– Не роптали на судьбу? Вы ведь к тому времени уже получили множество наград, и тут – оп! – и ресторан…

– Во-первых, разведчик умеет работать кем угодно и где угодно. Во-вторых, мне действительно нравилось. Мой тогдашний начальник (не по разведке, а по «Праге») говорил, что я очень сильно подтянул дисциплину среди официантов. Я их по утрам строил. Как в армии. Проверял – у кого манжеты с пятнами, у кого брюки не глажены. В качестве наказания отправлял в подвалы «Праги» работать грузчиками. В итоге у меня была идеальная бригада официантов, и они потом благодарили за хорошую подготовку.

– Клиенты знали, что Вы разведчик?

– Нет, конечно. Они только знали, что если Ботян взялся за их банкет, то блюда будут не пересолены, гостям точно не забудут подать горячее и не перепутают вилки-ножи.

– Когда Вас позвали обратно в разведку, сразу согласились?

– Конечно. Какие могут быть обиды?! Время такое было, вот и все. Хотя должен признать, что администратором в «Праге» я получал больше, чем в заграничных командировках.

– Алексей Николаевич, сколько жен у Вас было по легенде и по правде?

– Только одна. Очень красивая женщина, чешка. Она умерла… (в 2013 году. – Авт.). И я очень тоскую по ней.

– А как Вы с ней познакомились?

– Я тогда в Чехии был нелегалом. Это было уже после войны. Попал туда, не зная чешского языка и выдавая себя за чеха.

– То есть уже будучи многократно награжденным, совершившим все то, за что Вам дали звание почетного гражданина города Илжи (в годы войны Ботяном проведена дерзкая операция по захвату города Илжи, в ходе которой из тюрьмы были освобождены арестованные польские патриоты. – Авт.), Вы начали все с нуля в чужой стране?

– Выходит, что так. Я был майором разведки. Знал к тому моменту польский (я ведь родился в Белоруссии и учился в польской школе). И представлялся чехом Дворжаком, которого судьба забросила в Польшу. Говорил, что был военнопленным. Такая легенда. В то время все это ни у кого не вызывало подозрений. Таких судеб в послевоенной Европе было немало. Поступил в техникум, стал учиться на инженера.

– Как язык учили?

– По ночам. Помню, как писал сочинение про творчество чешских писателей и поэтов, не зная толком языка. Это сейчас я могу кого угодно из них наизусть процитировать. (Начинает читать стихи на чешском.)

– Какие Вы с самого начала задачи выполняли?

– Сначала задача была одна – вжиться. Я устроился на работу. В то время меня даже не финансировали, и жил тем, что зарабатывал. И вот, будучи уже инженером, я познакомился с Геленой. Мы быстро поженились. Она пекла отличные пироги.

Свадебное фото А.Н. Ботяна

– В СССР Вас вызывали часто? Как жена реагировала на отлучки?

– Вызывали редко, потому что каждый раз нужно было придумывать легенду: зачем я еду. Я говорил, что у меня в Советском Союзе остались родственники-чехи. Однажды меня вызвали из Центра по случаю моего награждения в Москве. Я сказал Гелене, что должен ехать к заболевшим родным. Задержался в Москве, она забеспокоилась, стала меня разыскивать. И представляете, написала письмо в советское посольство. Просила – помогите найти мужа! Руководители разведуправления тут же дали мне указание вернуться.

– Как она узнала, что Вы советский разведчик?

– Я уехал в СССР без предупреждения. Однажды к ней пришли, спросили – поедешь за мужем? Она сказала – поеду. Ей сказали – собирайтесь.

– И даже не спросила куда?

– Нет. Она только спросила, какие вещи можно взять. А потом ее посадили в машину и привезли с дочерью к советской границе. Ей говорит пограничник: «За вами приехал Ботян». Она в ответ: «Я такого не знаю». А тут дочка меня увидела, закричала: «Папочка, папочка». Тот пограничник сразу все понял.

– То есть она даже Вашей настоящей фамилии не знала?

– Нет. Потом пришлось ей объяснить. Не все, конечно. Она догадливая была, так что многое сама поняла.

– Когда узнала, что Вы разведчик, скандалила?

– Ну зачем же? Отреагировала очень спокойно. А куда ей деваться было? (Смеется.) Но на самом деле думаю, что любой женщине важно прежде всего быть с любимым мужчиной и не так важно, кто он по профессии.

– Но ведь Вы фактически лишили ее возможности выбора.

– Да, но она никогда не обижалась. В Москве она работала зубным врачом, у нас была квартира, растили дочь. Мы, кстати, изменили документы – дочь Ирэна стала Ирой, Гелена – Галей. И мы переписали, что Ира родилась в Москве.

– Но потом ведь были еще командировки?

– Да. И я выезжал вместе с семьей. Жена уже понимала, что я выполняю важную миссию. У нее тоже была легенда, но разведчицей она не стала.

– Пришлось снова учить новый язык и все начинать с нуля?

– Такова уж наша работа. Даже трудился механиком на рудниках… Много кем был, но об этом пока говорить нельзя. Хорошо зарабатывал, между прочим, и даже был период, когда я отказался от денежного довольствия, положенного мне как разведчику.

– А дочка когда узнала, кто Вы на самом деле?

– Трудно сказать. Все произошло само собой. Ей сейчас уже 61 год. В прошлом году мы с ней ездили в Чехию. Там наш домик стоит еще. Я ей говорю: «Смотри, Ира, вот тут ты лазала, когда тебе было 4 года».

– Знаю, что у Вас есть еще одна любимая женщина – внучка.

– Да-да. Она любит расспрашивать меня о разведке. Но сама разведчицей стать не решилась. Вот, может быть, внук пойдет по моим стопам.

Десантная часть в Кубинке. Алексей Ботян здесь дорогой гость. Давно обещал приехать и вот, наконец, прибыл, несмотря на сильный мороз. Просит, чтоб ему разрешили посоревноваться в стрельбе с молодыми офицерами. Берет в руки незнакомый пистолет. Выбивает… 29 из 30! Офицеры в счете проигрывают. Алексей Николаевич, глядя на их пальбу, тихо говорит: «Если б я так стрелял, до такого возраста не дожил».

– У Вас, выходит, идеальное зрение?

– Хорошее. Главное, что рука держит пистолет. Не дрогнула. Видели, как обстрелял их?

– В людей часто приходилось стрелять?

– Так то ж война была. Если ты не убьешь, так он тебя убьет. Это закон. Однажды я спас командира партизанского отряда. Первый успел выстрелить в стрелка, который в него целился. После войны применять оружие не приходилось. Не было ни таких заданий, ни такой необходимости.

– И спортом Вы занимаетесь?

– Каждую неделю играю в волейбол. По вторникам хожу. Эх, сегодня ведь как раз вторник. Вот день пропал. А хотите со мной на волейбол? Там одна молодежь. Я когда среди молодых – такой же, как и они. Не отставать стараюсь. Они меня, наверное, любят. Во всяком случае, берегут – когда устаю, подходят, говорят, мол, отдохните. А я в ответ – еще партию.

– Не удивлюсь, если кроме волейбола есть еще какие-то увлечения спортивные…

– Все лето на велосипеде катаюсь. Дома у меня велотренажер. Я убежден, что, когда человек движется, он живет. Когда-то я ловил зайцев голыми руками. Трех поймал. Очень подвижный был. Сейчас уже не то. Сейчас больше люблю смотреть спортивные передачи – бокс, футбол. Хотя все равно на месте усидеть мне бывает очень сложно.

– Представляю, как Вам было трудно, когда Ваш портрет писал художник Шилов.

– Да, с моим темпераментом позировать сложно. Было несколько сеансов. Я вытерпел. Мне было лестно, что я третий разведчик (после Вартаняна и Блейка), портрет которого рисует Шилов. И мне понравилось, как он меня изобразил.

– У Вас в роду все жили долго?

– Деды мои жили по 80 лет. Я на кладбище ходил, видел надписи на могилах с датами. Так что я, выходит, рекордсмен в своем роду. Я и сам не надеялся, что доживу до стольких лет.

– А в чем тогда секрет долгожительства?

– Да Бог его знает. Живу обыкновенно, как все. Питаюсь так же. Люблю что-нибудь хорошенькое. Но я никогда не переедаю. Еще я никогда не курил. И ноги никогда не болели. Сейчас, конечно, немножко не так быстро бегаю, как в прежние годы. Возраст все-таки дает о себе знать.

– А рюмочку коньяка пропустить любите?

– Лучше самогона. Настоящего белорусского! Но пьяный никогда не был.

– Вообще ни разу?

– Ни разу. И это на самом деле важно. Потому что никто не может сказать – вот ты вчера пьяный мне наобещал и забыл.

– Что, по-Вашему, самое главное в человеке?

– Честность. И еще если взялся за какое-то дело, сделай. Доведи до конца. И никогда не нужно никому завидовать и зла держать. Я всегда знал – надо самому всего добиваться, не надеяться, что кто-то на блюдечке все поднесет.

– Вы столько правителей пережили, разведка на Ваших глазах менялась… Как думаете, настанет время, когда эта служба вообще не будет нужна?

– Некоторые говорят: «Раньше в разведке все было по-другому». Да все одинаково во все времена, уверяю вас. И разведка будет нужна всегда. А значит, нужны будут люди моей профессии.

Кстати, наша партия в шахматы сыграна. Ничья. Но это был серьезный бой и сильный соперник.

… И вот новая встреча с Алексеем Ботяном. Он только что отпраздновал… 101 год.

Как и чем живет сейчас? Что думает про нынешнюю разведку и политическую ситуацию?

Надо отдать должное, Алексей Николаевич ничуть не изменился. Может, даже и помолодел. Время не властно над нашим героем. Ботян все так же бодр, весел, излучает доброту. И с каждым годом только усовершенствует свой природный дар обаяния и убеждения. Секрет долгожительства объясняет тем, что никогда не унывал, не курил, а если выпивал, то только белорусский самогон (по чуть-чуть).

А ведь дорога его не была безоблачной. В 1953 году многие руководители разведки были обвинены в заговоре и репрессированы, самого Ботяна отозвали из заграничной командировки и уволили. Он не сдался – устроился работать администратором в ресторан «Прага». «Золотая Звезда» Героя России нашла его лишь в 2007 году, спустя много лет, за подвиг, совершенный еще в Великую Отечественную войну.

– Сложные были годы, – вздыхает Ботян. – До сих пор остается загадкой, как тогда удалось остаться в живых. И мины взрывались под ногами, и пуля разрезала кожу на виске, и предатели не миновали.

Алексей Николаевич в шутку объясняет свою солдатскую удачу взрывным характером и молниеносной реакцией. К слову, на момент встречи она у него была феноменальная, впрочем, как и память. Хорошо играет в шахматы и очень любит эту игру.

Непринужденный характер беседы, обстоятельный интерес к мельчайшим деталям, к подробностям затрагиваемых тем, пытливый и восприимчивый ум моего собеседника невольно обезоруживает, заставляет собраться.

– Алексей Николаевич, Вы ведь старше разведки, в которой прослужили не один десяток лет, на целых три года.

– Да, в органы безопасности я пришел в 1941 году. В то время разведкой руководил молодой Павел Фитин. Не зря в Москве ему недавно разведка установила памятник. По окончании разведшколы НКВД я был зачислен в 4‑е управление, которое организовал и возглавил мой учитель Павел Анатольевич Судоплатов. Вместе с моими товарищами-коллегами участвовали в боевых операциях на территории Украины, Белоруссии, Польши, Чехословакии. Я своими глазами видел ужасы бандеровщины. Это были годы тягчайших испытаний. Несмотря на то, что за несколько лет до начала войны многие сотрудники разведки подверглись необоснованным репрессиям, во время Великой Отечественной разведка смогла возродиться, вышла на боевые рубежи. Удалось раскрыть планы гитлеровской Германии в войне, выяснить намерения США и Англии по послевоенному переустройству мира, добыть секреты ядерного оружия.

– Скучаете ли Вы по службе в разведке?

– Нет, не скучаю. Но часто и с теплотой вспоминаю те времена. Мне вообще некогда скучать. Я путешествую по разным уголкам нашей страны, бываю в Беларуси. В этом году (в 2018 году. – Авт.) побывал в Карелии, Сочи.

– И что Вам там понравилось?

– Абсолютно все! Отлично отдохнул! Всегда в таких путешествиях поражаюсь красоте и масштабам наших просторов, великодушию людей, их благожелательности и стремлению к справедливости.

Майор Вихрь ушел на рассвете 13 февраля 2020 года, ему было 103 года.

Супруги Вартанян

Для того чтобы создать в 1943 году дивизию «СС Галичина», Розенберг и Гиммлер доказывали фюреру, что жители Галичины – это скорее не украинцы, а австрийцы. Вербовка в дивизию шла через церковь и Украинский центральный комитет в Кракове. Малограмотным сельским хлопцам говорили: «Дивизия «СС Галичина» – это не эсэсовцы, а сичовые стрельцы!» От добровольцев отбоя не было. Из 80 тысяч отобрали 14 тысяч лучших. Остальных взяли на службу в полицейские отряды.

– Вы упомянули про Кука. Как удалось его задержать?

– Схватили Кука с помощью завербованного нами его связного и особо доверенного боевика Карпо. Тот привел Кука в бункер, контролируемый нами. Это случилось в 1954 году.

– Кстати, много бункеров было в те годы?

– Вся Украина в них. Их были даже не сотни, а тысячи! Бункер, схрон – по-разному их называли. Это разных размеров убежище под землей, сверху люк или другие выходы-лазы. Бункероваться националисты стали с 1944 года. Старались сами строить бункеры, а если привлекали евреев или тех, кому не доверяли, то потом уничтожали прямо на месте. В то время бандеровцы в селах всех собак перестреляли, чтобы не лаяли и не выдавали их появления.

– Сначала Вы, выходит, завербовали боевика Карпо. И как же Вам это удалось?

– О, этот же вопрос мне Кук задавал потом много раз. Восклицал: «Это же невозможно!» А мы сделали. Опишу вам Карпо. Огромного роста, с такими глазами, что ужас наводили. Зубов у него не было – их съела цинга. Карпо был страшным человеком. В крови по локоть – не один десяток людей собственноручно повесил. Кук доверял ему целиком и полностью.

Мы подослали к Карпо нашего бойца, и тот вел его через всю Западную Украину. У нашего человека был приказ: если почувствует, что Карпо его заподозрил, не задумываясь ликвидировать. Это было исключение из правил – мы всегда щадили бандеровцев (потом объясню почему), но Карпо был слишком опасен, хотя и очень нужен. И вот в нужном месте мы схватили Карпо и начали его «обработку». Мы знали о Карпо все. И что дальше села, потом леса нигде не был, города не видал. И что мечта у него с детства – мороженое попробовать и в кино хоть разок сходить. И вот, когда его наш человек привел в нужное место и он был захвачен, мы показали ему Украину. Когда он увидел Киев, то пришел в неистовое состояние. Он и не догадывался, какие города есть, какая мощь! А потом мы привезли его в Крым. Все показали ему – заводы, стадионы, театры… И он сломался. «Перековали» Карпо.

– И он отдал Вам Кука?

– Перешедший на нашу сторону Карпо привел Кука и его жену в «наш» бункер. Те от переходов так устали, что сразу заснули. Он их связал и нажал кнопку тревоги. На контрольном пункте загорелась сигнальная лампа, давая нам знать точное местонахождение. Кук проснулся. И тогда между ними состоялся примерно такой диалог (оба мне потом рассказывали):

«Друже Карпо, за гроши продался? Сейчас «твои» прибегут. Здесь баночка с золотом и деньги. (У Кука при себе было 400 граммов золота, принадлежащего ОУН.) Тебе пригодятся. Ты же знаешь, я тебя не сдам». – «Не возьму». – «Почему?» – «Я не за гроши. Я за идею».

– А самого Кука как удалось завербовать? На что он «купился»?

– Есть категория людей, которые не вербуются. Они могут оказывать какую-то совпадающую с их интересами помощь, но не более. Кук так и не перешел на нашу сторону. Некоторые считают его агентом КГБ, а на самом деле не было этого. А с воззванием к своим подпольщикам он выступил, потому что понимал: нет смысла бороться дальше, нужно сохранять кадры для будущей Украины. Это был умный, матерый враг. Блестящий конспиратор, поэтому дольше всех главарей продержался.

О том, что Кук захвачен, знали только ЦК Украины и высшее руководство Москвы. Для вида еще долгое время продолжался розыск. Его с женой поместили во внутреннюю тюрьму киевского КГБ, в специальную камеру.

– Что в ней было необычного?

– Она имела жилой вид – похожа была на обычную комнату, с кроватью и прочей мебелью. Содержание его там было настолько секретным, что знавшие о нем сотрудники соответствующего отдела были специально строго предупреждены. Раз в неделю приходил помощник прокурора республики в порядке прокурорского надзора. На это время камере придавался нежилой вид, а Кука с женой выводили в город под предлогом прогулки.

Камера у Кука значилась под номером 300. Номер был условным, такого количества камер в тюрьме не было. И вот из-за номера он проходил у нас под кличкой Трехсотый.

– А что стало с женой Кука?

– Она была тоже бандеровка (родом из Днепропетровска), довольно активная. И Кук сидел вместе с ней.

– В одной камере?!

– Да. Кругом была «прослушка», а они друг с другом говорили, могли что-то важное сказать. С Куком я стал общаться волею случая. Пришел как-то в следственный корпус, куда Кука привели на допрос. И товарищ мой из отдела должен был отлучиться. Попросил с Куком побыть, но с ним в разговор не вступать. А мне так хотелось с ним поговорить. Когда мой товарищ вернулся, да еще в сопровождении группы высоких руководителей, мы с Куком стояли, почти вцепившись друг в друга, доказывая каждый свою правоту.

И потом как-то ему говорят, что вот, мол, будет за Вами закреплен оперативный работник, который будет Вам литературу приносить, с которым Вы можете беседовать на любые темы, но не по Вашему делу. И он попросил, чтобы это был именно я. Начальство это устроило. Мне было поручено оказывать на него нужное нам идеологическое воздействие.

– Вам это удалось?

– К сожалению, нет. У него была своя идеология – националистическая. Стало также ясно, что мы не привлечем его к сотрудничеству в качестве нашего агента. Но использовать его в нужных нам мероприятиях мы все-таки сумели, потому что это частично совпадало и с его убеждениями. Работать с ним было тяжело, но интересно. Все время надо было быть начеку. Это был в высшей степени опасный противник, обладавший обширными знаниями по таким животрепещущим вопросам, как национальный и земельный. В спорах-беседах использовал не только свои идеологические выкладки, но в нужном месте применял и наши – марксистско-ленинские. И делал это виртуозно.

– А он сам пытался Вас на свою сторону склонить?

– А как же! Говорил: вот вы, большевики, пришли к власти, потому что вас города поддержали, а село всегда было нашим, и оно бы никогда за вами не пошло. Для меня сложность состояла в том, что все разговоры наши с ним проходили под слуховым контролем. Но я иногда забывал об этом, увлекался, допускал какие-то ляпы (в том смысле, что соглашался с его позицией). Но как иначе – не «подпевая» ему в чем-то, я бы не смог его расположить к себе.

– Как Вы ему «подпевали»?

– Я ему Ленина цитировал. Того Ленина, который говорил, что нельзя обижать украинцев, которые угнетались царским правительством. Который говорил, что захочет Украина уйти – пусть уходит.

– Кук говорил, что в принципе ненавидит русских, что желает им смерти?

– Нет, никогда. И я уверен, что Кук бы не взял тот лозунг, что сейчас используется на Украине благодаря американским политтехнологиям: «жидов и москалей – на ножи и на гиляки». Он был куда умнее сегодняшних киевских правителей.

– А сам Кук боялся смерти?

– Он боялся бесследно исчезнуть. Был уверен, что его расстреляют. На этом настаивал и Хрущев. Но Киеву удалось убедить этого не делать. Иначе бы создали очередного национального героя. А так отсидел свои шесть лет, мы устроили его на работу в архив МВД, чтобы всегда был под контролем. А как же по-другому?

А когда новые украинские власти предложили ему звание Героя Украины, он отказался. Хотя похороны его в Киеве в 2007 году были национальными. Венки от правительства Украины, от Министерства безопасности, от МВД… Я, кстати, успел с ним попрощаться: позвонил ему за пару дней до смерти. И знаете, я думаю, что он бы не поддержал то, что сейчас происходит. Он был за полностью независимую Украину, а не ту, которой бы управлял будь то Запад, будь то Восток. Как-то он сказал в период «оранжевого триумфа»: «Не за эту Украину мы сражались».

– Среди руководителей оуновского движения было много пар или только Кук с супругой?

– Было несколько примечательных пар. И вообще многое строилось на любви. Был такой Охримович, один из руководителей ОУН, агент ЦРУ, парашютист, заброшенный американским самолетом в 1951 году вместе с группой радистов. Он провел год с Куком в подполье, пока мы его не поймали. Они обменялись автоматами. У Охримовича был американский. Кстати, американцы забрасывали оружие на Западную Украину, но мало. Американские и английские самолеты летали над территорией Украины до 1954 года, забрасывая агентуру. Заявляю это с полной ответственностью. Просто об этом факте не знают даже многие сотрудники наших спецслужб.

– Американцы поддерживали бандеровцев?

– Да. Нельзя говорить, что это было на уровне правительства. Но на уровне ЦРУ – однозначно. И не массово это было, не интенсивно. Так вот, Охримович летел не столько по заданию установить связь с подпольем, сколько к своей невесте. Он хотел ее вывести с Украины на Запад, думал, что каналы еще есть (а они уже почти все к тому моменту были нами перехвачены).

Когда Охримович узнал, что невеста успела застрелиться, он отказался от сотрудничества и тоже был расстрелян… Среди оуновцев были верные пары. Верные и друг другу, и идее. Помню, одни такие (муж и жена), когда мы ее задержали, попросили отпустить их и тут же и ликвидировать как бы при попытке к бегству. Героями хотели уйти из жизни. У них всех была своя романтика, свои отношения. Но мы не согласились.

Вообще люди такого типа мечтали о героической смерти. Был такой случай, когда один из руководителей оуновского подполья, потеряв в бою всю охрану, один вышел с двумя пистолетами в руках, ведя огонь по приближающимся солдатам. Каждый уважающий себя оуновец имел два оружия. Наган – безотказный, но очень тяжело нажать на спусковой крючок (вот Вы, например, не нажмете), и пистолет – легкий, автоматический, но который мог отказать. И обязательно каждый носил лимонку Ф-1. Был привязан кожаный шнурок от нее к воротнику. Когда руки отказывают – чтоб можно было зубами чеку выдернуть. 3,5 секунды – и все. Многие пытались подорваться при захвате, но мы не давали. А потом они сами рады были. Потому что менялось сознание.

К счастью, наш будущий пленник никого не зацепил. Руководитель операции дал команду пулеметчику бить по ногам. Ноги ему перебили, потом вылечили. Вербовал его один из наших руководителей, вел беседу на равных. Как украинец с украинцем, во имя будущего Украины. Столкнулись две идеологии. Наша взяла. Это была честная беседа, с документальными доказательствами, об использовании западными спецслужбами подполья в своих целях – разрушения славянского единства. В результате он стал одним из наших лучших помощников, а для подполья он навсегда остался героем.

– Психотропные препараты при вербовках применяли?

– У нас были препараты, чтобы усыпить на время и обездвижить. Не более. Ядов никогда не использовали. Мы щадили националистов. Почему? Потому что они люди. Мы перевоспитать их хотели. Так что все разговоры с их стороны о нашей жестокости – это неправда. Когда бой, то да, бой есть бой, убивали. Но ни одна собака не может сказать, что мы убивали просто так. Как это зачастую делали они. Конечно, были и у нас нарушения соцзаконности, но это не было массовым явлением и всегда каралось, вплоть до ареста.

– И все-таки про любовь…

– Да, я отвлекся. Самой красивой и яркой парой среди этих оуновцев были Орлан (Васыль Галаса) и Маричка (Мария Савчин). Любили они друг друга так же крепко, как свою идею. Маричка – очень энергичная, женственная, привлекательная. Я видел ее много раз, а она меня, к счастью, ни разу. Жесткая была. Она бы убила любого врага в том кровавом противостоянии. Это единственная женщина из подполья, награжденная золотой оуновской медалью. У них с Орланом было двое детей, рожденных в подполье. Первый остался у родственников, мы его держали как приманку. Второго она бросила новорожденным и ушла по крышам.

Маричка – Мария Савчин.

Внутренняя тюрьма КГБ

– Как это случилось?

– У нас была информация, что она в Кракове. Но где именно, мы не знали. И вот обнаружили ее случайно, во время облавы в Кармелитском монастыре. Она там с ребенком была. Задержала ее польская безпека, а она ее обманула. Под предлогом, что ребенок заплакал, попросилась выйти у охранника. Там окно было, она на крышу второго этажа забралась и оттуда сбежала к мужу – он еще в подполье тогда был. С тех пор ребенка она не видела и не знает, что с ним. Хотя искала все эти годы и до сих пор ищет.

– А что с ним?

– Он выжил. Никто не знает, где он. Мы отдали его на усыновление в польскую семью. То есть людям той нации, которую она ненавидела так же, как русских. Надеюсь, она уже давно поняла, что нацизм – это тупиковый путь.

Г.З. Санников и Васыль Галаса-Орлан.

Киев, осень 2001 года

– Почему она рассталась с Орланом?

– После задержания мы продолжили с ними работу в тюрьме. Мы хотели завербовать их, а затем забросить на Запад. Казалось, нам удалось привлечь их на свою сторону. Но это только казалось. Он дал ей приказ делать вид, что она завербовалась. Он тщательно проинструктировал ее, как давать согласие на вывод за кордон и после переброски связаться там с американцами и все рассказать о положении в Западной Украине. Он был не только для нее любимым человеком, но и руководителем. Так что она согласилась. А мы не смогли проконтролировать их сговор, а она хорошо сыграла свою роль. Женщина!

В нашем деле всегда есть элемент риска, однако мы были уверены, что даже если все сорвется, она вернется к нему (он-то оставался у нас). А она не вернулась. Слишком поздно пришло понимание, что надо было не ее, а его выводить на Запад. Он безумно любил ее и детей, он бы точно вернулся. Наверное, она не была так привязана к семье. Вспомнили, как она из автобуса наблюдала за старшеньким (перед выводом на Запад через Польшу ей организовали негласное свидание с сыном), – слез у нее не было. А провожавший ее Орлан безутешно рыдал. Идея борьбы за Украину превалировала у Марички над всем остальным.

К счастью, у нас на Западе имелся надежный источник, и мы через короткое время узнали, что американцы поверили Маричке, решили провести контригру и рассчитывали на успех. Даже название ей дали пафосное – «Москва – Вашингтон».

– А зачем вы ее вообще на Запад отправили?

– Мы создали легендированное подполье во главе с Орланом, чтобы через контролируемую линию связи внедрять нашу агентуру в западные спецслужбы. Из всех оперативных радиоигр операция «Рейд» вследствие ухода Марички к американцам оказалась провальной. А «Москва – Вашингтон» получила свое развитие, но уже под нашим контролем. Вместе с Маричкой на Запад был направлен наш агент Тарас, которого американцы вскоре «втемную», как бы уже своего подготовленного курьера, перебросили в Западную Украину в специально оборудованном самолете. Но мы уже знали об этом и контролировали ситуацию. Неожиданно в нашу комбинацию вмешался сам Хрущев и приказал сбить самолет. Ему нужен был материал для выступления в ООН. С большим трудом Киеву удалось уговорить Москву не делать этого.

– А что с Орланом и Маричкой стало?

– Орлан талантлив был невероятно. И это с образованием-то в 4 класса! Как правило, руководители бандеровского подполья имели хорошее образование. После вывода Марички Орлан проживал под контролем в нашем оперативном особняке и вместе с оперработником учился в школе рабочей молодежи, где был единственным из 160 учеников, кто претендовал на золотую медаль. Умер в Киеве в 2002 году. А Маричка живет в США, у нее вторая семья, дети.

– И все-таки почему Америка поддерживала бандеровское движение?

– Американская и английская разведки активно использовали в своих целях зарубежные центры ОУН в Мюнхене. Там было много украинцев, очутившихся после Второй мировой войны на Западе. Именно среди этой украинской диаспоры западные спецслужбы находили нужных им людей для подготовки и заброски в Советский Союз. Лидеры оуновских центров доказывали своим «хозяевам», что в Западной Украине все еще активно действует вооруженное подполье, с помощью которого можно успешно получать интересующую США и Англию разведывательную информацию.

– Американцы всегда были уверены, что наши спецслужбы слишком вмешивались в судьбу Украины…

– А что было бы, если бы мы не разгромили бандеровское подполье? Сколько бы людей еще погибло? Националистическая идея – она ведь провальная. Не бывает наций чистых, особенно в сегодняшнее время. Но эта идея захватывающая. Она – как легковоспламеняющийся материал. И она при ловком регулировании щедро проплаченной массовой пропаганды легко приникает в сознание людей. Дело сделано. Остальное – за малым: свобода действий, все дозволено, убивай сколько хочешь. Тебе обещают прекрасную жизнь в будущем, не оговаривая, когда это будущее счастье наступит…

Что сегодня происходит? Даже если отбросить три четверти того, что показывают наши телеканалы, то оставшаяся четверть разве не о жесткости говорит? Биатлонистка работает снайпером, пилот бросает кассетные бомбы на мирное население… Это факты.

