В нашей квартире постоянно обитали какие-нибудь животные. Как правило, это были подобранные во дворе кошки с обычными кошачьими именами. Самым распространенным было имя Тишка. Иногда мама не очень достоверно определяла пол очередного четвероногого создания, и коты, принесенные в дом котятами, через несколько месяцев оказывались кошками. Тогда возникали проблемы с их мужскими именами, но переименовывать было уже поздно. Таким образом возникла кошка Васька (полное имя – Василий Алибабаевич, тезка смешного героя кинофильма «Джентльмены удачи»), жившая под тумбочкой в коридоре и вызывавшая ревность у кошки Шмыги (первоначальное имя Шмыгун), хозяйничавшей по всей квартире. Была также кошка Митька, обитавшая в основном в подъезде под лестницей. Митька была врожденным конспиратором. Эта пушистая разноцветная кошка сумела скрыть не только свою беременность, но и сам факт рождения котят. Мы регулярно пускали ее в квартиру и подкармливали, не подозревая, что наш Митька Конопушкин вовсе не кот, а кошка. Все раскрылось, когда она попыталась притащить к нам на третий этаж весь свой пищащий и мяукающий выводок.

Регулярно появлявшиеся на свет котята раздавались всем желающим, которых было не так уж много. Приходилось предлагать их одноклассникам в школе или пристраивать в техникуме имени Красной армии, где моя мама работала преподавателем.

Святым делом было подкармливать птиц, особенно в морозные зимние дни. Мы с сестрой Галей вставали на стул, с него одной ногой – на широкий подоконник на кухне и через форточку кидали на карниз хлебные крошки, яблочные и подсолнечные семечки, пшено или крупу «Геркулес». Делать это надо было осторожно, ведь весь кухонный подоконник был заставлен пустыми стеклянными бутылками из-под молока и кефира, подготовленными к сдаче в молочный магазин по пятнадцать копеек за штуку, и белыми пластмассовыми баночками из-под майонеза (йогуртов тогда еще и в помине не было) с кормом для птиц.

Обычно первыми прилетали голуби. Некоторым из них мы дали имена: Драчун, Хромодыр и другие. Но мы старались кидать корм так, чтобы что-нибудь перепадало воробьям, галкам и появлявшимся зимой желтогрудым синицам. Для синиц мастерили специальные кормушки – подвешенные на веревочках треугольные сине-красно-белые пакеты из-под молока с прорезанными отверстиями по бокам, куда можно было класть кусочки несоленого сала или корочки от сыра – любимое их лакомство.

Собак в нашем четырехэтажном доме с пятью подъездами, построенном еще перед Великой Отечественной войной, было не так много. Они жили во дворе, но каждую из них опекал и подкармливал кто-то из жильцов. Зимой четвероногие питомцы перемещались в подъезды, где пережидали холода на ковриках у входных дверей в квартиры. В случае же особого расположения – на таком же коврике, но уже внутри, в коридоре. Так, дворовый пес Шарик обитал у квартиры Милки Каплиной, а собака Шульга – у квартиры Сережки с неизвестной фамилией, а потому в обиходе так и называемого – Сережка Шульгин.

У нас прижился жизнерадостный серо-пегий дворняга Мухтар. Его в любое время можно было увидеть во дворе, занятого своими собачьими делами, или в подъезде возле нашей квартиры. Он преданно охранял нас от непрошеных гостей, чутко поводя ушами и прислушиваясь к шагам на лестнице. Однажды его собачья преданность сослужила нам плохую службу.

Дело было так.

Как-то утром Мухтар лежал, как обычно, на коврике около нашей двери. Он беззаботно дремал, пока не услышал какую-то возню на втором этаже. Мухтар спустился на один лестничный пролет и обнаружил, что какой-то человек в толстой телогрейке, шапке и с большой сумкой на ремне возится у соседской двери. Недолго думая, Мухтар сбежал вниз и цапнул эту подозрительную личность за ногу.

Поступок этот, с моей точки зрения, не только логичен, но прямо-таки обязателен для любой собаки, которая не просто переводит хозяйские харчи, но и пытается их худо-бедно отрабатывать.

К несчастью Мухтара, этим подозрительным человеком оказалась почтальонша нашего района. Тетка она была не только ленивая (газеты носила поздно, а толстые журналы так просто ненавидела), но еще и визгливая.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – раздался ее громкий душераздирающий крик. – Ой-е-е-ой, ой-е-е-ой!!! – никак не утихал он.

Я в это время сидел у себя в комнате и учил уроки, вскоре собираясь пойти в школу.

Услышав крики и шум в подъезде, я побежал к входной двери, открыл ее и увидел виноватую морду Мухтара. Снизу раздавались ругань и громкое обсуждение происшествия с соседями, также выскочившими из квартир. Не на шутку испугавшись, я впустил Мухтара в квартиру и спрятал в своей комнате. Родители были на работе, и мы с Мухтаром замерли, дожидаясь развития событий и одновременно теша себя надеждой, что все как-нибудь само собой уляжется и обойдется.

Не обошлось.

Через полчаса раздался звонок в дверь, и перед моими глазами возникла целая делегация: пострадавшая почтальонша с пышущим негодованием и жаждой мести лицом, соседи снизу в количестве трех человек и домоуправша тетя Паша.

– Миша, это ваша собака? – спросила тетя Паша, показывая пальцем на выглядывающего из спальни Мухтара.

– Наша, – ответил я.

– А ты знаешь, что она укусила почтальона?

