Задуман в 1826 г., закончен в 1830 г. Впервые напечатан в I книге пушкинского журнала «Современник», в 1836 г. Подзаголовок Пушкина (Сцены из Ченстоновой трагикомедии: The covetous knight) представляет собой мистификацию: в творчестве английского писателя XVIII в. В. Шенстона (во времена Пушкина его имя нередко писалось у нас – Ченстон) нет ничего похожего на пушкинскую трагедию[3]. Основная тема «Скупого рыцаря», как и всех «маленьких трагедий», – психологическая: анализ человеческой души, человеческих «страстей», аффектов. Скупость – страсть к собиранию, накоплению денег и болезненное нежелание истратить из них хоть один грош – показана Пушкиным и в ее разрушительном действии на психику человека, скупца, и в ее влиянии на семейные отношения, трагически искажаемые, извращаемые ею, и, наконец, как результат, продукт определенной социально-исторической эпохи. Носителем этой страсти Пушкин, в отличие от всех своих предшественников и в первую очередь Шекспира (Шейлок) и Мольера (Гарпагон), сделал не представителя третьего сословия», купца, буржуа, а барона, феодала, принадлежащего к господствующему классу, человека, для которого рыцарская «честь», самоуважение и требование уважения к себе стоят на первом месте. Чтобы подчеркнуть это, а также и то, что скупость барона является именно страстью, болезненным аффектом, а не сухим расчетом, Пушкин вводит в свою пьесу рядом с бароном еще одного ростовщика – еврея Соломона, для которого, наоборот, накопление денег, бессовестное ростовщичество является просто профессией, дающей возможность ему, представителю угнетенной тогда нации, жить и действовать в феодальном обществе.

Скупость, любовь к деньгам в сознании рыцаря, барона – низкая, позорная страсть; ростовщичество как средство накопление богатства – позорное занятие. Вот почему наедине с собой барон убеждает себя, что все его действия и все его чувства основываются не на страсти к деньгам, недостойной рыцаря, не на скупости, а на другой страсти, тоже губительной для окружающих, тоже преступной, но не такой низменной и позорной, а овеянной некоторым ореолом мрачной возвышенности – на непомерном властолюбии. Он убежден, что отказывает себе во всем необходимом, держит в нищете своего единственного сына, отягощает свою совесть преступлениями[4] – все для того, чтобы сознавать свою громадную власть над миром:

На свои несметные богатства он может купить все: женскую любовь, добродетель, бессонный труд, может выстроить дворцы, поработить себе искусство – «вольный гений», может безнаказанно, чужими руками, совершать любые злодейства…

Эта власть скупого рыцаря, вернее, власть денег, которые он всю жизнь собирает и копит, – существует для него только в потенции, в мечтах. В реальной жизни он никак не осуществляет ее:

На самом деле это все – самообман старого барона. Не говоря уже о том, что властолюбие (как всякая страсть) никогда не могло бы успокоиться на одном сознании своей мощи, а непременно стремилось бы к осуществлению этой мощи, – барон вовсе не так всемогущ, как он думает («…отселе править миром я могу…», «лишь захочу – воздвигнутся чертоги…»). Он мог бы все это сделать с помощью своего богатства, но он никогда не сможет захотеть; он может открывать свои сундуки только для того, чтобы всыпать в них накопленное золото, но не для того, чтобы взять его оттуда. Он не царь, не владыка своих денег, а раб их. Прав его сын Альбер, который говорит об отношении его отца к деньгам:

Правильность этой характеристики подтверждается и мучениями барона при мысли о судьбе накопленных им сокровищ после его смерти (какое дело было бы властолюбцу до того, что будет с орудиями его власти, когда его самого уже не будет на свете?), и странными, болезненными ощущениями его, когда он отпирает свой сундук, напоминающими патологические чувства людей, «в убийстве находящих приятность»[5], и последним воплем умирающего маниака: «Ключи, ключи мои!»

Для барона его сын и наследник накопленных им богатств – его первый враг, так как он знает, что Альбер после его смерти разрушит дело всей его жизни, расточит, растратит все собранное им. Он ненавидит своего сына и желает ему смерти (см. его вызов на поединок в 3-й сцене).

Альбер изображен в пьесе храбрым, сильным и добродушным молодым человеком. Он может отдать последнюю бутылку подаренного ему испанского вина больному кузнецу. Но скупость барона совершенно искажает и его характер. Альбер ненавидит отца, потому что тот держит его в нищете, не дает сыну возможности блистать на турнирах и на праздниках, заставляет унижаться перед ростовщиком. Он, не скрывая, ждет смерти отца, и если предложение Соломона отравить барона вызывает в нем такую бурную реакцию, то именно потому, что Соломон высказал мысль, которую Альбер гнал от себя и которой боялся. Смертельная вражда отца с сыном обнаруживается при встрече их у герцога, когда Альбер с радостью поднимает брошенную ему отцом перчатку. «Так и впился в нее когтями, изверг», – с негодованием говорит герцог.

Написано в 1830 г., но замысел трагедии (а может быть, и частичное осуществление его) относится к 1826 г. Впервые напечатано в 1831 г.

Главной темой трагедии является зависть, как страсть, способная довести охваченного ею человека до страшного преступления.

В основу сюжета Пушкин положил широко распространенные в то время слухи, будто знаменитый венский композитор Сальери отравил из зависти гениального Моцарта. Моцарт умер в 1791 г., в тридцатипятилетнем возрасте, и был уверен, что его отравили. Сальери (он был старше Моцарта на шесть лет) дожил до глубокой старости (умер в 1825 г.), последние годы страдал душевным расстройством и не раз каялся, что отравил Моцарта. Несмотря на то что тогда же некоторые знакомые обоих композиторов, а позже историки музыки и биографы Моцарта решительно отрицали возможность этого преступления, вопрос до сих пор все же остается не решенным окончательно.

Пушкин считал факт отравления Моцарта его другом Сальери установленным и психологически вполне вероятным. В заметке о Сальери (1833) Пушкин пишет: «В первое представление «Дон-Жуана», в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Салиери вышел из залы – в бешенстве, снедаемый завистью… Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать «Дон-Жуана», мог отравить его творца».

