© Перевод. И. Доронина, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Все утро Крот усердно трудился, делая весеннюю уборку своего маленького дома. Сначала подметал веником полы, потом вытирал пыль тряпками; потом, взбираясь то на стремянку, то на стул с кистью и ведром известки, белил стены, пока пыль не забила ему горло и не запорошила глаза, известка не забрызгала всю его черную шкурку, а спина и руки не разболелись от усталости. Приближение весны ощущалось и наверху, в воздухе, и внизу, под землей, и везде вокруг; это ощущение проникало даже в его темный непритязательный домик, наполняя его духом беспокойства и томления. Поэтому неудивительно, что Крот вдруг швырнул веник на пол, сказал:

– Надоело!

Потом добавил:

– Хватит!

И еще:

– Провались она пропадом, эта весенняя уборка!

И бросился прочь из дома, не удосужившись даже надеть пальто. Что-то там, наверху, властно манило его, и он стал взбираться по крутому узкому тоннелю, который в его случае заменял посыпанную гравием подъездную дорожку, какие бывают у зверей, чьи дома располагаются ближе к солнцу и воздуху. Он цеплялся когтями за стенки, царапался, карабкался и протискивался, и снова цеплялся, царапался, карабкался и протискивался, упорно работая маленькими лапками и бормоча:

– Давай! Ну давай же!

Пока наконец – хоп! – его мордочка не вынырнула на солнечный свет, и в следующий момент он уже поймал себя на том, что катается по теплой траве на широком лугу.

– Чудесно! – сказал он себе. – Это гораздо лучше, чем белить стены!

Солнце жарко припекало шкурку, прохладный ветерок ласкал разгоряченный лоб, и веселый птичий щебет обрушился на слух, притупившийся за время долгого одинокого пребывания Крота в подземном заточении, словно гром небесный. Мгновенно вскочив на все четыре лапы, радуясь жизни и наслаждаясь весной, не омраченной необходимостью делать уборку, он помчался через луг и бежал, не останавливаясь, пока не достиг кустов, обрамлявших его дальний край.

– Стоять! – крикнул пожилой кролик, высовываясь из заросли. – Шесть пенсов за право прохода по частной дороге!

Однако мгновение спустя он в полном замешательстве уже смотрел вслед Кроту, который как ни в чем не бывало, презрительно и даже с раздражением продолжил свой путь вдоль живой изгороди, посмеиваясь над другими кроликами, поспешно высовывавшими головы из своих норок, чтобы узнать, что происходит.

– Лукового вам соуса! Лукового вам соуса! – глумливо поприветствовал их Крот – и был таков прежде, чем они успели придумать достойный ответ. Тут кролики начали упрекать друг друга:

– Эх ты, тугодум! Почему ты не ответил ему…

– А ты-то сам чего молчал?!

– Нужно было напомнить ему…

И так далее, все как обычно. Но, разумеется, было слишком поздно, как всегда в подобных случаях.

Все вокруг было так прекрасно, что казалось нереальным: повсюду – и на просторах лугов, по которым он деловито шагал вдоль живых изгородей, и в перелесках – строили гнезда птицы, набухали бутонами цветы, выстреливали листьями почки деревьев; все излучало радостную озабоченность и жизненную энергию. И вместо того, чтобы испытывать угрызения совести, нашептывавшей ему: «А как же побелка?» – Крот чувствовал лишь восторг оттого, что он – единственное праздное существо среди всех этих трудолюбивых сограждан. В конце концов, лучшая часть безделья состоит не в том, чтобы отдыхать самому, а в том, чтобы наблюдать, как трудятся другие.

Он уж было подумал, что более счастливым быть невозможно, как вдруг, бесцельно петляя по лугу, очутился на берегу по-весеннему полноводной реки. Никогда в жизни он не видел реку – это глянцево-блестящее, извилистое, упитанное животное, которое, посмеиваясь, неслось куда-то, с урчанием хватая и с хохотом отшвыривая по пути все, что попадалось, бросаясь на все новых товарищей по игре взамен тех, что вырвались из его объятий, ловя и отпуская их снова и снова. Все трепетало и брезжило, мерцало, искрилось, бликовало, закручивалось маленькими вдоворотиками, ворковало и булькало. Крот был ошеломлен, зачарован, околдован. Он засеменил вдоль берега, как малыш, завороженный волшебной историей, которую ему рассказывает ведущий его за руку взрослый. Утомившись наконец, он уселся на берегу, между тем как река продолжала рассказывать ему нескончаемую череду сочиненных в самом сердце земли лучших в мире сказок, которые ей надлежало донести в конце пути до ненасытного моря.

Сидя так на траве и глядя на противоположный берег, он заметил темное отверстие в земле, прямо над кромкой воды, и стал умиротворенно размышлять о том, какое прелестное уютное жилище можно было бы устроить там для неприхотливого животного, которому нравится жить у реки: вдали от шума и пыли, над уровнем паводка. Пока он глядел в эту дыру, в глубине ее сверкнуло что-то маленькое, но яркое, исчезло, потом снова сверкнуло, как маленькая звездочка. Однако вряд ли это могла быть звезда – место уж больно для звезд неподходящее, и для жука-светляка оно было слишком мало и слишком ярко. Потом он заметил, как огонек моргнул, и понял, что это глаз; постепенно вокруг глаза, как рамка вокруг картинки, стала вырисовываться маленькая мордочка.

Коричневая, с усиками. Серьезная, круглая, с тем самым мерцанием в глазу, который первым привлек его внимание. С аккуратными маленькими ушками и густым шелковистым мехом надо лбом.

Водяной Крыс!

Зверьки встали, каждый на своем берегу, и внимательно оглядели друг друга.

– Привет, Крот! – сказал Водяной Крыс.

– Привет, Крыс! – ответил Крот.

– Хочешь перебраться на этот берег? – поинтересовался Крыс после паузы.

– Легко сказать – хочешь, – ответил Крот немного капризно. Здесь, у реки, он был новичком и не знал местных обычаев.

Не тратя слов даром, Крыс наклонился, отвязал веревку, потянул ее на себя и легко ступил в маленькую лодочку, которой Крот раньше не заметил. Лодка была голубой снаружи, белой внутри и рассчитана как раз на двух зверьков; она сразу же покорила сердце Крота, хотя он пока не совсем понимал, какая в ней польза.

Ловко гребя веслами, Крыс быстро переплыл реку, пристал к берегу, протянул сбежавшему к кромке воды Кроту переднюю лапу и сказал:

– Держись за мою руку! А теперь живо спускайся в лодку!

И Крот, к собственному удивлению и восторгу, в следующий миг оказался сидящим на корме настоящей лодки.

– Какой невероятно чудесный день! – воскликнул он, когда Крыс оттолкнулся от берега и снова взялся за весла. – А знаешь, я ведь еще никогда в жизни не плавал в лодке!

Крыс был водяной крысой. Водяной! Поэтому у него от изумления чуть не отвалилась челюсть.

– Что?! – вскричал он. – Ты никогда не… никогда не… Я потрясен! А чем же ты тогда занимался?

– Наверное, это очень приятное занятие? – не обратив внимания на вопрос, предположил Крот, откинувшись на спинку кормовой скамьи, хотя сам уже убедился в этом, обозревая борты, весла, уключины и прочие лодочные приспособления и ощущая, как лодка легко покачивается под ним.

– Приятное?! Да это единственное сто́ящее занятие, – торжественно произнес Крыс, наклоняясь вперед и загребая веслами. – Поверь, мой юный друг, ничто, абсолютно ничто не может сравниться с удовольствием просто плавать на лодке. Просто плавать, – мечтательно повторял он, – просто плавать на лодке… плавать на лодке…

– Осторожно! Берегись! – вдруг крикнул Крот.

Но было уже поздно. Лодка со всего маху врезалась в берег, и в следующий миг замечтавшийся счастливый гребец уже лежал на ее дне, болтая ногами в воздухе.

– …плавать на лодке… или валяться в лодке, – невозмутимо закончил Крыс, вставая и довольно смеясь. – Плавать или валяться – не имеет значения. В этом-то и прелесть – ничто не имеет значения: уплываешь ли ты от чего-то, приплываешь ли в место назначения или вообще неизвестно куда, все неважно; важно, что ты всегда занят, ничего конкретно не делая. А когда ты это «ничего конкретно» сделал, всегда найдется что-то другое, и ты можешь заняться этим, если захочешь, а не захочешь – так и не надо. Послушай, если у тебя сегодня утром нет других дел, может, поплаваем по реке вместе и хорошо проведем день?

В полном восторге от предложения Крот пошевелил пальцами на ногах, сделал глубокий вдох, расправив грудь, и блаженно откинулся на мягкие подушки.

– Какой чудесный денек у меня выдался! – воскликнул он. – Поплыли немедленно!

– Тогда подожди меня тут минутку! – сказал Крыс. Он привязал веревку к скобе причального столбика, вскарабкался ко входу в свой домик и спустя недолгое время вернулся, сгибаясь под тяжестью весьма объемной плетеной корзинки с едой.

– Поставь у себя в ногах, – сказал он, передавая ее Кроту, потом отвязал лодку и снова сел на весла.

– А что в ней? – поинтересовался Крот, ерзая от любопытства.

– В ней холодный цыпленок, – ответил Крыс и продолжил быстро перечислять: – Холодный язык, холодный окорок, холодный ростбиф, маринованные корнишоны, французские булочки, бутерброды с кресс-салатом, тушенка, имбирный лимонад, газированная вода…

– Ой, хватит, хватит! – вскричал Крот в экстазе. – Это слишком много.

– Ты в самом деле так думаешь? – серьезно спросил Крыс. – Это лишь то, что я всегда беру с собой на такие вылазки; и другие звери еще говорят, что я скупердяй, поэтому рассчитываю все в обрез!

Но Крот не слышал ни слова из того, что говорил Крыс. Поглощенный новой жизнью, разворачивавшейся вокруг, опьяненный сверканием водной ряби, запахами, звуками и солнечным светом, опустив лапку в воду, он грезил наяву. Крыс, как понятливый друг, неторопливо греб, стараясь не беспокоить его.

– Мне ужасно нравится твой наряд, старина, – все же заметил он спустя не менее получаса. – Я и сам хочу заиметь черный бархатный смокинг когда-нибудь, как только смогу это себе позволить.

– Прошу прощения, – ответил Крот, не без усилий возвращаясь к действительности. – Ты наверняка счел мое поведение невежливым, но все это так ново для меня. Значит… вот они какие… реки!

– Не реки, а Река, – поправил его Крыс.

– А ты в самом деле живешь прямо у реки? Какая счастливая жизнь!

– У реки, с рекой и на реке, – уточнил Крыс. – Она заменяет мне братьев и сестер, тетушек и друзей, кормит меня, поит и (естественно) моет. Это – мой мир, и другого я не желаю. Если чего-то в ней нет, значит, того мне и не надо, и если она чего-то не знает, значит, оно того и не стоит. Господи! Как хорошо нам с ней вместе! Зимой и летом, весной и осенью – в любое время года у нее есть свои развлечения и радости. В феврале, когда случаются наводнения, мои погреба и подвал до краев заполняются водой, и это плохо, коричневая вода плещется прямо в окно моей лучшей спальни, но, когда уровень воды снова падает, обнажаются заиленные участки земли, которые пахнут, как рождественский пудинг, камыши и водоросли забивают протоки, и я могу, не замочив ног, копаться в обнаженной части русла, отыскивая свежую еду и вещи, которые беспечные люди роняют с лодок!

– А не бывает порой скучновато? – отважился предположить Крот. – Только ты и река, не с кем и словом перемолвиться.

– Не с кем? Не хотелось бы быть слишком строгим к тебе, – снисходительно сказал Крыс, – ты тут новичок и, конечно, многого не знаешь, но в наши дни берега так плотно заселены, что кое-кто даже перебирается в другие места. Да, теперь совсем не так, как было прежде. Выдры, зимородки, чомги, шотландские куропатки – всем им вечно что-то от тебя нужно, как будто у тебя нет собственных дел!

– А что – там? – спросил Крот, указывая лапкой на лес, темневший за заливными лугами, тянувшимися вдоль реки.

– Там? О, это просто Дремучий лес, – коротко ответил Крыс. – Мы стараемся туда не ходить, мы ведь прибрежные жители.

– А те… те, кто там живут, они что, не слишком дружелюбные? – немного нервничая, спросил Крот.

– Ну-у… Дай подумать, – ответил Крыс. – Белки – они нормальные. И кролики тоже – во всяком случае, некоторые из них. Но среди кроликов встречаются разные. Ну и, конечно, Барсук. Он живет в самом сердце леса и не стал бы жить ни в каком другом месте, даже если бы ему за это платили. Добрый старый Барсук! Его никто не посмеет тронуть. Лучше и не пытаться, – добавил Крыс многозначительно.

– А кому нужно его трогать? – спросил Крот.

– Ну, есть там кое-кто, – не очень уверенно произнес Крыс. – Ласки… горностаи… лисы… еще некоторые. Вообще-то они ничего… Я с ними дружу, мы мирно беседуем, когда встречаемся, но иногда они срываются с катушек, этого нельзя отрицать, и тогда… в общем, особо им доверять не стоит, это факт.

Кроту было хорошо известно правило звериного этикета: нельзя не только обсуждать возможные будущие неприятности, но даже намекать на них, поэтому он сменил тему.

– А за Дремучим лесом что? – спросил он. – Там, где в синей дымке виднеется что-то вроде гор, а иногда кажется, что это дым над городом. Или это просто облака плывут?

– За Дремучим лесом – Дикий мир, – объяснил Крыс. – Но это уже не имеет значения ни для тебя, ни для меня. Я там никогда не бывал и не собираюсь, тебе тоже не советую, если у тебя есть хоть капля здравого смысла. И пожалуйста, не будем никогда об этом даже говорить. Ага! Вот наконец и запруда, тут мы с тобой пообедаем.

Уйдя с основного русла, они вплыли в водоем, на первый взгляд казавшийся маленьким озером. Его пологие берега покрывал зеленый дерн, коричневые корни деревьев, похожие на извивающихся змей, просматривались под гладкой поверхностью воды, а впереди серебрился и пенился перекатывавший через плотину водопад, крутивший неутомимое колесо мельницы под остроконечной серой крышей и наполнявший воздух однообразным и глухим, но умиротворяющим журчанием, сквозь которое периодически прорывались тонкие, чистые и веселые голоса. Это было так красиво, что Крот только и мог, что, воздев к небу передние лапки и задыхаясь от восторга, повторять:

– О боже! О боже!

Крыс причалил, привязал лодку, помог все еще ошеломленному Кроту сойти на берег и притащил корзинку с едой. Крот попросил его в порядке одолжения позволить ему распаковать ее, и Крыс с удовольствием предоставил ему такую возможность, а сам растянулся на траве и предался праздности, пока его взволнованный друг расстилал скатерть, один за другим доставал из корзины загадочные свертки и аккуратно раскладывал их, не переставая восклицать:

– О боже! О боже!

Когда все было готово, Крыс сказал:

– Ну, налетай, приятель!

И Крот радостно откликнулся на приглашение, потому что свою весеннюю уборку он начал ранним утром, как это обычно и делается, и не прерывался ни на то, чтобы перекусить, ни на то, чтобы вздремнуть, а после получил столько захватывающих впечатлений, что ему казалось, будто с той поры прошло много дней.

– На что это ты так внимательно смотришь? – спросил наконец Крыс, когда они утолили первый голод и Крот смог оторвать взгляд от их импровизированного стола.

– Я смотрю, – ответил Крот, – на вон ту вереницу пузырьков, которые бегут по поверхности воды. Интересно, что бы они могли означать?

– Пузырьки? Ах эти! – воскликнул Крыс и приветственно захлопал в ладоши.

Над водой у самого берега сначала появилась широкая блестящая морда, а потом вынырнул, отряхивая воду с шубки, и весь Выдр.

– Ах вы жадины эдакие! – заметил он, направляясь к «столу». – Что ж ты меня-то не пригласил, Крысик?

– Да мы как-то внезапно собрались, – объяснил Крыс. – Кстати, знакомься – мой друг мистер Крот.

– Очень рад знакомству, – сказал Выдр, и они тут же скрепили новую дружбу рукопожатием. – Такая суматоха кругом! – продолжал Выдр. – Кажется, весь народ сегодня высыпал на реку. Я завернул в эту заводь, чтобы хоть немного побыть в тишине и покое, – а тут вы, друзья! Ой, я не то хотел сказать, простите.

У них за спиной послышалось какое-то шуршание, доносившееся из кустов, все еще забитых прошлогодней листвой, и из них высунулась полосатая голова на высоких плечах.

– Выходи, старина Барсук! – закричал Крыс.

Барсук сделал шажок-другой по направлению к ним, потом проворчал:

– Гм-м! Тут компания собралась, – развернулся и исчез из виду.

– Вот такой он, наш Барсук! – разочарованно заметил Крыс. – Не жалует общество. Больше мы его сегодня не увидим. Ну так расскажи нам, Выдр, кто там высыпал на реку?

– Во-первых, Жаб, – ответил Выдр. – В новенькой гоночной шлюпке, в новом, с иголочки, наряде, и вообще все у него новое!

Звери переглянулись и рассмеялись.

– Когда-то он только и делал, что ходил под парусом, – сказал Крыс. – Потом ему это наскучило, и он перешел на плоскодонку. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем плавать на ней днями напролет, и он устраивал из этого целое представление. А в прошлом году он обзавелся плавучим домом, и нам всем пришлось проводить в нем время и делать вид, будто нам это нравится. Он собирался прожить в нем весь остаток жизни. Но, чем бы ни занимался Жаб, ему это скоро надоедает, и он принимается за что-нибудь новое.

– Такой славный парень, – задумчиво произнес Выдр, – вот только устойчивости ему не хватает – особенно на воде!

С того места, где они сидели, за отделявшим их островком был виден кусочек основного течения реки, и как раз в этот момент в поле их зрения попала гоночная шлюпка с низкорослым коренастым гребцом, который сильно раскачивался и поднимал веслами фонтаны брызг. Крыс вскочил и замахал ему, но Жаб – а это был именно он – мотнул головой и свирепо продолжил налегать на весла.

– Если он будет так раскачиваться, он сейчас вылетит из лодки, – сказал Крыс, снова усаживаясь на землю.

– Это точно, – ухмыльнулся Выдр. – Я тебе рассказывал замечательную историю про Жаба и смотрителя шлюза? Вот как было дело. Жаб…

В этот момент какая-то сбившаяся с пути муха-однодневка, опьяненная весенним бурлением юной крови, неожиданно отклонилась от своей траектории, метнулась поперек течения и оказалась над небольшим водоворотом. Плюх – и мушка исчезла.

Исчез и Выдр.

Крот повернул голову. Голос Выдра еще звучал у него в ушах, но место, где тот только что лежал, растянувшись на дерне, пустовало. И нигде, смотри хоть до самого горизонта, его не было видно.

Но на поверхности воды снова появились пузырьки.

Крыс мурлыкал какой-то мотивчик, а Крот вспомнил, что правила звериного этикета запрещают какие бы то ни было комментарии по поводу внезапного исчезновения кого бы то ни было, вне зависимости от наличия или отсутствия причин такого исчезновения.

– Ну что ж, – сказал Крыс, – полагаю, нам пора. Интересно, кто из нас лучше умеет собирать корзинку после пикника? – По его интонации можно было догадаться, что он не горит желанием продемонстрировать свое умение.

– Пожалуйста, позволь мне, – сказал Крот. Крыс, разумеется, позволил.

Собирать корзину было отнюдь не так же приятно, как разбирать ее. Так никогда не бывает. Но Крот был настроен радоваться всему, и хотя, только упаковав ее и туго перевязав веревкой, он заметил тарелку, глазевшую на него из травы, и хотя, когда он проделал работу вторично, Крыс указал ему на вилку, которой до того никто не увидел, и, хотя после всего этого оказалось, что Крыс, сам того не подозревая, сидел на банке из-под горчицы, Крот, даже в четвертый раз перевязывая корзину, не выказывал ни малейшего недовольства.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Крыс меланхолично направил лодку в обратный путь; он пребывал в мечтательном расположении духа, бормотал какие-то стихи себе под нос и почти не обращал внимания на Крота. Но Крота, сытого, довольного собой, гордого и вполне освоившегося в лодке (так, по крайней мере, ему казалось), начало разбирать беспокойство, и в конце концов он сказал:

– Крысик, пожалуйста! Теперь я хочу погрести!

Крыс с улыбкой покачал головой.

– Еще не время, мой юный друг, сначала надо немного подучиться. Это не так просто, как кажется.

Минуту-другую Крот сидел смирно. Но он все больше и больше завидовал Крысу, который невероятно мощно и легко работал веслами, и гордыня начала нашептывать ему, что он может делать это ничуть не хуже. Наконец терпение у него лопнуло, и он, вскочив, так неожиданно вцепился в весла, что застал Крыса, который смотрел вдаль поверх воды и продолжал что-то тихо декламировать, врасплох: тот опрокинулся на спину и второй раз за день оказался лежащим на дне и болтающим ногами в воздухе. Между тем Крот с победным видом шмякнулся на его место и самоуверенно взмахнул веслами.

– Стой, дурень! – закричал Крыс со дна лодки. – Ты же не умеешь! Ты нас перевернешь!

Но Крот резко отвел весла назад, изо всей силы рванул ручки на себя и… промахнулся, лопасти весел не зачерпнули воду, а у Крота ноги взлетели выше головы, и в следующий миг он уже лежал сверху на распростертом Крысе. В панике он ухватился за борт лодки и тут же – бултых-х-х!

Лодка перевернулась вверх дном, а сам он уже барахтался в воде.

О боже, какой же она была холодной и какой мокрой, эта вода! И как она булькала в ушах, пока он опускался все глубже, глубже, глубже! И каким ярким и приветливым показалось солнце, когда он всплыл на поверхность, кашляя и отплевываясь! И каким черным было его отчаяние, когда он почувствовал, что снова погружается на дно! А потом крепкая лапа схватила его за загривок. Это был Крыс, и он откровенно хохотал – Крот чувствовал, что тот смеется, этот смех волнами передавался через его лапу в шею Крота.

Ухватив плававшее на поверхности воды весло, Крыс продел его под одну лапу Крота, потом под другую и стал сзади подталкивать беспомощное животное к берегу, там он вытащил его на сушу и усадил. Крот представлял собой раскисший, обмякший, бесформенный комок горя.

Растерев его, чтобы согреть, и выжав влагу из шубки, Крыс распорядился:

– А теперь, приятель, побегай-ка ты как следует взад-вперед по тропинке вдоль реки, пока не согреешься и не обсохнешь, а я тем временем поныряю за корзинкой.

Угрюмый Крот, мокрый снаружи и сгорающий от стыда внутри, трусил по дорожке, пока совсем не обсох, между тем Крыс вошел в реку, перевернул лодку, дотащил ее до берега и привязал, собрал плававшие на воде пожитки и, наконец, нырнул, достав со дна корзинку, и не без труда доплыл с нею до берега.

Когда все было готово для того, чтобы снова пуститься в обратный путь, Крот, вялый и удрученный, занял место на корме, они отчалили.

– Крысик, – с чувством сказал Крот тихим дрожавшим голосом, – мой великодушный друг, мне очень совестно за свое глупое и неблагодарное поведение. У меня сердце сжимается при мысли о том, что из-за меня мы могли лишиться этой чудесной корзинки. Я был полным идиотом и сознаю это. Простишь ли ты меня на первый раз и будет ли у нас все как раньше?

– Да что ты! Все в порядке, – весело ответил Крыс. – Что такое немного влаги для водяной крысы? Я ведь и так в воде провожу больше времени, чем на суше. Не бери в голову! И послушай: я думаю, что тебе лучше немного пожить у меня. Дом у меня простой, незамысловатый – не то что у Жаба, хоть ты его дома еще и не видел, – но я постараюсь, чтобы тебе было уютно. И научу тебя грести и плавать – ты скоро будешь чувствовать себя на воде так же свободно, как любой из нас.

Крот был так растроган его добротой, что не мог вымолвить ни слова – лишь смахнул слезинку-другую с глаз тыльной стороной лапки. Крыс тактично отвернулся, чтобы не смущать его, и в конце концов Крот настолько вернул себе самообладание, что сумел поставить на место двух шотландских куропаток, которые болтали между собой на берегу, насмехаясь над его растрепанным видом.

Когда они добрались до дома, Крыс разжег камин в гостиной, усадил Крота в кресло перед ним, принес ему халат и тапочки и до самого ужина рассказывал истории из жизни на реке. Для такого сухопутного животного, как Крот, они были необычными и волнующими. Это были рассказы о запрудах, внезапных наводнениях, прыгающих щуках, о выброшенных пароходами твердых бутылках (в конце концов, бутылки действительно были выброшены, и выброшены с пароходов, так что можно было сказать, что они выброшены ими), о цаплях и о том, как они разборчивы в выборе собеседника, о приключениях в водосточных канавах, о ночных рыбалках с Выдром и о дальних прогулках с Барсуком. Ужин прошел замечательно, но вскоре после него заботливый хозяин, заметив, что у Крота слипаются веки, проводил его наверх, в лучшую спальню, где тот, умиротворенный и довольный, сразу припал головой к подушке и заснул под плеск своего нового друга Реки, ласковой рукой поглаживавшей подоконник снаружи.

Это был всего лишь первый день из многих для почувствовавшего свободу Крота; каждому новому дню зреющего лета предстояло стать еще более длинным и полным интересных событий. Крот научился плавать и грести, испытывать восторг, входя в бегущую воду, и иногда понимать то, о чем шепчет ветер, пробираясь через камыши.

Однажды солнечным летним утром Крот сказал:

– Крысик, я хочу попросить тебя об одолжении.

Крыс сидел на берегу реки и мурлыкал какую-то песенку. Он только что сам сочинил ее, поэтому был слишком увлечен и не обращал особого внимания ни на Крота, ни на что-либо другое. Он спозаранку плавал в реке со своими друзьями утками. И когда утки, по своему обыкновению, вдруг становились в воде головой вниз, подныривал и щекотал им шейки – в том месте, где могли находиться подбородки, если бы, конечно, они у них были – до тех пор, пока утки поспешно, разбрызгивая воду, снова не поднимали головы над поверхностью, сердясь и грозя ему перьями, потому что невозможно сказать все, что хочешь, когда голова у тебя под водой. В конце концов они велели ему оставить их в покое и заняться своими делами, пока они будут заниматься своими. Крыс вышел на берег, уселся на солнышке на берегу и придумал про них песню, которую назвал «Утиной песенкой»:

– Мне кажется, что это не самая лучшая твоя песенка, Крыс, – осторожно заметил Крот. Сам он поэтом не был, но в суждениях отличался крайним простодушием.

– Вот и уткам так кажется, – весело ответил Крыс. – Они говорят: «Почему нам нельзя делать то, что нам нравится, когда нам нравится и как нам нравится, без того чтобы кто-то, сидя на берегу и наблюдая за нами, делал свои замечания и сочинял про нас какие-то там песенки? Какой вздор все это!» Вот что они говорят.

– Так и есть, так и есть, – горячо подхватил Крот. UU

– Нет, не так! – возмущенно воскликнул Крыс.

– Ладно, не так, – примирительно ответил Крот. – Но я хотел попросить тебя вот о чем: не свозишь ли ты меня к мистеру Жабу? Я так много слышал о нем, что мне не терпится с ним познакомиться.

– Ну разумеется, – согласился добродушный Крыс, вскакивая на ноги и до поры до времени выбрасывая поэзию из головы. – Выводи лодку, и мы немедленно отправимся к нему. В гости к Жабу можно прийти в любое время. Будь то рано или поздно, он всегда одинаков. Всегда в добром расположении духа, всегда рад тебя видеть и всегда огорчается, когда ты уходишь!

– Должно быть, он очень милый зверь, – заметил Крот, забираясь в лодку и берясь за весла, пока Крыс уютно устраивался на корме.

– Он – лучший из зверей, – ответил Крыс. – Такой простой, такой доброжелательный и такой радушный. Может, не слишком умен, но не могут же все быть гениями. И еще он бывает хвастливым и самовлюбленным. Но у него есть и великолепные качества, несомненно.

Когда они миновали излучину, их взглядам открылся красивый величественный старинный дом из красного кирпича благородного оттенка, с ухоженной лужайкой, простиравшейся до самой реки.

– Это и есть Жаб-холл, – сообщил Крыс. – А вон та протока слева, где стоит табличка «Частное владение. Доступ запрещен», ведет к его лодочному ангару, где мы оставим свою лодку. Конюшни – там, справа. То, на что ты сейчас смотришь, – банкетный зал, очень старинный. Жаб весьма богат, знаешь ли, и его дом – один из красивейших в наших краях, хотя мы никогда не признаём этого при Жабе.

Они проскользили по протоке, и когда вплыли в тень большого ангара, Крот поднял весла. Тут они увидели много красивых лодок, подвешенных к поперечным балкам или поднятых на стапели, – на воде ни одна не стояла, и у помещения был запущенный вид, похоже, оно давно не использовалось.

Крыс огляделся.

– Ясно, – сказал он. – Значит, игра с лодочками закончена. Они ему надоели, и он их забросил. Интересно, какая у него теперь новая прихоть? Пойдем-ка поищем его, он нам сам все расскажет.

Выбравшись из лодки, они отправились по лужайке, окаймленной веселыми цветочными бордюрами, на поиски Жаба, на которого в конце концов случайно и наткнулись: с озабоченным видом он полулежал в плетеном садовом кресле, а на коленях у него была расстелена огромная карта.

– Ур-р-р-а-а-а! – завопил он, увидев их. – Чудесно, что вы пришли! – И принялся горячо жать им лапы, не дожидаясь, пока ему представят Крота. – Как это любезно с вашей стороны! – продолжал он, приплясывая вокруг них. – Крысик, я как раз собирался послать за тобой лодку со строгим указанием непременно привезти тебя, чем бы ты ни был занят. Ты мне очень нужен – вы оба нужны. Есть хотите? Пойдемте в дом, чем-нибудь перекусим! Вы даже не представляете, как здорово, что вы появились именно сейчас!

– Жабик, давай спокойно посидим хоть минуту! – перебил его Крыс, плюхаясь в свободное кресло. Крот занял другое, стоявшее рядом, и вежливо сделал подобающий случаю комплимент «восхитительной резиденции» Жаба.

– Да, это самый прекрасный дом на всей реке! – бурно воскликнул Жаб. – И не только на реке – во всем мире, если уж на то пошло, – добавил он, не сдержавшись.

Крыс ткнул Крота локтем в бок. К несчастью, Жаб заметил это и побагровел. На миг повисла мучительная тишина. А потом Жаб расхохотался.

– Ладно, Крысик, – сказал он. – Ну, таков уж я есть, ты же знаешь. А дом и впрямь совсем неплох, правда? Тебе и самому он нравится, ведь так? А теперь послушайте. Это серьезно. Вы – те самые звери, которые мне нужны, и вы обязаны мне помочь. Это очень важно!

– Догадываюсь, что это касается твоей гребли, – с невинным видом вставил Крыс. – У тебя неплохо получается, но пока ты еще поднимаешь слишком много брызг. При большом терпении и хорошем руководстве ты сможешь…

– Гребля? Да ну ее! – с отвращением перебил его Жаб. – Глупое развлечение для мальчишек. Я давным-давно с этим покончил. Пустая трата времени, вот что это такое. Меня, ребята, искренне огорчает, что вы, способные на гораздо большее, столь бездарно тратите силы и время. Нет, я открыл нечто совершенно новое, единственно сто́ящее занятие навсегда. Теперь я собираюсь посвятить ему остаток жизни и сожалею лишь о годах, бесцельно потраченных на сущие пустяки. Идем со мной, дорогой Крысик, – и твой симпатичный друг тоже пусть идет с нами, если хочет, – на конюшенный двор, и вы кое-что увидите!

Сказано – сделано: он тут же повел их – причем Крыс следовал за ним с весьма скептическим видом – на конюшенный двор, где, выведенный из каретного сарая, стоял, сияя новизной, цыганский фургон с красными колесами, выкрашенный в канареечно-желтый цвет с зелеными разводами.

– Вот! – крикнул Жаб, широко расставив ноги и раздуваясь от гордости. – Этот маленький фургон и есть воплощение настоящей жизни. Открытые дороги, пыльные большаки, вересковые пустоши, выгоны, равнины, холмы!.. Бивуаки, деревни, маленькие и большие города! Сегодня здесь – завтра там! Путешествия, перемены, новые волнующие впечатления! Весь мир перед тобой, и каждый раз новый горизонт! И заметьте: это самый замечательный в своем роде фургон, какой когда-либо существовал. Забирайтесь внутрь и посмотрите, как там все обустроено. И все я продумал сам, да!

Крота охватило невероятное волнение, ему стало чрезвычайно интересно, и он, поднявшись по ступенькам, с готовностью последовал за Жабом внутрь фургона. Крыс только фыркнул и, засунув руки глубоко в карманы, остался стоять на месте.

Внутри все действительно было оборудовано компактно и удобно. Неширокие коечки, маленький столик, который складывался и прислонялся к стенке, плита, шкафчики, книжные полки, птица в клетке и бесконечное количество кастрюль, сковородок, кувшинов и чайников всех форм и размеров.

– Полный запас провизии! – победно провозгласил Жаб, открывая один из шкафчиков. – Видишь: печенье, консервированные лобстеры, сардины – все, что пожелаешь. Содовая – здесь, табачок – там, вот почтовая бумага и конверты, бекон, джем, игральные карты и домино – все есть, – продолжал похваляться он, пока они спускались по ступенькам. – Вы убедитесь, что я ничего не забыл, когда мы отправимся в путь сегодня днем.

– Прошу прощения, – медленно произнес Крыс, жуя соломинку. – Я не ослышался? Ты сказал – мы… отправимся в путь… сегодня?

– Слушай, добрый мой старый друг Крысик, – взмолился Жаб, – не начинай опять разговаривать со мной в этом холодно-снисходительном тоне, потому что ты знаешь, что тебе придется поехать. Я просто не справлюсь без тебя, так что пожалуйста: будем считать вопрос решенным и не спорь – это единственное, чего я не выношу. Не собираешься же ты в самом деле навсегда привязать себя к своей унылой затхлой старушке-реке, жить в земляной дыре и без конца плавать на лодке? Я хочу показать тебе мир! Я собираюсь сделать из тебя настоящего зверя, мальчик мой!

– Меня это ничуть не интересует, – упрямо сказал Крыс. – Я никуда не еду – и точка. И да! Я собираюсь привязать себя к моей старушке-реке, жить в земляной дыре и плавать на лодке, как делал всегда. Более того, Крот собирается остаться со мной и жить так же, как я. Правда, Крот?

– Конечно, – преданно подтвердил Крот. – Я всегда с тобой, Крыс, и как ты скажешь, так и будет. Но вообще-то, знаешь, то, что он говорит, звучит довольно заманчиво! – мечтательно добавил он.

Бедняга Крот! Жизнь, Полная Приключений, была для него так нова, так увлекательна, а эта новая перспектива так соблазнительна! К тому же он с первого взгляда влюбился в канареечный фургон со всем его миниатюрным оснащением.

Крыс понял, что творится у него в голове, и махнул рукой. Он ненавидел кого бы то ни было разочаровывать, а Крота он полюбил и был готов почти на все, чтобы доставить ему удовольствие. Жаб пристально наблюдал за обоими.

– Пойдемте в дом, – дипломатично вклинился он, – перекусим и все обсудим. Нет необходимости принимать решение в спешке. Я не для себя стараюсь, просто хочу доставить удовольствие вам, ребята. «Жить для других!» – мой девиз.

Во время обеда – который был, конечно, превосходен, как и все всегда в Жаб-холле, – Жаб дал себе волю. Не обращая внимания на Крыса, он продолжил играть на неопытной душе Крота, как на арфе. Будучи по своей природе животным говорливым и обладающим богатым воображением, он расписывал перспективы путешествия и радости вольной жизни в таких сияющих красках, что Крот от волнения едва мог усидеть на месте. Как-то само собой вышло, что вскоре все трое считали вопрос об экспедиции решенным, и Крыс, хотя в душе еще сомневался, позволил своему добросердечию взять верх над личными возражениями. Ему была ненавистна мысль о том, чтобы разочаровать друзей, которые уже глубоко погрузились в планы и предвкушения, расписывая занятия на каждый отдельный день на несколько недель вперед.

Когда все окончательно созрели для путешествия, торжествующий Жаб привел своих спутников на выгон и велел поймать старую серую лошадь, которая без ее согласия и к ее великому неудовольствию была приговорена им к самой пыльной части работы во время их экспедиции. Лошадь предпочитала остаться на выгоне, и пришлось немало потрудиться, чтобы отловить ее. Тем временем Жаб еще плотнее забил фургонные шкафчики всевозможными предметами первой, на его взгляд, необходимости и привязал ко дну фургона торбы с овсом, сетки с луком, тюки сена и корзинки с провизией. Наконец лошадь была поймана, запряжена, и они, разговаривая все разом, двинулись в путь. Кто-то поехал, сидя на облучке, кто-то пошел рядом с фургоном – кому как нравилось. День был позолочен солнцем. Запах пыли, летевшей из-под копыт и колес, казался насыщенным и обволакивающим; из густых садов, раскинувшихся по обе стороны дороги, чирикая и посвистывая, их весело приветствовали птицы, добродушные встречные путники желали им хорошего дня или даже останавливались, чтобы похвалить их красивый фургон, а кролики, сидевшие на крылечках своих домов, спрятанных в живых изгородях, вскидывали передние лапки и восхищенно восклицали: «Какое чудо! Какое чудо! Какое чудо!»

Поздно вечером усталые, но счастливые, удалившись на много миль от дома, они заехали на уединенный выгон вдали жилых домов, распрягли лошадь, отпустили ее пастись, а сами, усевшись на траву возле фургона, устроили себе простой, но сытный ужин. Жаб делился своими грандиозными планами на будущее, а на небе все ярче разгорались звезды, и желтая луна, молча появившаяся из ниоткуда, составила им компанию, слушая их разговоры. Наконец они улеглись на свои коечки в фургоне, и Жаб, блаженно вытянув ноги, сонно сказал:

– Ну что ж, спокойной ночи, ребята! Вот она, настоящая жизнь для джентльмена! А вы еще что-то там говорите о своей старушке-реке!

– Я ничего не говорю о своей реке, – терпеливо ответил Крыс. – Ты же видишь, Жаб, я вообще ничего не говорю. Но я думаю о ней, – жалобно добавил он тихим голосом. – Я думаю о ней… все время!

Выпростав лапку из-под одеяла и в темноте нащупав лапу Крыса, Крот сочувственно пожал ее.

– Крысик, я сделаю все, что ты захочешь, – прошептал он. – Мы можем сбежать завтра утром, рано утром, очень рано утром и вернуться в нашу любимую норку у реки.

– Нет-нет, мы уж досмотрим этот спектакль до конца, – прошептал в ответ Крыс. – Я тебе очень благодарен, но не могу бросить Жаба, пока это путешествие не окончится. Его опасно предоставлять самому себе. Впрочем, это долго не продлится. Ни одна из его причуд не была долговечной. Спокойной ночи.

Конец оказался даже ближе, чем предполагал Крыс.

После стольких волнений и долгого пребывания на свежем воздухе Жаб спал как убитый, и следующим утром друзья, сколько ни трясли, не могли разбудить его. Поэтому Крот и Крыс спокойно и решительно принялись за дела. Пока Крыс обихаживал лошадь, разжигал костер, мыл вчерашние тарелки, чашки и готовил завтрак, Крот отправился в ближайшую деревню, располагавшуюся, однако, довольно далеко, за молоком, яйцами и кое-какими предметами первой необходимости, которыми Жаб, конечно же, забыл запастись. Проделав всю трудную работу и вымотавшись, они отдыхали, когда на сцену выступил Жаб, выспавшийся, свеженький, веселый, и стал восхищаться тем, как приятна и беззаботна их нынешняя жизнь по сравнению с тяготами и беспокойствами домашнего хозяйства.

Они провели еще один славный денек, разъезжая по травянистым склонам холмов и узким проселочным дорогам, устроили, как и накануне, пикник на выгоне, но на сей раз гости позаботились о том, чтобы Жаб исправно выполнял свою часть работы. В результате, когда на следующее утро настал момент трогаться в путь, тот уже отнюдь не так восторженно отзывался о простых радостях кочевой жизни и даже сделал попытку снова улечься в койку, однако был извлечен оттуда силой. Как и прежде, они ехали по узким проселкам и только к полудню выбрались на широкий тракт – первый на их пути; тут-то бедствие – стремительное, непредвиденное – и обрушилось на них, бедствие, безусловно, значительное для всей экспедиции, но для дальнейшей биографии Жаба оказавшееся и вовсе судьбоносным.