– Нет.

– А где твои родители?

– На работе.

– А она у вас не бешеная?! – взвизгнула почтальонша.

– Нет, что вы, – сказал я, – она у нас здоровая собака.

– А откуда ты знаешь? Вы ей что, прививку делали? У вас что, справка есть? – все больше распалялась почтальонша.

Ничего этого у нас конечно же не было.

Долго мучить меня не стали, решив перенести всю тяжесть разговора на моих родителей, когда они вечером вернутся с работы.

Подробностей того, как происходило это выяснение отношений, я не знаю. К счастью, родители меня не ругали, да и Мухтар не был наказан.

Чувствуя ответственность за его судьбу, мы несли свой крест до конца. Во-первых, родители заплатили в сберкассе штраф в размере пяти рублей. Во-вторых, мы с мамой повезли Мухтара в ветеринарную клинику, где получили справку о том, что он здоров. Поликлиника находилась довольно далеко от нас, в поселке Свердлова, – десять остановок на трамвае да еще километра два пешком. У меня от этой поездки осталось очень неприятное впечатление. Жалко было бездомных собак и кошек, находящихся во дворе в клетках. Многие из них жалобно скулили и имели весьма плачевный вид.

Однако предпринятые нами меры не привели к желаемым результатам. Рыжая почтальонша наотрез отказалась ходить в наш подъезд, пока мы не выгоним Мухтара.

Пришлось искать какой-то выход.

К счастью, мама вела занятия в своем химическом техникуме не только на дневном, но и на вечернем отделении. Вечерники – народ серьезный: многие из них уже давно работали и имели дома и семьи. Именно в их руки и удавалось иногда пристроить котят от наших домашних кошек. В этот раз также был брошен клич, и, к счастью, нашлась одна вечерница, которая жила в пригороде в частном доме. Она согласилась взять Мухтара к себе в Черное село.

Повезли мы его на такси, что для нашей семьи было редчайшим событием. Мухтар, чуя неладное, всю дорогу нервничал и поглядывал в окно. На месте его поместили в конуру на улице и, надев ошейник, привязали веревкой. Стало понятно, что его вольная дворово-домашняя жизнь ушла в прошлое. С тяжелым сердцем и в слезах, оглядываясь, уходил я к автобусной остановке, мало прислушиваясь к утешительным словам родителей и сестры Гали.

А через два дня Мухтар появился во дворе – голодный и с обрывком веревки на шее.

– Мама! Мухтар сбежал! – радостно кричал я, вбегая с ним в квартиру.

– Вот паршивец! – только и могла сказать мама.

Через несколько часов позвонила вечерница и сообщила о побеге Мухтара, что уже не было для нас новостью.

Тем не менее Мухтара надо было везти об-ратно. Начинать новую войну с почтальоншей и соседями не было никакой возможности.

На этот раз Мухтара мы повезли на автобусе, чтобы он не запомнил дорогу домой.

Все боялись, что он снова прибежит к нам, но больше этого не случилось. Мама регулярно передавала вести от его новой хозяйки, а пару раз мы даже ездили навестить своего любимца, привозя в качестве гостинца вареные косточки.

Мухтар прижился на новом месте, а я еще долго, заходя в подъезд, прислушивался, не встретит ли меня бодрым лаем и повиливанием хвоста наш верный четвероногий друг.

В доме, где мы жили, было много коммунальных квартир. Для того времени это было обычным явлением, и несколько семей вполне уживались на одной жилплощади.

Часто на входной двери в такую квартиру располагался не один звонок, а несколько, так же как и разных почтовых ящиков. Под каждым из них указывалась фамилия семьи, которая жила в одной из комнат. Иногда на ящик наклеивались вырезанные названия газет и журналов, которые выписывали эти жильцы. Туалет, ванная и кухня в этих квартирах были общие на всех. Поэтому на кухне стояло несколько газовых плит и, если умещалось, небольших столиков, заполненных разнообразной кухонной утварью.

В общем коридоре на гвоздях висели жестяные тазы и велосипеды, а кроме того, были натянуты веревки. На этих веревках постоянно сушилось чье-нибудь белье. Вообще-то белье полагалось развешивать для просушки во дворе, где для этого были установлены специальные металлические столбы с крючками, а еще стояла перекладина для выбивания ковров.

У каждой хозяйки хранились длинные двухметровые палки, которыми подпирались веревки, чтобы они не провисали под тяжестью белья. Но сушить во дворе было непросто. Во-первых, часто площадка была занята соседской постирушкой. Во-вторых, играющие здесь дети могли запузырить грязным футбольным мячом в какую-нибудь простыню, полотенце или белоснежную рубашку. Из окон часто раздавался крик: «А ну-ка идите играть куда-нибудь подальше от белья!»

В-третьих, по закону подлости через десять минут после окончания масштабной стирки и развешивания нескольких веревок с бельем во дворе появлялся какой-нибудь глава семейства со свернутым в трубу пыльным ковром на плече. Незаметно продвигаясь в бельевых лабиринтах, он водружал на перекладину грязный ковер и начинал отчаянно лупить палкой-выбивалкой. Из нашего окна на третьем этаже можно было постоянно наблюдать подобную картину и слышать громкую перебранку соседей.

Моя мама стирала белье в допотопной стиральной машине «Ока-2», чуде отечественной промышленности конца 1950-х годов. Чем-то она напоминала первые советские космические спутники, так что не удивлюсь, если изготавливал ее какой-нибудь секретный оборонный завод.

