Иллюстрации Марины Мирры

© Марина Мирра, иллюстрации, 2024

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2024

«Совсем из ума выжил наш народец», – не верит глазам казак. Едет по станице – бабы плачут-причитают: «Лихо нам, лихо!» Послушаешь их, так и жить не хочется. Ребята малые – и те рогатки не стругают, в речке не купаются, а тоже горькие слёзы льют.

Подъехал он к своему куреню. На крылечке мать его сидит, и тоже слезами обливается.

– Вот и я, матушка! – кричит ей Тишка. – Я вернулся со службы царской! Живой и невредимый!

Куре́нь

Казачий жилой дом.

Мать плакать перестала, посмотрела на сына. Но не узнала!

– Не сын ты мне, – говорит, – лежат косточки моего сына на чужедальней стороне. – И слезами залилась пуще прежнего.

Как ни бился Тишка – не признаёт его матушка. И хоть ты тресни!

Совсем пригорюнился Тишка. «Если уж Пелагеюшка меня не узнает, – думает, – хоть в колодец иди бросайся».

Как в воду глядел казак!

– Иди, – кричит Пелагеюшка из-за своей околицы, – отсель, знать тебя не знаю! Тишка мой на другой девушке женился и погиб ни за грош на чужбине! А я так его любила…

– Что ты такое говоришь, душа моя? Вот же он я, живой, здоровый! – чуть не плачет казак.

– Иди, казачок, отсюда подобру-поздорову, а не то вилами по спине огрею! – вот и весь сказ. – За другого я замуж выхожу-то! – И ну Пелагеюшка реветь: – Ох, лихо мне, лихо!

Око́лица

Забор, ограда вокруг дома или целой деревни.

Ноет душа у Тишки. «Что же это делается на белом свете? Куда мне податься? В какую станицу бежать?»

Идёт Тишка по станице – хоть самому плачь! Вдруг видит – посреди улицы лужа большая, а в луже незнакомая старуха сидит, страшная, горбатая и кривая на один глаз. В лохмотьях и всклокоченная вся. А рядом с ней какой-то подозрительный мешок валяется.

«Так, – смекает Тишка, – надо ухо востро держать».

Только завидела его старуха – заголосила:

– Помоги, касатик! Помоги, Тиша! Шла-шла бабушка, да упала, а встать не может!

Обрадовался молодой казак, что хоть один человек его в станице признал. Забыл, что ухо востро держать надобно. Зашёл в лужу, подхватил старуху на руки, а та и кричит:

– Мешок, мешок-то не забудь!

Наклонился Тишка и поднял мешок. Что такое? Будто радостью его обдало! И такая это радость, что хоть в луже в пляс пускайся. «Бес, что ли, попутал? – думает Тишка. – Что со мной творится-то?» – И говорит:

– Штой-то я тебя, бабуся, в станице нашей досель видом не видывал!

И хочет бабку с рук спустить, на землю поставить. А та не даётся – прилипла, как тесто, не отлепишь!

– А-а-а! – хрипло и противно завизжала старуха. – Казачо-о-ок! Давненько я тебя здесь поджидаю. Сколько денёчков прошло, ужо со счёта сбилася! – И на спину ему – шмыг! – и повисла.

– Вот лихо-то, – прошептал Тишка.

– Ага, Лихо! Я – оно самое и есть! Говорили мне люди, что умней тебя казака во всей округе не найдёшь. Только я поумнее тебя оказалась!

– Выходит, так, – отвечает Тишка со вздохом. – Это ты народ взбулгачила?

– Я, я! – радостно закивала Лихо, – кто ж ещё-то? Вона, полон мешок радости людской набрала! В каждый дом заходила, у каждой бабы, казака и дитяти малого радость отняла! Твоей только не хватает…

– Уж и молодец ты, Лихо! – нахваливает её Тишка, а сам быстро соображает: как быть? что делать? – Больно маленький у тебя мешок-то, – говорит он. – Как же ты в него так много радости напихала?

– А это я, – говорит Лихо, – ногами вашу радость притаптывала, чтоб влезло побольше!