Они беспечно шагали по тракту, Крот – рядом с лошадиной головой, пытаясь успокоить лошадь, поскольку та жаловалась на пренебрежительное к себе отношение, на то, что на нее никто не обращает внимания; Жаб и Крыс – позади фургона, болтая между собой, вернее, болтал Жаб, Крыс, думая о чем-то своем, лишь время от времени вставлял: «Да, точно. И что ты ему на это сказал?» – когда далеко позади послышался какой-то предостерегающий рокот, похожий на жужжание подлетающей пчелы. Оглянувшись, они увидели небольшое облачко пыли с темным источником энергии в середине, которое приближалось к ним на невероятной скорости, а изнутри его доносилось слабое «би-и-у-у-и-и», напоминающее тревожный вой испытывающего боль зверя. Оставив это явление без особого внимания, животные вернулись к своей беседе, но уже в следующее мгновение (так им, во всяком случае, показалось) мирная картина кардинально изменилась: мощным порывом воздуха и звуковой волной их отбросило в придорожную канаву. Нечто неслось прямо на них! Оглушительное «би-и-у-у-и, би-и-у-у-и-и!!!» взорвало барабанные перепонки, и перед глазами на миг промелькнули зеркальные стекла и сафьяновая обивка салона великолепного автомобиля – огромного, захватывающего дух, неудержимого – с шофером, вцепившимся в руль и неотступно глядящим только вперед. На какую-то долю секунды эта картина заполнила весь мир от земли до неба, после чего автомобиль, оставив за собой облако пыли, заволокшее и ослепившее их, снова превратился в точку где-то вдали, а рычание его мотора – в пчелиное жужжание.

Старая серая лошадь, дремавшая на ходу и грезившая о своем тихом пастбище, в столь бурной ситуации просто отдалась на волю врожденного инстинкта: резко рванув в сторону, она дала задний ход и, несмотря на все увещевания Крота, взывавшего к ее благоразумию и лучшим чувствам, продолжала пятиться, толкая фургон к глубокой канаве, тянувшейся вдоль тракта. Фургон на миг завис над канавой, а потом раздался душераздирающий треск, и канареечно-желтая повозка, их гордость и радость, рухнула в нее боком, превратившись в не подлежащие восстановлению обломки.

Крыс носился взад-вперед по дороге, не помня себя от гнева.

– Негодяи! – кричал он, потрясая кулаками. – Мерзавцы! Разбойники! Лихачи! Я найду на вас управу! Я напишу на вас заявление! Я затаскаю вас по судам!

Вся грусть по дому вмиг улетучилась, в данный момент он ощущал себя шкипером канареечно-желтого судна, посаженного на мель из-за безрассудной удали моряков судна-соперника, и старался припомнить все те изысканно-язвительные слова, которыми клеймил капитанов паровых катеров, когда волна, которую они поднимали, проходя слишком близко к берегу, заливала ковер у него в прихожей.

Жаб сидел прямо посреди пыльной дороги, вытянув задние лапы, и неотрывно смотрел в том направлении, где исчез автомобиль. Он часто дышал, выражение лица у него было безмятежно-довольным, и время от времени он тихонько бормотал: «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!»

Крот усердно пытался успокоить лошадь, и спустя какое-то время ему удалось. Потом он пошел посмотреть на фургон, лежавший в канаве на боку. Зрелище было и впрямь плачевное. Панели и стекла разлетелись на куски, оси безнадежно погнулись, одно колесо отвалилось, банки с сардинами разлетелись по всей округе, а птица в клетке жалобно рыдала, умоляя выпустить ее.

Крыс подошел помочь Кроту, но их общих усилий не хватило, чтобы поднять фургон.

– Эй, Жаб! – закричали они хором. – Не хочешь подсобить?

Жаб не отвечал, продолжая неподвижно сидеть на дороге. Они пошли посмотреть, что с ним, и нашли его в состоянии транса: на лице играла блаженная улыбка, а взгляд был прикован к пыльному шлейфу их обидчика. Он монотонно повторял: «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!!!»

Крыс потряс его за плечо.

– Ты собираешься нам помогать, Жаб? – строго спросил он.

– Великолепное, потрясающее зрелище! – пробормотал Жаб, не двигаясь с места. – Поэзия движения! Вот истинное средство передвижения! Единственный настоящий способ путешествия! Сегодня – здесь, а завтра – там, куда в другом случае ты добрался бы только через неделю! Деревни, поселки, города пролетают мимо, и впереди – всегда новый горизонт! О блаженство! «Би-и-у-у-и, би-и-у-у-и!!!» О восторг!

– Перестань валять дурака, Жаб! – в отчаянии воскликнул Крот.

– Подумать только – ведь я мог об этом никогда не узнать! – продолжал завороженно вещать Жаб, ни на кого не обращая внимания. – Столько лет загублено понапрасну! Я не знал, я даже не представлял себе такого! Но теперь… теперь я знаю, теперь я отдаю себе полный отчет! О, какой усыпанный розами путь открывается передо мной отныне и навсегда! Какие облака пыли я буду оставлять за собой, мчась по нему без оглядки! Сколько фургонов будет валяться по обочинам после моего великолепного, безудержного проезда! Дурацких маленьких фургонов… примитивных фургонов… канареечно-желтых фургонов!

– Что нам с ним делать? – встревоженно обратился Крот к Крысу.

– Да ничего, – без колебаний ответил Крыс. – Потому что тут ничего не поделаешь. Видишь ли, я знаю его давным-давно. Сейчас он одержим. У него новый заскок, и на этой стадии его ничто не берет. Так будет продолжаться днями напролет, он будет бродить в блаженном оцепенении, и для каких бы то ни было полезных дел его можно считать потерянным. Не обращай на него внимания. Идем сами посмотрим, что можно сделать с фургоном.

Тщательное обследование показало, что, даже если им удастся самим поставить фургон на колеса, ехать на нем больше нельзя. Оси находились в безнадежном состоянии, а отвалившееся колесо разлетелось на куски.

Связав вожжи вместе и закинув их на спину лошади, Крыс взял ее под уздцы, другой рукой подхватил клетку с ее бившейся в истерике насельницей и мрачно сказал Кроту:

– Идем. До ближайшего городка миль пять-шесть, и нам придется пройти их пешком. Чем раньше двинемся, тем лучше.

– Но как же Жаб? – взволнованно спросил Крот. – Не можем же мы оставить его здесь одного посреди дороги в таком невменяемом состоянии! Это небезопасно. А что, если еще одно Нечто промчится по дороге?

– Да надоел мне этот Жаб, – сердито ответил Крыс. – Не желаю больше иметь с ним дела.

Однако не успели они отойти сколько-нибудь далеко, как за спиной у них послышался топот; догнав их, Жаб взял обоих под руки и зашагал вместе с ними, учащенно дыша, но по-прежнему вперив отсутствующий взгляд в пустоту.

– Слушай, Жаб, – резко сказал Крыс, – как только мы доберемся до города, ты должен пойти в полицейский участок, выяснить, что им известно об этой машине, кому она принадлежит, и подать жалобу. А потом ты отправишься к кузнецу или колесному мастеру и договоришься о ремонте фургона. Ремонт потребует времени, однако поломки все же поправимы. А мы с Кротом тем временем снимем в гостинице удобные комнаты, чтобы пожить в них, пока фургон не будет готов и ты не оправишься от шока.

– Полицейский участок? Жалоба? – рассеянно бормотал Жаб. – Чтобы я жаловался на чудесное неземное явление, которое удостоился лицезреть? Чинить фургон? Да я покончил с фургонами навсегда. Не желаю больше ни видеть никаких фургонов, ни слышать о них. О Крысик! Ты даже представить себе не можешь, как я благодарен вам за то, что вы согласились отправиться со мной в это путешествие! Без вас я бы не поехал и, возможно, никогда не увидел бы этого чуда! Никогда не услышал бы этого чарующего звука, не почувствовал бы этого волшебного запаха! Это же лебедь, луч солнца, удар молнии! И этим счастьем я обязан вам, мои лучшие друзья! Идемте же! – воскликнул он бравурно. – Нам нужно просто дойти до цели!

Крыс в отчаянии отвернулся от него.

– Теперь ты видишь? – обратился он к Кроту поверх головы Жаба. – Он безнадежен. Я сдаюсь. Доберемся до города – сразу пойдем на вокзал. Если повезет, сядем на поезд, который доставит нас обратно к реке уже сегодня вечером. И если я когда-нибудь снова соберусь на увеселительную прогулку с этим неуравновешенным животным!..

Он фыркнул и на протяжении всего оставшегося утомительного пути обращался только к Кроту.

По прибытии в город они отправились прямиком на вокзал и оставили Жаба в зале ожидания второго класса, дав носильщику двухпенсовик, чтобы он присмотрел за ним. Потом отвели лошадь в гостиничную конюшню и сделали какие могли распоряжения насчет фургона и его содержимого. В конце концов медленный почтовый поезд высадил их на станции неподалеку от Жаб-холла, они сопроводили все еще зачарованного, засыпающего на ходу Жаба до самого порога, завели в дом и велели экономке накормить его, раздеть и уложить в постель. После этого они вывели свою лодку из ангара, поплыли домой и поздно вечером сели ужинать в своем уютном домике у реки – к великому удовольствию и радости Крыса.

Следующим вечером Крот, хорошо выспавшийся с утра и пребывавший в прекрасном расположении духа, рыбачил на берегу, когда к нему подошел Крыс, весь день навещавший друзей, которые жили вдоль реки, и собравший много слухов. Оказалось, что Жаб ранним поездом отправился в город и заказал там большой и очень дорогой автомобиль.

Крот давно хотел познакомиться с Барсуком. По общему мнению, тот был фигурой чрезвычайно важной, и, хотя редко показывался на глаза, его незримое влияние ощущали все окрестные жители. Но каждый раз, когда Крот обращался к Крысу с просьбой познакомить их, тот всегда уклонялся.

– Ладно, – говорил он, бывало, – вот появится он сам как-нибудь… он появится рано или поздно… тогда и познакомлю. Он отличный парень! Но принимать его нужно не только таким, какой он есть, но и когда он есть.

– А ты не можешь пригласить его сюда – на обед или еще под каким-нибудь предлогом? – спрашивал Крот.

– Он не придет, – просто отвечал Крыс. – Барсук ненавидит сборища, приглашения, званые обеды и все такое прочее.

– Ну а предположим, мы сами придем к нему? – не сдавался Крот.

– О, уверен, что это ему и вовсе не понравится, – испуганно отвечал Крыс. – Я никогда не осмеливался нагрянуть к нему без предупреждения, хотя очень хорошо с ним знаком. А кроме того, мы и не сумеем. В общем, об этом не может быть и речи, поскольку он живет в самом центре Дремучего леса.

– Допустим, – продолжал настаивать Крот. – Но ты сам говорил мне, что Дремучий лес – вовсе не опасное место.

– Да-да, так и есть, – уклончиво отвечал Крыс, – но думаю, что сейчас нам не стоит к нему идти. Пока не стоит. Путь неблизкий, и к тому же его в это время года может не оказаться дома. Он сам когда-нибудь появится, нужно запастись терпением.

Кроту ничего не оставалось, кроме как смириться. Но Барсук так и не появился, а каждый день приносил новые впечатления и развлечения, так что только после того, как лето прошло, когда холод, мороз и слякоть чаще всего заставляли их сидеть дома, а река разбухла и мчалась у них за окнами с такой скоростью, что ни о каком плавании на лодке и помыслить было невозможно, только тогда Крот поймал себя на том, что снова неотвязно думает об одиноком сером Барсуке, который ведет свою непонятную жизнь в глубокой норе в самом сердце Дремучего леса.

Зимой Крыс много спал – рано ложился, поздно вставал. Во время краткого дневного бодрствования иногда сочинял стихи или занимался делами по дому, и, разумеется, всегда кто-нибудь заходил к ним поболтать – звери рассказывали друг-другу разные истории и обменивались впечатлениями о событиях минувшего лета.

Оглядываясь назад, они понимали, какую великолепную главу с многочисленными яркими иллюстрациями составляет это время года в Книге Природы! На берегу реки в последовательной смене декораций разворачивалось грандиозное карнавальное шествие Лета. Первыми на сцену выступали, дефилируя вдоль кромки реки, лиловые вербейники, которые, потряхивая пышными спутанными локонами, заглядывали в зеркало водной глади, откуда им улыбались их собственные отражения. Не заставляя долго себя ждать, следом за ними являлись кипреи, нежные и мечтательные, как розовые облака на закате. Затем, взявшись за руки, в карнавальные колонны тихо вливались белые и сиреневые окопники. И наконец однажды утром на подмостки скромно выходил запоздавший застенчивый шиповник, и становилось ясно, словно об этом оповестили торжественные струнные аккорды гавота, что наступил июнь. Теперь ожидали выхода еще одного персонажа: юноши-пастуха – обольстителя нимф, рыцаря, возвращения которого ждут дамы, сидя у окна, принца, который поцелуем должен был разбудить спящее лето и возродить его к жизни и любви. И когда таволга, веселая и душистая, в янтарном камзоле, грациозно занимала свое место среди остальных участников, все было готово к началу спектакля.

Ах, какой же это был дивный спектакль! Уютно устроившись в своих норках, в двери которых ломились ветер и дождь, сонные звери мечтательно вспоминали еще прохладные рассветы за час до восхода солнца, когда не рассеявшийся белый туман льнул к поверхности воды; бывало, нырнешь в нее – аж дух захватывает, а потом бегаешь по берегу, чтобы согреться. А как преображались земля, воздух и вода, когда всходило солнце: серое становилось золотым, и все вокруг снова раскрашивалось в разные цвета! Они вспоминали томные полуденные сиесты в глухих зеленых подлесках, солнце, пробивавшееся сквозь листву маленькими золотыми столбиками и пятнышками; дневные катания на лодках и купания, прогулки по пыльным дорожкам и желтым нивам и наконец долгие прохладные вечера, когда завязывалось столько ниточек новых дружб и намечалось столько приключений на предстоявший день. Было о чем поговорить в короткие зимние дни, когда звери собирались у очага. Тем не менее у Крота оставалось довольно много свободного времени, и однажды днем, когда Крыс в своем кресле перед камином то проваливался в сон, то пробуждался и снова начинал искать рифмы, которые никак не находились, Крот принял решение в одиночку отправиться исследовать Дремучий лес в надежде, что ему повезет и он познакомится с Барсуком.

Когда он выскользнул из теплого дома на открытый воздух, стоял холодный безветренный день, над головой нависало серо-стальное небо. Все вокруг было голо, на деревьях – ни листочка, и Крот подумал, что никогда еще его взор не проникал так далеко и в то же время так глубоко в суть вещей, как в этот зимний день, когда Природа, погруженная в зимнюю спячку, казалось, скинула с себя все одежды. Рощи, лощины, овраги, потайные места, которые пышным летом были заманчивыми объектами исследования, теперь жалко выставили себя и свои секреты напоказ и словно бы просили его не замечать их временной убогой нищеты, пока они снова не облачатся в свои роскошные маскарадные костюмы и не примутся опять соблазнять его прежними уловками. В каком-то смысле зрелище было печальным, но в то же время бодрящим, даже волнующим. Он был рад, что увидел окрестности без прикрас, лишенными летнего убранства. Он проник в них до самых костей, и те оказались простыми, сильными и изящными. Крот не тосковал сейчас по теплому клеверу и шелесту трав, а шпалеры живых изгородей, березы и вязы без пышных драпировок казались ему даже более стильными, и он, исполненный бодрости духа, углубился в простиравшийся перед ним Дремучий лес, дикий и грозный, как черный риф в каком-нибудь тихом южном море.

Поначалу его ничто не насторожило. Под ногами похрустывали веточки, поваленные стволы перегораживали дорогу, наросты грибов на деревьях напоминали карикатуры, которые в первый момент поражали своим сходством с чем-то знакомым, но далеким, все это было притягательным и забавным. Он шел и шел, и постепенно света становилось все меньше, деревья с обеих сторон подступали все ближе, а их рты-дупла кривились все уродливей.

Здесь было очень тихо. Сумерки надвигались постепенно, но быстро, сгущаясь позади и впереди него, а свет, казалось, впитывался в землю, как вода после дождя.

А потом стали появляться рожицы.

Первый раз ему показалось, что Крот увидел где-то у себя за плечом неясные очертания лица, маленького, заостренного и злобного, оно глядело на него из дупла. Но когда он повернулся и посмотрел в упор, оно исчезло.

Крот ускорил шаг, бодро уговаривая себя не воображать себе бог знает что, потому что неизвестно, к чему это может привести. Он миновал еще одно дупло, еще одно и еще, и тут – да! нет! да! никаких сомнений! – маленькая узкая рожица с недобрым взглядом на миг высунулась из отверстия и тут же исчезла. Крот замешкался, но взял себя в руки и заставил идти дальше. А потом вдруг каждое дупло, вблизи и вдали, обрело свое лицо, которое выглядывало, мгновенно исчезало и выглядывало снова – все они смотрели на него со злобой и ненавистью.

«Если бы я только мог скрыться от этих дыр в деревьях, – подумал Крот, – я бы больше не видел этих рож». Он свернул с тропы и углубился в нехоженый лес.

И тут начался свист.

Сначала он был хоть и пронзительным, но очень слабым и доносился издалека, откуда-то сзади, однако заставил Крота прибавить шагу. Затем такой же пронзительный, но слабый свист послышался спереди, отчего Крот начал пятиться. А когда он остановился в нерешительности, свист раздался с обеих сторон, теперь казалось, что какие-то существа подхватывают его и передают дальше по всему лесу, до его самых дальних окраин. Эти существа, кем бы они ни являлись, похоже, были начеку и готовы к действию! А он… он был один, не вооружен, за тридевять земель от чьей бы то ни было помощи, и ночь окутывала его все плотней.

А потом начался топот.

Сначала Крот решил, что это просто падают листья, таким тихим и легким был звук. Но, постепенно нарастая, он становился ритмичным, и Крот безошибочно узнал в нем топ-топ-топ маленьких ножек, пока еще доносившийся издали. Откуда он шел: спереди или сзади? Иногда казалось, что спереди, иногда, что сзади, а иногда, что отовсюду. Он становился все громче и умножался, пока, наклоняясь то в одну, то в другую сторону и внимательно прислушиваясь, Крот не понял, что этот звук надвигается на него со всех сторон. Он остановился, обратившись в слух, и тут увидел, что из чащи на него мчится кролик. Крот замер в надежде, что тот замедлит свой бег или свернет в сторону, но зверек едва не задел его, проносясь мимо; Крот успел различить его упрямо-враждебную мордочку с вперенным в него хмурым взглядом и, прежде чем кролик свернул за ближайшее дерево и скрылся в чьей-то, видимо, дружеской норке, расслышал, как тот пробормотал:

– Убирайся отсюда, дурак, убирайся!

Продолжая нарастать, топот превратился в неистовый шум, напоминающий рокот града, молотящего по ковру из сухих листьев. Теперь казалось, что, тяжело топая, преследуя что-то… или кого-то, весь лес сбегается к нему. Ударившись в панику, Крот тоже побежал не зная куда, без всякой цели. Он на что-то наталкивался, спотыкался, падал, нырял подо что-то и от чего-то увертывался. Наконец он нашел убежище между корнями старого бука, в глубокой темной яме, которая обеспечивала ему маскировку, а может, – кто знает, – и безопасность? В любом случае он слишком устал, чтобы бежать дальше, и мог лишь зарыться в сухие листья, которые нанесло в яму, чтобы хоть на время оказаться под защитой. И пока лежал так, дрожа и задыхаясь, прислушиваясь к свисту и топоту снаружи, он наконец во всей полноте осознал ту жуть, с которой другие маленькие жители открытых пространств сталкивались здесь, которую считали своим самым темным страхом и от которой Крыс тщетно пытался оградить его, – Ужас Дремучего леса!

Тем временем Крыс в тепле и уюте дремал перед камином. Листок с неоконченным стихотворением соскользнул с его колен, голова откинулась назад, рот приоткрылся, а сам он гулял во сне по зеленым берегам рек своей мечты. В какой-то момент в очаге обвалился уголек, с треском вспыхнуло полено, испустив струйку дыма, и Крыс испуганно очнулся. Вспомнив, чем занимался до того, как уснуть, он наклонился, поднял с пола листок со своими стихами, с минуту сидел, уставившись в него, потом огляделся в поисках Крота, чтобы спросить у него, не знает ли он хорошей рифмы к последнему слову.

Но Крота нигде не было.

Крыс прислушался. В доме стояла тишина.

Он несколько раз позвал: «Кротик! Кротик!» – и, не получив ответа, вышел в прихожую.

Шапки Крота не было на крючке, где она обычно висела. Крыс не увидел и его галош на привычном месте, у подставки для зонтов.

Крыс вышел из дома и внимательно осмотрел раскисшую землю в надежде найти Кротовьи следы. И они там оказались. Галоши у Крота были новыми, только что купленными для зимнего сезона, и пупырышки на подошвах еще не успели стереться. Крыс отчетливо видел их отпечатки, целенаправленно ведущие прямо к Дремучему лесу.

С минуту он стоял в мрачном раздумье. Потом вернулся в дом, подпоясался ремнем, засунул за него пару пистолетов, взял увесистую дубинку, стоявшую в углу прихожей, и решительным шагом тоже направился к Дремучему лесу.

Уже смеркалось, когда он достиг его опушки и без колебаний углубился в чащу, тревожно озираясь по сторонам, высматривая следы пребывания друга. Там и сям из дупел выныривали маленькие мордочки, но мгновенно исчезали при виде доблестного зверя с пистолетами и огромной ужасной дубиной; свист и топот, которые Крыс явственно слышал, когда вошел в чащу, мало-помалу стихали и наконец вовсе прекратились, воцарилась полная тишина. Отважно и решительно прошагал Крыс по лесу к его дальнему краю, затем, не обращая внимания на тропинки, стал пересекать его поперек, тщательно исследуя землю под ногами и не переставая звать:

– Кротик, Кротик, Кротик! Где ты? Это я, твой старый друг Крыс!

Он терпеливо прочесывал лес уже целый час или больше, когда наконец, к своей великой радости, услышал в ответ слабый голос. В сгущающейся темноте, ориентируясь только на этот голос, он добрался до ямы в основании старого бука, из которой доносился слабенький голосок:

– Крысик! Это правда ты?

Крыс заполз в яму и обнаружил там Крота, измученного и все еще дрожавшего.

– О, Крысик! – воскликнул тот. – Мне было так страшно, ты даже представить себе не можешь!

– Очень даже могу, – утешающим тоном ответил Крыс. – Ах, Крот, тебе не следовало ходить в лес. Я сделал все, что мог, чтобы удержать тебя. Мы, прибрежные жители, почти никогда не суемся сюда в одиночку. А если уж случается нужда, то отправляемся как минимум вдвоем, тогда чаще всего все обходится благополучно. Кроме того, есть сотни вещей, которые нужно знать, мы-то их понимаем, а ты пока – нет. Я имею в виду пароли, знаки, присловья, которые имеют свою магическую силу, травы, которые следует иметь в кармане, заговоры, которые надо повторять, обходы и уловки, которые надо уметь выполнять; они довольно просты, когда ты все это знаешь, но знать нужно непременно, особенно если ты маленький или оказался в беде. Конечно, если ты Барсук или Выдр – дело другое.

– Наверняка и отважный мистер Жаб ходит сюда в одиночку? – предположил Крот.

– Старина Жаб? – от души расхохотался Крыс. – Да он в одиночку сюда и носа не сунул бы, даже за все золото мира. Только не Жаб.

Крота очень ободрил беспечный смех друга, а также вид его дубинки и блестящих пистолетов, он перестал дрожать, почувствовал себя смелее, к нему вернулось самообладание.

– Ну а теперь, – сказал наконец Крыс, – мы должны собраться с духом и поскорей отправиться домой, пока еще не полностью стемнело. Ты же понимаешь, что на ночь здесь оставаться нельзя. Как минимум мы замерзнем.

– Крысик, дорогой, – взмолился бедный Крот, – мне ужасно жаль, но я смертельно устал, честное слово. Ты должен дать мне немного отдохнуть и набраться сил, иначе я просто не дойду до дома.

– Ладно, – сказал великодушный Крыс, – отдохни. В любом случае тьма уже почти кромешная, а чуть позже выйдет луна, и станет чуточку светлей.

Таким образом, Крот зарылся в сухие листья, вытянулся во весь рост и в конце концов заснул, пусть и тревожным, прерывистым сном; Крыс между тем тоже как мог укрылся листьями, чтобы согреться, но лежал, не смыкая глаз, с пистолетом наготове.

Когда Крот наконец проснулся, отдохнувший и снова бодрый, Крыс сказал:

– Так, теперь я выгляну наружу, посмотрю, все ли там спокойно, а потом нам и впрямь пора возвращаться.

Он подошел к выходу из их убежища и высунул голову. Крот услышал, как он бормочет себе под нос:

– Ба! Вот так-так! Вот, значит, что тут происходит!

– Что там происходит, Крысик? – спросил Крот.

– Снег происходит, – ответил Крыс. – Вернее, нисходит. А еще точнее – просто идет сильный снег.

Крот подошел и, скрючившись, протиснул голову в дыру рядом с ним. Лес, так напугавший его накануне, приобрел совершенно иной вид. Дупла, ямы, лужи, рытвины и прочие черные кошмары путника исчезали на глазах, покрываясь феерически сверкающим ковром, который выглядел таким воздушно-нежным, что кощунством казалось грубо попрать его ногой. Воздух был полон тонкой белой пыльцы, которая ласково щекотала щеки, касаясь их, а черные стволы деревьев вырисовывались на белом фоне, как будто подсвеченные снизу.

– Так-так, против этого мы бессильны, – поразмыслив, сказал Крыс. – Так что все равно нужно идти – придется рискнуть, полагаю. Хуже всего то, что я точно не знаю, где мы находимся. Под снегом все выглядит совершенно по-другому.

Все и впрямь изменилось. Крот никогда бы не сказал, что это тот же самый лес. Тем не менее они отважно двинулись вперед, взяв курс, который казался наиболее обнадеживающим. Тесно прижавшись друг к другу, они с несокрушимой бодростью притворялись, будто хорошо, как старого друга, знают каждое дерево на своем пути и видят все ямы, канавы, провалы и тропинки со всеми их изгибами, несмотря на однообразие белого покрова и черных деревьев, не желавших обнаруживать никаких различий между собой.

Час или два спустя – они уже потеряли счет времени – подавленные, утомленные и безнадежно растерянные, они сели на поваленное дерево, чтобы перевести дух и поразмыслить, что делать дальше. От усталости и ушибов у них все болело: они не раз падали в какие-то ямы и вымокли насквозь; снег становился таким глубоким, что они с трудом пробирались через него на своих коротких лапках, а деревья росли все гуще и выглядели все более одинаковыми. Казалось, что у этого леса нет ни конца, ни начала, что ни одно место в нем ничем не отличается от другого, а самое страшное – что из него нет выхода.

– Мы не можем здесь долго рассиживаться, – сказал Крыс. – Нужно сделать еще один рывок. Ну или хоть что-нибудь сделать. Такой холод – не шутки, а снег скоро станет таким глубоким, что мы не сможем через него идти. – Он огляделся вокруг, немного поразмыслил и продолжил: – Послушай, вот что пришло мне в голову. Видишь, вон впереди – лощина, земля там, похоже, неровная, кочковатая, бугристая. Мы пойдем туда и попробуем найти какое-нибудь укрытие – пещерку или норку с сухим полом, где можно спрятаться от снега и ветра, и, прежде чем снова пуститься в путь, хорошенько отдохнем, потому что у нас обоих силы на исходе. А кроме того, снег может тем временем кончиться или еще что-нибудь случится.

Итак, Крот и Крыс снова встали, пробрались к лощине и занялись поисками пещерки или какого-нибудь укромного сухого уголка, который мог бы защитить их от пронизывающего ветра и метели. Они как раз обследовали одну из кочек, о которых говорил Крыс, когда Крот неожиданно споткнулся и с громким воплем упал плашмя, мордочкой вниз.

– Ох, нога! – закричал он. – Моя бедная нога! – Сев прямо на снег, он обхватил передними лапками заднюю ногу.

– Кротик, бедняга, – ласково сказал Крыс. – Похоже, сегодня не твой день. Дай-ка я посмотрю. – Он опустился на колени, обследовал Кротовью лапу и подтвердил: – Да, голень рассечена. Погоди, я сейчас достану свой носовой платок и перевяжу рану.

– Наверное, я напоролся на невидимый под снегом сучок или ветку, – жалобно произнес Крот. – Ой-ой-ой, как больно!

– Порез слишком ровный, – сказал Крыс, еще раз внимательно осматривая рану. – От сучка или ветки такого быть не может. Этот порез сделан каким-то острым металлическим предметом. Интересно, – добавил он и стал исследовать близлежащие кочки.

– Какая разница, об чего я порезался! – вспылил Крот, от боли, видимо, забыв правила грамматики. – Болит-то одинаково.

Но Крыс, аккуратно перевязав его ногу своим носовым платком, встал и принялся разгребать снег вокруг. Он усердно раскапывал и отбрасывал его всеми четырьмя лапами, между тем как Крот нетерпеливо повторял:

– Да ладно тебе, Крыс, пошли уже!

Вдруг Крыс закричал:

– Ура! – И снова: – Урррраааа! – А потом принялся отплясывать джигу на снегу.

– Что ты там нашел? – поинтересовался Крот, продолжая нянчить больную ногу.

– А вот иди сам посмотри! – восторженно ответил Крыс, не переставая приплясывать.

Крот доковылял до места и, внимательно осмотрев его, медленно произнес:

– Ну, посмотрел. Я много раз видел такое и раньше. Знакомый, можно сказать, предмет. Скребок для обуви! И что? С какой стати плясать джигу вокруг скребка для обуви?

– Да неужели ты не понимаешь, что́ это означает, тупица ты эдакий?! – нетерпеливо воскликнул Крыс.

– Разумеется, понимаю, – огрызнулся Крот. – Это означает, что какой-то нерадивый зверь бросил свой скребок посреди Дремучего леса, не подумав, что кто-нибудь наверняка на него напорется. Я бы сказал, очень легкомысленно с его стороны. Когда вернусь домой, обязательно пойду и пожалуюсь на него… кому-нибудь, вот увидишь!

– О господи! – закричал Крыс в отчаянии от его бестолковости. – Кончай болтать, лучше иди помоги! – И он снова принялся за работу, фонтанами разбрасывая снег вокруг себя.

Спустя некоторое время его труды увенчались успехом: взгляду открылся потертый дверной коврик.

– Ну, что я тебе говорил?! – с победным видом воскликнул Крыс.

– Ничего ты мне не говорил, – ответил Крот, что было чистой правдой. – Ну, нашел ты еще один предмет домашнего обихода, отслуживший свое и выброшенный. Чему тут радоваться? Ну, давай, спляши свою джигу и вокруг него, может, после этого мы все же продолжим свой путь и не будем терять времени на разгребание мусорных куч? Он что, съедобный, этот коврик? Или под ним можно спать, как под одеялом? Или сесть на него и, как на санях, доскользить до дому по снегу, несносный ты грызун?

– Ты… хочешь… сказать, – возмущенно воскликнул Крыс, – что этот дверной коврик ни о чем тебе не говорит?!

– Слушай, Крыс, – довольно раздраженно ответил Крот, – может, хватит глупостей? Ты когда-нибудь слышал, чтобы дверные коврики кому-нибудь что-нибудь говорили? Они просто не умеют разговаривать. Это не для них. Дверные коврики знают свое место.

– А теперь слушай меня, тугодум, – отбрил его Крыс, рассердившись уже не на шутку. – Больше ни слова. Молчи, разгребай снег и посматривай вокруг – особенно по краям кочек, если хочешь спать ночью в тепле и сухости, потому что это – наш последний шанс!

И, развернувшись, Крыс набросился на сугроб у себя за спиной, энергично прощупывая его своей дубинкой, а потом яростно разгребая; Крот тоже добросовестно копал, но не столько для пользы дела, сколько для того, чтобы не сердить Крыса, потому что про себя он решил, что у его друга поехала крыша.

После минут десяти усердной работы кончик дубинки уткнулся во что-то, судя по звуку, полое внутри. Крыс продолжал трудиться до тех пор, пока его лапа не прошла насквозь и кое-что не нащупала, тогда он позвал Крота и попросил его помочь. Они принялись за дело вместе, и наконец результат их усилий открылся взгляду потрясенного и все еще не верившего своим глазам Крота.

В толще того, что казалось всего лишь сугробом, показалась крепкая маленькая дверь, окрашенная темно-зеленой краской. Сбоку от нее висел железный дверной колокольчик, а под ним красовалась маленькая медная табличка, на которой аккуратными печатными буквами была выгравирована надпись, хорошо видная в лунном свете:

От изумления и восторга Крот повалился спиной в снег и покаянно воскликнул:

– Крыс, ты – чудо! Настоящее чудо, вот кто ты есть. Теперь я понял! Ты просчитал каждый шаг в своей мудрой голове. Сначала я упал, поранил ногу, ты увидел порез, и твой проницательный ум подсказал тебе: «Скребок для обуви!» Ты принялся за дело и нашел этот самый скребок. Но остановился ли ты на этом? Нет. Кого-то это и удовлетворило бы, но только не тебя. Твой мозг продолжал работать. «Если я найду дверной коврик, – сказал ты себе, – моя теория подтвердится». И конечно же, ты его нашел. Ты такой умный, думаю, можешь найти все, что захочешь. «Здесь должна быть дверь, это ясно как божий день, – сказал ты себе. – Остается только найти ее!» Я, кажется, читал о чем-то подобном в книгах, но никогда не встречался с этим в действительности. Тебе надо бы жить там, где твои способности могут оценить по достоинству. Здесь, среди нас, ты просто губишь свой талант. Если бы у меня была такая голова, как у тебя, Крысик…

– Но у тебя ее нет, – перебил его Крыс довольно бесцеремонно. – Ты, кажется, собираешься всю ночь сидеть здесь на снегу и болтать? Сейчас же вставай и звони вон в тот колокольчик, хорошенько звони, изо всех сил, а я буду стучать!

Пока Крыс молотил в дверь дубинкой, Крот вскочил и принялся дергать шнурок колокольчика, он повисал на нем и тянул так, что ноги отрывались от земли; где-то далеко в глубине за дверью слышалась низкое, мелодичное «динь-дон».

Они терпеливо ждали, как им показалось, очень долго, притопывая на снегу, чтобы согреть ноги. Наконец изнутри дома донеслись шаркающие шаги, приближавшиеся к двери. Крот предположил, что кто-то идет в теплых стоптанных домашних тапочках, которые ему велики, и его догадка оказалась верна.

Заскрежетала отодвигаемая щеколда, и дверь приоткрылась ровно настолько, насколько нужно, чтобы разглядеть в щель вытянутую мордочку с парой сонных моргающих глаз.

– Повторяю: если это случится опять, – произнес ворчливый подозрительный голос, – я очень рассержусь. Кто на сей раз беспокоит меня в такой поздний час? Отвечайте!

– Ох, Барсук, – закричал Крыс, – пожалуйста, впусти нас! Это я, Крыс, а со мной мой друг Крот, мы заблудились в этом снегу.

– Крысик? Дорогой мой! – воскликнул Барсук совершенно другим голосом. – Входите оба, поскорей. Вы же могли погибнуть. Подумать только – заблудиться в снегопад! И где – в Дремучем лесу, глубокой ночью! Входите же быстрей.

Натыкаясь друг на друга – так они торопились согреться, – пришельцы протиснулись в дом и с радостным облегчением услышали, как дверь захлопнулась у них за спиной.

Барсук, на котором были длинный халат и действительно стоптанные теплые домашние туфли, держал в лапе подсвечник – судя по всему, звук дверного колокольчика застал его на пути в спальню. Он добрым взглядом посмотрел на гостей с высоты своего роста и обоих потрепал по голове.

– В такую ночь маленьким животным не следует выходить из дому, – по-отечески пожурил он их. – Опять твои проказы, Крысик? Но пойдемте на кухню, там тепло, горит камин, ждет ужин и все такое прочее.

Он пошел впереди, освещая дорогу, гости, в радостном предвкушении подталкивая друг друга локтями, последовали за ним по длинному мрачному и, положа руку на сердце, весьма обшарпанному коридору в некое подобие центрального холла, от которого, как они смутно различали, отходили другие загадочные коридоры-тоннели, терявшиеся в темноте. Однако были в этом холле и двери – крепкие, дубовые, выглядевшие заманчиво. Барсук распахнул одну из них, и они сразу очутились в тепле большой кухни, освещенной пылающим камином.

Ее краснокирпичный пол был истерт до блеска, в широком зеве очага горели поленья, по обе стороны от него имелись утопленные в стене уютные ниши, исключавшие любой сквозняк. В них лицом друг к другу помещались два кресла-ларя с высокими спинками и бортиками – для тех, кто расположен к уютной беседе. Посередине комнаты стоял длинный стол из гладких досок, водруженных на козлы, со скамьями с обеих сторон. На одном конце его, возле которого располагалось отодвинутое кресло, виднелись остатки простого, но обильного ужина Барсука. От дальней стены, с полок буфета, сверкали чистотой ряды тарелок, а с потолочных балок свисали на крюках окорока, пучки высушенных трав, сетки с луком и корзинки с яйцами. Обстановка казалась подходящей для героев, чтобы отпраздновать славную победу, или для усталых жнецов после сбора урожая, чтобы, рассевшись на скамьях, весело, с песнями отметить праздник окончания жатвы, или просто для двух-трех друзей с непритязательными вкусами, чтобы посидеть, поужинать, выкурить трубку и побеседовать в тепле и уюте. Пол из красного кирпича, казалось, улыбался закопченному потолку; дубовые кресла, отполированные долгим употреблением, обменивались веселыми взглядами друг с другом; тарелки из буфета подмигивали кастрюлям на полках, а веселый огонь в очаге отбрасывал яркие блики на все без исключения.

Добрый Барсук усадил их возле камина и уговорил снять промокшую одежду и обувь. Потом принес им халаты и тапочки, сам промыл Кроту рану теплой водой, снова забинтовал и закрепил повязку пластырем, так что нога выглядела как прежде, если не лучше. Пришедшим с вьюжного холода гостям, обсохшим и согревшимся наконец, вытянувшим к огню усталые ноги и прислушивавшимся к звяканью тарелок у себя за спиной – это Барсук накрывал для них стол, – светлая и теплая кухня казалась надежно огороженной гаванью, расположенной за много миль от бездорожья Дремучего леса, а все то, что они пережили в нем, – полузабытым сном.

Когда они наконец хорошенько прогрелись, Барсук пригласил их к столу, накрытому к трапезе. К тому времени они сильно проголодались и, увидев ужин, который он для них приготовил, никак не могли решить только один вопрос: на что наброситься в первую очередь, а что может подождать, – настолько вкусным казалось все. Довольно долго за столом царило молчание – все были поглощены едой, но постепенно разговор возобновился, хотя и носил попервоначалу тот невразумительный характер, какой бывает, когда беседуют с набитыми ртами. Однако Барсук не обращал внимания на это, равно как и на то, что гости клали локти на стол и говорили одновременно. Поскольку сам в обществе почти не бывал, он счел, что такое поведение там, видимо, в порядке вещей. (Мы, разумеется, понимаем, что это не так и что рамки правил поведения не следует так уж раздвигать, но не станем сейчас тратить время на то, чтобы объяснять почему.) Он сидел в своем кресле во главе стола и по мере того, как гости рассказывали ему о своих приключениях, время от времени серьезно кивал; похоже, ничто в их истории его не удивляло и не шокировало, он ни разу не сказал «Я ведь вас предупреждал» или «А я всегда это говорил» и ни разу не заметил, что им следовало поступить так-то и так-то или ни в коем случае не делать того-то и того-то. И Крот все больше проникался дружеским расположением к нему.

Когда с ужином было покончено и все его участники почувствовали, что съесть еще хоть кусочек небезопасно – кожа на животе может лопнуть – и что теперь им все нипочем, они уселись перед камином, в котором светились и источали тепло раскаленные угли от сгоревших поленьев, и стали думать: как чудесно сидеть вот так, поздним вечером, в тепле, сытости и безопасности. После того как они поболтали немного на самые общие темы, Барсук с доброжелательным интересом попросил:

– Ну а теперь расскажите мне, какие новости в ваших краях. Как поживает старина Жаб?

– Ох, с ним чем дальше, тем хуже, – мрачно поведал Крыс, и Крот, утопая в кресле, задрав ноги выше головы и млея от каминного жара, постарался напустить на себя скорбный вид. – Только на прошлой неделе устроил очередную аварию, причем серьезную. Видишь ли, он желает непременно водить машину сам, но у него к этому нет решительно никаких способностей. Если бы он за хорошую плату нанял какого-нибудь приличного, уравновешенного, специально обученного зверя и доверил ему вождение и обслуживание автомобиля, все было бы в порядке. Так нет же, он уверен, что сам – водитель от бога и никто ничему его научить не может. Ну а результат предсказуем.

– И сколько же их у него было? – сокрушенно поинтересовался Барсук.

– Аварий или машин? – уточнил Крыс. – Впрочем, если речь идет о Жабе, то счет равнозначен. Вчерашняя была седьмой. Что касается остальных… Ты знаешь его большой ангар? Так вот, он битком набит – буквально до самой крыши – автомобильными обломками величиной не больше твоей шляпы! Это и есть шесть его предыдущих машин.

– Он уже три раза побывал в больнице, – подхватил Крот. – А уж если говорить о том, сколько штрафов ему пришлось заплатить, то прямо страшно становится.

