошка, важно держит в руках царскую шубу. Идёт Суворов по улице. Следом за ним Прошка – в руках шуба.

Может быть, так до самой смерти своей и таскался бы Прошка с шубой, если бы вдруг кто-то не донёс про суворовское непослушание императрице.

Разгневалась Екатерина Вторая, приказала позвать Суворова.

– Ты что же! – говорит. – Тебе что же, милость царская не по нутру?

– Помилуй Бог! – воскликнул Суворов. – По нутру, матушка. По нутру. Премного обязан.

– Ослушником стал! – укоряет царица. – Волю монаршую попираешь!

– Никак нет, – оправдывается Суворов. – Я же солдат, матушка. Мне ли, как барчуку, нежиться! А про непослушание это кто-то по злобе донёс. Шуба всегда при мне. Как же. К ней Прошка специально приставлен… Прошка! Прошка! – позвал фельдмаршал.

Входит Прошка – приносит шубу. Рассмеялась царица.

– Ладно, – сказала, – Бог с тобой. Твоя шуба, твоя и воля. Не насилую. Поступай как хочешь.

Повесил Суворов шубу в дубовый шкаф. Там и висела шуба.

Высоки Альпийские горы. Здесь крутые обрывы и глубокие пропасти. Здесь неприступные скалы и шумные водопады. Здесь вершины покрыты снегом и дуют суровые леденящие ветры.

Через Альпийские горы, через пропасти и стремнины вёл в последний поход своих чудо-солдат Суворов.

Трудно солдатам в походе. Вьюга. Снегопад. Непогода. Путь дальний, неведанный. Горы. Холодно, голодно солдатам в пути. Идут, скользят, срываются в пропасти. Тащат тяжёлые пушки, несут пообмороженных и хворых своих товарищей.

А кругом неприятель. Пройдут солдаты версту – бой. Пройдут ещё несколько – бой.

Пробивается русская армия сквозь горы и неприятеля. Совершает Альпийский поход. Трудно солдатам в походе.

В середине пути один из полков не выдержал.

– Куда нас завели? – зароптали солдаты. – Не пойдём дальше!

– Суворов из ума выжил!

– Назад! Поворачивай! Назад!

К полку подъехал Суворов.

– Хорошо, – произнёс фельдмаршал. – Ступайте. Не нужны мне такие солдаты. Не русские вы. Ступайте.

– Как так – не русские?! – возмутились солдаты.

– Русский всё одолеет. Русскому всё нипочём! – ответил Суворов. – Прощайте. – Повернул коня и молча поехал в горы.

Солдаты опешили. Не ожидали такого.

– Братцы! – выкрикнул кто-то. – Да что же это, а? Братцы! Мы ли не русские?!

– Русские! Русские! – понеслись голоса.

Зашумели солдаты, задвигались, подхватили ружья, подняли носилки с ранеными и нестройно, торопясь и толкаясь, бросились вслед за фельдмаршалом.

Высоки Альпийские горы. Здесь крутые обрывы и глубокие пропасти. Здесь неприступные скалы и шумные водопады. Здесь вершины покрыты снегом и дуют суровые леденящие ветры.

Через Альпийские горы, через пропасти и стремнины вёл своих чудо-солдат фельдмаршал Суворов.

Идут солдаты, ведут разговор.

– Оно бы ничего, – рассуждают солдаты. – Горы не страшны. Французы страшны. Если и будет наша погибель, так только от неприятеля.

И вдруг…

– К бою! К бою! – прошла команда.

Рассыпались солдаты по горной дороге, кто за утёс, кто за скалы. Залегли. Ждут неприятеля.

Вот и французы. Тра-та-та! Тра-та-та! – несётся со всех сторон.

– Братцы, не робей! Ура! Держись, братцы!

Удержались солдаты. Отступили французы.

Идут солдаты, ведут разговор.

– Оно бы ничего, – рассуждают солдаты. – Французы не страшны. Горы страшны. Если и будет наша погибель, так только от гор, непогоды.

И вдруг…

Заиграла, засвистела, забушевала метель. Рванул леденящий ветер. Обрушилась с гор лавина.

– Берегись! Сторонись! – несётся команда.

Рассыпались солдаты по горной дороге, кто за утёс, кто за скалу. Залегли. Ждут. Пронеслись камни. Отгремела лавина. Прояснилось небо. Притихла метель.