Говорят они, говорят, а Тишка тем временем от станицы всё дальше и дальше уходит с Лихом-то на закорках. Идёт и думает: «До яра дальнего дойду – и вниз головой брошусь. Сам погибну, так и Лихе этой распроклятой конец придёт».

Зако́рки

За плечами. Место на спине, где человек может что-то нести.

Только он это подумал, как Лихо ему говорит:

– Хватит, казачок, меня на своём горбу таскать, пора и о деле погутарить.

Гута́рить

Разговаривать, обсуждать.

Остановился Тишка. Слезла с него Лихо и грозится:

– Задумаешь сбежать от меня – хуже будет!

«Куда ж хуже-то», – думает Тишка. А вслух и говорит:

– Что ты, что ты! Куды-ж бежать-то? Я теперь твой слуга на веки вечные.

– Известное дело, – кивает Лихо. – Пока у тебя всю радость не заберу, не отстану.

– Да бери, – говорит Тишка. – Что её у меня, мало, что ли? Бери, да и дело с концом.

– А зачем мне её брать? Сам отдашь.

– Это как?

– А вот так. Сейчас, дай дух перевести, покажу.

Села бабка рядышком с казаком, да как закричит, как запричитает во весь голос:

– Ох, ох, ох, бедовая твоя головушка-а-а-а! Ай да казачок ты мой ненаглядный, жалко мне тебя, жалко-о-о-о, казачок, спасу нет!

У Тишки от удивленья глаза на лоб полезли.

– Жалко? Так отпусти на все четыре стороны! Зачем сердце рвёшь?

Хитро смотрит бабка:

– А давай поговорим о жизни нашей! Тогда и отпущу!

– Ну, давай, – согласился Тишка.

– Головушка твоя бедовая поседела вся, тело твоё могучее казацкое израненное всё! Воевал-то на службе у царя, себя не жалея! А много ль от царя-батюшки наград получил?

– Да ничего, – говорит Тишка, – не получил. Так не за царя же я кровушку свою проливал, а за Родину свою, за землю, на которой живу.

– Ладно, – отвечает Лихо. Видит: здесь казака не проймёшь! С другого бока подступает. Голос ещё жалчей сделала:

– Как был ты бедняком, Тишка, да так и остался! Коровёнку одну-одинёшеньку худую держал – и та сдохла!

– Это что, – говорит Тишка, – это ничего! Были б руки-ноги целы – не пропадём!

Задумалась Лихо. И говорит вдруг:

– Пелагеюшка-то твоя к другому казаку ушла!

– А вот это – беда, – сказал Тишка. И завздыхал, закручинился, да так ему стало горько, что свет белый не мил показался.

Вскочила Лихо на ноги, довольная, руки свои костлявые потирает. Довела-таки казака. Смотрит Тишка, а мешок-то с радостью вроде как поболе прежнего стал. Догадался Тишка, в чём тут дело.

«Значит, вот как ты, старая, над людьми честными издеваешься? Ну ничего, я отомщу тебе за радость украденную людскую».

И залился казак слезами, но уже понарошку. А Лихо развеселилась. В пляс пошла. Откуда только прыть в старухе взялась? Пляшет да кричит:

– Я кого хошь разжалобить-растревожить могу! Всю радость мне люди до капельки отдают! Водички попрошу напиться – кто ж откажет бабке-то? Глядишь, и разговор завязался. Как живёшь? – спрашиваю. Хорошо, говорит, живу. Кто ж тебе сразу скажет, что плохо живёт? Ничем, спрашиваю, не обижен в этой жизни? Как же, говорит, ещё как обижен! И начинает… А я подначиваю. И пошло-поехало. Человек в слёзы. А у меня ужо мешок наготове!

– Ох, и хитра ты, Лихо! – отвечает ей Тишка. – А давай в прятки сыграем. Я страсть до чего любил в детстве в прятки играть. Никто сыскать меня не мог.

– Ну что ж, – говорит Лихо, – давай сыграем, только от меня прятаться – бесполезное дело. Я тебя везде сыщу.