– Это еще полбеды, – продолжил Крыс, – Жаб богат, мы все это знаем, хоть и не миллионер. Но он безнадежно плохой водитель и к тому же не признает правил и законов. Рано или поздно случится одно из двух: он либо погибнет, либо разорится. Барсук, мы ведь его друзья – надо что-то делать!

Барсук серьезно задумался и через некоторое время сказал весьма жестко:

– Послушайте! Вы, конечно, понимаете, что я не могу ничего сделать сейчас.

Друзья согласились, прекрасно сознавая, что́ он имел в виду. Согласно правилам звериного этикета, ни от кого нельзя ожидать каких-либо героических, или даже просто энергичных, или вообще сколько-нибудь активных действий зимой, когда все чувствуют себя сонными, а иные и впрямь спят. В это время года все более или менее зависят от погоды, и всем нужен отдых от бурных летних дней и ночей, когда каждый мускул подвергался серьезному испытанию и все силы использовались на полную мощность.

– Вот и хорошо, – продолжил Барсук. – Но как только зима пойдет на спад, ночи станут короче и на полпути к лету всех охватят беспокойство, желание вставать и приниматься за дела на рассвете, если не раньше… ну, вы меня понимаете!..

Оба гостя серьезно кивнули. Они понимали!

– Так вот, – снова продолжил Барсук, – тогда мы – то есть ты, Крыс, я и наш друг Крот – всерьез возьмемся за Жаба. Мы больше не потерпим никакого безрассудства. Мы приведем его в чувство – если понадобится, силой. Мы заставим его вспомнить о благоразумии. Эй, да ты спишь, Крыс!

– Ничего подобного! – ответил Крыс, вскидываясь ото сна.

– Он засыпает после ужина уже во второй или в третий раз, – рассмеялся Крот. Сам он чувствовал себя абсолютно бодрым и даже оживленным, хотя понятия не имел почему. А причина состояла в том, разумеется, что, будучи животным подземным по рождению и воспитанию, он чувствовал себя у Барсука как дома, между тем как Крысу, привыкшему почивать в своей спальне, окна которой выходили на дышащую свежим ветерком реку, здешняя атмосфера казалась застойной и гнетущей.

– Нам всем и правда пора спать, – сказал Барсук, поднявшись и доставая с полки подсвечники. – Идемте, я покажу вам ваши места. И поспите завтра подольше – позавтракать можно в любое время, когда встанете.

Он проводил гостей в длинную комнату, служившую, похоже, наполовину спальней, наполовину кладовкой: большую часть помещения занимали зимние запасы Барсука – горки яблок, репы и картошки, корзинки с орехами и банки с медом, но на свободном участке пола стояли две маленькие белые кровати, мягкие и соблазнительные на вид, застеленные хоть и грубоватыми, но чистыми простынями, благоухавшими лавандой, так что Крот и Крыс, довольные, вмиг сбросив с себя одежду, с огромной радостью нырнули под них.

На следующее утро, в соответствии с великодушным напутствием Барсука, двое уставших накануне зверей вышли к завтраку очень поздно; в кухне уже ярко пылал очаг, за столом сидели два юных ежика и ели овсяную кашу из деревянных мисочек. Немедленно отложив ложки, они вскочили и уважительно поклонились вошедшим.

– Сидите-сидите, – радушно сказал им Крыс, – ешьте свою кашу. Откуда вы взялись здесь, юные друзья? Наверное, заблудились в снегу?

– Да, сэр, с вашего позволения, – почтительно ответил старший из ежиков. – Мы с Билли, – он указал на младшего брата, – пытались найти дорогу – мама велела нам идти в школу, несмотря на погоду, – и заблудились, сэр. Билли испугался и начал плакать, потому что он еще маленький и пугливый. Но в конце концов мы набрели на заднюю дверь дома мистера Барсука и осмелились постучать, сэр, потому что мистер Барсук… он очень добросердечный джентльмен, это все знают…

– Я понял, – перебил его Крыс, отрезая себе несколько ломтиков бекона, между тем как Крот опускал яйца в кастрюльку с водой. – А какая там, снаружи, погода? И не надо все время повторять «сэр», – добавил он.

– Ох, погода жуткая, сэр, снегу навалило ужасно много, – ответил ежик. – Таким джентльменам, как вы, сэр, сегодня не выбраться.

– А где мистер Барсук? – поинтересовался Крот, грея кофе на решетке очага.

– Хозяин в своем кабинете, сэр, – сообщил ежик. – И он просил, поскольку будет особенно занят сегодня утром, ни под каким предлогом его не беспокоить.

Все присутствующие прекрасно поняли смысл барсучьего послания. Дело в том, как уже говорилось, что когда шесть месяцев в году ведешь чрезвычайно активную жизнь, а другие шесть месяцев пребываешь в относительной или полной дрёме, то в этот, последний, период бывает неловко постоянно ссылаться на сонливость, когда у тебя в доме гости или есть дела, которые необходимо сделать. Это выглядело бы несколько однообразно. Поэтому всем стало ясно, что Барсук, плотно позавтракав, удалился к себе в кабинет, уютно устроился там в кресле, положил ногу на ногу, прикрыл мордочку красным хлопковым носовым платком и занялся «делом», обычным в это время года.

Раздалась громкая трель дверного колокольчика, и Крыс, лапы и мордочка которого лоснились от щедро намазанного маслом тоста, послал Билли, младшего из ежиков, посмотреть, кто бы это мог быть. В холле послышался тяжелый топот, и на пороге наконец появились ежик, а за ним Выдр, который бросился обнимать Крыса с восторженными приветствиями.

– Ну хватит, хватит! – проворчал Крыс с набитым ртом.

– Я так и знал, что найду вас здесь! – бодро воскликнул Выдр. – Когда я пришел сегодня утром на берег Реки, там все пребывали в страшном волнении и наперебой тараторили: Крыса всю ночь не было дома, Крота тоже, должно быть, случилось что-то ужасное. А снег, разумеется, замел все ваши следы. Но я-то знал, что, попав в беду, звери чаще всего идут к Барсуку, или он сам их каким-то образом находит, поэтому и направился сюда прямо через Дремучий лес и снежные заносы! О боже! Как же это было прекрасно – пробираться через ослепительно-белый снег и видеть, как восходит и начинает просвечивать между черными древесными стволами красное солнце! А с ветвей время от времени, посреди полной тишины и неподвижности, вдруг срывается и летит на землю снежная шапка, заставляя тебя отпрыгивать в испуге и искать, где бы от нее укрыться. За одну ночь из ниоткуда повсюду возникли снежные за́мки и снежные пещеры, мосты, террасы и крепостные валы – я бы мог играть там часами. Кое-где лежат огромные ветви, обломившиеся под непомерной тяжестью снега, а по ним скачут малиновки с таким дерзким и самодовольным видом, будто все это сотворили именно они. Высоко в сером небе у меня над головой пролетела рваная цепочка диких гусей, а несколько грачей покружили над верхушками деревьев, понаблюдали, что делается внизу, и с недовольным видом, хлопая крыльями, улетели домой. Но мне не встретилось ни одного разумного существа, у которого можно было бы осведомиться о вас. Наконец где-то на полпути я увидел кролика, сидевшего на пеньке и мывшего лапками свою глупую мордочку. Видели бы вы, как он струсил, когда я подкрался сзади и положил ему на плечо свою тяжелую лапу! Пришлось дать ему пару щелчков по лбу, чтобы он начал что-то соображать. С трудом удалось вытянуть из него, что кто-то из его сородичей накануне вечером видел в Дремучем лесу Крота. Во всех норах, мол, судачили о том, как Крот, верный друг мистера Крыса, заблудился и попал в беду, а «они» устроили на него охоту: дразнили и гоняли по кругу. «А почему же никто из ваших не пришел ему на помощь? – спросил я. – Ну ладно, бог не наградил вас умом, но вас же, здоровых, крепких, упитанных ребят, сотни и сотни, и ваши норы разбегаются во все стороны, вы же могли спрятать его, ну или хотя бы попробовать это сделать. «Что? Мы? – только и смог он сказать. – Что-нибудь сделать? Мы, кролики?» Так что я отвесил ему еще один щелчок и ушел. Дальше разговаривать с ним не было никакого толку. Во всяком случае, хоть что-то я узнал; если бы мне повезло повстречать кого-то из тех, кого кролик назвал «они», я бы узнал больше – или они узнали бы у меня, почем фунт лиха!

– А ты совсем не… нервничал? – спросил Крот, чувствуя, как к нему при упоминании Дремучего леса возвращается вчерашний страх.

– Нервничал? – Выдр рассмеялся, обнажив сияющий ряд крепких белых зубов. – Да я бы сам заставил их нервничать, попробуй кто-нибудь из них сунуться ко мне. Слушай, Крот, не в службу, а в дружбу, поджарь мне несколько кусочков ветчины. Я ужасно голоден, а мне нужно много еще чего рассказать Крысу, мы с ним сто лет не виделись.

Дружелюбный Крот, отрезав и положив на сковородку несколько ломтиков ветчины, велел ежатам присматривать, чтобы они не сгорели, а сам вернулся к прерванному завтраку, между тем как Крыс и Выдр, сдвинув головы, предались той оживленной беседе, какие приняты у речных жителей, – такой же бесконечной и непрерывно журчащей, как сама Река.

Выдр как раз успел опустошить тарелку с поджаренной ветчиной и отослать ее за добавкой, когда, зевая и протирая глаза, вошел Барсук, он приветствовал всех в своей спокойной простой манере и доброжелательно поинтересовался у каждого, как дела.

– Кажется, уже пришло время обеда, – заметил он, обращаясь к Выдру. – Оставайся и поешь с нами. Ты, наверное, страшно проголодался за это холодное утро.

– Страшно! – согласился Выдр, подмигивая Кроту. – От вида этих прожорливых ежат, набивающих животы поджаренной ветчиной, я просто умираю с голоду.

Ежата, которые как раз начинали снова испытывать голод после давно съеденной каши и после того, как усердно поработали поварами, робко взглянули на мистера Барсука, но от застенчивости не осмелились возразить.

– Ну, молодежь, марш домой, к маме, – по-доброму велел им Барсук. – Я пошлю кого-нибудь, чтобы вас проводить. Думаю, сегодня обед в вас уже не полезет.

Он дал каждому по шестипенсовику, потрепал по головкам, и ежата отбыли, почтительно сняв шапки и кланяясь.

После этого оставшиеся сели обедать. Кроту досталось место рядом с Барсуком, и, пока Выдр с Крысом были поглощены своими речными сплетнями, от которых ничто не могло их отвлечь, он воспользовался случаем, чтобы сказать хозяину, как уютно, совсем как дома, чувствует себя у него.

– Под землей, – сказал он, – всегда точно знаешь, где находишься. Тут с тобой ничего не может случиться, и никто на тебя не нападет. Тут ты сам себе хозяин, не надо ни с кем советоваться и считаться с тем, что скажут другие. Наверху что-то происходит, а тебе до этого нет никакого дела. Когда сам пожелаешь, можешь подняться, и там все будет к твоим услугам.

Барсук просиял.

– Именно это я всегда и говорю. Безопасность, покой и мир – только под землей. Если у тебя возникает новая идея и ты хочешь расширить свои владения, стоит копнуть разок лопатой – и пожалуйста, готово! А если тебе покажется, что твой дом слишком велик, засыпаешь одну-две дыры – и снова все в порядке! Никаких тебе строителей, никаких лоточников, никто не заглядывает к тебе через забор и не отпускает замечаний, а главное – никакой погоды! Возьмем Крыса: поднимается вода всего на два дюйма во время паводка – и ему приходится перебираться в съемное жилье, неуютное, неудобно расположенное и чудовищно дорогое. Или возьмем Жаба. Я не хочу сказать ничего плохого о Жаб-холле, это и правда лучший дом в наших краях, если говорить собственно о здании. Но вообрази, если случится пожар – что тогда делать Жабу? Или ураган сорвет с крыши черепицу, или треснут, а то и рухнут стены, или окна разобьются – что будет с Жабом? А представь, что по комнатам гуляют сквозняки – я ненавижу сквозняки, – как быть Жабу с ними? Нет, гулять, обеспечивать себя пропитанием наверху – это пожалуйста, но потом нужно возвращаться под землю, таково мое представление о настоящем доме!

Крот был от души согласен с этим, и Барсук проникся к нему самым дружеским расположением.

– Когда закончим обедать, – сказал он, – я проведу тебя по своему маленькому жилищу. Уверен, ты его оценишь. Судя по всему, ты знаешь толк в архитектуре жилых помещений.

После обеда, когда Крыс и Выдр устроились в уголке рядом с камином и затеяли жаркий спор на тему речных угрей, Барсук зажег фонарь и знаком велел Кроту следовать за ним. Они пересекли холл и пошли по одному из основных тоннелей; колеблющийся свет фонаря высвечивал по обе стороны то большие, то маленькие комнаты, некоторые размером со шкаф, другие почти такие же просторные и величественные, как обеденный зал в доме Жаба. Узкий проход, ответвлявшийся под прямым углом от тоннеля, привел их в другой коридор, и здесь все повторилось. Крот был ошеломлен размерами помещений, размахом и разветвленностью подземного лабиринта, протяженностью сумеречных тоннелей, крепостью сводов набитых запасами кладовых, аккуратностью каменной кладки, колоннами, арками и мощеными полами.

– Господи, Барсук, – воскликнул он наконец, – откуда ты взял столько сил и времени, чтобы все это построить? Это же просто потрясающе. И удивительно!

– Было бы удивительно, – просто ответил Барсук, – если бы я и впрямь построил все это сам. Но в действительности я ничего не строил – только расчищал проходы и комнаты по мере необходимости. Тут вокруг их еще тьма тьмущая. Вижу, ты не совсем понимаешь. Я объясню. Давным-давно на месте, где сейчас шумит Дремучий лес, даже еще до того, как он сам себя посеял и вырос, здесь был город, человеческий город. Там, где мы с тобой сейчас стоим, жили люди – они ходили, разговаривали, спали и занимались своими делами. Здесь они держали свои конюшни, пировали, отсюда уезжали верхом торговать или сражаться с врагами. Это был могущественный, богатый народ и великолепный народ-строитель. Свой город его жители возводили на века, потому что думали, что он пребудет вечно.

– Но что случилось с ними со всеми? – спросил Крот.

– Кто знает? – ответил Барсук. – Люди приходят, живут, процветают, строят… и уходят. Таков их удел. Но мы остаемся. Мне говорили, что барсуки жили здесь задолго до того, как возник город. И теперь мы, барсуки, по-прежнему здесь. Мы – живучее племя. Можем уйти на время, переждать – нам не занимать терпения, – а потом возвращаемся. И так будет всегда.

– Ну и что произошло, когда эти люди ушли? – поинтересовался Крот.

– Когда они ушли, – продолжил Барсук, – дело в свои руки взяли ветры и дожди, которые хозяйничали здесь терпеливо и непрерывно год за годом. Возможно, и мы, барсуки, по-своему им помогали немного – кто знает? Город постепенно разрушался, разрушался, разрушался, сравнивался с землей, пока не исчез вовсе. А потом все снова потянулось вверх, так же постепенно: занесенные ветром семена проклевывались, поднимались молодые деревца, они росли, превращались в могучие деревья, появился лес, а по земле поползли папоротники и ежевика. Опавшие листья год за годом превращались в перегной, весенние паводки приносили песок и землю, которые скрепляли его, образовывались новые слои почвы, со временем все здесь снова было готово для нас, и мы вернулись. То же произошло и там, наверху, над нашими головами. Пришли животные, место им понравилось, они стали селиться, освоились, распространились и зажили припеваючи. Прошлое их не интересовало – оно их никогда не интересует, у них слишком много насущных забот. Конечно, местность здесь кочковатая, холмистая и ям полно, но это обернулось, скорее, преимуществом. О будущем звери тоже не думают – о том будущем, когда люди снова, глядишь, придут сюда, что вполне вероятно. К настоящему времени Лес плотно населен зверями, есть среди них хорошие, есть плохие, есть никакие – имен не называю. Это нормально – мир создается разнообразием. Но, полагаю, ты уже и сам кое-что о них узнал.

– Да уж, узнал, – согласился Крот не без содрогания.

– Ну-ну, – сказал Барсук, похлопывая его по плечу, – просто это был твой первый опыт общения с ними. На самом деле они не такие уж плохие; мы должны жить и давать жить другим. Но завтра я кое с кем поговорю, а они передадут другим – и, думаю, у тебя больше не будет неприятностей. В этих краях те, кто являются моими друзьями, ходят куда хотят, иначе их обидчикам приходится иметь дело со мной!

Вернувшись на кухню, они застали Крыса беспокойно мерившим комнату шагами. Атмосфера подземелья давила на него, нервировала, а еще он, похоже, боялся, что Река, лишившись его присмотра, может убежать, поэтому уже надел пальто и заткнул пистолеты за пояс.

– Поторопись, Крот, – нетерпеливо сказал он, едва завидев их. – Мы должны выйти засветло, я не хочу провести еще одну ночь в Лесу.

– Все будет хорошо, милый мой друг, – успокоил его Выдр. – Я иду с вами, а мне тут знакома каждая тропинка, я могу найти любую даже с завязанными глазами. А уж если кому-то надо будет задать трепку, можете положиться на меня, я это сделаю.

– Тебе действительно не о чем беспокоиться, Крысик, – благодушно поддержал Выдра Барсук. – Мои тоннели простираются дальше, чем ты думаешь, и запасные выходы имеются по всему лесу, вплоть до самых опушек, хотя я далеко не всем об этом рассказываю. Когда вы соберетесь уходить, я проведу вас кратчайшим путем. А пока расслабьтесь и посидите еще.

Однако Крыс продолжал волноваться, что Река остается без его присмотра, и желал идти немедленно, поэтому Барсук, снова взяв фонарь, повел их по сырому, душному извилистому тоннелю, который то круто нырял вниз, то вгрызался в скальную породу, то выводил в сводчатые подземные залы – Крысу казалось, что этот тоннель протянулся на много миль. Но вот в конце его забрезжил дневной свет, пробивавшийся сквозь заросли, маскировавшие выход, и Барсук, не тратя времени на долгое прощание, торопливо помог им выбраться наружу, снова завалил выход ветками кустов, плетями вьющихся растений, опавшими листьями, чтобы все выглядело совершенно естественно, и двинулся обратно.

Оказавшись наверху, путники обнаружили, что стоят на самом краю Дремучего леса. Позади – нагромождение камней, кусты ежевики и обнажившиеся древесные корни, впереди – простор полей, обрамленный черневшими на фоне снега живыми изгородями, а еще дальше – проблеск знакомой реки; низко над горизонтом висело красное зимнее солнце. Выдр как знаток всех троп возглавил отряд, и они гуськом направились к дальнему перелазу через изгородь. Остановившись перед ним на минуту и обернувшись, они охватили взглядом весь массив Дремучего леса, густой, грозный, сомкнутый, мрачно сплотившийся посреди обширного снежного пространства. Все трое разом отвернулись от него и поспешили домой, к пылающему очагу и привычным вещам, на которых играли его огненные блики, и к голосу, весело журчавшему за окнами дома, – голосу Реки, которую они знали и которой доверяли, в каком бы настроении она ни была, Реки, которая не могла испугать их никакими неожиданностями.

Пока шагал, поспешая к дому и предвкушая момент встречи с вещами, которые хорошо знал и любил, Крот четко осознал, что он – не лесной зверь, что его стихия – пашни, обнесенные живыми изгородями, пастбища, аллеи для неспешных вечерних прогулок, возделанные садовые участки. Суровая жизнь, требующая упорного выживания, столкновения и конфликты, без которых не обходится дикая природа, – не для него; ему следует проявить мудрость и держаться милых сердцу мест, по которым пролегает его жизненная стезя, а приключений ему и на ней хватит на всю жизнь.

Овцы сбегались к плетеным оградам, раздувая тонкие ноздри, топоча изящными передними ножками и запрокидывая головы так, что от тесных овчарен в морозный воздух поднимался легкий пар, когда Крыс с Кротом, болтая и смеясь, в превосходном настроении быстро проходили мимо. Они возвращались домой после долгого дня, проведенного с Выдром на природе, где они охотились и исследовали обширные плоскогорья у истоков небольших ручьев, впадающих в их Реку. Сумерки короткого зимнего дня уже надвигались на них, а им предстояло еще немало пройти. Бредя наугад через спящую пашню, они услышали блеяние овец, пошли на звук и обнаружили за овчарней разбитый тракт, идти по которому было гораздо легче, к тому же инстинкт, который живет в каждом звере, безошибочно подсказывал им: «Да, правильно, эта дорога ведет к дому!»

– Кажется, мы подходим к какой-то деревне, – немного нервничая, сказал Крот, замедляя шаг по мере того, как проезжий тракт постепенно превращался в пешеходную тропу, а потом – в улицу, которая своим чередом вела к удобной щебёночной дороге. Звери сторонятся деревень, их собственные пути, причем весьма оживленные, прокладываются по независимым курсам, не связанным с церквями, почтовыми отделениями и общественными зданиями.

– О, не волнуйся! – ответил Крыс. – Зимой в это время дня все – мужчины, женщины, дети, собаки и кошки – уже сидят по домам, собравшись у камина. Мы незаметно проскользнем через деревню без всяких осложнений и даже, если захочешь, сможем заглянуть в окна и увидеть, чем занимаются люди.

По мере того как они на мягких лапах по тонкой пороше приближались к деревушке, декабрьская ночь быстро накрывала ее. Почти ничего не было видно, кроме квадратов тусклого оранжево-красного света от каминов или керосиновых ламп, пробивавшегося во внешний мир через окна домов по обе стороны улицы. Большинство низко расположенных решетчатых окон были не занавешены, и ничто не мешало прохожим видеть обитателей домов, собравшихся вокруг стола за чаем, поглощенных рукоделием или беседующих, смеясь и оживленно жестикулируя с той непринужденной грацией людей, не подозревающих, что за ними наблюдают, какую не может имитировать даже самый искусный актер. Переходя от одних театральных подмостков к другим, двое зрителей, находившихся так далеко от собственного дома, с тоской наблюдали, как кто-то гладит кошку или поднимает на руки и несет в постель сонного ребенка, или как усталый мужчина потягивается и выбивает золу из трубки о край тлеющего полена.

Но особенно острое чувство тоски по дому вызвало у них одно маленькое окошко с задернутыми занавесками – просто полупрозрачный квадрат на фоне ночи, который отгораживал уютный мирок внутри от большого, полного тревог внешнего мира. Прямо за белой занавеской висела птичья клетка, ее силуэт – каждый прутик, каждая жердочка, поилка и даже вчерашний обклеванный кусочек сахара – четко вырисовывались на фоне занавески. На средней жердочке, спрятав головку под крыло, сидел нахохлившийся хозяин клетки, он был так близко, что, казалось, протяни руку – и можно его погладить; даже нежные кончики его оттопырившихся на хохолке перышек были как будто нарисованы карандашом на подсвеченном изнутри экране. Под их взглядами сонное маленькое существо беспокойно встрепенулось, очнулось и подняло головку. Они ясно видели, как раскрылся крохотный клювик, словно птичка недовольно зевнула, потом она посмотрела вокруг и снова зарылась головкой под перышки, которые постепенно опять улеглись. Но тут резкий порыв ветра хлестнул друзей по загривкам, колючая снежная крупа посыпалась им за воротники, мгновенно пробудив от грез, и они осознали, что пальцы на ногах замерзли, ноги устали, а до дома еще предстоит долгая утомительная дорога.

Как только деревня осталась позади и дома́, стоявшие по обе стороны улицы, резко оборвались, в темноте они снова почувствовали знакомый запах полей и решительно настроились на последний длинный бросок до дома, бросок, который рано или поздно должен был неизбежно завершиться скрипом дверного замка, огнем в очаге и видом знакомых вещей, приветствующих хозяев после их долгого странствия в заморские земли. Они шагали молча, размеренно, думая каждый о своем. Мысли Крота в основном вращались вокруг ужина; поскольку стояла кромешная тьма и окрестности были ему совершенно неведомы, он послушно следовал за Крысом, полностью доверившись ему в поисках пути. Крыс, по обыкновению, шел немного впереди, ссутулившись и не отрывая взгляда от прямой серой дороги, простиравшейся перед ним, поэтому не обратил внимания на Крота, когда тот внезапно что-то учуял в воздухе и остановился, словно пораженный электрическим током.

Мы, давно утратившие самое неуловимо-тонкое из наших физических восприятий, не имеем даже точного слова для обозначения такой взаимосвязи животного с окружающей средой, живой и мертвой, мы знаем только слово «запах» и вкладываем в него всю ту гамму тончайших ощущений, которые посредством обоняния днем и ночью предупреждают, побуждают, привлекают или отпугивают зверя. Именно такой таинственный зов из ниоткуда, вызвавший знакомое призывное покалывание во всем теле, вдруг почуял в темноте Крот, хотя и не мог точно вспомнить, что тот означает. Он остановился как вкопанный, поводя носом, чтобы снова поймать эту тоненькую ниточку, этот беспроводной ток, который так сильно поразил его. Но еще миг – и он уловил его снова, а вместе с ним вернулась и память.

Дом! Вот что означали эти ласковые призывы, эти легкие дуновения воздуха, похожие на невидимые маленькие ручки, тянувшие и подталкивавшие его в одном направлении! Должно быть, он находился где-то совсем рядом, его старый дом, который он так скоропалительно покинул и куда больше не возвращался с того самого дня, когда впервые увидел Реку! И теперь он высылает своих разведчиков и гонцов, чтобы захватить хозяина и привести обратно. После своего побега в то солнечное утро Крот, увлеченный новой жизнью, новыми удовольствиями и сюрпризами, захватывающим новым опытом, почти и не думал о нем. Но теперь, в нахлынувшем потоке воспоминаний, дом даже в темноте отчетливо предстал перед его мысленным взором. Пусть обветшалый, маленький и бедно обставленный, но – его собственный, дом, который он сам для себя построил и куда был счастлив возвращаться после дневных трудов. Дом, который совершенно очевидно тоже радовался его приходу по вечерам, скучал по нему, ждал его и который сейчас говорил ему об этом посредством запахов с печалью, укоризной, но без горечи и гнева – просто жалобно напоминал, что он здесь, рядом, и надеется его снова увидеть.

Зов был отчетливым, а послание недвусмысленным. Крот должен был немедленно повиноваться.

– Крысик! – позвал он в радостном возбуждении. – Постой! Вернись! Ты мне нужен немедленно!

– Не отставай, Крот, подтягивайся! – весело отозвался Крыс, продолжая шагать вперед.

– Пожалуйста, Крысик, остановись! – взмолился бедный Крот с болью в сердце. – Ты не понимаешь! Это мой дом, мой старый дом! Я только что учуял его, он тут, рядом, совсем рядом. И я должен его навестить, должен, должен! О, Крысик, вернись! Вернись, пожалуйста!

К тому времени Крыс ушел уже далеко, слишком далеко, чтобы разобрать причитания Крота, слишком далеко, чтобы уловить отчаянную мольбу в его голосе. К тому же его очень беспокоила погода, и он тоже учуял в воздухе нечто подозрительное – предвестие снегопада.

– Крот, нам нельзя останавливаться, поверь! – крикнул он. – Завтра мы вернемся сюда и найдем то, что ты там учуял. Но сейчас задерживаться опасно – уже поздно, и снова надвигается метель, а я не уверен, что правильно угадываю дорогу. Мне нужен твой нос, Крот, так что будь другом, иди сюда поскорей! – И, не дожидаясь ответа, Крыс устремился вперед с удвоенной энергией.

Бедолага Крот стоял на дороге один, сердце у него разрывалось на части, и где-то глубоко внутри собирался комок, готовый вырваться наружу горьким рыданием. Но безмерная преданность другу выдержала даже такое тяжкое испытание. Мысль о том, чтобы бросить его, Кроту даже в голову не пришла. Старый дом тем временем продолжал посылать ему мольбы, увещевания и заклинания, а под конец и властные требования. Крот не мог больше оставаться в пределах его магического круга. Со щемящей тоской, от который лопались его сердечные струны, опустив голову и уставившись себе под ноги, он послушно зашагал вслед за Крысом, между тем как едва уловимые запахи, еще достигавшие его удаляющегося носа, упрекали его в душевной черствости, с какой он предпочел новую дружбу старой привязанности.

Не без труда Крот догнал ничего не подозревавшего Крыса, который принялся весело болтать о том, что́ они будут делать, когда дойдут до дома, как весело будет пылать огонь в камине и какой славный ужин он приготовит, не замечая молчаливости и подавленного состояния друга. Тем не менее когда они, отмахав весьма значительное расстояние, проходили мимо пней на краю рощицы, торчавших вдоль дороги, он остановился и ласково сказал:

– Послушай, Кротик, старина, ты выглядишь смертельно усталым. Сло́ва вымолвить не в состоянии и ноги волочишь, словно они у тебя свинцовые. Давай посидим минутку и отдохнем. Снег пока не начался, а бо́льшую часть пути мы уже преодолели.

Крот смиренно присел на пенек и постарался взять себя в руки, потому что чувствовал, что рыдания, которые он так долго сдерживал, вот-вот вырвутся наружу. Ком внутри него поднимался все выше, выше, за ним еще один, и еще, пока бедный Крот не оставил наконец попытки сдерживать их и не разрыдался откровенно и беспомощно, осознав, что все кончено и он потерял то, чего, в сущности, даже и не нашел.

Крыс, потрясенный и расстроенный глубиной отчаяния Крота, некоторое время не знал, что сказать. Наконец он тихо и сочувственно произнес:

– Что с тобой, дружок? В чем дело? Поделись со мной своей бедой, может, я смогу тебе чем-то помочь.

Кроту было трудно вставить хоть словечко между рыданиями, которые сотрясали его с такой частотой и силой, что он едва не задыхался, и лишали голоса.

– Я знаю, это всего лишь… захудалый, убогий домишко, – с трудом выдавил он и судорожно продолжил: – Не то что… твой уютный дом… или роскошное поместье Жаба… или огромный дом Барсука… но это был мой собственный домишко… и я его любил… а потом ушел и забыл о нем… и вот вдруг я его почуял… там, на дороге… и позвал тебя… но ты не слушал меня… и тут на меня нахлынуло… мне так захотелось увидеть его!.. О боже, боже!.. Но ты не вернулся, Крысик… и мне пришлось пройти мимо, хотя… хотя я чувствовал его запах… Я думал, у меня сердце разорвется… Ведь можно было пойти… посмотреть на него хоть одним глазком, Крысик… одним глазком… он был совсем рядом… но ты не захотел вернуться, Крысик… не захотел! О боже, боже!

Воспоминания вызвали новый прилив горя, и Крот снова захлебнулся рыданиями.

Крыс молчал, глядя прямо перед собой и ласково поглаживая Крота по плечу. Спустя какое-то время он грустно произнес:

– Теперь я все понял! Какой же я оказался свиньей! Да, я – свинья! Настоящая свинья!

Он подождал, пока рыдания Крота сделались менее бурными и более размеренными, потом еще подождал, пока они превратились в более редкие всхлипы, после чего встал и, спокойно заметив: «Ну, теперь нам действительно лучше поторопиться, старина!» – направился назад по трудной дороге, которой они только что пришли.

– Куда ты (ик!) идешь (ик!), Крысик? – встревоженно окликнул его Крот, все еще обливаясь слезами.

– Мы найдем твой дом, дружище, – по-доброму отозвался Крыс, – так что давай догоняй, потому что придется его поискать, и тут без твоего носа не обойтись.

– Ой-ой, вернись, Крысик, вернись! – закричал Крот, вскакивая и бросаясь вдогонку. – Говорю тебе, нельзя этого делать! Уже слишком поздно и слишком темно, и дом слишком далеко, и снег сейчас повалит! И… мне не следовало рассказывать тебе о своих чувствах… у меня это вырвалось случайно и было ошибкой! Подумай о Реке и о своем ужине!

– Да бог с ней, с Рекой, и с ужином тоже! – сердечно ответил Крыс. – Я найду твой дом, даже если понадобится искать его всю ночь. Так что выше голову, старина, давай свою руку, и мы дойдем туда очень скоро.

Не переставая хлюпать носом и умолять, Крот нехотя позволил своему не терпящему возражений товарищу потащить себя по дороге назад; без умолку весело болтая и рассказывая всякие истории, Крыс старался поднять Кроту настроение и скрасить утомительную дорогу. Когда наконец ему показалось, что они приближаются к тому месту, где Крота «накрыло», он сказал:

– А теперь кончаем болтовню. Сосредоточься и пусти в ход свой нос.

Они еще немного прошли молча, но тут Крыс внезапно насторожился, ощутив что-то вроде слабого электрического тока, который передавался ему через ладонь, державшую руку Крота, и пробегал по всему телу. Он тут же отпустил Кротовью руку, отступил на шаг назад и стал ждать, весь обратившись во внимание.

Крот явно улавливал какие-то сигналы. С минуту он стоял неподвижно, ноздри его поднятого кверху носа слегка трепетали, он принюхивался. А потом, сорвавшись с места, бросился вперед… нет, не туда… назад… в сторону… и наконец медленно, но уверенно – в найденном направлении.

Крыс, чрезвычайно взволнованный, следовал по пятам за Кротом, который, подобно лунатику, руководствуясь только нюхом, перебрался через сухую канаву, продрался сквозь кусты, вышел на открытое поле без единого следа на снежном покрове и стал пересекать его в слабом свете, посылаемом на Землю звездами. И вдруг, безо всякого предупреждения, нырнул и исчез. Однако Крыс был начеку и моментально последовал за ним. Внизу оказался туннель, к которому привело Крота его безошибочное обоняние.

Тоннель был тесным и душным, в нем остро пахло землей, Крыс мог продвигаться по нему, только согнувшись, и ему показалось, что идти пришлось очень долго, прежде чем он смог выпрямиться, расправить плечи и отряхнуться. Крот чиркнул спичкой, и в свете маленького пламени Крыс увидел, что они стоят на чисто выметенной и посыпанной песком площадке прямо перед входной дверью маленького Кротовьего дома, на которой сбоку, над дверным колокольчиком, готическим шрифтом было написано краской:

Крот снял фонарь с гвоздя на стене, зажег его, и Крыс, оглядевшись, увидел, что они находятся в переднем дворике. С одной стороны от двери стояла садовая скамейка, с другой – каток. Крот был аккуратен во всем, что касалось его дома, и терпеть не мог, когда другие звери рылись в его дворе, оставляя после себя горки выкопанной земли. На стенах висели плетеные корзинки с папоротниками, перемежавшиеся полками, на которых стояли гипсовые статуэтки: младенец Самуил[1], королева Виктория, Гарибальди[2] и другие герои современной Италии. С одной стороны дворика располагался кегельбан, вдоль которого тянулись лавки и маленькие столики с кружочками-подставками для пивных кружек. В центре был устроен маленький овальный прудик с золотой рыбкой, обрамленный парапетом из раковин моллюсков. Из центра пруда поднималось причудливое сооружение, тоже облицованное ракушками и увенчанное большим шаром из посеребренного стекла, который отражал все окружающее в забавно искаженном виде, что производило веселый эффект.

Лицо Крота сияло при виде всех этих милых его сердцу вещей. Он повел Крыса в дом, зажег лампу в прихожей и окинул взглядом свое старое жилище. Увидев лежавший на всем толстый слой пыли, придававший дому заброшенный, безрадостный вид, мысленно оценив его жалкие размеры и видавшую виды потертую обстановку, он плюхнулся на стул тут же, в прихожей, опустил голову, закрыл мордочку лапами и печально воскликнул:

– Ох, Крысик! И зачем только я это сделал? Зачем привел тебя в этот жалкий холодный домишко, да еще в такую ночь, как сегодняшняя, ведь ты мог бы к этому времени сидеть у себя в доме на берегу Реки, в окружении собственных милых вещей и греть ноги перед разожженным камином!

Крыс не обратил ни малейшего внимания на его скорбные причитания. Он расхаживал по дому, открывал двери, осматривал комнаты и шкафы, зажигал лампы и свечи и расставлял их повсюду.

– Какой капитальный маленький дом! – весело восклицал он. – Такой компактный! Так отлично распланированный! В нем все есть и все на своих местах! Мы замечательно проведем здесь ночь. Первое, что нам нужно, это хорошенько растопить камин. Я об этом позабочусь – я всегда знаю, где что найти. Значит, это гостиная? Великолепно! Эти встроенные в стену маленькие коечки твоя идея? Очень удобно! Ладно, я пошел за дровами и углем, а ты бери тряпку – она наверняка лежит в одном из ящиков кухонного стола – и вытирай пыль. Ну, давай, старина, пошевеливайся!

Воодушевленный столь деятельным присутствием товарища, Крот встал и принялся энергично и добросовестно вытирать пыль и наводить глянец на мебель, пока Крыс, несколько раз сбегав во двор за дровами, разводил огонь, который вскоре уже весело плясал в камине, а дым от него, поднимаясь, приятно ревел в дымоходе. Крыс жестом пригласил Крота подойти погреться, но на того снова накатил приступ хандры. В отчаянии он рухнул на койку и зарылся мордочкой в пыльную тряпку.

– Крыс, – простонал он, – а как же твой ужин? Бедный ты замерзший, уставший, голодный зверь! У меня ведь ничего нет… ничего… ни крошки!

– Да что ж ты так легко впадаешь в уныние? – пожурил его Крыс. – Только что я видел консервный нож в ящике кухонного стола. А это, как всем известно, означает, что где-то поблизости имеется банка сардин. Ну-ка вставай! Соберись и идем со мной фуражировать.

Они отправились на поиски съестного, обыскивая каждый шкаф и каждый ящик стола. Конечный результат оказался не так уж плох, хотя мог быть и получше: банка сардин, почти полная коробка сухих галет и немецкие колбаски в упаковке из фольги.

– Банкет можно устраивать! – провозгласил Крыс, накрывая на стол. – Я знаю зверей, которые многое отдали бы за то, чтобы оказаться сегодня за нашим столом!

– У нас нет хлеба! – жалобно прорыдал Крот. – И масла нет, и…

– И pâté de foie gras[3] у нас нет. И шампанского! – подхватил Крыс со смехом. – Кстати, это наводит меня на мысль… Что это там за дверца в конце коридора? Твой погреб, разумеется! Определенно, в этом доме есть все, чего только пожелаешь! Минутку.

Он отправился в погреб и вскоре вернулся, немного припорошенный пылью, но неся в обеих лапах и под мышками по бутылке пива.

– Ну ты и мастер прибедняться, Крот, – пошутил он. – А на самом деле ни в чем себе не отказываешь. В жизни не видел такого прелестного домика. А где ты раздобыл эти эстампы? Они придают ему милый, уютный вид. Неудивительно, что ты так любишь его, Крот. Расскажи-ка мне, как ты все это придумал.

И пока Крыс деловито носил на стол тарелки, ножи, вилки и перекладывал горчицу в подставку для яиц, Крот, еще тяжело дышавший после недавнего всплеска эмоций, стал рассказывать – сначала застенчиво, потом, постепенно увлекаясь, все свободнее – о том, как он придумал это, как спланировал то, как это досталось ему совершенно неожиданно от тетушки, а вон то оказалось случайной счастливой находкой, а вот это он выменял у кого-то, а это купил на свои сбережения от трудов праведных, ну и экономить, конечно, приходилось. В конце концов настроение у него окончательно исправилось, он вошел в раж, ему хотелось погладить каждую свою вещицу, осветить лампой и продемонстрировать ее гостю во всех деталях, обстоятельно рассказать обо всех, он совсем забыл об ужине, о котором оба так мечтали; Крыс был отчаянно голоден, но старался не показывать этого, он серьезно кивал, морщил лоб и время от времени, когда выпадал шанс вставить слово, восклицал «Замечательно!» или «Невероятно!».

Наконец Крысу удалось заманить Крота за стол, и он уже с самым серьезным видом принялся открывать консервную банку, когда с переднего двора послышались какие-то звуки. Они напоминали шарканье маленьких ножек и смущенное бормотанье тоненьких голосов, иногда доносились обрывки фраз: «Так, стройтесь в линейку… Томми, держи фонарь повыше… Прочистите горлышки… чтобы никто не кашлял после того, как я сосчитаю до трех… А где малыш Билли?.. Иди сюда, мы тебя ждем…»

– Что происходит? – спросил Крыс, прервав работу.

– Думаю, это полевые мыши, – ответил Крот не без некоторой гордости. – В это время они постоянно ходят по округе и колядуют. В наших краях они представляют собой своего рода организацию. И никогда не обходят меня стороной, Кротовый тупик – последний пункт на их пути. Я, бывало, угощал их горячими напитками, а иногда – если мог себе это позволить – и ужином. Их пение напомнит мне о старых временах.

– Ну-ка давай поглядим на них! – воскликнул Крыс, вскакивая и подбегая к двери.

Когда они распахнули ее, их взорам предстало умильное зрелище. В тусклом свете рожкового фонаря во дворике полукругом выстроились восемь или десять полевых мышек с красными шерстяными шарфиками на шейках и засунутыми глубоко в карманы передними лапками, все топали ножками, чтобы согреться. Мышата застенчиво переглядывались глазками-бусинками, хихикали исподтишка, шмыгали носиками и все время вытирали их рукавами. В тот момент, когда открылась дверь, старший, державший фонарь, произнес:

– И раз, два, три!