Идут солдаты, ведут разговор.

– Оно бы ничего, – рассуждают солдаты. – Французы не страшны. Горы не страшны. Если и будет наша погибель, так только от мора, от голода.

И вот кончилась еда. Нет провианта.

Помрачнели солдаты. Насупились. Идут. Опустились солдатские головы.

И вдруг…

затянул чей-то голос, —

Приободрились солдаты. Затянули ремни потуже. Повеселели. Идут. Подняли солдатские головы.

Сидит Суворов верхом на коне, смотрит, любуется.

– Братцы! – кричит Суворов. – Не страшны нам горы Альпийские. Не страшны нам французишки близкие. Что нам голод, мор, непогода – раз в российских войсках дух солдатский не переводится.

– Ура! – гремит в ответ на слова фельдмаршала.

И снова разносится песня:

Движется. Движется. Движется. По горным вершинам, по тёмным ущельям, в облаках, в туман, в непогоду, от обрыва к обрыву, со скалы на скалу. Движется. Движется. Движется. Не остановишь российскую армию. Пробиваются солдаты сквозь горы и неприятеля. Совершают Альпийский поход.

Сен-Гота́рд. Узкая извилистая тропа ведёт к перевалу. А там, по ту сторону гор, новые тропы, новые пропасти и стремнины.

Неприступной вершиной стал Сен-Готард на пути у русских. Укрепились на перевале французские войска, перекрыли дорогу. Дважды ходили солдаты на штурм и дважды были отбиты.

Суворов приказал штурмовать в третий раз. Выделил фельдмаршал группу солдат для обходного манёвра. Назначил старшим молодого генерала, любимца своего, князя Петра Багратиона.

– Ну, с Богом! – перекрестил их Суворов.

Поползли солдаты по уступам и скалам в обход Сен-Готарда, так, чтобы ударить противнику в спину. Поднялись уже до самых вершин, да только были замечены вдруг французами. Открыли французские стрелки ураганный огонь. Остановили русских. Сорвалась атака. Отдал Багратион приказ спускаться назад. Сползают солдаты вниз по отвесным скалам. Не торопятся, знают: не похвалит Суворов.

И правда. Скинул фельдмаршал шляпу, машет, кричит что-то Багратиону. Вздрагивает на голове суворовский хохолок, словно и он, как фельдмаршал, гневается.

– Шибче, шибче спускайся! – кричит Суворов и тычет шляпой в хмурое небо.

Смотрят солдаты: наплывает из-за гор на Сен-Готард чёрная туча. Смотрит на тучу и Багратион, однако не торопит солдат спускаться. Обволокла туча уступы и скалы, скрыла русских солдат.

– Побьются в тумане! – бранится Суворов. – Эх, медленно, не по-моему водит войска Багратион!

Волнуется фельдмаршал. Прождал несколько минут.

– Ну как, не вернулся князь Пётр?

– Нет, не вернулся ещё, – докладывают Суворову.

Прошло ещё несколько минут.

– Ну как, не вернулся?

– Нет, ваше сиятельство.

Прошло минут тридцать, и вдруг там, на самом верху, у самого перевала, поднялась страшная стрельба, всколыхнуло перевальную тишь знакомое солдатскому уху «ура!».

Насторожился Суворов.

– Ура! Ура! – несётся на перевале.

«Неужто Багратион?!» – недоумевает Суворов. И хочется верить, и трудно поверить!

Туча тем временем переползла через горы, свернула в долину и открыла перед Суворовым Сен-Готард. Глянул фельдмаршал – так и есть: на вершине Багратион со своими солдатами.

– Вперёд! – закричал Суворов.

Ринулись солдаты в лобовую атаку. Оказались французы зажатыми с двух сторон: сверху и снизу.

Не удержались. Бежали французы.

Поднялся Суворов на Сен-Готард, доволен.

– Так их! Правильно! – приговаривает. – Противник не ждёт. А ты из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, через топи, через болота, прямо из туч пади на него, как снег на голову. Ура! Бей! Коли! Руби! Так его! Молодец, князь Пётр! – повернулся Суворов к Багратиону. – Эн нет, гляжу, по-нашему поступаешь! – И расцеловал генерала.