Сальери, учитель Бетховена и Шуберта, был хорошо известен во времена Пушкина как выдающийся композитор. Он славился своей принципиальностью в вопросах искусства. Познакомившись с произведениями оперного реформатора Глюка, стремившегося превратить оперу из блестящего концерта в костюмах и декорациях в подлинную драму, а музыку ее из собрания виртуозных эффектов, дающих возможность певцам щегольнуть красотой и техникой голоса[6] – в художественное выражение глубоких и серьезных чувств и переживаний, молодой Сальери решительно изменил свою старую манеру и сделался последователем оперной реформы Глюка. Он дружил с Бомарше, автором либретто его оперы «Тарар». Бомарше в печати выражал восхищение серьезным, ответственным отношением Сальери к своей задаче оперного композитора. «…Он имел благородство, – писал Бомарше, – отказаться от множества музыкальных красот, которыми сверкала его опера, только потому, что они удлиняли пьесу и замедляли действие…»

Пушкин рисует зависть, как страсть, охватившую человека, который привык ко всеобщему уважению и сам считает себя благородным.

Сальери не хочет признаться себе в низменных мотивах своего чувства и так же, как барон в трагедии «Скупой рыцарь», старается замаскировать его другими, более высокими и благородными переживаниями. Он уверяет себя, что его ненависть к Моцарту вызвана тем, что этот гениальный композитор несерьезным, легкомысленным отношением к искусству оскорбляет это искусство. Сальери негодует на судьбу («Все говорят, нет правды на земле, но правды нет и выше») за то, что мелкий, ничтожный человек, «безумец, гуляка праздный», одарен священным творческим даром, бессмертной гениальностью. Верный жрец искусства, отрекшийся ради искусства от всех радостей жизни, умеющий самоотверженно трудиться для создания высоких художественных ценностей, Сальери негодует на Моцарта за его легкое, свободное отношение к своему творчеству, за его способность шутить над своими созданиями, за то, что он, будучи гениальным творцом, живет в то же время полной человеческой жизнью…[7] Сальери создает себе образ легкомысленного, ничтожного, не уважающего искусство человека, и это представление оправдывает в его глазах его ненависть и зависть к Моцарту. Свое желание убить Моцарта он рассматривает как долг перед искусством. Он, гений, жрец музыки, обязан вступиться за нее и уничтожить художника, оскорбляющего и профанирующего искусство.

Только в своем монологе в конце первой сцены Сальери нечаянно, сам того не замечая, высказывает подлинную причину своей ненависти к Моцарту – грубую, материальную, профессиональную зависть:

Несмотря на то что Моцарт во второй картине всем своим поведением и словами явно доказывает, насколько неверно представление о нем Сальери, тот все же отравляет его. Страсть, владевшая им, затуманивавшая его ум, удовлетворена, и он начинает прозревать истину. Моцарт прав, «гений и злодейство две вещи несовместные», следовательно, он, Сальери, не гений, призванный восстановить нарушенную небом «правоту», а просто низкий завистник, и убийство его друга – не совершение «тяжкого долга», а страшное преступление перед человечеством и искусством.

В образе Моцарта Пушкин открывает зрителю сложность и глубину другого рода. Пушкин показывает удивительный контраст между крайней доверчивостью, дружелюбием Моцарта по отношению к Сальери в обыденной жизни и гениальной проницательностью, чуткостью и верной оценкой ситуации – в его творчестве, Моцарт искренне считает Сальери своим другом; выпивая бокал, куда Сальери всыпал яд, он произносит тост: «За твое здоровье, Друг, за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери». И в то же время в глубине души, не сознавая этого, он прекрасно чувствует, что Сальери его злейший враг, что ему грозит от него гибель и что гибель эта неминуема. Вот почему он уже три недели как пишет «Реквием» (для себя, как он думает), он считает «черного человека», заказавшего ему эту музыку, посланцем смерти, боится его и видит его даже здесь, рядом с собой и Сальери. Этим же чувством полно последнее созданное им произведение, которое он играл Сальери в первой сцене:

Наконец, вспоминая о веселом Бомарше, он думает о том, «что Бомарше кого-то отравил».

Вторая сцена «Моцарта и Сальери», в которой в каждой реплике Моцарта обнаруживается этот, не осознанный им самим, но вполне понятный его собеседнику, страх и предчувствие гибели, принадлежит к высочайшим образцам драматургического искусства.

Особую роль играет музыка, трижды звучащая в этой «маленькой трагедии». Кощунственное искажение музыки Моцарта слепым скрипачом и добродушно-веселое отношение к этому Моцарта должно укрепить в глазах Сальери его презрительное отношение к «безумцу, гуляке праздному». Второй раз музыка звучит в этой сцене, когда Моцарт играет только что написанную им вещь, показывающую его проницательность в оценке отношений его и Сальери. Замечательно, что и для Сальери эта музыка явилась как бы прояснением, точной формулировкой того, что происходит в нем самом. Тут только у него созревает окончательное решение отравить Моцарта: «Нет, не могу противиться я доле судьбе моей. Я избран, чтоб его остановить». Третий раз зритель «Моцарта и Сальери» слышит музыку во второй сцене, когда Моцарт, уже выпивший яд, отпевает самого себя звуками своего гениального «Реквиема» в присутствии потрясенного до слез его убийцы.

Такое глубокое, содержательное применение в драме музыки, являющейся элементом сюжетного и идейного содержания, едва ли не единственное в мировой драматургии.

«Каменный гость», как и другие «маленькие трагедии», был закончен в «болдинскую осень» 1830 г., хотя задуман и, вероятно, начат несколькими годами раньше. При жизни Пушкина напечатан не был.

В «Каменном госте» Пушкин обратился к традиционному сюжету, много раз обрабатывавшемуся в драматической литературе. Пушкину хотелось дать свою интерпретацию широко распространенной легенды, вложить свое идейное и художественное содержание в старый, общеизвестный сюжет и образы.

Подобно другим «маленьким трагедиям», «Каменный гость» посвящен анализу страсти; здесь это – любовная страсть, судьба человека, сделавшего удовлетворение любовной страсти главным содержанием своей жизни. Образ Дон Гуана[8] у Пушкина не похож на его предшественников в мировой литературе.