Машинка весила килограммов 70 и была почти целиком изготовлена из нержавеющей стали. Воду она конечно же не нагревала, белье не отжимала, но для этой цели в верхней части машинки имелись два валика, которые надо было вращать специальной ручкой и засовывать белье между ними. Этим приспособлением мы почти не пользовались, так как в узкую щель, кроме небольших вещей, ничего не лезло.

К стиральной машине прилагались большие деревянные щипцы. Ими помогали вращать воду с бельем, если мотор не справлялся и вещи сбивались в один большой ком. Ими же белье вынимали из горячей воды, если его надо было кипятить, и перекладывали во вместительный эмалированный таз.

Чтобы машинка не сломалась, мама берегла ее и просто кипятила белье в тазу на газовой плите, а слишком горячую воду в машинку старалась не заливать.

Особенно неудобной у этой машинки была система слива грязной воды. Резиновый шланг был прикреплен в самой нижней части корпуса, и вылить воду можно было только в очень низкую емкость или сильно наклоненное ведро. Потом эту воду надо было выливать в унитаз. Чтобы слить весь бак и ополоснуть его чистой водой, приходилось немало повозиться. Из-за этого белье в «Оке» не полоскали. Проще было переложить его в ванну и полоскать вручную.

Впрочем, подобные неудобства вовсе не были недоработками конструкторов. Дело в том, что многие дома строились так, что на полу в ванной было специальное отверстие с решеткой, через которое грязная вода должна была сливаться в канализационную систему дома. Но если мы пытались это сделать, то через несколько минут раздавался пронзительный звонок во входную дверь и крик соседей снизу: «Опять вы нас затопили!!!»

Как-то раз ко мне сразу после школы пришел Андрюшка Шубин. Он жил в первом подъезде в коммунальной квартире, где вдвоем с отцом они занимали одну из комнат. Мы часто с ним вместе гуляли в нашем дворе.

– Поедешь со мной на свалку? – заговорщицки спросил Андрюшка.

– Когда?

– Прямо сейчас, а то потом темно станет.

На свалку мне поехать очень хотелось. Это было целое приключение. Во-первых, городская свалка находилась довольно далеко: ехать до нее надо было минут тридцать на трамвае, да еще с пересадкой, почти через весь город. Во-вторых, на свалке можно было найти множество полезных вещей, которые пригодились бы для разных поделок. Ходили слухи, что там находят даже золотые украшения и деньги!

– Не могу я, Андрюшка.

– Почему? Уроки будешь делать?

– Да нет, уроки я бы и вечером сделал: нам на завтра мало задали. Да вот мусорку мне надо ждать.

Мусорка – это машина для вывоза мусора. У нас в доме тогда не было не только мусоропровода, но даже и обычных контейнеров во дворе. Два раза в неделю приезжала машина, останавливалась между домами, и жильцы выкидывали мусор из ведер прямо в нее. Было это ужасно неудобно. Машина никогда не приезжала точно по расписанию, а могла и вообще не приехать, если ломалась. Тогда вся очередь, прождав час или полтора, ругаясь, расходилась по домам с полными ведрами.

Я помню, что сначала приезжали простые грузовики с высокими бортами, а в кузове стояли двое рабочих. Им подавали ведра, они выбрасывали из них мусор и спускали вниз.

Затем уже появилась спецтехника. Это была машина грязно-зеленого цвета с металлическим кузовом и специальным прессом, который заталкивал мусор вглубь. Сначала все по очереди выбрасывали свои отходы в свободную нишу кузова, так называемый мусороприемник, а когда их становилось много, то рабочий включал пресс, и толстая металлическая пластина ползла по дну кузова, утрамбовывая мусор.

– А ты выбрось его куда-нибудь, – посоветовал мне Андрюшка. – И поехали.

Это была хорошая идея.

Я взял ведро, тихонечко поднялся на чердак, приоткрыл дверь, тогда еще не закрывавшуюся на замок, и вошел внутрь.

На чердаке было, как всегда, темно и тихо. Свет проникал через маленькое окошко, около которого ворковали голуби. По чердаку надо было ходить очень осторожно, чтобы не услышали соседи, живущие на верхнем этаже. У них был какой-то прямо-таки музыкальный слух. Часто не успевали мы с мальчишками на цыпочках проникнуть на чердак, как из подъезда уже раздавался громкий крик: «Это кто там по чердаку шастает?! Ну-ка немедленно марш отсюда, а то сейчас милицию вызову!»

Я, чтобы не быть никем услышанным, далеко от двери по чердаку не пошел и, недолго думая, вывалил мусор из ведра в каком-то, как мне казалось, укромном местечке около стены.

Уже через десять минут мы с Андрюшкой ехали в трамвае на городскую свалку.

Бродили мы по ней, наверное, часа два, но ничего особо ценного не обнаружили, за исключением пары велосипедных звонков, будильника и увеличительного стекла.

Когда я вернулся домой, то сразу понял, что ничего хорошего меня не ждет.

– Ну и куда ты выбросил мусор? – спросила с негодованием мама, встретив меня в дверях.

– В мусорку.

– Ну что ты врешь? Сергеевы наш мусор на чердаке обнаружили и по смятому конверту определили, из какой он квартиры. Только что приходили ругаться. Позор какой!

Отпираться было бессмысленно.

– Мама, прости, пожалуйста, – только и оставалось сказать мне, не зная, как загладить свою вину.