Я слишком много видел, чтобы сомневаться. К сожалению, мы не отслеживали ситуацию с национализмом на Украине последние годы. Мы проспали… В 1990 году во Львове был создан Украинский национальный союз – УНС. Тогда многие жители Украины называли членов этой организации украинскими нацистами. Мы промолчали.

Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона (УНА – УНСО) – открыто нацистская и русофобская. Боевики этой организации откровенно хвастаются своим участием в вооруженных конфликтах против российских войск. А помните, как ее участники несколько лет назад с зажженными факелами промаршировали по притихшему городу? Это очень напоминало нацистский Берлин 1933 года. И ведь факелы несли внуки и дети тех, кто был в подполье, кто погиб от рук советской власти, соответствующим образом воспитанные и ненавидящие все, что связано с Россией. Долгие годы они маскировались, стали коммунистами, комсомольцами… Еще Шухевичем была дана команда легализоваться, проникать в органы власти. И они проникли.

Вот тогда националистическое движение смогли остановить.

Георгий Захарович Санников ушел из жизни 11 декабря 2022 года в возрасте 93 лет.

Я представления не имел по-настоящему, что такое разведка. Моя семья никакого отношения не имела к спецслужбам. И тут началась для меня совершенно другая жизнь: тайнопись, микрофильмирование… Вскоре меня послали в Австрию, а потом в Германию.

– Было внутреннее сопротивление, когда узнали, что Вас отправляют в Германию? Все-таки Вы воевали, на Ваших глазах немцы убили столько Ваших товарищей…

– Нет, не было. Было бы глупо и неправильно судить народ, простых немцев, за то, что сделал Гитлер. Кроме того, разведчик не выбирает, куда ему ехать.

– Немецкий язык Вы выучили еще в годы войны?

– Нет. Когда я добрался до Берлина в 1946‑м, то знал всего десяток слов по-немецки. В институте я потом учил язык, но знания все равно были примитивны. А вот уже в разведшколе началась серьезная подготовка. Группа была всего из двух человек – меня и моего товарища. Перед нами поставили задачу за 10 месяцев освоить курс пяти семестров иностранного вуза. Мы освоили. Занимались немецким ежедневно по 4 часа. Кроме этого много читал, пел романсы Шуберта. До сих пор все слова помню. Хотите послушать? (Поет романс.)

– Ого! У Вас прекрасный баритон! О чем песня? О чем-то хорошем?

– Ну, естественно! О весне, о цветах, о том, как все распускается и цветет. А еще мы хорошие революционные песни пели на немецком. Так я язык и выучил.

– А под прикрытием какой легенды работали? Уж не певца ли романсов?

– Было много легенд. (Смеется.) Я был стажером сначала аппарата верховного комиссара, а потом посольства в Австрии. Позже я выступал как корреспондент армейской газеты, как студент юридического факультета немецкого университета – и на самом деле занимался пару семестров. Одно время был представителем издательства литературы на иностранных языках. Но всегда выступал как представитель СССР, то есть не скрывал, что я русский.

– Знаю, что Вы в совершенстве владеете разведывательным искусством. Это прирожденное или Вас научили каким-то особым секретам?

– Нас учили оперативной работе, а вот как устанавливать контакт – здесь многое зависит от твоих индивидуальных особенностей. Правил не было. Никаких психологических трюков, гипнотических приемов – ничего такого. Это я Вам точно говорю. Но каждый разведчик должен был найти тот самый способ, чтобы привлечь человека, заинтересовать его, побудить искать встреч с тобой. Это основа для дальнейшего развития отношений.

– И как Вы это делали?

– Я всегда искренне интересовался человеком. Не потому, что это моя работа, долг родине, а именно потому, что он был мне сам по себе интересен, понимаете? Тогда он раскрывается от этого твоего внимания. Ты узнаешь, что для него важно, и используешь, для того чтобы в этом глубже разобраться и в итоге стать для него интересным собеседником. Он любит театр? Я изучал все постановки. Он охотник? Я разбирался в марках охотничьих ружей.

Расскажу одну историю. Я работал с ценным источником, а тот попал в больницу и там скончался. И тут раздается звонок. Звонит его шеф и говорит: «Я открыл сейф и обнаружил Ваш телефон и какие-то материалы, которые, очевидно, предназначались для Вас. Вы готовы встретиться?».

– Вы не побоялись?

– Нет. Если ты боишься, то в разведку тебе лучше не идти. Я пришел на встречу. Мы поговорили, и я понял, что человек может быть очень полезным для нас. Мы стали с ним общаться. Все больше и больше. Прошло совсем немного времени, и мы крепко подружились. Наши отношения переросли в доверительные, и я ему сделал предложение о сотрудничестве.

– Расскажите о Ваших самых примечательных оперативных контактах.

– Они все были очень интересными. В Австрии у меня на связи был один католический священник. Он имел доступ и к внутриполитической, и к внешнеполитической информации, был близок к иерархам церкви. Однажды на встрече в Вене он отлучился на мгновение в туалет – вернулся уже без сутаны, в гражданской одежде, совершенно не похожий на священника!

Был один интересный персонаж – ученый. Он придумал, чтобы мы купили одинаковые портфели. Он приходит на встречу со своим, я со своим, мы обменивались, он уходил с моим, а я с его. Потом такие сцены я видел уже в кино.

А вообще мы искали тех, кто готов с нами сотрудничать, кому наша идеология понятна. Представителей думающей творческой интеллигенции.

– Были те, кто становился агентом исключительно из-за денег?

– Были. Но мне повезло, я с такими не работал. И с женщинами мне тоже не приходилось работать. Возможно, это в какой-то степени специфика Германии. Чаще всего доступ к нужной нам информации имели именно мужчины, занимающие определенное положение.

– Неужели немецкие женщины вообще не играли никакой роли для советской разведки?

– Играли, но их чаще использовала разведка ГДР. Они посылали своих нелегалов-мужчин в ФРГ, те там искали контакты с молодыми сотрудницами МИДа, секретаршами бундесвера, завязывали любовные отношения, вербовали, получали информацию.

Кстати, я отлично знал Маркуса Вольфа, который в то время возглавлял МГБ ГДР. Познакомились, когда его только назначили начальником разведки. Мне пришлось ему рассказывать, как я работаю, какие методы использую. Наши разведки постоянно взаимодействовали.

– Уже давно рассекречено, что Вы работали с Хайнцем Фельфе… Он был не просто в разведке Германии, он относился к ее элите! Вы не боялись с ним сотрудничать с учетом его «бэкграунда»?

– Нам нужны были люди, близкие по духу, где бы они ни служили и где бы ни находились. Опасности не было. Да, он воевал против нас – но в основном за письменным столом. Да, это был человек чуждый нам – но работал он в основном по Швейцарии, где принимал участие в разработке очень интересных комбинаций.

К концу войны он решил выбраться из этой преступной организации. Он попросил отправить его на фронт, попал в Голландию – занимался там переброской агентуры в тыл к англичанам и затем был пленен. А перед этим случилось то, что во многом определило его отношение и к войне, и к американцам с англичанами.

– Бомбежка Дрездена?

– Да. 13 февраля 1945 года его родной город – один из самых красивых не только в Германии, но во всем мире – был разрушен. Погибло много его родных, друзей.

– Как Вы с ним встречались?

– Когда он работал в западногерманской разведке, мы встречались в основном в Австрии и Бельгии. Я приезжал с записывающей аппаратурой. Плюс Хайнц передавал уже готовые материалы.

– Агентов Фельфе Вам все-таки раскрывал или нет?

– В свое время он сказал: «Друзья, я дам вам все, что будет проходить через мои руки. Но есть одна просьба: если я буду давать данные на агентов, вы их, пожалуйста, не арестовывайте и не разоблачайте. Это таит опасность для меня». И мы свято придерживались этого принципа.

– До сих пор не было известно: Советский Союз ему за работу платил или он делал все исключительно за идею?

– Конечно, мы платили. Но делал он это не за деньги, а за идею. Он был готов с нами сотрудничать. Более того, он считал это своим долгом. Он был убежден, что политика Советского Союза в наибольшей степени отвечает интересам Германии.

Когда его арестовали, я очень переживал.

Судебный процесс над Фельфе начался 8 июля 1963 года. Каждую ночь его будили по девять раз, чтобы убедиться, что он не покончил жизнь самоубийством. Но Фельфе держался молодцом. Приговор: пятнадцать лет лишения свободы. Отправили в тюрьму в Нижней Баварии, где его подвергали унижениям и оскорблениям, лишили переписки с членами семьи, ужесточали режим.

Он отсидел 6 лет, потом его обменяли на 21 шпиона! Представляете ценность Фельфе? Мы выполнили наше обещание – не бросили его. Мы ничего не пожалели бы, чтобы вытащить его.

К сожалению, после его обмена я только один раз встретился с ним. Это было в Берлине. Мы с ним обнялись, поговорили. Но у нас не принято было, если ты больше не работаешь с этим человеком, продолжать с ним общаться.

После тюрьмы он переехал в ГДР. И, естественно, наши друзья помогли ему устроить свой быт. Он поселился в хорошем доме в пригороде Берлина, приобрел машину, стал преподавать в университете. Естественно, местные власти после воссоединения Германии знали, кем он был и чем занимался. Но он уже отсидел, стал свободным гражданином. Так что никаких претензий к нему быть не могло.

– Виталий Викторович, Вы бы хотели снова попасть в Германию?

– Конечно. Я был там после объединения всего четыре раза. Пускали меня без всяких проблем, хотя там прекрасно знают, кто я. В последний раз – в 2008 году – ездил на 80‑летие одного из своих друзей. Интересно, пустят ли сейчас?

Когда Козлова арестовали, он услышал дословно следующее: «Ты обвиняешься в терроризме. А значит, ты не имеешь права на адвоката, на общение с внешним миром и на получение любой информации».

– Это хорошо, что я могу назвать имя человека, которого считаю предателем, – твердо говорит Козлов. – Олег Гордиевский. Мы вместе учились в МГИМО, были в комитете комсомола. Потом он так же, как я, попал в разведку. Был нашим резидентом в Лондоне. Но тайно работал на британскую разведку. Его сгубила любовь к деньгам, к красивой жизни. Сбежал в 1985 году. К тому времени всем стало понятно, почему меня арестовали в ЮАР.

Алексей Михайлович был командирован Центром в ЮАР еще в 1977‑м. В его задачу входило найти подтверждение тайных связей ЮАР с Западом. Официально США, Англия и другие западные страны объявили ЮАР экономический бойкот, но на деле оказывалось, что Америка покупала здесь, к примеру, уран. Еще шли слухи, что в ЮАР разработали атомную бомбу (была зафиксирована похожая на атомный взрыв вспышка неподалеку от Кейптауна). Козлов раздобыл доказательства, что бомба есть, успел передать их Центру. Арестовали Козлова в ЮАР в 1980‑м. Прямо в день задержания разведчика-нелегала умер от разрыва сердца его отец. Совпадение?..

– Меня пытали и днем, и ночью. Били, не давали спать – каждый час будили и выводили на проверку. В камере был динамик, и из него доносились жуткие крики, стоны людей. У моего следователя в кабинете висел портрет Гитлера. Он сам был настоящим нацистом, для которого люди были мясом. Я стоял на своем, что я немец и не понимаю, в чем меня обвиняют. А потом как-то на допросе дают мне мою фотографию. Я ее перевернул, и там вижу «А.М. Козлов». После этого я сказал: «Да, я советский офицер, разведчик». Больше они ничего не услышали от меня за все два года. В Центре меня искали, посылали телеграммы. В контрразведке ЮАР их приняли, потребовали, чтоб я расшифровывал. А я соврал, что уничтожил шифрблокнот.

Сам Козлов не знал, что творилось в мире все эти два года. В Москве отгремела Олимпиада-80, люди простились с Высоцким – да мало ли событий в беззаботной жизни «развитого социализма».

А в тюрьме ЮАР – ни газет, ни радио, ни свиданий. «Кормили так плохо и так мало, что еда все время снилась. Картошечка на пару, огурчики, селедочка… Я с 90 кг похудел до 58».

Полгода Козлов просидел в камере смертников в тюрьме Претории. На стенах кровью и гвоздем были нацарапаны последние слова тех, кто там сидел и кого повесили. Каждую неделю по пятницам в пять утра его водили на казни.

– Виселица на втором этаже, под ней люк, – вспоминает Козлов. – Люк опускался, человек падал. А внизу стоял доктор Мальхеба. Он делал укол в сердце повешенному. Контрольный. А еще я каждый день мог видеть, как по коридору проносили трупы. Заслонка, которая снаружи закрывала глазок в моей камере, была оторвана…

В мае 1982 года Козлова освободили. Точнее, обменяли на одиннадцать шпионов, которые сидели в ГДР, и одного армейского офицера ЮАР, пойманного кубинцами в Анголе. Он вспоминает, что за ними ехал целый автобус с вещами (у некоторых по два-три чемодана было). А сам Козлов был с котомкой, где лежали ремень от тюремных штанов, кусок зеленого мыла и машинка для скручивания сигарет, которую подарили ему заключенные.

– На прощание следователь крепко пожал мне руку, – рассказывает Алексей Михайлович. – Попросил прощения за все то, что со мной произошло. Сказал, что я нормальный мужик и настоящий парень. После рукопожатия в руке моей оказался значок полиции безопасности ЮАР с правом ареста.

Вернувшись на Родину, Алексей Козлов работал какое-то время в штаб-квартире СВР. Потом не выдержал, позвонил Юрию Дроздову (в то время руководителю нелегальной разведки) и сказал: отправьте меня на задание. Это было немыслимо! Чтобы раскрытый и отсидевший разведчик опять поехал и опять по нелегальной линии! Риск был огромный, и на него надо пойти не только ему самому, но и его руководителю. Дроздов рискнул. И Козлов еще на 10 лет исчез из поля зрения. Чем он занимался? О, много всего было. Работал в основном в тех странах, с которыми мы не имели дипломатических отношений и где возникали кризисные ситуации. Козлов говорит, что обзавелся новыми ценными связями. И при этом все делал исключительно сам. Был очень осторожен. Коллеги из СВР говорят, что Алексей Козлов часто делал буквально невозможное. И те сведения, которые он раздобыл, до сих пор актуальны. Козлова наградили орденом Красной Звезды, дали звание Героя России. А он до последнего занимался подготовкой молодых сотрудников.

Когда мы с ним общались, он мог неожиданно спросить что-нибудь про музыку или живопись. Оказалось, отлично разбирается и в той, и в другой теме. И так во всем! Он вообще как будто ходячая библиотека, уникум. Мне казалось, что, случись чего, он сам себя в два счета вылечить может, причем одним только правильным настроем.

Кстати, Гордиевский до сих пор жив. По слухам, он серьезно болен. Только в отличие от Козлова в трудные для себя дни не может даже ступить на родную землю (заочно приговорен к смертной казни за предательство). Да и богатств особых он так и не нажил, существует на скромную пенсию, которой едва хватает на лекарства.

А вот Алексей Михайлович до последнего вздоха был в центре внимания друзей и близких. Все они верили, что он справится с болезнью, ведь он железный…

Через несколько дней меня вызывают в отдел кадров. О-па, а там сидит мой знакомый и нахально читает мое личное дело. Говорю: «А там есть мои экзаменационные работы? Вот это мне надо посмотреть, за что мне поставили «4».

За все время обучения это была единственная четверка. Он дал посмотреть. А потом завербовал.

– Как уговорил, с учетом того, что профессия архитектора была мечтой?!

– Он сказал: «Мы хотим предложить Вам учебу в высшей разведывательной школе Советского Союза». Я задал единственно правильный вопрос: «А разведка без архитекторов обойтись не может?» Он сказал хорошие слова (наверное, у него это была самая короткая вербовка в его жизни): «Нет, разведке архитекторы не нужны. Ты нужен Родине. И только ты». Я говорю: «Дайте мне три дня подумать». Я так сказал не потому, что мне надо было действительно поразмыслить. Нет, я сразу знал, что принимаю это предложение, ведь Родина позвала. Но мне надо было три дня погоревать, чтобы этого никто не видел.

– Трагедия…

– Да, это было трагедией для меня. Но я, отгоревав, никогда потом не пожалел о своем выборе. И я думаю, что они с самого начала знали, что я пригожусь как архитектор. Мне в разведшколе задавали этот вопрос: «Скажите, как Вы считаете, как можно использовать Ваши знания архитектора в разведке?» Я говорил: извините, на этот вопрос я ответить не могу, потому что не знаю, что такое разведка».

– Как все-таки удалось архитектору проявиться в разведке?

– О! Из меня сделали иностранца. Сначала хотели сделать немца, потом посмотрели на мой нос: «Какой он немец? Это же француз! Будет болтаться с этюдником на Монмартре, богема у него будет портреты рисовать». Они за меня уже всю мою жизнь придумали наперед.

Короче говоря, о том, что я буду нелегалом, я не мечтал. Моя специальность оказалась подспорьем для того, чтобы у меня было прикрытие в ЮНЕСКО.

Никаких фальшивых документов, между прочим. Если я француз, то я знаю, кто мои родители, где меня крестили, и там была запись в книге, что вот такой мальчик родился тогда-то… Все по-честному. Французские власти выдали мне документы. Никаких фальшивок у меня не было. Я нормальный «француз», и я знал всю свою жизнь. И какая она была трудная, эта жизнь. Вы расплачетесь, если я буду рассказывать о своем вымышленном детстве.

– И Вы на самом деле стали художником на Монмартре?

– Да! Купил мольберт, этюдник. Великолепное общество меня окружало. Богема – художники, артисты.

– И, я так понимаю, была возможность знакомиться с людьми, которые потом для разведки что-то могли сделать, принести какую-то ценную информацию?

– Они будут позже. Расскажу эпизод из своей новой жизни. В один прекрасный день я оказываюсь в одной из стран Европы. Французский художник в берете. Я занимаюсь искусством, работаю в библиотеках, изучаю теорию, делаю зарисовки древних памятников. Делаю научную работу «Проникновение мавританского стиля в европейскую архитектуру»…

– Вы меня уводите от темы?

– Это я умею! Вот Вы правильно вопрос ставите, какого рожна я там? У меня задание было. Информационное. Политические, военно-политические и экономические вопросы в себя оно включало.

– А как художник может знать о политике или экономике?

– Вот снова совершенно верно задаете вопрос. Я придумал как. Я решил открыть в этой чужой стране свое дело. Свою мастерскую архитектурную. Я знал, что мне нужно примерно 5 сотрудников, бизнес-план. А денег у меня хватало.

По легенде, я начинал свою трудовую жизнь в одной из африканских стран. И вот когда там произошла революция и кровь лилась рекой, я уехал.

– То есть Вы были, по легенде, очень богатым художником?

– Да, я кое-что унаследовал. И мне надо было, в соответствии с моим планом, выяснить, есть ли возможность иностранных капиталовложений в той европейской стране, где оказался. Я же законы не знаю. Значит, мне нужны связи в юридических фирмах. Есть конторы, которые готовят весь комплект документов для регистрации своего бизнеса. Я иду в эти конторы, начинаю знакомиться с юристами…

Нужно просеять столько «пустой породы», прежде чем найдешь одного интересного человека. Такого, что владеет секретной информацией. Потому что он не просто юрист здесь, а юрист государственный.

– И так на политику выйти. А экономика?

– Я же хитрый. Прежде чем делать капиталовложения, надо знать, какова экономическая ситуация! Я начал устанавливать связи в Торгово-промышленной палате, в Министерстве экономики и финансов.

В общем, нашел людей, которые имеют доступ к секретной информации. Подружился. Я говорил им примерно так: «Приглашаю тебя на ужин в ресторанчик». Халяве все рады. И уже на встрече под бокал вина я задаю вопросы: что будет завтра? Какие силы политические сейчас главные? Ну и так далее.

– А их не настораживало это?

– Нет. Они понимали, что я переживаю за свои капиталовложения и за свою судьбу. Рассказывал им, что уже потерял большие деньги, когда случилась революция. Если бы заранее знал ситуацию в Африке, то мог бы спасти больше капиталов. Говорил в духе: «Так что я уже стреляный воробей, и мне лапшу на уши не вешай! Рассказывай, что будет». И человек рассказывал. Правду. Зачем ему врать? Мне же не нужны какие-то секреты для кого-то. Мне нужно для себя (по легенде).

– А как передавали информацию потом? Вы с женой уже были тогда?

– Я был женат, но супруга пока была в другом месте, тоже «в одной из европейских стран». Потом мы познакомимся с ней якобы в Риме, будем дружить, будем готовиться заключить брак, но этого не случится. Она интересная была у меня – студентка, архитектор, естественно. Все это по легенде, Вы поняли?

По поводу способов передачи информации, ее сначала надо получить. К тому времени я еще не добыл ничего особо ценного. Мало ли, что одна баба где-то что-то сказала. Это неинтересно.

Но где-то же люди отдыхают. Носители настоящих секретов. А я еще на них не вышел пока. Бьюсь как рыба об лед, а результаты так себе.

– И как Вы нашли в итоге ценнейшие источники?

– Думаю: надо мне вступить в какой-то элитный клуб, где собираются все сливки общества. Есть гольф-клубы, теннисные клубы. А что я умею? Ну, в теннис нас учили играть еще в разведшколе, у нас были обязательные занятия. Но это сложно: надо инвентарь покупать, нужно терять много часов – на этих кортах проводить. Но я играю в шахматы. О! – думаю, – а почему не использовать это хобби? У меня какой-то разряд даже был по шахматам в школе. Вот нашел клуб, где есть шахматная секция.

– Но в этот клуб еще надо проникнуть…

– Представьте: субботний день, центр столицы. Великолепный, богатейший клуб. Стоит местный серьезный мужчина: старше меня, репрезентативная внешность. Я ему говорю: «Как записаться к вам в клуб, стать членом вашего клуба?» – «Да Вы что, молодой человек! Так просто стать членом нашего клуба нельзя. Для того чтобы стать членом нашего клуба, нужно иметь как минимум две рекомендации – от наших уже членов клуба со стажем не менее года. Вот получите – мы на комиссии рассмотрим. Если Вы достойны…» – «Да нет, я архитектор, только приехал сюда, я люблю играть в шахматы. Не нужны мне ваши клубы, и все. У вас есть шахматная секция, и вот я хотел просто поступить, стать членом вашей шахматной секции». – «У, как Вам повезло. Я как раз являюсь председателем шахматной секции». Не придумаешь, такого не бывает. Говорит: «Ладно, пошли со мной, поиграем в шахматы». Ну, сели мы, начали играть блиц. Полтора часа резались. «Слушай, классно играешь! Вот ты нам вообще нужен, в нашей шахматной секции. У нас как раз сейчас турнир начинается». Смотрит, а там два члена клуба гоняли шары на бильярде. «Вот ты и ты, идите сюда, пишите ему рекомендации. Кстати, как тебя зовут?» Написали мне. Я стал членом шахматной секции. И какие связи у меня появились! Посол, отставной генерал, личный друг главы государства (они с ним воевали вместе). Он каждый день к нему приходил чай пить. Знал все: что делается в семье, как старик себя чувствует (он болел же серьезно), что будет потом… Все он знал.

Были еще бизнесмены крупные, которые знали всю подоплеку. Вот мы после шахматных баталий за чашкой коньяка или рюмкой кофе собирались вместе и обсуждали с ними уже политические вопросы. Великолепный был контакт – крупнейший журналист-международник, освещавший тогда совещание в Хельсинки глав государств по безопасности в Европе (когда Брежнев поехал туда, он уже знал от Центра все сведения. И вот тут пошла информация. Центр пишет: «Одобряем Вашу работу, все нормально, проявляйте осторожность в работе со связями…» Ну, что они могут написать? Информация пошла из первых рук абсолютно секретная, и она о главном – что сейчас происходит в стране, какое будет будущее.

– Сильно! А расскажите еще какой-то эпизод с выполнением спецзадания…

– Для читателей – все, что угодно. (Смеется.)

Приходит задание из Центра: «Сообщите, каково будущее натовской базы в пригороде столицы. Будет ли продление аренды этой базы на будущее? Каковы условия возможного продления?» И перечень других вопросов. Тогда вся пресса писала, что глава государства против того, чтобы продлить аренду этой натовской базы.

Непростое задание. Художник к натовской базе, ясное дело, никакого отношения иметь не может. Я побежал на нее посмотреть хотя бы для начала. Охраняемый объект. Видны за огромными заборами только хвосты военных американских самолетов, и все.

А мне надо туда проникнуть, выйти на американцев, которые служат на этой базе. Вопрос поставлен, как решать?

– И как Вы решили?

– Военные ходят в увольнение в субботу и в воскресенье. Я проследил путь – идут по центру столицы, по улице, там с одной стороны Министерство иностранных дел, с другой – местный КГБ. И там великолепные ресторанчики с хорошим вином. И я решил – буду стоять со своим мольбертом на этой улице. Так и сделал. Американцы сразу: «Хау мач?» Сколько стоит, то есть. У меня хорошие этюды получались, поскольку завкафедрой в Москве у нас был академик Александр Дейнека. Он очень строгий был профессор, а не только великий художник. И он ставил отличную оценку очень неохотно, только если ты действительно умеешь рисовать, если ты настоящий художник. Поэтому мне было легче, чем Абелю! Он был самоучка, он тоже рисовал. А я примерно как Ле Корбюзье (французский архитектор и художник).

Я называю заоблачную цену. А он: «Что так дорого?» Я: «Мой друг Пикассо не разрешает мне дешевле продавать свои работы». Это была вечная моя шутка. Я: «Мужики, вам действительно это нравится? Ну ладно, я вам дарю». Они: «Серьезно?». Я: «Серьезно, вот вам подарок от меня – нашим братьям американцам». Они: «Слушай, а мы идем сейчас попить винца в такой-то кабачок». А я знал этот кабачок и точно знал, что именно туда они пойдут. Стол уже накрыт, красное вино и орешки. И больше ничего нет. Фишка этого ресторана – великолепная местная музыка и хорошее вино. Посидели, перезнакомились. Они рассказали, что действительно с этой базы. Я думаю: ну теперь, ребята, вы от меня никуда не денетесь, теперь мы будем дружить с вами очень долго и счастливо. Это я всегда себя так уговаривал.

Я им рассказал о себе: где я учился, чем я здесь занимаюсь (научной работой). А в столице есть памятник, там базилика, окошко. Оно было еще в ХIV веке построено, первые элементы мавританского декора в архитектуре. Я начинаю им рассказывать историю этого памятника. Так что у них сомнений нет. Про базу ни одного слова, меня это вроде как не интересует. Пока мы говорили, смеркаться начало, я предложил: «А не пойти ли нам потанцевать? Дамы скучают». Мы были с дамами – трое на трое. В общем, вернулся домой в 12 часов следующего дня. Хорошо, что моей жены не было со мной, она бы с ума сошла. Но ничего плохого не было. Перезнакомились, передружились, съездили в какой-то другой город, познакомились на танцплощадке с миллионером, кубинцем-эмигрантом, который нас позвал в свой ресторан… Короче говоря, знакомство на всю жизнь.

В следующий раз собираемся за столом, говорим о Веласкесе, о Гойе – это уже художники. «Ну, тупые америкосы», – как говорил Задорнов. Ничего же не знают, им все интересно было!

Думаю, я их укатаю, и наступит день, когда они мне скажут: «Слушай, а не поехать ли тебе с нами на базу? Вот ты нам все рассказываешь, показываешь, а нам тебе нечего показать, кроме того, как мы живем».

– Так и случилось?

– Не сомневайтесь! Я понимал, что влетит же мне от Центра. Нельзя нелегалу на военные объекты ехать. А поехать мне, сами понимаете, хочется. Мы посмотрим (это я планирую наперед), как они живут, сядем там за столик (наверняка у них на базе есть ресторанчики). Потом я им скажу: ну, хорошо живете, а жизнь ваша здесь кончается. И что они мне на это ответят? Либо это действительно так, либо не так. Пусть они докажут конкретно, почему это не так и какие основания у них есть на это.

Это все было продумано мной заранее детально. Вот наступает день, все так и случается. Слово в слово.

– Да ладно?!

– Абсолютно! Я у них спросил, надо ли мне взять с собой паспорт, написать заявление с просьбой разрешения проезда на вашу базу? «Ерунда, – отвечает один из них. – Нас с Джоном пропускают по номерам автомобилей, нас же знают как облупленных. Мы туда-сюда ездим каждый день через КПП. Когда будем подъезжать к шлагбауму, его поднимут, я тебя шинелью прикрою, ты пригнешься на переднем сиденье, и все». Я говорю: «Нет, ребята, все-таки не надо». «Нет, поехали». Я: «А представляете, вдруг я шпион?».

– Очень смешно.

– Это точно. Они: «Где ты видал таких шпионов?» Я: «Да я знаю, что таких шпионов не бывает. Вроде на китайца я не похож. А вдруг я русский шпион? Представляете?» Они: «Ну ладно, пошутили и хватит». Я: «А зачем мы туда вообще поедем? Вы же можете мне рассказать, как живете». Они: «Вот ты заказал бутылку виски, сколько ты за нее заплатил? Маленькая пол-литровая бутылка «Джонни Уокер» 8 долларов. А у нас на базе такая же бутылка лучшего качества стоит 80 центов!» Я говорю: «Мужики, так чего ж мы здесь… и вы молчали… так ехать же надо было вчера, а вы сегодня говорите. Да поехали! Слушайте, а могу я там бутылок 5 купить 80‑центового виски?» Они: «Хоть ящик покупай. Мы поможем тебе погрузить и выгрузить». Я: «Серьезно? Поехали!» Они были уверены, что я туда еду, чтобы там на халяву купить виски.