Дон Гуан в «Каменном госте» показан как искренний, беззаветно увлекающийся, решительный, смелый и к тому же поэтически одаренный человек (он автор слов песни, которую поет Лаура). Его отношение к женщинам – не отношение холодного развратника, профессионального обольстителя, а всегда искреннее, горячее увлечение. Он выступает «импровизатором любовной песни», хотя большой опыт выработал у него сознательные приемы обольщения женщин. Мы узнаем в пьесе об отношении его к трем женщинам – Инезе, Лауре и Доне Анне, и везде это отношение человечное, далекое от холодного цинизма мольеровского Дон-Жуана. «Бедную Инезу», рано погибшее нежное существо, у которой муж был «негодяй суровый», он любил горячо, несмотря на то что «мало было в ней истинно-прекрасного. Глаза, одни глаза. Да взгляд…» Он и теперь, через несколько лет, вспоминает ее с нежностью и сожалением. Лаура – полная противоположность Инезе; она молодая актриса, талантливая, способная «вольно предаваться вдохновенью», смелая, веселая, свободно отдающая предпочтение тому из своих поклонников, кто ей сейчас нравится. Ее Дон Гуан любит веселой, кипучей любовью, соединенной с каким-то шутливо-товарищеским отношением. Образ Доны Анны, несмотря на обычный у Пушкина лаконизм изложения, развернут с необыкновенной тонкостью, глубиной и богатством оттенков. В ней сочетаются благочестие с лукавым кокетством, скромность с горячей страстностью, наивность и неопытность с живой насмешливостью. Дона Анна – последняя и настоящая любовь Дон Гуана.

Увлекшись ею с первого взгляда, он в конце концов убеждается, что это глубокое чувство. Пушкин не дает нам повода сомневаться в искренности слов Дон Гуана, раскаивающегося в своем прошлом перед лицом этой подлинной и горячей любви:

Но соединение его с Доной Анной невозможно. Является приглашенная Дон Гуаном статуя убитого им Командора, – и он гибнет.

Образ ожившей статуи, перешедший в драму Пушкина из легенды, трактован им по-своему. В нем нет и следа религиозно-морального содержания. Это не посланец разгневанного неба, карающего безбожника и развратника. В словах статуи нет и намека на эту идею. У Пушкина статуя – это неумолимая, непреклонная «судьба», которая губит Дон Гуана в момент, когда он близок к счастью. Вспомнив всю традиционную биографию Дон Гуана, легко расшифровать смысл образа статуи Командора как символ всего прошлого Дон Гуана, всей его легкомысленной, безотчетной жизни, всего совершенного им зла, которое тяготеет на его «усталой совести»: горе покинутых женщин, обида обманутых мужей, кровь убитых на поединках противников… Как бы ни «переродился» Дон Гуан под влиянием любви к Доне Анне, прошлое невозможно уничтожить, оно несокрушимо, как каменная статуя, и в час, когда счастье кажется наконец достигнутым, это прошлое оживает и становится между Дон Гуаном и его счастьем. Эта мысль и вытекающий из нее призыв к серьезному, бережному отношению к своим поступкам, которые рано или поздно окажут то или иное влияние на судьбу человека, и является, можно думать, той идеей, которую вложил Пушкин в свою интерпретацию традиционного сюжета.

Написано осенью 1830 г. в Болдине. Впервые напечатано в альманахе «Альциона» в 1832 г.

Если в «Скупом рыцаре» Пушкин для создания собственного, глубоко оригинального произведения остановился на традиционном в мировой литературе образе скупца, повторил традиционную ситуацию вражды сына со скупым отцом, если в «Каменном госте» он для подобной же цели воспользовался традиционным литературным сюжетом, то в «Пире во время чумы» Пушкин пошел в этом отношении еще дальше. Из чужого большого произведения он перевел один отрывок, полностью изменил содержание двух вставных песен – и получилось новое, совершенно самостоятельное произведение, с новым идейным смыслом и значительно превосходящее в художественном отношении свой источник. Этим источником была драматическая поэма английского поэта Джона Вильсона (1785–1854) «Город чумы». В этой поэме изображается лондонская чума 1665 г. То же событие было известно Пушкину по имевшейся в его библиотеке книге знаменитого английского писателя Даниеля Дефо «История великой лондонской чумы 1665 г.». Действие поэмы происходит то на пристани, то на площади, переполненной обезумевшей от ужаса толпой, то на улице, где буйная молодежь пирует, стараясь отвлечься от мысли о неминуемой смерти, то в домах зачумленных, то в церкви, то на кладбище, где разыгрываются раздирающие сцены последнего расставания с телами умерших близких людей. Среди множества персонажей пьесы, в большей или меньшей степени побежденных страхом перед чумой, упавших духом или бессильно бунтующих против неминуемой судьбы, выделяются двое: священник и Магдалена, носители главной идеи Вильсона. Полные веры в бога и смирения, они религиозным чувством преодолели страх смерти и самоотверженно служат людям, а если умирают (как Магдалена), то смерть их спокойна и даже радостна.

Тема зачумленного города была особенно близка Пушкину осенью 1830 г., когда в нескольких губерниях свирепствовала холера, когда он, живя в деревне, в Болдине, не мог пробиться в зараженную холерой и оцепленную карантинами Москву, где в это время находилась его невеста. Религиозная идея драматической поэмы Вильсона была глубоко чужда Пушкину, но он сумел выбрать из этой пьесы небольшой фрагмент, который с очень небольшими изменениями оказался в состоянии выразить собственные мысли Пушкина.

Пушкин изображает в «Пире во время чумы», как и в остальных «маленьких трагедиях», человеческую душу в ее крайнем напряжении. Здесь причиной этого напряжения является неминуемая гибель от чумы, ожидающая человека, страх смерти. В пьесе показаны три пути преодоления этого страха. Первый – религиозный путь – воплощен в образе священника, явившегося на «безбожный» пир, чтобы уговорить пирующих разойтись по домам и вернуться к вере в Бога и смирению перед его неисповедимой волей. Второй путь избрали пирующие: они стараются забыться в вине, в любви, в веселых шутках, заглушить в себе страх, вовсе отвлечься от мыслей о смерти.