Преодолев Сен-Готард, русские спустились в ущелье Рёйса. Бежит непокорный Рёйс, пенится, клокочет, ударяет волной в высокие берега, наполняет гулом и рёвом округу. Отдаёт десятикратным эхом в горах.

Жутко здесь путнику, жутко тут зверю, редкая птица слетит в ущелье.

Через Рёйс на высоте 30 метров перекинута узкая каменная арка. Сотрясается арка от рёва реки. Зловеще повисла над пропастью.

Недобрые это места. Чёртов мост перед русскими.

Взорвали французы центральную часть моста, засели по ту сторону Рёйса.

Бросились первые смельчаки на мост, но тут же свалились, сражённые пулями, в пропасть. Бросилась новая группа героев. Достигла пролома. Не перепрыгнешь пролом. Остановились. Скосили меткие французские стрелки русских героев. Ринулся новый отряд. Снова погибель.

Остановилась атака.

Сидит Суворов верхом на казацком коне, смотрит на мост, на солдат, на вражеский берег. Понимает: сколько ни бегай солдаты – не быть им на том берегу, не заделав в мосту пролома. Замечает фельдмаршал – метрах в ста от дороги стоит невесть для чего построенный здесь сарай. «Разобрать бы сарай, связать брёвна и перебросить через пролом», – соображает Суворов. Только подумал, смотрит – от других отделяется тощий солдат, что-то машет товарищам и несётся к сараю. Бросились вслед гренадеры, взобрались на крышу, стали растаскивать брёвна.

Наблюдает Суворов, видит: снимает тощий солдат поясной ремень. За ним и другие снимают. Связали, стянули ремнями солдаты брёвна, подняли, поволокли к пролому.

«Мудрая голова», – подумал фельдмаршал о тощем солдате. Доволен Суворов солдатской смекалкой.

Поравнялись солдаты с мостом. Вьить, вьить! – засвистели французские пули.

Залегли смельчаки за брёвна. Переждали. Опять поднялись. Только не все. Половина убитых. Тощий, однако, поднялся.

Ступили солдаты шаг, второй – и снова французские пули. И снова солдат наполовину уменьшилось.

Опять залегли. Опять переждали. Поднялись. Снова огонь. И вот в живых только три человека. Снова залп – два человека. Снова – один.

Смотрит Суворов: только тощий солдат и остался.

Не поднять солдату тяжёлые брёвна. Лёг он, толкает перед собой, пытается сдвинуть. Поднатужился, сдвинулись брёвна чуть-чуть – на вершок. Опять поднатужился – ещё на вершок.

– Герой! Молодец! – не удержался Суворов. – К герою на помощь! – кричит солдатам.

Бросились солдаты на помощь. Подбежали, схватили брёвна – к пролому. Внеслись солдаты волной на мост. Брякнула, легла связка над пропастью. Откатились солдаты.

Смотрит Суворов, а тощий солдат на мосту. Стоит на брёвнах, повернулся к своим, машет рукой. Развевает ветер солдатский кафтан, треплет рыжеватые кудри. Обдаёт непокорный Рёйс солдата пеной и брызгами.

Больше героя фельдмаршал не видел. Зарябили перед глазами Суворова солдатские спины. Хлынули гренадеры грозным потоком на мост. Заходило, заколыхалось солдатское море. Вот уже первые на той стороне. Вот уже и победное «ура!» несётся в ущелье.

Разбегаются, отходят французы.

Отгремел бой. Чёртов мост позади. Остановились войска на отдых.

– Как звать героя? – стал интересоваться Суворов тощим солдатом.

– Мохов, Кирилл Мохов, ваше сиятельство. Гренадер Апшеронского пехотного полка, роты капитана Лукова.

– Удалец! Удалец! – восхищается Суворов. – Переправу навёл, мост соорудил. Богатырь! Витязь! Позвать удальца!

– Мохов! Мохов! – зовут солдаты.

Не откликается Мохов.

Лежит солдат на дне пропасти. Не слышит. Не видит.

Свалила солдата французская пуля. Разбился о камни. Не бьётся больше смелое сердце солдатское.

Погиб гренадер, а слава осталась.

Соберутся солдаты, начнут вспоминать бои и походы, вспомнят Чёртов мост. Вспомнят Чёртов мост – вспомнят и Мохова:

– Если б не Мохов, если б не он, не видать нам победы. Доброе слово и память ему великая.