– Аплодирую!

– Все было продумано до мелочей. Никакого экспромта. Действительно, мы проехали туда, они все показали: бассейн, корты, у каждого своя квартира отдельная, даже у сержантов. Сели мы за столик с этим 80‑центовым виски, они меня угощают, я говорю: «Ну вот, ребята…» Тут идет этот текст, который уже месяца 2–3 назад был подготовлен. «Ваша жизнь-то уже здесь заканчивается…» – «Откуда ты взял?» – «Ну все же газеты пишут». – «А ты что, читаешь местные газеты?» – «Но других же здесь нет. Точно как в “Собачьем сердце” приходится читать эти газеты, вот они пишут…». – «Да врут они все. Кстати, у нас 6 дней тому назад был Александр Хейк (это главнокомандующий войсками НАТО в Европе). И проводил у нас здесь секретное совещание о будущем нашей базы». – «О, мужики, отсюда поподробнее. Сколько вопросов стояло на этом совещании?» – «Шесть вопросов: это, это и это». И пошла секретнейшая информация: какие условия аренды, на сколько лет, стоимость этой аренды и т. д.

– Вот так Вы и использовали всегда Ваш талант художника и архитектора в разведке?

– Да. Я вырабатывал стиль своей работы, который будет у меня в дальнейшем всю оставшуюся жизнь.

Мне было легче других разведчиков. Мой очень большой друг Герой России Алексей Козлов начинал свой путь нелегала за рубежом рабочим прачечной, потом стал директором прачечного комбината. Ему приходилось работать с утра до вечера. А я за 40 лет службы в нелегальной разведке ни одного дня не работал по найму.

24 часа в сутки у меня были посвящены только разведке, поиску кандидатов на вербовку, секретной информации. Каждый раз я ждал, когда придет момент и исполнится моя мечта. То, за чем я пришел в разведку.

– И что это за мечта?

– Я поставил себе цель в жизни: я проживу свою жизнь напрасно, если я не получу хотя бы один подлинный документ с высшим грифом секретности НАТО – с грифом «Космик». Чтобы этот документ был у меня в руках и чтобы он лежал на столе у руководства нелегальной разведки. Если я этого не сделаю – жизнь прожита напрасно.

– Сколько таких документов получили?

– Есть одно дело, где собраны информационные документы, подлинные документы. Это 300 томов, в каждом томе по 300 страниц. Я не могу перемножить, у меня с математикой плохо.

– И каждая страница с грифом «Космик»?

– Нет, не каждая. Есть грифы «Секрет», «Топ-секрет», потому что «Космик» – это только натовский гриф. В НАТО тоже есть топ-секретные документы, а это высший гриф секретности. А нормальные цэрэушные документы имеют «Топ-секрет», например, документ только для командования или для президента США. У нас это документы «особой важности», а у них стоит гриф «Топ-секрет». Президент еще не прочел эти документы, а наше руководство уже знает, о чем они.

– И каждый раз, добывая эти документы, Вы были в роли художника?

– В роли художника или архитектора. Там всякие были чудеса. Но это секретно. Скажу в общих словах. Я находил людей, которые мне помогали. Мне надо было взять под контроль, во-первых, штаб-квартиру НАТО, поскольку это моя голубая мечта. Во-вторых, администрацию президента США. Президентов не надо вербовать, они приходят и уходят; вот, например, Трамп есть, ну и толку… А вот его аппарат все знает. Разведка – это святое дело, нужно знать все, чем они занимаются, какие козни они против нас ведут. Госдеп – это тоже интересная структура, там секретные документы находятся о наших взаимоотношениях. Знаете, как интересно читать секретные документы ЦРУ? Вот один, помню, читаю: «Такого-то числа из Новороссийского порта вышел сухогруз с 26 танками на борту для Ирака». Думаю: как же так, неужели у нас такие лопухи – не маскируют наши сухогрузы, отправляющиеся с военным грузом в Ирак? Сообщаю кому нужно в Генштаб: вот такая информация есть, вас фотографируют, когда вы отправляете груз. Мне говорят: ничего подобного, в этот день действительно вышел сухогруз в Ирак, но отправляли трактора.

А американцы докладывали, что чуть ли не звездочки на погонах у капитанов кораблей можно разглядеть. Забавно.

– Так Вы в Америке тоже работали?

– Мне запрещали туда ездить. «Если что-то с тобой случится, тюрьма тебе не грозит, – так говорили мои товарищи-руководители. – Тебя будут судить только в том штате, где есть смертная казнь, на меньшее ты не рассчитывай. А мы не хотим, чтобы ты… Мы тебя не вытянем оттуда. Абелю проще было. А тебя там не любят». Я думал: все равно я туда поеду, мне хочется. Если я чего решил, то делаю. И я поехал! Выговорешник за это получил.

– Кстати, выговор Вам за натовскую базу дали?

– А как же! С занесением в личное дело. При этом за полученную информацию получил одно из первых поощрений – личный подарок Андропова (с формулировкой «за удачное выполнение боевого задания»). А за выговор я не в обиде. Потом, кстати, руководители плюнули на меня, махнули рукой: ах так, ну вот тебе задание! И посложнее давали. А я все выполнял. Это коротко о разведке. Больше я Вам ничего сказать не могу. (Смеется.)

– А у меня еще вопрос: какие главные качества нужны человеку, если он хочет идти в разведку?

– Первое качество – люди должны быть патриотами. Разведка – это ведь не ремесло. Я считаю, что это искусство, а каждое искусство состоит из деталей. Здесь нет мелочей никаких.

Второе – профессионализм. Но казус в том, что разведка – это не профессиональная работа, это работа подвижников. Надо так любить это дело, отдавать все. Почему? Чем отличаются профессионалы от подвижников? У профессионала есть выполненная работа, и он получает за качество и количество произведенных предметов. Хорошо умеешь ты голы забивать – дорого ты стоишь, не умеешь голы забивать – кое-как ты будешь оплачиваться. В разведке ты должен быть готов отдать Родине все: это не значит жизнь (это не самое сложное, это ерунда). А вот пожертвовать судьбой своих детей, понимаете? Есть у нас такие примеры, когда в семье рождаются дети, они вырастают и вдруг говорят: «Мама, папа, вы, оказывается, обманывали нас всю жизнь. Вы, оказывается, не те, как говорили». Они приезжают сюда, а по-русски ни одного слова не знают. Оказывается, у них здесь есть бабушка, дедушка. Вот это жертвоприношение… Вот это самое страшное.

– Скажите, Вы не жалели, что так и не стали архитектором?

– Ни одной минуты. Если бы сейчас мне пришлось выбирать, я бы выбрал именно эту дорогу. Все, что нужно, построят мои друзья. А я занимался главным – обеспечением безопасности нашей Родины. Эти вещи несоразмерны по своей значимости, общественной, человеческой значимости. Просто несоразмерны.

– Как она к Вам относилась, ведь Вам приходилось общаться и в неофициальной обстановке, на тех же гастролях?

– Очень тепло. Вот у меня хранится ее фотоальбом с дарственной надписью: «Сенечке Кауфману с самыми теплыми чувствами». Майя была проста в общении, она одинаково искренне откликалась как на проявление внимания высокопоставленных особ, так и самых обычных зрителей или артистов. Вот почему все ее обожали! А еще она умела радоваться, как ребенок, подаркам. Помню, она как-то пригласила меня в номер, чтобы показать букет черных тюльпанов: специально для нее их вырастил в своей резиденции на острове лидер Югославии Броз Тито.

Одним словом, театральная карьера у меня хорошо сложилась: я станцевал более 50 афишных партий на сцене, проехал более 30 стран мира с театром. А когда вышел на творческую пенсию, перешел работать в Министерство культуры СССР, в Госконцерт. Там проработал 6 лет, потом ушел – так сложились обстоятельства. И в результате, совершенно неожиданно для меня, опять вернулся в Большой театр и стал заместителем генерального директора! В ту пору его возглавлял Володя Васильев, с которым мы вместе учились – он был старше меня на два выпуска.

Из 35 лет в Большом театре ровно 20 я работал на внешнюю разведку…

– Ваша «вторая» жизнь началась с какого момента?

– Шел 1962 год. В то время было правило: сначала артисты выезжали в соцстраны и только потом – в капстраны. Я благополучно съездил в свою первую польскую поездку, вернулся в Москву. Предстояли гастроли в Соединенных Штатах Америки. Я уже был в составе труппы, выезжающей на эти гастроли, и не просто артистом: у меня были две сольные партии – испанский танец в «Лебедином» и болеро в «Дон Кихоте». Но меня за три дня до отъезда сняли! Художественный руководитель театра Лавровский (был такой выдающийся балетмейстер) сказал: «Америка – это вообще неинтересно. А на будущий год предстоит поездка в Лондон – вот это другое дело, тем более что поедешь с женой. И это будет вторая поездка в Англию Большого театра». К сведению, Большой театр впервые за рубеж выехал в 1956 году, и это была Англия. В том же году англичане использовали выражение «Большой балет» – и появилось название «Большой балет».

Ну, куда деваться? Приехал домой расстроенный, жене рассказал (я в то время только женился, жена была балериной и тоже должна была ехать), она в шоке…

На будущий год – гастроли в Англии, я опять в списках. Но жену не взяли – поехал один. Потом уже понял: меня, видимо, так «проверяли на вшивость»: как он себя вести будет? Станет ли что-то требовать, выступать?.. Я среагировал на это без всяких эмоций – по крайней мере, внешних. Внутри, конечно, я переживал. Ну неприятно было!

Мы приехали в Лондон. Уланова уже не танцевала, она была репетитором. Танцевали Плисецкая, Стручкова, Васильев. Открывали гастроли «Лебединым озером»; как обычно, я танцевал испанский. Успех был, прошу прощения за нескромность, грандиозный. Вообще этот номер всегда пользуется успехом.

Мы знали, что по окончании спектакля будет большой прием в Ковент Гарден, но на него приглашены были только наши народные артисты. Мой партнер сказал: «Сейчас мы с тобой переоденемся, и я тебе покажу ночной Лондон, пивка попьем…» Вдруг вбегает переводчица и говорит: «Семен, срочно одевайтесь, Лавровский ждет вас наверху в зале приемов». Я говорю: «А Толя, мой партнер?» – «Нет, нет, только вас». Мне было очень неудобно. Надеть было нечего: я только приехал и ничего не успел купить. Ну, в чем был, быстро поднялся наверх…

Помню длинный коридор, стол в конце, во главе стола стоит высокий, красивый, импозантный немолодой человек, рядом с ним – Лавровский, Стручкова, Плисецкая, Михаил Чулакин (наш директор театра) и сопровождающий (всегда с театром ездил «представитель Министерства культуры» – это был товарищ с погонами). Я подхожу и понимаю, что импозантный немолодой мужчина – это «всего-навсего» премьер-министр Великобритании Макмиллан.

Меня подводят к Макмиллану, он мне говорит какие-то слова (я в то время по-английски ни в зуб ногой абсолютно), переводчица мне это переводит. Все улыбаются. Макмиллан говорит, что приглашает меня завтра на завтрак в резиденцию. Я смотрю на Лавровского, Лавровский смотрит на меня, затем перевожу взгляд на сопровождающего – в общем, как у Маяковского: «Жандарм вопросительно смотрит на сыщика, а сыщик – на жандарма». Лавровский говорит: «Поезжай».

Я и тогда, и сейчас не могу понять, как он на это решился. Потом выяснилось, что помимо того, что я понравился персонально Макмиллану и его супруге, оказалось, что я похож то ли на их сына, то ли на внука, который учится в Итон-колледже, и меня хотят познакомить с ним.

Утром за мной пришла машина, я поехал туда, позавтракал… Чувствовал себя дискомфортно невероятно. Потому что прекрасно понимал, что для меня ничем хорошим это дело не закончится.

На следующий день вышли газеты с блестящей рецензией на спектакль. И там было написано, что меня пригласил Макмиллан. Буквально со следующего дня меня начали крепко опекать. И наши спецслужбы, и английские. Связано это было, конечно, с тем, что накануне, в 1961 году, ведущий артист Мариинки Рудольф Нуриев остался во Франции и стал первым советским невозвращенцем (заочно его обвинили в измене Родине и приговорили к 7 годам тюрьмы. – Авт.). Подумали, что, может быть, останется и этот.

– Теперь уже в Британии…

– Да. Как только мне задавали какой-то вопрос, сопровождающий брал меня за руку, начинал отвечать за меня. Положение мое было наиглупейшее. Приходил в гостиницу и плакал. Я тогда решил для себя: это моя первая и последняя поездка.

Через несколько дней не выдержал, подошел к сопровождающему и сказал: «Нам надо с Вами поговорить». – «Давай поговорим». – «Вы знаете, создается впечатление, что и я, и, простите, Вы находимся в глупом положении. Я Вам торжественно обещаю: я не собираюсь оставаться – у меня дома пожилые родители, у меня молодая жена. И вообще, я Родину люблю». Он меня внимательно выслушал и сказал: «Ну что ж, спасибо тебе за этот разговор».

Я вернулся благополучно домой, решив, что отъездился.

– По закону жанра, к Вам после всего этого должны были подойти «люди в черном» и предложить поработать на родину?..

– Расскажу, как было в действительности. Проходит какое-то время, встречаю около театра сопровождающего, который с нами был в Лондоне. «Как дела? Как жизнь?». – «Ничего, нормально. Готовлю новые партии…» – «Хочу тебя поздравить. Ты с женой через некоторое время едешь в потрясающую поездку: Австрия, Италия, Швейцария, Германия, три с половиной месяца». – «Я первый раз об этом слышу». – «Правильно, потому что я первый тебе об этом говорю».

За несколько дней до поездки около театра случайно, как рояль в кустах, возник куратор театра: «Ты знаешь, у нас к тебе будет просьба. Надо будет в Мюнхене встретиться кое с кем, передать письмо». – «Почему Вы меня выбрали для этого?» Он мне начал произносить разные пафосные слова. «Ну хорошо, – отвечаю. – Но единственная к тебе просьба: никто об этом не должен знать, и письмо это спрячь так, чтобы никто не нашел».

Взял я это письмо. Когда были уже в Мюнхене, я позвонил по тому телефону, который получил, мне сказали, куда нужно подъехать. Я приехал, передал письмо адресатам, посидели, поговорили. Сказать, что я себя очень комфортно чувствовал, – не могу. Короче говоря, я быстро закончил эту беседу…

– На русском языке беседовали?

– Да, там было несколько человек. Спрашивали: «Как Москва живет? Что читаете? Что продается в Москве?» Такие ни к чему не обязывающие вопросы. Тут надо сказать, снова прошу прощения за нескромность, что я читающий человек был и достаточно политически подкованный. Отец как-то с детства меня приучил к «Пионерской правде», а потом я начал читать все остальное. Вот жена не даст соврать: у меня в шесть утра начинается день с того, что я листаю «Московский комсомолец», «Известия» – и так всю жизнь, без этого уже не могу. А тогда я еще много читал литературы всякой разной, в том числе которую нельзя было читать…

Короче говоря, приехал в Москву, позвонил куратору, говорю ему: «То, что Вы просили, я все сделал». – «Мы знаем. Надо бы встретиться. На Пушкинской, возле памятника».

Приезжаю – там куратор, рядом с ним – мужчина, немолодой, солидный. Познакомились. Мы пошли на конспиративную квартиру. Пока «куратор» ставил кофе, мне этот товарищ (я его называю «Павел Петрович», настоящее его имя было другим, конечно, и он оказался генералом) говорит: «Расскажите немного о себе». Я рассказал, кто родители и так далее. Заходит «куратор», приносит поднос, на нем – коньяк, все как полагается, и говорит: «Ну что, Семен, завалил ты всю немецкую резидентуру». Я чуть со стула не упал. Павел Петрович успокоил: «Он просто неудачно пошутил. Мы знаем, что Вы передали письмо, уже есть ответ, спасибо Вам большое». И вдруг добавляет: «Вы знаете, мы за Вами очень давно наблюдаем, еще с училища. А как Вы смотрите на то, чтобы поработать вместе с нами?» Я как-то сразу обратил внимание на то, что он сказал не «посотрудничать», а «поработать».

Я, человек достаточно эмоциональный в те времена, тут же выпалил ему: «Павел Петрович, если Вы хотите, чтоб я стал стукачом в Большом театре, я не буду. Вплоть до того, что просто уйду из театра». Он улыбнулся: «Семен – Вас можно так называть?.. Вы знаете, у нас стукачей в Большом театре столько, что еще один нам не нужен. Поэтому мы Вас рассматриваем в совершенно другом качестве». И обрисовал мне ту сферу деятельности, в которой я в последующие 20 лет своей жизни и проработал.

«Павел Петрович, Вы не сочтите меня легкомысленным, но мне не нужно время для обдумывания. Я согласен» – таким был мой ответ. Я понимал, что мне предлагают заниматься не просто мужской работой, а работой по обеспечению безопасности нашей Родины.

– То, о чем Вы мечтали тогда еще, в юности?

– Да. Я ведь смотрел «Подвиг разведчика», любил фильмы про разведчиков… Я дал согласие – и никогда об этом не пожалел. Никто мне никаких бумаг о согласии не дал подписать ни в этот день, ни за все 20 лет. Вся работа сложилась на добрых профессиональных и человеческих взаимоотношениях.

Так я начал заниматься проблемами сначала контрразведки по линии политики и идеологии здесь, дома, и начал выезжать за рубеж, получая задания по работе за границей.

– И что это были за задания?

– Это было связано с диссидентским движением, которое было и которое очень подпитывалось с Запада: и в писательской среде, и в художественной среде, вообще в области культуры. В мою задачу входило наведение контактов за границей с русскоязычными изданиями, с русскоязычными СМИ – это и «Голос Америки», и «Свободная Европа», и «Посев», «ИМКА пресс», «Континент», «Культура»… Я работал в основном в двух странах – Франции и Америке. Отдельные задания выполнял и в других…

Мой «куратор» всегда говорил: «Твоя основная задача – не играть в шпиона. У тебя есть огромное преимущество перед теми, кто работает по этой линии в посольствах: их все знают. А вот то, что артист балета занимается разведкой, – это мало кому может прийти в голову». Действительно, всеобщее понимание «артист балета» – это ноги, мозги там отсутствуют по определению. Если говорить на профессиональном языке – балет был «крышей» замечательной. Плюс мне очень помогала жена.

– Она знала о Вашей «второй профессии»?

– Поначалу – нет. Но интуитивно чувствовала, что я занимаюсь не совсем тем, чем все танцовщики. Но вопросы не задавала, а я ее, бывало, просил: «Сейчас поедем в гости – ты уж, пожалуйста, попробуй обаять…»

– Задания становились с каждым годом все сложнее?

– От контрразведки перешло уже в разведку. И, к моему счастью, складывалось так, что результаты всегда были. И были они настолько серьезными, что мне говорили: мои рапорта ложились на стол председателю КГБ СССР Юрию Андропову. Я не стеснялся и не просто писал, к примеру, «встретился с Евочкой Меркачевой», а пытался еще давать некие аналитические объяснения: что, чего, как. И вот это, видимо, заинтересовало.

Мне представлялась работа с диссидентами несколько иной. Есть понятие «инакомыслие», а есть понятие «инакодействие». Так вот, инакомыслие не должно преследоваться, а только инакодействие. Я считал своим долгом давать некие свои оценки происходящему. Приводил исторические примеры, что импрессионисты тоже в свое время не были приняты и поняты, а время прошло, и все изменилось.

– Вы пытались наладить контакт между диссидентами и советским правительством?

– Я не пытался наладить контакт, и это не входило в мою компетенцию. Я пытался изменить восприятие этих диссидентов. Донести, что они не против советской власти – они просто против того, что им не дают возможность высказывать свое мнение и не дают свободы творчеству. Потом уже начались послабления: первая выставка в павильоне пчеловодства на ВДНХ и т. д.

– А с кем из известных людей за рубежом встречались в рамках этой работы?

– Я знал, в принципе, всех наших художников-диссидентов. Небольшой круг писателей. Там я встречался в основном с издателями, потому что нас интересовали каналы: по каким именно, кто и как передает, как возвращается это обратно и так далее. Вот это была моя основная работа.

В Париже мне удалось познакомиться с Михаилом Шемякиным и быть у него в мастерской. Во Франции встречался также с очень крупным издателем Ежи Гедройцем. Он, как оказалось, был разведчиком в свое время, работал на несколько стран. Задание оказалось достаточно серьезным: мне надо было настолько внедриться к нему, чтобы стать координатором от его издательства здесь, в Москве. Но, к сожалению, получилось так, что сопровождающий, который с нами ездил, помешал. У него была цель другая: чтобы гастроли спокойно закончились, и никаких не было эксцессов. Он запретил мне последнюю встречу – в результате довести дело до логического завершения не получилось. Но тем не менее по приезде из этой поездки я был награжден почетной грамотой Андропова за выполнение задания.

Параллельно мне удалось получить информацию о готовящемся теракте в Париже – против нашего торгпредства, Аэрофлота и издательства «Глоба». В один день. Это был 1976 год.

– Удалось его предотвратить?

– Да.

– А как? Расскажите.

– Я встретился с моими источниками во Франции по своим делам и выяснил, что ситуация вокруг представительств СССР здесь очень обостряется, нечто страшное витает в воздухе. Но откуда ветер дует? Вот главный вопрос. Мне удалось узнать, что готовят теракты латышские или литовские националисты, которые требуют, чтобы из наших тюрем выпустили их лидеров. Этого было достаточно, чтоб передать информацию в посольство. Ведь в разведке как: одно сообщение перепроверяется с разных сторон.

Теракты были предотвращены. И по приезде мне вручили грамоту за подписью председателя КГБ и золотые часы. Часы оставили, а вот грамоту потом забрали: «Чтоб никто ее не увидел». «Да я ее спрячу!» – сопротивлялся я. «Нет-нет, грамота остается у нас». Только спустя 40 лет я попросил: «Грамоту-то верните!»

– Вернули?

– Вот, смотрите (достает документ). Вернули не грамоту, а копию приказа по Комитету госбезопасности, где написано, что такой-то награжден.

– У Вас, наверное, еще много наград от разведки?

– В 1976 году, в связи с 200‑летием Большого театра, я был награжден орденом «Знак Почета». Мне сказали: «Ты получил его по совокупности – и как разведчик, и как танцор». Есть орден и медаль Дзержинского. Но надо ли все перечислять?..

– А Вам никогда не хотелось бросить балет и полностью уйти в разведку?

– Еще как хотелось! Я даже подавал два рапорта на имя Андропова с просьбой перевести меня из Большого театра в КГБ. К тому времени я уже имел два высших образования. Мне балет стал уже просто неинтересен, и я не мыслил себя вне разведки. Меня вызвали большие дяди и сказали: «Понимаешь, если ты наденешь погоны, то это резко сократит твои оперативные возможности работы за рубежом. Пока ты – артист балета, у тебя широкое поле деятельности».

– Вас ни разу не предавали?

– Было дело. Приезжаю в очередную поездку в Америку. У Большого театра тогда была целая группа сопровождения со стороны американских спецслужб – без них мы никуда: ни от гостиницы, ни от театра. Нас опекали человек 6–8. И в один прекрасный день их руководитель Клайв (он в свое время был телохранителем жены госсекретаря США Генри Киссинджера) мне говорит: «Семен, я тебя приглашаю, пойдем пивка попьем». Я захожу с ним в бар, и он с ходу мне бросает: «А мы в курсе, что ты майор КГБ».

Я прямо дар речи потерял. Пришел в себя и говорю: «Клайв, я не знаю, какую службу ты представляешь, но передай своему руководству от меня огромную благодарность за присвоение мне столь высокого офицерского звания. Однако я такой же офицер КГБ, как ты – артист балета. А теперь скажи мне: кто меня сдал?» И он мне назвал фамилию очень известного артиста. Я был в шоке: зачем он это сделал?!

– Получается, Ваши коллеги по цеху знали, что Вы еще и разведчик?

– Вряд ли. Могли только догадываться, что имею отношение к КГБ. А американская сторона очень четко отслеживала руководство гастролей (я был танцовщиком и одновременно с этим – парторгом поездки). Наблюдение за нами всегда было очень плотное. И когда они видели, что все идут на экскурсию, а я не еду, то делали определенные выводы. Они прямо этого не говорили, но стукачом наверняка считали. Хотя, когда мне предложили эту работу, Павел Петрович сказал: «Семен, я Вам торжественно обещаю – к Вам никто из наших никогда не подойдет, не задаст ни одного вопроса по Большому театру». И так оно и было. Я Большим театром никогда не занимался.

– А Вас не пытались перевербовать? Ну, или хотя бы просто оставить за границей как танцовщика?

– Предложения остаться поступали. В 1977 году, к примеру, на приеме в Хьюстоне ко мне подошла женщина. Сказала, что уполномочена официально сделать мне предложение: продолжить карьеру артиста балета в США. Я тогда отшутился. Сказал, что такие предложения на голодный желудок не рассматриваю.

– Раз уж заговорили на тему миграции… В 1979 году танцовщик Большого театра Александр Годунов остался в США. Вы были свидетелем этого события?

– Все было на моих глазах. Вообще в те гастроли мы потеряли трех ведущих исполнителей: сначала Годунова, а потом (в последний день выступления) – Козлова с женой. Это был первый урон Большого.

– Расскажите, как все было на самом деле!

– Годунов был талантлив, фактурен. Григорович делал на него ставку, так что тот станцевал весь классический репертуар за короткое время. Уже после побега Годунов в одном из первых интервью заявил, что решил остаться в Америке, потому что в Большом ему не давали станцевать те партии, о которых он мечтал. И был момент, когда Григорович добился встречи с ним и спросил напрямую: «Что ты не станцевал из того, что хотел?!»

– И что он ответил?

– Ничего не сказал…

Так вот, в те гастроли Годунов блистательно выступал. И в какой-то момент за кулисы принесли роскошный букет. Оказалось, это были цветы от Рудольфа Нуриева – солиста Мариинки, который, напомню, остался за границей одним из первых советских танцовщиков.

После нескольких спектаклей у Годунова случился небольшой перерыв. Он решил его провести весьма своеобразно: ушел в загул. Я сам его видел в неподобающем виде за кулисами. Я ему тогда сказал, чтобы шел в гостиницу, а то неудобно, если кто-то заметит солиста таким пьяным. Он послушал. И больше мы его не видели.

Через день его жена Мила сообщила, что он не вернулся в гостиницу. Вечером по телевидению сообщили, что Годунов решил остаться в США. А потом вышли газеты с его фото: он пьяный спит на полу в квартире Иосифа Бродского…

Это была трагедия для всех нас. Стало понятно: он точно уже не вернется. Мне поручили присматривать за его женой Людмилой Власовой. Думаю, тогда и нашим артистам, и американским спецслужбам окончательно стало ясно, кто я.

– Почему?

– Я был в номере гостиницы с Людмилой, пока ее не увезли в посольство. Мне наказали: покинуть гостиницу она сможет только через мой труп. Я забаррикадировал дверь. Мила была в полной прострации, не разговаривала. Они с Годуновым должны были остаться в Америке оба, но поссорились. Он потом требовал встречи с ней. Американцы сделали ей паспорт и хотели вручить, чтобы отговорить от возвращения на родину. Но наши не допустили этого.

Я проводил с ней долгие часы. Тяжелый был период, пока вопрос с отлетом Власовой не решился. Американские власти не выпускали ее, требовали, чтобы она сделала заявление – добровольно ли покидает Америку и возвращается в СССР. Трое суток в аэропорту простоял самолет «Аэрофлота» (на борт нашего судна они не могли зайти, это считалось территорией другого государства, но имели права не давать разрешения на вылет). Потом американцы предприняли все-таки попытку силового захвата самолета, чтобы вручить Миле американский паспорт. В это время наши на борту все-таки уговорили ее вернуться в Россию. В Москве ее встречали как национальную героиню.

– Предателей с советской стороны удавалось останавливать?

– Когда разворачивались события с Годуновым и его женой, я узнал от своего источника, что политического убежища попросил один из ответственных сотрудников одной из наших торговых фирм в США. По утверждению этого источника, он является сотрудником нашей резидентуры и буквально на следующий день должен переехать на конспиративную квартиру. Я об этом узнаю где-то в два часа ночи. Рано утром выскакиваю на улицу, звоню по телефону в наше представительство в Нью-Йорке, при ООН, и говорю, что мне надо срочно приехать. Отвечают: «Сейчас за Вами придет машина». Приходит машина, я пытаюсь сесть на переднее сиденье, шофер говорит: «Назад – и ложитесь, чтобы Вас никто не видел, пока мы не въедем в гараж посольства».

Уже на месте написал подробно о ночном визите и об услышанном. «У Вас просьбы есть?» – спросил меня наш сотрудник. Отвечаю: «Если информация подтвердится, прошу принять соответствующие меры, чтобы подозрение не упало на меня». Сказали, что сделают все как полагается. «А Вы, пожалуйста, не рискуйте излишне». С этим я и уехал… И каждый день внимательно смотрел телевизор, слушал радио, читал газеты – ждал. Тишина… Я для себя сделал вывод: либо моя информация была неверной, либо наши успели его, что называется, взять.