По третьему пути идет председатель пира – Вальсингам. Его чувства полностью выражены в пропетой им песне – сочиненной целиком самим Пушкиным. Он не хочет отворачиваться от опасности. Он смотрит ей прямо в глаза – и побеждает страх перед гибелью силою человеческого духа. Он создает гимн в честь чумы, потому что чума и связанное с ней сознание неотвратимости смерти дают возможность смелому человеку измерить глубину своего духа, показать свою несокрушимую человеческую силу. В такой борьбе со смертельной опасностью (в бою, на краю бездны, в разъяренном океане и т. д.) он испытывает упоение:

Противопоставляя угрозе гибели свою несокрушимую смелость, отсутствие страха и смущения, человек и испытывает эти «неизъяснимы наслажденья»,

Таков председатель пира в своем «гимне в честь чумы». В пьесе эта позиция его подвергается тяжелым испытаниям. Явившийся перед пирующими священник старается растравить его душевные раны напоминанием о матери и любимой жене, которые недавно умерли от чумы. Председатель на минуту падает духом, он говорит о «сознанье беззаконья своего», начинает каяться в своем безбожии… Однако когда священник, ободренный успехом, готов уже увести его с «безбожного пира», Вальсингам находит силы сбросить с себя петлю, влекущую его в лоно религиозного, церковного мировоззрения. Священник уходит; «председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость». Этой ремарки у Вильсона нет, она принадлежит Пушкину, заключающему ею свою пьесу.

С. М. Бонди

Подвал.

Барон

Как молодой повеса ждет свиданьяС какой-нибудь развратницей лукавойИль дурой, им обманутой, так яВесь день минуты ждал, когда сойдуВ подвал мой тайный, к верным сундукам.Счастливый день! могу сегодня яВ шестой сундук (в сундук еще неполный)Горсть золота накопленного всыпать.Не много, кажется, но понемногуСокровища растут. Читал я где-то,Что царь однажды воинам своимВелел снести земли по горсти в кучу,И гордый холм возвысился – и царьМог с вышины с весельем озиратьИ дол, покрытый белыми шатрами,И море, где бежали корабли.Так я, по горсти бедной приносяПривычну дань мою сюда в подвал,Вознес мой холм – и с высоты егоМогу взирать на все, что мне подвластно.Что не подвластно мне? как некий демонОтселе править миром я могу;Лишь захочу – воздвигнутся чертоги;В великолепные мои садыСбегутся нимфы резвою толпою;И музы дань свою мне принесут,И вольный гений мне поработится,И добродетель и бессонный трудСмиренно будут ждать моей награды.Я свистну, и ко мне послушно, робкоВползет окровавленное злодейство,И руку будет мне лизать, и в очиСмотреть, в них знак моей читая воли.Мне всё послушно, я же – ничему;Я выше всех желаний; я спокоен;Я знаю мощь мою: с меня довольноСего сознанья…

(Смотрит на свое золото.)

Кажется, не много,А скольких человеческих забот,Обманов, слез, молений и проклятийОно тяжеловесный представитель!Тут есть дублон старинный… вот он. НынчеВдова мне отдала его, но преждеС тремя детьми полдня перед окномОна стояла на коленях воя.Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,Притворщица не трогалась; я мог быЕе прогнать, но что-то мне шептало,Что мужнин долг она мне принеслаИ не захочет завтра быть в тюрьме.А этот! этот мне принес Тибо —Где было взять ему, ленивцу, плуту?Украл, конечно; или, может быть,Там на большой дороге, ночью, в роще…Да! если бы все слезы, кровь и пот,Пролитые за все, что здесь хранится,Из недр земных все выступили вдруг,То был бы вновь потоп – я захлебнулся бВ моих подвалах верных. Но пора.

(Хочет отпереть сундук.)

Я каждый раз, когда хочу сундукМой отпереть, впадаю в жар и трепет.Не страх (о нет! кого бояться мне?При мне мой меч: за злато отвечаетЧестной булат), но сердце мне теснитКакое-то неведомое чувство…Нас уверяют медики: есть люди,В убийстве находящие приятность.Когда я ключ в замок влагаю, то жеЯ чувствую, что чувствовать должныОни, вонзая в жертву нож: приятноИ страшно вместе.

(Отпирает сундук.)

Вот мое блаженство!

(Всыпает деньги.)

Ступайте, полно вам по свету рыскать,Служа страстям и нуждам человека.Усните здесь сном силы и покоя,Как боги спят в глубоких небесах…Хочу себе сегодня пир устроить:Зажгу свечу пред каждым сундуком,И все их отопру, и стану самСредь них глядеть на блещущие груды.

(Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)

Я царствую!.. Какой волшебный блеск!Послушна мне, сильна моя держава;В ней счастие, в ней честь моя и слава!Я царствую… но кто вослед за мнойПриимет власть над нею? Мой наследник!Безумец, расточитель молодой,Развратников разгульных собеседник!Едва умру, он, он! сойдет сюдаПод эти мирные, немые сводыС толпой ласкателей, придворных жадных.Украв ключи у трупа моего,Он сундуки со смехом отопрет.И потекут сокровища моиВ атласные диравые карманы.Он разобьет священные сосуды,Он грязь елеем царским напоит —Он расточит… А по какому праву?Мне разве даром это все досталось,Или шутя, как игроку, которыйГремит костьми да груды загребает?Кто знает, сколько горьких воздержаний,Обузданных страстей, тяжелых дум,Дневных забот, ночей бессонных мнеВсе это стоило? Иль скажет сын,Что сердце у меня обросло мохом,Что я не знал желаний, что меняИ совесть никогда не грызла, совесть,Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,Незваный гость, докучный собеседник,Заимодавец грубый, эта ведьма,От коей меркнет месяц и могилыСмущаются и мертвых высылают?..Нет, выстрадай сперва себе богатство,А там посмотрим, станет ли несчастныйТо расточать, что кровью приобрел.О, если б мог от взоров недостойныхЯ скрыть подвал! о, если б из могилыПрийти я мог, сторожевою теньюСидеть на сундуке и от живыхСокровища мои хранить, как ныне!..