Идут войска, пробиваются через новые горы, через новые перевалы. Прорвались к Му́ттенской долине – тут роковая весть: полки Римского-Корсакова, к которым торопился Суворов, разбиты.

Французский полководец Массена бросил теперь основные силы против Суворова. Силы не равны. У Массена́ в четыре раза больше солдат, чем у Суворова. И всё же Суворов решил первым начать атаку. Словно горная лавина, обрушились русские на французов. Полки Апшеронский и Азовский, казаки генерала Грекова врезались в противника с такой силой, что французы не выдержали и побежали.

Мечется Массена среди своих войск, кричит, пытается остановить. Не помогает. Бегут французы, давят друг друга, зажали в своей толпе самого Массена.

– Стойте! Стойте! – кричит генерал.

Вместе со всеми врезался во французские ряды и капрал Махотин. Видит: генерал на коне. Стал Махотин пробиваться к Массена. Пробился и сдёрнул Массена с коня. «Ну, братец, теперь не уйдёшь. Теперь я тебя под мышку!» Радуется Махотин и вдруг видит у самого своего носа неприятельский штык. Кто-то из французских солдат бросился на помощь своему генералу. Отбил Махотин штык, повалил, пришиб прикладом француза. Повернулся опять к Массена. А тот уже на коне. Рванулся капрал к генералу. Ухватился рукой за плечо. Соскользнула рука. Пришпорил коня Массена. Вынес рысак генерала из битвы.

– Держи! Держи его! – кричит Махотин.

Да где уж! Быстрее ветра уходит Массена. Стоит капрал, смотрит, сожалеючи, вслед. Стоит и не замечает, что у самого в зажатой руке генеральский погон. Посмотрел на руку – правда погон. Стыдно стало капралу, что упустил Массена. Решил про погон никому не рассказывать. А потом после битвы всё же проговорился.

– Так ты же герой! – закричали солдаты.

Дивятся, рассматривают солдаты генеральский погон. Потом поднялись, пошли рассказали ротному командиру, командир – генералу, генерал – Суворову.

На следующий день перед войсками был объявлен приказ фельдмаршала о производстве Махотина в офицеры.

– Ура Махотину! – кричат солдаты. Довольны, что свой брат в офицеры выбился.

А офицеры насупились – ни радости, ни улыбки. Обидно их благородиям.

После прочтения приказа выделили офицеры из своей среды поручика, капитана и полковника, послали к Суворову.

– Как же так, ваше сиятельство, за какие заслуги? – говорят офицеры. – Подумаешь, генеральский погон! Вот если б он живого Массена привёл.

Посмотрел Суворов на офицеров, поманил к себе пальцем поручика:

– Хочешь быть капитаном?

Подивился поручик такому вопросу, подумал: а вдруг и вправду соблаговолит Суворов.

– Так если ваша воля на то, – произнёс и пригнулся.

Поманил Суворов капитана:

– Хочешь быть полковником?

– Как же не хотеть, ваше сиятельство! – ответил капитан и тоже пригнулся.

Позвал Суворов полковника:

– Желаешь быть генералом?

– Не смею просить. Всё от Бога и вашего сиятельства! – гаркнул полковник.

– Ступайте принесите мне второй погон от Массена – быть и вам в повышении, – произнёс Суворов.

Сконфузились офицеры. Повернулись. Ушли.

А Суворов ещё долго не мог успокоиться.

– «За какие заслуги»! – выкрикивал он. – Ишь ты! За доблесть солдатскую – вот за какие заслуги.

После каждого боя Суворов интересовался, какие войска были первыми, какие отличились больше других. Так было и после штурма Сен-Готарда.

– Ступай разузнай, – послал Суворов своего адъютанта.

Адъютант долго ходил, расспрашивал, выяснял, однако без толку. Одни говорят – апшеронцы, другие – азовцы. «Гренадеры Багратиона», – утверждают третьи. «Нет, казаки Грекова», – доказывают четвёртые. Обходит суворовский посланец войска, никак не добьётся истины. Все были на перевале.

И вдруг адъютанта окликнул какой-то солдат:

– Хочешь знать без ошибки?

– Говори же скорей!

– Рота капитана Смелого, вот кто был первым, – ответил солдат.

– Рота капитана Смелого, – доложил адъютант Суворову.

– Так, молодцы! – произнёс фельдмаршал.