Приехал в Москву, в аэропорту меня встречает мой старый друг – он тогда был руководителем американского направления Службы внешней разведки. Подошел, обнял: «Ты молодец». Я все понял и не стал ему задавать лишних вопросов…

С.И. Кауфман и А.Н. Ботян.

2019 год

В заключение хочу сказать: я не могу назвать себя профессиональным разведчиком, но судьба подарила мне возможность иметь отношение к этой профессии. И я знаю, что это за работа. Каких умственных и эмоциональных усилий она стоит. Какие подводные камни встречаются на пути, с какими она связана рисками и как меняет собственную самооценку. Разведка познакомила и подружила со многими ее представителями разных уровней: от простых оперативных работников до легендарных профессионалов. Сегодня с полной ответственностью могу сказать, что это – люди штучные.

Откровенно и искренне могу сказать: я счастлив тем, что был и солистом в Большом театре, и имел отношение к Службе внешней разведки.

Многим фактам, изложенным в рукописи, удивились даже там. Это послужило поводом начать процедуру рассекречивания архивного материала о Федоре Карповиче. Кроме того, в Центральном архиве ФСБ России мне показали уголовное дело. Дедушку, увы, коснулись репрессии – в 1938 году он был арестован. Многие из документов, которые Вы держите в руках, никто раньше не видел. У меня возникло желание не просто опубликовать рукопись отца отдельной книгой, а поделиться с читателями еще всем тем, что удалось найти в архивах и проанализировать. Таким образом, впереди любителей книг о разведке ждет много всего интересного, что являлось недоступным при жизни Льва Федоровича. В числе рассекреченных документов – анкеты, автобиографии, справки. Из одной можно понять, что Федор Карпович в 1921 г. не прошел партийную чистку в Наркомпросе, где служил, как якобы чуждый, непролетарский элемент. Сыграло роль социальное происхождение – он был из семьи служащих, да и сам до революции работал в Петрограде конторщиком.

Анкета разведчика

В дальнейшем Федор Карпович устроился в трест «Моссукно» и в 1925 году по этой легальной линии впервые выехал за границу для работы в советском торговом представительстве в Берлине. В его обязанности как секретного осведомителя Иностранного отдела (ИНО ОГПУ) входила также внешняя контрразведка – он присматривал за сотрудниками торгпредства.

Второй период зарубежной работы Парпарова, который начался в 1930 году, является целиком нелегальным, хотя он и легализовался на Западе под настоящими именем и фамилией в статусе невозвращенца в СССР. Уже после он получил костариканское гражданство. А еще у него имелись «паспорта прикрытия» Чехословакии, Австрии, Норвегии для разных случаев, в том числе для возвращения на родину.

«Сов. секретно.

Народному комиссару внутренних дел ССР Лаврентию Павловичу Берия.

Дорогой тов. нарком!

Я закордонный подпольный работник.

Работал в берлинской резидентуре 12 лет – с 1926 по 1937 г. Первые 4 года – по совмещению со службой в Торгпредставительстве, а начиная с 1930 г. под маской невозвращенца. В Торгпредстве моя деятельность ограничивалась заданиями АХУ, которые сводились к борьбе со взяточничеством.

Эти задачи я осуществлял путем личных связей в эмигрантской колонии и с помощью двух завербованных мною агентов. В последующие годы в качестве подпольного резидента я выстроил сеть политической, дипломатической и торговой агентуры…

Ф. Парпаров (Евгений). 6 августа 1939 г.»

– Правда, что Федор Парпаров имел хорошую коммерческую жилку?

– Да, он был талантливым бизнесменом. За границей открыл несколько фирм и представительств, которые представляли собой готовую агентскую сеть. Есть его не до конца рассекреченный отчет о том, как он организовал эту работу по всему миру. Из него видно, что созданные им компании сотрудничали с крупными заводами, производившими в том числе продукцию двойного (военного) назначения.

«19. XI.34 г.

Испанскую контору я открыл в [засекречено] в северной части Испании… Во главе… поставил испанца, который до последнего времени был моим районным агентом. Его характеристика у вас имеется… Контора будет развивать свою деятельность в качестве представителя иностранных фирм в Испании, Марокко и Португалии. Контора будет иметь свой агентурный аппарат в количестве 30 человек…

В Германии я не ограничился берлинской конторой и открыл еще один пункт в Баварии… Я вошел в соглашении с … заводом, который передал мне руководство торговым отделом…

В Швейцарии я имею представительский договор с концерном часов «Омега» и с другой, менее крупной фабрикой.

Кроме того, имею деловую связь с Лозанской фирмой, которая является представителем по продаже красок баварского завода…

Имею также агентов в Тегеране и Кабуле и занят сейчас организацией агентур в Чехословакии, Бельгии, Дании, Швейцарии, Норвегии и Финляндии…»

– И все это параллельно с вербовками?

– Именно. В документах он характеризовался «как прекрасный вербовщик по своему призванию». Еще там отмечают, что он «смелый, культурный, обладающий выигрышной внешностью». Федор Парпаров владел немецким, английским и частично французским и испанским языками. По имеющимся документам можно сказать, что Федор Карпович входил в элиту советской внешней разведки. В материалах его имя упомянуто рядом с именами людей, безусловно, представляющих цвет внешней разведки того времени: Борис Базаров, Наум Эйтингон, Борис Берман, Борис Гордон, Александр Орлов-Никольский.

Из воспоминаний Льва Парпарова о своем отце:

«У моего отца была привлекательная внешность. Ростом он был выше среднего, глаза серые, взгляд проницательный. У отца были ухоженные руки и аккуратная прическа.

Он обладал определенным европейским лоском. Одевался изысканно (носил модные костюмы консервативного покроя, сшитые на заказ). Отец осознавал роль обуви как одного из атрибутов корректного облика.

Стремясь держать хорошую форму, посещал элитную школу бокса и бассейн (тренажерных залов и бассейнов в Западной Европе в то время уже было много)…»

– Некоторые разведчики-нелегалы заключают фиктивные браки. А как было в случае с Вашим дедом?

– Первая поездка за границу состоялась в 1925 году, он тогда только закончил обучение на Юридическом факультете МГУ. И уехал уже с семьей – женой и почти годовалым сыном (моим отцом). Бабушка была родом из его родного города Велижа. Ее родители до революции владели там гостиницей. Интересно, что она была не простой женой разведчика, а его соратницей, напарницей. Я имела возможность ознакомиться с ее личным делом времен Гражданской войны. Раиса Иосифовна сражалась вместе с мужем против войск Колчака на Восточном фронте. Оказалось, что она была не только делопроизводителем информационного отделения политотдела, но и являлась по чекистской линии сотрудницей Особого отдела Пятой армии. После смерти дедушки Раиса Иосифовна почти 20 лет, ложась спать, неизменно клала под подушку серую кепку деда, в которой «мы вместе делали революцию»…

А при жизни она его называла Феденька, а он ее – моя Лебедушка. У них были очень нежные и теплые отношения, они никогда не повышали друг на друга голос.

– И она позволяла ему обольщать женщин ради служения Родине?

– Хорошо, что Вы об этом спрашиваете. Эта любовная линия меня особенно волновала, ведь о Федоре Карповиче иногда говорят и пишут, что он будто бы был советским «Джеймсом Бондом». Впрочем, о многих выдающихся разведчиках существуют подобные расхожие утверждения.

Из рассекреченных документов видно, что у Федора Парпарова основным агентом была Август (или Августа) – супруга высокопоставленного сотрудника германского МИДа. Допускаю, что с ее стороны могли быть какие-то чувства. Как говорится, человеку нужен человек. Агент Августа могла видеть в нем друга, который готов ее выслушать, поддержать. Но! Он сам в переписке довольно сухо ставит ей задачи и дает указания, как действовать. Ни слов нежности, ни обещаний. Возможно, нечто большее и было, однако, оно никак не отражено в рассекреченных документах. Зато из переписки хорошо видно, что работа с Августой была построена на идейных побуждениях и мотивации ее помощи антифашистам. Конечно, существовал и финансовый вопрос, приходилось Парпарову и бороться с сомнениями своего источника, но все это, как ни цинично может звучать, технические детали разведки, а не ее результаты. Кстати, скупой на похвалы Центр оценивал информацию, полученную от нее, как «весьма важную и интересную». Эти сведения докладывали лично Иосифу Сталину.

– А как же Марта, Эльза и другие?

– Первоисточники всех публикаций про Марту и Эльзу, которые многократно использовались и теперь «гуляют в интернете», – два очерка по истории советской внешней разведки, которые вышли в 1997 году. В их основе тогда лежал отнюдь не столь обширный объем информации, как сейчас. После рассекречивания новых материалов о Парпарове нам удалось сопоставить информацию о женщинах-агентах. И по датам, по описываемым событиям и личностям выходит, что Марта, Эльза и Август – это одно и то же лицо, все сходится!

Вот примерная хронология событий. Федор Парпаров познакомился с Августой в начале 1930 года по газетному объявлению, в котором подыскивал себе компаньонку из берлинского высшего общества для бизнеса и журналистских расследований. В те времена такое не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Причем Центр долго не мог поверить в ценность источника и его надежность. Думали, что это «подставной агент» и заставляли «Евгения» (таков был оперативный псевдоним Федора) долго и тщательно проверять Августу. Но в конце концов вербовка состоялась и все заработало довольно четко и слаженно. Евгений даже купил Августе фотоаппарат, научил делать снимки (придумали легенду, что она увлеклась фотографией). И она снимала все документы, которые муж буквально со стола Гитлера приносил домой.

– То есть муж ей доверял настолько, что показывал эти документы?

– Нет. Она делала это тайно. Документы он приносил домой, к себе в кабинет, где с ними работал. А после работы прятал в сейф. Парпаров помог ей с подбором ключа к сейфу.

– То есть она была двойным агентом?

– Прикрываясь помощью мужу, она работала на Парпарова. А в его лице – на советскую внешнюю разведку. А помощь мужу только помогала ей обеспечивать алиби. Интересно, что это мы говорим о нем как о муже. Сам «Евгений» в одном из своих отчетов презрительно называет его «сожителем». Возможно потому что и сам немец во время загранкомандировок пытался использовать привлекательную внешность Августы для добывания секретов.

Из письма Федора Парпарова Лаврентию Берии 06.08.1939 г.:

«… Руководство не позволяло мне шире разворачивать работу, опасаясь, что это повлечет за собой провал очень ценного агента «Августа», материал которого докладывался лично тов. Сталину. Лишь в 36 и 37 году в связи с переходом «Августа» в другую страну, я занялся подготовкой новых вербовок…»

– И все же в разведке считают Парпарова очень любвеобильным…

– Едва ли это было так. Психологи (а я по образованию психолог) говорят: «Много чувств – мало IQ». Less emotional – more professional. More emotional – less professional. Разведчики по своей профессии люди сдержанные, малоэмоциональные, обладающие исключительным самообладанием. Такие профессиональные качества, как расчетливость, предусмотрительность, решительность не совместимы с эмоциональной привязанностью.

– Среди агентов Парпарова были и мужчины?

– Конечно. Во время своей командировки в Голландию в 1937 году Федор Карпович завербовал бывшего резидента Секретной службы Ее Величества королевы Великобритании под оперативным псевдонимом Пинчер. Отношения с ним приобрели дружеский характер. Выяснилось, что тот имел свою агентуру, работавшую по военному направлению. Материалы, полученные через него, касались строительства аэродромов и посадочных площадок, сведений о береговой обороне Пиллау и о работе судостроительных верфей. Тогда, в конце 30‑х годов, накануне Великой Отечественной войны, это было очень ценно. Документы, которые получали от Пинчера, так же как и материал от Августы, попадали на стол самого И.В. Сталина.

Августа и Пинчер – два важнейших источника развединформации, о которых мы точно знаем. Но, наверняка, был кто-то еще. Ведь в документах упоминается значительно большее число.

А вообще у Федора Парпарова изначально, когда он попал в Берлин, была задача понять: насколько нацистская партия там укрепляется, чем она руководствуется и какая военно-политическая задача есть в целом у Германии. По этим вопросам он передал в Центр около 3000 листов ценнейшей информации.

– Прежде чем перейти к самому тяжелому периоду жизни разведчика, скажите, а ваш отец в детстве не догадывался о работе родителей?

– Он учился в иностранных школах (преимущественно в Швейцарии), по-русски не говорил до 14 лет, так как его ребенком вывезли в Германию. Частые переезды: Германия, Швейцария, Испания, Франция, снова Германия – через время для мальчика стали привычными, так же как и частая смена фамилии. Но в какой-то момент стал понимать что-то. Однажды он спросил у своего отца – почему тот себя странно повел в ресторане (спрятался за газетой). Был случай, когда Федор Карпович его оставил одного посреди города и на некоторое время исчез. Когда вернулся, сын спросил: «Папа, ты что – шпион?!» Тот ему ответил, что занимается антифашисткой деятельностью.

– Ваш отец вспоминал, как арестовали Федора Карповича?

– Да. Ему тогда было 14 лет. В октябре 1937 года срочно вызвали из-за границы в Москву (по планам начальника ИНО А.А. Слуцкого он должен был потом возвратиться со специальным заданием). Отец говорил, что добирались до СССР они долго, меняли гостиницы, паспорта. В столице поселились в гостинице «Москва». На 27 мая 1938 года Парпарову был назначен прием у наркома Ежова. По воспоминаниям отца, Федор Карпович тщательно готовился, был сосредоточен, радостно взволнован. Он не думал о наградах, хотя отлично осознавал, что проделал большую работу, у него на связи ценнейшие агенты, он проник в высшие эшелоны немецкой политической и военной иерархии. Ни о чем плохом он и не думал. Ожидал, возможно, каких-то поручений, значимых для себя, потому что планировалась еще одна его командировка. И вот он в этом приподнятом, торжественном настроении, чисто выбритый, ушел и не вернулся.

Мой отец в своей рукописи пишет (как и сам Федор Карпович в письме наркому), что вина за необоснованный арест лежит на Зельмане Пассове, который возглавил Иностранный отдел после смерти прежнего руководителя Абрама Слуцкого.

В 4 часа утра следующего дня в дверь номера гостиницы «Москва» постучались с обыском. Так семья узнала, что Федор Карпович арестован. Первое время он находился во внутренней тюрьме здания НКВД на Лубянке. Потом его перевели в Лефортово (перед освобождением была еще и «Бутырка»). Он содержался в одиночной камере, а до этого несколько суток провел в узком вертикальном железном ящике, в котором практически невозможно было пошевелиться. У него сильно отекали ноги, и если бы не ботинки, которые были на два размера больше, он не смог бы ходить. Его лишали сна, еды и питья. Избивали и угрожали расстрелом, заставляя оговорить себя и предать своих товарищей. В знак протеста против произвола и применения пыток во время следствия Парпаров объявил голодовку и написал рапорт на имя начальника тюрьмы с требованием заменить следователя. Он потом говорил жене: «Раинька, Раинька, как они меня мучили!».

– А как же семья это пережила?

– Мой папа, тогда, напомню, подросток, дважды отправлял письма Сталину. В первый раз на немецком языке (он на нем разговаривал до последнего дня лучше, чем на русском, а на русском не всегда мог правильно подобрать глаголы, говорил, к примеру, не «штаны порвались», а «штаны поломались»). Просил разобраться в деле его отца, верного сына своей Родины. А потом написал второе письмо и также отнес его в приемную НКВД по адресу: Кузнецкий мост, 24 – и бросил в ящик. Наверное, эти письма никто всерьез не рассматривал.

Бабушка очень сильно переживала все происходящее. К тому же нужно было как-то выживать. Первое время она распродавала свои вещи. Благо, в Москве работали комиссионные магазины и был велик спрос на иностранную одежду, украшения. Потом она вспомнила о том, что училась в Институте красоты в Париже, и начала заниматься косметическим делом прямо на дому. Постепенно обзавелась клиентурой, среди которой были известные в те времена московские театральные актрисы (она им делала какие-то масочки, процедуры).

– Следствие шло больше года?

– Да, судя по материалам дела с 28 мая 1938 по 30 июня 1939 года. Допросы чаще были ночные – начинались обычно в 23.00 или даже позже и заканчивались в 3–4 утра. Парпарову вменяли шпионаж в пользу Германии. Он рассказывал на допросах, что его действительно вызывали в гестапо, пытались вербовать, но безуспешно. На том и стоял, кто бы его ни допрашивал, а следователей сменилось не менее пяти. Признаний в шпионаже от него не удалось добиться никому.

Из рассекреченной СВР справки 5 (Иностранного) отдела 20.8.1939 г.:

«Темными пятнами в биографии являются случаи его вызова в полицию. В первый раз, в декабре 1930 года Парпаров был вызван на свидание на частную квартиру с двумя сотрудниками полиции. Целью свидания была вербовка…

В январе 1934 года Парпаров был вызван в гестапо якобы по доносу, что является членом компартии. В гестапо Парпарова расспрашивали о состоянии его дел, интересовались его доходами. По словам Парпарова, после непродолжительного разговора сотрудники гестапо решили, что донос был ложный и его отпустили».

– Как его выпустили?

– Папа рассказывал, что 30 июня 1939 года Берия подписал документ об освобождении Федора Карповича. Папа рассказывал, как 31‑го числа во двор дома на улице Короленко, где тогда жила семья, въехал большой черный лимузин ЗИС-101. Из него вышел Парпаров в потрепанной одежде, с заплаткой на штанине. Он исхудал, осунулся, лицо его было серого цвета. Пребывание в тюрьме оставило на нем заметный след, однако, арест не мог поколебать его веру и преданность делу, которому он служил. На протяжении нескольких месяцев настойчиво пытался восстановиться в рядах чекистов, вернуться к работе. Это было не просто – оперативные материалы о его заграничной работе пропали. Когда начались гонения на разведчиков, ряд документов был уничтожен, в том числе связанные с Федором Карповичем. И вроде получалось, что он никто и звать его никак.

Вот в одном из документов его коллеги описывали, что он делал до ареста под оперативным псевдонимом Евгений:

«Агентура, связанная с нами через «Евгения», давала ряд важнейший материалов…

Сводка о посылке офицера германской разведки Целлариуса в Эстонию для выполнения задания отдела контрразведки германского военного министерства..

Сводка о закулисной политике Германии по вопросу войны в Испании, о планах Германии о насильственном присоединении Австрии…».

Федор Карпович написал письмо Сталину и вскоре его восстановили.

Интересно одно письмо, которое Парпаров написал Народному комиссару Внутренних дел СССР Л.П. Берия в августе 1939 года. Он достаточно образно описал, какими качествами, в его представлении, должен обладать настоящий разведчик, раскрыл секреты своей работы в подполье. Прямо настоящее учебное пособие для будущих разведчиков на четырех листах! Стоит, наверное, привести выдержку из него:

«…К сожалению, работники 5‑го отдела не спешат с дальнейшим использованием меня. Они подчеркивают, правда, мой большой опыт и мою стойкость перед лицом врагов, но тем не менее, предлагают работу в другом учреждении…

Мне кажется, это основано на опасении, что я затаил обиду в связи с арестом. Работники отдела прямо ставили мне этот вопрос.

Должен со всей категоричностью сказать, что никакой обиды нет. Нельзя ни минуты сомневаться в этом.

Именно честь и достоинство советского человека давали мне силы устоять в условиях лефортовской тюрьмы против требования о «признании», которое предъявлялось мне 3‑м отделом.

Я считаю, что мой арест являлся или диверсионным актом, или же был подсказан людьми, мало разбиравшимися в обстановке подпольной разведывательной работы. Поэтому вопросы 3‑го отдела страдали неопределенностью и метафизичностью.

Мне говорили, что полиция безгранично господствует над невозвращенцами, а следовательно, я, как невозвращенец, должен был находиться в полной зависимости от полиции…

Меня спрашивали, почему я не был выслан из Германии в то время, как другие работники подвергались высылке. Я останавливался в тупике перед этими вопросами. Ведь неуловимость является основой подполья. Ведь сохранить себя и людей является главной задачей разведчика. Ведь провал не является положительным качеством…

Разведчик не рыбак, который забрасывает невод и остальное предоставляет судьбе. Разведчик должен уметь комбинировать, лавировать, перестраивать работу и менять методы…

Оперативную работу я вел методически, со всей осторожностью и осмотрительностью. Каждый шаг был рассчитан, каждая ошибка учтена…».

«Тов. Берия. Сов. секретно.

Рапорт

В целях установления связи с агентом «Август» прошу вашего распоряжения о командировке в Эстонию Парпарова Федора Карповича.

22 июля 1940 г.

Зам. начальника 5 отдела НКВД Судоплатов».

– Первым делом Федор Карпович попытался восстановить связь с Августой?

– Да, и материалы об этом свидетельствуют. Сам он подготовил документ, где расписал, что будет говорить Августе:

«Сов. секретно.

Основные вопросы беседы при первом свидании с «Август», обосновывающие произошедший перерыв в их связи.

1. С 1 апреля 1938 года уехал в Китай, откуда не мог выбраться в течение 2‑х лет.

2. Приехал в Москву в апреле 1940.

3. Было принято решение другого работника не посылать к ней, а ждать моего возвращения…»

– Про Августу можно было бы еще много говорить… Но в годы войны Парпаров явно занимался и другими задачами.

Телеграмма

– Да. В октябре 1941 года после недолгого пребывания в рядах знаменитого ОМСБОН последовала командировка по нелегальной линии в Швейцарию через Иран для восстановления законсервированных из-за войны контактов, в том числе в соседней Франции. Любопытный момент – накануне он совершил тренировочный парашютный прыжок, думал, его будут забрасывать за фронт. Однако папа не поверил, что в Швейцарии этот опыт деду пригодится. И оказался прав – Федор Карпович отправился туда обычным самолетом из Ирана. Своего рода рейс из фильма «Тегеран-43», но в обратном направлении. С другой стороны, в одном из рассекреченных документов упоминается служба Парпарова-старшего в рядах 4‑го управления НКГБ, которое возглавлял легендарный Павел Судоплатов. Возможно, эта неизвестная страница его биографии еще ждет своего исследователя.

Все, что, возможно, не реализовал Федор Карпович на открытом, либо тайном фронте борьбы с нацизмом, с лихвой наверстал его сын Лев. Он не только переводил допросы немецких военнопленных в штабах фронтов и армий, но и участвовал в боевых действиях (и в Сталинградской битве).

Один из документов, касающихся деятельности разведчика

Символично, что отец и дед встретились на Нюрнбергском процессе.

– Расскажите, как это было?

– На Нюрнбергском процессе мой папа был военным переводчиком в составе советской делегации. А дед после пленения фельдмаршала Паулюса стал его «куратором» как будущего важного свидетеля. Ветеранская газета «Самарские чекисты» опубликовала интересный материал о «разговорах», которые с немецким военачальником вела разведчица и переводчица родом из Самары, 24‑летняя Марина Кирина. И работала она не одна. Вместе с ней упомянут не кто иной, как полковник Парпаров Федор Карпович. Уже летом 1943 года Паулюс вступает в национальный антифашистский комитет «Свободная Германия». Руководство гитлеровского рейха, естественно, знало о пленении фельдмаршала, но всячески скрывало это от армии и от народа. Его появление в 1946 году на Нюрнбергском трибунале над главными нацистскими преступниками стало мировой сенсацией. Свидетель, которого сопровождал Парпаров, служивший тогда в Главном управлении НКВД СССР по военнопленным и интернированным (ГУПВИ), преподнес на процессе сенсацию, рассказав, что план нападения на СССР, в разработке которого он непосредственно участвовал, был готов уже к ноябрю 1940 года. Таким образом, версия защиты о якобы «предупреждающем ударе» Германии с треском лопнула.

…И вот отец и сын Парпаровы встретились в коридоре здания. Как отец вспоминал – на одно лишь мгновение их взгляды пересеклись, и все. Общаться они не имели права. Но только в той конкретной ситуации – иначе не было бы рукописи Льва Парпарова.

Леонид уже тогда навоевался досыта, у него было несколько ранений. И вот что случилось. Александр Керенский, который получил портфель военного и морского министра, объезжал военные части, чтобы воодушевить войска. И во время одного такого объезда Линицкий, молодой унтер-офицер, вручил Керенскому оружие со словами: «Идите воевать сами! А люди устали от борьбы, требуют закопать штыки в землю и разойтись по домам». Его схватили, арестовали и приговорили к смертной казни в первый раз. Но, учитывая дворянское происхождение и молодой возраст (ему тогда было всего 17 лет), простили и отправили в штрафной полк.

– Под счастливой звездой родился, как сказали бы многие. Ему вообще часто везло?

– Какая-то сила его охраняла, это точно! Через год после инцидента с Керенским он оказался в Харькове в период оккупации немцами Украины. И там как раз он получил первый опыт разведывательной работы – нес службу в составе патруля. В 1918 году его ранило прямо в сердце! Пуля застряла в так называемой сердечной сумке. Леонида бросили на поле боя, и пуля успела закапсулироваться. Это его спасло. Но еще спасло и то, что он попал в руки к своему дяде, замечательному доктору Солодовникову, который на собственные средства дома открыл госпиталь для раненых. Я думаю, что благодаря родству с ним Леонид позже и принял решение стать врачом. А с пулей в сердце он так и жил до самой своей смерти.

– Какая красивая женщина на фото!

– Это Галина – старшая сестра Леонида Леонидовича, трагическая судьба которой сыграла большую роль в том, что он стал разведчиком. Над ней зверски надругались белогвардейцы, после чего она покончила с собой.

– Как это произошло?!

– Это очень грустная история. Когда она училась на Бестужевских курсах в Петербурге, познакомилась с офицером, сыном богатого немецкого фабриканта Феликсом Егерманом. Они поженились, у них родился сын Олег. Муж постепенно распустился. Игрок и пьяница, он проматывал деньги отца. Когда напивался, становился агрессивным и поднимал руку на жену. Наконец она не выдержала, взяла сына и уехала к матери в Харьков. Развод в то время было оформить сложно, потому они просто разошлись.

Вот, смотрите, на этом снимке как раз ее мама, Надежда Петровна.

И она так же, как Надежда Петровна, стала сестрой милосердия. Вместе мать и дочь часто выезжали на линию фронта помогать раненым. Это было и в Первую мировую, и в Гражданскую. Во время Гражданской войны в Крыму она встретила другого человека. Он оказался простым матросом, большевиком. Она, напомню, чисто дворянского происхождения. И тем не менее у них начался бурный роман. Матрос был добрым, чудесным человеком. Они очень любили друг друга и потому стали жить вместе. Но когда белые вошли в город, матрос-большевик вынужден был отойти вместе со своей воинской частью. А она осталась.

Одним из командиров, вошедших в поселение, был ее муж Феликс. Когда он узнал, что она связалась с большевиком, рассвирепел, напился и в пьяном виде ее изнасиловал, после чего отдал на потеху своим солдатам. Через некоторое время она почувствовала, что ее заразили тяжелой болезнью. Чтобы избежать позора, покончила с собой. Ей было всего 28 лет, расцвет красоты и молодости. Это случилось в 1920 году. А Леонид потом назвал свою дочь (мою маму) в честь нее Галиной, и она была полной тезкой – Галиной Леонидовной Линицкой.

– Теперь понимаю, почему он решил бороться с белогвардейцами! Это была месть за сестру.

– Не только из-за этого. История сестры была последней каплей, триггером. Вообще семья с самого начала революции разделилась на два лагеря. Большинство оказались противниками большевизма, а мой дед – убежденным красным. Он с 14 лет увлекся марксизмом, который преподавали в ту пору в гимназии. Один из преподавателей, кстати, потом стал близким соратником Ленина. В гимназии был и марксистский кружок, а дед являлся одним из его активистов. За участие в митинге в поддержку рабочих преподавателей выгнали, учеников едва не отчислили.

После Первой мировой дед поступил на математический факультет Харьковского университета. Но когда пришла Гражданская война, бросил учебу и ушел добровольцем в Красную армию. И снова был ранен. Его комиссовали. Он мог спокойно доучиваться в университете. Вместо этого, узнав, что случилось с его сестрой, он пришел в отчаяние (был очень вспыльчивым и эмоциональным человеком) и поклялся отомстить белым за нее. Он напросился в Красную армию. Брать его не хотели. Но поскольку была нехватка кадров, то уступили и определили в разведотдел. Готовили к переброске в тыл к белым.

– На этом фото дед в период, когда его забросили к белым?

– Нет, его не успели тогда перебросить, потому что белые прорвали фронт. Леонид участвовал в боевых действиях, получил серьезное ранение и без сознания остался лежать на поле. Красные отступили, а белые проходили и добивали тяжелораненых (обычная практика в войну – брать пленных только с легкими ранениями). Поскольку у моего деда не было знаков отличия, то ему на всякий случай пробили голову прикладом. Потом пришли сестры милосердия белогвардейцев, увидели моего деда, которому тогда было всего-то 20 лет и он был очень хорош собой. Одна заметила, что он дышит. В общем, его вместе со своими на телегу погрузили, привезли в лагерь войск Врангеля. Там белые контрразведчики всех, кто вызывал сомнения, без суда и следствия по законам военного времени расстреливали. Девочка-медсестра поняла, что его могут тоже расстрелять, поскольку на форме нет знаков отличия. Она его пожалела и прикрыла попоной. Но проблему это решило только на время. Когда он пришел в себя, его заметили, начали допрашивать. Он молчал, потому что еще не был подготовлен. Так его приговорили к расстрелу во второй раз. Вместе с другими пленными его поместили в сарай, где он и ждал исполнения приговора.