И в воздух взвились тонкие пронзительные голоса. Это был один из старинных рождественских гимнов, сочиненных их давними предками где-то на скованных морозом полях, вспаханных под пар, или в занесенной снегом уютной норке и переданных потомству по наследству, чтобы те исполняли их на улицах под освещенными окнами домов в Рождественские святки.

Здесь, снаружи, морозно и вьюга метет.Ты впусти нас погреться, добрый дядюшка Крот.В доме теплом, гостеприимномТихо мы посидим у камина,А утром радость в твой дом придет!Тут стоим мы, от холода заледенев,Путь неближний прошли мы, опасность презрев,Чтоб восславить Великое Рождество,Скрасить песней вам нынешнее торжество,Радость в дом ваш уютный призвать!На ночном небосклоне звезда воссияла,Весть благую в наш мир она ниспослалаИ велела идти нам по свету,Петь под окнами песенку эту,Чтобы радость никого не миновала!Сил Марии святой на весь путь не достало.И, ведомый звездой, что над хлевом сияла,Муж Иосиф завел ее внутрь, отдохнуть,Чтоб наутро продолжить совместный их путь.Утром новая жизнь в хлеву ликовала!Кто ж первым Рождество святое возвестилИ к новой жизни мир наш грешный пробудил?То даже ангелы небесные признали:Овечки смирные, что в хлеве обитали.Так пусть же радуется весь звериный мир!

Голоса стихли, певцы, застенчиво улыбаясь, исподтишка обменивались взглядами, наступила тишина. Впрочем, длилась она недолго. Откуда-то сверху и издалека, по тоннелю, через который они совсем недавно сюда пришли, донесся музыкальный благовест дальних колоколов, вызванивавших радостную мелодию.

– Отличное исполнение, мышата, – от души похвалил певцов Крыс. – А теперь заходите, погрейтесь у камина и выпейте чего-нибудь горячего!

– Да-да, заходите, мышата, – с энтузиазмом подхватил Крот. – Прямо как в старые добрые времена! Закройте за собою дверь. Пододвиньте эту скамейку поближе к огню и подождите минутку, пока я… Ох, Крысик, – в отчаянии перебил он сам себя, плюхаясь на табуретку; в глазах его снова стояли слезы. – Что нам делать? Ведь нам нечем их угостить!

– Предоставь это мне, – сказал находчивый Крыс. – Ну-ка вот ты, тот, что с фонарем, иди-ка сюда. Мне нужно с тобой поговорить. Скажи, в это время года в округе есть магазины, которые работают круглосуточно?

– А как же, сэр, конечно, – почтительно ответил мышонок. – В это время года наши магазины открыты в любой час дня и ночи.

– Тогда слушай, – сказал Крыс. – Сейчас ты вместе со своим фонарем пойдешь и принесешь мне…

Далее разговор пошел на приглушенных тонах, и до Крота доходили лишь обрывки фраз: «Только свежего, имей в виду!.. Нет, одного фунта хватит… Но только фирмы “Баггинс”, других я не признаю… Нет, только самое лучшее, если там не будет, поищи где-нибудь еще… Да, конечно, свежеприготовленная, никаких консервов… Ну, ты уж постарайся!» Наконец звякнули монеты, переходя из лап в лапы, мышонка снабдили вместительной корзинкой для покупок, и он отбыл вместе со своим фонарем.

Остальные мышата уселись рядком на лавке, болтая не достававшими до пола маленькими ножками, наслаждаясь теплом, исходившим от камина, и потирая озябшие щечки, пока их не стало покалывать. Между тем Крот, не сумев втянуть их в непринужденный разговор, погрузился в семейные истории, заставив каждого перечислить имена их многочисленных братьев, которые, как он понял, были еще слишком малы, чтобы участвовать в этом году в колядовании, но которые ожидали родительского разрешения на будущий год.

Крыс тем временем разглядывал этикетку на одной из пивных бутылок.

– Вижу, это «Старый Бертон», – одобрительно произнес он. – Очень толково, Крот! То что надо! Мы сможем сделать горячий глинтвейн. Приготовь-ка все, что требуется, пока я буду откупоривать бутылки.

Много времени не понадобилось, чтобы смешать напиток и поместить сосуд в раскаленное сердце очага, и вскоре уже все мышата, давясь и кашляя (потому что для малышей этот напиток непривычен), потягивали горячий глинтвейн, вытирая слезы, смеясь и напрочь забыв, что совсем недавно чуть не окоченели.

– Они еще и спектакли ставят, эти ребята, – рассказывал Крысу Крот. – Сами сочиняют, а потом разыгрывают. И у них здорово получается, должен сказать! В прошлом году они устроили нам отличное представление о полевом мыше, захваченном в плен корсарами, которые отправили его на галеры, а когда он сбежал от них и вернулся домой, оказалось, что его возлюбленная ушла в монастырь. Вот ты, – обратился он к одному из мышат, – помню, ты участвовал в том спектакле. Встань-ка и продекламируй нам что-нибудь из него.

Мышонок встал, робко хихикая, огляделся вокруг и… не смог вымолвить ни слова. Товарищи подбадривали его, Крот уговаривал и пытался воодушевить, а Крыс дошел до того, что схватил его за плечи и встряхнул, но ничто не могло победить его страх сцены. Все без исключения трудились как могли, словно члены Королевского гуманного общества[4], дотошно соблюдающие регламент спасения утопающего, когда щелкнул замок, открылась дверь, и на пороге появился мышонок с фонарем, сгибавшийся под тяжестью набитой покупками корзинки.

Когда вполне реальное и весьма обильное содержание ее было выгружено на стол, все вмиг забыли о театральном действе. Под генеральным командованием Крыса все были пристроены к делу или отправлены за чем-нибудь. Несколько минут – и ужин был готов. Крот, словно во сне занявший место во главе стола, посмотрел на только что пустовавшую столешницу, уставленную аппетитными вкусностями, на своих маленьких друзей, тут же бросившихся к столу с сияющими лицами, и позволил себе – поскольку был по-настоящему голоден – предаться наслаждению появившимися словно по волшебству яствами, думая при этом о том, как счастливо в итоге закончилось его возвращение домой. За ужином вспоминали о старых временах, мыши поведали Кроту последние местные сплетни и, как могли, ответили на сотни его вопросов. Крыс говорил мало, чаще всего молчал, лишь следил за тем, чтобы у каждого гостя было все, чего ему хотелось, причем в изобилии, и чтобы Крот ни о чем не беспокоился.

Наконец, расточая благодарности и поздравления, гости шумно удалились с карманами, полными гостинцев для их младших братьев и сестер. Когда дверь закрылась за последним из них и звяканье фонарей затихло вдали, Крот с Крысом снова разворошили поленья в очаге, придвинули кресла к камину, налили по последней чаше глинтвейна и обсудили события минувшего долгого дня, после чего Крыс от души зевнул и сказал:

– Крот, старина, я с ног валюсь. Сказать, что я хочу спать, – ничего не сказать. Твоя койка – вон та? Отлично, тогда я лягу на этой. Ну что за чудесный домик! Как же здесь все сподручно!

Он вскарабкался на койку, до подбородка укутался одеялом, и сон тотчас поглотил его, как жатка заглатывает срезанную полосу ячменя.

Усталый Крот тоже без промедления улегся в постель и опустил голову на подушку к великой своей радости и удовольствию. Но прежде чем закрыть глаза, он обвел взглядом свою старую комнату в мягких отсветах огня, игравших на знакомых и любимых вещах, которые незаметно, сами собой давно стали неотъемлемой частью его жизни и теперь без малейшего упрека приняли его обратно. Он пребывал сейчас в том душевном состоянии, к которому деликатный Крыс потихоньку подводил его. Он ясно видел, каким простым, незамысловатым – даже скудным – был его домишко, но при этом прекрасно понимал, как много он для него значит, и хорошо знал цену существованию такого надежного прибежища в жизни каждого. Он вовсе не хотел отказываться от новой жизни с ее восхитительными пространствами и поворачиваться спиной к солнцу, воздуху и всему тому, что она сулила, заползать под землю и оставаться здесь навсегда. Мир там, наверху, был слишком притягателен, он по-прежнему манил Крота даже тут, под землей, и Крот понимал, что вернется в него. Но было отрадно думать, что есть место, куда он тоже всегда может вернуться, место, принадлежащее только ему, и эти вещи, которые всегда будут рады видеть его снова и на чье немудреное гостеприимство он может безоговорочно рассчитывать.

Стояло солнечное утро раннего лета; Река снова вошла в свои берега и вернулась к привычному течению; под жарким солнцем все зеленело, распускалось и прорастало навстречу ему, словно оно вытягивало ростки из земли за ниточки. Крот и Крыс поднялись еще на рассвете, у них было много дел, связанных с лодками и открытием водного сезона, нужно было красить, лакировать, чинить весла и подушки, искать лодочные крюки и так далее. Они заканчивали завтракать в своей маленькой гостиной, горячо обсуждая заботы предстоящего дня, когда послышался громкий стук в дверь.

– Сделай милость, Крот, – попросил Крыс, доедавший яйцо, – поскольку ты закончил, посмотри, кто там.

Крот направился к двери, и Крыс услышал его удивленный возглас. Потом дверь в гостиную распахнулась, и Крот торжественно доложил:

– Мистер Барсук!

Было совершенно неожиданно, чтобы Барсук нанес им – да и вообще кому бы то ни было – официальный визит. Обычно, если он бывал кому-то нужен, его приходилось подстерегать, когда он незаметно пробирался вдоль живой изгороди рано утром или поздно вечером, или настигать в его собственном доме в лесной чаще, что являлось непростым предприятием.

Тяжелой поступью Барсук вошел в комнату и остановился, очень серьезно глядя на двух зверей. У Крыса ложка, которой он ел яйцо, выпала из лапы прямо на скатерть, и слегка отвалилась челюсть.

– Час настал! – произнес наконец Барсук со всей торжественностью.

– Час – для чего? – смущенно спросил Крыс, бросая взгляд на каминные часы.

– Вернее было бы спросить – для кого, – ответил Барсук. – Для Жаба, разумеется! Жабий час! Я же обещал, что примусь за него, как только закончится зима, и собираюсь сделать это прямо сегодня!

– Жабий час, ну конечно! – в восторге воскликнул Крот. – Ура! Теперь я вспомнил! Мы заставим его взяться за ум!

– Сегодня утром, – продолжил Барсук, опираясь на спинку стула, – как мне стало вчера вечером известно из надежного источника, в Жаб-холл будет доставлен для апробации еще один новый и чрезвычайно мощный автомобиль. Не исключено, что именно в данный момент Жаб облачается в один из своих экстравагантных костюмов, которые так обожает и которые превращают его из (относительно) благопристойно выглядящего животного в Объект, доводящий любого здравомыслящего зверя, повстречавшегося ему на пути, до истерического припадка. Мы должны принять меры, пока не поздно. Вы оба пойдете со мной в Жаб-холл сейчас же, и мы проведем операцию по спасению его хозяина.

– Ты совершенно прав! – вскричал Крыс, вставая. – Мы спасем несчастного зверя! Мы его вразумим! Он станет самой вразумленной жабой, какую видел свет, уж мы с ним разберемся!

И они тут же отправились выполнять свою милосердную миссию, Барсук возглавлял шествие. Звери, когда они вместе, соблюдают положенный здравый порядок, не разбредаются в стороны, а идут цепочкой, чтобы в случае опасности или затруднений суметь поддержать друг друга.

Дойдя до подъездной аллеи Жаб-холла, они, как и предполагал Барсук, обнаружили стоявший перед домом сверкающий новенький автомобиль огромных размеров и ярко-красного цвета (любимого цвета Жаба). Когда они приблизились к двери, та распахнулась, и мистер Жаб, в защитных очках-консервах, в кепи, гетрах и пальто немыслимых размеров, с самодовольным видом начал спускаться по ступенькам, натягивая перчатки с крагами.

– Привет! Заходите, ребята! – весело воскликнул он, завидев их. – Вы как раз вовремя, чтобы отправиться вместе со мной в веселое… э-э… веселое… веселое…

Его радостные восклицания захлебнулись при виде суровых, непреклонных взглядов на лицах его безмолвных друзей, и приглашение осталось незаконченным.

Барсук прошагал вверх по лестнице.

– Ведите его в дом, – строго велел он своим спутникам и, когда те стали заталкивать сопротивлявшегося и протестовавшего Жаба в дверь, обернувшись, сказал шоферу, доставившему новый автомобиль на пробу:

– Боюсь, сегодня вы не понадобитесь. Мистер Жаб передумал. Ему не нужна эта машина. Решение окончательное. Вам незачем ждать.

С этими словами он последовал за остальными и закрыл за собой дверь.

– А теперь, – сказал он Жабу, когда все четверо оказались в вестибюле, – прежде всего сними с себя эти дурацкие вещи!

– Не сниму! – запальчиво ответил Жаб. – Что означает этот грубый произвол? Я требую немедленных объяснений.

– Тогда вы сними́те их с него, – приказал Барсук своим спутникам.

Чтобы выполнить распоряжение Барсука, тем пришлось повалить лягавшегося и ругавшегося Жаба на пол. Крыс оседлал его и удерживал, пока Крот один за другим снимал с него его автомобильные доспехи, потом они снова поставили его на ноги. Без шоферских аксессуаров спеси у Жаба поубавилось. Теперь он снова стал просто Жабом, а не Грозой дорог; тихо хихикая, он переводил смущенный взгляд с одного из гостей на другого и, казалось, отлично понимал, что происходит.

– Ты ведь знал, что рано или поздно все этим кончится, Жаб, – сурово сказал Барсук. – Ты игнорировал наши предупреждения и продолжал позорить всех окрестных животных своей бесшабашной ездой, авариями и столкновениями с полицией. Независимость – это, конечно, прекрасно, но мы, звери, никогда не позволяем своим друзьям выходить за определенные рамки и делать из себя идиотов. А ты за эти рамки уже вышел. Ты во многих отношениях хороший парень, и я не хочу быть с тобой слишком строгим. Поэтому предприму еще одну попытку образумить тебя. Сейчас мы с тобой пройдем в курительную комнату, ты выслушаешь то, что я тебе скажу о тебе самом, и посмотрим, выйдешь ли ты из нее тем же Жабом, каким войдешь.

Он крепко взял Жаба под руку, завел его в курительную комнату и закрыл дверь.

– Толку от этого не будет, – мрачно заметил Крыс. – Разговорами Жаба не проймешь. Пообещать-то он может что угодно.

Удобно расположившись в креслах, они терпеливо ждали. Через закрытую дверь до них долго доносился непрерывный рокот барсучьего голоса, с выразительными, то возвышающимися, то падающими интонациями, потом они стали замечать, что время от времени проповедь Барсука прерывается глубокими всхлипами, скорее всего вырывавшимися из груди Жаба, который был существом мягкосердечным и внушаемым, поэтому его легко было склонить на свою сторону… в конкретный момент.

Спустя минут сорок пять дверь открылась, и из курительной вышел Барсук, торжественно ведя за лапу ссутулившегося и удрученного Жаба. Шкура на нем обвисла, ноги дрожали, а щеки были изборождены многочисленными следами слез, вызванных проникновенными речами Барсука.

– Сядь, Жаб, – ласково сказал Барсук, указывая на стул, и продолжил, обращаясь к Крысу с Кротом: – Друзья, я рад сообщить вам, что Жаб наконец осознал свои ошибки. Он искренне сожалеет о своем непродуманном поведении в прошлом и принял решение покончить с автомобилями раз и навсегда. Он дал мне в том торжественное обещание.

– Отличная новость, – серьезно сказал Крот.

– И впрямь чудесная новость, – согласился Крыс, безо всякой, впрочем, уверенности. – Если только… если только…

Говоря это, он очень пристально смотрел на Жаба, не в силах избавиться от впечатления, что заметил нечто, отдаленно напоминающее подмигивание в его все еще печальных глазах.

– Осталось только одно, – продолжил довольный Барсук. – Жаб, я хочу, чтобы ты торжественно повторил перед лицом друзей то, в чем ты только что поклялся мне в курительной комнате. Во-первых, что ты сожалеешь о содеянном и признаешь, что вел себя глупо и неправильно.

Последовала очень долгая пауза. Жаб так и сяк изображал отчаяние, остальные ждали в суровом молчании. Наконец он заговорил.

– Нет! – выкрикнул он немного печально, но упрямо. – Я не сожалею. И это было совсем не глупо! Это было просто восхитительно!

– Что?! – воскликнул Барсук, крайне возмущенный. – Ах ты, обманщик! Разве ты не сказал мне только что, там…

– Да, да – там, – нетерпеливо перебил его Жаб. – Там я был готов сказать что угодно. Ты так красноречив, дорогой Барсук, говоришь так трогательно, так убедительно и так красиво все формулируешь… Там ты мог делать со мной все, что захочешь, ты это знаешь. Но потом я еще раз перебрал все в уме, обдумал и понял, что я ничуть не жалею и ни в чем не раскаиваюсь, поэтому было бы нечестно с моей стороны говорить, будто это не так.

– Значит, ты не обещаешь больше и близко не подходить ни к одному автомобилю? – грозно спросил Барсук.

– Разумеется, нет! – с горячностью ответил Жаб. – Напротив. Я клятвенно обещаю, что, как только увижу первый попавшийся автомобиль, я тут же – фьюить! – укачу на нем!

– Ну, что я говорил? – заметил Крыс, обращаясь к Кроту.

– Что ж, отлично, – решительно сказал Барсук, вставая. – Раз уговоры на тебя не действуют, посмотрим, что можно сделать силой. Я очень надеялся, что до этого не дойдет. Жаб, ты неоднократно приглашал нас троих погостить у тебя в твоем красивом доме. Мы принимаем приглашение. Когда нам удастся вправить тебе мозги, мы уйдем, но не раньше. Отведите его наверх, – повелел он своим спутникам, – и заприте в спальне, пока мы будем улаживать свои дела.

– Это для твоего же блага, Жабик, понимаешь? – терпеливо, по-доброму объяснял Крыс, когда двое верных друзей тащили его, брыкающегося и вырывающегося, наверх. – Ты только подумай, как весело, словно в старые времена, нам будет вместе, когда ты избавишься от… этих своих болезненных наваждений!

– Мы будем о тебе очень хорошо заботиться, пока ты не выздоровеешь, – добавил Крот, – и проследим, чтобы твои деньги не вылетали на ветер, как прежде.

– И больше никаких неприятных инцидентов с полицией, Жаб, – продолжил Крыс, заталкивая его в спальню.

– И долгих недель на больничной койке под командованием медсестер, – снова подхватил Крот, поворачивая ключ в замке.

Пока они спускались по лестнице, им вслед из замочной скважины неслись проклятия. Потом трое друзей собрались, чтобы обсудить ситуацию.

– Дело будет утомительное, – со вздохом сказал Барсук. – Никогда еще не видел Жаба так решительно настроенным. Тем не менее мы справимся. Его ни на минуту нельзя оставлять без присмотра. Будем караулить его по очереди, пока его организм не очистится от этого яда.

Они составили график дежурств. Каждому предписывалось в свою очередь ночью спать в спальне Жаба, поделили они между собой и дневные вахты. Поначалу Жаб страшно испытывал терпение своих надзирателей. Когда им овладевал приступ буйства, он расставлял стулья у себя в спальне в форме автомобиля, скорчивался на первом из них, подавшись вперед, устремив взгляд куда-то вдаль и издавая резкие ужасающие звуки, пока не доводил себя до исступления, после чего, произведя замысловатый кульбит, сваливался на пол и в прострации валялся среди обломков стульев, явно наслаждаясь достигнутым результатом. Со временем, однако, эти приступы случались все реже, и друзья пытались направить ход его мыслей по другим каналам. Но, судя по всему, ничто другое не вызывало у него интереса, и он становился все более безразличным и подавленным.

В одно прекрасное утро Крыс, явившийся заступить на дежурство, поднялся наверх, чтобы сменить Барсука, который уже изнемогал от желания уйти, размять ноги долгой прогулкой по лесу и отдохнуть в своем подземном жилище.

– Жаб еще валяется в постели, – сказал он Крысу, выйдя за дверь. – Из него ничего невозможно вытянуть, кроме: «Ах, оставьте меня в покое! Мне ничего не нужно… Может, потом мне станет лучше… Пройдет со временем, не волнуйся» – и тому подобного. Следи за ним, Крыс! Когда Жаб бывает таким тихим и смиренным и изображает из себя кандидата на звание самого примерного ученика воскресной школы, тогда он становится наиболее изобретательным. Он явно что-то замышляет. Я его знаю. Ладно, мне пора.

– Ну, как у тебя дела сегодня, дружище? – бодро спросил Крыс, подходя к кровати Жаба.

Ответа ему пришлось ждать несколько минут. Наконец слабый голос произнес:

– Большое спасибо, Крысик. Как мило с твоей стороны, что ты интересуешься! Но сначала скажи, как ты и наш дорогой Крот поживаете?

– О, мы-то в полном порядке, – ответил Крыс и неосторожно добавил: – Крот с Барсуком собираются на прогулку, вернутся только к обеду, так что нам с тобой предстоит провести приятное утро вдвоем, и я постараюсь, чтобы ты не скучал. Ну а теперь будь молодцом, выпрыгивай из постели, нечего киснуть в такую чудесную погоду!

– Милый, добрый Крыс, – промямлил Жаб, – как же плохо ты понимаешь мое состояние. Мне сейчас не под силу «прыгать» – я вообще сомневаюсь, что когда-нибудь еще смогу. Мне так тягостно быть обузой для друзей, но терпеть вам осталось уже недолго, по крайней мере, я на это надеюсь.

– Я тоже надеюсь, – сердечно отозвался Крыс. – С тобой было очень нелегко в последнее время, и я рад слышать, что скоро это закончится. Тем более что погода на дворе такая чудесная, и гребной сезон как раз начинается. Это нехорошо с твоей стороны, Жаб! Нам не жалко своих усилий, но из-за тебя мы лишаемся стольких удовольствий.

– Боюсь, усилий вам как раз и жалко, – меланхолично ответил Жаб. – И я вполне могу вас понять. Это естественно. Вы устали заботиться обо мне. И я не вправе еще чего-то от вас требовать. Я – обуза для вас и хорошо это понимаю.

– Это так, – согласился Крыс, – но поверь: я готов для тебя на все, лишь бы ты стал благоразумным зверем.

– Если это действительно так, Крысик, – пробормотал Жаб еще более слабым голосом, – то умоляю тебя… возможно, это моя последняя просьба… сходить в деревню как можно скорее… хотя, наверное, уже слишком поздно… и привести врача. Впрочем, можешь и не затрудняться. Это только лишнее беспокойство для тебя, пусть уж все идет как идет.

– Врача? А зачем он тебе? – спросил Крыс, подходя ближе и внимательно вглядываясь в Жаба. Тот лежал плашмя, неподвижно, и голос у него был еще слабее, чем прежде, и вообще вел он себя как-то необычно.

– Ты, конечно, заметил в последнее время… – прошептал Жаб. – Да нет, к чему тебе замечать? Только лишнее беспокойство. Возможно, завтра ты скажешь себе: «О, если бы я только вовремя заметил! Если бы только что-нибудь предпринял!» Впрочем, нет, зачем тебе бесплодные хлопоты? Не обращай внимания… забудь о моей просьбе.

– Послушай, старина, – сказал Крыс, начиная серьезно тревожиться, – разумеется, я приведу к тебе врача, если ты считаешь, что он тебе действительно нужен. Но вряд ли ты так уж плох. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Боюсь, милый друг, – ответил Жаб со скорбной улыбкой, – что разговоры в моем случае мало помогут. Да и врачи, если уж на то пошло, тоже. Тем не менее утопающий за соломинку хватается. И кстати, раз уж об этом зашла речь… Мне ужасно неловко обременять тебя еще одной заботой, но я вспомнил, что ты все равно будешь проходить мимо… не попросишь ли ты и нотариуса зайти ко мне? Ты бы оказал мне этим большую услугу. Бывают моменты – точнее сказать, наступает момент, – когда приходится исполнить весьма неприятную обязанность, чего бы это ни стоило измученной душе!

«Нотариус? О господи, видно, он действительно очень плох!» – испуганно подумал Крыс, поспешно покидая комнату, однако не забыв тщательно запереть за собой дверь.

Выйдя из дома, он остановился и задумался. Двое его друзей находились далеко, посоветоваться было не с кем.

«Лучше перестраховаться, – сказал он себе по зрелом размышлении. – Я знаю, что Жаб и прежде придумывал себе всякие ужасные болезни без малейших на то оснований, но нотариуса он никогда еще не требовал! Если ничего страшного у него нет, врач ему скажет, что он старый осел, и развеет его страхи, а это уже немало. Лучше уж я уважу его и схожу за доктором, это не займет много времени». И Крыс побежал в деревню выполнять свою миссию милосердия.

Жаб легко вскочил с постели, едва услышав, что ключ повернулся в замке, и с нетерпением глядел в окно, пока не удостоверился, что Крыс скрылся из виду в конце подъездной аллеи. Затем, смеясь от души, он как можно быстрее облачился в лучший костюм из тех, что оказались под рукой, набил карманы деньгами, которые достал из ящика комода, потом, сорвав с постели простыни, соорудил из них подобие веревки, обвязал один ее конец вокруг центральной рамы восхитительного тюдоровского окна, придававшего такое очарование его спальне, взобрался на подоконник, легко спустился по своей импровизированной веревке на землю и, насвистывая веселую мелодию, зашагал в направлении, противоположном тому, куда простодушно отправился Крыс.

У Крыса было не самое веселое застолье, когда ему пришлось, сидя напротив вернувшихся Барсука и Крота, рассказывать им свою жалостливую и неубедительную историю. Язвительные, если не сказать жестокие, замечания Барсука он мог предвидеть и пережить, но было бесконечно больно, что даже Крот, хоть он и старался быть на его стороне, не удержался от упрека.

– Да, Крыс, на сей раз ты явно сплоховал! Но каков наш Жаб!

– Ловко он это сделал, ничего не скажешь, – признал окончательно упавший духом Крыс.

– Тебя он ловко сделал! – с жаром воскликнул Барсук. – Однако разговорами делу не поможешь. На данный момент он нас обставил, это точно, а хуже всего то, что он этим так возгордится и сочтет себя таким умным, что может натворить много глупостей. Одно хорошо: мы теперь свободны и не должны тратить свое драгоценное время на несение караула. Но нам лучше еще на несколько дней остаться в Жаб-холле, потому что теперь Жаба в любой момент могут принести обратно на носилках или привести под полицейским конвоем.

Так рассуждал Барсук, еще не зная, что́ уготовано им в будущем или сколько воды – и насколько мутной – утечет под мостами, прежде чем Жаб снова спокойно воссядет в своем родовом поместье.

Пеночка-весничка тоненько насвистывала свою песенку, спрятавшись в зарослях ивы у кромки реки. Хотя было уже десять часов вечера, небо все не отпускало день, придерживая замешкавшиеся отражения света, но гнетущий зной жаркого дня наконец сдался и укатился прочь, подгоняемый прохладными пальцами короткой летней ночи. Крот лежал, растянувшись на берегу, все еще тяжело дышал после удушающей свирепой жары летнего дня, в течение которого на небе от самого рассвета до заката не было ни единого облачка, и ждал возвращения друга. Он провел день на реке с несколькими приятелями, предоставив Крысу возможность осуществить давно намеченный визит к Выдру. Вернувшись в дом, он застал его пустым и темным, никаких следов пребывания Крыса, который, видимо, задержался у своего старого товарища. Сидеть в помещении было все еще душно, поэтому Крот улегся в зарослях щавеля на берегу и стал вспоминать минувший день, который принес много приятных впечатлений.

Наконец послышалась легкая поступь Крыса, приближавшегося по выжженной солнцем траве.

– О, благословенная прохлада! – сказал он, сел рядом с Кротом, молча и задумчиво уставился на реку.

– Ты, конечно, поужинал у Выдра? – прервал наконец тишину Крот.

– Пришлось, – ответил Крыс. – Они и слышать не желали о том, чтобы я ушел без ужина. Ты же знаешь, какие они гостеприимные. И они старались всячески угодить мне до самого последнего момента. Но я все время чувствовал себя скотиной, потому что ясно видел, что они чем-то страшно обеспокоены, хоть и стараются скрыть это от меня. Крот, боюсь, у них беда. Малыш Портли снова пропал. А ты ведь знаешь, что Выдр в сыночке души не чает, хотя никогда об этом не говорит.

– Что? Тот самый парнишка? – небрежно сказал Крот. – Ну, пропал. Чего волноваться-то? Он же вечно где-то слоняется и пропадает, а потом возвращается – он у них вообще любитель приключений. И с ним никогда ничего дурного не случалось. Его все в округе знают и любят так же, как самого Выдра, так что не сомневайся: кто-нибудь на него наткнется и благополучно приведет к родителям. Да мы ведь с тобой и сами встречали его за много миль от дома, и он всегда был весел и не терял самообладания.

– Да, но на сей раз все серьезней, – мрачно сказал Крыс. – Его нет уже несколько дней. Выдр где только его ни искал – никаких следов. Они опросили всех зверей на много миль вокруг – никто его не видел и не слышал. Выдр явно встревожен больше, чем готов признать. Мне удалось вытянуть из него, что маленький Портли еще не умеет как следует плавать, и Выдра ужасает мысль о водосбросе. С дамбы, несмотря на время года, все еще обрушивается мощный поток воды, и это место неудержимо притягивает детей. Ну а кроме всего прочего, есть же еще всякие ловушки и неожиданные препятствия – тебе ли не знать. Выдр никогда понапрасну не паниковал из-за своих детей. А сейчас паникует. Когда я уходил, он вышел меня проводить: сказал, что хочет подышать свежим воздухом и размять ноги. Но я-то видел, что дело не в этом, вот и поднажал на него и все наконец выведал. Он собирался всю ночь дежурить у брода. Точнее, в том месте, где брод был в старые времена, когда еще не построили мост.

– Я очень хорошо знаю это место, – сказал Крот. – Но почему Выдр решил дежурить именно там?

– Кажется, там, на мелководье, Выдр давал первые уроки плавания малышу, – ответил Крыс. – И там же он учил его рыбачить. Портли именно там поймал свою первую рыбку и очень ею гордился. Малыш любил это место, и Выдр думает, что если он вернется оттуда, где сейчас блуждает – если он еще где-то блуждает, бедный паренек, – то, вполне вероятно, направится именно к броду, который так любил; или если он на него набредет невзначай, то сразу вспомнит знакомые места и остановится там, чтобы поиграть. Поэтому Выдр ходит туда каждую ночь и наблюдает – на всякий случай. Понимаешь? На всякий случай!

Они помолчали, думая об одном и том же – об одиноком звере со щемящим сердцем, скрючившемся у брода, наблюдающем и ждущем всю ночь напролет – на всякий случай.

– Ну что ж, – вздохнул Крыс, – думаю, пора возвращаться в дом. – Однако даже не шелохнулся при этом.

– Крыс, – сказал Крот, – я просто не смогу уснуть и вообще сидеть дома, ничего не делая, даже если кажется, что ничего сделать нельзя. Давай выведем лодку и поплывем вверх по течению. Примерно через час взойдет луна, и тогда мы сможем поискать малыша – во всяком случае, это лучше, чем лежать в постели и ничего не делать.

– Я как раз и сам об этом подумал, – подхватил Крыс. – Так или иначе, заснуть в такую ночь все равно не удастся; да и рассвет уже не за горами, а тогда мы сможем по пути расспрашивать о потеряшке у тех, кто рано встает.

Они вывели лодку, Крыс сел на весла и стал осторожно грести. Посередине реки тянулась узкая лента света, слабо отражавшая небо, но когда тени от прибрежных кустов или деревьев падали на нее, они становились такими же непроглядными, как сами береговые заросли, и Кроту у руля приходилось действовать с исключительной осторожностью. Темная и опустевшая, ночь тем не менее была полна тихих звуков: шорохов, перешептываний, птичьих посвистов, свидетельствовавших о том, что трудолюбивое мелкое население не спало и делало привычную работу соответственно своему предназначению до той поры, пока наконец не взойдет солнце и не отправит его на заслуженный отдых. В ночи и плеск воды был различимей, чем днем, ее бульканье и хлопки лопающихся пузырей неожиданно раздавались прямо под бортом лодки, а порой журчание воды отчетливо напоминало чей-то членораздельный зов.

Линия горизонта вырисовывалась очень четко, а в одном месте казалась и вовсе угольно-черной на фоне серебристого свечения, которое разгоралось все ярче и ярче. Наконец над краем замершей в ожидании Земли торжественно-величаво всплыла Луна и, отдав швартовые, оторвавшись от причала, поплыла в небо. Вмиг стали видны все земные поверхности: широко раскинувшиеся луга, застывшие в сонной тишине сады и сама река от берега до берега – все тихо, исподволь проявилось, сдернув с себя пелену таинственности и страха, и озарилось светом, таким же ярким, как дневной, но с той разницей, что этот свет был волшебно-загадочным. Знакомые и любимые места приветствовали их, но в иных облачениях, словно они ненадолго исчезали и, переодевшись в новые сияющие наряды, вернулись, с застенчивыми улыбками ожидая: узнают ли их в новом обличии.

Привязывая лодку к прибрежной иве, друзья сходили на берег этого безмолвного посеребренного царства и терпеливо осматривали заросли кустарников, дуплистые деревья, извилистые ручьи, овраги и пересохшие русла. Снова садились в лодку, переправлялись на другой берег, так же тщательно обследовали его, потом плыли дальше. Луна на безоблачном небе, безмятежная и отстраненная, несмотря на свою удаленность, делала что могла, чтобы помочь им в поисках, пока не настало время, когда она нехотя начала снова клониться к земле и наконец покинула их. Землю и реку опять заволок покров тайны.

А спустя недолгое время все снова стало меняться. Посветлел горизонт, поля и деревья стали обретать видимые очертания и выглядеть как-то по-иному, менее таинственно. Вдруг пропела короткую песенку какая-то птица и смолкла вновь; подул и зашелестел в камышах и тростнике легкий ветерок. Крыс, сидевший на корме, пока Крот работал веслами, вдруг насторожился, выпрямился и очень внимательно прислушался. Крот, легкими гребками направлявший лодку вперед, одновременно вглядываясь в берега, посмотрел на него с любопытством.

– Смолкло, – вздохнул Крыс, снова откидываясь на спинку кормового сиденья. – Как же это было прекрасно, необычно и загадочно! Ох, раз оно так быстро закончилось, то лучше бы и не начиналось. Потому что оно пробудило во мне такое томление, от которого даже больно в груди; все отдал бы за то, чтобы еще раз услышать этот звук и слушать его вечно. А, нет! Вот снова! – воскликнул он, опять насторожившись.

Довольно долго они плыли молча; Крыс сидел, как заколдованный.

– Он остается позади, я начинаю терять его, – сказал он наконец. – Ах, Крот! Как же это красиво! Бьющая веселым ключом радость и тонкий, чистый зов отдаленной свирели! Я не мог бы и во сне представить себе такую дивную музыку, а этот зов завораживает даже сильнее, чем красота мелодии! Греби, Крот, греби! Эта музыка и этот зов, должно быть, предназначены для нас.

Крот, чрезвычайно удивленный, повиновался.

– Я-то сам ничего не слышу, – сказал он, – кроме ветра, играющего в ивах, камышах и тростниках.

Крыс не ответил, похоже, он даже не услышал того, что сказал Крот. Отрешенный, трепещущий, он был весь во власти новых, божественных звуков, покоривших его беззащитную душу, качавших и ласкавших ее, словно беспомощное, но счастливое дитя, в своих сильных, надежных объятиях.

Крот молча размеренно греб, пока они не подплыли к месту, где река разветвлялась: в сторону от основного русла отходила длинная заводь. Легким движением головы Крыс, который давно уже бросил руль, указал Кроту грести туда. Свет накатывал на небо все усиливавшимся приливом, и теперь они уже могли различать яркие краски цветов, украшавших берег.

– Он все ближе и яснее! – радостно воскликнул Крыс. – Теперь-то ты наверняка его тоже слышишь! Ну вот! Наконец! Вижу, что и ты услыхал!

Ошеломленный, Крот перестал грести и затаил дыхание, его тоже захлестнула волна ласкающей слух музыки, в которой выделялся высокий чистый голос свирели. Эта музыка полностью завладела им. Он увидел слезы на глазах товарища и понимающе кивнул. Некоторое время лодка свободно скользила по течению, розовые метелки вербейника, росшего у кромки воды, нежно гладили ее борта, а потом на фоне продолжающейся пьянящей музыки прозвучал отчетливый властный призыв, обращенный к Кроту, и он, как завороженный, наклонился и снова взялся за весла. Свет разгорался все ярче, но птицы не пели, как им положено на восходе зари; кроме божественной музыки, не было слышно ни звука.

По обеим сторонам от скользившей лодки землю покрывали луговые травы, которые в то утро казались небывало свежими и изумрудно-зелеными. Никогда еще друзья не видели таких ярких роз, таких буйных зарослей кипрея, такой душистой таволги. А потом воздух стал полниться все более громким бормотанием водопада, и они поняли, что близится развязка – какой бы она ни была – их экспедиции.

Широкий полукруг пены и размашистые плечи дамбы, через которую переваливал мощный поток сверкающей и искрящейся зеленой воды, перекрывали заводь от берега до берега, будоража ее спокойную гладь множеством маленьких водоворотов, испещряя ее дрейфующими белопенными узорами и заглушая все остальные звуки своим торжественным и умиротворяющим рокотом. Посредине потока, окруженный мерцающими водоворотиками, бросил якорь маленький островок, плотно окаймленный ивами, серебристыми березами и ольховыми деревьями. Замкнутый, скромный, но исполненный значимости, он до поры скрывал за их завесой то, что таилось в его глубине, и открывал это только избранным, когда наступало время.

Медленно, но без малейших сомнений и колебаний, в торжественном ожидании двое зверей проплыли через взбаламученную воду и причалили свою лодку у поросшей цветами кромки острова. Молча сошли на берег и стали пробираться сквозь цветущие душистые травы и кустарники, пока не очутились на маленькой, восхитительно-зеленой лужайке, окруженной созданным самой Природой садом диких яблонь, вишен и терна.

– Вот оно, место, о котором рассказывала волшебная музыка, – прошептал зачарованный Крыс. – Если нам суждено найти Его, то только здесь, в этом священном месте!

И тут на Крота снизошел благоговейный трепет, от которого мышцы у него сделались ватными, голова опустилась на грудь, а ноги словно приросли к земле. Это не был панический страх – на самом деле он чувствовал восхитительное спокойствие и радостный подъем – это был трепет от твердого ощущения, что некое божественное Присутствие уже очень-очень близко. С трудом повернувшись, чтобы посмотреть на друга, он увидел, что тот стоит рядом, такой же оробевший, потрясенный и дрожащий. Тем не менее в окружающих кустах и деревьях, густо населенных птицами, царила мертвая тишина. Свет продолжал прибывать.

Возможно, Крот так и не посмел бы поднять голову, хотя песнь свирели к тому моменту стихла, если бы зов не прозвучал в нем так властно и неодолимо. Даже очутись перед лицом самой Смерти, он не смог бы отказаться взглянуть глазами смертного на то сокровенное, что по праву хранилось в тайне. Дрожа, он повиновался зову и поднял свою покорную голову; и тогда в безупречной чистоте восходящей зари, когда Природа, казалось, тоже затаившая дыхание, озарилась неземным розовым сиянием, он взглянул в глаза Друга и Помощника; словно в «обратной развертке»[5], он увидел изогнутые рога, поблескивавшие в нарастающем свете, крупный крючковатый нос между добрыми глазами, весело глядевшими на них сверху вниз; губы в окружении усов и бороды, растянувшиеся в полуулыбке; выпуклые мускулы руки, прижатой к широкой груди; длинные пальцы, сжимавшие флейту Пана[6], только что отнятую от губ; великолепные изгибы мохнатых ног, с чудесной непринужденностью упиравшихся в дерн, и наконец – угнездившегося прямо между их копытами, мирно спавшего глубоким сном маленького пухленького детеныша выдры. Все это он, не дыша, на один миг отчетливо увидел на фоне утреннего неба. Увидел – и остался жив. Остался жив, сам себе не веря.

– Крыс! – дрожа, спросил он, когда сумел перевести дух. – Ты боишься?

– Боюсь? – пробормотал Крыс. Его взгляд светился бесконечной любовью. – Боюсь? Его? Да конечно же нет! Нет! И все же… все же… о, Крот, мне страшно!

Оба зверя, встав на колени, склонили головы к земле и вознесли молитву.

Вдруг волшебным образом широкий золотой диск солнца поднялся над горизонтом прямо напротив них; его первые лучи, пронизав воздух над заливным лугом, ударили им в глаза и ослепили. А когда зрение вернулось, видение исчезло, и воздух огласился птичьим хором, певшим гимн заре.

Пока друзья, ничего не видя перед собой, стояли в безмолвной горести, постепенно осознавая то, что увидели на миг и тут же потеряли, своенравный ветерок пронесся, пританцовывая, по поверхности воды, растрепал кроны осин, встряхнул усеянные капельками росы розы и легко, ласково дунул им в лица; его нежное прикосновение мгновенно принесло забытье. Это был последний и самый прекрасный дар, который добрый полубог предусмотрительно пожаловал тем, кому явил себя, чтобы помочь, – дар забвения. Чтобы благоговейное воспоминание не пребывало с ними впредь, не разрасталось и не затмевало будущие радости и удовольствия, чтобы это великое воспоминание не преследовало их и не омрачало дальнейшую жизнь маленьких зверей, которых он выручил из беды, чтобы они остались такими же счастливыми и беззаботными, как прежде.