После перехода через Чёртов мост Суворов снова поинтересовался, кто был первым. Адъютант опять долго ходил по войскам, наконец пришёл, доложил:

– Рота капитана Смелого, ваше сиятельство.

– Молодцы, герои! – похвалил Суворов.

После битвы с Массена фельдмаршал снова стал выяснять героев.

– Рота капитана Смелого, – услышал Суворов опять в ответ.

– Вот так рота! – подивился Суворов.

Приказал он позвать к себе капитана Смелого. Стали искать. Выяснилось, что никакого капитана Смелого и роты такой во всей суворовской армии нет.

– Ах ты, шельмец! – рассердился Суворов.

Вызвал адъютанта:

– Ты что же неправду доносишь?!

– Как – неправду! – обиделся адъютант. – Я, ваше сиятельство, к солдатам ходил. Они врать не станут. И при Сен-Готарде, и на Чёртовом мосту, и в бою с Массена – всюду была первой рота капитана Смелого.

– Ах, вон оно что! – усмехнулся Суворов. – Ну, ступай, ещё раз поговори с солдатами.

Прибегает адъютант к солдатам:

– Где же ваша рота? Где капитан?

– Капитана, пожалуй, и нет, – отвечают солдаты, – а рота есть. Как же, есть! Она и в Апшеронском пехотном полку, и в Азовском гренадерском полку, и в бригаде князя Багратиона, и среди казаков генерала Грекова, – перечисляют солдаты.

Вытянулось от удивления адъютантово лицо: что за чушь говорят солдаты!

А дело в простом. Трудно при Сен-Готарде отличить, какие войска в первых, какие в последних. Перемешались тогда полки и роты на перевале – все в первых.

Вот кто-то из солдат и придумал про роту капитана Смелого. Выдумка солдатам понравилась.

Стали они с той поры самых отважных называть этим именем.

Так и пошло.

Отличатся апшеронцы.

– Так это же рота капитана Смелого! – кричат солдаты.

Отличатся азовцы.

– Рота Смелого!.. Смелого!.. Смелого!.. – несётся в войсках.

Отличатся гренадеры Багратиона или казаки Грекова, а солдаты опять своё:

– Рота Смелого. Ей почёт, ей и слава.

Понравилась Суворову солдатская выдумка. Стал и он по-солдатски говорить, когда зайдёт разговор, кого посылать на опасное дело.

– Посылайте достойных, – говорит фельдмаршал. – Богатырей. Лучше всего тех, кто из роты солдатского капитана.

Голодно солдатам в походе. Сухари от ненастной погоды размокли и сгнили. Швейцарские селения редки и бедны. Ели лошадей, копали коренья в долинах. А когда кончились коренья и лошади, взялись за конские шкуры.

Исхудали, изголодались вконец солдаты. Затянули ремни на последние дырки. Идут вздыхают, вспоминают, как пахнут щи, как тает на зубах каша.

– Хоть бы каравай хлеба! – вздыхают солдаты. – Хоть бы сала кусок!

И вдруг в какой-то горной избе солдаты и впрямь раздобыли кусок настоящего сала. Кусок маленький, размером с ладошку. Обступили его солдаты. Глаза блестят, ноздри раздуваются.

Решили солдаты сало делить и вдруг призадумались: как же его делить – тут впору одному бы наесться.

Зашумели солдаты.

– Давай по жребию, – предлагает один.

– Нет, пусть съест тот, кто нашёл первым, – возражает второй.

– Нет, так – чтоб каждому, каждому! – кричит третий.

Спорят солдаты. И вдруг кто-то произнёс:

– Братцы, а я думаю так: отдадим-ка сало Суворову.

– Правильно! Суворову! Суворову! – понеслись голоса.

Позвали солдаты суворовского денщика Прошку, отдали ему сало, наказали вручить фельдмаршалу. Довольны солдаты. И Прошка доволен. Стал прикидывать, надолго ли сала хватит. Решил: если отрезать в день кусок толщиной с палец, как раз на неделю получится.

Явился Прошка к Суворову.

– Сало?! – подивился тот. – Откуда такое?

Прошка и рассказал про солдат. Мол, солдатский гостинец.

– Дети, богатыри! – прослезился Суворов. Потом повернулся к Прошке и вдруг закричал: – Да как ты взял?! Да как ты посмел?! Солдатам – конские шкуры, а мне – сало…

– Так на то они и солдаты, – стал оправдываться Прошка.