Во дворце. Альбер, герцог

Альбер

Поверьте, государь, терпел я долгоСтыд горькой бедности. Когда б не крайность,Вы б жалобы моей не услыхали.

Герцог

Я верю, верю: благородный рыцарь,Таков, как вы, отца не обвинитБез крайности. Таких развратных мало…Спокойны будьте: вашего отцаУсовещу наедине, без шуму.Я жду его. Давно мы не видались.Он был друг деду моему. Я помню,Когда я был еще ребенком, онМеня сажал на своего коняИ покрывал своим тяжелым шлемом,Как будто колоколом.

(Смотрит в окно.)

Это кто?Не он ли?

Альбер

Так, он, государь.

Герцог

Подите жВ ту комнату. Я кликну вас.

Альбер уходит; входит барон.

Барон,Я рад вас видеть бодрым и здоровым.

Барон

Я счастлив, государь, что в силах былПо приказанью вашему явиться.

Герцог

Давно, барон, давно расстались мы.Вы помните меня?

Барон

Я, государь?Я как теперь вас вижу. О, вы былиРебенок резвый. Мне покойный герцогГоваривал: Филипп (он звал меняВсегда Филиппом), что ты скажешь? а?Лет через двадцать, право, ты да я,Мы будем глупы перед этим малым…Пред вами, то есть…

Герцог

Мы теперь знакомствоВозобновим. Вы двор забыли мой.

Барон

Стар, государь, я нынче: при двореЧто делать мне? Вы молоды; вам любыТурниры, праздники. А я на нихУж не гожусь. Бог даст войну, так яГотов, кряхтя, взлезть снова на коня;Еще достанет силы старый мечЗа вас рукой дрожащей обнажить.

Герцог

Барон, усердье ваше нам известно;Вы деду были другом; мой отецВас уважал. И я всегда считалВас верным, храбрым рыцарем – но сядем.У вас, барон, есть дети?

Барон

Сын один.

Герцог

Зачем его я при себе не вижу?Вам двор наскучил, но ему приличноВ его летах и званье быть при нас.

Барон

Мой сын не любит шумной, светской жизни;Он дикого и сумрачного нрава —Вкруг замка по лесам он вечно бродит,Как молодой олень.

Герцог

НехорошоЕму дичиться. Мы тотчас приучимЕго к весельям, к балам и турнирам.Пришлите мне его; назначьте сынуПриличное по званью содержанье…Вы хмуритесь, устали вы с дороги,Быть может?

Барон

Государь, я не устал;Но вы меня смутили. Перед вамиЯ б не хотел сознаться, но меняВы принуждаете сказать о сынеТо, что желал от вас бы утаить.Он, государь, к несчастью, недостоинНи милостей, ни вашего вниманья.Он молодость свою проводит в буйстве,В пороках низких…

Герцог

Это потому,Барон, что он один. УединеньеИ праздность губят молодых людей.Пришлите к нам его: он позабудетПривычки, зарожденные в глуши.

Барон

Простите мне, но, право, государь,Я согласиться не могу на это…

Герцог

Но почему ж?

Барон

Увольте старика…

Герцог

Я требую: откройте мне причинуОтказа вашего.

Барон

На сына яСердит.

Герцог

За что?

Барон

За злое преступленье.

Герцог

А в чем оно, скажите, состоит?

Барон

Увольте, герцог…

Герцог

Это очень странно,Или вам стыдно за него?

Барон

Да… стыдно…

Герцог

Но что же сделал он?

Барон

Он… он меняХотел убить.

Герцог

Убить! так я судуЕго предам, как черного злодея.

Барон

Доказывать не стану я, хоть знаю,Что точно смерти жаждет он моей,Хоть знаю то, что покушался онМеня…

Герцог

Что?

Барон

Обокрасть.

(Альбер бросается в комнату.)

Альбер

Барон, вы лжете.

Герцог

(сыну)

Как смели вы?..

Барон

Ты здесь! ты, ты мне смел!..Ты мог отцу такое слово молвить!..Я лгу! и перед нашим государем!..Мне, мне… иль уж не рыцарь я?

Альбер

Вы лжец.

Барон

И гром еще не грянул, Боже правый!Так подыми ж, и меч нас рассуди!

(Бросает перчатку, сын поспешно ее подымает.)

Альбер

Благодарю. Вот первый дар отца.

Герцог

Что видел я? что было предо мною?Сын принял вызов старого отца!В какие дни надел я на себяЦепь герцогов! Молчите: ты, безумец,И ты, тигренок! полно.

(Сыну.)

Бросьте это;Отдайте мне перчатку эту

(отымает ее).

Альбер (a parte[12])

Жаль.

Герцог

Так и впился в нее когтями! – изверг!Подите: на глаза мои не смейтеЯвляться до тех пор, пока я самНе призову вас.

Альбер выходит.

Вы, старик несчастный,Не стыдно ль вам…

Барон

Простите, государь…Стоять я не могу… мои колениСлабеют… душно!.. душно!.. Где ключи?Ключи, ключи мои!..

Герцог

Он умер. Боже!Ужасный век, ужасные сердца!

1830

Особая комната в трактире; фортепиано. Моцарт и Сальери за столом.

Сальери

Что ты сегодня пасмурен?

Моцарт

Я? Нет!

Сальери

Ты, верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?Обед хороший, славное вино,А ты молчишь и хмуришься.

Моцарт

Признаться,Мой Requiem меня тревожит.

Сальери

А!Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?

Моцарт

Давно, недели три. Но странный случай…Не сказывал тебе я?

Сальери

Нет.

Моцарт

Так слушай.Недели три тому, пришел я поздноДомой. Сказали мне, что заходилЗа мною кто-то. Отчего – не знаю,Всю ночь я думал: кто бы это был?И что ему во мне? Назавтра тот жеЗашел и не застал опять меня.На третий день играл я на полуС моим мальчишкой. Кликнули меня;Я вышел. Человек, одетый в черном,Учтиво поклонившись, заказалМне Requiem и скрылся. Сел я тотчасИ стал писать – и с той поры за мноюНе приходил мой черный человек;А я и рад: мне было б жаль расстатьсяС моей работой, хоть совсем готовУж Requiem. Но между тем я…

Сальери

Что?