Крот протер глаза и уставился на Крыса, в недоумении озиравшегося вокруг.

– Прости, что ты сказал, Крыс? – спросил он.

– Кажется, я сказал, – медленно произнес Крыс, – что это самое правильное место и что если нам суждено найти малыша, то мы найдем его именно здесь. Ой, взгляни! Вот же он, Выдрик! – И он с радостными возгласами побежал к дремавшему Портли.

Крот продолжал какое-то время стоять в задумчивости. Как внезапно пробудившийся от прекрасного сна старается удержать его, но не может вспомнить ничего, кроме общего ощущения красоты, пока и это ощущение не померкнет, пока пробудившийся не осознает, что это был всего лишь сон, и не будет вынужден вернуться к суровой действительности со всеми ее тяготами, так и Крот после недолгих усилий оживить память печально тряхнул головой и последовал за Крысом.

Портли проснулся с радостным визгом и потянулся от удовольствия при виде друзей своего отца, которые частенько играли с ним. Однако через минуту лицо его опечалилось, и он принялся бегать кругами и принюхиваться, жалобно подвывая. Он был похож на ребенка, который счастливо засыпает на руках у няни, но, вдруг проснувшись, обнаруживает себя одного, в незнакомом месте, и начинает с нарастающим в маленьком сердечке отчаянием, бегая из комнаты в комнату, заглядывать во все уголки и шкафы. Точно так же упорно и неутомимо Портли обыскивал остров, пока наконец не сдался и, сев на землю, горько не зарыдал.

Крот быстро подбежал успокоить зверюшку, между тем как Крыс неторопливо, с недоумением изучал следы от копыт на дерне.

– Здесь побывало… какое-то… крупное животное, – медленно пробормотал он, остановившись и надолго задумавшись; он ощущал непонятную тревогу в душе.

– Крыс, нам пора! – окликнул его Крот. – Вспомни о бедном Выдре, ожидающем у брода!

Портли быстро успокоили, посулив заманчивое развлечение – прогулку по реке в настоящей лодке мистера Крыса, – повели к берегу, безопасно усадили между собой на дно лодки и поплыли из заводи обратно. К этому времени солнце было уже высоко и припекало, птицы пели безудержно, цветы улыбались и кланялись им с обоих берегов, хотя, как казалось нашим друзьям, были они теперь не такие свежие и яркие, какими совсем недавно они видели их где-то, но не могли припомнить – где.

Снова выйдя в реку, они развернули лодку носом против течения и поплыли туда, где их друг нес свою одинокую вахту. Когда они приблизились к знакомому броду, Крот подвел лодку к берегу, они на руках вынесли из нее Портли, поставили на тропу, подробно объяснили, куда нужно идти, попрощались, дружески похлопав по спинке, и снова выгребли на середину реки. Они наблюдали, как довольный зверек с важным видом, покачиваясь, топает по тропинке, пока не увидели, как он вскинул вдруг мордочку и с пронзительным визгом перешел на неуклюжую, виляющую рысцу – это он узнал знакомые места. Переведя взгляд дальше по берегу, туда, где, сгорбившись, терпеливо ждал Выдр, они заметили, как он насторожился, напряженно застыл, а потом, издав удивленно-радостный лай, бросился через заросли ивы к тропинке. Только тогда Крот, мощно взмахнув веслами, развернул лодку в обратном направлении, и она, подхваченная течением, понесла их к конечному пункту благополучно закончившихся трудных поисков.

– Я чувствую странную усталость, Крыс, – сказал Крот, подняв весла, опершись на них и предоставив течению нести лодку. – Ты скажешь, это потому, что мы всю ночь не спали, но дело не в этом. Мы ведь летом не спим половину ночей на неделе. Нет, у меня такое ощущение, будто я пережил нечто чрезвычайно волнующее и даже довольно жуткое, но оно закончилось, и ничего плохого не случилось.

– Да, нечто очень удивительное, грандиозное и прекрасное, – согласился Крыс, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. – Я чувствую то же самое, что и ты, Крот, – смертельную усталость, но она не имеет ничего общего с усталостью физической. Хорошо, что нам нужно плыть по течению, оно само доставит нас домой. Как же приятно снова чувствовать, как солнце прогревает тебя до костей! И прислушиваться к ветру, который играет в ивах!

– Это похоже на музыку – музыку, доносящуюся откуда-то издалека, – сказал Крот, клюя носом.

– Вот и я о том же подумал, – пробормотал Крыс лениво и мечтательно. – Танцевальная ритмичная музыка… но в ней есть и слова… они то звучат, то исчезают… Я улавливаю их время от времени… а потом снова танцевальная музыка без слов… а потом – только тихий шепот камышей.

– Ты слышишь лучше, чем я, – грустно сказал Крот. – Я слов вообще не разбираю.

– Я попробую тебе их пересказать, – тихо предложил Крыс, не открывая глаз. – Вот они опять звучат… очень тихо, но отчетливо:

А теперь камыши подхватывают: «Забудь, забудь…» – вздыхают, и слова растворяются в их шепоте и шелесте. Но вот голос опять возвращается:

Греби ближе, Крот, ближе к камышам! Отсюда трудно разбирать слова, они с каждой минутой слышатся все тише.

Ближе, Крот, ближе! Нет, не получается; песня растворяется в камышином шепоте.

– Но что означают эти слова? – поинтересовался любознательный Крот.

– Этого я не знаю, – просто ответил Крыс. – Я передал их тебе так, как услышал сам. А, вот они возвращаются и на сей раз звучат громко и ясно! Ну наконец-то. Это действительно песня – простая… пылкая… прекрасная…

– Ну так давай, пересказывай, – попросил Крот.

Он терпеливо ждал несколько минут, дремля на жарком солнышке, но ответа не последовало. Крот поднял голову и понял почему. Со счастливой улыбкой и словно бы продолжая к чему-то прислушиваться, усталый Крыс крепко спал.

Когда Жаб оказался замурованным в сыром и зловонном каземате и понял, что жуткий мрак средневековой крепости отделяет его от внешнего мира – мира солнца и прекрасных дорог, на которых он еще недавно так счастливо резвился, будто все дороги Англии принадлежали лично ему, он бросился на пол, залился горючими слезами и предался черному отчаянию. «Это конец всему, – говорил он себе, – во всяком случае, конец жизненному успеху Жаба (что, впрочем, одно и то же), знаменитого красавца Жаба, богатого и гостеприимного Жаба, свободного, беззаботного и жизнерадостного Жаба! И как я могу надеяться когда-нибудь снова выйти на свободу, – говорил он, – если меня заточили совершенно справедливо за то, что я так смело угнал такую прекрасную машину и так вызывающе-изобретательно надерзил стольким жирным краснорожим полицейским! – В этом месте его стали душить рыдания. – Как же я был глуп! – говорил он. – Теперь придется мне томиться в этом застенке, пока те, кто гордились знакомством со мной, не забудут само имя Жаба! О, мудрый старый Барсук! – говорил он. – О, умный, интеллигентный Крыс и чувствительный Крот! Каким благоразумием суждений, каким знанием душ и жизни вы обладаете! О несчастный, всеми покинутый Жаб!»

В подобных сетованиях он проводил дни и ночи в течение нескольких недель, отказываясь от еды и даже от легких закусок, хотя мрачный тюремщик, зная, что Жаб – зверь далеко не бедный, частенько напоминал ему, что и здесь многие удобства и даже излишества можно получать с воли – за определенную мзду, разумеется.

У тюремщика была дочь, славная, добросердечная девочка, она помогала отцу в тех его обязанностях, которые не были слишком трудными. Девушка очень любила животных и кроме кенаря – чья клетка днем висела на гвозде, вбитом в массивную стену узилища, к великому неудовольствию заключенных, рассчитывавших соснуть после обеда, а ночью стояла в общем зале на столе, накрытая тряпицей, – держала еще несколько пегих мышей и неугомонную белку, без конца бегавшую в колесе. Сочувствуя несчастному Жабу, эта сердобольная девушка однажды сказала отцу:

– Папа! У меня сердце разрывается, когда я вижу, как страдает и тает на глазах это бедное животное! Позволь мне заботиться о нем. Ты же знаешь, как я люблю зверей. Я буду кормить его с руки, разговаривать с ним и вообще скрашивать ему жизнь.

Отец ответил, что она может делать с ним все, что захочет. Жаб со своей вечной хандрой, высокомерием и скупостью ему надоел. И девушка, решив немедленно приступить к своей акции милосердия, постучала в дверь камеры Жаба.

– Ну, Жаб, хватит киснуть, вставай, вытри слезы и берись за ум, – с порога начала она уговаривать его. – Садись и немного поешь. Смотри, я поделилась с тобой своим обедом, он горячий, прямо из печки!

На тарелке, накрытой другой тарелкой, лежало жаркое с овощами, его аромат вмиг заполнил всю камеру и добрался до ноздрей Жаба, страдальчески распростершегося на полу; на миг его даже посетила мысль, что жизнь, возможно, не так уж черна и безнадежна, как он воображал. Однако он горестно взвыл, стал дрыгать ногами и не принял утешений. Тогда сообразительная девушка ненадолго удалилась, но запах горячей тушеной капусты, конечно же, остался в камере, и Жаб в промежутках между всхлипами втягивал его носом и размышлял; постепенно новые, воодушевляющие мысли стали приходить ему в голову – мысли о рыцарстве и поэзии, о том, что́ он мог бы еще совершить, о широких лугах, согреваемых солнцем и овеваемых ветром, и пасущихся на них стадах; об огородах, цветочных бордюрах из львиного зева, усеянных пчелами; о приятном звяканье тарелок, свидетельствующем о том, что в Жаб-холле накрывают на стол, и скрипе ножек стульев, придвигаемых к нему гостями, чтобы приступить к обеду. Атмосфера в узкой темнице посветлела, приобрела розоватый оттенок, и он начал вспоминать о друзьях, о том, чем бы они могли заняться все вместе; об адвокатах, которые, конечно же, с радостью возьмутся его защищать, и о том, каким он был ослом, что не нанял их раньше, и наконец он стал думать о своих незаурядных уме и изобретательности и о том, какие плоды они принесут, стоит ему только применить их к делу. Таким образом, процесс исцеления почти завершился.

Когда девушка через некоторое время вернулась, она несла поднос, на котором стояли чашка душистого, исходящего паром чая и тарелка толсто нарезанных, поджаренных с обеих сторон, румяных, ноздреватых тостов, истекающих золотистым маслом, капли которого напоминали мед в сотах. Аромат этих промасленных тостов так и взывал к Жабу, самым решительным голосом напоминая о завтраках в морозное солнечное утро на теплой кухне, об уютных зимних вечерах у камина в гостиной, когда все дела завершены и ты сидишь перед ним, протянув ноги в домашних туфлях к огню; о довольном мурлыкании кошек и тихом чирикании сонных канареек. И Жаб стряхнул с себя печаль. Он сел, вытер слезы и принялся за чай с тостами. А вскоре Жаб уже раскованно болтал – о себе, о доме, в котором жил, о своих подвигах, о том, какой важной персоной он был и какого высокого мнения о нем придерживались его многочисленные друзья.

Дочь тюремщика видела, что эти разговоры идут ему на пользу не меньше, чем чай, и поощряла его продолжать.

– Расскажи мне о Жаб-холле, – попросила она. – Похоже, там очень красиво.

– Жаб-холл, – с гордостью ответствовал Жаб, – это резиденция, достойная истинного джентльмена, в которой есть все, и все в ней уникально. Она восходит к четырнадцатому веку, но оснащена всеми современными удобствами, включая водопровод и канализацию. Пять минут ходу до церкви, почтового отделения и полей для игры в гольф. Подходит для…

– Господь с тобой, – рассмеялась девушка. – Думаешь, я собираюсь покупать твой дом? Мне просто интересно, какой он. Но только подожди, пока я принесу тебе еще чаю с тостами.

Она упорхнула и вскоре вернулась с заново наполненным подносом. С жадностью вгрызаясь в тост и уже пребывая в привычном ему самодовольном настроении, Жаб принялся рассказывать ей о лодочном ангаре, о пруде с рыбами, старом огороде, обнесенном стеной, о свинарниках и конюшнях, о голубятне и курятнике, маслобойне, прачечной, шкафах, забитых фарфором, о гладильном прессе (это понравилось ей больше всего), о банкетном зале и приемах, которые в нем устраивались, когда другие звери собирались вокруг стола и он, Жаб, будучи в ударе, пел песни, рассказывал истории и вообще был душой компании. Потом она захотела узнать о его друзьях и с большим интересом слушала то, что он рассказывал о них: как они живут и как проводят свободное время. Разумеется, она не говорила, что дикие звери нравятся ей меньше, чем домашние животные, ей хватало ума сообразить, что это глубоко оскорбит Жаба.

Когда, перед тем как пожелать ему спокойной ночи, она наполнила кувшин водой и взбила соломенный тюфяк, Жаб был уже напыщен и жизнерадостен, как в старые времена. Он спел ей песенку-другую из тех, которые исполнял на своих званых ужинах, потом свернулся на тюфячке калачиком и превосходно выспался, повидав немало приятнейших снов.

С этого дня печальное заточение Жаба скрашивали интересные беседы с дочерью тюремщика, которая проникалась все большим сочувствием к нему и считала великой несправедливостью, что такое несчастное маленькое существо держат в заточении за правонарушение, казавшееся ей весьма незначительным. Жаб, разумеется, в своем тщеславии полагал, что ее интерес к нему проистекает из сердечной расположенности, и даже почти сожалел, что между ними пролегает такая глубокая социальная пропасть, потому что девушка была очень привлекательна и явно им восхищалась.

Однажды утром она пришла к нему в задумчивом настроении, отвечала невпопад и, по мнению Жаба, не обращала должного внимания на его остроумные замечания и искрометные комментарии.

– Жаб, послушай, пожалуйста, – сказала она наконец. – У меня есть тетушка, которая работает прачкой.

– Ну-ну, – снисходительно-галантно вставил Жаб, – не огорчайся. Выкинь это из головы. У меня есть несколько тетушек, которым следовало бы быть разве что прачками.

– Помолчи минутку, Жаб, – сказала девушка. – Ты слишком много говоришь, это твой главный недостаток, я пытаюсь думать, а ты мне мешаешь. Как я уже сказала, у меня есть тетушка, которая работает прачкой; она обстирывает всех узников этой крепости – наша семья старается зарабатывать всем, чем может, как ты понимаешь. Она забирает грязное белье в понедельник утром и возвращает чистое в пятницу вечером. Сегодня четверг. И вот что мне пришло в голову: ты очень богат – по крайней мере, ты всегда так говоришь, – а она очень бедна. Для тебя несколько фунтов – ничто, а для нее они имели бы огромное значение. Думаю, если правильно к ней подойти – найти с ней общий язык, кажется, так у вас принято выражаться, – можно было бы уговорить ее одолжить тебе свое платье, чепец и прочее, и ты смог бы сбежать из крепости под видом здешней постоянной прачки. Вы с ней во многом похожи – особенно фигурой.

– Ничего подобного, – обиделся Жаб. – У меня очень изящная фигура для моего племени.

– У моей тети тоже, – ответила девушка, – для ее племени. Но дело твое. Ты противный и неблагодарный гордец. Я только сочувствую и пытаюсь помочь!

– Да-да, ты права, на самом деле я тебе очень благодарен, – поспешно заверил ее Жаб. – Но послушай, не может же мистер Жаб, хозяин Жаб-холла, расхаживать повсюду в обличии прачки!

– Тогда оставайся здесь в своем собственном обличии, – в сердцах огрызнулась девушка. – Наверное, ты хочешь выехать отсюда в карете, запряженной четверкой?

Честный Жаб всегда был готов признать свою неправоту.

– Ты хорошая, добрая и умная девушка, – сказал он, – а я и впрямь глупая и высокомерная жаба. Сделай милость, представь меня своей достопочтенной тетушке, и я не сомневаюсь, что мы сумеем договориться на взаимовыгодных условиях с этой замечательной леди.

На следующий день девушка привела в камеру Жаба свою тетю, нагруженную выстиранным за неделю бельем, увязанным в тюк. Она заранее подготовила ее к разговору, и вид нескольких золотых соверенов, которые Жаб предусмотрительно выложил на стол, фактически решил дело, больше обсуждать было нечего. Взамен Жаб получил ситцевое платье в цветочек, фартук, шаль и порыжевший от времени черный чепец; единственное, о чем попросила старушка, это чтобы ей заткнули рот кляпом, связали и затолкали в угол. Это добавит убедительности, объяснила она, хитроумной истории, которую старушка состряпает, и поможет ей сохранить место прачки, несмотря на сомнительность ситуации.

Жаб от такого предложения пришел в восторг. Так он сумеет выбраться из каземата с некоторым даже остроумным изяществом, и его репутация отчаянного и опасного зверя не пострадает. Он охотно помог дочери тюремщика насколько возможно изобразить из ее тети жертву обстоятельств, над которыми та была не властна.

– Теперь твоя очередь, Жаб, – сказала девушка. – Снимай пиджак и жилетку, ты и без них достаточно толстый.

Сотрясаясь от смеха, она «упаковала» его в цветастое платье, умело задрапировала его плечи шалью и завязала под подбородком ленты выцветшего чепца.

– Вылитая тетушка, – хихикала она, – уверена, что ты никогда не имел и вполовину такого почтенного вида. А теперь прощай, Жаб, и удачи тебе. Иди тем же путем, каким тебя сюда привели, и если кто-то из стражников будет с тобой заигрывать – мужчины есть мужчины, – можешь отбрить их, конечно, но помни: ты вдова, одна на всем белом свете и обязана блюсти свое честное имя.

С прыгающим сердцем, но твердой – насколько позволяло волнение – походкой Жаб осторожно пустился в свою, видимо, самую безрассудную авантюру, но вскоре был приятно удивлен тем, как легко все для него складывалось, хотя и испытывал некоторое унижение оттого, что вниманием встречных надзирателей он был обязан чужому облику. Приземистая фигура в знакомом ситцевом платье служила ему пропуском, открывавшим любую запертую дверь и любые грозные ворота; а когда ему случилось замешкаться, не зная, куда повернуть, охранник на ближайшем посту, изнемогавший от желания выпить чаю, даже сам указал ему дорогу, да еще и прикрикнул на него, чтобы «пошевеливалась», потому что он, мол, не намерен торчать тут всю ночь. Насмешки и иронические замечания, которыми его осыпали и на которые у него, разумеется, были готовы быстрые и остроумные ответы, оказались для него самым тяжелым испытанием, потому что Жаб обладал повышенным чувством собственного достоинства, а шутки большей частью (так он, во всяком случае, считал) были тупыми и пошлыми, абсолютно лишенными истинного юмора. Тем не менее он сдерживался, хотя не без труда, и подстраивал свои ответы под грубые вкусы собеседников и свой предполагаемый характер, изо всех сил стараясь не преступать границы приличий.

Казалось, прошли часы, прежде чем он пересек последний внутренний двор, отбился от настойчивых приглашений из последней караулки и увернулся от рук последнего охранника, наигранно-страстно умолявшего прачку о прощальном объятии. Но вот он наконец услышал, как с лязгом закрылась за ним калитка массивных внешних ворот, почувствовал на озабоченном лбу прикосновение свежего воздуха внешнего мира и осознал, что он свободен!

Опьяненный легким успехом своей дерзкой операции, Жаб быстро пошел на огни города, не имея ни малейшего представления, что будет делать в ближайшие часы, и уверенный только в одном: необходимо как можно скорее оказаться подальше от места, где леди, которую он вынужденно изображал, была таким известным и популярным персонажем.

Пока он так шагал, размышляя, его внимание привлекли красные и зеленые огни семафора, видневшиеся чуть в стороне от городских построек, пыхтение и ворчание паровозов и лязг вагонных колес на стыках рельсов. «Ага! – подумал он. – Вот уж действительно повезло! Железнодорожный вокзал – то, что мне сейчас нужно больше всего на свете: не придется тащиться через весь город и унижаться, придумывая остроумные отповеди местным зубоскалам, хоть и эффективные, но не способствующие самоуважению».

Он направился на вокзал, сверился с расписанием поездов и обнаружил, что состав, проходящий почти мимо его дома, отбывает через полчаса. «И опять повезло!» – мысленно произнес он, приходя во все более приподнятое настроение, и припустил к кассе покупать билет.

Он назвал станцию, которая находилась ближе всего к деревне, главной достопримечательностью которой являлся Жаб-холл, и в поисках денег машинально сунул руку туда, где должен был быть его жилетный карман. Но ситцевое платье, которое недавно сослужило ему добрую службу и о котором он уже умудрился забыть, сорвало его чудесный план. Словно в страшном сне, он боролся с этим жутким предметом одежды, который, казалось, связывал ему руки, сводил на нет все его усилия и при этом потешался над ним, между тем как другие пассажиры, выстроившиеся в очередь позади него, проявляли нетерпение, высказывали более или менее правдоподобные предположения и выдавали более или менее суровые и язвительные комментарии. Когда же наконец Жаб каким-то образом – он так и не понял, как ему это удалось, – преодолев все препятствия, добрался до того места, где испокон веков неизменно располагаются жилетные карманы, он не обнаружил там не только денег, но и самого кармана, а равно и жилетки, в которой тот должен был бы находиться!

К вящему своему ужасу, он вспомнил, что оставил ее, так же как пиджак, в камере, а вместе с ними записную книжку, деньги, ключи, часы, спички, карманный пенал – словом, все, что придает смысл жизни и отличает венец творения, зверя со множеством карманов, от примитивного однокарманного, а то и вовсе бескарманного существа, которое при общем попустительстве скачет или ездит на чем-нибудь повсюду, не экипированное ни для какого настоящего дела.

Обезумев от горя, он предпринял последнюю, отчаянную попытку: напустив на себя прежний вид – смесь влиятельного землевладельца с оксфордским профессором, – он сказал:

– Послушайте! Я только что обнаружила, что забыла свой кошелек. Просто дайте мне билет, пожалуйста, а я завтра пришлю вам деньги. Меня в здешних краях все знают.

Окинув взглядом фигуру, увенчанную вылинявшим чепцом, кассир рассмеялся.

– Не сомневаюсь, что вас и впрямь хорошо знают в округе, если вы часто прибегаете к этой уловке. Отойдите от окошка, мадам, вы мешаете другим пассажирам!

Какой-то пожилой джентльмен, который уже давно подгонял его, тыча в спину, наконец вытолкал Жаба из очереди и, что хуже всего, назвал его «любезнейшая», что разозлило Жаба больше, чем что бы то ни было случившееся с ним в тот вечер.

Обескураженный, отчаявшийся, он, ничего не видя перед собой, побрел по перрону, у которого стоял поезд; по крыльям его носа струились слезы. «Как же это жестоко, – думал он, – быть в двух шагах от спасения, почти дома, и потерпеть такое сокрушительное фиаско из-за отсутствия нескольких проклятых шиллингов и мелочной недоверчивости какого-то ничтожного служащего». Скоро его побег откроется, на него объявят охоту, поймают, будут оскорблять, закуют в кандалы, отволокут обратно в тюрьму, швырнут на соломенный тюфяк, посадят на хлеб и воду и еще удвоят охрану и срок наказания. А какие саркастические замечания будет отпускать девушка! Что же делать? Быстроногим его не назовешь, и фигура у него, к сожалению, легко узнаваемая. Может, попробовать залезть под вагонную лавку? Он видел, как это делают школьники, когда спускают на что-нибудь более приятное деньги, выданные им заботливыми родителями на проезд. Размышляя подобным образом, Жаб не заметил, как очутился возле паровоза, который надраивал, смазывал и всячески обихаживал прилежный машинист – дородный мужчина с масленкой в одной руке и тряпкой в другой.

– Привет, матушка! – сказал машинист. – Что случилось? Что-то вид у вас не больно веселый.

– О, сэр! – воскликнул Жаб, снова заливаясь слезами. – Я бедная, несчастная прачка, я потеряла все свои деньги, не могу заплатить за билет, а мне совершенно необходимо сегодня добраться домой, и я не представляю, что мне делать. О, боже, боже!

– Да, плохи дела, – задумчиво произнес машинист. – Потерять деньги… не иметь возможности добраться до дома… Рискну предположить, что вас там дожидаются детки?

– У меня их целая куча, – всхлипнул Жаб. – Эти невинные создания останутся голодными, будут играть со спичками, обязательно перевернут керосиновую лампу… Перессорятся и бог знает что еще натворят. О, боже, боже!

– Вот что мы сделаем, – сказал добрый машинист. – Вы ведь прачка? Отлично. А я – машинист, как видите, и профессия эта, как ни крути, ужасно грязная. Хозяйке моей приходится без конца стирать мои рубашки, она уже замучилась. Если вы пообещаете, что, добравшись до дома, выстираете мне несколько штук и пришлете по моему адресу, я подвезу вас на паровозе. Это против правил железнодорожной компании, но мы в нашем захолустье их не так уж строго соблюдаем.

Горестное уныние Жаба сменилось восторгом, и он быстро вскарабкался в кабину машиниста. Разумеется, он никогда в жизни не выстирал ни одной рубашки, да и не сумел бы, даже если бы попробовал, чего он, естественно, делать не собирался, но подумал: «Когда я снова благополучно окажусь в Жаб-холле и у меня снова появятся деньги и карманы, чтобы их ими наполнять, я пошлю машинисту столько монет, что их хватит на любое количество стирки, и для него это будет ничуть не хуже, а даже намного лучше».

Дежурный по станции взмахнул флажком, показывая, что путь свободен, машинист дал в ответ веселый паровозный гудок, и поезд отошел от вокзала. По мере того как он набирал скорость, Жаб видел проплывавшие мимо с обеих сторон поля, деревья, кустарники, коров, лошадей и, думая о том, что теперь каждая минута приближает его к Жаб-холлу, к преданным друзьям, к деньгам, которые снова будут звенеть в его карманах, к мягкой постели, вкусной еде, представляя, с каким восхищением друзья будут слушать рассказы о его приключениях, как будут восхвалять его за непревзойденный ум и смекалку, он принялся скакать, кричать и распевать куплеты из песенок – к великому изумлению машиниста, которому и прежде изредка доводилось встречать прачек, но таких, как эта, – никогда.

Они проехали много миль, и Жаб уже размышлял о том, что́ прикажет подать себе на ужин, как только окажется дома, когда вдруг заметил, что машинист с озабоченным видом прислушивается к чему-то, высунув голову из своей кабины, а потом увидел, как тот, взобравшись на доверху засыпанный углем тендер[7], прицепленный к паровозу, всматривается куда-то назад.

– Очень странно, – сказал он Жабу. – Сегодня наш поезд – последний, идущий в этом направлении, но я готов поклясться, что за нами следует какой-то еще!

Жаб моментально прекратил выкидывать свои курбеты, посерьезнел и даже приуныл; тупая боль, возникшая в нижнем отделе позвоночника, переместилась в ноги, ему захотелось присесть; он отчаянно старался не думать о том, что сейчас последует.

К этому времени луна уже поднялась высоко, и машинист, стоя на самой верхушке угольной горы, мог отчетливо просматривать весь рельсовый путь далеко назад.

Спустя некоторое время он крикнул:

– Теперь я ясно вижу: это паровоз, он приближается к нам на большой скорости! Такое впечатление, что нас преследуют!

Несчастный Жаб, скрючившись на покрытом угольной пылью полу, лихорадочно, но удручающе безуспешно соображал, что делать.

– Они быстро догоняют нас! – крикнул машинист. – И на паровозе – куча странного народу! Какие-то люди, напоминающие старинных стражников, размахивают алебардами, а полицейские в касках – дубинками, еще какие-то мужчины в поношенных костюмах и котелках, с револьверами и тросточками, явно – сыщики в штатском, это даже издали видно; и все машут руками и в один голос кричат: «Стой, стой, стой!»

Тут Жаб, упав на колени и воздев сложенные лапки, взмолился:

– Спасите меня, ради бога, только спасите меня, добрый мистер Машинист, и я во всем признаюсь! Я – не простая прачка, какой притворялась! Меня не ждут никакие дети, невинные или виновные! Я – жаба, знаменитый мистер Жаб, землевладелец; я только что благодаря своей величайшей отваге и уму сбежал из самой омерзительной тюрьмы, куда меня бросили мои враги. И если эти типы на паровозе снова схватят меня, то мне, бедному, несчастному, невиновному Жабу, будут впредь суждены лишь цепи, хлеб с водой да соломенный тюфяк!

Машинист посмотрел на него сверху очень строго и сказал:

– А теперь выкладывай правду: за что тебя посадили в тюрьму?

– Да за сущий пустяк, – густо покраснев, ответил бедный Жаб. – Я только лишь позаимствовал ненадолго автомобиль, пока его владельцы обедали, им он в тот момент был совершенно не нужен. Я не собирался красть его, честное слово. Но люди – особенно эти мировые судьи – так сурово карают даже за всего-навсего легкомысленные поступки, совершенные от веселой беззаботности.

Машинист помрачнел и сказал:

– Боюсь, ты действительно преступная жаба, и по закону я должен выдать тебя поруганному тобой правосудию. Но, вижу, ты и впрямь в большой беде и очень переживаешь, поэтому я тебя не брошу. Во-первых, я не одобряю автомобили как таковые, а во-вторых, не переношу, когда полицейские указывают мне, что я должен делать на своем паровозе. А еще слезы на глазах животных всегда расстраивают меня и делают мягкосердечным. Так что выше голову, Жаб! Я сделаю все, что в моих силах, и, может, мы их еще победим!

Яростно работая лопатами, они набросали в топку побольше угля, огонь в ней взревел, из жерла посыпались искры, паровоз помчался вперед, раскачиваясь и подпрыгивая на стыках рельсов, однако преследователи медленно, но верно догоняли их. Машинист со вздохом вытер пот со лба зажатой в руке ветошью и сказал:

– Боюсь, ничего не получится, Жаб. Видишь ли, они едут налегке, и турбина у них мощнее. Поэтому нам остается одно, и это твой единственный шанс, так что слушай меня внимательно. Впереди у нас будет короткий тоннель, а после него дорога пойдет через густой лес. Когда мы будем проезжать тоннель, я разгоню паровоз до самой большой скорости, а они, естественно, немного притормозят перед ним, опасаясь аварии. Как только мы проскочим тоннель, я спущу пар и сброшу скорость, насколько это возможно, а ты выберешь самый безопасный участок, спрыгнешь с поезда и спрячешься в лесу, прежде чем они, вынырнув из тоннеля, смогут тебя заметить. После этого я снова разгонюсь до предела, и пусть они несутся за мной, если хотят, как угодно долго и далеко. Ну, теперь соберись и будь готов прыгать, как только я скомандую!

Они добавили еще угля в топку, и поезд на всех парах, с ревом и скрежетом колес пролетев через тоннель, вырвался из него на свежий воздух под мирный лунный свет; по обе стороны железнодорожного полотна услужливо простирался непроглядно-темный лес. Машинист сбросил пар, до отказа потянул на себя рукоятку тормоза, Жаб спустился на нижнюю ступеньку, поезд снизил скорость почти до пешеходной, и прозвучала команда машиниста:

– Теперь прыгай!

Не мешкая, Жаб прыгнул, благополучно скатился по невысокой насыпи, вскочил совершенно невредимый, забежал в лес и спрятался.

Выглядывая из-за куста, он увидел, как поезд снова набрал скорость и умчался, исчезнув вдали. Потом из тоннеля с ревом, без конца подавая гудки, вырвался паровоз преследователей; его разношерстная команда размахивала своим разномастным оружием и вопила: «Стой! Стой! Стой!» Когда они пронеслись мимо, Жаб от души рассмеялся – впервые после того, как его бросили в тюрьму.

Но вскоре смех застрял у него в горле, когда, оглядевшись, он осознал: время позднее, кругом – холод и темень, он находится в незнакомом лесу, без денег, без надежды на ужин и все еще вдали от друзей и дома; мертвая тишина, наступившая после рева и грохота поезда, ошеломила его. Он не осмеливался выйти из своего укрытия под деревьями, поэтому углубился в лес, желая только одного: оставить железную дорогу как можно дальше позади себя.

После недель, проведенных в застенках, лес казался ему местом странным и недружелюбным, склонным, как ему казалось, покуражиться над ним. Механическая дробь козодоев наводила на мысль, что лес полон преследовавших его надзирателей. Беззвучно спикировавшая на него сова задела его плечо, отчего он подпрыгнул, в испуге приняв ее крыло за чью-то руку, и улетела, хохоча низким голосом: «Ха-ха-ха», что показалось Жабу проявлением дурных манер. Однажды ему повстречалась лиса, которая остановилась, окинула его саркастическим взглядом и сказала:

– Привет, прачка! На этой неделе в чистом белье не хватало одного носка и одной наволочки! Если такое повторится – берегись! – и удалилась с чванливым видом, посмеиваясь.

Жаб огляделся в поисках камня, чтобы швырнуть ей вслед, но не нашел ни одного, что разозлило его больше всего. Наконец, озябший, голодный и изнемогший от усталости, он нашел пристанище в дупле, из которого с помощью веток и опавших листьев соорудил себе удобную, насколько это было возможно, постель, и крепко проспал в ней до утра.

Крыса что-то беспокоило, но он не мог понять, что именно. По всем внешним признакам летнее великолепие было еще в полном разгаре, и, хотя на возделанных полях зелень уже уступала дорогу золоту, хотя начала краснеть рябина и рыжеватые мазки там и сям легли на общую картину леса, света, тепла и яркости красок еще ничуть не убавилось, и не наблюдалось пока никаких предвестий наступления холодов. Однако постоянный птичий хор в садах и кустарниках сменился лишь одинокими вечерними песнями немногих неутомимых пернатых исполнителей. Снова принялись отстаивать свои права малиновки, и в воздухе повеяло-таки переменами и расставанием. Кукушки, конечно, замолчали уже давно, но теперь недоставало и других представителей разноголосого братства, которые в предыдущие месяцы составляли неотъемлемую часть местного пейзажа и птичьего сообщества, чьи ряды, казалось, редели день ото дня. Крыс, всегда наблюдательный в отношении всех птичьих миграций, видел, что с каждым днем все больше стай устремляется на юг; даже по ночам, лежа в постели, он различал их движение в небе по нетерпеливому хлопанью крыльев, подчиняющемуся извечному зову инстинкта.

«Гранд-отель» Природы работал сезонно, как и вообще все гостиницы: постояльцы один за другим пакуют вещи, расплачиваются и отбывают, занятых мест за table-d’hôte[8] становится все меньше с каждой последующей трапезой; номера постепенно закрываются, сворачиваются ковры, увольняются нанятые на курортный сезон официанты… Те постояльцы, которые остаются en pension[9], тоже не могут не испытывать на себе влияния этой атмосферы отъездов и прощаний, обсуждения планов, маршрутов и новых мест, обмеления водоема товарищества. Они становятся беспокойными, унылыми и склонными к ворчливости. «К чему эта охота перемен? Почему бы спокойно не остаться здесь, как остаемся мы, и не радоваться жизни? Вы не знаете, каким бывает этот отель вне сезона, как весело живем тут мы, те, кто остаются и имеют возможность видеть то интересное, что случается на протяжении всего года». «Это, без сомнения, правда, – соглашаются отъезжающие, – мы вам даже завидуем, и, может быть, когда-нибудь, в следующем году… Но сейчас у нас уже назначены встречи… И автобус ждет у ворот… Нам пора!» И они уезжают, улыбнувшись и помахав рукой на прощание, а мы начинаем скучать и немного обижаемся на них. Крыс всегда был зверем независимым, привязанным к своей земле; кто бы куда ни уезжал, он неизменно оставался на месте, и тем не менее даже он не мог не ощущать того, что витало в воздухе, и костями не чувствовать влияние происходящего.

Трудно было заниматься чем бы то ни было серьезно в атмосфере всеобщего перемещения. Уйдя от берега, окаймленного густой порослью высоких камышей, стоявших в постепенно мелевшей воде, течение которой становилось все более вялым, он пересек два пастбища, выглядевших пыльными и обожженными, и углубился в обширное море пшеницы, желтой, волнующейся, шелестящей, наполненной тайными передвижениями и тихими шепотками. Он любил бродить здесь, в лесу крепких прямых стеблей, которые поддерживали над его головой собственное, золотое небо – небо, состоящее из массы колосьев, танцующих, переливающихся, тихо шуршащих или клонящихся под порывом ветра и пробегающих мощной волной, а потом снова встающих во весь рост с веселым смехом. Здесь у Крыса тоже было много маленьких друзей, самостоятельное общество, ведущее активную жизнь, полную забот, но всегда находящее свободную минутку, чтобы посплетничать и обменяться новостями с гостем. Сегодня, однако, несмотря на всю свою воспитанность, полевые мышки и хомячки были слишком заняты. Многие усердно рыли тоннели, другие, собравшись небольшими группами, обсуждали планы строительства маленьких зимних квартир, которые должны были быть удобными, но компактными и располагаться поблизости от хранилищ. Некоторые перетаскивали пыльные баулы и бельевые корзины, другие паковали свои пожитки, и везде высились готовые к отправке пирамиды мешков с пшеницей, овсом, ячменем, буковыми и другими орешками.

– Крысик, старина! – приветствовали они его, едва завидев. – Давай помогай, не стой без дела!

– Что это вы тут затеяли? – сердито отвечал Крыс. – Вы же знаете, что рано еще думать о зимних квартирах, до зимы далеко!

– Ну да, знаем, конечно, – смущенно начал объяснять ему один из мышей-полевок, – но всегда лучше позаботиться обо всем заранее, ведь так? Мы должны перенести отсюда всю мебель, имущество и запасы, пока эти ужасные грохочущие машины не начали стричь наши поля. И потом ты ведь знаешь, лучшие квартиры в наше время расхватывают так быстро, что, замешкавшись, можно остаться лишь с тем, что никому не приглянулось, и тогда, прежде чем въехать, придется очень многое отремонтировать, чтобы помещение стало пригодным для жилья. Да, конечно, мы рано затеяли переселение, но ведь это только начало.

– Да бог с ним, с переселением! – воскликнул Крыс. – Вы посмотрите, какой сегодня чудесный день. Поедем покатаемся на лодке, или погуляем вдоль живых изгородей, или устроим пикник в лесу, или еще что-нибудь придумаем.

– Спасибо, но давай не сегодня, – поспешно ответил Мыш. – Может, в другой раз… Когда у нас будет побольше времени…

Презрительно фыркнув, Крыс развернулся, чтобы уйти, споткнулся о шляпную коробку и упал, с языка у него невольно сорвалось крепкое словцо.

– Если бы некоторые звери были внимательней, – весьма холодно произнес Мыш, – и смотрели, куда ставят ноги, они бы не ушибались и не теряли самообладания. Не споткнись еще и о вон ту сумку для инструментов, Крыс! А лучше присядь где-нибудь и подожди. Через час-другой у нас, вероятно, будет больше свободного времени, чтобы уделить тебе внимание.

– «Свободного», как ты выразился, времени у вас, как я вижу, не будет до самого Рождества, – сварливо огрызнулся Крыс и пошел с поля прочь.

В довольно унылом настроении он вернулся к Реке – к своей верной, неизменно текущей старой Реке, которая никогда не паковала вещи, не суетилась и не перебиралась на зимнюю квартиру.

В прибрежном ивняке он заметил ласточку. Вскоре к ней присоединилась еще одна, потом третья. Беспокойно переминаясь с ноги на ногу на ивовой ветке, троица начала серьезно обсуждать план перелета.

– Как, уже? – возмутился Крыс, подходя к ним. – Что за срочность? Это же просто смешно.

– О, если ты подумал, что мы уже улетаем, то это не так, – ответила первая ласточка. – Только составляем планы и готовимся. Обговариваем все: какой маршрут выбрать в этом году, где делать остановки и так далее. В этом – половина удовольствия!

– Удовольствия? – переспросил Крыс. – Вот это мне совершенно непонятно. Если уж так необходимо покидать это приятное место, друзей, которые будут по вам скучать, и уютные дома, в которых вы совсем недавно так удобно устроились, что ж, час пробьет – не сомневаюсь, вы отважно пуститесь в путь навстречу всем невзгодам, неудобствам, переменам и новым приключениям и даже сделаете вид, будто это не такое уж суровое испытание. Но хотеть говорить об этом или даже думать, пока не настала реальная необходимость…

– Тебе этого, естественно, не понять, – сказала вторая ласточка. – Сначала мы ощущаем некое внутреннее волнение, приятное беспокойство; потом одно за другим наплывают воспоминания – словно возвращающиеся домой почтовые голуби. По ночам они влетают в наши сны, а потом кружат вокруг нас и днем. Нам начинает хотеться поделиться ими друг с другом, сравнить, убедиться, что это воспоминания о том, что было на самом деле, и запахи, звуки, названия давно забытых мест постепенно возвращаются и зовут нас за собой.

– А вы не могли бы остаться хотя бы на один этот год? – с надеждой спросил Крыс. – Мы бы сделали все возможное, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Вы не представляете, как хорошо мы проводим тут время, пока вас нет.