– Что – солдаты?.. – не утихает Суворов. – Солдат мне дороже себя. Немедля ступай верни сало. Да спасибо скажи. В ноги поклонись солдатам.

– Так они же сами прислали, – упирается Прошка. – Да что для них сало с ладонь! Тут лизнуть каждому мало. Вон их сколько, а сала как раз на одну персону.

Глянул Суворов на сало. Правда, кусок невелик.

– Хорошо, – согласился Суворов. – Ступай тогда в санитарную палатку, отнеси раненым.

Однако Прошка снова упёрся:

– Раненым?! Да куда им сало? Да им помирать пора!

– Бесстыжая душа твоя! – заревел Суворов и потянулся за плёткой.

Понял Прошка, что дело может дурным кончиться.

Подхватил сало и помчался к санитарной палатке.

На следующий день солдаты повстречали Прошку.

– Ну как сало? – спрашивают. – Ел ли фельдмаршал? Что говорил?

Только Прошка собрался открыть рот, а тут рядом появился Суворов.

– Детушки! – произнёс. – Богатыри! Отменное сало. С детства не едал такого. Стариковское вам спасибо! – И низко поклонился солдатам.

У Прошки от удивления глаза на лоб. А солдаты заулыбались, отдали фельдмаршалу честь, повернулись и направились к себе в роту.

– Понравилось! – перешёптывались они по пути. – Вон как благодарил. Сало – оно такая вещь, что и фельдмаршалу не помешает.

Преодолели герои горы. Впереди открылась долина. Сгрудились солдаты на скалах, смотрят вниз. Там, внизу, долгожданный конец похода.

– Ура! – закричали солдаты.

Однако рано радовались герои. Оборвалась у самых солдатских ног козья тропа. Подойдёшь к краю обрыва – голова кружится. Выделил Суворов отряды. Облазили те округу – нет спуска в долину.

Задумался Суворов, собрал генералов и офицеров на военный совет. А солдаты остались над пропастью и тоже решают.

– Надо назад, – говорит один.

– Куда же тебе назад? – возражает второй. – Надо вперёд.

– Ну а куда вперёд?

Солдат задумался.

– Туда, – показал пальцем в долину.

– «Туда»! – передразнили его товарищи. – Это и без тебя ясно. Только как же – туда?

– Надо подумать.

– Братцы, – вдруг произнёс плечистый парень из апшеронцев, – а что, ежели…

Солдаты повернулись к нему.

– У нас в деревне, – стал вспоминать парень, – ого-го какая круча была, так мы, бывало, ребятами с той кручи на чём сидишь съезжали.

– Тьфу! – сплюнул с досады какой-то усач. – «На чём сидишь»! Да тут от тебя и мокрого места не останется…

– Тут как Богу будет угодно, – перебил его сосед. – Поди, всё же правду говорит парень. Ну, ежели не сидя, так лёжа, может, получится.

– Можно и лёжа, – соглашается парень.

И снова заспорили солдаты. Одни за то, что получится, другие – что в этом деле верная гибель.

– Эхма!.. – вздохнул парень. – Была не была! – Скинул шапку, бросил о камни. – Разрешите, – говорит, – пострадать за православный народ.

Перекрестился парень, ружьё под мышку – и к пропасти. Лёг на спину.

– Ты куда? – подбежали солдаты.

– Разрешите пострадать… – повторил парень и отпустил руки.

Летит парень, переворачивается то с боку на бок, то через голову. Ударяется о камни. Сюртук растрепало, ружьё выпало.

Смотрят солдаты, а у самих мурашки по телу. Пролетел парень ещё метров сто и вдруг перестал катиться. Поднялся, замахал товарищам.

– Жив! Жив! – закричали солдаты.

– Бра-атцы! – раздаётся снизу далёкий голос. – Смелей, бра-атцы!

Зашумели солдаты. Задвигались. Бросились к пропасти. Один, второй, третий…

Вскоре вся русская армия кончила спуск. К вечеру того же дня солдаты достигли города Иланц.

Альпийский поход был закончен.

– Ну и ну! – поражались австрийские генералы. – Оленьими тропами – и провести целую армию!

– А что! – улыбается Суворов. – Там, где олень пройдёт, там и солдат пройдёт. Где олень не пройдёт, так и там российскому солдату пути не заказаны.