– Вот иди и собирай там все до последней бумажки, пока папа с работы не вернулся, – отрезала мама.

Я тяжело вздохнул и поплелся с фонариком и мусорным ведром на чердак ликвидировать следы своего проступка.

«Что-то многовато мусора для одного дня», – невесело размышлял я, припоминая свое хождение по свалке и сгребая в мусорное ведро картофельные очистки, бумажные обрывки и другой хозяйственный хлам.

По субботам в нашей квартире происходила приборка. В младшем возрасте я просто помогал маме, а вот в старших классах в наши с сестрой Галей обязанности входило мытье полов. На мою долю выпадали спальня, где мы с ней обитали, и кабинет, который на самом деле служил спальней родителей.

Мыть полы я очень не любил, как, впрочем, и Галя, у которой сразу портилось настроение, особенно если я завершал уборку комнат быстрее ее и уже отдыхал, а она все еще возилась с ведром и шваброй в коридоре.

Еще одним трудоемким занятием была чистка ковров. Специально для этих целей имелся тяжеленный пылесос «Циклон» в форме большого шара. Сменных пылесборников тогда еще не было, и надо было выносить его нижнюю часть во двор и вытряхивать лохмотья пыли на землю где-нибудь в укромном местечке около гаражей.

– Миша, идем ковры на улицу чистить, – частенько говорила мама, не удовлетворенная качеством чистки пылесосом, отметившим четвертьвековой юбилей.

Особенно она любила чистить ковры зимой. Иногда вместе, иногда я один вытаскивал ковры на рыхлый снег и по очереди расстилал шерстяным ворсом вниз. После этого выбивалкой изо всех сил лупил по обратной стороне, от чего на снегу оставался грязный серый квадрат. Работа шла веселее, если на месте коврового изделия я представлял себе какого-нибудь своего врага, лежащего на животе спиной вверх.

– Вот тебе, получай, гад! – приговаривал я, представляя Сашку из соседнего подъезда, мучителя дворовых кошек.

Затем я брал в руки веник и потихоньку сворачивал ковер в валик, обметая каждый оборот, чтобы не оставалось снега.

Когда еще чуть влажный чистый ковер расстилался в комнате, от него шел приятный свежий аромат морозца и снега.

– Вот, совсем другое дело, – говорили родители, довольные наступившей в квартире чистотой.

Папа заканчивал гладить выстиранное и тоже высушенное на улице белье. Если был сильный мороз, оно застывало, и в квартиру вносились жесткие хрустящие громадные простыни и пододеяльники, которые досушивались уже в тепле. Из кухни в это время расходился по всей квартире волнующий запах свежеприготовленного мамой борща, для которого рано утром на городском рынке покупали мясо с косточкой.

Зато мне очень нравилось зимой расчищать снег во дворе. В подвале у нас хранилась лопата, которую на зиму переносили в квартиру. После частых и обильных в то время снегопадов многие жильцы дома выходили во двор и чистили площадки около своих подъездов. Во дворе образовывались громадные сугробы, и мы выкапывали в них целые тоннели и пещеры, не говоря уже об обязательном строительстве снежной горки. Верх заливали водой, дружно таская ее в ведрах из квартир.

Я до сих пор очень люблю чистить снег, делаю это с удовольствием при каждой возможности у себя на даче и очень расстраиваюсь из-за малоснежных теплых зим в последние годы.

22 апреля, в день рождения В. И. Ленина, устраивались трудовые десанты. После уроков мы собирали накопившийся за зиму мусор в школьном дворе, орудовали граблями и метлами на газонах и дорожках. Прошлогоднюю листву и мусор сгребали в кучи, которые потом увозили на свалку.

Во дворах проводились субботники, когда домоуправление привозило грабли, лопаты и метлы, а жильцы выходили в объявленное время на уборку и наводили чистоту и порядок около домов.

– Опять Тимошенковы на субботник не вышли. Считают, видите ли, ниже своего достоинства двор убирать. Инженера́!.. – ворчала наша домоуправша тетя Паша.

– Они и в прошлом году только на полчаса выходили, – поддакивала ей старшая по второму подъезду Валентина Ивановна Баранова, выдававшая инвентарь.

С четвертого класса в нашем расписании появился урок домоводства. Несмотря на то что класс разбивался на две группы – отдельно мальчики и девочки, – учительница все равно обучала нас сугубо девчачьим знаниям и навыкам. Мы приносили из дома продукты и учились делать салаты, варить компот или вышивали на салфетках что-нибудь типа «Дорогой маме в день 8-го Марта». Мальчишки терпеть эти занятия не могли.

Уже позднее вместо домоводства начались уроки труда, и мы под присмотром нашего добродушного учителя Михаила Федоровича овладевали приемами работы с напильником, ножовкой, рубанком и молотком. Верхом моего мастерства была кособокая табуретка с неровными ножками, которая, как мне сейчас кажется, вполне могла бы присутствовать на какой-нибудь картине Ван Гога или Пикассо.

А вот в восьмом классе все школьники раз в неделю ходили на занятия в учебно-производственный комбинат, где девочки осваивали азы профессии медсестры, швеи или секретаря-машинистки. Мальчики, как правило, учились на электриков.