– И какой счастливый случай спас его на этот раз?

– Пришел офицер с расстрельным списком. Увидел фамилию и спросил: «Вы случайно не племянник генерала Линицкого?» Леонид честно ответил «да». Его родной дядя был не просто генералом царской армии, а одним из ближайших сподвижников Врангеля. Его передали дяде на поруки, решив, что Леонид просто запутался и по молодости примкнул к красным, поддавшись на пропаганду большевиков. Из-за сложных отношений в семье племянник не поддерживал отношений с дядей, поэтому тот не знал о давнем увлечении юноши марксистскими идеями. Леонида направили в госпиталь в Севастополе. Когда добрались туда, белые отступали и на кораблях покидали Россию. Вместе с другими пациентами госпиталя Леонида Линицкого погрузили на корабль и перебросили на турецкий берег в Галлиполи. Там он поправлялся. Потом попал в Югославию.

– И там же сам стал врачом и почти одновременно… разведчиком?

– Да! Он поступил на медицинский факультет Белградского университета. Днем учился, по вечерам работал фельдшером в амбулатории, поскольку средств у него не было. Кстати, как бы беден он ни был в тот период, он бесплатно лечил самых обездоленных людей.

Леонид был одним из самых талантливых на курсе студентов. Его очень ценил профессор Вербицкий, поручал ему вести практические занятия вместо себя. А с его сыном Федором дед вообще дружил домами. Получилось так, что сама судьба забросила его к белым и он мог передавать информацию на родину. Со временем наладил связь с Москвой и начал работать как разведчик.

– Правда, что Линицкий смог фактически завербовать своих тестя и тещу – белых эмигрантов?

– Он их не вербовал, это получилось естественно. Сначала его жена стала помощницей, потому что его бесконечно полюбила.

История их знакомства очень романтичная, я бы хотела рассказать ее и показать фотографии Екатерины Дракиной.

В первый раз он увидел ее 14‑летней девочкой в Галлиполи. Была мимолетная встреча, он ее запомнил, у нее были совершенно необыкновенные огромные глаза цвета голубых фиалок. Потом он ее везде искал, но никто ничего не знал о ней. А потом встретил ее случайно в литературном кружке в Белграде. Катенька была первой красавицей русской диаспоры, прекрасно читала стихи (активно участвовала в литературном кружке). Учились они вместе с сестрой в Первой русско-сербской девичьей гимназии в городе Велика-Кикинда. Гимназия полностью копировала обучение и порядки Института благородных девиц в Петрограде. Руководила этой гимназией генеральша Эрдели, которая была выпускницей Института благородных девиц и известной артисткой Мариинского театра до революции.

Леонида в литературный кружок пригласили, потому что он был родным племянником известного в то время писателя Арцыбашева. В то время он еще не был даже студентом, работал чернорабочим. А у Катеньки был шлейф поклонников, в том числе граф Владимир Ильич Толстой, родной внук Льва Николаевича Толстого. Она сама была строгая в отношении мужчин. Ее прозвали Верой Холодной не только из-за ее драматических способностей (мечтала стать актрисой), но и потому что она была холодна с мужчинами.

У Екатерины и Леонида был трехлетний роман в письмах, потому что она училась в другом городе. Эта переписка, к сожалению, не сохранилась, моя бабушка в возрасте под 90 лет решила, что это слишком личное, и уничтожила эту часть переписки. Но другая часть ее записей сохранилась…

Как я далеко ушла от Вашего вопроса!

– Это стоило того – история любви всегда одно из самых интересных мест в любой беседе. Екатерина, став его женой, из любви к Леониду помогала в работе на советскую разведку?

– Думаю, что да. Но был и мотив предупредить гибель людей – ведь РОВС планировал теракты. А потом также стали помогать тесть и теща Дракины – из любви к своей дочери. Из них и еще нескольких человек состояла резидентура Линицкого за границей. Дракины, как я говорила, жили в одной квартире с Барбовичем, и они имели доступ к секретным документам, которые время от времени он приносил с собой. А чуть позднее тесть внедрился в фашистскую немецкую организацию (на территории Белграда много было немцев в 30‑е годы). Он с риском для жизни вскрывал сейфы, в которых хранились установочные данные на диверсантов и террористов, готовившихся к заброске в СССР. Причем не только с ФИО и адресами их явочных квартир, но и их фотографиями, что по тем временам было само по себе редкостью.

Сам же Леонид был членом центральной структуры РОВС. Его допустили к секретным материалам, поскольку полностью ему доверяли. Он знал про всех членов РОВС и их семей многое, если не все. Благодаря дружеским связям с адъютантом генерала Барбовича, возглавлявшим одно из крупных подразделений РОВС в Белграде, стал заменять его в качестве секретаря 4‑го отдела. А именно этот отдел занимался Советским Союзом и заброской туда диверсантов и террористов.

– На чем он прокололся? Почему его арестовали в 1935 году?

– Один из помощников оказался предателем. Был суд, который наделал массу шума. Вся Центральная и Западная Европа гудела. Газеты писали: «Сенсация! Обнаружена шпионская сеть во главе с доктором Линицким, правой рукой генералов Барбовича и Байдалакова». Приговор: два года и восемь месяцев тюремного заключения.

Федору Дракину дали полгода тюрьмы, он их очень тяжело перенес. Бабушку вынуждены были отпустить через какое-то время на лечение от туберкулеза, который она получила из-за тяжелых условий содержания в тюрьме контрразведки Югославии. В период лечения она умудрялась связываться с Центром и передавать задание мужу в тюрьму на тончайших носовых платках (вшивала их в швы его сменного пиджака).

Сам Леонид сидел в двух тюрьмах. Самое страшное время было в тюрьме контрразведки в Белграде под названием «Главняга». Она с очень плохой репутацией, фашистским режимом. Там он переживал ежедневные пытки на протяжении трех месяцев. Я была маленькой и слышала, как про это рассказывали. Ему загоняли иголки под ногти, из кипящей воды вынимали яйца и за пазуху засовывали, сбрасывали на булыжную мостовую из окна второго этажа.

У меня сохранились открытки, которые дед посылал из тюрем жене и детям. Самое ужасное, что, пока он был в тюрьме, его мать расстреляли в Советском Союзе. Но он об этом не знал.

– Ох… Но в его случае два года и восемь месяцев – это не смертный приговор.

– Да, но верхушка РОВС и НТС приговорили его к смертной казни (в третий раз в его жизни). Они считали его предателем, человеком, который разрушил дело их жизни. Было принято решение убить его сразу после освобождения из тюрьмы.

– И что спасло его в третий раз?

– Вмешалась советская разведка. Наши разработали спецоперацию. Буквально под носом у боевиков РОВС (а те послали две машины) его похитили. На авто «Хорх», где были знакомые из резидентуры Линицкого. Он их узнал, на подножку вскочил. Была погоня, они оторвались. Боевики не стали связываться, там уже было много народу, много свидетелей. Деда вывезли на маленький частный аэродром, а оттуда в Москву. Его жену в составе женской группы из резидентуры Линицкого после освобождения этапировали в Европу. Но это было непросто – им пришлось буквально под пулями пересекать границу. Екатерина Линицкая нашла способ для всей группы безопасно покинуть Югославию: она подкупила полицейского, отдав ему свой чемодан со всеми личными вещами. Он показал им тропу через горы, которая не простреливалась.

– Правда ли, что мать Леонида в то время, как он был в югославской тюрьме, арестовали?

– Да. Это страшная страница в истории нашей семьи и родины. Сейчас кажется логичным вопрос: почему руководство Центра за нее не заступилось? Но тогда репрессии косили всех одной косой. Чуть позже был арестован начальник внешней разведки Артузов, который руководил нелегальной резидентурой Линицкого. Его расстреляли в 1937 году. Тогда же из разведки были уволены многие великие люди, включая Абеля-Фишера и Линицкого. Их вернули в годы войны. Леонид тогда стал военным врачом. Во время Второй мировой войны он дважды забрасывался в немецкий тыл, в том числе на год в Югославию для координации действий югославского движения Сопротивления с силами частей Красной армии. Леонид Линицкий участвовал в кровопролитных боях под Сталинградом и во взятии Белграда.

– Как получилось, что Ваша мама стала помощницей Линицкого, настоящей разведчицей?

– Она росла в атмосфере, где разговоры об этом были нормальным явлением. В 50‑е годы дедушке нужно было срочно ехать в командировку в Китай. А бабушка заболела. Приняли решение, что он поедет с дочерью. По легенде, дедушка и мама были западноевропейскими бизнесменами в Харбине (город в Китае). У меня остались гравюры, которыми, возможно, они торговали. Я их, кстати, принесла Вам показать. А еще веер моей мамы, ее бусы и браслеты. Дело в том, что она обучилась там искусству танца и выступала.

А меня воспитывала в России бабушка (отца я не видела, он расстался с мамой вскоре после моего рождения). Я бабушку называла мамой. Почти 12 лет я, по сути, свою настоящую маму не видела. В те редкие моменты, когда она приезжала и пыталась меня обнять, я ее сторонилась и убегала. Она плакала. Это самая большая жертва, которую мама принесла во имя разведки.

А потом внезапно в Харбине при исполнении служебных обязанностей скончался дедушка. Похороны в Китае были фальшивыми. Вот траурный носовой платок – подобные использовали на похоронах в стране, гражданами которой, по легенде, были мои дед и мама.

– Почему фальшивые?

– Его тело тайно вывезли в цинковом гробу в Советский Союз. Захоронили на Ваганьковском кладбище с воинскими почестями. Но нужно было сохранить легенду – и в соответствии с ней захоронили пустой гроб на китайском погосте. Я там не была, но могила деда под чужим именем там, вероятно, существует до сих пор.

– Мама продолжила дело отца?

– Да. После Китая она работала в другой азиатской стране. В какой-то момент ей прислали фото человека, который должен был стать ее мужем по легенде. Он приехал, они поженились. Но они не подошли друг другу. Чувств не было. Мама очень страдала.

А потом она подхватила высокотоксичную тропическую дифтерию. В ту пору не было антибиотиков. В госпитале ее лечили неправильно, вскрыли несуществующий нарыв в горле… У мамы начался восходящий паралич – отказали ноги, руки и все тело. Мама, пока была в сознании, пыталась себя контролировать, чтобы не произнести что-нибудь на родном русском языке и не выдать себя. Когда все думали, что она с минуты на минуту умрет, во сне ей явился дедушка (умерший два года назад). Он ее обнимал, чуть не задушил. Она попросила его дать ей возможность пожить. И он ослабил объятия.

Вот такая мистическая история. Мама не только выжила и поднялась на ноги после полного паралича, но и всю дальнейшую жизнь посвятила нелегальной разведке, успешно работая в различных регионах и странах мира на протяжении многих лет. А бабушка так больше и не вышла замуж, хотя многие мужчины за ней ухаживали. Она говорила, что лучше дедушки никого не найдет, а хуже ей не надо. И, кстати, она часто читала его стихи, посвященные ей. Вот одно из них:

В моих руках уже другие характеристики – их составляли на самого Фитина разные люди. И они все это подтверждают! А дальше документы с грифом «Сов. секретно», по которым видно, как Фитин реанимировал советскую разведку.

Он восстановил большую часть резидентур за рубежом. Он стал курировать школы особого назначения (именно оттуда вышли практически все те, кто в годы войны потом создал партизанские отряды). А самое главное – он создал информационно-аналитическое управление, где анализировались данные, поступающие от агентов за рубежом. Если до прихода Фитина в Кремль просто посылались разведсведения, то теперь они докладывались уже «в обработке»: со всеми выкладками и выводами.

«По-моему, предательство страшно, но еще страшнее равнодушное и пассивное наблюдение за тем, как происходит и предательство, и убийство».

Штирлиц, «Семнадцать мгновений весны»

1940 год. Павел Фитин получает серьезные доказательства возможного нападения нацистов. И он сообщает об этом Сталину. Вообще Фитин в те годы – единственный руководитель спецслужб, который не боится доводить до генсека «крайне непопулярную информацию». Ту, в которую Сталин верить не хочет.

Совершенно секретно. Специальное сообщение. Информационно-разведывательная сводка по Германии за 29 июля 1940 года.

«Агентура жел. дороги, выезжавшая с поездами на территорию Германии, сообщает, что в районе ст. Малкино спешно подвозятся германские воинские части к нашей границе. На ст. Седлец прибывает большое количество бронетанковых немецких войск, которые после высадки направятся к советской границе… Немцы усиленно вывозят металл с территории быв. Польши».

По тем документам, что сейчас рассекречены, понятен масштаб работы нашей разведки накануне войны. Сообщения поступали из самых разных стран. Ни одно из них не было проигнорировано. А то, как Фитин «подавал» сведения Сталину, исключало двоякое толкование.

Сов. секретно. 9 марта 1941 года.

«Корсиканец» сообщает из Берлина:

По сведениям, полученным от «Старшины», операции по аэрофотосъемке советской территории идут полным ходом. «Старшина» видел эти снимки и говорит, что они достаточно четкие. Материалы съемки находятся в 5 отделе разведуправления, начальником которого является полковник Шмит. Шмит вхож к Герингу. Геринг является главной движущей силой в подготовке действий против Советского Союза».

Я перебираю старые листы с донесениями за 1940 и 1941 годы. Фитин научил своих подчиненных самих подвергать оценке любые сведения, полученные от агентов. Типичный пример с донесениями того же «Корсиканца». Немало информации он получал от двоюродного брата немецкого посла в Ковно Эгмонта Цехлина. Тот заявил, что решен вопрос о наступлении на Советский Союз весной 1941 года с расчетом на то, что русские не смогут поджечь при отступлении еще зеленый хлеб, так как он не горит, и немцы смогут воспользоваться этим урожаем. Цехлин назвал и дату – 1 мая. И вот как подает это в Центр «Корсиканец»:

«Цехлин располагает широкими связями в службе безопасности, связан с Лейбрандом, обрабатывающим у Розенберга «русские дела». Одна из родственниц Цехлина находится в близкой связи с гросадмиралом Редер. Однако Цехлин по профессии и своему характеру является журналистом и склонен всегда заострять вопросы с целью сенсации, чем, возможно, и объясняется его ссылка на дату 1 мая…»

Документ, доказывающий, что о готовящемся нападении Германии было известно разведке

Документ, доказывающий, что о готовящемся нападении Германии было известно разведке

«Корсиканец» не ошибся. Практически ни один агент, на которого делал ставку Фитин, ни разу его не дезинформировал. Этот феномен можно объяснить только одним: Фитин чувствовал людей. К тому же за каждого своего разведчика он стоял горой. Разведчики Фитина докладывали о том, как готовится к войне бандеровское движение на Украине. Уже тогда у них не вызывало сомнений: украинские нацисты будут воевать на стороне Гитлера.

Февраль 1941 года. Тов. Меркулову. Сов. секретно.

«В данное время в гор. Краков существует так называемый Центральный Украинский комитет. Помимо этого имеется провод ОУН, возглавляемый известным террористом Степаном Бандера. Состав украинских комитетов крайне неоднородный, состоит из махровых националистов, УНДОвцев… Ежедневно пополняются новыми членами… Могут быть быстро скомплектованы в боевые единицы армии… Немецкие власти привлекают украинские части к охране фабрик и заводов, организуя их в отряды «Верк-Динст», «Арбайт-Динст» по охране границ СССР».

«Турок» заявил, что военное наступление Германии является уже решенным вопросом…», «Наш разведчик сообщает, что назначена дата начала войны – 22 июня». Всю эту информацию Фитин направил Сталину, Молотову и Ворошилову. 17 июня Сталин вызвал Фитина к себе. Сомневался ли начальник разведки в той информации, что получил? Нет. Но за три дня до этого, 14 июня, газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что Германия так же неуклонно соблюдает условия о ненападении, как и Советский Союз. Как быть с этим?

«Сталин поздоровался кивком головы, но сесть не предложил, – вспоминал потом Фитин. – Подойдя к большому столу, на котором стопками лежали многочисленные сообщения и докладные записки, а на одной сверху был наш документ, Сталин, не поднимая головы, сказал: «Прочитал ваше донесение… Выходит, Германия собирается напасть? Что за человек, сообщивший эти сведения?» Я дал подробную характеристику нашему источнику. После окончания доклада вновь наступила длительная пауза. А потом Сталин произнес: «Дезинформация! Можете быть свободными».

Придя в наркомат в тот день, Фитин сам составил шифровку в берлинскую резидентуру о немедленной проверке сообщения о дате начала войны.

«Фитин рассказывал мне, как 22 июня, ранним утром, его срочно вызвали на доклад к Сталину. По дороге Павел Михайлович видел идущих радостных выпускников десятых классов и спросил сам себя: «Неужели «Старшина» был не прав?» Но когда он вошел в наркомат, дежурный сообщил ему, что германские войска перешли границу с СССР. Слово «война» в тот момент старались не произносить. Уже гораздо позже Фитин признался мне, что, как ни странно, он в тот момент чувствовал себя счастливым человеком. «Почему? – спросил я. – Разве можно было радоваться началу войны?» – «Если бы немцы хотя бы на день перенесли наступление, то меня, наверное, не было бы в живых», – последовал ответ. И он не лукавил – Сталин не прощал неточностей».

Сотрудник особой группы «Я», подчинявшейся лично Сталину, Юрий Колесников.

Фитин руководил внешней разведкой всю войну. Передо мной очередные доказательства этого: секретные донесения Фитина, которые помогли выиграть Курскую битву. Я все листаю и листаю желтые страницы со свеженьким штампом «Рассекречено». Спецсообщения из Великобритании, от «кембриджской пятерки»…

– Странно, но дед никогда ничего не говорил про войну, – вспоминает Андрей Фитин. – Почему эта тема была табу, я так и не понял.

– Правда всегда торжествует – это мое убеждение.

– Радостное совпадение наших убеждений.

(Диалог Штирлица и Мюллера, «Семнадцать мгновений весны».)

Совершенно секретно. Народному комиссару госбезопасности тов. Меркулову.

Рапорт.

«За три с половиной года нашими резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне получены особой важности материалы, освещающие научную разработку проблем урана как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей… Указанные материалы с 1943 года систематически направлялись и направляются в адрес наркома химической промышленности тов. Петрухина для использования их в лаборатории № 2 А.Н.СССР, созданной по специальному решению ГКО… Несмотря на наш рапорт, положение с темпом работ в этой лаборатории продолжает оставаться неудовлетворительным. Так, за 1944 год нами было передано в лаборатории 117 материалов, на 86 из которых не получено никакого заключения, несмотря на наши многочисленные запросы…

Начальник 1 управления НКВД Фитин».

Павел Фитин убедил руководство страны в важности ядерных разработок. В своих рапортах он все время подчеркивал: «Полученные нами данные говорят о большом значении, которое придается проблеме урана в капстранах, о привлечении первоклассных кадров научных работников и затрате больших средств…» И добился конкретных действий от руководства. Это было лично его предложение – тотально засекретить все работы Советского Союза по урану, перенести лабораторию из Москвы на окраину.

А я уже изучаю увольнительные документы… Как так? За что?

Июнь 1946 года. Фитин отстранен от руководства внешней разведкой. Главный разведчик советской эпохи даже военную пенсию не заработал (ему оставалось всего два года).

– Сожаление было, что сил столько потратил и пришлось все оставить, – говорит Андрей Фитин. – Но дед никого не обвинял. Вообще не таил никакой обиды. Однажды только сказал: «Правда найдет себе путь».

Сначала Фитин поступил в распоряжение управления кадрами МВД, потом был отослан в Германию – заместителем уполномоченного МГБ СССР. Затем еще послужил в Свердловске (кстати, вместе со своим сыном, работавшим в КГБ) и Казахстане. В 1953 году из органов его уволили окончательно. «Начальник Штирлица» закончил свою служебную карьеру, работая на… фотокомбинате.

Версий тому множество. По одной из них, все это была месть Берия. Тот опасался, что Фитин начнет рассказывать всему миру о том, как предупреждал о неизбежности войны и как его никто не слушал. Расправиться с Фитиным Берия в тот момент не мог, кроме как просто убрав его с руководящих постов и «выслав» из Москвы подальше.

– Совершенно не согласен, – говорит историк СВР Александр Бондаренко. – Не Берия, а Хрущев, который тогда набирал политический вес, был причиной печальной участи Фитина. И это была именно личная неприязнь.

«После 1946 года он тоже какое-то время жил в стесненных условиях. Помню, как-то я приезжаю к нему в маленькую комнатушку, которую он снимал в районе Палашевского рынка, и вижу, как бывший «начальник Штирлица» разгружает руками уголь, который «для сугреву» привезли всему дому…»

Выдержка из письма. Оно было написано за 4 месяца до смерти

Сотрудник особой группы «Я», подчинявшейся лично Сталину, Юрий Колесников.

Даже когда сам Фитин был в немилости, он не боялся идти и просить за других. Рассказывают, как он спас от репрессий несколько разведчиков.

– Последние годы он жил в Москве, я в Ленинграде, потому общались в основном по телефону, – говорит Андрей Фитин. – Еще он писал мне письма. Он был очень добрым. И был как нянька для всех. Если у кого-то трудности, то обязательно идет выручать. Однажды в мою школу прислал посылку с фотоматериалами по Дзержинскому – у нас в школе был класс им. Дзержинского.

Те, кто знал Фитина, вспоминают, как он общался с людьми. С разными. Мог вести любой диалог, будто барьера никакого между собеседниками быть не могло в принципе. Но сам любил общество спортсменов (сам играл в теннис, занимался скоростным бегом на коньках), писателей, артистов. Многие из них до сих пор не знают, что это тот самый «начальник Штирлица»!

– Как-то на 9 мая все собрались, отмечают, – вспоминают друзья. – Он, как обычно, душа компании, и кто-то спросил: а вообще Павел Михайлович кто по профессии? И никто не ответил. Потому что никто не знал.

Е. Косова и М. Тэтчер

Итак, 29‑го числа я с девчонками направлялась в столовую, а он стоял в коридоре с другом (мы до сих пор очень дружим, соседи по даче). И он сказал товарищу: «Если вон та девушка сейчас обернется, то она станет моей женой». Он меня имел в виду. Я оборачиваюсь. Он подбегает ко мне: «Можно Вас в кино пригласить?» Конечно! На следующий день мы вместе катались на лыжах, и он сделал мне предложение руки и сердца.

– То есть на второй день после знакомства?

– Да. Я, правда, засмеялась, восприняла это как шутку. Он у меня спросил: «Вы любите музыку Сен-Санса?» Конечно, я любила, ведь он написал «Лебедя»! Потом мы вместе ходили с ним на все скрипичные концерты, у нас даже был абонемент. Виктор сам замечательно играл на скрипке (он, кстати, окончил музыкальную школу). Через год в мае мы расписались в только что построенном Дворце бракосочетания им. Грибоедова. Вот говорят, что в мае жениться – это маяться. Дай Бог, чтоб все так маялись, как мы с ним! Мы ни на один день не расставались. Командировки были, конечно, но мы всегда с ним на связи, то есть мысленно, духовно были вместе.

– И как студент, да еще скрипач попал в разведку?

– Сначала один его товарищ попал туда. И муж попросил его помочь с трудоустройством. За неделю до свадьбы я была у Виталия в гостях (жил в крохотной комнатушке в самом центре Москвы у тети, которая была из знаменитого рода Римских-Корсаковых). И вот он пошел меня провожать в общежитие. Зашли под арку, и Виталий вдруг так серьезно: «Подожди, я должен сказать очень важное. Я пойду работать в разведку. Это неизменно. Ты и теперь согласна быть со мной?» Я ответила: «Конечно да!» Понимаете, он сразу поднялся в моих глазах на 20 ступеней. Мы были очень большими романтиками, влюбленными в свою страну. Мы выросли на фильме «Подвиг разведчика». Уже потом я узнала, что прототипом главного героя был разведчик-нелегал Кузнецов. С ним работала (они были в одном партизанском отряде) испанка Патрия, известная как Африка де лас Эрас. Много лет спустя она стала моим тренером.

Как вы уже догадались, сначала в разведку взяли мужа, а потом и меня.

– Расскажите, как Вас обучала легендарная испанка?

– Помню, мы сдали экзамен, и наш куратор говорит: «Завтра вы пойдете к настоящей испанке, она будет вашим тренером». Я всю ночь стояла возле зеркала, подбирала наряд, смотрела, как работает моя мимика при произношении иностранных слов. Ужасно волновалась.

И вот я звоню в дверь ее квартиры, Патрия открывает и, не здороваясь, спрашивает: «Хорошо пахнет?» Я растерялась. Что это значит? Пароль? Я по-испански произнесла речь, что рада знакомству и все такое. А она снова: «Хорошо пахнет?» Оказалось, она сделала пиццу – сама замешивала тесто, сверху помидоры, соус, базилик, чеснок. И, конечно, запах от всех этих ингредиентов был сильный. И потом я села за стол, несколько разочарованная первой встречей, а она улыбнулась: «Ну ладно. Теперь давай говорить по-испански».

Патрия настолько сразу к нам прониклась, что оставляла ночевать у нее. На следующее утро к ней приходили другие ребята, а мы тихонечко уходили.

Мы с ней часто гуляли по Москве. Она быстро поняла, что я люблю искусство, а на улице Горького был книжный магазин «Дружба», и там работали потомки испанцев, которые приехали в Москву после Гражданской войны. И вот она: «Пойдем, мы купим тебе книги». Понимаете, испанский нельзя учить просто так. Надо знать культуру, искусство. И Патрия меня учила этому. Она очень хорошо рисовала, иногда говорила: «Давай мы с тобой натюрмортик нарисуем». В общем, она была проводником в мир искусства.

– А вы по образованию искусствовед?

– Я потом получила это образование. Уже там, за границей.

– А учила великая испанка каким-то чисто «разведческим» приемам?

– А как же! И в первую очередь она учила внимательности. «Вот вы поедете в поезде, – говорила она. – И там можете встретить…» И рассказывала, как вести себя в разных ситуациях. Понимаете, если б не она и не было бы этой подготовки, я не знаю, как бы все произошло. Вот, к примеру, еду в поезде (дело было в Европе), ко мне подходит кондуктор и говорит: «Вы когда пойдете обедать? Вас в ресторане ждет сюрприз». И ко мне за столик сажает девушек, которые той же национальности, что я по паспорту, и которые могли бы меня разоблачить. Я не растерялась, вела себя с ними уверенно.

Или вот мы с мужем приехали в одну страну, заходим в испанский ресторан, сидим, болтаем с хозяином. «Кто вы? Откуда?» Отвечаем, конечно. И тут он неожиданно: «О! Сейчас придет на обед начальник полиции того города, откуда вы родом. Вам будет приятно с ним пообщаться». Что делать? Но мы готовились к подобным ситуациям, знали очень много анекдотов, которые можно рассказать, чтобы снять напряжение. И потом всегда спасала любовь к искусству, знание музыки, живописи – это поразительно работало, тем более на уровне тех людей, которые были интересны разведке.

– Чему еще учила Африка де лас Эрас?

– Вот, например, в гостинице надо попросить, чтобы разбудили завтра в 6 часов (времена тогда были другие, мобильников не было). И она учила: «В номере сразу на телефон положи платок. Когда тебя утром будут будить, ты спросонья не скажешь: «Але», «Здравствуйте» или что-то такое русское». То есть платок был знаком, напоминанием.

В одной стране я познакомилась с женщиной, она меня потом привела к своим друзьям, и я осталась у них на какое-то время пожить. И они мне столько дали, что потом никто никогда не сомневался в моей национальности. И с языком отшлифовали, и про обычаи я все узнала. И я в первую ночь сказала им автоматически: «Спокойной ночи». У меня все внутри похолодело. Они мне отвечают: «Буэнос ночес». То есть они не поняли, что это я по-русски сказала. Похожи по звучанию «буэнос ночес» и «спокойной ночи». Наверное, иногда надо делать такие ошибки, чтобы потом их уже никогда не повторить.

– Правда, что Вы на балерину учились?

– С 1‑го по 10‑й класс я ходила в балетную школу. Я очень любила балет. А когда была на Кубе, мне посчастливилось присутствовать на встрече двух великих балерин – Галины Улановой и Алисии Алонсо. Это все было в рамках конгресса партии (на нем я познакомилась еще и с Фиделем Кастро).

– А Вы тогда кто по легенде были?

– Мы были будто бы русскими студентами, приехавшими на Кубу по линии культуры. Естественно, на самом деле мы там уже серьезно работали по заданию разведки.

Тамара Нетыкса

И вот встреча Улановой и Алонсо. Уланова мне говорит: «Тамарочка, а Вы давно бросили балет?» Я говорю: «А откуда Вы знаете?» – «А я вижу, как Вы ходите». И я присутствовала при их беседе, они много по-французски говорили, я им переводила. Очень интересная была беседа. Алонсо уже тогда плохо видела, танцевала с большими поддержками. Но она знала наизусть все сценарии мира. Один раз она упала на сцене, но ориентировалась… Так вот тогда на той встрече Алонсо рассказывала, что у нее есть школа в Бразилии, рассказывала про разных учеников. Я это запомнила, и мне это потом пригодилось для легенды.

– Вы выдавали себя за балерину?