Стали они в прятки играть. Тишка в копну сена забрался. Лихо нашла.

В овраге в траве высокой схоронился – и там нашла.

– И правда, – говорит Тишка, – не спрячешься от тебя. Ну-ка, теперь ты попробуй схоронись!

Исчезла Лихо. Куда подевалась? Тишка туда, Тишка сюда – нет старухи. Глядь, мешок с человеческими радостями валяется. «Мешок бы развязать этот, выпустить радости – да и дело с концом», – думает Тишка. Потом опомнился: «Негоже так казаку поступать, надо сначала с Лихом разделаться».

Стал Тишка приглядываться да присматриваться. Видит: на дереве дупло махонькое, как для птички какой. А из дупла нос Лиха торчит. «Э-э-э, – думает казак, – смекай, Тишка, не просчитайся. Как же это она туда забралась? Ведь немаленькая бабка-то!» А вслух говорит:

– Выходи, Лихо! Не могу тебя сыскать. Где уж мне с тобой тягаться!

А Лихо тут как тут, довольная. Тишка виду не кажет, как будто бы удивляется:

– Где ж ты так схоронилась?

– А туточки я была. Ты мимо меня сто раз прошёл… В дупле я была, вот где!

– В такое маленькое дупло забралась! – хвалит её казак.

– Это ещё что, – хвастается Лихо, – я в нору мышиную залезть могу, никто меня там не найдёт!

– А вот в кисет мой сможешь забраться? Смотри, какой маленький! – И сам кисет вытащил, развязал.

– А то как же! Гляди, казак, гляди, глаза не вырони-то!

Шмыгнула Лихо в кисет, и Тишка его тройным узлом завязал.

– Понюхай, – смеётся, – Лихо, казачьего табачку!

Запричитала Лихо, стала просить казака, чтобы выпустил он её.

– Нет, – говорит Тишка, – ты меня жалобами не проймёшь.

Размахнулся Тишка, да ка-а-ак запустит кисет с Лихо подальше в репейник да крапиву. И бросился к мешку с человеческой радостью.

Развязал он мешок – и радость из него во все стороны разлетелась. В станице кочеты запели. Все разом, в один голос. На душе у Тишки так стало хорошо, что слов нет! «Ну всё, – подумал Тишка, – пора мне снова домой возвращаться». Не успел он шага шагнуть, а люд станичный ему навстречу валом валит, и впереди всех мать его идёт, а рядом с нею – Пелагеюшка. Плачут обе, только уже от радости.

Ко́чет

Петух.

– Дождались мы тебя, Тишу-казака нашего дорогого! Без тебя пропали бы наши головушки! – и давай обнимать-целовать его.

Тишка усы подкрутил, подбоченился, то-то, мол! И пошёл радостный.

Но на этом дело с Лихом не кончилось.

Ехал мимо той станицы богатый барин, в карете лаковой, весь в шелка и меха разодетый. Смотрит: впереди по дороге что-то маленькое лежит. Толкнул кучера – мол, придержи коней-то! Из кареты вылез. Смотрит – а это кисет. Схватил его – тяжёлый. «Золотые монеты!» – обрадовался жадный барин. Развязал кисет – выскочила из него Лихо, прилипла к барской спине. И ласково так говорит:

– Вот спасибо, друг ты мой милый, выручил! Теперь в услужении у меня будешь, пока я всё твоё добро по миру не пущу.

И кучеру рукой махнула – мол, поехали! Барин только ойкнуть успел.

И они поехали. А наша казачья сказка тут кончается.

Отправился Ваня на базар, а по дороге видит: хлопцы тащат котика на верёвке. Он их и спрашивает:

– Куда животинку тащите?

– Утопить его в Доне хотим. Мышей он не ловит, а только шкодит с утра до вечера.

– Вот вам копеечка, купите себе леденцов, а кота мне отдайте.

Хло́пцы

Молодые люди, юноши.