Моцарт

Мне совестно признаться в этом…

Сальери

В чем же?

Моцарт

Мне день и ночь покоя не даетМой черный человек. За мною всюдуКак тень он гонится. Вот и теперьМне кажется, он с нами сам-третейСидит.

Сальери

И, полно! что за страх ребячий?Рассей пустую думу. БомаршеГоваривал мне: «Слушай, брат Сальери,Как мысли черные к тебе придут,Откупори шампанского бутылкуИль перечти «Женитьбу Фигаро».

Моцарт

Да! Бомарше ведь был тебе приятель;Ты для него «Тарара» сочинил,Вещь славную. Там есть один мотив…Я все твержу его, когда я счастлив…Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери,Что Бомарше кого-то отравил?

Сальери

Не думаю: он слишком был смешонДля ремесла такого.

Моцарт

Он же гений,Как ты да я. А гений и злодейство —Две вещи несовместные. Не правда ль?

Сальери

Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Ну, пей же.

Моцарт

За твоеЗдоровье, друг, за искренний союз,Связующий Моцарта и Сальери,Двух сыновей гармонии.

(Пьет.)

Сальери

Постой,Постой, постой!.. Ты выпил… без меня?

Моцарт

(бросает салфетку на стол)

Довольно, сыт я.

(Идет к фортепиано.)

Слушай же, Сальери,Мой Requiem.

(Играет.)

Ты плачешь?

Сальери

Эти слезыВпервые лью: и больно и приятно,Как будто тяжкий совершил я долг,Как будто нож целебный мне отсекСтрадавший член! Друг Моцарт, эти слезы…Не замечай их. Продолжай, спешиЕще наполнить звуками мне душу…

Моцарт

Когда бы все так чувствовали силуГармонии! Но нет: тогда б не могИ мир существовать; никто б не сталЗаботиться о нуждах низкой жизни;Все предались бы вольному искусству.Нас мало избранных, счастливцев праздных,Пренебрегающих презренной пользой,Единого, прекрасного жрецов.Не правда ль? Но я нынче нездоров,Мне что-то тяжело; пойду засну.Прощай же!

Сальери

До свиданья.

(Один.)

Ты заснешьНадолго, Моцарт! Но ужель он прав,И я не гений? Гений и злодействоДве вещи несовместные. Неправда:А Бонаротти? или это сказкаТупой, бессмысленной толпы – и не былУбийцею создатель Ватикана?1830

Комната. Ужин у Лауры.

Первый гость

Клянусь тебе, Лаура, никогдаС таким ты совершенством не играла.Как роль свою ты верно поняла!

Второй

Как развила ее! с какою силой!

Третий

С каким искусством!

Лаура

Да, мне удавалосьСегодня каждое движенье, слово.Я вольно предавалась вдохновенью.Слова лились, как будто их рождалаНе память рабская, но сердце…

Первый

Правда.Да и теперь глаза твои блестятИ щеки разгорелись, не проходитВ тебе восторг. Лаура, не давайОстыть ему бесплодно; спой, Лаура,Спой что-нибудь.

Лаура

Подайте мне гитару.

(Поет.)

Все

О brava! brava! чудно! бесподобно!

Первый

Благодарим, волшебница. Ты сердцеЧаруешь нам. Из наслаждений жизниОдной любви музыка уступает;Но и любовь мелодия… взгляни:Сам Карлос тронут, твой угрюмый гость.

Второй

Какие звуки! сколько в них души!А чьи слова, Лаура?

Лаура

Дон Гуана.

Дон Карлос

Что? Дон Гуан!

Лаура

Их сочинил когда-тоМой верный друг, мой ветреный любовник.

Дон Карлос

Твой Дон Гуан безбожник и мерзавец,А ты, ты дура.

Лаура

Ты с ума сошел?Да я сейчас велю тебя зарезатьМоим слугам, хоть ты испанский гранд.

Дон Карлос(встает)

Зови же их.

Первый

Лаура, перестань;Дон Карлос, не сердись. Она забыла…

Лаура

Что? что Гуан на поединке честноУбил его родного брата? Правда: жаль,Что не его.

Дон Карлос

Я глуп, что осердился.

Лаура

Ага! сам сознаешься, что ты глуп.Так помиримся.

Дон Карлос

Виноват, Лаура,Прости меня. Но знаешь, не могуЯ слышать это имя равнодушно…

Лаура

А виновата ль я, что поминутноМне на язык приходит это имя?

Гость

Ну, в знак, что ты совсем уж не сердита,Лаура, спой еще.

Лаура

Да, на прощанье,Пора, уж ночь. Но что же я спою?А, слушайте.

(Поет.)

Все

Прелестно, бесподобно!

Лаура

Прощайте ж, господа.

Гости

Прощай, Лаура.

Выходят. Лаура останавливает Дон Карлоса.

Лаура

Ты, бешеный! останься у меня,Ты мне понравился; ты Дон ГуанаНапомнил мне, как выбранил меняИ стиснул зубы с скрежетом.

Дон Карлос

Счастливец!Так ты его любила.

Лаура делает утвердительно знак.

Очень?

Лаура

Очень.

Дон Карлос

И любишь и теперь?

Лаура

В сию минуту?Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя.Теперь люблю тебя.

Дон Карлос

Скажи, Лаура,Который год тебе?

Лаура

Осьмнадцать лет.

Дон Карлос

Ты молода… и будешь молодаЕще лет пять иль шесть. Вокруг тебяЕще лет шесть они толпиться будут,Тебя ласкать, лелеять, и дарить,И серенадами ночными тешить,И за тебя друг друга убиватьНа перекрестках ночью. Но когдаПора пройдет, когда твои глазаВпадут и веки, сморщась, почернеютИ седина в косе твоей мелькнет,И будут называть тебя старухой,Тогда – что скажешь ты?