– Однажды я попыталась остаться, – сказала третья ласточка. – Мне так понравилось место, что, когда пришло время улетать, я отстала от стаи и вернулась. Несколько недель все шло хорошо, но потом!.. Ах, эти длинные утомительные ночи! До дрожи знобкие дни без солнца! Воздух холодный и влажный, и ни единого насекомого на много миль вокруг! Нет, это уже было совсем не так хорошо; храбрость покинула меня, и в одну холодную ненастную ночь я встала на крыло и, подгоняемая сильным восточным ветром, полетела в глубь материка. Когда я пробивалась через ущелья высоких гор, шел сильный снег. Это был суровый полет, но я никогда не забуду то благословенное чувство, которое испытала, когда солнце снова пригрело мне спину и я ринулась вниз, к лежавшим в долине мирным синим озерам, а еще – когда я ощутила вкус первого жирненького насекомого! Прошлое представлялось мне дурным сном, а будущее – сплошным праздником, пока я неделя за неделей летела все дальше на юг – легко, неторопливо, позволяя себе отдыхать столько, сколько хотела, но постоянно следуя зову! И я твердо усвоила урок: никогда в жизни я больше не посмею ослушаться его.

– Да-да, зов Юга! Юга! – мечтательно зачирикали две другие ласточки. – Его песни, его краски, его сияющий воздух! О, помнишь?.. – И, забыв о Крысе, они пустились в бурные воспоминания, а он зачарованно слушал, и что-то разгоралось в его сердце. Он понял, что и в нем завибрировала наконец та струна, которая до поры дремала и о существовании которой он даже не догадывался. Болтовня этих нацелившихся на юг пташек, впечатления, которыми они делились, пусть бледные, полученные из вторых рук, все равно сумели разбудить в нем новое острое чувство, которое пронизывало его насквозь; каково бы это было – хоть на миг ощутить горячее прикосновение настоящего южного солнца, с порывом теплого ветра вдохнуть неповторимые южные ароматы? Закрыв глаза, он позволил себе предаться мечтам, отрешившись от действительности, а когда снова открыл их, река показалась стальной и холодной, зеленые поля – серыми и тусклыми. Но потом преданное сердце, похоже, воззвало к более слабой половине его естества, упрекнув ее в измене.

– Зачем же вы тогда вообще возвращаетесь? – ревниво спросил он ласточек. – Что привлекает вас в наших скудных и скучных невеликих краях?

– А ты думаешь, – ответила первая ласточка, – что, когда приходит пора, мы не слышим иной зов? Зов изобильных лугов, влажных фруктовых садов, теплых прудов, кишащих насекомыми, пасущихся стад, сенокоса и фермерских построек вокруг главного дома с такими гостеприимными стрехами?

– Неужели ты считаешь себя единственным живым существом, – подхватила вторая, – которое страстно мечтает услышать голос кукушки?

– В положенное время, – закончила третья, – мы начинаем испытывать тоску по водяным лилиям, спокойно покачивающимся на поверхности английских рек. Но сейчас все это кажется бледным, призрачным и далеким. Сейчас наша кровь бурлит в такт другой музыке.

Они снова принялись болтать между собой, и на сей раз из их возбужденного щебета представали моря фиалкового цвета, рыжеватые пески и стены, облепленные ящерками.

Растревоженный, Крыс побрел прочь и отсюда; вскарабкался на пологий склон, тянувшийся вдоль северного берега реки, и, улегшись на землю, стал смотреть на горный хребет, кольцом опоясывавший Шотландскую низменность и скрывавший от его взгляда то, что находилось дальше к югу, – до сей поры это был его персональный горизонт, его Лунные горы, его предел, за которым не существовало ничего, что ему хотелось бы повидать или о чем хотелось бы узнать. Сегодня такое желание зашевелилось в его сердце, ясное небо над длинной низкой линией гор запульсировало обещанием, невиданное и неизведанное стало словно бы единственной подлинной реальностью. По эту сторону гор все казалось пустым, по другую расстилалась оживленная и живописная панорама, которую он ясно видел внутренним взором. Какие моря лежат там, за горами – зеленые, волнующиеся, покрытые пенными бурунами! Какие омытые солнечным светом берега, где на фоне оливковых рощ сверкают белые виллы! Какие тихие бухты, по которым скользят величавые корабли, направляющиеся за винами и пряностями к лиловым островам, омываемым томными волнами!

Он встал и снова начал спускаться к реке, но на полдороге передумал и сошел с пыльной тропы в сторону, под прохладную сень густых кустов, которые тянулись вдоль нее. Улегшись тут, он мог помечтать о прекрасных щебеночных дорогах и всем том мире чудес, в который они вели, а еще о всех тех путниках, которые, вероятно, топтали их, и о сокровищах и приключениях, на поиски которых они отправлялись или которые находили нежданно-негаданно там, за горами… за горами!

Вдруг до его слуха донесся звук шагов, и в поле зрения показалась с виду усталая фигура, в которой он узнал своего соплеменника, причем весьма запылившегося. Поравнявшись с Крысом, путник вежливо поприветствовал его в манере, позволявшей предположить в нем иностранца, немного замешкался, а потом с любезной улыбкой сошел с дороги и сел рядом с Крысом в прохладной тени. Он казался утомленным, и Крыс дал ему время отдохнуть, зная, как порой, когда мышцы требуют расслабления, а голова – тишины, звери ценят умение просто молча составить компанию.

Путник был худощав, немного сутул, имел длинные тонкие ноги, остренькую мордочку с морщинками в уголках глаз и маленькие золотые сережки в аккуратных, красивой формы ушках. На нем были трикотажная куртка поблекшего синего цвета и залатанные, испачканные, тоже некогда синие штаны; свои пожитки он нес в узелке из голубого носового платка.

Переведя дух, незнакомец вздохнул, принюхался и осмотрелся вокруг.

– Запах, который несет этот теплый ветерок, – это запах клевера, – заметил он, – звук, который слышен у нас за спиной, – это коровы жуют траву и, проглотив, фыркают, а тот, что доносится издалека, – это звук косьбы. Вон там, на фоне леса, видны сизые дымки, которые поднимаются из труб. Где-то рядом течет река, потому что я слышу голоса шотландских куропаток, а ты, судя по твоему телосложению, – речной моряк. Такое впечатление, что все вокруг дремлет и в то же время идет постоянная работа. Похоже, друг, вы тут живете мирно и благочестиво, и это, безусловно, лучшая жизнь, если вам достает силы воли жить ею всегда.

– Да, именно так, это единственная жизнь, которую стоит прожить, – ответил Крыс мечтательно, но без обычной искренней убежденности.

– Это не совсем то, что я сказал, – деликатно возразил незнакомец, – но нет сомнений, что это действительно превосходная жизнь. Я знаю, что говорю, потому что испытал ее на себе – только что, в течение полугода, – и готов поклясться, что это правда, однако взгляни: повинуясь извечному зову, бреду я на стертых ногах, голодный, прочь от нее, топаю на юг, назад, к старой жизни, той, которая у меня в крови и которая меня не отпускает.

«Неужели и он один из них?» – подумал Крыс.

– А откуда ты сейчас идешь? – поинтересовался он, не осмелившись спросить, куда он направляется, потому что, похоже, точно знал ответ.

– С симпатичной маленькой фермы, вон оттуда, – коротко ответил путник, кивнув на север. – Не подумай ничего плохого. У меня там было все, чего я хотел, все, чего я вправе ожидать от жизни, и даже больше, и все же я иду! Несмотря ни на что, я рад, что отмахал уже много миль и на много часов приблизился к своей заветной цели!

Он не сводил восторженного взгляда с горизонта и, казалось, прислушивался к какому-то звуку, который надеялся услышать оттуда, с материка, так же ясно, как недавно слышал веселую музыку пастбищ и фермерского хозяйственного двора.

– Так ты не из наших, – сказал Водяной Крыс, – не фермер и даже, насколько я понимаю, не наш соотечественник?

– Верно, – ответил незнакомец. – Я мореходная крыса, родом из константинопольского порта, хотя и там я в некотором роде иностранец. Ты слышал о Константинополе, друг? Чудесный город, древний и прославленный. Может, ты знаешь о Сигурде, короле Норвегии, о том, как он привел туда шестьдесят своих кораблей, как проехал со своими людьми по улицам, осененным в его честь балдахинами из пурпура и золота, и как император с императрицей пировали с ним на его корабле. Когда Сигурд собрался возвращаться домой, многие из его матросов-норвежцев остались в Константинополе и вступили в личную гвардию императора. Мой предок, норвежец, тоже остался на одном из кораблей, которые Сигурд подарил императору. Мы всегда были мореходами, поэтому неудивительно, что для меня город, где я родился, не роднее любого другого славного порта, от Константинополя до Лондонской реки[10]. Я знаю их все, и они знают меня. Высади меня в любом из них на берег – и я снова дома.

– Наверное, ты много путешествуешь, – сказал Крыс с растущим интересом. – Месяцами не видишь земли, испытываешь порой недостаток провизии и пресной воды, общаешься с могущественным океаном…

– Ничего подобного, – откровенно признался морской крыс. – Жизнь, какую ты описываешь, совсем не для меня. Я плаваю на каботажных судах, которые редко удаляются от берега на расстояние, откуда он не виден. А больше всего мне нравится веселая жизнь на берегу. Ах, эти южные порты! Их особый запах, стояночные огни в ночи – великолепие!

– Ну, может, так и впрямь лучше, – неуверенно сказал Крыс. – Тогда, если есть настроение, расскажи мне о своей прибрежной жизни. Какой багаж впечатлений может вынести из нее смелое и целеустремленное животное, чтобы на склоне лет согреть старость воспоминаниями, сидя у камина? Потому что, должен тебе признаться, сегодня мне показалось, что моя жизнь ограниченна и скудна впечатлениями.

– Последнее мое путешествие, – начал Крыс-мореход, – в результате которого я и оказался в вашей стране и которое было связано с большими надеждами обосноваться на ферме, может послужить отличным примером всех моих путешествий и кратким изложением всей моей непоседливой жизни. Как обычно, все началось с семейных неприятностей. Был поднят домашний штормовой сигнал, и я предпочел погрузиться на борт маленького торгового судна, направлявшегося из Константинополя к греческим островам и Леванту[11] по античным морям, каждая волна которых несет в себе бессмертную историческую память. То были золотые деньки и благоуханные ночи! Из одной гавани в другую… Везде старые друзья… В жару – дневной сон в каком-нибудь прохладном храме или в руинах древнего водоема. Пиршества с песнями после захода солнца под бархатным небом, усеянным огромными звездами! Потом мы развернулись и поплыли в Адриатику, берега которой окутаны янтарно-розово-аквамариновым сиянием; мы стояли на рейдах в замкнутых бухтах, бродили по благородным древним городам, пока однажды утром не вошли в Венецию по золотой дорожке, которую отбрасывало на воду царственно всходившее у нас за спиной солнце. О, Венеция – прекрасный город, где крысе есть где разгуляться в свое удовольствие! Или, устав от ходьбы, посидеть ночью на берегу Гранд-канала, веселясь с друзьями; воздух полон музыки, небо – звезд, огни вспыхивают и дрожат на блестящих лакированных носах множества гондол, стоящих так тесно друг к другу, что по ним можно перебраться с одного берега на другой! А еда! Ты любишь моллюсков? Ладно, не будем сейчас на этом задерживаться.

Он замолчал, а Водяной Крыс, увлеченный его рассказом, тоже молча, в мечтах плыл по сказочным каналам, и в голове его звучала песня, парившая высоко между призрачными серыми стенами, о которые плескались морские волны.

– Наконец мы снова взяли курс на юг, – продолжил Морской Крыс, – и пошли вдоль итальянского берега, пока не достигли Палермо, и я не покинул корабль, чтобы подольше приятно погостить на берегу. Я вообще никогда долго не оставался на одном корабле – это сужает кругозор и порождает предрассудки. А кроме того, Сицилия всегда была одним из моих любимых «охотничьих угодий». Там я знаю всех, и тамошний образ жизни мне очень подходит. На острове я провел много счастливых недель в компании старых друзей. А когда мною снова овладела охота к путешествиям, я воспользовался случаем и сел на корабль, направлявшийся на Сардинию и Корсику, и с восторгом снова ощутил на лице дуновение свежего ветра и прикосновение морских брызг.

– Но разве в трюме – так, кажется, вы его называете – не слишком жарко и душно? – спросил Водяной Крыс.

Мореход посмотрел на него и, как показалось Крысу, подмигнул.

– Я – старый морской волк, – с искренней простотой заметил он. – Меня устраивает капитанская каюта.

– И все же, судя по всему, это трудная жизнь, – в глубокой задумчивости пробормотал Крыс.

– Для команды – да, – серьезно согласился мореход опять с некоторой тенью усмешки. – На Корсике, – продолжил он свой рассказ, – я воспользовался кораблем, который вез вино на материк. Вечером, подойдя к Алассио, мы легли в дрейф[12], на палубу подняли из трюма бочки с вином, связали их одной длинной веревкой и перекидали за борт. Потом команда расселась в лодках и с песней стала грести к берегу, таща за собой длинную цепь связанных бочек, напоминавшую растянувшуюся на целую милю вереницу морских свиней. На прибрежных дюнах уже ждали лошади, которые, цокая копытами и напрягая мускулы, резво потащили бочки вверх по крутой улице маленького городка. Когда последняя бочка скатилась в погреб, мы с друзьями подкрепились и допоздна засиделись за доброй чаркой вина, а следующим утром я надолго отправился в оливковые рощи, чтобы устроить себе отдых, потому что к тому времени острова, порты и плавание на судах мне наскучили. Там я вел праздную жизнь, полеживая и наблюдая, как работают крестьяне, или, растянувшись высоко на склоне холма, любовался синевой Средиземного моря, расстилавшегося внизу. Спустя долгое время я, не спеша, передвигаясь где по суше, где по морю, прибыл в Марсель; там я встретился со старыми товарищами по плаваниям, побывал на больших океанских судах, и мы снова попировали всласть. Помнишь, я говорил о моллюсках? Так вот, марсельские моллюски – это то, о чем я грежу во сне, после чего просыпаюсь в слезах!

– Кстати о моллюсках, – вежливо вставил Крыс. – Ты вскользь заметил, что голоден; мне следовало бы раньше об этом подумать. Надеюсь, ты не откажешься перекусить со мной? Моя нора здесь, неподалеку, сейчас уже полдень, так что я приглашаю тебя отобедать у меня чем бог послал.

– Это очень любезно и гостеприимно с твоей стороны, брат, – сказал Морской Крыс. – Я был голоден уже тогда, когда сел тут рядом с тобой, а с тех пор, как неосмотрительно упомянул о моллюсках, у меня вообще живот сводит от голода. Но не мог бы ты принести что-нибудь из еды сюда? Я не большой любитель без крайней надобности забираться под палубу и, пока мы будем есть, мог бы рассказать тебе еще что-нибудь о своих путешествиях и приятной жизни – во всяком случае, для меня она приятна, и, судя по вниманию, с каким ты меня слушал, она и тебе понравилась. А вот если я окажусь в помещении, сто против одного, что вскоре засну.

– Прекрасная идея, – согласился Крыс и поспешил домой.

Там он достал корзинку для пикников и, памятуя о происхождении и предпочтениях путника, предусмотрительно положил в нее французский багет с ярд длиной, колбасу, благоухавшую чесночным ароматом, сыр, исходивший крупными слезами, и оплетенную соломой бутыль с длинным горлышком, в которой плескалось солнце, впитанное виноградом на далеких южных склонах. Нагрузившись всем этим, он поспешил назад и, краснея от удовольствия, слушал похвалы своему вкусу и здравому смыслу, которые расточал ему старый морской волк, пока они распаковывали корзинку и выкладывали ее содержимое на траву у обочины.

Едва утолив первый голод, Морской Крыс продолжил рассказ о своих последних странствиях, ведя простодушного слушателя от одного испанского порта к другому, высаживая на берег в Лиссабоне, Порту и Бордо, знакомя с очаровательными бухтами Корнуолла и Дэвона, и дальше вверх по проливу Ла-Манш к конечному причалу, где, высадившись на берег после долгой борьбы со встречными ветрами, штормами и непогодой, он уловил первые волшебные предвестья очередной весны и, воодушевленный ими, пустился в длинное путешествие в глубь острова, жаждая провести эксперимент: пожить иной жизнью – жизнью на какой-нибудь тихой ферме, вдали от утомительных звуков прибоя какого бы то ни было моря.

Завороженный, дрожа от возбуждения, Крыс, лига за лигой[13], следовал за Искателем Приключений по штормовым заливам, по забитым кораблями рейдам[14], через молы[15] у входа в гавань на высокой приливной волне, по извилистым рекам, прячущим за очередным неожиданным поворотом маленькие деловитые городки, и, вызвав у него вздох сожаления, привел наконец на унылую, удаленную от моря ферму, о которой Крысу ничего не хотелось слышать.

К тому времени трапеза была окончена, и Мореход, посвежевший и набравшийся сил, с окрепшим голосом и огоньком во взоре, который он, должно быть, перенял у какого-нибудь маяка в дальних морях, наполнил свой бокал красным огненным соком южной виноградной лозы, наклонился к Крысу, глядя ему прямо в глаза, и продолжил свой рассказ, полностью завладев душой и разумом собеседника. Глаза у него были переменчивого серо-зеленого цвета северных морей, с белыми, словно бы пенными, прожилками. В бокале пламенел рубин – как символ самого́ сердца Юга, бившегося для тех, кому доставало храбрости существовать в его ритме. Эти маяки-близнецы – переменчивый серо-зеленый и неизменно алый – захватили Крыса, околдовали его и полностью подчинили себе. Спокойный мир за пределами их лучей, постепенно удаляясь, сокращался, пока не исчез вовсе. А речь, восхитительная речь лилась и лилась – и была то не только речь, порой она плавно перетекала в песни: хор матросов, поднимающих тяжелый якорь, с которого градом скатывается вода; низкое гудение вант[16] под рвущими их порывами северо-восточного ветра; баллада рыбака, на закате тянущего сеть на фоне абрикосового неба; аккорды гитары или мандолины, доносящиеся с гондолы или каика. А иногда речь переходила в плач ветра, сначала жалобный и тихий, но постепенно становящийся сердито-пронзительным, взлетающим до рвущего слух свиста, а потом падающий до мелодичной вибрации кромки раздутого паруса, задетой струей воздуха, словно струна – пальцами музыканта. Завороженный слушатель, казалось, въяве слышал все эти звуки, а вместе с ними сердитые жалобы морских чаек, мягкий рокот разбивающихся волн, недовольное ворчание гальки. И снова эти звуки собирались в четкую речь, и снова Крыс с колотящимся сердцем внимал рассказам о приключениях в десятках портов, о драках, побегах, погонях, о морском братстве и благородных деяниях; он вместе с рассказчиком искал клады на островах, рыбачил в тихих лагунах и целыми днями дремал на теплом белом песке. Он узнавал о глубоководной рыбалке и сетях длиной в милю, раздувшихся от серебристой массы рыб, о мгновенных кораблекрушениях, о грохоте волн, разбивающихся о рифы в лунную ночь, о громадах морских лайнеров, внезапно выплывающих из тумана прямо над твоей головой, о радостных возвращениях домой, когда, обогнув знакомый мыс, видишь огни родной гавани, смутно угадываешь людей, собравшихся группами на причале, слышишь их веселые приветствия и всплеск воды под буксирным тросом; а потом устало бредешь вверх по крутой улочке, ведущей к уютно светящимся за красными занавесками окнам.

Наконец, в этом сне наяву Крысу показалось, что Искатель Приключений встал, но продолжает говорить и приковывать к себе его внимание взглядом глаз цвета серо-зеленого моря.

– А теперь, – спокойно говорил он, – мне снова предстоит многодневный марш по пыльным дорогам на юго-запад, пока я не достигну маленького приморского городка, который так хорошо знаю, городка, прилепившегося к крутому склону, сбегающему к гавани. Там из темных дверных проемов видны последовательные пролеты каменных ступеней, над которыми нависают пышные розовые соцветия валерианы и которые заканчиваются у сверкающей синей воды. Маленькие лодки, привязанные к кольцам и стойкам, вмурованным в древний волнорез, раскрашены в веселые цвета, они точно такие же, как те, по которым я лазал в детстве; лососи выпрыгивают из воды во время приливного течения, косяки макрели, играя и всплескивая, проплывают вдоль причалов и берегов, затопляемых во время прилива, а мимо окон днем и ночью величаво скользят огромные корабли, направляющиеся либо к месту стоянки, либо обратно, в открытое море. Рано или поздно туда заходят суда всех морских государств, там в предназначенный час бросит якорь и корабль моей судьбы. Я не стану спешить, буду тянуть время и ждать, пока тот самый, мой корабль не встанет на рейд в ожидании меня, тяжело груженный, указывая бушпритом[17] на бухту. Тогда я проскользну на борт – в лодке или по буксирному тросу – и однажды утром, проснувшись, услышу ритмичную песню матросов, скрип подъемного ворота и лязг втягиваемой якорной цепи. Мы поднимем кливер и фок[18], станем набирать скорость, белые домики на склоне медленно поплывут назад, и путешествие начнется! По мере приближения к мысу корабль будет все больше окутываться парусами, а потом, когда он вырвется на простор, паруса с хлопаньем развернутся, и судно возьмет курс на юг!

Пойдем со мной, мой молодой собрат, ибо дни проходят и никогда не возвращаются, а юг все еще ждет тебя. Спеши навстречу приключениям, послушайся зова, прежде чем момент будет упущен! Всего-то и нужно, что захлопнуть за собой дверь, с легкой душой сделать первый шаг – и вот уже старая жизнь позади, ты вступил в новую! А когда-нибудь… когда-нибудь потом, не скоро, когда чаша будет выпита до дна и игра окончена, если захочешь, ты вернешься домой и снова сядешь на берегу своей тихой речки, но в запасе у тебя будет куча приятных воспоминаний. Ты легко настигнешь меня в пути, потому что ты молод, а я старею и иду уже не так резво. Я не буду спешить, стану оглядываться время от времени и уверен, что в конце концов непременно увижу, как ты догоняешь меня, весело и беззаботно, и на лице у тебя написано: вперед, на юг!

Голос постепенно становился все тише и наконец смолк совсем, как тонкий писк насекомого, убывая, сменяется безмолвием, а Крыс, не шевелясь, продолжал неотрывно смотреть вслед мореходу, пока тот не превратился вдали в крохотную крапинку на белом фоне дороги.

Крыс машинально встал и принялся аккуратно, без спешки собирать остатки трапезы в корзину. Так же машинально он вернулся домой и сложил в рюкзак предметы первой необходимости и кое-какие мелочи, которые были ему особенно дороги; он действовал со скрупулезной неторопливостью, двигаясь по комнате, как лунатик, с полуоткрытым ртом, к чему-то прислушиваясь. Закинув рюкзак на спину, он тщательно выбрал самый крепкий дорожный посох и все так же неторопливо, но без малейших колебаний переступил порог как раз в тот момент, когда к дверям подошел Крот.

– И куда это ты собрался, Крысик? – с большим удивлением спросил он, схватив Крыса за руку.

– На юг, вместе со всеми, – отрешенно, словно во сне, не глядя на Крота, ответил тот. – Сначала к морю, потом – на корабль, а на нем – к берегам, которые зовут меня.

Он решительно двинулся вперед, по-прежнему не спеша, но целеустремленно, однако Крот, не на шутку встревоженный, преградил ему дорогу и посмотрел прямо в глаза, они оказались какими-то остекленевшими, изменчиво-серыми в крапинку, устремленными в неведомое, – это были глаза не его друга, а какого-то другого животного! Ухватив покрепче, он потащил Крыса обратно в дом, швырнул на пол и прижал.

Несколько секунд Крыс отчаянно сопротивлялся, потом, похоже, силы внезапно покинули его, он обмяк и лежал неподвижный и усталый, дрожа, с закрытыми глазами. Наконец Крот помог ему подняться и усадил на стул, где тот сидел некоторое время, ссутулившись; его по-прежнему колотила дрожь, пока ее не сменили истерические всхлипы. Крот плотно закрыл дверь, убрал рюкзак в шкаф, который запер на ключ, потом тихо присел рядом с другом, ожидая, когда закончится это странное наваждение. Крыс постепенно начал погружаться в беспокойный сон, прерывавшийся вздрагиваниями и невнятным бормотанием о чем-то странном, не понятном ничего не ведавшему Кроту, а потом впал в глубокое забытье.

Весьма обеспокоенный, Крот оставил его на время и занялся домашними делами. Уже смеркалось, когда он вернулся в гостиную и нашел Крыса на том же месте; теперь он не спал, но был все так же подавлен, молчал и, казалось, ничего не слышал. Крот быстро заглянул ему в глаза и, к своей величайшей радости, увидел, что они карие и ясные, как прежде; тогда он сел рядом, попытался взбодрить друга и наводящими вопросами помочь ему рассказать, что же случилось.

Бедный Крысик, прилагая титанические усилия, старался что-то объяснить, но как облечь в бесстрастные слова то, что большей частью является мороком? Как передать – так, чтобы было понятно другому, – иллюзорные голоса моря, которые пели ему свои песни, как воспроизвести волшебство воспоминаний Морехода? Теперь, когда чары рассеялись и обольщение миновало, ему самому было трудно понять то, что еще несколько часов назад казалось непреложным и единственно реальным. Ничего удивительного, что ему никак не удавалось донести до Крота хоть сколько-нибудь вразумительно, что случилось с ним тем днем.

Но Кроту было ясно одно: приступ, или припадок, миновал, Крыс снова здоров, хотя потрясен и подавлен. Казалось, он временно утратил интерес к чему бы то ни было, что составляло его повседневную жизнь, а равно и к планам на все приятные события ближайшего будущего, которые несомненно несла близкая смена сезона.

Тогда Крот как бы невзначай, с притворным безразличием перевел разговор на происходивший сбор урожая, заговорил о трудолюбивых жнецах и нагруженных доверху повозках, о растущих стогах и огромной луне, встающей над жнивьем, усеянным желтыми снопами. Он говорил о краснеющих в садах яблоках, о коричневеющих орехах, о джемах, вареньях, соленьях и наливках, которые заготавливают хозяйки, пока шаг за шагом не добрался до середины зимы с ее развлечениями и домашним уютом – и тут он совсем расчувствовался.

Мало-помалу и Крыс, подобравшись в кресле, начал участвовать в разговоре. Взгляд его перестал быть унылым и безразличным, в нем зажегся огонек.

Наконец деликатный Крот выскользнул из комнаты и вскоре вернулся с карандашом и несколькими листками бумаги, которые положил на стол перед другом.

– Давненько ты не писал стихов, – заметил он. – Почему бы не попробовать сейчас вместо того, чтобы предаваться раздумьям? Мне кажется, что тебе станет намного лучше, если ты что-нибудь набросаешь – пусть даже просто отдельные рифмы.

Крыс устало отодвинул бумагу в сторону, но разумный Крот придумал предлог, чтобы выйти из комнаты, а когда спустя некоторое время снова заглянул в нее, Крыс, не замечая ничего вокруг, полностью погрузился в поэзию: он то царапал что-то на бумаге, то задумчиво посасывал кончик карандаша. По правде сказать, карандаш он посасывал куда больше, чем писал, но Крот радовался и тому, что процесс исцеления начался.

Парадный вход в дупло смотрел на восток, поэтому Жаб проснулся рано – отчасти из-за яркого солнечного света, лившегося на него, отчасти из-за того, что у него сильно замерзли пальцы ног, отчего ему приснилось, будто он – в своей роскошной спальне с тюдоровским окном, стоит морозная зимняя ночь, его простыни и одеяло недовольно ворчат, что не могут больше терпеть такой холод, поэтому убежали вниз, в кухню, чтобы согреться у очага, а он следует за ними, босиком, по лестницам и ледяным каменным полам бесконечно длинных коридоров, на ходу призывая сбежавшие постельные принадлежности образумиться и вернуться. Вероятно, он пробудился бы еще раньше, если бы до того несколько недель не был вынужден спать на тощем соломенном тюфяке поверх каменных плит и почти не забыл, каково это нежиться под толстым одеялом, натянутым до подбородка.

Сев, он сначала потер глаза, потом озябшие пальцы ног, с минуту не мог сообразить, где находится, а потом сердце у него подпрыгнуло, и он вспомнил все: свой побег, прыжок с поезда, погоню, но прежде всего самое радостное и прекрасное – он свободен!

Свобода! Само это слово стоило полсотни теплых одеял. Ему стало тепло от макушки до пяток при одной мысли о восхитительном мире, который с нетерпением ждет его там, снаружи, чтобы торжественно отпраздновать его триумфальное возвращение, который готов служить и подыгрывать ему, жаждет составить ему компанию и во всем помогать, как было прежде, до того, как на него обрушилось чудовищное несчастье. Он отряхнулся и смахнул сухие листья с головы. Завершив таким образом утренний туалет, вылез из дупла на ласковое утреннее солнце, замерзший, но уверенный в себе, голодный, но исполненный надежд. Все вчерашние страхи рассеялись под благотворным воздействием хорошего отдыха, крепкого сна и щедрого, ободряющего солнца.

В это раннее летнее утро весь мир принадлежал только ему. Влажный от росы лес, через который он шагал, был тих и неподвижен – нигде ни души; зеленые поля, расстилавшиеся за лесом, тоже были в полном распоряжении Жаба, он мог делать все, что пожелает; даже дорога, когда он на нее вышел, была пустынна и в своем одиночестве напоминала бродячего пса, с нетерпением ждущего попутчика. Однако Жабу был необходим кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить, кто мог четко указать ему нужное направление. Хорошо, конечно, ни о чем не думая, идти, куда ведет дорога, когда у тебя легко на сердце, совесть чиста, карман полон денег и никто не рыщет по всей округе, чтобы снова потащить тебя в тюрьму. Но сейчас озабоченный Жаб был готов яростно лягать и топтать эту дорогу за ее беспомощное молчание, потому что для него была важна каждая минута.

К неразговорчивой сельской дороге наконец присоединился робкий маленький братец-канал, который, будто бы взяв ее за руку, доверчиво засеменил рядом, но был так же молчалив и необщителен, как она, по отношению к незнакомцам.

«Черт бы их побрал! – ругнулся про себя Жаб. – Но одно ясно: оба они должны откуда-то начинаться и куда-то вести. Это неоспоримо, Жаб, мальчик мой!» – И он смиренно зашагал вдоль кромки воды.

За поворотом, который неожиданно сделал канал, Жаб увидел одинокую лошадь, которая брела, склонив голову к земле, словно в глубоком раздумье. Протянувшаяся далеко назад бечева, привязанная к ее хомуту, то провисала, окунаясь в воду, то натягивалась, когда лошадь делала шаг, и тогда с нее капали жемчужные капли. Жаб пропустил лошадь вперед и стал ждать: что посылает ему судьба?

Вскоре мимо него поплыла баржа, вокруг тупого носа которой с тихим журчанием завихрялась вода, ее выкрашенный яркой краской планшир[19] находился на уровне дорожки для бечевой тяги, проложенной вдоль канала. Единственной живой душой на барже, которую тянула лошадь, была крупная коренастая женщина в льняном чепце, прикрывавшем голову от солнца, одна ее коричневая от загара рука лежала на румпеле[20].

– Прекрасное утро, мэм! – заметила она, поравнявшись с Жабом.

– Осмелюсь сказать, мэм, так и есть! – вежливо отозвался Жаб, двинувшись по дорожке параллельно барже. – Так и есть для тех, кто не находится в ужасной беде, как я. Дело в том, что моя замужняя дочь прислала мне сообщение, чтобы я срочно пришла к ней. Я тут же пустилась в путь, не зная, что у нее стряслось или вот-вот стрясется, но опасаясь худшего; если вы тоже мать, мэм, вы меня поймете. Я бросила на произвол судьбы свою работу – у меня, знаете ли, своя прачечная – и своих малых детей, а должна вам сказать, что нет на свете более озорных и беспокойных дьяволят, чем они, но, как назло, я потеряла деньги и заблудилась, а уж о том, что́ могло случиться с моей замужней дочерью, мэм, мне и подумать страшно!

– А где живет ваша замужняя дочь, мэм? – поинтересовалась хозяйка баржи.

– Она живет у реки, мэм, – ответил Жаб. – Неподалеку от прекрасного дома, который называют Жаб-холлом, это где-то в этих краях. Может, вы слышали?

– Жаб-холл? Так я примерно туда и направляюсь. В нескольких милях отсюда, чуть дальше Жаб-холла, этот канал впадает в реку, оттуда до него рукой подать. Перебирайтесь ко мне на баржу, я вас подкину.

Она подвела баржу вплотную к берегу, и Жаб, рассыпаясь в благодарностях, легко перешагнул через борт и, довольный, уселся на палубе. «Везение и тут не покинуло Жаба! – подумал он. – Я всегда выкручиваюсь из любой ситуации».

– Значит, у вас своя прачечная, мэм? – вежливо уточнила капитанша, снова направляя баржу вперед. – Прекрасный бизнес, замечу я вам, если вы простите мне такую вольность.

– О, у меня лучшая прачечная во всей округе, – хвастливо сказал Жаб. – Все сливки общества посылают мне свою стирку, они меня отлично знают и не стали бы иметь дела ни с кем другим, даже если бы им за это приплачивали. Видите ли, я мастерица своего дела и лично слежу за всем: за стиркой, глажкой, крахмалением, за тем, чтобы тонкие вечерние мужские рубашки выглядели идеально – все делается под моим присмотром!

– Но, разумеется, вы сами не делаете всю эту работу, мэм? – с уважением предположила капитанша.

– О, конечно нет, – небрежно ответил Жаб. – У меня всегда работают двадцать девушек или около того. Но вы же знаете современных девушек, мэм! Дерзкие маленькие нахалки, вот что я о них думаю.

– Я согласна, – горячо поддержала его капитанша. – Но осмелюсь предположить, что вы своих нерях и бездельниц держите в ежовых рукавицах! А сами вы любите стирать?

– Обожаю, – ответил Жаб. – Я просто помешана на стирке. Я чувствую себя счастливее, чем когда-либо, болтая обеими руками по локоть в лохани. И у меня все так легко получается! Никаких проблем! Настоящее удовольствие, смею вас заверить, мэм!

– Как же мне повезло, что я вас встретила! – обрадовалась хозяйка баржи. – Самая настоящая удача для нас обеих!

– Что вы имеете в виду? – нервно-настороженно уточнил Жаб.

– Если говорить обо мне, – ответила хозяйка баржи, – то я люблю стирать так же, как вы, но в отличие от вас мне, естественно, приходится все делать самой, независимо от того, нравится мне это или нет. Вот и верчусь я, как белка в колесе. Мужу моему – лишь бы не работать, лишь бы спихнуть баржу на меня, так что на мои собственные заботы времени у меня почти не остается. По-хорошему, так это он должен был бы сейчас быть здесь и либо править рулем, либо присматривать за лошадью – еще слава богу, что лошади нашей хватает ума самой за собой присматривать. Так вот, вместо всего этого он умотал со своей собакой, решил где-нибудь добыть кролика на обед. Сказал, мол, догонит меня у следующего шлюза. Как же, держи карман шире; раз уж он вырвался на волю со своей собакой, которая еще хуже, чем он, – только я его и видела. Ну и где мне взять время на стирку?

– О, не думайте о стирке, – сказал Жаб, которому вовсе не нравилась эта тема. – Лучше думайте о кролике – о симпатичном молодом жирненьком кролике. Лук у вас есть?

– Не могу я думать ни о чем, кроме стирки, – ответила хозяйка баржи. – Удивительно, что вы говорите о кроликах, когда перед вами открывается такая радостная перспектива. У меня в каюте, в углу, свалена куча грязного белья. Если вы выберете из нее несколько вещиц, ну, самых необходимых – я не осмелюсь называть их при такой даме, как вы, но вы их с первого взгляда сами узнаете, – и, пока мы плывем, потешитесь их стиркой в корыте, это и вам будет в удовольствие, как вы сами сказали, и мне большая помощь. Там же вы найдете все, что нужно: корыто, мыло, чайник на плите и ведро, чтобы зачерпывать воду за бортом. И мне будет приятно знать, что вы занимаетесь любимым делом вместо того, чтобы без толку сидеть здесь, глядя по сторонам, и зевать от скуки.

– А может, вы дадите мне порулить? – в испуге спросил Жаб. – А сами сможете тем временем заняться стиркой. А то, не дай бог, я сделаю что-то не по-вашему и испорчу вам белье. Я-то больше привыкла стирать мужские вещи – это моя, так сказать, специализация.

– Дать вам порулить? – рассмеялась хозяйка баржи. – Так ведь чтобы правильно вести баржу, нужна практика. Кроме того, это скучная работа, а я хочу, чтобы вам было приятно. Нет, вы уж займитесь стиркой, которую так любите, а я буду делать то, что умею, – рулить. Не лишайте меня удовольствия угодить вам!

Жаб оказался загнанным в угол. Он даже начал озираться в поисках возможности сбежать, но до берега было далеко – не допрыгнуть, поэтому он удрученно покорился судьбе. «Если уж на то пошло, – в отчаянии подумал он, – то стирка особого мастерства не требует, любой дурак справится».

Он вытащил из каюты корыто, мыло и прочие необходимые атрибуты, наугад достал из кучи несколько вещей, попытался вспомнить, что ему доводилось видеть через окна прачечной, и приступил к работе.

Прошло полчаса, в течение которых Жаб с каждой минутой становился все более сердитым. Что бы он ни делал с вещами, которые пытался стирать, чище они не становились и, казалось, всячески противились его усилиям. Он пробовал уговаривать их, шлепать и бить кулаками, они лишь насмехались над ним из своего корыта, упорно не желая очищаться от своей греховной грязи. Раза два он нервно оглядывался через плечо на капитаншу, но та неотрывно смотрела вперед, полностью поглощенная ведением своего судна. У Жаба невыносимо разболелась спина, он с ужасом заметил, как сморщилась кожа на его лапках, которыми он так гордился, и пробормотал себе под нос слова, которым не подобало срываться ни с губ прачки, ни с губ жабы, а в довершение всего он в который уж раз упустил мыло.

Взрыв хохота заставил его распрямиться и посмотреть назад. Хозяйка баржи, прислонившись спиной к ограждению палубы, безудержно хохотала, пока по щекам у нее не потекли слезы.

– Я все время наблюдала за тобой, – вымолвила она в промежутке между приступами смеха. – По твоим хвастливым речам я уже давно догадалась, что ты мошенница. Хороша прачка! Бьюсь об заклад, ты и посудной тряпки в жизни не выстирала!

Злоба, которая уже давно бурно клокотала в нем, теперь выплеснулась через край, и Жаб утратил контроль над собой.

– Ах ты, жирная, вульгарная деревенщина! – заорал он. – Не смей разговаривать со мной подобным образом! Я тебе покажу прачку! Знай же, что я – Жаб, знаменитый, всеми уважаемый, высокородный Жаб! Пусть я попал сейчас в трудное положение, но я не потерплю, чтобы какая-то простолюдинка смеялась надо мной!

Женщина придвинулась к нему поближе и пристально всмотрелась в него из-под своего чепца.

– Ну, так и есть! – воскликнула она. – Подумать только! Жуткая, отвратительная, гадкая жаба! Это на моей-то чистейшей барже! Вот этого уже я не потерплю!

Она оторвала свою большую испещренную пятнами руку от румпеля, быстро выкинула ее вперед, схватила ею Жаба за переднюю ногу, а другой – за заднюю. Мир перед глазами Жаба вмиг перевернулся вверх тормашками, баржа как будто порхнула по небу, ветер засвистел в ушах, и Жаб почувствовал, что летит по воздуху, быстро вращаясь.

Вода, когда он наконец шлепнулся в нее с громким плеском, оказалась на его вкус довольно холодной, хотя и недостаточно, чтобы остудить его распалившуюся гордыню и умерить разгулявшийся темперамент. Отфыркиваясь, он всплыл на поверхность, и первым, что он увидел, стряхнув с глаз прилипшую ряску, была толстая тетка, глядевшая на него с кормы удалявшейся баржи и от души хохотавшая. Кашляя и задыхаясь, Жаб поклялся поквитаться с ней.

Прилагая большие усилия, он поплыл к берегу, хотя намокшее ситцевое платье чрезвычайно мешало его продвижению, а когда наконец достиг суши, оказалось, что без посторонней помощи взобраться на крутой скользкий берег довольно трудно. Потребовалось минуты две, чтобы восстановить дыхание, после чего Жаб, поддернув и перекинув через локоть подол мокрой юбки, изо всех сил помчался вслед за баржей, исполненный негодования и жажды мести.

Когда он поравнялся с баржей, женщина все еще хохотала.

– Пропусти себя через отжимной каток, прачка! – крикнула она. – А потом прогладь лицо утюгом. Может, тогда еще сойдешь за приличную жабу!

Жаб не стал терять времени на легковесную перепалку, он жаждал не словесного триумфа, хотя в голове у него вертелась парочка ответов, которые ему хотелось бы бросить в лицо обидчице, он жаждал серьезной мести. То, что ему было нужно, он увидел впереди. Быстро подбежав к лошади, он отвязал от хомута бечеву и отбросил ее, потом легко вскочил лошади на спину и, отчаянно молотя пятками ей в бока, пустил ее галопом в сторону от берега, по изрытой колеями грунтовке, ведущей в чисто поле. Обернувшись лишь однажды, он увидел, что баржа уткнулась носом в противоположный берег канала, а ее хозяйка, дико жестикулируя, вопит: «Стой! Стой! Стой!»