Хлопцы согласились. Сунул Ваня котика себе за пазуху и пошёл дальше. Видит – ребята хотят побить собаку. Он и им дал копеечку, не дал собаку бить, себе забрал. Подходит к базару, смотрит – хлопцы ужика несут. Он спрашивает:

– Куда вы ужа тащите?

– На дерево подвесить хотим.

– Продайте мне его за копеечку!

Дон

Крупная река в Европейской части России.

Отдал им Ваня свою последнюю копейку и домой пошёл. Идёт, а за ним бегут котик с собакой, и ужик вслед ползёт. Приходит домой, мать его и спрашивает:

– Купил хлебушка, сынок?

– Нет, мама. Я из беды выручил котика, собаку и ужа. Вот они!

Мать глянула и как заголосит:

– Правду соседи говорят, что ты немного не в своём уме! Разве можно змею в дом нести? Убей её, или домой не возвращайся!

Пошёл Ваня в степь и отпустил ужа на волю. Как вдруг говорит ему ужик человеческим голосом:

– Ты спас меня от смерти, Ваня. Пойдём к моему отцу, змеиному царю, он тебя наградит. Только когда отец станет предлагать золото-серебро, ты не бери, а скажи: «Дай мне бусинку, что у тебя под языком». Та бусинка волшебная: как лизнёшь её, так и будет у тебя всё, что ни попросишь.

Пришли они в лес к змеиному царю. Тот спрашивает Ваню:

– Как наградить тебя за спасение сына моего?

– Дай мне бусинку, что у тебя под языком.

– А золото-серебро хочешь?

– Мне деньги не нужны.

Подумал-подумал змей, да и отдал бусинку. Положил её Ваня себе под язык и пошёл домой. Дома мать его спрашивает:

– Ну что, дитятко моё несмышлёное, убил змею?

– Нет, на волю отпустил. Только ты не плачь, матушка, и не ругайся, теперь у нас с тобой всего вдоволь будет!

Лизнул он бусинку, явились три добрых молодца и спрашивают:

– Чего тебе, казак?

Не успел Ваня слово вымолвить – в курени появился стол, на столе – скатерть цветная расшитая, а на скатерти – уха из донского окуня, каш не счесть сколько, осётр с тузлуком, хлеб горячий да мясные кулебяки.

Осётр

Крупная ценная рыбас вкусным мясоми икрой.

Тузлу́к

Солёная приправадля засолки рыбы.

Кулебя́ка

Закрытый пирогс рыбой, мясом или грибами.

– Эх, заживём теперь, матушка!

Вот раз отправился Ваня в город, увидал там дочь атамана. Понравилась она ему – не передать как. Приходит Ваня домой и гутарит:

– Матушка, а ну беги, сватай за меня атаманскую дочь!

– Что ты, сынок, совсем голову потерял?

– А я тебе гутарю: иди.

Атаман

Предводитель казачьего войска.

Повязала мать на голову красивый платок, пошла к атаману. Он её и спрашивает:

– Чего тебе, казачка?

– Хочу дочь твою за сына своего Ивана посватать.

Атаман как расхохотался:

– Ну что ж, сватай! Только до свадьбы пусть твой Иван за месяц построит такой курень, как у меня. Тогда и свадьбу в нём сыграем.

Вернулась домой мать, говорит:

– На смех меня поднял атаман. Сказал: «Построит Иван курень, как у меня, тогда и свадьба будет».

Дни идут, атаман ждёт, а курень не строится. На тридцатый день глядь – а супротив, на другой стороне речки, курень стоит лучше атаманского – низ кирпичный, верх деревянный, а через речку ещё и золотой мост построен. Увидала такое чудо жена атаманова и гутарит:

– Ну, муж мой, давай играть свадьбу!

Сыграли свадьбу. Живёт Иван с атаманской дочерью-красавицей, матерью, котом и собакой. Ходит молодая жена по куреню – не налюбуется: одна комната лучше другой. Любопытно ей стало, спрашивает у Ивана:

– Как ты, муженёк мой, такой красивый курень построил?

Иван молчит. Она в слёзы. День плачет, другой, третий.