Лаура

Тогда? ЗачемОб этом думать? что за разговор?Иль у тебя всегда такие мысли?Приди – открой балкон. Как небо тихо;Недвижим теплый воздух, ночь лимономИ лавром пахнет, яркая лунаБлестит на синеве густой и темной,И сторожа кричат протяжно: «Ясно!..»А далеко, на севере – в Париже —Быть может, небо тучами покрыто,Холодный дождь идет и ветер дует.А нам какое дело? слушай, Карлос,Я требую, чтоб улыбнулся ты…– Ну то-то ж!

Дон Карлос

Милый демон!

Стучат.

Дон Гуан

Гей! Лаура!

Лаура

Кто там? чей это голос?

Дон Гуан

Отопри…

Лаура

Ужели!.. Боже!..

(Отпирает двери, входит Дон Гуан.)

Дон Гуан

Здравствуй…

Лаура

Дон Гуан!..

(Лаура кидается ему на шею.)

Дон Карлос

Как! Дон Гуан!..

Дон Гуан

Лаура, милый друг!..

(Целует ее.)

Кто у тебя, моя Лаура?

Дон Карлос

Я,Дон Карлос.

Дон Гуан

Вот нечаянная встреча!Я завтра весь к твоим услугам.

Дон Карлос

Нет!Теперь – сейчас.

Лаура

Дон Карлос, перестаньте!Вы не на улице – вы у меня —Извольте выйти вон.

Дон Карлос

(ее не слушая)

Я жду. Ну что ж,Ведь ты при шпаге.

Дон Гуан

Ежели тебеНе терпится, изволь.

Бьются.

Лаура

Ай! Ай! Гуан!..

(Кидается на постелю.)

Дон Карлос падает.

Дон Гуан

Вставай, Лаура, кончено.

Лаура

Что там?Убит? прекрасно! в комнате моей!Что делать мне теперь, повеса, дьявол?Куда я выброшу его?

Дон Гуан

Быть может,Он жив еще.

Лаура(осматривает тело)

Да! жив! гляди, проклятый,Ты прямо в сердце ткнул – небось не мимо,И кровь нейдет из треугольной ранки,А уж не дышит – каково?

Дон Гуан

Что делать?Он сам того хотел.

Лаура

Эх, Дон Гуан,Досадно, право. Вечные проказы —А все не виноват… Откуда ты?Давно ли здесь?

Дон Гуан

Я только что приехалИ то тихонько – я ведь не прощен.

Лаура

И вспомнил тотчас о своей Лауре?Что хорошо, то хорошо. Да полно,Не верю я. Ты мимо шел случайноИ дом увидел.

Дон Гуан

Нет, моя Лаура,Спроси у Лепорелло. Я стоюЗа городом, в проклятой венте. Я ЛаурыПришел искать в Мадрите.

(Целует ее.)

Лаура

Друг ты мой!..Постой… при мертвом!.. что нам делать с ним?

Дон Гуан

Оставь его: перед рассветом, рано,Я вынесу его под епанчоюИ положу на перекрестке.

Лаура

ТолькоСмотри, чтоб не увидели тебя.Как хорошо ты сделал, что явилсяОдной минутой позже! у меняТвои друзья здесь ужинали. ТолькоЧто вышли вон. Когда б ты их застал!

Дон Гуан

Лаура, и давно его ты любишь?

Лаура

Кого? ты, видно, бредишь.

Дон Гуан

А признайся,А сколько раз ты изменяла мнеВ моем отсутствии?

Лаура

А ты, повеса?

Дон Гуан

Скажи… Нет, после переговорим.

Памятник командора.

Комната Доны Анны. Дон Гуан и Дона Анна

Дона Анна

Я приняла вас, Дон Диего; толькоБоюсь, моя печальная беседаСкучна вам будет: бедная вдова,Все помню я свою потерю. СлезыС улыбкою мешаю, как апрель.Что ж вы молчите?

Дон Гуан

Наслаждаюсь молча,Глубоко мыслью быть наединеС прелестной Доной Анной. Здесь – не там,Не при гробнице мертвого счастливца —И вижу вас уже не на коленахПред мраморным супругом.

Дона Анна

Дон Диего,Так вы ревнивы. – Муж мой и во гробеВас мучит?

Дон Гуан

Я не должен ревновать.Он вами выбран был.

Дона Анна

Нет, мать мояВелела мне дать руку Дон Альвару,Мы были бедны, Дон Альвар богат.

Дон Гуан

Счастливец! он сокровища пустыеПринес к ногам богини, вот за чтоВкусил он райское блаженство! Если бЯ прежде вас узнал, с каким восторгомМой сан, мои богатства, всё бы отдал,Всё за единый благосклонный взгляд;Я был бы раб священной вашей воли,Все ваши прихоти я б изучал,Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизньБыла одним волшебством беспрерывным.Увы! – Судьба судила мне иное.

Дона Анна

Диего, перестаньте: я грешу,Вас слушая, – мне вас любить нельзя,Вдова должна и гробу быть верна.Когда бы знали вы, как Дон АльварМеня любил! О, Дон Альвар уж верноНе принял бы к себе влюбленной дамы,Когда б он овдовел. – Он был бы веренСупружеской любви.

Дон Гуан

Не мучьте сердцаМне, Дона Анна, вечным поминаньемСупруга. Полно вам меня казнить,Хоть казнь я заслужил, быть может.

Дона Анна

Чем же?Вы узами не связаны святымиНи с кем. – Не правда ль? Полюбив меня,Вы предо мной и перед небом правы.

Дон Гуан

Пред вами! Боже!

Дона Анна

Разве вы виновныПередо мной? Скажите, в чем же.

Дон Гуан

Нет!Нет, никогда.

Дона Анна

Диего, что такое?Вы предо мной не правы? в чем, скажите.

Дон Гуан

Нет! ни за что!

Дона Анна

Диего, это странно:Я вас прошу, я требую.

Дон Гуан

Нет, нет.

Дона Анна

А! Так-то вы моей послушны воле!А что сейчас вы говорили мне?Что вы б рабом моим желали быть.Я рассержусь, Диего: отвечайте,В чем предо мной виновны вы?

Дон Гуан

Не смею.Вы ненавидеть станете меня.

Дона Анна

Нет, нет. Я вас заранее прощаю,Но знать желаю…

Дон Гуан

Не желайте знатьУжасную, убийственную тайну.