– Эту песню я уже слышал, – рассмеялся Жаб, продолжая пришпоривать лошадь, которая и так неслась во весь опор.

Но кобыла, привыкшая неспешно тащить баржу, не была способна выдерживать такой темп сколько-нибудь долго, и скоро ее галоп сменился рысью, а потом и медленным шагом, однако Жабу и этого было достаточно, поскольку в любом случае он двигался, а баржа стояла на месте. К тому времени он полностью взял себя в руки, полагая, что очень остроумно вышел из положения, и, довольный, тихонько ехал под ласковым солнышком, выбирая окольные дороги и глухие тропы и стараясь не думать о том, как давно он не ел ничего существенного, пока канал не остался достаточно далеко позади.

Они с лошадью преодолели несколько миль, и Жаб, разморенный на солнце, начал уже клевать носом, когда лошадь встала, опустила голову и принялась щипать траву. Жаб встрепенулся и едва не упал с нее. Оглядевшись вокруг, он увидел, что они находятся на широком, расстилавшемся насколько видел глаз общественном выгоне, усеянном кустистыми островками дрока и ежевики. Неподалеку стоял обшарпанный цыганский фургон, вблизи которого на перевернутом ведре сидел человек, сосредоточенно куривший трубку и вперив взор в необозримый мир. Рядом горел костер, сложенный из веток, над ним был подвешен железный котелок, в котором что-то булькало и шипело; из котелка поднимался соблазнительный парок, и в воздухе стоял аромат – теплый, насыщенный букет запахов, которые соединялись, перемешивались и сплетались в один конечный богатый, неземной дух, казавшийся само́й душой природы, представшей перед своими детьми, истинным божеством покоя и уюта. В этот миг Жаб понял, что никогда еще не был голоден по-настоящему. То, что доводилось ощущать прежде, было всего лишь пустяковым беспокойством. А теперь вот – сомневаться не приходилось – его настиг истинный голод, и с этим надо было что-то делать, причем немедленно, иначе с кем-то или с чем-то могла случиться беда. Он внимательно оглядел цыгана, соображая, что будет легче: подраться с ним или улестить его. Так он сидел некоторое время на лошади, вдыхая и вдыхая аромат еды и разглядывая цыгана, а тот сидел, курил и глядел на него.

Наконец цыган вынул трубку изо рта и небрежно спросил:

– Хочешь продать свою лошадь?

Жаб опешил. Он не знал, что цыгане обожают покупать-продавать лошадей, не упуская ни малейшей возможности, а еще он не подумал о том, что цыганские таборы всегда в движении, для чего нужна тягловая сила. Ему и в голову не приходило обратить лошадь в деньги, но предложение цыгана облегчало путь к двум вещам, в которых он остро нуждался: к наличности и плотному завтраку.

– Что? – ответил Жаб. – Чтобы я продал эту чудесную молодую лошадь? О нет, об этом не может быть и речи. А кто же будет каждую неделю развозить выстиранное белье моим клиентам? Кроме того, я очень ее люблю, а она во мне просто души не чает.

– Попробуй полюбить осла, – предложил цыган. – Некоторые их любят.

– Похоже, ты не понимаешь, что моя прекрасная лошадь тебе не по чину. Это лошадь благородных кровей… отчасти, не с той стороны, которая тебе видна, а с другой. В свое время она брала призы… давненько правда, но и сейчас об этом можно догадаться по ее внешнему виду, если, конечно, ты разбираешься в лошадях. Так что ни о какой продаже и речи быть не может. Но – просто так, из любопытства – сколько ты хотел мне предложить за эту прекрасную молодую кобылу?

Цыган окинул взглядом лошадь, потом – так же внимательно – Жаба, потом снова лошадь.

– По шиллингу за копыто, – коротко ответил он и отвернулся, продолжая курить и пытаясь смутить необозримый мир своим пронзительным взглядом.

– По шиллингу за копыто? – воскликнул Жаб. – Погоди, мне надо немного подумать и сообразить, сколько это будет в сумме.

Сойдя с лошади, которая продолжала пастись, он сел рядом с цыганом, стал подсчитывать на пальцах и наконец сказал:

– По шиллингу за копыто? Это составит ровно четыре шиллинга, и ни пенсом больше. О нет, я не могу продать свою красивую молодую лошадь всего за четыре шиллинга.

– Ну, тогда мое последнее слово, – сказал цыган. – Я дам тебе пять шиллингов, что на три с половиной шиллинга больше, чем стоит это животное.

Жаб глубоко и надолго задумался. Он был голоден, без гроша в кармане, по-прежнему находился далеко – насколько далеко, он не знал – от дома, и враги, вероятно, все еще искали его. Для того, кто попал в подобную ситуацию, пять шиллингов могли представлять весьма внушительную сумму. С другой стороны, эта сумма не казалась достаточной платой за лошадь. Но с третьей – ему самому лошадь досталась даром, поэтому, что бы он за нее ни выручил, это все равно будет чистая прибыль. И он твердо произнес:

– Слушай меня, цыган! Я скажу тебе, как мы поступим, и это будет мое последнее слово. Ты дашь мне шесть с половиной шиллингов – деньги на бочку, а кроме этого, я съем столько, сколько в меня влезет – за один присест, разумеется, – из твоего котелка, который источает такой аппетитный и возбуждающий аромат. Взамен я отдам тебе мою резвую молодую кобылу со всей сбруей, какая на ней есть, в придачу. Если тебя это не устраивает, так и скажи – и я поеду своей дорогой. Тут поблизости живет человек, который уже несколько лет уговаривает меня продать ему эту лошадь.

Цыган сердито поворчал, посетовал – еще, мол, несколько таких сделок, и он вылетит в трубу, – но в конце концов вытащил грязный холщевый мешочек из глубины своего брючного кармана и отсчитал шесть с половиной шиллингов в лапу Жаба. Потом он ненадолго исчез в утробе своего фургона и вернулся с большой железной тарелкой, ножом, вилкой и ложкой. После этого он накренил котелок, и в тарелку, булькая, повалило горячее, наваристое жаркое. Без сомнений, это было самое чудесное в мире жаркое, приготовленное из куропаток, фазанов, кур, зайцев, кроликов, пав, индюшек и еще много из чего. Жаб, чуть не плача, поставил тарелку на колени и стал набивать живот, раз за разом требуя добавки, но цыган не возражал. «Никогда в жизни, – думал Жаб, – я не ел такого вкусного завтрака».

«Приняв на борт» столько жаркого, сколько мог удержать в себе, Жаб встал, сказал «пока» цыгану, очень душевно распрощался с лошадью и в наилучшем расположении духа продолжил свой путь в направлении, указанном ему цыганом, прекрасно знавшим окрестности. Сейчас это был совершенно другой Жаб, решительно отличавшийся от существа, каким он являлся за час до того. Ярко сияло солнце, мокрая одежда Жаба почти высохла, в кармане у него снова были деньги, он приближался к дому, друзьям и безопасной жизни, а главным и самым замечательным было то, что он вдоволь насытился горячей, питательной едой и снова чувствовал себя большим, сильным, беззаботным и уверенным в себе.

Весело шагая по дороге, он вспоминал о своих приключениях и побегах, о том, как ему удавалось находить выход даже из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций, и гордость и тщеславие стали снова распирать его изнутри.

– Хо-хо! – говорил он себе, задрав голову. – Какой же я умный! Нет на свете зверя, который мог бы помериться со мной умом! Враги заточили меня в тюрьму, приставили охрану, окружили надзирателями, которые глаз с меня не спускали ни днем ни ночью, но я прошел сквозь их цепь исключительно благодаря своей смекалке в сочетании с отвагой. Они гнались за мной на паровозе, полном полицейских с револьверами, но я щелкнул пальцами у них перед носом и исчез, посмеявшись над ними. Толстенная и зловредная баба швырнула меня в воду. И что? Я выплыл на берег, увел у нее лошадь и триумфально сбежал на ней, а потом продал ее за хорошие деньги и превосходный завтрак! Хо-хо! Я – красавец Жаб, великолепный и удачливый!

Самодовольство так переполняло его, что, пока он шел, то сочинил песню во славу себя, любимого, и распевал ее во всю глотку, хотя вокруг не было ни единого слушателя. Наверняка то была самая хвастливая песня, когда-либо сочиненная зверем.

Героев великих немало история знавала,Но с мистером Жабом славнымНикто не сочтет себя равным!Хвастовство? – Ничуть не бывало!Все оксфордские профессора, которые знают немало,И сотой доли не знают того,Что мистера Жаба полнит чело.Умней существа не бывало.В ковчеге у Ноя рыдает зверье, горюет народец дрожащий.Кто вскричал раньше всех,Вызвав радостный смех: «Вижу землю!»?Зоркий Жаб, впередсмотрящий.Кому салютуют на марше войска, вздымая штандарты и пики?Королю иль барону,Иль наследнику трона?Дудки – Жабу, полководцу великому.Королева с придворною фрейлиной у окна вышивала затейливо.«Кто сей дивный красавец?!» – изумилась она.«Славный Жаб», – ответила фрейлина.

Там было еще множество подобных куплетов, но уж таких хвастливых, что неловко их и приводить. Эти – из самых скромных.

Так он шел, горланя хвалебную песнь себе, и с каждой минутой все больше раздувался от самодовольства. Однако вскоре его гордыне предстояло испытать сокрушительный удар.

Пройдя несколько миль по проселкам, он вышел на большую дорогу и, взглянув на ее далеко простиравшееся белое полотно, увидел приближавшуюся по нему крапинку, которая быстро росла, превращаясь сначала в пятнышко, потом в пузырь, потом в нечто очень знакомое, а потом до его ушей донеслась и восхитительная предупреждающая трель, так хорошо ему известная.

– Вот это да! – взволнованно воскликнул Жаб. – Вот она, настоящая жизнь, огромный мир, от которого я так долго был отлучен! Сейчас я остановлю их, моих братьев по колесу, и скормлю им небылицу из тех, что так хорошо срабатывали до сих пор; они, разумеется, согласятся меня подвезти, а тогда я их уболтаю, и, если повезет, дело кончится тем, что я въеду в Жаб-холл за рулем автомобиля! Вот уж утру я нос Барсуку!

Он решительно выступил на середину дороги, чтобы проголосовать автомобилю. Тот, сбросив скорость, стал медленно приближаться. И тут Жаб смертельно побледнел, сердце у него замерло, колени задрожали и подкосились, он сложился пополам и рухнул, почувствовав отвратительную тошноту. И было от чего: приближавшийся автомобиль оказался тем самым, который он угнал со двора гостиницы «Красный лев» в тот роковой день, когда начались все его несчастья! И люди в нем были теми же самыми, за которыми он наблюдал в кафетерии гостиницы!

Он скукожился, напоминая кучку старого тряпья на дороге, и в отчаянии забормотал:

– Ну все! Мне конец! Снова – полиция и цепи! Снова тюрьма! Снова черствый хлеб и вода! О, каким я был глупцом! А чего я хотел, если расхаживал по округе, горланя хвастливые песни и голосуя на дороге средь бела дня, вместо того чтобы спрятаться до наступления темноты, а потом незаметно пробраться к дому окольными тропинками? О, горемычный Жаб! О, злосчастный зверь!

Опасная машина подъезжала все ближе и ближе, пока не остановилась совсем рядом с ним. Два джентльмена вышли из нее и обогнули дрожащий сморщенный сгусток скорби, лежавший посреди дороги. Один из них сказал:

– О боже, как печально! Бедная старушка, кажется прачка, лишилась чувств. Наверное, от жары, а может, она сегодня еще ничего не ела. Давай перенесем ее в машину и довезем до ближайшей деревни, у нее наверняка там найдутся друзья.

Они аккуратно подняли Жаба, усадили на мягкую подушку и продолжили свой путь.

Услышав, с какой добротой и сочувствием они говорят о нем, Жаб понял, что его не узнали, и кураж начал возвращаться к нему. Он осторожно открыл сначала один, потом другой глаз.

– Смотрите, – сказал один из джентльменов, – ей уже лучше. Свежий ветерок пошел ей на пользу. Как вы себя чувствуете, мэм?

– О, благодарю вас, сэр, – слабым голосом отозвался Жаб. – Мне гораздо лучше!

– Ну и отлично, – обрадовался джентльмен. – Сидите спокойно и главное – не пытайтесь разговаривать.

– Нет, конечно, – согласился Жаб. – Я вот только подумала: если бы мне можно было сесть впереди, рядом с водителем, меня обдувало бы встречным потоком воздуха, и я бы скоро окончательно пришла в себя.

– Какая разумная женщина! – восхитился один из двух джентльменов. – Ну конечно можно.

Они заботливо пересадили Жаба на переднее пассажирское сиденье и поехали дальше.

Теперь Жаб почти совсем оправился от страха и сидел, глядя по сторонам и стараясь сдерживать дрожь, охватившую его оттого, что им снова овладевала былая страсть.

«Это судьба, – решил он. – Зачем противиться ей? Зачем бороться?» – И он повернулся к водителю.

– Сэр, – сказал он, – не окажете ли вы мне любезность: не позволите ли чуть-чуть порулить? Я очень внимательно наблюдала за вами, и мне показалось, что это совсем нетрудно и очень увлекательно. Мне бы так хотелось иметь возможность сказать друзьям, что однажды я сама вела автомобиль!

Шофер рассмеялся так искренне, что один из джентльменов на заднем сиденье поинтересовался, в чем дело, а получив ответ, к радости Жаба обратился к нему с восхищением:

– Браво, мэм! Мне нравится ваш настрой. – И, перегнувшись через спинку водительского сиденья, сказал шоферу: – Дай ей попробовать – под твоим строгим присмотром. Ничего не случится.

Жаб моментально вскарабкался на водительское место, освобожденное для него шофером, вцепился в руль, с нарочитым смирением выслушал инструкции и тронул автомобиль с места – поначалу очень медленно и осторожно, потому что был полон решимости не выходить за рамки благоразумия.

Пассажиры на заднем сиденье зааплодировали, и Жаб услышал, как один из них сказал:

– Как хорошо у нее получается! Невероятно, что прачка, впервые сидящая за рулем, так отлично справляется!

Жаб поехал немного быстрее, потом еще быстрее, и еще, а потом он услышал сзади предостерегающий окрик: «Эй, прачка, потише!» – и это вызвало у него раздражение, он начал терять голову.

Шофер попытался вмешаться, но Жаб прижал его локтем к сиденью и дал полный газ. Ветер, бивший в лицо, рев мотора и задорное подпрыгивание автомобиля на ухабах совсем опьянили его слабую голову.

– Прачка? Как бы не так! – бесшабашно кричал он. – Хо-хо! Я – Жаб, угонщик автомобилей, отважный беглец из тюрьмы, Жаб, которому все нипочем! Сидите смирно, и вы увидите, что значит настоящее искусство вождения, потому что вы – в руках знаменитого, непревзойденного и совершенно бесстрашного Жаба!

С криками ужаса пассажиры повскакали со своих мест и в панике набросились на Жаба.

– Хватайте его! – вопили они. – Держите Жаба, негодяя, угнавшего нашу машину! Вяжите его и тащите в ближайший полицейский участок! Покончим с опасным сумасбродом Жабом раз и навсегда!

Увы! Им следовало бы подумать, проявить благоразумие, предусмотрительность и остановить машину, прежде чем откалывать такие номера. Вывернув руль, Жаб послал автомобиль напролом через низкую живую изгородь, обрамлявшую дорогу. Один мощный рывок, сокрушительный удар – и колеса увязли в густом иле на дне пруда, служившего водопоем для лошадей.

Жаб обнаружил, что летит в воздухе, поднимаясь все выше по дуге, словно ласточка. Ему это понравилось, и он начал было уже мечтать, что у него вот-вот вырастут крылья, и он превратится в жабо-птицу, но в этот момент шмякнулся со всего размаха в густую луговую траву. Сев, он увидел машину, почти полностью утонувшую в пруду; джентльмены и их шофер, отягощенные своими промокшими длинными пальто, беспомощно барахтались в воде.

Он быстро вскочил и со всей возможной прытью бросился бежать, продираясь сквозь кусты, перепрыгивая через канавы, стремительно пересекая поля, пока не выбился из сил и, задыхаясь, не перешел на шаг. Когда дыхание у Жаба немного восстановилось и к нему вернулась способность думать, он начал хихикать, потом хихиканье перешло в откровенный смех, и он хохотал до тех пор, пока не изнемог и не был вынужден присесть под кустом отдохнуть.

– Хо-хо! – кричал он в экстазе самовосхищения. – Жаб опять победил! Он, как всегда, вышел сухим из воды! Кто заставил их подвезти меня? Кто придумал пересесть на переднее сиденье, чтобы якобы подышать воздухом? Кто убедил их дать мне порулить? Кто загнал их в пруд? Кто сбежал, целым и невредимым перелетев по воздуху и оставив недалеких, скудоумных, трусливых экскурсантов в грязи, где им самое место? Жаб, разумеется! Умный Жаб, великий Жаб, ловкий Жаб!

И он снова разразился песней, которую вопил на ходу все громче и громче:

– Би-би-би – машина мчитПо дороге летней.Миг – и в пруд ее загналЖаб Великолепный!

Какой же я все-таки умный! Какой умный, какой неподражаемо ум…

Донесшийся сзади неясный шум заставил его обернуться. О ужас! О горе! О отчаяние!

С дальнего конца поля к нему на всех парах неслись шофер в кожаных крагах[21] и два здоровенных деревенских полисмена.

Бедняга Жаб снова вскочил на ноги и с колотящимся где-то в горле сердцем бросился прочь.

– О боже! – задыхаясь, восклицал он, быстро перебирая ногами. – О боже! Каким же ослом я был! Каким самодовольным и беспечным ослом! Опять расхорохорился! Опять принялся за свои песни! Опять зазнался! О боже, боже, боже!

Оглянувшись, он с досадой увидел, что его нагоняют. Он мчался стремглав, время от времени поглядывая назад и убеждаясь, что преследователи по-прежнему неотвратимо настигают его. Жаб выкладывался по полной, но он был толстым зверем с короткими ногами, и силы оказались неравны. Теперь он слышал топот совсем близко за спиной. Забыв о своей конечной цели, он бежал вслепую, наугад, иногда бросая взгляд через плечо на своих торжествующих врагов, как вдруг земля провалилась у него под ногами; хватая воздух ртом, он полетел вниз и – плюх! – оказался под водой, глубокой, быстро текущей водой, которая влекла его вперед с силой, коей он не мог противиться. В панике Жаб понял, что угодил в реку!

Вынырнув на поверхность, он пытался ухватиться за водоросли и камыши, росшие вдоль близкого берега, но течение было слишком сильным, они вырывались у него из рук.

– О боже! – задыхаясь стонал Жаб. – Никогда больше не буду красть машины! И если я еще хоть раз спою хвастливую песню… – Тут он начал попеременно с головой уходить под воду и выныривать, отплевываясь и задыхаясь, пока наконец не увидел прямо над головой большое темное отверстие в земле; ему удалось ухватиться за его край и удержаться. Потом он медленно, с невероятным трудом начал подтягиваться и, когда сумел зацепиться за край отверстия локтями, позволил себе отдохнуть. Отдуваясь и пыхтя, он висел так несколько минут, совершенно обессиленный, вглядываясь в тьму дыры. И вдруг в ее глубине что-то засветилось, мигающие огоньки стали приближаться и по мере приближения постепенно превращаться в лицо – знакомое лицо!

Коричневое, маленькое, с усами.

Круглое, серьезное, с аккуратными ушками и шелковой шерсткой.

Это был Водяной Крыс!

Протянув маленькую коричневую лапу, Крыс крепко ухватил Жаба за шиворот, поднапрягся и втянул его в нору; Жаб, отяжелевший от воды, пропитавшей его одежду, медленно, но верно перевалил через порог и, целый и невредимый, оказался в прихожей, весь перемазанный илом и облепленный водорослями; вода стекала с него ручьями, но, оказавшись в доме друга, он стал бодр и весел, как прежде, потому что необходимость изворачиваться и маскироваться отпала и он мог закончить свой маскарад, в котором больше не было нужды и который был недостоин его высокого положения, а кроме того, доставил ему немало неприятностей.

– О, Крысик! – закричал он. – Я столько пережил со времени нашей последней встречи, ты даже представить себе не можешь! Какие испытания, какие страдания, но я все их преодолел с огромным достоинством! Мне пришлось спасаться бегством, маскироваться, прибегать к немыслимым уловкам, но я все чрезвычайно хитроумно спланировал и осуществил! Меня посадили в тюрьму – я, разумеется, сбежал! Бросили в канал – я выплыл на сушу! Украл лошадь – продал ее за кругленькую сумму! Я всех обвел вокруг пальца и заставил плясать под мою дудку! О, я оказался таким смышленым – не допустил ни одной ошибки! Как ты думаешь, каким был мой последний подвиг? Вот послушай…

– Жаб, – перебил его Крыс серьезно и решительно, – иди-ка ты наверх, сними с себя эту тряпку, которая напоминает платье какой-нибудь прачки, вымойся как следует, надень что-нибудь из моей одежды и спускайся обратно, постаравшись – насколько сможешь – выглядеть как подобает джентльмену, потому что я никогда в жизни еще не видел более потрепанного, замызганного и постыдно выглядящего существа, чем ты в данный момент. Хватит распускать хвост, как павлин. Не спорь – и ступай! Позже я кое-что тебе скажу.

Жаб хотел было задержаться и достойно ответить Крысу. Ему и в тюрьме надоело подчиняться приказам, он не желал снова выслушивать их, тем более от Крыса. Однако он вовремя заметил свое отражение с залихватски съехавшим набекрень порыжевшим черным чепцом в зеркале, висевшем над вешалкой для шляп, и передумал; быстро и послушно он стал подниматься по лестнице в гардеробную Крыса. В ванной он тщательно, с мылом и мочалкой, вымылся, переоделся и долго стоял перед зеркалом, разглядывая себя с гордостью и удовольствием и думая о том, какими идиотами должны были быть те, кто мог хоть на минуту принять его за прачку.

К тому времени, когда он спустился, обед был уже на столе – к великой радости Жаба, потому что ему пришлось пройти через многие тяжкие испытания и потратить много сил с тех пор, как он съел превосходный цыганский завтрак. За обедом Жаб рассказывал Крысу о своих приключениях, делая особый упор на собственной сообразительности, умении не падать духом в чрезвычайных обстоятельствах, ловко выходить из любого положения, и всячески старался дать понять, что провел время весело и увлекательно. Но чем больше он похвалялся, тем более серьезным и молчаливым становился Крыс.

Когда красноречие Жаба наконец иссякло, на некоторое время наступила тишина, а потом Крыс сказал:

– Жабик, мне не хотелось бы тебя огорчать после всего того, что тебе пришлось пережить, но, если говорить серьезно, неужели ты не понимаешь, каким ослом себя выставил? По твоим собственным словам, тебя заковывали в цепи, заточали в тюрьму, морили голодом, преследовали, пугали до смерти, оскорбляли, издевались над тобой и даже позорно швырнули в воду – причем кто! Какая-то тетка! И что же в этом забавного? Какая от этого радость? А все из-за того, что тебе приспичило угнать автомобиль. Ты же сам знаешь, что ничего, кроме неприятностей, автомобили тебе не приносили с того самого дня, как ты впервые их увидел. Раз ты не можешь обойтись без аварий – которые обычно случаются через пять минут после того, как ты садишься за руль, – зачем красть машины? Пожалуйста, калечь себя, если тебе это кажется забавным, разоряйся для разнообразия, если уж ты твердо решил это сделать, но зачем садиться в тюрьму? Когда ты наконец возьмешься за ум, начнешь думать о друзьях и вести себя так, чтобы они могли тобой гордиться? Думаешь, мне приятно слышать, как звери шушукаются, когда я прохожу мимо: вот, мол, идет парень, который якшается с преступником?

Была в характере Жаба черта, которая примиряла со всеми его чудачествами: он был совершенно незлобив и никогда не обижался, если его отчитывали те, кто были его истинными друзьями. И даже будучи в чем-то твердо убежден, он всегда допускал возможность другой точки зрения. Поэтому, хотя, слушая выговор Крыса, он и бунтовал внутренне, повторяя про себя: «А все же это было весело! Страшно весело!» – и издавал какие-то странные сдавленные восклицания вроде: «Р-р-раз-з-з!» или «Би-би-би!» и еще какие-то звуки, напоминавшие сдержанное фырканье или шипение, которое слышится, когда открываешь бутылку содовой, тем не менее, когда Крыс закончил, он глубоко вздохнул и произнес миролюбиво и покорно:

– Ты совершенно прав, Крысик! Какой ты всегда благоразумный! Да, я вел себя как самовлюбленный осел и теперь понимаю это. Но отныне я собираюсь стать хорошим и ничего подобного больше себе не позволять. Что же касается автомобилей, то после того, как нырнул в вашу реку, я как-то к ним поостыл. Вообще, пока я висел на краю твоей норы и пытался отдышаться, меня внезапно посетила новая идея… поистине блестящая… связанная с моторными лодками… Спокойно, спокойно! Не пугайся, старина, и не расстраивайся заранее. Это всего лишь идея, и сейчас мы ее обсуждать не будем. Давай лучше выпьем кофе, покурим, спокойно поболтаем, а потом я пешочком дойду до Жаб-холла, переоденусь в свою одежду и наведу там прежний порядок. Хватит с меня приключений. Буду вести тихую, размеренную, благопристойную жизнь, заниматься хозяйством, совершенствовать его, время от времени возиться в саду. Для друзей, если они захотят меня навестить, у меня всегда будет наготове обед, я заведу пони и фаэтон, чтобы разъезжать по окрестностям, как в былые времена, до того, как меня обуяло беспокойство, и я натворил бед.

– Ты собираешься «пешочком дойти до Жаб-холла»? – заволновался Крыс. – О чем ты говоришь? Разве ты ничего не слышал?

– Чего я не слышал? – побледнев, спросил Жаб. – Ну же, Крысик, рассказывай поскорей! Не надо меня щадить. Что я должен был слышать?

– Ты хочешь сказать, – вскричал Крыс, ударяя своим маленьким кулачком по столу, – что ничего не слышал о горностаях и ласках?..

– О тех, что из Дремучего леса? – дрожа всем телом, вклинился Жаб. – Нет, ни слова не слышал! А что они сделали?

– …и о том, как они захватили Жаб-холл? – не обращая внимания на вопрос, закончил Крыс.

Жаб поставил локти на стол и оперся подбородком на сложенные ладони; на его глаза навернулись крупные слезы, которые скатились по щекам и шлепнулись на стол – плюх-плюх.

– Продолжай, Крысик, – выдавил он наконец. – Расскажи мне все. Худшее для меня позади. Я снова стал самим собою и все выдержу.

– Ну, когда ты попал… попал в эту свою… беду, – начал Крыс медленно и выразительно. – Я имею в виду – когда ты на время исчез… из-за этого недоразумения… ну, с машиной…

Жаб кивнул.

– Естественно, об этом здесь много судачили, – продолжил Крыс. – Не только в прибрежных районах, слухи дошли и до Дремучего леса. Мнения разделились, как это обычно бывает. Прибрежные звери стояли за тебя, говорили, что с тобой обошлись бесчестно и что в наши дни не существует справедливого суда. Но жители Дремучего леса сурово клеймили тебя, утверждали, что ты, мол, получил по заслугам и пора все это прекращать. Вконец обнаглев, они кричали, что на сей раз с тобой покончено навсегда и ты никогда больше не вернешься сюда – никогда!

Жаб снова молча кивнул.

– Такие уж они злобные, эти маленькие лесные звери, – продолжал Крыс. – Но Крот с Барсуком стояли за тебя горой, убеждали всех, что так или иначе ты скоро вернешься. Они не знают, мол, как, но как-нибудь обязательно вернешься!

Жаб несколько приободрился и даже едва заметно ухмыльнулся.

– Они приводили исторические примеры, – продолжал Крыс, – напоминали, что никакие законы никогда не были властны над отвагой и умением внушать доверие, каковыми ты обладаешь, в сочетании с возможностями толстого кошелька. Поэтому они перевезли свои вещи в Жаб-холл, стали там ночевать и проветривать дом, чтобы он всегда был готов к твоему возвращению. Разумеется, они не догадывались, что должно было вот-вот произойти, хотя кое-какие подозрения насчет жителей Дремучего леса у них имелись. А теперь я подхожу к самой тягостной и трагической части своего повествования. Однажды темной ночью – ночь была очень темной и очень ветренной, и дождь лил как из ведра – банда ласк, вооруженных до зубов, тихо, ползком подкралась по подъездной аллее к главному входу. Одновременно шайка отчаянных хорьков пробралась через огород и захватила задний двор и служебные помещения, между тем как свора горностаев-головорезов, не встретив сопротивления, заняла оранжерею и биллиардную и распахнула французские окна-двери, выходящие на лужайку.

Крот и Барсук в это время сидели в курительной комнате у камина и рассказывали друг другу разные истории; поскольку в такую ночь звери обычно носа на улицу не кажут, они вовсе не ожидали беды, когда эти кровожадные негодяи ворвались в комнату и набросились на них со всех сторон. Наши друзья сражались как могли, но что толку? Они были не вооружены, их застали врасплох, да и вообще: что могут сделать два зверя против сотен врагов? Наших бедных преданных друзей схватили, жестоко избили палками и выгнали на дождь и холод, осыпая оскорблениями и неуместными замечаниями!

Не слишком сердобольный Жаб не смог сдержаться и хихикнул, но быстро взял себя в руки и напустил на себя самый серьезный вид.

– С тех пор захватчики из Дремучего леса живут в Жаб-холле, – продолжал Крыс, – и ведут себя безобразно. Дрыхнут по полдня, едят, когда пожелают, и, как мне говорили, устроили в усадьбе такой кавардак, что лучше этого не видеть. Истребляют твои запасы провизии и напитков, отпускают грубые шуточки в твой адрес и поют мерзкие, вульгарные песни про… про тюрьмы, судей и полицейских, в которых полно выпадов в твой адрес и нет ни капли чувства юмора. И всем говорят, что поселились в твоем доме навсегда.

– Ах, навсегда?! – закричал Жаб, вставая и хватаясь за палку. – Ну я им скоро покажу!

– Бесполезно! – бросил Крыс ему вслед. – Лучше вернись и сядь, а то опять наживешь себе неприятностей.

Но Жаба уже и след простыл, никто не смог бы его удержать. Он быстро зашагал по дороге, закинув палку на плечо, кипя от гнева и что-то сердито бормоча себе под нос, пока не дошел до главных ворот своей усадьбы. И тут неожиданно из-за ограды выскочил рыжий хорек с ружьем.

– Стой, кто идет?! – грозно воскликнул он.

– С дороги! – очень сердито ответил Жаб. – Как ты смеешь так со мной разговаривать? Убирайся отсюда немедленно, а то я…

Хорек не произнес больше ни слова, только вскинул ружье к плечу. Жаб предусмотрительно бросился на землю, и пуля – вжик! – просвистела у него над головой.

Перепуганный Жаб вскочил и во всю прыть помчался по дороге обратно. Вслед ему несся развязный смех хорька, подхваченный множеством других тонких голосков.

Жаб вернулся крайне подавленный и рассказал Крысу, что произошло.

– А что я тебе говорил? – ответил Крыс. – Бесполезно. У них везде расставлены сторожевые посты, и все часовые вооружены. Нужно подождать.

Однако Жаб не желал так просто сдаваться, поэтому спустил лодку на воду и поплыл туда, где его сад выходил к реке.

Подплыв к тому месту, откуда был виден его милый дом, он поднял весла и стал тщательно осматривать берег. Все казалось тихим, спокойным и необитаемым. С воды ему открывался мирный вид: фасад дома, залитый вечерним солнцем, голуби, по двое-трое рассевшиеся вдоль края крыши, пышно цветущий сад, протока, ведущая к лодочному ангару, маленький деревянный мост, переброшенный через нее, – словно Жаб-холл терпеливо ждал его возвращения. «Попробую-ка я пробраться через лодочный ангар», – подумал он и начал очень осторожно подгребать к устью протоки. Он уже проходил под мостом, когда вдруг – бабах! – огромный камень, прилетев сверху, пробил дно насквозь. Лодка моментально начала наполняться водой, тонуть, и в следующий момент Жаб обнаружил себя барахтающимся в воде в самом глубоком месте. Подняв голову, он увидел двух горностаев, перегнувшихся через перила моста и наблюдавших за ним с нескрываемым ликованием.

– В следующий раз буду целиться прямо в голову, Жабик! – крикнул один из них.

Негодуя, Жаб поплыл к берегу, а горностаи так хохотали, что им приходилось поддерживать друг друга, чтобы не свалиться в воду, и дохохотались до двойной истерики – то есть по одной на каждого.

Проделав бесславный обратный путь пешком, разочарованный Жаб поделился своим приключением с Крысом.

– Ну никак ты не хочешь меня слушать, – очень сердито сказал Крыс. – И смотри, чем это закончилось, что ты наделал! Потопил мою лодку, которую я так любил, и безвозвратно погубил чудесный костюм, который я тебе одолжил! Вот уж правда, Жаб: из всех несносных зверей ты – самый несносный. Удивительно, что тебе вообще удается сохранять друзей!

До Жаба тут же дошло, как глупо и неправильно он себя вел. Он немедленно признал свои заблуждения и ошибки, принес самые бурные извинения Крысу за то, что лишил его лодки и костюма, и продолжил с искренностью и смирением, которые всегда обезоруживали его друзей и заставляли снова встать на его сторону:

– Крысик! Я понимаю, что проявил неуместное упрямство и своенравие! Впредь, поверь, я буду покорным и благоразумным и не предприму ничего без твоего совета и полного одобрения.

– Если это действительно так, – ответил добродушный Крыс, смягчившись, – то вот что я тебе советую: поскольку час поздний, давай сядем и поужинаем, ужин будет на столе через минуту. И запасись терпением. Потому что я уверен: мы ничего не сможем сделать, пока не встретимся с Кротом и Барсуком, не узнаем от них последние новости и не выслушаем их суждений об этом трудном деле.

– Ах да, конечно, Крот и Барсук, – беззаботно заметил Жаб. – Как они, наши дорогие друзья? Я совсем забыл о них.

– Мог бы и поинтересоваться, – укоризненно сказал Крыс. – Пока ты разъезжал по окрестностям в дорогих автомобилях, важно гарцевал на чистопородных лошадях и объедался цыганским завтраком, двое преданных друзей в любую непогоду оставались под открытым небом и спали на голой земле, чтобы в любое время дня и ночи наблюдать за твоим домом, патрулировать границы твоих владений, не спускать глаз с горностаев и ласк, обдумывая и составляя планы, как вернуть тебе твое поместье. Знаешь, Жаб, скажу тебе честно: не достоин ты таких самоотверженных и преданных друзей. Когда-нибудь ты пожалеешь, что не ценил их, да будет поздно.

– Я знаю, что я неблагодарный зверь, – всхлипнул Жаб, вытирая горькие слезы. – Пойду найду их, там, во тьме и холоде, разделю с ними их тяготы и постараюсь доказать, что… Минутку! Я определенно слышу звон тарелок, которые ставят на поднос. Ужин! Наконец! Ура! Пойдем, Крысик!

Крыс вспомнил, что Жаб довольно долго находился на скудном тюремном пайке, и решил – так уж и быть – простить его. Он последовал за ним к столу и как гостеприимный хозяин предложил ему вознаградить себя за прошлые лишения.

Только они закончили ужинать и снова водворились в удобных креслах, как послышался тяжелый стук в дверь.

Жаб занервничал, но Крыс, загадочно кивнув, направился прямиком к двери, открыл ее, и в дом вошел мистер Барсук.

Его вид свидетельствовал о том, что он несколько ночей провел вне дома со всеми его удобствами и уютом. Туфли были облеплены грязью, костюм измят, шерсть встрепана, хотя, надо признать, Барсук и в лучшие времена особой аккуратностью не отличался. Он торжественно подошел к Жабу, протянул ему лапу и сказал:

– Добро пожаловать домой, Жаб. Ох, да что же это я говорю? Домой, как же! Печальное возвращение. Бедный Жаб! – После этого он повернулся к Жабу спиной, пододвинул стул к столу, сел и положил себе на тарелку большой кусок холодного пирога.

Жаба встревожила столь серьезная и напыщенная манера приветствия, но Крыс шепнул ему:

– Не обращай внимания и ничего пока не говори. Он всегда бывает уныл и мрачен, пока не утолит голод. Через полчаса он станет совсем другим.

Они ждали в молчании, пока наконец не раздался другой, более легкий стук. Снова кивнув Жабу, Крыс пошел открывать и ввел в комнату Крота, потрепанного, давно не мытого, с сеном и соломой, застрявшими в шерсти.

– Ура! Старина Жаб! – закричал Крот, просияв. – Здорово, что ты снова дома! – И он принялся приплясывать вокруг него. – Мы и не мечтали, что ты вернешься так скоро! Наверняка ты сумел бежать. Ты же такой умный, находчивый, талантливый!

Крыс, забеспокоившись, ткнул его локтем, но было слишком поздно. Жаб уже пыхтел и раздувался от гордости.

– Умный? О нет, – сказал он. – Я вовсе не умен, по мнению моих друзей. Я всего лишь вырвался из самой охраняемой тюрьмы Англии, вот и все! Вскочил в поезд и скрылся на нем – только и всего! Замаскировался и ездил по окрестностям, всех оставляя с носом, – подумаешь! О нет! Я тупой осел! Но я поведаю тебе о парочке своих небольших приключений, и ты, Крот, сам решишь, так это или нет.

– Отлично, – ответил Крот. – А можно я подкреплюсь, пока ты будешь рассказывать? У меня после завтрака крошки во рту не было. Ужас! Ужас!

Он сел к столу и от души наложил себе на тарелку холодной говядины с маринованными огурчиками.

Жаб встал на каминный коврик, засунул лапу в карман брюк и достал из него пригоршню серебряных монет.

– Ну, как тебе? – воскликнул он, демонстрируя деньги. – Не так уж плохо за несколько минут работы, правда? А как, ты думаешь, я их заработал, Крот? Продал краденую лошадь! Вот как я это сделал!

– Продолжай, Жаб, – попросил Крот, чрезвычайно заинтересовавшись.

– Жаб, замолчи, пожалуйста, – сказал Крыс. – А ты, Крот, не подначивай его, ты же знаешь: его хлебом не корми, дай только похвастать. Лучше расскажи поскорей, каково положение дел и что нам делать теперь, когда Жаб вернулся.

– Положение – хуже некуда, – угрюмо ответил Крот. – А что делать – я понятия не имею. Мы с Барсуком днями и ночами ходили вокруг усадьбы и всегда видели одно и то же: повсюду сторожевые посты, часовые целились в нас из ружей и швырялись камнями. Несколько зверей постоянно в дозоре, и как только завидят нас… Господи! Какой тут поднимается хохот! Знаешь, этот хохот раздражает меня больше всего.

Крыс глубоко задумался, потом сказал:

– Да, ситуация тяжелая. Но мне кажется, что теперь, рассуждая здраво, я понял, что должен сделать Жаб. Сейчас расскажу. Он должен…

– Нет, не должен! – закричал Крот с набитым ртом. – Ничего подобного! Ты не понимаешь. А что ему действительно следует сделать, так это…

– Нет, я в любом случае этого делать не стану! – перебил его Жаб, придя в страшное волнение. – Я не желаю, чтобы вы, ребята, мной командовали! Речь идет о моем доме, и мне лучше знать, что делать. Я собираюсь…

Теперь они говорили все разом и очень громко, поэтому ор стоял оглушительный, но внезапно поверх этого гомона прорезался высокий повелительный голос:

– Замолчите все немедленно! – И все моментально замолчали.

Это был Барсук, который, покончив с пирогом, развернулся и сурово посмотрел на товарищей. Убедившись, что завладел их вниманием и они ждут, что он скажет, Барсук снова повернулся к столу и взял кусок сыра. И так велико было уважение к этому замечательному зверю, обладавшему множеством превосходных качеств, что никто не проронил ни слова, пока он не закончил трапезу и не стряхнул крошки с коленей. Жаб, правда, нетерпеливо ерзал, но Крыс твердо придерживал его.

Барсук поднялся, перешел к камину, постоял в глубоком раздумье и наконец заговорил.

– Жаб, – строго произнес он, – ты – несносный зверь, доставляющий массу неприятностей. Тебе не стыдно? Как ты думаешь, что бы сказал твой отец, мой старый друг, если бы он был здесь и увидел, как ты себя ведешь?

Жаб, который к тому времени с ногами улегся на диван, уткнулся лицом в подушку, сотрясаясь от рыданий.

– Ну ладно-ладно, – смягчившись, продолжил Барсук, – перестань плакать. Мы забудем все, что было, и откроем новую страницу. Но то, что сказал Крот, – чистая правда. Горностаи начеку, они расставлены повсюду, а они – лучшие стражники в мире. Нечего и думать о том, чтобы атаковать их открыто. Они слишком сильны.