И почти каждый месяц мы собирали макулатуру. Занятие это было весьма интересное и полезное. Во-первых, наша квартира очищалась от старых ненужных газет, которые скапливались под журнальным столиком. Порой к ним добавлялось и несколько журналов, хотя многие из них хранились дома, постепенно заполняя все свободное пространство под диванами, на шкафах и антресолях. В разные годы мы выписывали журналы «Пионер», «Юность», «Роман-газету», «Техника – молодежи», «Вокруг света», «Человек и закон». На них подписка была свободная. А вот в годы перестройки, во второй половине 1980-х гг., подписаться на дефицитные «Огонек», «Новый мир», «Дружбу народов» или другие литературные журналы на почте было невозможно. На каждую организацию выдавался так называемый лимит – несколько экземпляров, которые распределялись между самыми достойными сотрудниками. Так что часто приходилось караулить свежие номера журналов в киосках «Союзпечати» или в книжном магазине «Кругозор».

Самые интересные публикации мы сохраняли, а остальные журналы отправляли в макулатуру. В то время многие вырывали из журнала понравившуюся повесть или роман, которые печатались в нескольких номерах с продолжением, и переплетали в простенький коленкоровый переплет в специальных переплетных мастерских. Так получались неплохие книжки. Помню, например, в журнале «Человек и закон» печаталась очень меня заинтересовавшая приключенческая повесть «Голубой Маврикий» – об изощренной краже редчайшей марки с этим названием у одного столичного филателиста и расследовании этого преступления.

Если домашней макулатуры было мало, то мы частенько ходили по квартирам в соседних домах. Подъезды в то время не запирались, ни о каких кодовых замках, домофонах или металлических дверях даже речи не шло. Мы звонили в квартиру и вежливо спрашивали:

– Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, у вас макулатура есть?

Как правило, просьба не вызывала раздражения у жильцов, если только до нас в этом подъезде уже не побывали наши одноклассники или конкуренты из соседней школы или класса. В принципе макулатуру можно было сдавать на специальные пункты приема, где за нее давали две копейки за килограмм. Но эта стоимость была так мала, что взрослые люди таким «бизнесом» не занимались и макулатуру не берегли.

Собранную макулатуру относили к большому деревянному сараю, располагавшемуся во дворе школы.

Когда Галя работала пионервожатой у нас в школе, в ее обязанности входило взвешивание сданных пачек и ведение записей в специальном журнале. Частенько она разрешала нам с Димкой покопаться в горе газет, журналов и старых книг, что мы очень любили.

Однажды мы, как обычно, помогали Гале принимать макулатуру во время майского трудового десанта. Это был очень ответственный сбор, потому что по его результатам подводились итоги всего года и объявлялись классы-победители. На пионерской доске соревнований наш 7-й «А» по количеству красных флажков шел вровень с 6-м «Б», и от сегодняшнего сбора зависело, кто станет победителем и получит почетную грамоту.

– Ну что же ты, Серега, только пять килограммов принес! Не мог, что ли, побольше притащить? – упрекали мы одного из наших одноклассников.

– Да нет у нас больше, я и так все свежие газеты из дома забрал.

– У соседей бы пошуровал.

– На работе все. Три подъезда обошел, одни бабки дома, а они не дают: скупердяйничают. Говорят, самим надо, мы газетами на зиму щели в оконных рамах затыкаем. Сколько у них этих щелей?

В это время во дворе школы, отдуваясь и еле передвигая ноги, показался Жорка Сердюк из конкурирующего класса. Невысокого роста, толстый и белобрысый, он и так-то не отличался особой резвостью, а тут прямо еле тащился, сгибаясь от тяжести. В руках у него было по пачке макулатуры внушительного размера, и наши надежды на победу таяли с каждым его шагом.

Мы с Димкой с ненавистью смотрели на него. Наши взгляды, подобно лазеру из только что прочитанного нами романа Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина», казалось, могли испепелить ненавистного Сердюка и выжечь вокруг него землю в радиусе метров этак ста. Но Жорка продолжал двигаться неумолимой поступью к сараю.

– Ничего себе пачечки! – злобно прошипел Димка. – Откуда же он столько набрал?!

– Наверное, на почте был – там иногда старые газеты остаются, – таким же ненавистным шепотом ответил я.

Сердюк, задыхаясь, подошел к нам, бросил увесистые пачки на землю и вытер пот со лба рукавом синего школьного пиджака.

– Вот, принимайте, – важно заявил он.

– Откуда у тебя столько, с почты, что ли?

– Где взял – там уж нет. Так я вам все и рассказал. Взвешивайте давайте.

Димка зацепил первую пачку безменом за бечевки и поднял вверх.

– Девять килограммов, – сказал он, глядя на шкалу весов.

– Ну-ка, дай я гляну. Где же девять? Десять с хвостиком.

– Где ты десять-то увидел? Девять триста максимум.

– Да ты что, ослеп?! Вот же десять.

Я подключился к спору. Внимательно вглядываясь в безмен, наморщил лоб и весомо произнес:

– Девять с половиной.

Жорка сплюнул на землю от досады, но спорить не стал, понимая, что нас все равно не переговоришь.

– Ладно, давайте эту взвешивайте. – Он подтолкнул к нам ногой вторую пачку.

– Двенадцать кило, – сказал я, из вредности сбавив еще полкилограмма, хотя уже понимал, что решающее соревнование нами окончательно проиграно.

– Что это они у тебя по весу так разнятся? – спросил Димка. – Вроде бы пачки одинаковые?

– Во второй журналов много, они тяжелые, – гордо ответил Сердюк и, проверив наши записи в ведомости, неспешно удалился.