У Ивана на душе кошки заскребли. Подумал-подумал и сказал:

– У меня есть волшебная бусинка. Если её лизнуть – появятся три добрых молодца и всё сделают.

– Дай мне поглядеть.

Иван дал. Она и говорит:

– А если я бусинку лизну, послушают меня молодцы?

– Попробуй, – гутарит Иван.

Лизнула бусинку царская дочь, явились три молодца и спрашивают:

– Чего тебе, казачка?

– Возьмите его, – показывает на Ивана, – а с ним кота и собаку, и отнесите их на остров посреди Дона!

– Будет сделано!

Очутились Ваня, котик и собака на острове. День там сидят, неделю, месяц. Котик с собакой думают: как спасти от беды хозяина? Переплыли они Дон, вышли на берег, отряхнулись и подбежали к куреню, в котором Ванина жена жить осталась. Кот гутарит:

– Ты стой тут, а я в курень заберусь.

Котик залез в курень, поймал там мышку и грозит ей:

– Принесите мне бусинку атаманской дочери, а то я всех вас съем!

Устроили мыши казачий круг, думают, как им быть. Мышиный атаман сам взялся за дело. Обсыпал молотым перцем свой хвостик, забрался в кровать к девице и помахал хвостиком у неё перед носом.

Казачий круг

Совет казаков, на котором решаются важные вопросы.

Ка-а-ак чихнёт девица! Бусинка выскочила у неё изо рта и покатилась по полу. Мышиный атаман подхватил её и – к котику:

– Вот бусинка!

Схватил котик бусинку и побежал к собаке. Поплыли они назад по широкому Дону, котик у собаки на спине сидит. Поднялись речные волны, зашумела, забеспокоилась великая река, и котик уронил бусинку в воду. Бултых – и нет её.

Доплыли котик и собака до берега. Сели, пригорюнились, думают – что же им делать?

Рыбаки ловили в Доне рыбу, и тут же, на берегу, потрошили её. Целый месяц собака и котик подле рыбаков тёрлись. Котик внутренности рыбьи осматривал. Поймали однажды рыбаки щуку, выпотрошили, внутренности бросили. Котик стал их проверять. Глядь, а там бусинка! Видно, щука её заглотила. Взял бусинку, положил под язык, залез собаке на спину – и поплыли они к острову. Увидал их Иван, обрадовался и гутарит:

– Родные вы мои! А я думал, вы меня бросили или утонули в Доне!

Котик протянул ему бусинку. Ваня обрадовался ещё больше. Лизнул её – явились трое молодцев и спрашивают:

– Чего тебе, казак?

– Возьмите-ка мою жену да перенесите обратно в курень её батьки-атамана, а меня, котика и собаку – в мой!

Как он сказал, так и получилось. А через месяц Ваня женился на дочери бедного рыбака. И до сих пор живут они у себя в курене счастливо.

Три зимы мышь впроголодь жила. Прошла третья зима, она думать стала: «Надо весной самой хлеб посеять!» Надумала и ждёт, когда снег совсем сойдёт и земля подсохнет.

Сошёл снег, тут-то мышь и призадумалась: «Вспашу я землю, а сеять нечем. Пока зёрна доставать буду, время сеять пройдёт. Где зёрна взять?»

Думала она, думала да и вспомнила о своём добром соседе: «Погутарю-ка я с воробьём. Наберём с ним зёрен и поле засеем. Живёт он один, хлеб ему тоже нужен…»

По соседству с мышью жил воробей. Гнездо у него было в дупле сосны. Он тоже, как мышь, три года мучился. Придёт весна – живёт воробей: мошек, жучков, червячков много. До конца осени он сыт, а зима наступает – так и есть нечего, урожая нет! Зимой он в станицу часто летал, но в станице своих воробьёв много, им тоже нечего есть. Прилетит он, а станичные воробьи прогоняют его, а однажды даже побили.

Прошла третья зима, воробей думает себе: «Живёт тут рядом полевая мышка, погутарю я с ней, может, пшеничку вдвоём-то посеем… Полечу-ка я к ней в гости».