– Почти. Я говорила, что училась в бразильской балетной школе Алонсо. Прошло много лет. Приезжает в эту страну с гастролями кубинский балет, и мы с дочерью идем на представление. После спектакля моя приятельница говорит: «Я вас смогу отвести на фуршет, где будет твоя преподавательница Алонсо. Вы хотите с ней встретиться?» Ну что мне оставалось ответить? «Конечно хочу». И вот она подводит меня к Алонсо и говорит ей: «Ваша ученица Анна-Мария. Узнаете?» Я была готова ко всему. Но она меня «узнала», обняла со словами: «Это моя самая любимая ученица была». Моя дочка, которая стояла рядом, была в полном восторге! Ведь мама встретилась со своей легендарной учительницей.

– Имя Анна-Мария сами придумали?

– Нет. Это сделали за меня. Вообще я не должна бы озвучивать своего имени, но оно очень популярное там, где мы жили. Половину женщин так зовут, поэтому, думаю, можно сказать.

Я знала, что у Алонсо на самом деле была ученица Аннушка. Я навела справки про ее балет… Ну и когда она меня узнала, весь район говорил: «Анна встретилась со своей учительницей Алонсо».

– Везение для разведчика много значит?

– Конечно. Однажды мы ехали в автобусе, я была уже беременна. Заходит пожилая женщина. Муж вскочил, подал ей руку, она села рядом со мной. Потом она пригласила нас к себе домой. И мы подружились. Она к нам относилась с такой любовью! Потом мы уехали из этой страны, она нам писала письма, все звала к себе. И она стала прототипом тети мужа и ни у кого сомнений не возникало. Она всегда подписывалась: «Ваша тетя». Мои дети были уверены, что она наша тетя. Мы посылали ей фотографии, подарки, она нам в ответ что-то тоже. Понимаете, как это важно было для нашей легенды! И таких везений было очень много. Не семнадцать мгновений, а гораздо больше за эти годы. Я думала иногда, а что если бы мы это пропустили? Разведчик не имеет права ничего пропускать, нам надо схватывать все. Потому что за ним стоит целая страна.

– Тосковали по дому?

– Да, конечно. Если приезжал с гастролями советский цирк или театр, мы всегда спешили купить билеты. Помню, как-то приехал Куклачев с кошками, я взяла на спектакль дочку. Как она радовалась! И она понятия не имела, что и Куклачев, и эти артистки-кошки приехали с ее исторической родины, что она сама – русская девочка.

Однажды мы стояли на мосту, и проплывал пароход с флагом СССР. Слышалась русская речь. И это были такие счастливые мгновения. Мы были словно завороженные. И после этого с таким вдохновением мы принялись за работу. Потому что понимали – за нами великая страна.

– Вот про работу хотелось бы побольше. В основном добывал сведения муж?

– Он был старшим. Я ему помогала. Но много информации приходило и через меня. Вербовали мы всегда вместе.

– Вы работали против тех стран, в которых жили?

– Нет, мы собирали там данные про их соседей. Безусловно, в основном нас интересовала политическая, экономическая информация, в которой больше всего нуждалась наша страна. Если нужно было что-то по техническим вопросам, тут помогало образование моего мужа. Он был сильным математиком. Уже за границей он окончил еще несколько университетов. У него был свой бизнес. Потом он занял высокий пост. Мужу даже предлагали стать президентом.

– Серьезно?

– Ну это смешно, конечно, но факт. Он не мог выставить свою кандидатуру, хотя наверняка победил бы.

– Вы вернулись на родину, когда та перестала быть СССР?

– Да. Помню, были в шоке. Мы вернулись в абсолютно другую страну. Но мы продолжили работать. Муж добыл в 1996 году информацию о взрывах, готовящихся в Москве.

– Тогда удалось предотвратить их?

– Да, я думаю, что да. Эта информация не случайно попала к нему. Мой муж был гениальным человеком. И он действительно родился быть разведчиком. И как люди к нему тянулись, как его уважали, как он работал со своими агентами и так далее, – это была просто ювелирная работа. Вот так он и узнавал обо всем, что могло причинить вред нашей стране.

– Вас с мужем не предавали?

– Нет. Потому что нас очень берегли, к нам никого там не подпускали, и потому, что мы сами всегда все проверяли. Для нас было самое главное: сделать все, вернуться и остаться неизвестными. Не у всех разведчиков это получается, некоторых предают. Но в паре работать всегда легче. Когда мужчины одни работают, им очень тяжело. Женщина напоминает про проверки, про то, что всегда нужно быть начеку, она шестым чувством предвидит сложные ситуации, она улыбкой снимает напряжение. У разведчицы это должно быть в крови, иначе ты рискуешь не только собой, ты рискуешь делом и своей страной! И ты не имеешь права этого делать.

И я сейчас, когда учу молодежь, говорю: «Мы – не ушедшие легенды, как Кузнецов, – мы живые, мы еще можем вам все передать». Я не могу понять, как можно плохо говорить про нашу родину или говорить «быдло» про наших людей. У меня все внутри возмущается. Я не со всем согласна, мне не все нравится, но родина-то у нас одна. А сколько желающих ее раскромсать, оторвать кусок, унизить ее. Я не могу слышать, когда нас так унижают, когда такие грубости там повторяют, а здесь некоторые этому радуются. Я не могу этого принять.

Уже после возвращения я увидела «Белое солнце пустыни». Думаю, что космонавты любили этот фильм за великую фразу: «За державу обидно». За державу иногда бывает очень обидно. Хочется сказать некоторым: «За что вы свою родину-то обижаете?»

Сначала меня послали в тайгу. Бывшие осужденные с топорами в медпункт ко мне забегали: «Дай спирту!» Но я их не боялась. Пациенты у меня были интересные. Однажды пришел дед – окладистая борода, расписной кушак, косоворотка. Говорит – ухо болит. Я ему выписала порошки (в то время таблетки редко использовали, чаще порошки), сказала, чтобы принимал каждый день. Через три дня пришел: «Дочка, делал все, как ты велела. Ухо больше не болит, но я им не слышу». Смотрю – а он, оказывается, порошок в ухо засыпал! Я к больным по вызовам на лошади ездила. Эх, были времена… Женщина ребеночка родит, а я принимаю, и первая его вижу! Понимаете? Это такая радость!

– Вы с такой любовью про профессию рассказываете… Так почему же бросили ее ради разведки?

– Если любишь человека, то пойдешь на все. А Виталий выбрал работу разведчика первым. Мы вообще с ним с 16 лет дружили. Но о том, что он стал разведчиком, я не сразу узнала. Дело было так. Мы переехали в Москву, поженились, сын родился. И тут он спрашивает: «Как смотришь на то, чтобы пожить с чужим паспортом?» А я говорю: «Зачем мне чужой?! У меня свой есть!»

Я все время спрашивала у тех людей, которые меня принимали на работу в разведку: «Скажите, что я буду делать?» Мне ничего конкретного не отвечали. После я поняла почему. Если бы они сразу все рассказали, я бы испугалась. Но отказалась бы вряд ли – я за мужем готова была хоть в огонь, так его любила.

Но вообще у меня с детства было осознание, что не только для себя живешь. И у мужа так же. Мы не интересовались при устройстве на службу – сколько будем иметь, какие льготы. Нам это в голову вообще не приходило.

– Учили языки?

– Французский, английский, испанский… Учила в основном по фильмам, это самая действенная методика.

Муж делал акцент на английском. К нам домой приходил Конон Молодый (известный советский разведчик-нелегал, действовавший под именем Гордона Лонсдейла. – Авт.). Он учил мужа английским матерным словам. Говорил: «Ты должен знать их! А то тебя будут материть, а ты будешь улыбаться». А будущий предатель Гордиевский учил мужа датскому языку (полковник Первого главного управления КГБ СССР, работал на британскую разведку, заочно приговорен к расстрелу за государственную измену. – Авт.).

Учеба включала в себя много такого, о чем до сих пор рассказывать нельзя. Но вообще нас готовили по закону военного времени, так что мы учились даже, как закладывать бомбы, как разминировать и т. д. В программе подготовки были приемы борьбы и стрельба в том числе. Через все то, что проходил муж, прошла и я. Это делалось для того, чтобы в любой момент я могла его заменить. Но вдвоем работать всегда было легче и спокойнее.

– Помните первую поездку за границу?

– Конечно! Но мы по одному ездили в «обкатку». Помню, пришлось мне снимать жилье у местной жительницы, которая оказалась сотрудницей спецслужб! Это я потом поняла, а так все случайно вышло. И вот она как-то говорит: «Давай пообедаем у меня на работе в столовой». – «Давай». Прихожу по адресу, а это аналог нашей нынешней ФСБ. И вот получилось, что попала прямо в логово врага. У мужа в первой поездке тоже были приключения, так что он по возвращении заявил мне: «Я один больше не поеду».

– Что самое трудное в работе нелегала?

– «Оседание». Надо в чуждой стране как-то осесть, зацепиться. Даже если у тебя легенда хорошая и есть все документы и деньги на первое время. Ты сам должен себя проявить на чужбине и сам развернуть деятельность.

– Какую?

– Ну, вот мы с мужем получили образование за границей, устроились на работу. Муж стал инженером. Причем большим специалистом в области техники. Потом он открыл несколько фирм в разных странах. Одна из них, не поверите, до сих пор существует и приносит прибыль!

– А вы на кого выучились? Что-то с медициной?

– Нет, я освоила за границей делопроизводство и машинопись, получила диплом. Но по медицине всегда очень скучала. Однажды чуть себя не выдала. Мне делали небольшую операцию, и я ляпнула на операционном столе: «Неправильно манипуляцию производите, не так надо». Потом оправдалась: якобы у меня подруга – профессор медицины, и я от нее узнала, как правильно.

– Техническая разведка вызывает много споров. Получается, одна страна вместо того, чтобы развивать собственный научный потенциал, использует разведчиков, которые «заимствуют» уже готовые научные открытия.

– «Если что-то плохо лежит, почему не взять?» – так говорил один иностранный разведчик. И я с ним согласна. Мы экономим время и ресурсы нашего государства. А все силы можно бросить на что-то другое. Понимаете, это вечный круговорот.

– Вы добывали только документацию или же и саму технику?

– Все. Несколько раз выносили большие сумки с приборами. Первые компьютеры мы достали. Вообще мы добывали столько ценного, но всегда переживали, чтобы это не ушло «в корзину». Ведь многое зависит от тех, кто потом будет с этим материалом работать, фильтровать.

– Много случалось ситуаций, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» – «Штирлиц еще никогда так не был близок к провалу»?

– Риски были постоянно. Проходим как-то паспортный контроль на границе. Полицейский спрашивает у мужа: «Как зовут вашу жену?» И тот называет мое имя, но с предыдущей легенды (мы использовали его в другой поездке и по другим документам). Я разыграла такое возмущение! Полицейский в итоге сам превратил все в шутку: «Не волнуйтесь, у всех мужчин это бывает, мы все забывчивы».

Как-то во время бракосочетания (женились в который раз!) регистратор спрашивает у мужа: «Девичья фамилия матери вашей будущей жены?» А муж только русскую помнил. Слава богу, что промолчал. Но он так себя повел, что все это списалось на волнение перед церемонией.

Но это все «цветочки». Были случаи, когда нам неудобные вопросы «в лоб» задавали. Вот пара историй. В одной маленькой африканской стране было кафе под названием «Али-Баба», хозяин которого, скорее всего, работал на спецслужбы. Как я поняла, само заведение специально было организовано для того, чтобы там собирались разведчики из разных мест. И вот однажды хозяин моему мужу заявляет: «Ты – русский разведчик!» Так прямо. А мой ему: «А ты – американский! И в чем проблема?» Он засмеялся и больше ничего не спрашивал. Не надо теряться – это я поняла сразу, как стала работать в разведке.

Уже в другой стране была такая история: в ресторане проходил праздник молодого вина, все веселились, и я там с одним немцем выпила на брудершафт. Он говорит: «Как-то ты по-русски целуешься». Я ему в ответ быстро нашлась: «Не знаю, как у вас, русских, а у нас, французов, целуются именно так».

– Кем же вы были по легенде?

– Вообще по легенде я кем только ни была. Как-то мы сняли квартиру под видом испанцев, а у хозяина друг – бывший французский контрразведчик. И он решил проверить – не шпионы ли мы? Он мне какую-то красную книжицу на испанском словно бы нечаянно сунул. Я ему в ответ тираду на испанском. Он не ожидал. Потом он устроил вторую проверку – пригласил настоящего испанца на ужин. Я прошла экзамен.

Однажды мы попали в ситуацию на грани фола и, если бы не мое нахальство и бесшабашность (в хорошем смысле этих слов), все могло закончиться провалом. Итак, в одной из стран попросили: «Сходите в ваше посольство и принесите документ, что паспорт действительный». А паспорт был сделан нашей службой. Это была суббота, конец рабочего дня. Мы подошли к посольству «моему». Вышел посол, я ему как выдала – мол, нехорошие люди требуют бумагу. Он: «О, ну я им устрою, будут долго помнить». Он сам сел за машинку (никого уже не было), написал. А еще был случай, о котором я скажу так: страна поменяла закон из-за меня, после того, как я написала очень трогательное письмо ее правительству.

– Некоторые разведчики считают, что надежнее работать в одиночку, чем в паре.

– Я так не думаю. Иногда случается, что один разведчик слишком втягивается в роль и допускает ошибки. А напарник всегда это заметит и поправит. Я мужу говорила: «Ты не забывай, кто ты есть на самом деле». И он это мне повторял.

Если мы с мужем шли на какой-то прием, то наблюдали друг за другом. Кто к нему подходил, кто ко мне, какие вопросы задавали нам. Потом мы вместе анализировали. Однажды муж рассказал, что второй секретарь посольства, с которой он танцевал, подтрунивала над ним постоянно, говорила в шутку: «Никакой ты не датчанин!» Я настояла, чтобы мы об этом сообщили Центру. И оттуда пришло: «Никогда больше контактов с этой женщиной не иметь, она шпионка».

Служба нас, разведчиков, «ведет». Она как ангел-хранитель. Мы же не можем все знать. Но бывает, что служба чего-то не знает, и это касается в том числе вроде бы мелочей, на которых, однако, можно провалиться.

– Например?

– Когда мы уезжали в первую командировку, нам сказали: «В гостинице не селитесь в одном номере, вы ведь еще по легенде не муж и жена, а только жених с невестой». Ну, мы и сняли два номера и тут же попали под подозрения. В той стране так было непринято.

– Часто спасало то, что в паре?

– Как-то мы несли сумки с техникой. Видим, телефонная будка, и там почему-то находился полицейский. Что он там делает, кому звонит? Может, он ждет нас. Мы моментально выбросили сумки, обнялись и стали целоваться. И все это выглядело естественно.

– Курьезы тоже наверняка были?

– Ну конечно. Однажды мы, опять же с сумками, где «взятая» нами аппаратура, ждем нашего агента. Волнуемся. Тот пришел, но молчит. Все нервничают. И тут он в сердцах: «Да я пароль забыл!»

Многое легче было делать с ребенком. Представьте картину: идет мамаша с малышом в коляске. Ну кто на нее внимание обращает? А она где носик подотрет, где соску даст (а другой рукой что-то передает незаметно). Муж в это время страхует, наблюдает. Так что даже дети «принимают участие» в работе.

У нас с мужем был специальный язык – слова, которые были сигналами, предупреждениями. Когда его наградили тайным указом, я ему сообщила об этом такими условными словами. Мы пришли домой, налили себе по бокалу, выпили. И так отпраздновали, не говоря ни слова про награду.

– Вы рожали за границей. Был риск, что могли во время родов закричать по-русски? Помните эпизод из тех же «Семнадцати мгновений весны», где Штирлиц говорит радистке Кэт: «Ты будешь кричать «мамочка» по-рязански»?

– Рожала я за границей второго ребенка. Кричала по-французски. Я в командировках сделала русский язык врагом номер один. Мы с мужем никогда не говорили на нем на чужбине. Даже ссорились исключительно на иностранном.

Но были моменты, когда мы сильно скучали по русской речи. Тогда мы отправлялись в аэропорт (знали, когда рейсы из СССР), шли незаметно следом за какой-нибудь группой русских. Как мы радовались, когда они матерились! Для нас это как музыка, прямо такое облегчение наступало – будто на родине побывали. Я приучила себя думать на французском. До сих пор даже сны вижу на этом языке.

– Что страшно на чужбине?

– Для меня лично было страшно заболеть. Дома тебе скорую близкие вызовут, в больницу придут. А за границей сложнее. Однажды я попала в католический госпиталь в тяжелом состоянии. Потеряла сознание. Глаза открываю – передо мной стоит монашенка. Думаю: «Господи, я на том свете!» Я потеряла много крови, и мне отдали ее наши друзья-иностранцы, которые жили по соседству. Так что сейчас во мне и ирландская, и австралийская, и английская кровь.

– Первого сына вы с собой в командировки не брали?

– Нет. Мы оставили ребенка и уехали. Это моя самая большая боль. Да, мы знали, что с ним все хорошо, что он под присмотром бабушки. Но это было очень тяжело (Людмила Ивановна плачет. – Авт.). Фото при себе иметь даже не разрешалось. Что пришлют в радиограмме? «У вас дома все в порядке». Ну что это нам дает? Однажды пришло: «Ваш сын учится балету». Это совсем другое, в этих словах жизнь. Мы были просто счастливы.

Второй ребенок родился за рубежом. Мы вернулись в первый раз в Москву, когда ему было 4 года, и он вначале очень плакал. Он не говорил по-русски и не понимал ни слова. «Где кока-кола? Откуда взялись все эти родственники? Почему они говорят на странном языке?!» Дети во дворе говорили: «Не будем брать этого американского шпиона в игру». Я еще сдуру перевела ему это. Он так расстроился!

А потом я как-то сказала: «Я поеду за папой, привезу его». И уехала в очередную командировку, из которой вернулась уже после предательства Гордиевского.

– Жалеете, что разведка лишила вас радостей материнства?

– Жалеть нет смысла ни о чем. Однажды мне приснился сон, будто нас с мужем задержали и поместили в тюрьму. И вот мы сидим в разных камерах, но в какой-то момент нас вместе приводят на допрос, и я ему говорю: «Как хорошо, что с нами нет бебе (в переводе на русский «ребенок». – Авт.)».

– Какие чувства испытываете к Гордиевскому? Это ведь из-за него вас вывели с нелегальной работы.

– Помню, в Центре сказали: «Вас разыскивают и иностранные журналисты, и наши. Звоните родственникам, чтобы говорили, что вас не знают». Гордиевский указал даже номер нашего московского телефона, наш адрес.

Он ведь бывал у нас дома. Я потом, уже после предательства, часто вспоминала, как ему кофе варила. Так хотелось при этом воспоминании все открутить назад и выплеснуть ему горячий напиток в лицо. Ну не нравится тебе что-то в стране, уезжай. Зачем портить жизнь другим?

– А почему он предал именно вас?

– Да он всех предал, кого знал. Ему нужно было оправдать свое существование за рубежом, вот он и продавал все и обо всех. Потом стал еще фантазировать. А что делать ему оставалось? Ему платили ведь за информацию. Нет информации – ты не нужен. Кому нужны там предатели?

– Как он сейчас живет, знаете?

– У него жена, две дочери. Но я не завидую таким людям. Это не жизнь, а существование. Он все время боится чего-то. То в парике его видят, то с наклеенными усами и бородкой. Глазки бегают. Все время в напряжении.

– А есть основания бояться? Вот Скрипаля же кто-то отравил.

– Совести надо бояться. Но зачем его, отработанный материал, устранять? Это не наш метод. Как-то на международном конгрессе по разведке один легендарный разведчик отказался сидеть с ним в президиуме. Так и сказал: «Я с предателями за одним столом не сижу».

Последняя ликвидация политического противника силами разведки была в 1959 году. Есть негласное соглашение между странами – не мстить разведчикам-перебежчикам. Ну попался, отсидел, освободился. И никто их не должен преследовать.

Вы можете себе представить, какую бы охрану пришлось приставить Джорджу Блейку, Киму Филби, чтобы их, не дай бог, не отравили? Не так давно Блейку вызвали скорую в Подмосковье, об этом статья в английской газете появилась. Это к чему я? Он доступен, дает интервью.

– Но Вы работали в разведке и после возвращения на родину?

– Да, но в другом качестве. Интересный момент – я немного боялась возвращаться. Это чисто психологическое, ведь столько лет жизни за границей. И вокруг все говорят только ужасы про СССР, это очень давит, хоть и понимаешь, что все – неправда. Я мужа спрашиваю: «А вдруг там у власти злодеи и нас в тюрьму посадят?» Он мне: «Рыжая, ты что, западным СМИ веришь?» Приехали, выдохнули.

Когда вернулась, я плохо говорила по-русски. Но это не мешало мне. Кстати, я занялась в Службе и общественной деятельностью. Меня выбрали в партком – представлять интересы женщин.

Разведчица «Рыжая»

В 1989 году впервые в истории разведки женщину-нелегала делегировали в президиум на Всесоюзном заседании в честь 8 марта. А мне даже не сказали точно, что за задача, что все будет в Большом театре! Пришла сначала на Лубянку. Нажала кнопку: «Вы куда, женщина?» Я: «На заседание». А дежурный охранник пугать стал: «Вам не сюда, если сюда попадете, не скоро выйдете». Знал бы он, кого пытается испугать, с кем говорит.

Партком меня инструктировал, что я должна сидеть тихо и незаметно. И что только одному человеку можно сказать, кто я, если спросят. Этому, как его…

– Горбачев!

– Он, точно.

Меня посадили так, что не видно, хоть я была третья после Горбачева. Но как гимн заиграл, я встала, и чисто визуально выглядело, что будто я за трибуной стою, выступаю. Гимн закончился, я села, и меня опять не видно. Утром на работу выхожу – строго зовут к начальству разведки. «Ты зачем на трибуну взобралась?» И показывают снимок на первой странице газеты «Правда». Потом вместе посмеялись.

Много было очень серьезного, а иногда и смешного…

Когда я ушла в отставку, то все равно «осталась в разведке», ведь бывших разведчиков, действительно, не бывает. А чего мне не хватало… Не хватало возможности рассказать молодежи о профессии разведчика, о людях, о муже, тех героях, с кем рядом работала. Хотя все мы всегда помним девиз нашей Службы – «Без права на славу – во славу Державы!»

Любопытный момент: адъютант Кубе давал Мазаник водку, просил ее продавать и покупать на вырученные деньги продукты, которые она должна была отсылать в посылках его семье в Германию. Так вот Троян свою дружбу с Мазаник начала именно с того, что стала брать у нее водку, рассчитываясь провизией.

Тетрадный лист. Аккуратным почерком выведено: «Начальнику 4 управления, комиссару госбезопасности П.А. Судоплатову от резидента Канской. Рапорт».

В рапорте Троян рассказывает про всю свою работу резидентом. Вот одна из цитат: «14 августа после нашей беседы она (Мазаник. – Авт.) пошла меня провожать, и по дороге я рассказала, что если она хочет выполнить долг перед Родиной, то должна убить Кубе. Как это нужно сделать, я научу. Такое сообщение произвело на нее большое впечатление отчасти от того, что она меня знает буквально несколько недель, отчасти от того, что она, наконец, тоже может оправдать себя перед Родиной. Первые несколько минут она смотрела на меня, не зная, что ответить».

Сначала разведчики хотели поручить Мазаник отравить Кубе, но та побоялась, что пострадают двое маленьких детей, которые с ним жили. В итоге решено было, что она подложит ему под матрац мину. Одновременно в Москве были изготовлены две мины, одну должна была передать Мазаник Троян, другую – Мария Осипова (из отряда военной разведки).

На фото та самая мина. Когда Надежда везла свою мину в коробке из-под торта к месту встречи с Мазаник, ее остановили патрульные. Но их отвлек прогремевший в это время взрыв в доме Кубе – оказалось, что Осипова уже успела передать свою мину исполнительнице. Воспользовавшись замешательством патрульных, Троян скрылась в лесу со своей опасной ношей.

Взрывом гауляйтеру оторвало левую часть тела. Узнав о его смерти, Гитлер объявил трехдневный траур. Из Германии в Минск он прислал гроб, в который погрузили то, что осталось от одного из самых жестоких и, как казалось, всемогущих нацистов.

Меньше чем через два месяца указом Президиума Верховного Совета СССР Троян было присвоено звание героя Советского Союза с формулировкой: «За Ваш геройский подвиг, проявленный при выполнении боевого задания в тылу противника».

Мало кто догадывается, что этому предшествовал допрос Троян. Материалы были не так давно рассекречены ФСБ России по обращению историка разведки Николая Долгополова.

– Троих девушек – Троян, Осипову и Мазаник – тайно вывезли в Москву, – рассказывает историк разведки. – Там состоялся их допрос. Руководству наркомата нужно было знать, как все произошло и какова была роль каждой. Троян допрашивали три генерала: народный комиссар госбезопасности Всеволод Меркулов, его заместитель Богдан Кобулов и начальник Разведуправления Красной армии Федор Кузнецов. Допрос начался со слов: «Где вы находились и чем занимались к началу войны?» Вопросов было много, среди них: «Не опасались ли вы репрессий со стороны немцев?», «Разве вы не допускали, что кто-нибудь мог просто выдать вас?» Но больше всего в допросе было про то, как Надежда искала подходы к окружению Кубе, как вербовала Мазаник. Интереснейший документ, надо признать. Вот несколько фрагментов из него:

После грандиозной спецоперации по устранению гауляйтера Надежда Троян в разведку не вернулась. Она окончила медицинский институт им. Сеченова с отличием, и ее давняя мечта – быть хирургом – сбылась. Троян стала ученицей легендарного Бориса Петровского, основоположника российской хирургии. Он выделял ее как одну из самых способных. Их дружба длилась до самой его смерти. На фото, где Троян в белом халате, – счастливая молодая женщина, улыбкой которой, кажется, можно любоваться бесконечно.

Хирург Надежда Троян после операции

Много снимков сохранилось, и практически ни одного, где бы она не улыбалась! Это ведь просто удивительно. На некоторых она хохочет, она вообще была веселой, как вспоминают близкие.

– А это 1‑я Всемирная конференция молодежи борцов за мир, которая проходила в Лондоне. Советская делегация, в составе которой Троян. И вот один из организаторов (человек добрый, но книжек не читающий) спрашивает: «Всего вам хватает?» А Надежда, будучи человеком веселым, обожающим шутки, заявила: «Нам не хватает немножко эмоций». – «Чего не хватает?» – «Ну эмоций». – «А сколько вам килограмм надо?» – «Ну десяточек найдешь?» – «Десяточек не знаю, но пять я вам обещаю».

Или вот фото, на котором серьезные люди, Герои Советского Союза, запечатлены около статуи сфинкса. Все стоят ровно, а Надя Троян ковыряет у сфинкса в носу.

На другой фотографии она ставит «рожки» коллегам.

Близкие вспоминают один ее розыгрыш, из-за которого ее чуть не выгнали из мединститута. После операции бригада молодых медиков пришла перекусить в ординаторскую, и оказалось, кто-то съел банку кабачковой икры. Надежда вычислила эгоиста, говорит: «Леня, что же ты наделал! Это же не икра была!» «Да брось шутить, Надя», – не поверил он. Троян взяла спичечный коробок, положила туда то, что соскребла на дне банки, и отправила в лабораторию с пометкой: «Анализ кала на скрытую кровь и цито. Срочно». Через два часа пришло заключение: «Яйца глистов не обнаружены, непереваренных кусочков нет». Она потом призналась, все посмеялись. Но когда завлабораторией выяснила, что перепутала кабачковую икру с калом, у нее случился гипертонические криз. У Троян после этого были большие неприятности, но ее, разумеется, простили.

Надо ли говорить, что у красавицы-героини Троян было множество поклонников? Она выбрала военного корреспондента «Красной звезды», журналиста «Известий» Василия Коротеева.

В семейном архиве сохранилось фото, где он вместе с писателем Константином Симоновым смотрит на горящий Ленинград. Увы, муж умер в 1964 году, а Надежда одна воспитала двоих сыновей. Причем она успевала заниматься общественной деятельностью. А потом даже стала руководителем советского Красного Креста и Красного Полумесяца, превратив его в мощнейшую организацию.

– У мамы было много легендарных друзей, – рассказывает Алексей Васильевич. – Мне посчастливилось общаться с ними, я многому у них научился. Однажды мама говорит: «Уезжаю на 5 дней на конференцию по разоружению в Вене». Я тогда не знал, что такое конференция, что такое Вена. Но понимал примерно, что такое разоружение. Попросил: «Когда начнут разоружаться и все выбрасывать на землю, подбери там маленькую сабельку». Командировочных давали совсем мало, но мама решила все потрать на сабельку, пошла в магазин игрушек. Мимо проходил маршал Семен Тимошенко. «Ты чего мужику такую ерунду покупаешь? Я ему настоящую саблю подарю!» Мама подумала, что маршал чудит. В общем, вернулась с пластмассовой сабелькой. А через несколько дней – звонок в дверь. Стоит дядька в папахе: «Ты Алексей Троян? Поедем, тебя маршал ждет». И я уехал на «Чайке», никого не предупредив. Привезли меня на дачу в Архангельское. Маршал там мне, шестилетнему ребенку, вручил настоящую саблю. И я с тех пор помню урок этого поступка: если пообещал что-то, то сделай. Другой урок мне преподнес знаменитый летчик Алексей Маресьев, который часто у нас бывал (а в соседнем подъезде, кстати, жил писатель Борис Полевой, он тоже заходил). «Дядь Леш, как летчиком стать?» – «Надо силу воли воспитывать. Ты что любишь?» – «Конфеты». «А что не любишь?» – «Арифметику». «Вот ты возьми конфету, положи перед собой, но не ешь. А съешь, когда выполнишь арифметику». И я на всю жизнь это запомнил.