Дона Анна

Ужасную! вы мучите меня.Я страх как любопытна – что такое?И как меня могли вы оскорбить?Я вас не знала – у меня враговИ нет и не было. Убийца мужаОдин и есть.

Дон Гуан(про себя)

Идет к развязке дело!Скажите мне, несчастный Дон ГуанВам незнаком?

Дона Анна

Нет, отроду егоЯ не видала.

Дон Гуан

Вы в душе к немуПитаете вражду?

Дона Анна

По долгу чести.Но вы отвлечь стараетесь меняОт моего вопроса, Дон Диего —Я требую…

Дон Гуан

Что, если б Дон ГуанаВы встретили?

Дона Анна

Тогда бы я злодеюКинжал вонзила в сердце.

Дон Гуан

Дона Анна,Где твой кинжал? вот грудь моя.

Дона Анна

Диего!Что вы?

Дон Гуан

Я не Диего, я Гуан.

Дона Анна

О Боже! нет, не может быть, не верю.

Дон Гуан

Я Дон Гуан.

Дона Анна

Неправда.

Дон Гуан

Я убилСупруга твоего; и не жалеюО том – и нет раскаянья во мне.

Дона Анна

Что слышу я? Нет, нет, не может быть.

Дон Гуан

Я Дон Гуан, и я тебя люблю.

Дона Анна(падая)

Где я?.. где я? мне дурно, дурно.

Дон Гуан

Небо!Что с нею? что с тобою, Дона Анна?Встань, встань, проснись, опомнись: твойДиего,Твой раб у ног твоих.

Дона Анна

Оставь меня!

(Слабо.)

О, ты мне враг – ты отнял у меняВсе, что я в жизни…

Дон Гуан

Милое созданье!Я всем готов удар мой искупить,У ног твоих жду только приказанья,Вели – умру; вели – дышать я будуЛишь для тебя…

Дона Анна

Так это Дон Гуан…

Дон Гуан

Не правда ли, он был описан вамЗлодеем, извергом. – О Дона Анна, —Молва, быть может, не совсем неправа,На совести усталой много зла,Быть может, тяготеет. Так, развратаЯ долго был покорный ученик,Но с той поры, как вас увидел я,Мне кажется, я весь переродился.Вас полюбя, люблю я добродетельИ в первый раз смиренно перед нейДрожащие колена преклоняю.

Дона Анна

О, Дон Гуан красноречив – я знаю,Слыхала я; он хитрый искуситель.Вы, говорят, безбожный развратитель.Вы сущий демон. Сколько бедных женщинВы погубили?

Дон Гуан

Ни одной донынеИз них я не любил.

Дона Анна

И я поверю,Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз,Чтоб не искал во мне он жертвы новой!

Дон Гуан

Когда б я вас обманывать хотел,Признался ль я, сказал ли я то имя,Которого не можете вы слышать?Где ж видно тут обдуманность, коварство?

Дона Анна

Кто знает вас? – Но как могли прийтиСюда вы; здесь узнать могли бы вас,И ваша смерть была бы неизбежна.

Дон Гуан

Что значит смерть? за сладкий миг свиданьяБезропотно отдам я жизнь.

Дона Анна

Но как жеОтсюда выйти вам, неосторожный!

Дон Гуан(целуя ей руки)

И вы о жизни бедного ГуанаЗаботитесь! Так ненависти нетВ душе твоей небесной, Дона Анна?

Дона Анна

Ах если б вас могла я ненавидеть!Однако ж надобно расстаться нам.

Дон Гуан

Когда ж опять увидимся?

Дона Анна

Не знаю.Когда-нибудь.

Дон Гуан

А завтра?

Дона Анна

Где же?

Дон Гуан

Здесь.

Дона Анна

О Дон Гуан, как сердцем я слаба.

Дон Гуан

В залог прощенья мирный поцелуй…

Дона Анна

Пора, поди.

Дон Гуан

Один, холодный, мирный…

Дона Анна

Какой ты неотвязчивый! на, вот он.Что там за стук?.. о скройся, Дон Гуан.

Дон Гуан

Прощай же, до свиданья, друг мой милый.

(Уходит и вбегает опять.)

А!..

Дона Анна

Что с тобой? А!..

Входит статуя командора. Дона Анна падает.

Статуя

Я на зов явился.

Дон Гуан

О Боже! Дона Анна!

Статуя

Брось ее,Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Дон Гуан

Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.

Статуя

Дай руку.

Дон Гуан

Вот она… о, тяжелоПожатье каменной его десницы!Оставь меня, пусти – пусти мне руку…Я гибну – кончено – о Дона Анна!

Проваливаются.

1830

Сцены из Ченстоновой трагикомедии: The covetous knight. – О подзаголовке подробнее во вступительной статье (с. 8). Жанровое определение – «трагикомедия» – намекает на драматургическую традицию в разработке темы скупости. В истории драматургии сложились две трактовки Скупого – комическая и трагическая.

В рукописи «Скупому рыцарю» предпослан эпиграф:

Державин

Сохранилось первоначальное название пьесы – «Зависть».

При жизни Пушкина трагедия была поставлена дважды: 27 января 1832 года и 1 февраля 1832 года.

Пьеса Пушкина написана на известный сюжет средневековых легенд, родоначальником литературной обработки которого был испанский драматург Тирео де Молина («Севильский озорник, или Каменный гость»). Впоследствии к этому сюжету обращались Ж. Б. Мольер («Дон Жуан, или Каменный гость») и Д. Г. Байрон («Дон Жуан»). Моцарт написал оперу «Дон Жуан» на либретто Лоренцо Да Понте. До сих пор не выяснено, знал ли Пушкин пьесу Тирео де Молина, но поэту были хорошо знакомы как произведения Мольера и Байрона, так и опера Моцарта (эпиграфом к «Каменному гостю» послужили слова из либретто Да Понте; кроме того, имя слуги Лепорелло также есть в либретто). Пьеса Мольера (в переводе Валберхова) шла в Петербурге в 1816 году под названием «Каменный гость». В 1848 году под тем же названием был поставлен балет. Об опере Моцарта «Дон Жуан» см. с. 13.