Воробей полетел в степь. Летит он невысоко и видит: мышь на бугорочке сидит. Вышла из своего куреня и оглядывается. Завидела воробья, встала на задние лапки, а передние к небу подняла и кричит:

– Суседушка, сядь ко мне рядом, да погутарим с тобой.

Сел воробей на бугорок к мышке, поздоровкался:

– Здравствуй, мышь.

– Здравствуй, воробей.

Воробей её спрашивает:

– Как живёшь, суседушка?

– Плохо, сусед, живу. Урожаю нет, мышата есть просят, а хлеба взять негде, от станицы далеко живу, а казаки в поле сусеки не строят. Тебе-то хорошо, взял да и слетал в станицу, поклевал да и в гнездо!

Сусе́к

Место в амбаре, где хранится мука.

Воробей послушал мышь, покачал головой и гутарит ей:

– Ой, мышь, не тут-то было! В станице воробьёв тьма-тьмущая, им самим клевать нечего. Прилетел я однажды зимой, они прогнали меня да ещё и побили, перья повыдирали. Не знаю, суседушка, как зимовать буду.

Мышка ему гутарит:

– А давай вместе хлеб сеять.

– А давай, – согласился воробей.

– Я пахать землю стану, а ты сеять будешь.

Договорились они. Мышка сказала воробью:

– Завтра казаки будут сеять, и мы начнём. Я буду землю пахать, а ты – лети к казакам за зерном. Украдёшь зерно, прилетишь, посеешь – и обратно за зерном.

Наутро воробей и мышь пришли на своё маленькое поле. Мышка землю пашет, а воробей летает в станицу к казакам, и по зёрнышку у них крадёт, и всё на своё поле в клювике носит. Целую неделю сеяли, засеяли, наконец. Сидят-мечтают: вот уродится хлеб! Будут мышь и воробей зимовать с блинами, пирогами, в гости будут ходить друг к дружке.

Стали своё поле караулить. Мышка ночью караулила, а воробей днём летал над полем, всех жучков и мошек над колосками переловил.

Пшеничка взошла, потом колосья завязались, цвести начали, налились, созрели. Наступила осень, пришла пора убирать хлеб. Покосили мышь с воробьём колосья, помолотили, провеяли и ссыпали в одну большую кучу все зёрна.

– Давай, соседушка, делить хлеб, – говорит мышь.

– А то! Делить-то как будем? – спрашивает воробей.

– Да так и будем. У меня четыре лапы, воробей, а у тебя две. Мне четыре меры, а тебе две.

Воробей не согласился.

– Нет, мышь, это не поровну! Ты работала ночью, я работал днём, ты поле пахала, я зёрна приносил, с поля вместе уходили – значит, и делим поровну!

– Ты глухой, что ли, воробей? – злится мышь. – Сказано тебе – у меня четыре лапы работали, а у тебя – только две. Мне четыре меры, тебе – две.

Воробей разобиделся и стал кричать:

– Ног-то у меня две, а как же мои крылья? Они тоже работали! Два крыла, две ноги – будет четыре! Поровну делим хлеб!

Мышка ему отвечает:

– Крылья при работе не нужны. Они ничего не делают. А вот лапы – это другое дело. Не будь у меня четырёх лапок, я не вспахала бы землю. Лошади ведь тоже о четырёх ногах. Вот так и будем делить, мне четыре меры, тебе – две.

Долго они спорили, а потом поругались и даже подрались. Мышь у воробья перья повыдёргивала, воробей мышь в хвост клюнул.

Мышь пришла на поле и стала таскать зерно в свой курень. Воробей тоже стал носить зерно к себе в дупло. Мышь полные сусеки насыпала зерном, а воробью очень мало досталось. Рассердился пернатый и полетел к орлу, на мышь жаловаться:

– Посеяли мы вместе с мышью хлеб, убрали его с поля, помолотили, а мышь стала делить не по-дружески: себе – четыре меры, мне – две! Потому что у неё четыре ноги, а у меня две!

Орёл пообещал помочь.