– Мама больше всего боялась мышей, – говорит Алексей Васильевич. – Как-то она разговаривала с подругой по телефону. И та крикнула: «Мышь!» И Герой Советского Союза запрыгнула на стол. Хотя мышь была в нескольких километрах.

Боялась легендарная Надежда Троян аппаратных интриг и людей непорядочных. В свое время профессор Николай Коростылев сказал ей: «Вам можно работать только с порядочными людьми. Быть рядом с подлецами вы не сможете, это станет для вас трагедией».

Она не хотела верить, что подлецы и интриги есть, что могут ее коснуться. Но коснулись. Когда Красный Крест под ее руководством расцвел, она стала часто бывать в зарубежных поездках, вела переговоры с королями и президентами. Все это вызывало зависть и желание занять ее место. На Троян стали писать доносы, один из которых заключался в том, что она принимает дорогие подарки. Подарки действительно были, но все она сдавала государству. У нее не осталось ничего.

Вообще жила Троян так скромно, что не каждый поверит. Ни шуб, ни бриллиантов, ни машин, ни дачи. Ни-че-го. Но «аппаратчики» все равно ее «съели»: Троян освободили от должности, отстранили от любимого дела. Тогда она едва не погибла от этого удара. Приехавшая по вызову «скорая» ничем не смогла помочь, транспортировать в клинику было опасно. Спас ее сын-врач, который по совету своего руководителя привез специальные лекарства из аптечки космонавтов. Они вернули Троян к жизни. Она не сдалась, стала проректором Медицинской академии им. Сеченова.

Еще боялась Надежда Викторовна, что уйдет память о героях. Благодаря ее стараниям переименовали станцию «Измайловская» в «Партизанскую». Она провела опрос: кто из современных детей знает Зою Космодемьянскую, и в итоге приняла меры по увековечиванию памяти партизанки.

В 70‑х годах вышел студенческий фильм под названием «Девять новелл о счастье». В нем берут интервью у Надежды Троян. «Не могу я ответить на этот вопрос, – улыбается красивая женщина. – О счастье трудно рассуждать. Человек в течение дня может быть несколько раз счастлив». «Легко вам живется?» – спрашивает голос за кадром. «Конечно, нелегко. И даже очень нелегко. Трудностей много. Не думаю, что без них было бы интересно. По-видимому, преодоление этих «нелегко» и составляет какую-то прелесть жизни».

Надежда Викторовна Троян ушла из жизни 7 сентября 2011 года в возрасте 89 лет.

Он любую мелочь воспринимал с благодарностью. Меня он постоянно благодарил за заботу и внимание, что поначалу было даже немного дико. Ведь обычно мужчины принимают это как данность. Но Ким мне как-то сказал: «У меня все время брали. А ты даешь».

– Вы с самого начала знали, что он величайший разведчик?

– Нет, конечно. В СССР была тогда про него всего одна статья в газете – «Здравствуйте, товарищ Ким». Я ее не читала, но и те, кто читал, не могли понять, кто такой этот Ким? В те времена в СССР приезжали какие-то коммунисты из-за границы. А потом, когда я стала жить с Филби, я увидела в его библиотеке целые полки книг, посвященных ему. На обложках было его имя и портреты. Но все они были на иностранном языке. Я не понимала, о чем, но тогда я осознала масштаб личности.

– Свою книгу величайший советский разведчик посвятил вам?

– Да, он написал в самом начале, что жены всех разведчиков несут бремя особого рода, потому что им не разрешается знать ничего о работе их мужей.

– И вы совсем ничего не знали?

– Ну, что-то он, конечно, рассказывал – то, что уже не было большим секретом. Он, к примеру, с гордостью говорил о Курской дуге. Исход битвы во многом определил ход войны, а те сведения, что передал Ким СССР, были бесценны. Он передал в Центр, что немцы при наступлении на Курской дуге делают ставку на танковые дивизии, что советские орудия не смогут пробить «Тигры» и «Леопарды», у которых мощная бронезащита. Получив эти сведения, наши уральские заводы до начала битвы создали новые бронебойные снаряды. СССР был готов к наступлению. Но длина Курской дуги более 200 км, надо было знать, куда ударит немецкая армия. Ким передал, что это будет деревня Прохоровка. И советское командование поверило его информации, все силы были стянуты именно туда, резервы. А ведь Черчилль пытался дезинформировать советское правительство, уверяя, что у него есть данные, будто немцы отказываются от наступления и будет передышка.

– Ким объяснял, откуда у него были все данные немцев?

– Британцы сумели добыть шифры немцев. Это была система обмена сверхсекретными данными. Немцы были абсолютно уверены в ее надежности. Черчилль получал всю информацию о планах фашистов, но он не делился ей с СССР.

Ким с самого начала войны работал в британской МИ-6 и имел доступ к этим секретным документам. Очень много информации поступало и от других членов Кембриджской группы. Он любил говорить: «Тогда были очень энергичные времена. Время тикало как бомба, отсчитывая каждое мгновение».

– Его обижало то, что на родине его считали «предателем века»?

– Он сам никогда не считал себя предателем. Ким всегда был верен своим убеждениям, которые заключались в работе на интересы не отдельного государства, а всего человечества. Он был антифашистом. Нужно понимать, кем вообще был Ким.

Он «голубых кровей» (у него были родственники в королевской семье), окончил Кембриджский университет, придерживался самых прогрессивных взглядов. Когда Филби был 28‑летним журналистом «Таймс», его привлек к работе советский разведчик-нелегал Арнольд Дейч. Прозвучало четкое предложение работать на советскую разведку. Ким согласился совершенно сознательно, потому что искал контакты, где может приложить свои силы в борьбе с фашизмом. Он не мог смириться с идеей уничтожения евреев и всеми прочими настроениями, которые царили в Германии. Он попал в британскую разведку МИ-6 уже после того, как стал помогать советской разведке. Они сразу увидели, что Ким – аналитик, психолог, стратег. И это была идея советской внешней разведки – ему работать в МИ-6. Когда он, работая в британской разведке, передавал документы СССР, то делал это с одной благородной целью – спасти мир от фашистов.

– Как он обычно передавал информацию в Центр?

– Он сначала пытался что-то перерисовывать, переписывать вручную. Но это долго и муторно. Потом он стал выносить файлы, чтобы их перефотографировать. Ну а оригиналы возвращал на место. Донесения Кима докладывались лично Сталину. Тот знал практически все благодаря Киму Филби. И когда встречался с Рузвельтом и Черчиллем, чувствовал себя совершенно уверенно.

– Ким рассказывал про то, как стал главой отдела британской разведки по борьбе с СССР?

– Он был на очень хорошем счету в британской разведке. Советская разведка немного помогла, чтобы Филби занял место своего босса. Если бы не это, возможно, мы все, жители Москвы, погибли. Ведь Черчилль агитировал Трумэна сбросить ядерную бомбу на Москву. СССР не смог бы ничем ответить…

– У Филби много наград, но правда ли, что он сам не очень любил их?

– Ну почему же, он ценил их. Он единственный в мире имел государственные награды за заслуги в разведке от двух государств. Получил их от английского короля и от Сталина. Но больше всего Ким дорожил орденом Красного Знамени, считал, что награжден именно за информацию по Курской битве.

– Ким переживал, что его слишком рано раскрыли?

– Он больше 30 лет работал на советскую внешнюю разведку. И в 1963 году в связи с угрозой провала вынужден был приехать в СССР.

Задолго до этого, в августе 1945 года, сотрудник советского посольства в Турции Константин Волков в обмен на политическое убежище в Британии предложил раскрыть имена трех агентов Москвы в Британии, среди них был Филби. Но советская разведка узнала об этом. На встречу с Волковым от британской МИ-6 в Турцию поехал сам Ким. Неудивительно, что после этого визита оказалось, что никакой Волков никогда не работал в посольстве и что такого советского дипломата не существует (с таким докладом Ким вернулся в Лондон). В действительности же Волкова арестовали, доставили в СССР, осудили на 25 лет за измену родине. Но вы, наверное, знаете, что, когда Ким попал под подозрение, руководство не смогло найти доказательств его работы на СССР. Следствие длилось не один год, несколько месяцев были только допросы. Ким даже дал в Лондоне пресс-конференцию. И тогда все обошлось.

– Он не обижался на своего друга Берджесса, одного из Кембриджской группы, из-за побега которого подозрения пали и на Филби?

– Побег Берджесса фактически разоблачил Филби. Но Ким любил друга до последнего. Шляпу, которая досталась от Берджесса, носил постоянно, хотя она ему не шла. У нас дома стоит кресло Берджесса, оно с такими «ушками» на спинке. Ким шутил, что это для того, чтобы не продуло. Незадолго до своей кончины Берджесс хотел повидаться с Кимом, но ему сказали, что якобы Кима нет в Москве. А самому Киму об этом даже не сообщили. Он очень переживал.

– Филби смотрел главный советский фильм про разведку «Семнадцать мгновений весны»?

– Да. Смеялся очень. Говорил, что с таким выражением лица наш разведчик не продержался бы и дня. Ким сразу располагал к себе. Обаяние у него было такое, что ему хотелось все рассказывать. И он уже в Москве одно время учил молодых разведчиков этому очарованию. Придумывал ролевые игры. Сам играл роль то мидовца, то офицера-пограничника.

– Рассказывал о приемах в разведке?

– Он говорил, что есть секреты, о которых даже мне знать нельзя. Но вот рассказывал про то, как понял, что пора бежать. Была договоренность, что связной проходил в определенное время под его балконом. Если с пустыми руками, то все в порядке. Если в руках газета или книга – это знак необходимости срочного побега.

– Как Ким проводил день?

– Утром он просыпался в 7 часов и, что бы ни случилось, сидел у приемника, слушал Би-би-си со стаканом свежего чая с лимоном.

Он любил читать. Выписывал американские и британские газеты – «Таймс», «Трибьюн»… Мы ходили вместе забирать их на Главпочтамт раз в неделю. Но газеты не всегда были свежие, иногда нам их давали уже недельной давности, это раздражало Кима. Я вскоре тоже могла читать на английском (учила язык, потому что было неприятно: когда к нему приходят гости, все говорят по-английски, а я ничего не понимаю).

Супруги: Ким и Руфина

Читал много классики на английском. Еще в университете он перечитал всего Достоевского, Чехова, Пушкина – был знаком с русской литературой. Но в Москве он любил все это перечитывать. Возле кровати стоял столик, на нем книга и пепельница. Ким мучился бессонницей, и я часто просыпалась среди ночи и видела, как он увлеченно читает и курит.

Любил музыку, особенно Вагнера. Часто, бывало, начинал сам дирижировать. Вообще он признался, что мечтал стать дирижером. Если напевал, то это было приятно слушать – у него такой бархатистый голос.

Еще Ким любил гулять. Москву изучил полностью, сам составил карту, знал город лучше меня. Он знал всю флору и фауну, каждый уголок, каждую клумбу.

– Он говорил, что скучает по Британии?

– Нет. Он говорил, что там сейчас все изменилось, что ему вряд ли бы понравилось жить в Лондоне. К тому же он был реалистом. Он понимал, что никогда не вернется.

Как-то он сказал «у нас», имея в виду Англию. Я его поправила: «Теперь тебе надо говорить “у них”». Он ответил: «Правильно». И больше не ошибался.

Но, конечно, он оставался англичанином. Он не мог привыкнуть к тому, что люди опаздывают. Вот звонит ему человек, говорит, что будет через 10 минут. Время проходит, того нет. Ким уже нервно шагает по прихожей, ждет. А человек может появиться через 40 минут, через час, не позвонив и не предупредив, не извинившись. Кима это приводило в недоумение, шокировало. И это было на каждом шагу.

Он не принимал хамства, не понимал отношения русских мужчин к женщинам.

Рассказывал массу забавных историй. Как-то он в универмаге «Елисеевский» открыл дверь, чтобы пропустить женщину. Женщина прошла, и за ней хлынул поток, в основном мужчин. Он сказал: «Я, как швейцар, держал эту дверь».

В метро ему очень сложно было (машины у нас не было, мы или такси вызывали, или на метро). Это была мука ездить с ним. Знаете, как толпа идет, он пятится и всех пропускает и на эскалатор, и в вагон. Я его постоянно теряла в метро.

Был случай, когда молодая девушка в вагоне встала, чтобы уступить ему место (он седовласый уже был). Что с ним сделалось! Он покраснел, спрятался куда-то в угол. Он никогда не сидел в присутствии женщин. Каждый раз, когда я входила в комнату, он вскакивал с кресла. Я говорила: «Это невозможно – так жить!» Но он по-другому не мог.

– Руководители государства бывали у вас в гостях?

– Нет, только руководство внешней разведки. Андропов несколько раз приглашал в Кремль. Но это было официально, по-деловому.

А так к нам часто приходили сотрудники КГБ. Часто они предупреждали, что придут на день рождения. Кима удивляло, что все сами себя приглашали на его день рождения. А нас к себе, кстати, они почему-то не приглашали.

– Ким полюбил русские развлечения – охоту, рыбалку?

– Рыбалка была для него испытанием. Помню, он ездил рыбачить в Вологду на несколько дней и, вернувшись, рассказывал, какой это кошмар. «Я не спал эти дни. В моей палатке то и дело появлялись странные шумные люди. И каждый был с очередной бутылкой».

– Прямо будто сюжет из «Особенностей национальной рыбалки»! Но ведь англичане любят выпивать, разве нет?

– У них это возведено в ранг искусства. В 17 часов – ти тайм, в 18 – ринг тайм. Ким в это время наливал себе чуть-чуть виски, обязательно с водой. Мне – коньяк с апельсиновым соком, это называлось «цветок апельсина». Мы пригубляли – и все.

В какой-то период Ким стал увлекаться. Я не могла на это смотреть. Он говорил про меня: «Бедное сердце, которое не умеет веселиться». Но какое тут веселье? Мои замечания он выслушал молча, свесив голову. И вдруг сказал: «Я боюсь тебя потерять. Больше этого не будет». И слово свое сдержал.

– Вы с ним путешествовали?

– Только по соцстранам. Но мы побывали даже на Кубе. Ехать мы могли только на сухогрузе, чтобы не было ни одной остановки и ни единого пассажира. Пароход длиной 300 метров был весь наш! Вообще Филби охраняли все 18 лет, что он прожил в СССР, опасались похищения. И его всегда сопровождала «свита». Иногда даже его, очень терпеливого и терпимого человека, это выводило из себя. Он даже как-то сказал: «Я хочу гулять только с моей женой». А на пароходе мы были одни (не считая команды). В дождь, шторм мы стояли на маленькой палубе вдвоем, смотрели на море и были счастливы безмерно. На обратном пути шел снег, но и это было абсолютным счастьем!

– Руфина Ивановна, прошло уже тридцать лет, как он ушел от вас. Скучаете?

– Это не передать словами. Я вспоминаю, как он стоял у окна и ждал меня. Однажды я задержалась с подружкой после кино, а он высчитал, когда закончился сеанс, сколько мне нужно на дорогу, и ждал, ждал… Когда я вошла, он дрожал. Так переживал, что что-то со мной случилось. Никто никогда не ждал меня так. Ким Филби был и остается для меня идеальным мужчиной.

По западным оценкам, Ким Филби является наиболее известным советским разведчиком. Его кандидатура рассматривалась для назначения на пост руководителя СИС. Когда в 1967 г. были преданы гласности сведения об истинной роли Филби, бывший сотрудник ЦРУ М. Коуплэнд, знавший его лично, заявил: «Деятельность К. Филби в качестве офицера связи между СИС и ЦРУ привела к тому, что все чрезвычайно обширные усилия западных разведок в период с 1944 по 1951 год были безрезультатными. Было бы лучше, если бы мы вообще ничего не делали».

Руфины Ивановны Пуховой не стало 17 мая 2021 года на 89 году жизни.

Анна Камаева по-русски во время родов не кричала. Но именно она была прототипом радистки Кэт

Анечка Камаева по-русски во время родов не кричала. Но именно она была прототипом радистки Кэт.

– Режиссер Татьяна Лиознова приезжала к Анечке (мы до сих пор все так ее называем) домой, расспрашивала ее о работе в разведке, – вспоминает близкий родственник Анны Камаевой. – Это было уже после того, как она вышла на пенсию, но до того, как ее «рассекретили». Анечка жила в Москве с детьми, внуками и любимым мужем-соратником. Во многом именно с супруга – Михаила Филоненко (а не только с агента Вилли Лемана) – Лиознова писала образ Штирлица. Актер Вячеслав Тихонов тоже приезжал к ним в гости и крепко подружился с обоими разведчиками.

Итак, Анна Камаева. Она же Зина. Этот ее оперативный псевдоним, кстати, не оглашался ранее. Исследователи приводят такие факты из ее биографии, которые показывают ее неординарность.

– В 16 лет ее, ткачиху на московской фабрике, рабочий коллектив выдвинул в Верховный Совет СССР. Избирком был удивлен и кандидатуру завернул, сославшись на явную молодость. И факт второй – в первые же дни Великой Отечественной войны Анна была включена в состав группы особых заданий, подчинявшейся лично Берии.

За шесть лет девушка сделала умопомрачительную карьеру – от ткачихи до одной из главных военных разведчиц страны. Как такое возможно? Везение? Провидение? Никто однозначно сказать не может. Боевая, энергичная, интеллектуальная, смышленая девушка. Но мало ли таких было? Наверное, дело в ее беспримерной смелости. Вот не боялась она ничего, и все тут. Анна была одна из немногих из группы особых заданий, кто выжил в этой войне. Хотя идти на смерть она всегда была готова.

– С самого начала войны разрабатывался диверсионный план на случай, если фашисты займут Москву, – рассказывает ветеран-разведчик. – Были продуманы все детали. Так, например, рассчитали, что в случае победы немцы захотят ее отпраздновать в одном из знаковых для СССР зданий. Составили списки таких сооружений – Кремль, Большой театр, гостиница «Москва» и т. д. Их все предполагалось взорвать. Аня минировала здания и одна, и в группе других разведчиков. Все тонкости минного дела она знала после прохождения специального курса обучения. Параллельно она готовилась к убийству Гитлера. Было несколько вариантов того, как она должна совершить «покушение века». Ни один из них не предполагал, что она сможет выжить.

Кстати, все разведчики, которые минировали Москву на случай захвата ее фашистами, потом ушли на фронт или партизанить. И когда стало понятно, что взрывать город не нужно, уже другие специалисты занялись разминированием. Однако «закладки» были спрятаны так мастерски, что смогли найти не все. Некоторые здания были разминированы совсем недавно! Среди них – Колонный зал Дома союзов. Потайную комнату, где было несколько ящиков взрывчатки, нашли там после того, как место показал участник особого диверсионного отряда.

А теперь задумайтесь – какой должна была быть девушка, чтобы никто из военачальников не сомневался, что именно она (и возможно, только она!) сможет убить самого Гитлера, пожертвовав своей жизнью. Впрочем, по некоторым данным, таких «камикадзе» готовилось несколько.

Потом Камаеву отправили в партизанский отряд. Там она выполняла роль связной, снова минировала (теперь уже мосты и железные дороги), вместе с другими нападала на штабы противника.

Документы, документы… Со многих разведопераций, которые были в годы войны, гриф «Секретно» был снят совсем недавно. И благодаря этому сейчас известно, как радистка-разведчица Анна подрывала колонны, доставала планы наступлений, вербовала, уничтожала серьезные немецкие отряды. Фашисты догадывались о существовании разведчицы с уникальными способностями (способную незаметно проникнуть в тыл врага и все там взорвать). За ее голову давали любую награду. Но поймать ее не смогли. Из-за нее немцы, будучи уже на подступах к Москве, теряли остатки боевого духа: «Если одна молоденькая девушка может такое, то можно ли вообще победить этот народ?» Начальство о ней докладывало сухо, но всегда представляло к наградам (которые вручал лично Жуков).

Рапорт командира отряда особого назначения 4‑го управления НКВД:

«Анна Камаева, радистка. Принимает непосредственное участие в проведении специальных крупномасштабных диверсионных акций против немецко-фашистских захватчиков на ближних подступах к Москве».

После войны Анна перевоплотилась еще раз! Из партизанки она превратилась в леди, знающую несколько иностранных языков (снова прошла серьезную разведподготовку). Вышла замуж на разведчика Михаила Филоненко, с которым познакомилась в приемной маршала Жукова, куда он пришел, как и она, за награждением. Пара была командирована в Мексику, потом в Латинскую Америку, Бразилию, Чили. Анна была нелегальной разведчицей в Шанхае. Вся жизнь в дороге. Аэропорты, железнодорожные вокзалы, новые паспорта и имена, встречи, пароли-явки, шифровки Центру…

– Дети сначала не говорили по-русски и не знали, что их родители русские, – рассказывает друг семьи. – Но когда разведчики возвращались навсегда на поезде в Москву, оба – Аня и Михаил – запели песни на русском. Дети были в шоке: «Папа, мама, вы – русские шпионы?!» Потом они быстро освоили русский язык. Кстати, Анечка везла с собой чемодан денег. Это были… партийные взносы, которые они откладывали за границей.

Анна Камаева (Филоненко) вышла в отставку в 1963 году. Однако о ее существовании и ее подвигах знало только руководство КГБ. Ее имя Служба внешней разведки рассекретила в 1998 году, сразу после смерти разведчицы. Супруг Анны – разведчик Михаил Филоненко – был командиром легендарного разведывательно-диверсионного отряда «Москва». Филоненко скончался в 1982 году.

Передо мной письма. Сотни писем! Это самая замечательная и самая трогательная корреспонденция из всех, какие мне приходилось читать. И это совсем не тот случай, когда читать чужие письма нехорошо. Разведчица Леонтина писала их из английской тюрьмы, прекрасно зная, что они пройдут жесткую цензуру. Наверняка она была бы не против, чтобы эти письма были опубликованы в той стране, которую она спасала от ядерной войны.

Леонтина Коэн, благодаря которой в свое время образец нового авиационного американского пулемета был доставлен в Москву

– О Леонтине можно рассказывать бесконечно, – начинает свой рассказ историк разведывательной службы. И по загоревшимся глазам видно, что Леонтина Коэн – одна из его любимых героинь. – Представьте себе обычную бедную девчонку, которая зарабатывала в Америке кусок хлеба чем могла (домработница, официантка, чернорабочая фабрики). На одном из антифашистских митингов она встретила будущего мужа, нашего агента Морриса. Она не знала, что он русский разведчик. А он, в свою очередь, долго сомневался – говорить ли ей о работе или нет. Но вскоре из Москвы сообщили, что Леонтина подходит службе. И Моррис привлек ее к своей работе. Случилось это примерно через полгода после их свадьбы.

НЬЮ-ЙОРКСКАЯ РЕЗИДЕНТУРА ЦЕНТРУ, НОЯБРЬ 1941 г.:

«Характеристика на Леонтину Коэн. Обладает качествами, необходимыми для закордонного источника: красива, смела, умна, обладает удивительным свойством располагать к себе собеседника. Иногда излишне эмоциональна и прямолинейна, но мы считаем – это поправимое дело. Главное – способна перевоплощаться и играть отведенную ей роль».

Именно благодаря Леонтине в свое время образец нового авиационного американского пулемета был доставлен в Москву. Для этого она завербовала инженера с авиационного завода и уговорила его по частям вынести оружие с предприятия. Пулемет переправила в Центр в футляре для контрабаса.

Однажды она проникла в закрытый городок, где разрабатывали ядерное оружие, и вывезла оттуда в коробке с бумажными салфетками секретные документы.

– На вокзале сотрудники ФБР тщательно проверяли каждого пассажира, – рассказывают историки разведки. – Она сунула коробку в руки одного из сотрудников спецслужбы, сделала вид, что роется в сумке в поисках билета. «Нашла» его, уже когда поезд тронулся. Ее в спешке посадили в поезд без досмотра и протянули ей ту самую бесценную коробку с «салфетками».

НЬЮ-ЙОРКСКАЯ РЕЗИДЕНТУРА ЦЕНТРУ, ДЕКАБРЬ 1945 г.:

«Леонтина изобретательная, находчивая, храбрая и настойчивая в достижении поставленной цели… К разведработе относится в высшей степени ответственно, готова посвятить ей всю свою жизнь. Немного эмоциональна. Но вполне может самостоятельно работать в нелегальных условиях».

Это был новый этап жизни «шпионки». Леонтину включили в состав резидентуры легендарного разведчика Рудольфа Абеля, где она обеспечивала конспиративную связь с причастными к разработке американского ядерного оружия.

«Во многом именно благодаря ей холодная война не обернулась ядерной», – не раз повторял эксперт СВР России писатель Владимир Карпов.

В 1954‑м Леонтина и ее супруг Моррис под видом новозеландских бизнесменов из Москвы прибыли в Англию. И Центр стал получать самую секретную информацию о военно-морских силах НАТО, о разработке ракетного оружия. Английская контрразведка потратила много сил и времени на поиски «русских шпионов». Но в итоге супругов задержали и приговорили к 20 годам тюремного заключения.

Вот эти письма – переписка Леонтины и Морриса. Они сидели в разных тюрьмах Британии, она в женской, он в мужской. Читаю письма и понимаю, что супруги никого из резидентуры не выдали, саму свою причастность к советской разведке так и не признали (хотя МИ-5 – английская служба безопасности – предлагала им в обмен на сотрудничество свободу и обеспеченную жизнь). А вот в любви друг к другу они признавались в каждом письме… Писать им позволялось раз в неделю по 4 страницы.

«Сегодня воскресенье, вечер, очень тихо. Единственные звуки снаружи – горестные вздохи да поскрипывание кроватей в соседней «клетке». Я не перестаю думать о тебе. Я по-прежнему вспоминаю, как твои глаза светятся, как два нежно-голубых озера, наполненных жидким пламенем. Слышу, как охранник поблизости выключает свет. Спокойной ночи, дорогая».

«В твоем письме, милый, было столько всего, что я перечитывала его много раз! Я немного приболела, но ты не волнуйся».

«Если бы только нам разрешали писать письма на 8 страницах, а не на 4! Может быть, когда-нибудь, как и бигуди, и капроновые чулки, это разрешат, когда увеличат штат. Пусть ты больна, а я все равно воспользуюсь случаем, чтобы поцеловать тебя еще и еще. Как жаль, что я не смогу спеть тебе серенаду, мой драгоценный цветок!»

«Я надеюсь, что настанет день, когда семейным парам разрешат находиться в одной камере, но привыкаю к мысли об одинокой жизни в тесной клетке».

Раз в месяц (а потом раз в три месяца) им полагалось свидание продолжительностью в 1 час. Во время него супругам запрещалось дотрагиваться друг до друга. Они могли только смотреть, говорить и пить чай, закусывая печеньем. И это были самые романтические свидания, которые знала когда-то королевская тюрьма.

В 1969 году усилия советского правительства и внешней разведки увенчались успехом. Моррис и Леонтина оказались в Москве. До самой своей смерти Леонтина была разведчицей. Папки «Сов. секретно», где хранятся материалы об этом, ждут своего часа. Леонтина умерла в 1992‑м, а в 1996 году ей посмертно было присвоено звание Героя России «за успешное выполнение специальных заданий по обеспечению государственной безопасности в условиях, сопряженных с риском для жизни». Ее муж, разведчик Моррис Коэн, был удостоен звания Героя России в 1995 году, посмертно.

– Мы привыкли считать, что значительную часть информации в Японии добывала группа Рихарда Зорге, – говорит действующий сотрудник СВР Борис Михайлович. – Но Зорге был арестован осенью 1941 года. Тогда действительно кажется логичным вопрос: откуда эти уникальные документы? Отвечаю. Они были добыты не из Японии, а из Великобритании. А точнее, из центра правительственной связи «Блетчли-парк».

Легендарный «Блетчли-парк»… Сколько тайн окутывает его!

Вообще так назывался изначально комплекс зданий недалеко от Лондона, который был выкуплен британской разведкой МИ-6. Здесь находилась госрезиденция школы кодов и шифров, где работали сотни уникальных специалистов-взломщиков со всего мира. Они были предшественниками современных хакеров – люди с нестандартным аналитическим умом, математические гении, взламывающие, однако, не компьютеры, а тексты (точнее, радиоперехваты).

И все они в годы войны работали, в первую очередь, над расшифровкой немецких шифров.

– «Энигма» и «Лоренц» считались практически недешифруемыми, но «Блетчли-парк» нашел уязвимые места, – рассказывает ветеран разведки. – К слову, эти слабые точки можно было легко устранить, но Германия была уверена в неприступности этих своих шифров и не работала над мелкими ошибками. В самом «Блетчли-парке» царила атмосфера секретности (сотрудникам запрещалось даже просто разговаривать друг с другом), но утечки информации все равно были. А самое главное, туда внедрился советский разведчик Джон Кернкросс. Он имел доступ к секретным материалам, фотографировал или переписывал их и отправлял в Москву.

– Что это были за бумаги? Почти все касались планов Гитлера и хода войны. Если Британии удавалось их получать, то почему она не делилась ими с СССР? С другими союзниками по антигитлеровской коалиции? Почему нам нужно было эту информацию «похищать у похитителей»? Или я что-то не понимаю?