Оставшиеся до окончания сбора макулатуры полчаса мы провели в напрасных надеждах на то, что кто-нибудь из нашего класса принесет рекордное количество бумажного сырья. Но двух-трехкилограммовые пачки наших одноклассников представляли собой жалкое зрелище по сравнению с Жоркиными «валунами». Особенно нас разозлила Ирка Зайцева, принесшая четыре журнала «Юный художник» общим весом триста граммов.

Расстроенные, мы еще какое-то время играли в «ножички», продолжая надеяться на внезапное подкрепление. Для игры мы достали захваченные из дома перочинные ножи. У Димки был обычный, за двадцать две копейки из хозяйственного магазина, а у меня папин подарок – красивый ножик из города Павлово, славившегося еще с дореволюционных времен своими металлическими изделиями. Мы, как обычно, начертили острием большой круг и бросили монетку – жребий, чтобы решить, кому начинать. Игра заключалась в том, что надо было по очереди кидать ножичек в круг, разделенный на две равные части, стараясь воткнуть его в землю противника так, чтобы по направлению лезвия нареза́ть себе сектора, отвоевывая чужую землю. Димка втыкал нож очень хорошо, без промахов и разными способами: «рыбкой», «с мизинца», «с переворотом» и всякими другими. Конечно, он меня быстро обыграл.

Вскоре подошла Галя и бодро спросила:

– Ну, как успехи?

– Да так себе, шестиклашки обогнали, – уныло ответили мы.

– Ладно, не расстраивайтесь! В следующем году поднапряжетесь. Идите, если хотите, поройтесь в макулатуре, только недолго.

Дважды нас уговаривать не пришлось, и мы стали просматривать пачки, в первую очередь обращая внимание на то, не выглядывает ли где-нибудь книжный переплет.

Дело в том, что некоторые сдавали в макулатуру ненужные, по их мнению, книжки. Но если они были в неплохом состоянии и интересного содержания, то можно было сдать их в букинистический магазин. Нередко эта нехитрая операция приносила нам приличные по детским меркам деньжата. Ведь одно дело – сдать макулатуру по две копейки за килограмм, а совсем другое – книжку за рубль или полтора. С этой стоимости магазин оставлял себе двадцать процентов, а остальные деньги выдавались сдающему.

Но в этот раз удача, видимо, совсем отвернулась от нас, и ничего интересного в макулатуре не обнаружилось.

Под конец наших изысканий я подошел к сердюковским пачкам и стал их развязывать. Бечевки были почему-то мокрые и туго завязаны. Еле-еле я развязал их, обламывая ногти, и вдруг увидел такое, что заставило меня дико завопить:

– Димка, ты смотри, какой подлец!

– Вот гад толстопузый! – с ненавистью сказал Димка, глядя на завернутый в газету тяжеленный белый кирпич в одной пачке и на стопку мокрых, а оттого особенно тяжелых журналов – в другой.

– Давай побьем паразита, – тут же предложил он мне.

– Толку-то? Всем нажалуется, и мы же окажемся виноватыми. А он отопрется. Скажет – не мои. Пачки-то не подписаны.

– Так что делать?

Я задумался.

– Давай лучше акт составим, – предложил я, вспоминая разговоры своего папы, многие годы работавшего адвокатом.

Мы вырвали из тетради по географии чистый лист и написали следующий текст:

АКТ

Мы, Михаил Сеславинский и Дмитрий Орловский, ученики 7-го «А» класса средней школы № 2 города Дзержинска Горьковской области, составили настоящий акт о том, что в пачках макулатуры, сданных учеником 6-го «Б» класса Георгием Сердюком, нами обнаружен завернутый в газету и спрятанный внутрь пачки силикатный кирпич весом 3 кг, а также стопка мокрых журналов весом 6 кг, обложенная сверху и снизу сухими картонками.

19 мая 1977 года

Через десять минут, взяв бледного от испуга Сердюка под руки, мы втолкнули его в кабинет завуча Галины Алексеевны и наперебой стали рассказывать о происшествии, размахивая нашим «юридическим» документом. На Жорку обрушились гром и молнии, а на следующий день его антипионерский поступок обсуждался на совете дружины и даже была выпущена специальная стенгазета.

– Не по-пацански вы, братва, себя повели. Лучше бы пару раз в морду дали, чем завучу жаловаться, – хмуро сказал нам Сердюк после прошедшей экзекуции.

В принципе он был прав. Мы уже сами были не рады и чувствовали себя не в своей тарелке от всего происходящего.

– Ага, мы тебе – в морду, а вам – победу в соревновании и грамоту на весь класс? – пытался защищаться я.

– Тоже мне умник! Сначала кирпичи подкладывает, а потом еще права качает, – вторил мне Димка.

– В следующую субботу нас всех на овощебазу посылают – картошку перебирать. Вот там и потрудись, может, и грамоту получишь, – подвел я черту под нашей высоко-нравственной дискуссией.

Так завершился последний в нашей жизни сбор макулатуры. На следующий год по всей стране стартовал масштабный эксперимент: за сданные государству двадцать килограммов макулатуры на пунктах ее приема стали давать специальный талончик на право покупки дефицитных книг, которых тогда не было в свободной продаже. Их стали печатать многомиллионными тиражами на бумаге не очень хорошего качества, полученной как раз путем переработки этой самой макулатуры. Выходили произведения великого Александра Дюма, Джека Лондона, романы Мориса Дрюона из серии «Проклятые короли» и много других увлекательных книжек. Иметь их в доме было очень заманчиво и модно. «Макулатурные» издания выставлялись на видное место в книжных шкафах, чтобы их могли видеть гости и завидовать хозяевам. Народ валом валил в пункты вторсырья, подчас сдавая в макулатуру даже старые семейные письма, открытки и фотографии. Что же говорить о старых книгах, сразу сделавшихся для многих охотников за модными изданиями ненужной обузой. Тот, кто имел возможность рыться в этих кучах, мог найти даже редкие книги XIX и XX веков, которые в букинистических магазинах стоили уже десятки рублей.