А мышь в это время побежала к медведю жаловаться на воробья:

– Накажи воробья! Посеяли мы с ним хлеб. Я пахала, он сеял. Вырос хлеб – стали делить. Я ему две меры дала, а себе – четыре: у меня ведь четыре лапки работали, а у него две ноги! А он не захотел так делиться и клюнул меня в хвост!

Медведь обещал подсобить.

Прилетел орёл к медведю. Гутарили они, гутарили, спорили, спорили. Не смогли договориться, поругались и драться начали. На подмогу орлу птицы прилетели, на подмогу медведю звери прибежали. Дрались-дрались, из сил выбились и разошлись по своим куреням.

Остались только орёл и воробей. Постояли-постояли да и улетели каждый к себе домой. Видит медведь, что не осталось никого, собрал снова зверей и гутарит:

– Вот, звери, правда победила! Теперича мышь должна пир созвать на весь мир!

Мышь на радостях позвала гостей.

Прибегла к себе в курень, стала пшеничку молоть. Мелет, а сама думает: «Напеку пирогов, блинов, угощу медведя-батюшку да всех зверей».

Тут гром ударил. Тучи всю степь накрыли. Пошёл дождь. Три дня лил. Затопил всю степь и курень мышиный залил. Подхватила волна мышь и унесла её в широкий Дон. Та еле успела за листочек зацепиться. До сих пор плавает.

А воробей стал жить-поживать, хлеб сам сеять и добра наживать.

В родной станице принялся Наум за дело. Привёз глины, соорудил станок для лепки и каждый день делал по три кувшина для зерна и для вина, по пять тарелок и по семь горшков для каши. Да ещё и расписывать их сам научился – зверями красивыми,

да цветами, да листьями, да узорами чудными. Стали приходить до гончара казаки со всей станицы и покупать всю его глиняную утварь.

А однажды пришёл до Наума сам батька-атаман Булат Мудрый. Показал ему наш казак свои глиняные чудеса, а затем пригласил атамана к столу.

Вот сидят они, пьют, едят, гутарят о жизни, о правде, о чести. Атаман и спрашивает Наума:

– Вот скажи мне, Наум, почему ты решил стать гончаром?

– Решил я работать с глиной, – ответил тот, – потому что и мы, люди, вылеплены из неё богом.

Атаман удивился такому ответу и продолжил:

– Тогда скажи мне, почему бог сделал одних людей хорошими, других плохими, а твои горшки все как один хороши?

– Да, они все хороши, но один горшок я вылепливаю для вина, а другой – для объедок. Но со временем и тот и другой могут измениться: тот, что был с вином, добрая хозяйка отдаст под объедки, а в том, который был с объедками, казаки смогут хранить крепкое вино. Так и у людей бывает.

Как приятно было беседовать атаману с мудрым гончаром! Не хотелось уходить домой! Он словно встретился с родным человеком. Но пора было расставаться, так как станицу уже накрыла тёмная ночь.

Через неделю атаман пригласил Наума и к себе в курень на обед.

Вот сидят они за накрытым столом, едят и снова гутарят о жизни, о правде, о чести. А дочь атамана, красавица-казачка Евдокия, ухаживает за ними и скромно улыбается Науму.

Стали атаман и гончар большими друзьями. А Евдокия полюбила Наума и ему стала любимой.

Подзывает Булат Мудрый однажды гончара и Евдокию к себе и спрашивает:

– Наум, люба ли тебе моя дочь?

– Очень люба, – отвечает тот.

– Евдокия, люб ли тебе Наум?

– Очень люб, батька.

– Тогда ответьте, долго ли ещё будете томить сердце старика? Когда, наконец, я увижу вас мужем и женой?

Сыграли вскоре богатую свадьбу, на которой гуляла вся станица и казаки из соседних поселений.

Наум и Евдокия любили друг друга и были очень счастливы. А более них счастлив был батька-атаман Булат Мудрый. После его смерти казаки выбрали атаманом Наума и нарекли его – батька Наум Гончар.

И приезжали к нему за добрым советом и помощью казаки и казачки со всей Кубани, и никому он никогда не отказывал.