Генерал князь Барохвостов завидовал суворовской славе. Вот однажды он и спрашивает у одного из солдат:

– Скажи мне, братец, почему Суворова в армии любят?

– Это потому, ваше сиятельство, – отвечает солдат, – что Суворов солдатскую пищу ест.

Стал Барохвостов есть так же, как и Суворов, щи и солдатскую кашу. Кривится, но ест. Хочется, видать, генералу суворовской славы.

Прошло несколько дней, но славы у Барохвостова не прибавилось. Он опять спрашивает у солдата:

– Что же это слава у меня не растёт?

– Это потому, ваше сиятельство, – отвечает солдат, – что Суворов не только ест щи и кашу, но и спит по-солдатски.

Стал и Барохвостов спать по-солдатски – на жёстком сене в простой палатке. Натирает генерал изнеженные бока, мёрзнет от холода, но терпит. Уж больно ему хочется суворовской славы.

Прошло ещё несколько дней, а генеральская слава всё не растёт. И снова он вызвал солдата:

– Говори, какой ещё секрет у Суворова?

– А тот, – отвечает солдат, – что фельдмаршал войска уважает.

Принялся и князь Барохвостов уважать своих подчинённых, ласковые слова говорить солдатам.

Но и теперь генеральской славы не прибавляется. Смотрят на него солдаты, промеж себя усмехаются. Всего-то и только.

Стал злиться тогда генерал. Снова кликнул солдата-советчика.

– Как же так! – возмущается князь Барохвостов. – Щи и кашу ем, сплю на соломе, ласковые слова говорю солдатам – почему же слава ко мне не идёт?!

– Это потому, ваше сиятельство, – отвечает солдат, – что и это ещё не всё.

– Что же ещё? Какие ещё такие секреты у Суворова?

– А те, – отвечает солдат, – что Суворов умеет бить неприятеля по-суворовски. Славу великую Родине добыть умеет.

Тогда и Барохвостов решил бить неприятеля и добывать Родине великую славу. Только как-то с этим у Барохвостова не получалось. Поэтому и не пришла к нему слава, поэтому и помер он в неизвестности.

А слава о Суворове осталась в веках. И каждый Суворова знает.

За Альпийский поход Суворову был присвоен чин генералиссимуса русских войск.

Возвращаясь с группой солдат на родину, фельдмаршал остановился передохнуть в пограничном трактире. Зашёл в избу, заказал себе холодной телятины, миску гречневой каши и стопку вина.

– Ну и каша, дельная каша! – нахваливает Суворов. – Давно такой не едал. И винцо дельное. Не грех за российского солдата такое винцо выпить.

Около избы расселись солдаты. Тоже едят кашу и пьют вино.

– Дельное вино! – хвалят солдаты. – Крепкое. Не грех такое за фельдмаршала выпить.

И лишь один Прошка крутится около лошадей. Его и обступили местные мужики.

– Что же это за такой непонятный чин теперь у твоего барина? – стали спрашивать они суворовского денщика.

– А чего тут непонятное? – отвечал Прошка. – Тут всё ясное. Генералиссимус – надо разуметь так: генералам всем генерал. Самой главной персоной теперь получается.

– Ты смотри! – произнёс парень в онучах.

– А что, верно! – вставил хилый мужичонка в драных портках.

– Заслужил, – согласился мужик с бородой.

А Суворов стоял на крыльце и всё слышал.

– Не я! Не я! – закричал он с порога. – Не я, – повторил, подойдя к мужикам. – Вон Проша мой самый главный. Вон тот, – ткнул он в сторону рябого высоченного солдата. – Вот этот, – показал на приземистого седоусого капрала. – Вон они, – обвёл рукой остальных солдат.

При этих словах Суворов сел в таратайку и приказал погонять лошадей.

Поднялись, двинулись в путь солдаты. Заклубилась дорожная пыль. Грянула солдатская песня.

Остались мужики на дороге. Стоят, недоумевающе смотрят в след.

– Пошутил барин, – наконец обронил парень в онучах.

– Чудное что-то сказал, – произнёс мужичонка.

– Эх вы! – заявил мужик с бородой. – Правду сказал фельдмаршал. Без солдата они никуда. В народе – русская сила. Он и есть генералам генерал настоящий.