Но нам к этим сказочным богатствам доступа уже не было.

Июль стоял жаркий, и проводить его в городе совсем не хотелось.

В июне я, как обычно, ездил на первую смену в лагерь. В августе мы всей семьей собирались поехать в Крым на Черное море. А вот чем заняться сейчас – непонятно. Ребят во дворе почти не было. Мой верный товарищ Димка Орловский уехал на дачу, и, когда он вернется, было неизвестно.

Я стоял у окна и с тоской смотрел на улицу. Мама на кухне резала овощи для окрошки. Я заглянул к ней.

– Смотри, – сказала мама, – десять ингредиентов получается: картошка, огурцы, редиска, морковь, зеленый лук, вареные яйца, колбаса «Докторская», укропчик, сметана и квас. Хотя кваса-то и нет. Посмотри в окно – «корова» не приехала?

– Я только что смотрел: пока еще нет.

– Тогда съезди «На ступеньки», там всегда бывает.

«Корова» – это большая цистерна на ко-лесах с квасом, которую привозили в определенные места в наиболее оживленных районах города. Около нее на табуретке сидела продавщица и продавала квас кружками, которые мыла в специальной мойке. Те, кто покупал квас домой, приходили со стеклянными банками или бидонами.

Мама выдала мне трехлитровый эмалированный бидон и сорок две копейки – на квас и дорогу. Литр кваса стоил двенадцать копеек, а проезд на трамвае – три. Туда и обратно – шесть копеек.

Все магазины имели свои «народные» названия. Некоторые («Тринадцатый», «Двадцать седьмой») происходили от номера маршрута троллейбуса или автобуса или дома, в котором располагался магазин. Другие («Розовый», «Стеклянный») назывались в зависимости от цвета здания или внешнего вида магазина. «Колхозник» назывался так потому, что когда-то в этом здании был Дом колхозника, а «На ступеньках» располагался на высоком первом этаже, к входной двери которого вели четыре ступени. Ехать до него надо было несколько остановок. У меня сразу возник план: достать из тайника в письменном столе гривенник и, добавив шесть копеек, сэкономленных на проезде, купить сливочное мороженое за тринадцать копеек и стакан газировки с сиропом за три копейки. Денег как раз хватало.

Я схватил бидон и пошел на трамвайную остановку, приготовившись к операции «Юный мошенник».

Оплатить проезд в то время можно было несколькими способами. Самый плохой – если в автобусе или трамвае находился кондуктор. Тогда отвертеться от оплаты проезда было невозможно. Эти тетеньки с кожаной сумкой на груди и рулончиками билетов имели зоркий глаз, смотрели, казалось, прямо на тебя и громко выкрикивали:

– Подходим, ребята, оплачиваем поездку! Мужчина, вы на «Вечном огне» вошли, подходите за билетиком. Мужчина в плаще «болонья», я к вам обращаюсь!

К счастью, кондукторы стали потихоньку куда-то исчезать, а в салонах появились кассы, с помощью которых сознательные граждане должны были самостоятельно приобретать билеты. Талончиков для проезда и компостеров тогда еще не было, а проездные билеты мало у кого водились. Тем не менее из кабины водителя регулярно звучало транслируемое через динамики объявление: «Уважаемые граждане! Своевременно оплачивайте свой проезд. Проездные билеты предъявляйте окружающим вас пассажирам. На линии работает контроль».

Иногда, и правда, я наблюдал случаи, когда в салон входил какой-нибудь серьезный мужчина и громко говорил: «Проездной!», вынимая его из кармана и показывая непонятно кому. Это вызывало всеобщее уважение.

Сейчас для меня важно было понять, какая в трамвае касса – простая или автоматическая. В автоматической была узкая прорезь, куда надо было бросить деньги, которые внутри то ли взвешивались, то ли еще каким-то образом пересчитывались, затем нажать на специальный рычажок и получить билет из другой прорези.

В простой кассе было обычное оргстекло со щелью, куда можно было бросить все, что угодно, и затем, вращая ручку в виде колесика, открутить необходимое количество билетов. Таких касс появлялось все больше, потому что они меньше ломались, а кроме того, было удобно покупать несколько билетов, не набирая на каждый по три копейки.

К моей радости, касса в трамвае оказалась обычная и около нее никого не было.

Я демонстративно приготовил трехкопеечную монету и, держа ее на виду, пошел якобы оплачивать проезд. Сделав вид, что засовываю монетку в щель, я на самом деле спрятал ее в кулак, открутил один билетик и быстро перешел на заднюю площадку трамвая.

Операция прошла успешно, и теперь мне никакие контролеры были не страшны. Конечно, это было не по-пионерски, но, положа руку на сердце, кто из нас, тогдашних мальчишек, не поступал иногда таким образом, экономя на билет в кино или мороженое.

Выйдя на своей остановке, я сразу увидел «корову» и небольшую очередь к ней из пяти-шести человек. Встав в конец очереди, я наблюдал за работой продавщицы.