– Значит, все кончено, – всхлипнул Жаб в диванную подушку. – Я пойду запишусь в солдаты и больше никогда не увижу своего милого Жаб-холла!

– Кончай ныть, Жаб! – сказал Барсук. – Существуют и другие способы отвоевать усадьбу, помимо лобовой атаки. Я еще не сказал своего последнего слова. И сейчас я поведаю вам большой секрет.

Жаб сел и вытер слезы. Он обожал секреты, потому что не мог ни одного удержать в себе и получал грешное удовольствие, выдавая их кому-нибудь другому, хотя незадолго до того верой и правдой поклялся этого не делать.

– Существует… подземный ход, – многозначительно сказал Барсук, – который ведет от местечка на речном берегу, неподалеку отсюда, прямо в сердце Жаб-холла.

– Ерунда это, Барсук! – беспечно воскликнул Жаб. – Ты наслушался баек, которые рассказывают в здешних пабах. Я знаю в Жаб-холле каждый дюйм, как внутри, так и снаружи. Уверяю тебя, ничего подобного не существует.

– Мой юный друг, – строго заметил Барсук, – твой отец, который был очень достойным зверем – гораздо более достойным, чем некоторые другие мои знакомые, – являлся моим близким другом и делился со мной многим, чего ему бы и в голову не пришло рассказывать тебе. Разумеется, не он вырыл этот подземный ход, его проложили за сотни лет до того, как он здесь поселился, но он его обнаружил, очистил и укрепил, потому что счел, что когда-нибудь он может понадобиться, если дому будет грозить стихийное бедствие или опасность. И он мне его показал. «Не рассказывай о нем моему сыну, – предупредил он меня. – Он мальчик хороший, но характер у него немного легкомысленный и ненадежный, он просто не умеет держать язык за зубами. Однако если когда-нибудь ему будет грозить реальная опасность и этот подземный ход сможет его спасти, открой ему секрет. Но не раньше».

Все внимательно посмотрели на Жаба, чтобы увидеть, как он на это среагирует. Сначала Жаб был готов оскорбиться, но уже в следующую минуту оживился, потому что был все же славным и необидчивым парнем.

– Ну да, – признал он, – наверное, я действительно немного болтлив. А как иначе? Я – фигура популярная, вокруг меня вечно толпятся друзья, мы шутим, веселимся, рассказываем разные остроумные истории, и иногда язык у меня развязывается больше, чем следует. У меня ведь дар собеседника, мне даже советовали устроить у себя салон, я, правда, не очень понимаю, что это такое. Ну да ладно. Рассказывай дальше, Барсук. Каким образом этот твой подземный ход может нам помочь?

– На днях мне кое-что удалось разузнать, – продолжил Барсук. – Я уговорил Выдра переодеться трубочистом, вооружиться щетками и, подойдя к черному ходу Жаб-холла, спросить, нет ли для него работы, а заодно провести разведку. Так вот: завтра вечером там намечается большой банкет по случаю чьего-то дня рождения – кажется, Предводителя ласок, – и все ласки соберутся вместе в банкетном зале, будут есть, пить и веселиться, ничего не подозревая. При них не будет ни мечей, ни палок – вообще никакого оружия.

– Но часовые-то все равно будут на страже, – заметил Крыс.

– Именно, – подхватил Барсук, – в этом как раз все и дело. Ласки безоговорочно доверяют своим непревзойденным стражникам. И тут мы возвращаемся к подземному ходу. Этот в высшей степени полезный тоннель ведет прямо в буфетную, которая расположена рядом с банкетным залом!

– А, теперь я понимаю, почему в буфетной пол скрипит! – заметил Жаб.

– Мы тихонько выберемся на поверхность в буфетной… – догадался Крот.

– …с пистолетами, саблями и палками, – подхватил Крыс.

– …набросимся на них, – продолжил Барсук.

– …и разобьем их в пух и прах, в пух и прах, в пух и прах!!! – в экстазе завопил Жаб, бегая по комнате кругами и перепрыгивая через стулья.

– Ну, вот и славно, – сказал Барсук, подводя итог в своей обычной суховатой манере. – План готов, спорить и препираться больше не о чем. А теперь, поскольку уже очень поздно, всем – спать. Все необходимые приготовления проведем завтра утром.

Жаб, конечно, послушно отправился в постель, как и остальные – он понимал, что возражать не стоит, – хотя был слишком взволнован, чтобы спать. Но день у него выдался насыщенный событиями, а простыни и одеяла после жесткой соломы на каменном полу в продуваемой сквозняками камере так уютно манили, что не прошло и нескольких минут после того, как голова его коснулась подушки, а он уже мирно похрапывал. Естественно, ему снилось множество снов: о дорогах, убегавших от него, как только он ступал на них; о каналах, которые преследовали и ловили его; о барже, которая вплывала в его банкетный зал с недельным грузом стирки в тот момент, когда там проходил званый обед; еще ему снилось, что он один пробирается по подземному ходу, но тот извивается, загибается петлями, трясется и вздымается вертикально, однако каким-то образом он наконец оказывается в Жаб-холле, торжествующий и невредимый, окруженный всеми своими друзьями, искренне уверяющими его, что он и впрямь умнейший Жаб.

На следующее утро он проснулся поздно и, спустившись, обнаружил, что остальные уже давно позавтракали. Крот куда-то улизнул, никому ничего не сказав. Барсук сидел в кресле, читал газету и, казалось, совершенно не беспокоился о том, что должно было произойти вечером. Крыс, напротив, деловито сновал по дому с охапками разного рода оружия и раскладывал его на полу на четыре кучки, взволнованно приговаривая:

– Сабля – для Крыса, сабля – для Крота, сабля – для Жаба, сабля – для Барсука! Пистолет – для Крыса, пистолет – для Крота, пистолет – для Жаба, пистолет – для Барсука… – и так далее, ритмично и последовательно. Кучки неуклонно росли.

– Все это прекрасно, – сказал наконец Барсук, глядя на мечущегося маленького зверька поверх газеты, – ты молодец, Крыс. Но как только мы пройдем мимо горностаев с их мерзкими ружьями, уверяю тебя, нам не понадобятся ни сабли, ни пистолеты. Вчетвером, с палками, оказавшись в банкетном зале, мы за пять минут очистим его от всей этой шушеры. Я бы и один справился, но не хочу лишать вас, ребята, удовольствия.

– И все же перестраховаться не помешает, – задумчиво ответил Крыс, полируя рукоять пистолета рукавом и проверяя, блестит ли она.

Позавтракав, Жаб схватил палку и стал яростно размахивать ею, дубася воображаемых врагов.

– Я укажу им, как захватывать мой дом! – восклицал он. – Я им укажу! Я им укажу!

– Не «укажу», а «покажу», Жаб, – поправил его Крыс. – Не коверкай язык.

– Да что ты его вечно жучишь? – ворчливо сказал Барсук. – Все в порядке у него с языком. Я и сам так иногда говорю, а если я говорю, то почему ему нельзя?

– Ты уж прости, – скромно ответил Крыс, – но я думаю, что правильно говорить «я им покажу», а не «я им укажу».

– Но мы не собираемся им ничего показывать, – возразил Барсук. – Мы собираемся им указать на дверь. Более того, мы собираемся им приказать убираться вон!

– А, говорите, как хотите, – сдался Крыс. Он уже и сам начинал путаться и, отойдя в уголок, бормотал себе под нос: «Указать, показать, приказать…» – пока Барсук довольно резко не повелел ему замолчать.

Наконец, громко топая, в комнату вошел Крот, явно очень довольный собой.

– Я так повеселился! – с порога начал он. – Вот позлил я этих горностаев!

– Надеюсь, ты был достаточно осторожен? – встревожился Крыс.

– Я тоже надеюсь, – бодро сказал Крот. – Эта идея пришла мне в голову, когда я отправился на кухню позаботиться о том, чтобы завтрак Жаба не остыл. Там перед очагом, на вешалке для полотенец, висело платье старой прачки, в котором вчера вернулся Жаб. Я надел его, чепец, накинул шаль и без колебаний отправился в Жаб-холл. Стражники, конечно, были начеку с ружьями, своим «стой, кто идет» и прочей чушью. Но я очень почтительно сказал: «Доброе утро, джентльмены. Не желаете ли что-нибудь постирать?» Они посмотрели на меня так высокомерно и очень сурово сказали: «Убирайся отсюда, прачка! Мы не думаем о стирке, когда несем караул». А я им так кокетливо: «Может, попозже?» Ха-ха-ха! Жаб, разве это не весело?

– Это глупо и легкомысленно! – надменно произнес Жаб. На самом деле ему было зверски завидно, что это сделал Крот, а не он. Ему было очень жалко, что идея не пришла ему в голову первому и что он проспал такое веселье.

– Некоторые из горностаев сделались пунцовыми, – продолжал Крот, – а их сержант резко сказал мне: «Давай-ка, уважаемая, чеши отсюда! Не отвлекай моих солдат пустыми разговорами». «Чесать? – ответил я ему. – Очень скоро не мне, а кое-кому другому придется чесать отсюда!»

– О, Кротик, как ты мог так рисковать? – переполошился Крыс.

Барсук отложил газету.

– Я заметил, как часовые навострили ушки и переглянулись, – продолжил свой рассказ Крот. – Сержант им говорит: «Не обращайте на нее внимания, она сама не знает, что несет». А я ему: «Это я-то не знаю? Что ж, тогда позвольте мне сказать вам вот что: моя дочка стирает белье мистеру Барсуку, так что мне ли не знать все, что происходит, а скоро и вы узнаете! Сотня кровожадных барсуков, вооруженных ружьями, собирается напасть на Жаб-холл сегодня вечером со стороны выгона. Шесть лодок, набитых крысами с пистолетами и саблями, приплывут по реке и высадятся в огородах, а в это же время отборный жабий отряд, известный под названием “Неустрашимые”, или “Победа или смерть”, ворвется со стороны сада, сметая все на своем пути и взывая к возмездию. В скором времени вам может не понадобиться стирка, так что уносите ноги подобру-поздорову, если, конечно, еще успеете». После этого я убежал и, когда они меня уже не видели, затаился, а потом прополз назад по канаве и стал подглядывать за ними через изгородь. Горностаи страшно взбудоражились и разнервничались, как и следовало ожидать, они беспорядочно забегали, сбивая друг друга с ног, отдавая друг другу приказы, не слушая друг друга, а сержант рассылал дозоры в отдаленные концы усадьбы, потом отправлял других солдат за ними, чтобы вернуть, и я слышал, как они переговаривались между собой: «Как это похоже на ласок – сами будут пировать в свое удовольствие в банкетном зале, провозглашать тосты, петь песни и веселиться, между тем как мы будем нести караул на холоде, в кромешной тьме, пока нас не растерзают на куски кровожадные барсуки!..»

– Крот, ты – безмозглый осел! – закричал Жаб. – Ты все испортил!

– Кротик, – спокойно и сдержанно возразил Барсук, – у тебя в мизинце больше здравого смысла, чем у некоторых других во всем их жирном теле. Ты замечательно это придумал, и я начинаю возлагать на тебя большие надежды. Молодец, Крот! Умница Крот!

Жаб взбесился от зависти, тем более что он никак не мог понять, что же такого особенно умного сделал Крот, но, к счастью для него, прежде чем он успел дать волю ярости и подвергнуть себя саркастическим насмешкам Барсука, колокольчик позвал их к обеду.

Еда была простой, но сытной – бекон с конскими бобами и пудинг из макарон. Когда с обедом было покончено, Барсук устроился в кресле и сказал:

– Что ж, наша задача на сегодняшний вечер ясна, но весьма вероятно, что дело мы закончим довольно поздно, поэтому я собираюсь немного вздремнуть, пока есть возможность. – Он накрыл лицо носовым платком и вскоре уже мирно похрапывал.

А взволнованный трудолюбивый Крыс возобновил свои приготовления, бегая между четырьмя кучками амуниции и бормоча:

– Ремень-для-Крыса-ремень-для-Крота-ремень-для-Жаба-ремень-для-Барсука… – И так по поводу каждого нового предмета снаряжения. Сборам его, казалось, не будет конца.

Крот взял Жаба под руку, вывел на свежий воздух, усадил в плетеное кресло и заставил рассказать обо всех его приключениях от начала до конца, что Жаб и сделал с превеликим удовольствием. Крот был отличным слушателем, и Жаб – в отсутствие того, кто контролировал бы его высказывания и нелицеприятно критиковал их, – разгулялся вовсю. На самом деле большинство его историй относилось к разряду «как бы это могло быть, если бы я сообразил вовремя, а не спустя десять минут». Рассказы о подобных приключениях всегда бывают самыми колоритными и увлекательными, но скажите на милость, почему мы не можем считать эти приключения подлинно своими наряду с менее яркими и достославными, которые случаются в действительности?

Когда начало темнеть, Крыс, с загадочно-взволнованным видом, собрал всех в гостиной, выстроил в шеренгу – каждый стоял перед своей маленькой кучкой с амуницией – и стал снаряжать для предстоящей экспедиции. К своей миссии он относился со всей серьезностью и основательностью, поэтому процедура заняла много времени. Перво-наперво он каждого опоясал ремнем, потом каждому с одной стороны за ремень заткнул меч, а с другой – для равновесия – саблю. Потом выдал каждому два пистолета, полицейскую дубинку, несколько пар наручников, бинты, лейкопластыри, фляжку с водой и коробочку с бутербродами. Добродушно посмеиваясь, Барсук сказал:

– Ладно, Крысик, давай твое оружие, раз тебе так спокойней, вреда от этого не будет. Но я намерен сделать то, что должен, одной этой палкой.

Крыс ответил лишь:

– Барсук, прошу тебя. Мне бы не хотелось, чтобы ты потом упрекнул меня в том, что я хоть что-то забыл.

Когда все были готовы, Барсук взял в одну лапу затемненный фонарь, в другую – толстую палку и сказал:

– А теперь следуйте за мной! Крот – первым, потому что я им очень доволен, за ним – Крыс, последним – Жаб. И смотри мне, Жабик, много не болтай, как обычно, или я тебя отошлю назад, можешь не сомневаться!

Жаб так боялся оказаться вне игры, что согласился на предназначенную ему арьергардную позицию без единого звука, и звери двинулись в путь. Барсук повел их вдоль реки по узкой тропинке, а потом неожиданно нырнул в отверстие прямо над кромкой воды. Крот и Крыс молча последовали за ним, успешно протиснувшись в дыру так же, как это сделал Барсук, но когда очередь дошла до Жаба, то он, разумеется, умудрился поскользнуться и упасть в воду с громким всплеском и криками о помощи. Друзья быстро вытащили его из реки, выжали, вытерли, успокоили и поставили на ноги, но Барсук всерьез рассердился и заявил Жабу: если тот еще раз сваляет дурака, дальше они его с собой не возьмут.

И вот наконец все они оказались в потайном подземном ходе, и операция по вытеснению противника вступила в решающую фазу!

Было холодно, темно, сыро, низко, узко, и бедный Жаб начал дрожать – отчасти от страха перед неведомым, отчасти потому, что промок насквозь. Фонарь мелькал далеко впереди, и в темноте Жаб не мог не отставать. Потом он услышал предостерегающий крик Крыса: «Жаб, поторопись!» – и его обуял ужас остаться одному в темноте. Он «поторопился» с таким рвением, что со всего размаха врезался в Крыса, Крыс – в Крота, а Крот – в Барсука, на мгновение поднялась неразбериха. Барсук решил, что на них напали с тыла, и, поскольку места, чтобы размахнуться палкой или саблей под землей не было, выхватил пистолет, едва не выпустив пулю в Жаба. Разобравшись наконец в том, что случилось на самом деле, он разгневался уже не на шутку и сказал:

– Ну все, пора оставить этого несносного Жаба здесь!

Но Жаб стал жалобно канючить, Крыс с Кротом пообещали – под свою ответственность, – что впредь он будет вести себя хорошо, и в конце концов Барсук смилостивился. Процессия снова двинулась вперед, но на сей раз замыкал ее Крыс, крепко державший Жаба за плечо.

Так, ощупывая стены, шаркая ногами, они пробирались по подземному ходу, держа ушки на макушке, а лапы на рукоятях пистолетов, пока наконец Барсук не сказал:

– Теперь, по моим расчетам, мы должны находиться уже под Жаб-холлом.

И тут они внезапно услышали в отдалении, но явно прямо над своими головами нечленораздельный гомон, как будто воедино сливалось множество голосов, выкрикивавших какие-то приветствия, кто-то топал ногами и стучал по столу. Жаба снова охватил нервный ужас, но Барсук лишь невозмутимо заметил:

– Так и есть, это ласки!

Подземный ход пошел вверх, они на ощупь продвинулись по нему еще немного, шум с каждым шагом становился громче, отчетливей и слышался теперь непосредственно над их головами: крики «У-р-р-р-а-а-а-у-у-р-р-р-а-а-а-а!», топот маленьких ног, звон бокалов, стук кулачков по столу.

– Вижу, они прекрасно проводят время, – сказал Барсук. – Пойдем!

Они почти побежали по подземному ходу вверх, пока не очутились под люком, который вел в буфетную.

В банкетном зале стоял такой шум, что друзьям можно было не опасаться быть услышанными, поэтому Барсук громко сказал:

– А теперь, ребята, наляжем все вместе!

Сомкнув плечи, они надавили на крышку люка и подняли ее, потом, помогая друг другу, вылезли через отверстие и оказались в буфетной. Теперь от банкетного зала, где кутили их ничего не ведавшие враги, их отделяла только одна дверь.

Как только они выбрались из подземного хода, шум буквально оглушил их. Но в какой-то момент крики и топот поутихли, и стал различим один громкий голос:

– Не буду больше злоупотреблять вашим вниманием (громкие аплодисменты), но прежде, чем сесть (восторженные крики), хочу сказать несколько слов о нашем гостеприимном хозяине мистере Жабе (оглушительный хохот), добром Жабе, скромном Жабе, честном Жабе (издевательские восклицания)…

– Ну, дайте мне только до него добраться! – пробормотал Жаб, скрежеща зубами.

– Потерпи минутку! – сказал Барсук, с трудом удерживая его. – Всем приготовиться!

– …позвольте мне спеть короткую песенку, – продолжал голос, – которую я сочинил про Жаба (продолжительные аплодисменты).

И Предводитель ласок – потому что это был именно он – запел высоким писклявым голосом:

Барсук выпрямился во весь рост, обеими лапами крепко сжал палку, обернулся к друзьям и скомандовал:

– Час настал! За мной!

И они широко распахнули дверь.

Боже! Какой тут поднялся гвалт – визги, вопли, писк огласили огромный зал!

Было на что посмотреть! Ласки ныряли под столы, в панике вскакивали на подоконники! Хорьки, обезумев, бросились удирать через камин и безнадежно застряли в дымоходе! Вверх дном переворачивались столы, бокалы и фарфоровые тарелки летели на пол, разбиваясь вдребезги, когда в зал вступили четверо разгневанных героев: могучий Барсук с растопырившимися усами, размахивавший палкой так, что она свистела в воздухе; Крот, черный и мрачный, тоже трясший палкой и издававший свой воинственный клич: «Крот идет! Крот идет!»; Крыс, настроенный безжалостно-решительно, опоясанный ремнем, из-за которого торчало оружие всех видов и времен; и Жаб, взбешенный от оскорбления, нанесенного его гордости, раздувшийся вдвое против своего обычного размера, подпрыгивавший и вопивший на свой, жабий, лад так, что у врагов кровь стыла в жилах:

– «Веселый мистер Жаб», говоришь? Уж я тебя повеселю! – И он прямиком направился к Предводителю ласок.

Их было всего четверо, но охваченным паникой ласкам казалось, что зал полон чудовищных зверей, серых, черных, коричневых и рыжих, размахивавших огромными дубинами, и они, срываясь с мест, с криками ужаса спасались кто как мог – через окна, двери, дымоходы, лишь бы подальше от этих страшных дубин.

Все закончилось очень скоро. Четверо друзей прошлись по банкетному залу вдоль и поперек, обрушивая удары на любую осмелившуюся высунуться голову, и через пять минут зал опустел. Через разбитые окна до них еще какое-то время доносились отчаянные визги улепетывавших через лужайку ласок, а в зале на полу распростерлось несколько десятков врагов, на которых Крот деловито надевал наручники. Барсук отдыхал от трудов праведных, опершись на палку и вытирая пот со своего почтенного чела.

– Крот, – сказал он, – ты – лучший! Пройдись-ка ты снаружи и посмотри, что там делают твои друзья-горностаи. Сдается мне, что, благодаря твоим усилиям, с ними у нас сегодня особых хлопот не будет.

Крот тут же выскочил через окно, а оставшимся Барсук велел снова поставить стол на ножки, собрать среди осколков на полу ножи, вилки, уцелевшие тарелки и бокалы и поискать, не найдется ли чем поужинать победителям.

– Что-то я проголодался, – сказал он своим обыденным тоном. – Ну-ка, Жаб, взбодрись и пошевеливайся! Мы вернули тебе дом, а ты нам даже бутерброда не предложишь.

Жаб чувствовал себя весьма обиженным тем, что Барсук не похвалил его так же, как Крота, не сказал ему, какой он замечательный и как великолепно сражался, потому что сам-то он был очень доволен собой, особенно тем, как отважно он набросился на Предводителя ласок и одним ударом палки отправил его в полет через стол. Однако он вместе с Крысом пошарил повсюду, и им удалось отыскать банку джема из гуавы, холодного цыпленка, почти нетронутое блюдо с вареным языком, немного пропитанного вином бисквита со взбитыми сливками и много салата с омарами, а в буфетной они наткнулись на целую корзину французских булочек и запасы сыра, масла и сельдерея. Друзья уже было собирались сесть за стол, когда в окно, посмеиваясь, влез Крот с целой охапкой ружей.

– Все закончено, – доложил он. – Насколько я могу судить, как только горностаи, которые и так уже были на взводе, услышали вопли, визги и гвалт в зале, они побросали оружие и дали деру. Те, что оказались более стойкими, еще недолгое время не покидали свои позиции, но когда из дома хлынул поток ласок, решили, что это предатели, схватились с ними, и все стали колотить и мутузить друг друга; сцепившись, они катались по земле до тех пор, пока не скатились в реку! Так или иначе, теперь там, снаружи, никого не осталось. Вот, я собрал их ружья. Так что все хорошо!

– Ты замечательный и весьма достойный зверь! – похвалил его Барсук с набитым ртом. Он одновременно жевал цыпленка и бисквит. – Но прежде, чем ты сядешь за стол вместе с нами, я хочу тебя попросить еще об одном одолжении; я бы не стал тебя утруждать, но в этом деле могу положиться только на тебя. Хотелось бы мне сказать это обо всех моих знакомых, – заметил он в сторону. – Я бы послал Крыса, если бы он не был поэтом. Возьми с собой ребят, которые валяются тут на полу, поднимись наверх и заставь их вычистить, вымыть и прибрать для нас спальни – словом, сделать так, чтобы там стало уютно. Проследи, чтобы они вымели мусор из-под кроватей, постелили чистые простыни, надели чистые наволочки на подушки и отвернули уголок одеяла на каждой кровати, как положено; и пусть в каждой спальне будет полный кувшин горячей воды, чистые полотенца и непочатый кусок мыла. Потом можешь задать им хорошую взбучку, если это доставит тебе удовлетворение, и выставить их за дверь черного хода. Уверен, никого из них мы больше никогда не увидим. После этого возвращайся и поешь вареного языка, он тут превосходный! Я очень доволен тобой, Крот!

Добродушный Крот взял палку, выстроил пленников цепочкой, скомандовал: «Шагом марш!» – и повел свой отряд на второй этаж. Спустя недолгое время он вернулся, улыбаясь, и сказал, что все спальни готовы и сияют, как новенькие.

– А задавать им взбучку я не стал, – добавил он. – Подумал, что на сегодня с них довольно. Они со мной охотно согласились, сказав, что и сами не хотят меня утруждать. Они вообще чувствовали себя виноватыми, сожалели о том, что наделали, сообщили, что во всем виноваты их Предводитель и горностаи, и выразили готовность сделать для нас все, чего мы пожелаем, в любое время, стоит нам только их позвать. Так что я дал им по булке и выпустил через заднюю дверь. Видели бы вы, как они удирали!

Отчитавшись таким образом, Крот придвинул стул к столу и налег на холодный язык, а Жаб, будучи джентльменом, смирил свою гордыню и сердечно произнес:

– Благодарю тебя от души, дорогой Крот, за все твои усилия, а особенно – за находчивость, проявленную тобою нынешним утром, прости за неприятности и страдания, которые пришлось тебе перенести сегодня вечером.

Барсуку это очень понравилось, и он сказал:

– Вот это речь, достойная храброго Жаба!

Они закончили ужин довольные и радостные и в конце концов отошли ко сну, улегшись на чистые простыни в теперь уже безопасном родовом доме Жаба, отвоеванном благодаря их непревзойденной доблести, виртуозной стратегии и умелому владению дубинками.

Следующим утром Жаб, как обычно заспавшийся, спустился к завтраку позорно поздно и обнаружил на столе яичную скорлупу, остывшие и зачерствевшие огрызки тостов, на три четверти пустой кофейник и, право, больше ничего, что не улучшило ему настроения, учитывая тот факт, что это был как-никак его дом. Через французские, до пола, окна малой столовой он увидел Крота и Крыса, сидевших в плетеных креслах на лужайке и явно рассказывавших друг другу забавные истории, потому что они оглушительно хохотали, дрыгая своими короткими ногами в воздухе. Когда Жаб вошел в комнату, Барсук сидел в кресле, углубившись в газету. Он поднял голову и коротко кивнул ему. Но Жаб хорошо знал своего друга, поэтому молча сел за стол, соорудил себе какой-никакой завтрак и лишь про себя подумал, что рано или поздно он с ними поквитается. Когда он уже заканчивал есть, Барсук снова оторвался от газеты и сдержанно сказал:

– Мне очень жаль, Жаб, но, боюсь, тебе предстоит много дел этим утром. Видишь ли, нам следует устроить банкет в ознаменование победы. Так положено, и от тебя этого ждут.

– Да, разумеется, – с готовностью согласился Жаб. – Всегда к вашим услугам. Только вот никак не возьму в толк, зачем устраивать банкет утром. Впрочем, ты знаешь, добрый мой друг Барсук: я живу не для себя, а только для того, чтобы угадывать желания друзей и стараться исполнять их.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть на самом деле, – сердито сказал Барсук, – и не говори с полным кофе ртом, чтобы брызги не летели, – где твои манеры? Конечно же, я имел в виду устроить банкет вечером, но приглашения надо разослать немедленно, и написать их должен ты. Так что садись за стол – вон там лежат твои именные бланки с сине-золотой шапкой «Жаб-холл» – и пиши приглашения всем нашим друзьям. Если не будешь отвлекаться, то успеешь до обеда. Я тоже займусь делом, возьму на себя свою часть забот и закажу угощение.

– Что?! – потрясенно вскричал Жаб. – Я буду в такое прекрасное утро сидеть дома и писать кучу паршивых бумажек, когда мне хочется обойти свои владения, везде навести порядок, всех приструнить и получить от этого удовольствие?! Да ни за что! Я не… хотя… да, конечно, дорогой Барсук. Чего стоят мои желания и удобства по сравнению с желаниями других! Ты так хочешь – так и будет. Иди, Барсук, заказывай угощение, заказывай что хочешь, а потом присоединяйся к нашим друзьям на улице, которые в своем невинном веселье безразличны ко мне и всем моим заботам и трудам. Я приношу это чудесное утро в жертву на алтарь долга и дружбы!

Барсук посмотрел на него подозрительно, но искреннее и открытое выражение лица Жаба не позволяло предположить какой-нибудь недостойный мотив в столь резкой перемене настроения. Поэтому он направился в кухню, а Жаб, как только дверь за ним закрылась, поспешил к письменному столу. В процессе разговора с Барсуком его осенила блестящая идея. Он напишет приглашения, но упомянет в них ведущую роль, которую он сыграл в битве за освобождение Жаб-холла, и то, как он лично сразил Предводителя ласок, и намекнет на свои приключения и триумфальные победы, а на вкладыше изложит своего рода программу мероприятия, которая уже складывалась у него в голове.

Идея ему страшно понравилась, он принялся усердно трудиться, и к полудню все письма были готовы. Как раз в этот момент ему доложили, что у входа дожидается весьма затрапезного вида маленький ласка, который смиренно интересуется, не может ли он чем-нибудь быть полезен джентльмену. Жаб с важным видом вышел на крыльцо и увидел, что это – один из вчерашних пленников, вид у него был исключительно почтительный и исполненный желания чем-нибудь услужить. Жаб потрепал его по голове, сунул ему в лапу стопку приглашений и велел немедленно разнести их по адресам, и если гонец все сделает быстро, то может вернуться вечером – возможно, для него найдется шиллинг, а возможно, и нет. Бедный зверек, казалось, и впрямь был очень благодарен и с готовностью поспешил выполнять порученную ему миссию.

Когда остальные звери вернулись домой к обеду, очень оживленные и освежившиеся после утра, проведенного на реке, Крот, испытывавший некоторые угрызения совести, посмотрел на Жаба со смущением, ожидая, что тот будет на него дуться. Однако вид у Жаба был такой высокомерный и напыщенный, что у Крота возникли неопределенные подозрения, а Крыс и Барсук обменялись многозначительными взглядами.

Когда обед закончился, Жаб засунул лапы глубоко в карманы и небрежно сказал:

– Ну, а теперь я на время оставлю вас, друзья. Требуйте всего, чего пожелаете! – И с самодовольным видом уже направлялся в сад, где хотел обдумать кое-какие идеи для своих предстоящих выступлений, когда Крыс схватил его за руку.

Жаб догадывался, что последует дальше, и сделал все возможное, чтобы улизнуть, но, когда Барсук крепко взял его за другую руку, понял, что игра проиграна. Удерживая с двух сторон, друзья повели его в курительную комнату, выходившую в вестибюль, закрыли дверь и, усадив на стул, встали перед ним. Жаб сидел молча и смотрел на них весьма подозрительно и недовольно.

– Послушай, Жаб, – сказал Крыс, – это касается банкета, и мне очень неприятно, что приходится это тебе говорить, но мы хотим, чтобы ты усвоил твердо и бесповоротно: никаких речей и песен не будет. Постарайся понять, что на сей раз мы не спорим с тобой, а просто ставим тебя в известность.

Жаб понял, что он в ловушке. Они видят его насквозь и предугадывают его действия наперед. Его хрустальная мечта разбита вдребезги.

– Ну, может, одну маленькую песенку я все же им спою? – жалобно взмолился он.

– Нет, ни одной, даже самой маленькой, – твердо ответил Крыс, хотя сердце у него обливалось кровью при виде дрожащих губ бедного разочарованного Жаба. – Пойми, Жабик, это не делает тебе чести, ты ведь и сам знаешь, что все твои песни – сплошное самовосхваление и тщеславие, а речи – фанфаронство и… огромное преувеличение, и… и…

– Пустой треп, – невозмутимо закончил за него Барсук.

– Это для твоей же пользы, Жабик, – продолжал Крыс. – Ты ведь понимаешь, что рано или поздно должен перевернуть эту страницу и начать новую жизнь, и сейчас – самый подходящий для этого случай, своего рода поворотный момент в твоей биографии. Поверь, нам не менее больно говорить тебе это, чем тебе – выслушивать.

Жаб долго сидел в глубокой задумчивости, потом наконец поднял голову, на его лице были явственно видны следы глубокого эмоционального переживания.

– Вы победили, друзья мои, – произнес он надтреснутым голосом. – Просто мне хотелось всего на один вечерок продлить то, что доставляло мне такое удовольствие, позволить себе немного покрасоваться и услышать бурные аплодисменты, которые, как мне казалось, всегда пробуждали во мне мои лучшие качества. Но я понимаю: вы правы, а я – нет. Впредь я стану совсем другим. Друзья, вам никогда больше не придется краснеть за меня. Но – боже, боже! – как же это тяжело!

Прижав платок к лицу, он нетвердым шагом вышел из комнаты.

– Барсук, – сказал Крыс, – я чувствую себя злодеем. А ты – нет?

– Да понимаю я, понимаю, – мрачно ответил Барсук. – Но это необходимо было сделать. Нашему доброму другу здесь жить, надо, чтобы его уважали. Ты же не хочешь, чтобы он был для всех посмешищем, чтобы даже ласки и горностаи над ним издевались?

– Разумеется, нет, – сказал Крыс. – Кстати, о ласках. Хорошо, что мы перехватили того маленького ласку, когда он только отправился разносить приглашения Жаба. Я заподозрил что-то неладное, когда ты мне рассказал о своем утреннем разговоре с Жабом, и заглянул в эти приглашения, они оказались просто неприлично хвастливыми. Я забрал их, и теперь бедный Крот сидит в голубом будуаре и заполняет пригласительные карточки.

Время начала банкета приближалось, а Жаб, который, расставшись с друзьями, уединился в своей спальне, все еще сидел, печальный и задумчивый. Подперев голову лапой, он размышлял глубоко и долго. Но постепенно лицо его стало проясняться, и на нем заиграла мечтательная улыбка. Потом он смущенно, но довольно захихикал, встал, запер дверь, задернул шторы на окнах, собрал все стулья, выстроил их полукругом и, заметно раздувшись, встал в центре. Наконец, поклонившись и дважды откашлявшись, он дал себе волю и запел вдохновенным голосом, обращаясь к восхищенной аудитории, которую ясно представлял в своем воображении.

Жаб-герой возвратился домой!В гостиных паника, в прихожих суматоха,От светопреставления кому-то стало плохо.Мычаньем радостным коровы воздух оглашают,А кони рвутся с привязи и ржаньем привечают,Когда отважный Жаб приходит вновь домой.Когда бесстрашный Жаб приходит вновь домой.И окна хлопают, и двери нараспашку,Приводит кто-то в чувство чувств лишившуюся ласку.Бей барабан! Труби труба!Жаб снова с нами – разнеслась молва.Гремят фанфары, отдают солдаты честь,И пушки бьют, и оглушает рев моторов —Всё в честь того, кто гордость наша есть,Наш свет, любимец наш, отрада наших взоров!Великий Жабов день! Вернулся Жаб домой!

Он спел это очень громко, с большим воодушевлением, чрезвычайно выразительно, а закончив, начал по новой. Потом издал глубокий, долгий-долгий вздох, окунул щетку для волос в тазик с водой, разделил волосы на прямой пробор и очень гладко зачесал их на обе стороны, после чего, отперев дверь, спокойно спустился вниз, чтобы приветствовать гостей, которые, как он знал, уже собирались в гостиной.

При его появлении все оживились и столпились вокруг него, чтобы поздравить с возвращением и сделать комплименты его храбрости, уму и воинской доблести. Но Жаб лишь слабо улыбался и бормотал: «Да что вы, что вы…» – или иногда для разнообразия: «Напротив, ничего подобного». Выдр, который в этот момент, стоя на каминном коврике, описывал восхищенному кругу друзей, как бы он вел себя, если бы участвовал в сражении, вышел вперед с радостным приветствием; обняв Жаба за плечи, он хотел совершить с ним круг почета по комнате, однако тот мягко, но решительно отстранился и деликатно заметил:

– Барсук был мозгом нашей операции, Крот и Крыс вынесли на себе основную тяжесть сражения, а я был всего лишь рядовым и сделал очень мало, если вообще что-то сделал.

Все были озадачены и ошеломлены таким неожиданным поведением Жаба, а сам он, переходя от одного гостя к другому и бросая скромные замечания, чувствовал, что становится объектом их всепоглощающего интереса.

Для торжественного ужина Барсук заказал все самое лучшее, и банкет удался на славу. За едой звери много разговаривали, шутили, смеялись, но Жаб на протяжении всего вечера, сидя, конечно, во главе стола, смотрел на всех снисходительно и лишь направо и налево расточал любезные высказывания в адрес гостей. Время от времени он исподволь бросал взгляды на Барсука и Крота и каждый раз видел, что они переглядываются, открыв рты от удивления, что доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Некоторые из более молодых гостей к концу вечера начали перешептываться – мол, в старые добрые времена такие вечеринки были веселей и забавней, а кое-кто пытался стучать по столу и выкрикивать: «Жаб, речь! Скажите нам речь!» или: «Песню, мистер Жаб! Спойте нам песню!» Но Жаб лишь слегка качал головой, поднимал лапу в знак вежливого протеста и, усиленно угощая гостей деликатесами, переводя разговор на ничего не значащие светские темы или с искренним интересом расспрашивая их о тех членах семьи, которые еще не доросли до банкетов, умудрился всем внушить мысль, что именно так должен проходить ужин – по общепринятым правилам и ко всеобщему удовольствию.

Это и впрямь был совершенно другой Жаб!

После этого переломного момента четверо друзей, к великой своей радости и удовольствию, продолжили вести так грубо нарушенную гражданской войной прежнюю, привычную жизнь, больше не прерывавшуюся никакими мятежами и вторжениями. Предварительно посоветовавшись с друзьями, Жаб выбрал красивую золотую цепочку с медальоном, отделанным жемчугом, и отправил ее дочери тюремщика, приложив благодарственное письмо, которое даже Барсук счел достаточно скромным. Подобающим образом Жаб отблагодарил и вознаградил и машиниста поезда за все причиненные ему хлопоты и неприятности. Под непреодолимым давлением Барсука он даже велел разыскать капитаншу баржи – что оказалось нелегко сделать, – и ей анонимно была возмещена стоимость лошади, хотя этому Жаб противился изо всех сил, утверждая, что он являлся орудием Судьбы, посланным, чтобы наказывать подобных теток, не способных с первого взгляда распознать истинного джентльмена. Впрочем, следовало признать, что количество таковых невелико. В отношении цыгана дружеская экспертиза пришла к выводу, что сделка в целом была справедливой.

Порой длинными летними вечерами друзья совершали прогулки по Дремучему лесу, теперь благополучно усмиренному и благожелательному – по крайней мере, по отношению к ним; было приятно видеть, с каким уважением их приветствуют лесные жители и как матери-ласки, подведя своих детенышей к отверстиям нор, говорят им:

– Смотри, малыш, вот идет великий мистер Жаб. А рядом с ним – доблестный Водяной Крыс, грозный воин! А вон тот – знаменитый мистер Крот, о котором тебе так много рассказывал твой отец!

Но если детишки расходились, переставали слушаться и капризничали, их приводили в чувство, пригрозив, что придет страшный серый Барсук и заберет их. По сути дела, это была клевета на Барсука, потому что, хоть его по-прежнему мало заботило, что говорят о нем в обществе, детишек он любил, однако угроза действовала на них безотказно.

Самуил (ивр. «выпрошенный у Бога») – библейский пророк, последний из судей израильских. Во исполнение обета, данного Богу, его мать в младенчестве привезла его в священный город Силом, где он и провел все детство и молодость.

Королева Виктория (1819–1901) – королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии с 20 июня 1837 года, императрица Индии с 1 мая 1876 года. Период правления Виктории ознаменовал эпоху наивысшего расцвета Британской империи. Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – итальянский военачальник, революционер и политический деятель.

Паштет из гусиной печенки (фр.).

Королевское гуманное общество – британская благотворительная организация, которая способствует спасению жизни людей. Была основана в 1774 году как Общество спасения и оказания первой помощи утопающим.

Здесь: мыслительное упражнение, позволяющее «вытаскивать» из «закоулков сознания» любую информацию, которую вы когда-либо слышали или видели; оно состоит в том, чтобы вспоминать, скажем, день, неделю, месяц, год наоборот, не от начала к концу, а от конца к началу.

Флейта (свирель) Пана, или панфлейта – духовой музыкальный инструмент, состоящий из нескольких соединенных трубок постепенно уменьшающейся длины, без пальцевых отверстий.

Тендер – специальный железнодорожный вагон, прицепляемый к паровозу и предназначенный для необходимого запаса угля.

Табльдот (фр., букв. «хозяйский стол») – в ресторанной терминологии это стол с комплексным меню по фиксированной цене, включенной в стоимость проживания.

На пансионе (фр.) – постоянное проживание с питанием.

Матросы, которые служили на торговых кораблях, в обиходе называли Темзу Лондонской рекой.

Левант – в романо-германских языках общее название для стран преимущественно восточного Средиземноморья.

Лечь в дрейф на парусном судне означает расположить паруса так, чтобы можно было, не бросая якоря, удержать судно на месте.

Величина англо-американской морской лиги равна трем морским милям, или 5 556 м.

Рейд – удобное для подхода с моря место вблизи берега, порта или военно-морской базы для якорной стоянки судов и кораблей.

Мол – гидротехническое оградительное сооружение в виде узкой вертикальной или наклонной стенки для защиты портовой акватории от волнения, примыкающее одним концом к берегу.

Ванты – канатные растяжки между мачтами и бортом парусного судна, служащие для придания мачтам устойчивого вертикального положения.

Бушприт – горизонтальный или наклонный брус, служащий для крепления носовых парусов.

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к бушприту. Фок – прямой парус, самый нижний на фок-мачте корабля.

Планшир – на корабле это аналог верхней планки перил на балконе, который тянется по верхнему краю ограждения палубы.

Румпель – рычаг рулевого устройства, служит для поворота руля.

Краги (здесь) – плотные кожаные накладки, охватывающие икры ног и голени.