– Все правильно, политическое руководство Великобритании скрывало важную стратегическую информацию от своих союзников по антигитлеровской коалиции, – говорит Борис Михайлович. – В течение всей войны оно было в курсе практически всех задумок фашистов. Если бы британская разведка делилась с нами этими сведениями, то, наверное, можно было бы избежать многих человеческих жертв. Но в истории не существует сослагательного «если бы». В любом случае самые важные документы из «перехватов» «Блетчли-парка» держал в своих руках Черчилль. А советские разведчики добились того, чтобы через несколько дней после этого их держали в руках Павел Фитин и Иосиф Сталин. Для вождя их доставили Кернкросс и разведчик-антифашист Ким Филби. Причем особый интерес представляли для Москвы документы радиоперехвата послов Японии в странах Европы, которые раскрывают как планы фашистской Германии на Восточном фронте и новейшие разработки вермахта, так и планы руководства Японии в отношении СССР.

Те документы, что у меня на руках, добыты Кимом Филби. Кстати, он на первых порах тоже переписывал содержание перехваченных британцами шифротелеграмм. А позже просто оформлял их как «уничтоженные после использования», а ночью передавал советским разведчикам, которые, в свою очередь, разными каналами доставляли эти оригиналы в Центр (в Москву). Вот тогда и получалось, что еще вчера донесение читал Черчилль, а сегодня уже Сталин. К слову, о способах доставки и сейчас ничего не известно. Подводной лодкой? Самолетом? Поездом?

– У нас ответа на эти вопросы нет, – признаются в СВР. – Наверное, эта тайна ушла в могилу вместе с разведчиками.

Часть информации носила политический, а часть – военно-стратегический характер. Донесения японского посла о его беседах с Гитлером, а также Риббентропом и Муссолини можно отнести и к тем, и к другим. Япония была партнером Германии в войне.

И Ким Филби нам хорошо известен. Легендарный шпион XX века. Без пяти минут руководитель британской разведки МИ-6 и одновременно выдающийся советский агент. Он сумел обмануть самого Черчилля, он смог остаться нераскрытым более 30 лет! О Филби я писала много, в данной книге есть интервью с его вдовой Руфиной (она рассказала удивительную историю жизни и любви разведчика). Но особенно много мы говорили про то, какие важные для нашей страны документы он смог передать в Москву. Мне казалось, что все добытые им материалы нам уже известны. Выходит, нет!

И вот эти листки – доказательство тому.

Вообще часть бумаг из «Блетчли парка» была уничтожена, а часть сохранилась. И вот среди тех, что дожили до сегодняшнего дня, – о Турции. Пришло время СВР их рассекретить. И удивить самого Эрдогана.

– Турция во Второй мировой войне, как известно, держала относительный нейтралитет (относительный – потому что позволяла Германии пользоваться своими проливами для доставки вооружений на фронт), – рассказывает историк. – Лишь в самом конце она присоединилась к антигитлеровской коалиции и сама объявила войну фашистам.

Часть документов передо мной – радиоперехват шифропереписки японского посла в Анкаре с Токио по вопросу разрыва отношений Турции с Германией. Они доказывают, что английские криптографы из «Блетчли парка» расшифровывали не только код германской «Энигмы», но и шифры императорской Японии.

Итак, изучаю листки.

6 августа 1944 года. Посол Японии в Анкаре назвал свой доклад «Турецкий разрыв с Германией».

– Политическое руководство Британии скрыло важную стратегическую информацию от своих союзников по антигитлеровской коалиции, в первую очередь, от СССР, – говорит Борис Михайлович. – Ведь выход Турции из войны и последующее за ним в феврале 1945 года объявление Турцией войны Германии было серьезнейшим событием конца Второй мировой войны. Оно означало, что Германия теперь уже не сможет свободно пользоваться проливами Босфор и Дарданеллы для снабжения своих войск и получения сырья.

Два других документа – расшифрованные в «Блетчли парк» телеграммы послов Турции в Греции и Югославии. Значит, под колпаком британцев были и они, а наши союзники нам ничего не сообщали.

В переписке послов говорится все о том же (одна из главных тем в тот период Второй мировой войны) – отношениях Турции с Германией. Есть там и сообщения о настроениях, которые царят в Европе. Вот, скажем, расшифрованная телеграмма турецкого посла, который отправил ее из Греции на родину в турецкий МИД 21 июня 1944 года.

Все эти рассекреченные документы, несомненно, важны в большей степени историкам. И хоть о войне они знают все, эти бумаги – как последние мазки на уже готовой картине художника.

А вообще, как оказалось, шифропереписка Германии, Японии, Турции, Франции, Греции и других стран была доступна английским спецслужбам не только всю Вторую мировую войну, но в ряде случаев и позднее. Не исключено, что скоро СВР рассекретит и эти документы, добытые из «Блетчли парка».

Тегеранская конференция стала важным этапом в объединении союзников

Вильям Фишер родился в Великобритании в семье российских немцев-политэмигрантов, высланных из страны за революционную деятельность. Имя ему дала мать в честь Шекспира. После возвращения на родину семья какое-то время жила прямо на территории Кремля (вместе с другими известными революционерами того времени). Отец Фишера много общался с Лениным.

Вильям рисовал с самого детства, а с 15 лет уже начал подрабатывать чертежником, затем переводчиком. В армии получил специальность радиста.

«Личность № 6414» — такая надпись стоит на сохранившемся удостоверении Вильяма Фишера. Больше там нет ничего, кроме фото симпатичного молодого человека и подписи начальника пятого отдела ОГПУ (нет даже имени). Это удостоверение Фишеру выдали в 1927 году, когда он начал служить в научно-техническом подразделении разведки.

– Он словно бы родился для разведки, – рассказывает один из историков СВР. – В первую очередь потому, что английский был его родным языком (врачи уверяли, что перед смертью он в бреду говорил на нем, а не на русском). Ну и его знания в области радиотехники были выше всяких похвал.

Передо мной фото британского паспорта Фишера. В командировку в Англию он въехал под собственным именем: чтобы его получить официальным путем, сообщил в британском посольстве, что хочет вернуться туда, где был рожден.

«Франк» — это надпись, сделанная большими буквами на его деле, начатом в 1931 году в Иностранном отделе ОГПУ. Таким был его оперативный псевдоним. В задачи Франка входило обеспечивать радиосвязью резидентуру в Великобритании, где он прожил с женой и дочкой почти пять лет.

Одним из заданий Франка было вернуть на родину гениального ученого Петра Капицу. Это был приказ самого Сталина. Разведчики до сих пор не знают, как это Фишеру удалось. Какие правильные слова он подобрал, чтобы убедить Капицу? Может, применил гипноз, которым, как уверяют историки, владел?

Советской резидентурой в Англии руководил Александр Орлов. В 1938 году, когда его вызвали на срочную встречу с представителями Центра, он, испугавшись ареста, вместе с женой сбежал в Канаду, а затем в США.

Большинство подчиненных Орлова после этого оказались в тюрьме или были расстреляны, а Фишера просто уволили. Устроиться на работу было сложно. Выжил он благодаря Петру Капице, который не боялся давать ему тексты для перевода.

В годы войны Фишер вновь был призван в разведку, работал в 4‑м управлении НКВД, которое организовывало партизанскую борьбу на оккупированной фашистами территории, он занимался подготовкой радистов для партизанских отрядов и диверсионных групп.

После войны – главная в его жизни командировка в США.

И новый документ.

Въехал в США Фишер как американец литовского происхождения Кайотис. А через какое-то время Кайотис стал Эмилем Гольдфуса – фотографом и художником. К слову, он, и правда, много рисовал, в основном зарисовки из жизни американцев. В действительности же он был главой всей резидентуры в США под псевдонимом Марк, главной задачей которого было добывать сведения о ядерных исследованиях.

– Он сам придумал систему кодов, которая почти не поддавалась расшифровке, – говорит ветеран СВР России. – Фишер старался не встречаться ни с кем из наших агентов, считал это слишком рискованным. Никто из них не знал ни где он живет, ни даже как выглядит. Но как поддерживать связь? Как передать данные для Центра? Для этого Вильям Фишер изобрел совершенно новые типы тайников, которыми до сих пор пользуются наши нелегалы в некоторых странах. Одним из их источников был британский физик Теодор А. Хол под псевдонимом Персей. Первая его встреча со связным произошла так: поскольку лица его не знали, то он должен был в правой руке держать журнал, а в левой – желтую сумку, из которой торчал бы рыбий хвост. Персей передал связной (а та – Вильяму Фишеру) множество документов.

Самые важные документы, которые добыл Фишер во время своей американской командировки, – информация о плане под названием Dropshot, плане ядерной войны против СССР и его союзников.

Замечу, что впервые вижу секретный документ, на котором бы писалось не «за» или «да», а «ОК».

Как бы то ни было, это был первый отпуск после семилетней нелегальной работы, и он продлился целых полгода. Фишер провел их на родине с женой и дочкой. Передо мной фото, где он с ними катается на лодке по реке. На снимке Фишер счастлив так, как только может быть разведчик-нелегал, ценящий редкий момент воссоединения с семьей (и прекрасно отдающий себе отчет – другой такой встречи может и не быть).

После возвращения работать с помощником, радистом Хейханненом под псевдонимом Вик, стало совсем сложно. Тот не справлялся с задачами. Незадолго до этого Фишер просил Центр отозвать Вика, называл ненадежным и психологически неустойчивым, к тому же злоупотребляющим алкоголем. Весной 1957 года Хейханнен получил шифротелеграмму из Центра, где его просили приехать в Москву для вручения ордена за проделанную работу. Вик заподозрил неладное.

Но Вик не уехал из Парижа. Он пришел в американское посольство и рассказал, что является советским разведчиком. Вик сдал своего шефа, подробно описав его внешность (его настоящего имени он не знал – только псевдоним Марк), назвал адрес фотостудии. Забегая вперед, скажу, что Хейханнен закончил жизнь на чужбине трагически – пьяного сбила насмерть машина.

Историческое фото. Нью-Йорк. Гостиница «Латам». На двери номера цифры «839».

В 7 утра 20 июня 1957 года именно в эту дверь громко постучали. Это были агенты ФБР, которые пришли за советским разведчиком (проследили, как возвращался в свой номер из фотостудии).

– Фишер был готов к подобному повороту, – говорит историк разведки. – Каждый разведчик-нелегал понимает, что его могут схватить в любой момент, и знает, как действовать. Фишер спрятал в узел галстука капсулу-контейнер с фотопленкой, а потом уничтожил ее, слив в унитаз.

Во время обыска нашли у него письма от жены и дочери, которые стали основными уликами во время расследования. Почему он их сохранил? Он сам так и не ответил прямо на этот вопрос. Письма и монета в пять центов, внутри которой была спрятана фотопленка с шифрограммой (ее нашел разносчик газет 22 июня 1953‑го, то есть за четыре года до ареста), на суде были едва ли не единственными уликами против него.

На допросах после ареста Фишер назвал имя советского полковника Рудольфа Абеля.

– Это была гениальная идея, – говорит историк разведки. – Абель скончался в 1955 году. Фишер его не просто отлично знал, они с ним много лет дружили. Фишер понимал, что, как только американские газеты напишут о задержании Абеля, в Центре догадаются, кто представился его именем.

В нашем распоряжении уникальная фотография, на которой Абель и Фишер вместе. Они совершенно не похожи, но снимка ни того, ни другого у американской разведки не было. Один из автопортретов, которые он потом нарисует в американской тюрьме, Фишер подпишет: «Р.И. Абель».

Интересно, что американцы так и не узнали, чем именно занимался «Абель». В материалах его уголовного дела не было по сути ничего, кроме показаний Вика, который, однако, не знал ничего о содержимом передаваемых в Центр документов (его роль была чисто технической).

«Абель» был осужден на 32 года. Отбывать наказание отправили в федеральную тюрьму в Атланте (но побывал он и в тюрьмах в штатах Техас и Нью-Йорк), где сидели самые известные американские гангстеры. Мафиози прониклись уважением к полковнику (именно так его называли). Сын друга Фишера Теодор Кренкель рассказывал, что в тюрьме советский полковник был третейским судьей в их спорах.

План Фишера сработал, советская разведка догадалась, кто арестован в США и выдает себя за Абеля.

Из воспоминаний начальника нелегальной разведки Юрия Ивановича Дроздова: «Летом 1958 года меня вызвал начальник отдела нелегальной разведки в Германии. Протянул журнал «Шпигель». Я прочитал статью и сказал: «Надо освобождать». А он мне на это: «Ну и займись».

Юрий Дроздов поселился в Восточном Берлине под именем немецкого родственника, а точнее, племянника «Абеля» по имени Юрген Дривс. Дривс и его тетя (в ее роли выступала сотрудница разведки Штази) атаковали американское посольство в ГДР письмами. «Где наш родственник? Это правда, что он в тюрьме?» Им ответили, что действительно арестован человек по фамилии Абель и что нужно обращаться к его адвокату Доновану.

Потом через адвоката стали пересылать Фишеру письма от его жены и дочери, а ему самому – от близких.

Вот схема прохождения почтовых отправлений В. Фишера из американской тюрьмы: заключенный № 80016 – начальник тюрьмы – цензор – ЦРУ/ФБР/Минюст США – адвокат Д. Донован – консул США/почтовый адрес в Лейпциге, где жил «племянник», – представительство КГБ в ГДР – Москва, ПГУ КГБ СССР – семья.

В 2020 году директор СВР России Сергей Нарышкин рассекретил письма (всего около 300) Фишера из американской тюрьмы. Часть из них даже издана в виде книги, но часть так и осталась непублична. В СВР России мне дали прочитать оригиналы посланий, не известных общественности. В некоторых он пытается выяснить судьбу агентов резидентуры.

– Американские спецслужбы пришли к выводу, что письма «Абелю» писались целым коллективом авторов, потому что отличались по стилю от тех, что были найдены у него во время ареста, – говорят в СВР России. Собственно, так и было: составлялись они в КГБ, а затем черновики переписывала дочь Эвелина. Когда заподозрили, что «Абель» может через письма передавать некую зашифрованную информацию, переписку запретили. Фишер тогда очень возмущался. Адвокат ему отвечал: «По нашему закону переписка является не правом, а привилегией». В 1960 году запрет на переписку минюст США отменил. Кстати, благодаря письмам из тюрьмы удалось подтвердить, что это именно Фишер. Во-первых, почерк опознали жена и дочь, во-вторых, было проведено несколько почерковедческих экспертиз.

Камера тюрьмы, нарисованная Фишером в заключении

Из тюрьмы «Абель» пересылал и рисунки. Передо мной «тюремный автопортрет» В. Фишера. Он изобразил себя стоящим в узком коридоре и смотрящим на стену с окнами в решетках. Есть еще несколько интересных тюремных рисунков. На одном из них он изобразил прогулочный дворик, на другом – свою камеру, на третьем – баню.

Из воспоминаний Вильяма Фишера:

«Я мылся в бане, эта процедура длится не более 10 минут. Один знакомый сказал: «Ваши сбили самолет США». Позже через маленькое окно сунули в камеру газету, где написано, что пилот Пауэрс схвачен русскими и ему грозит суд как шпиону. Мои надежды на освобождение приобрели реальную почву».

Пауэрс был осужден за шпионаж на 10 лет, был этапирован во Владимирский централ.

«Приехал в тюрьму в черном костюме, лакированных ботинках и в солнечных очках, – рассказали мне во время визита во Владимирский централ старожилы. – Мы все рот прямо открыли от удивления. Но, несмотря на моднейший вид, ему было тяжело. Он отказывался от еды, молча смотрел в одну точку. Врачи диагностировали у него глубочайшую депрессию. Как он сам говорил, это из-за того, что он не воспользовался отравленной иглой и сдался в руки врагу».

Переговоры об обмене шли долго. Американцы хотели заполучить Пауэрса, но не желали отдавать «Абеля». Наконец, США сообщили о готовности.

Каждый заслуживает защиты. Каждый человек важен.

(Цитата Донована из фильма «Шпионский мост».)

Из воспоминаний Дроздова:

– Планировалось: «голова» за «голову». Но они назвали еще две фамилии – Прайор и Макинен. Один из них сидел в тюрьме ГДР, второй – в Киеве. Советская сторона возмутилась, ведь договаривались по-другому. Но американцы сказали: «Ну что вы, «Абель» стоит нескольких десятков». В итоге студента из Йельского университета Фредерика Прайора передали американской стороне накануне легендарного обмена на контрольно-пропускном пункте в другом районе Берлина, а осужденного за шпионаж гражданина США Марвина Макинена вернули на родину через месяц.

…10 февраля 1962 года Фишер и Пауэрс встретились на темно-зеленом стальном мосту, соединявшем Западный и Восточный Берлин. Посреди него была белая черта – граница.

Шпионский мост – так нарисовал его сам Фишер

– Фишера привезли на машине, – вспоминает ветеран разведки. – Он был в окружении здоровенных охранников. Одет Фишер был странно: темно-зеленый тюремный балахон и маленькая кепочка, едва покрывавшая голову. Неторопливо они вместе прошли шлагбаум и приблизились к середине моста. Там уже стояли несколько человек, в том числе адвокат Донован. С другой стороны, уже ожидала советская группа. Среди наших был старый товарищ Фишера, которому предстояло опознать его. Мы до последнего опасались, что нам передадут загримированного под Фишера человека. А его друг гарантированно мог определить подмену. Среди советских разведчиков, участвующих в обмене, были Юрий Дроздов в роли племянника и человек, который держал в кармане наготове наган (у оружия не было затвора). Он мог, не высовывая руку, прострелить две пивные жестяные банки.

Вот что происходило дальше. Представитель СССР громко и четко произнес сначала по-русски, а потом по-английски слово «обмен». Представитель США достал из портфеля документ, подписанный президентом Кеннеди. Это была «обменная грамота», где говорилось про советского шпиона Абеля. Внизу приписка: «Абель» освобожден на мосту».

– Фишер пожал руку адвокату и прошел вперед уже один, – продолжает наш эксперт. – Как только он пересек белую черту, к нему подбежали товарищи и стали обнимать. Потом Фишера посадили в машину и привезли к дому, где ждали жена и дочь. Как скажет потом Фишер: «Вот так закончилась моя 14‑летняя американская командировка». А мост (с тех пор здесь регулярно стали проводиться обмены арестованными разведчиками, и он получил неофициальное название «Шпионского») Фишер потом нарисует по памяти.

Это был первый и самый знаменитый обмен. И, сколько бы мы ни меняли после, в том числе на мосту, это не стало мировым событием. И дело не только в политике, но и в масштабе личности Фишера.

Советский художественный фильм «Мертвый сезон» (вышедший на экраны в 1968 году с предисловием самого Фишера) и американский «Шпионский мост» (вышедший в прокат в 2015 году) попытались восстановить события 10 февраля 1962 года. Но и тот, и другой критиковали российские и американские разведчики. Впрочем, разве может кинолента претендовать на передачу событий в точности так, как это могла бы сделать видеосъемка? Конечно, нет. Если бы сегодня меняли американского шпиона на российского разведчика, то весь процесс бы фиксировали несколько камер с двух сторон. Некоторые эксперты считают, что из обмена вообще можно было бы сделать целое шоу, транслировать все в прямом эфире. Не знаю, правильно ли это. Но что точно: в американских тюрьмах находится несколько сотен российских граждан, мечтающих вернуться на родину, а в российских колониях сидит немало американцев. «Всех на всех» – это был бы точно самый большой обмен за всю историю, и, может, тогда бы он стал не менее знаменитым, чем состоявшийся на «Шпионском мосту» 60 лет назад.

Все это привело к расколу в офицерской среде. Большая часть монархистов приняла сторону Николая Николаевича. Чтобы сохранить армию как боевую единицу, Петр Врангель 1 сентября 1924 года отдал приказ о создании Русского общевоинского союза (РОВС). В состав РОВС включались все воинские части – уже вошедшие и те, «которые впредь пожелают войти».

Существовали и другие воинские союзы, зачастую противопоставляющие себя РОВС, но несравнимые с ним по численности. Продолжались противоречия и между генералами, руководителями союзов.

Внутри РОВС также существовали противоречия. Вот что о «расхождении Врангеля с Кутеповым» сообщал источник ИНО из Вены в апреле 1924 года: «Источник сообщает, что получены сведения о расхождении между генералом Врангелем и генералом Кутеповым в Париже, благодаря чему генерал Кутепов был отчислен от своих обязанностей по армии…».

– Если можно, то о генерале Кутепове и о РОВС, как самом организованном и многочисленном военном формировании белогвардейцев, хотелось бы поподробнее!

– Освоившись за рубежом, оппозиционные к большевикам партии и движения, военные повели активную работу по подготовке вооруженного восстания и свержению большевиков в России. Основной формой борьбы на том этапе был признан террор. Организовывались вторжения банд на советскую приграничную территорию, мятежи и террористические акты. В мае 1923 года в швейцарской Лозанне офицерами армии Врангеля был застрелен советский дипломат Вацлав Воровский. В декабре 1926 года разведка из Берлина получила информацию о подготовке покушения на наркома иностранных дел Георгия Чичерина.

Это покушение удалось предотвратить, но уже в следующем, 1927 году, в Варшаве белоэмигрантом был убит советский дипломат Петр Войков. 27 февраля 1930 года разведка доложила о «нарастании «активности» в эмиграции и подготовке покушения на т. Сталина». Исполнителю или его семье была обещана премия в размере 25 000 долларов.

Милюков, бывший до последнего времени противником террора, заявляет, что сейчас он «сочувствовал бы убийству Сталина, но организовывать и обсуждать его не стал бы».

Один из интересных документов: за голову Сталина готовы были заплатить 25 тысяч долларов. Фото: СВР России

Этот же момент агитации за террор можно отметить и среди кадет. На совещании кадетской группы, состоявшемся 2 января в Праге, Мейснером был поставлен вопрос о личном терроре, причем он высказывал свое удивление тем, что «до сих пор никто не убил Сталина…»

Разведке в результате целенаправленной работы по белоэмигрантской среде удалось провести ряд успешных и ранее подробно описанных операций.

Особые усилия ИНО были направлены на борьбу с наиболее опасным противником – РОВС. В 1930 году в Париже был похищен непримиримый враг Советской власти, активный сторонник террористической деятельности генерал Александр Кутепов, который после кончины барона Петра Врангеля возглавлял РОВС.

В сентябре 1937 года в Париже исчез еще один руководитель РОВС – генерал Евгений Миллер. Следствие установило, что в организации его похищения принимали участие один из руководителей контрразведки РОВС, бывший командир корниловского полка генерал Николай Скоблин и его жена – звезда русской эстрады Надежда Плевицкая, которые сотрудничали с ИНО.

После похищения Евгения Миллера руководство РОВС принял генерал Федор Абрамов. Но он вскоре вынужден был покинуть свой пост, поскольку выяснилось, что его сын сотрудничает с советской разведкой. С марта 1938 года новым руководителем РОВС стал генерал Алексей Архангельский.

Похищение генерала Кутепова, затем генерала Миллера, разоблачение генерала Скоблина как советского агента, скандальная отставка генерала Абрамова нанесли сильнейший удар по репутации и боеспособности РОВС.

– Как происходила трансформация настроений и взглядов эмигрантов?

– Во многом благодаря работе внешней разведки белой эмиграции не удалось, за исключением отдельных терактов, организовать ни свержения власти, ни значительных военных вторжений на территорию СССР, ни восстаний.

Если с 1917‑го до начала 1920‑х гг. многие эмигранты верили, что большевистский режим скоро рухнет, то к 1925 году стало понятно, что оформившийся в 1922 году на месте бывшей Российской империи Союз Советских Социалистических Республик устоял и признан многими странами, в том числе теми, где проживала большая часть русской эмиграции. Международное признание СССР и то, что ни одна из стран, покровительствовавших белоэмигрантам, не собиралась помогать им в осуществлении главной идеи – в возрождении «Единой и неделимой России», оказало сильное влияние на настроения белой эмиграции. Многие отказались от активной борьбы и признали текущее положение вещей.

– Как складывались отношения белоэмигрантов с гитлеровским режимом?

– Приход Гитлера к власти в Германии в 1933 году и его планы двинуться на восток оживили ослабевшие к тому времени надежды многих представителей белой эмиграции. Некоторые стали связывать идею военного освобождения России именно с Гитлером.

Франция, где оказалось к началу Второй мировой войны очень много семей бывших офицеров Белой армии, объявила войну Германии 3 сентября 1939 года. Интересен документ из архива СВР России, где сообщается, что в беседе с представителем военного командования Франции белый генерал Владимир Витковский говорит: «Вы, конечно, можете мобилизовать русских белых эмигрантов, если это необходимо. Но никоим образом не требуйте от них французского патриотизма. Сегодня нас мобилизует Франция, завтра объявит мобилизацию русских белых Германия, Турция, Америка, и мы, объединенные участием в гражданской войне на нашей родине, будем разорваны новой гражданской войной, для нас вполне бессмысленной».

Уже упоминавшийся руководитель РОВС генерал Архангельский еще в период советско-финской войны в письме верховному главнокомандующему армии Финляндии Густаву Маннергейму (бывшему генерал-лейтенанту царской русской армии и будущему президенту Финляндии) предлагал направить в Финляндию офицерские кадры из членов РОВС, которые занялись бы организацией отрядов с последующей их переброской на советскую территорию для ведения террористической и диверсионной работы. На что Маннергейм ответил отказом.

Белая эмиграция изначально не была политически однородной. И нападение Германии на СССР 22 июня 1941 года раскололо русских эмигрантов на «пораженцев» и «оборонцев». «Пораженцы» готовы были поддержать Гитлера, лишь бы свергнуть советское правительство. В адрес германского командования от белоэмигрантских воинских союзов поступали обращения, в которых выражалась готовность «принять активное участие в борьбе германской армии с коммунизмом». Начальник германского отдела РОВС Алексей фон Лампе предлагал нацистам помощь белогвардейцев. Активно сотрудничали с нацистами генералы Петр Краснов и Андрей Шкуро, с восторгом принявшие сообщение о нападении Германии на СССР. Многие «пораженцы» настолько ненавидели Советскую власть, что встали на сторону нацистов.

«Оборонцы» же отказались сотрудничать с Германией, прямо назвав их врагами России. Они понимали, что в планы Гитлера не входило восстановление какого бы то ни было русского государства после победы германской армии на востоке. Генерал Антон Деникин заявил пособникам нацистов – власовцам: «Я русский офицер и чужой формы никогда не носил. А вы осмелились явиться ко мне в форме, которую на вас надели враги русского народа. Нам не о чем разговаривать». Многие белоэмигранты оказались в армиях стран антигитлеровской коалиции, во французском Сопротивлении. Причем в борьбу с нацизмом включались и дети эмигрантов. Генерал Деникин призвал всех русских, проживающих на чужбине, поддержать Советский Союз.

Еще раз хочу вернуться к процитированному документу из Франции – там речь идет и о напутствии белого офицера сыну при призыве во французскую армию: «Дерись с немцами, плати французам за гостеприимство, но если тебе придется пойти против Красной Армии – мы застрелимся в один день».

Символом национального примирения и согласия стало возвращение в Россию праха белоэмигрантов, умерших на чужбине. В соответствии с поручением Президента Российской Федерации и поручением Правительства Российской Федерации 3 октября 2005 года впервые в новейшей истории России с государственными почестями – военным караулом, салютом, исполнением гимна – на кладбище Донского монастыря был перезахоронен прах лидера белогвардейцев – генерала Антона Деникина с супругой Ксенией (захороненных первоначально за пределами России).

Совершавший панихиду по усопшим Патриарх Московский и всея Руси Алексий II заявил, что: «перенос останков Деникина – это не только перезахоронение известного человека, но и символ того, что братоубийственная война закончилась».

Не могу не вспомнить и еще об одном знаковом перезахоронении. В 1919 году, не желая участвовать в братоубийственной Гражданской войне, вынужденно покинул Родину великий князь Николай Николаевич – Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начальный период Первой мировой войны, чей авторитет в армии был неколебим.

Так и не сумев до конца жизни вернуться в Россию, он, как гласит семейное предание, завещал перенести на Родину свой прах, чтобы обрести покой в родной земле, рядом со своими солдатами. Возможность исполнить последнюю волю великого князя представилась лишь спустя без малого сто лет после его кончины. В 2015 году благодаря усилиям Российского исторического общества и Министерства иностранных дел Российской Федерации прах Николая Николаевича и его супруги – Анастасии Николаевны – был перенесен из французского города Канны в Москву, где торжественно захоронен на бывшем Братском воинском кладбище. Это событие ознаменовало собой восстановление исторической справедливости.

– Сергей Евгеньевич, спасибо! Вы рассказали очень много нового и интересного о Гражданской войне, о белой эмиграции. Посоветуйте, пожалуйста, что следует почитать, какие фильмы посмотреть, чтобы разобраться в тех событиях?

– Для меня «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Белая гвардия» Михаила Булгакова, «Хождение по мукам» Алексея Толстого, «Солнце мертвых» Ивана Шмелева, «Очерки русской смуты» Антона Деникина, «Конармия» Исаака Бабеля являются ярким отражением событий революции 1917 года и Гражданской войны. В них, в каждом по-своему, описываются события тех лет, и это позволяет читателю осмыслить происходившее. Перечисление можно было бы продолжать долго. Если же говорить о фильмах, то, конечно же, это экранизации упомянутых произведений.