При продаже кваса продавцы нередко жульничали. Дело в том, что когда квас наливается из крана, он очень сильно пенится, заполняя пеной значительную часть подставленной под кран емкости. Если быть честным, то надо наливать не спеша, тонкой струйкой или доливать еще кваса после того, как пена спадет.

В этот раз продавщица явно мошенничала. Она открывала кран полностью, резким движением, быстро заполняя мощной струей кваса подставленный бидон или банку. Затем отдавала ее покупателю и громко говорила стоящим: «Следующий!»

Передо мной стоял серьезный мужчина, который, после того как с ним был проделан этот фокус, угрожающе заявил продавщице:

– Ну-ка, доливаем квас сколько положено!

– А я что? Ради бога. Просто никто не просит: спешат все, – тут же парировала она, доливая квас в бидон.

– Просить никто и не должен – это ваша обязанность.

Мужчина разговаривал сурово, и продавщица быстро сообразила, что пререкаться с ним не стоит.

Мне она наливала квас уже не спеша, тонкой струйкой, так что пены почти не образовывалось.

Довольный, я перешел дорогу и направился к киоску с мороженым и стоящим рядом автоматом с газированной водой. С наслаждением я съел сливочное мороженое в хрустящем вафельном стаканчике и выпил стакан сладкой шипящей газировки с апельсиновым сиропом.

Перед этим я тщательно вымыл стакан в мойке автомата. Стакан ставился вверх ногами на специальный кружок. Надо было нажать рукой на дно стакана, и из отверстий вверх вырывались мощные фонтанчики. Мне ужасно нравилось наблюдать за работой автомата. Опустишь в специальную щелочку монету и ждешь, когда из носика польется в стакан сначала густой сироп, а потом пенящаяся струя газировки.

Пора было возвращаться домой. Аккуратно держа бидон, я вошел в трамвай, не имея ни копейки денег, но предполагая проделать ту же операцию, что и в прошлый раз. Однако в салоне оказалась автоматическая касса, которая без трех копеек билет не выдавала, сколько ни дергай за рычаг.

«Ладно, – решил я. – Доеду и так. Всего-то три остановки».

Однако кара за мое «преступление» последовала незамедлительно. Уже подъезжая к своей остановке «Дворец культуры химиков», я увидел в окно контролеров с красными повязками на руках.

«Граждане, приготовьте билетики!» – раздалось громкое объявление водителя через динамики трамвая.

Деваться было некуда. Два контролера, войдя через переднюю дверь, проверяли би-леты у пассажиров, а еще двое стояли у выходов, перекрывая путь к отступлению.

В мою дверь вошел невысокий мужчина средних лет с повязкой, на которой было написано: «Старший контролер».

– Твой билет, мальчик, – сурово произнес он, строго глядя через очки.

– Я забыл купить.

– Что значит – забыл? Любишь «зайцем» ездить?

– Нет, правда, забыл. Я на прошлой остановке только сел.

– Ну что ж, будем оформлять штраф.

Мужчина строго взглянул на мое перепуганное лицо и достал из кармана ручку и квитанции за безбилетный проезд.

– Штраф – один рубль. Как фамилия?

– Извините, у меня денег нет.

– Ах, денег нет! Тогда сейчас отведем тебя в милицию и оттуда сообщим родителям и в школу. В какой школе учишься?

– Во второй.

– Вот директору и сообщим. Я Нину Тимофеевну знаю: она у вас строгая. Попрошу обсудить твой поступок на школьном собрании. А в милиции на учет тебя поставят в детской комнате как трудного подростка.

Я с ужасом представил себе все эти страшные картины, и мне захотелось лучше сразу умереть или попасть под этот же трамвай, лишь бы избежать возможного позора.

В это время другие контролеры подвели двух студенток с красными от стыда лицами.

– Вот, Лев Васильевич, безбилетники. В техникуме учатся, а за проезд платить не научились! – сказал один из них, обращаясь к моему инквизитору.

– Очень хорошо! – обрадовался он и переключил внимание на новые жертвы.

Все контролеры обступили девушек и стали их стыдить, размахивая квитанциями на оплату штрафа.

Я тихонько сделал два шага в сторону, вышел, спрятался за стенку павильона трамвайной остановки и, немного переведя дух, быстрым шагом направился к ближайшей подворотне, стараясь не расплескать квас.

Сердце мое билось, выскакивая из груди. Я очень боялся услышать сзади крики и топот догоняющих меня контролеров, но они, видимо, были увлечены мучениями бедных девушек. Нырнув во двор, я обходными путями добрался домой, немного успокоившись по пути и пообещав себе больше никогда «зайцем» не ездить.

– Принес? Что так долго? – спросила мама, открывая дверь.

– Очередь большая была, – ответил я, передавая бидон с квасом.

– Ну, бери тарелку, садись обедать. Окрошка сегодня на славу получилась.

Это была чистая правда. Я с аппетитом съел порцию, попросил еще добавки и, чтобы окончательно успокоиться, прошел в комнату, достал лупу, альбом с марками и мысленно перенесся на остров Северное Борнео.

Лет в двенадцать почти на всех мальчишек нападает эпидемия коллекционирования. Все начинают что-нибудь собирать: спичечные этикетки, марки, монеты или значки.

Я, как и многие, начал с марок и значков.

Колька Гордеев собирал марки о космосе: в те годы это было особенно модно. Владик Крапивников – фауну, Саша Мелехин – спорт. Посоветовавшись с папой, я решил составить коллекцию на более редкую тему: например, собирать марки стран Британского Содружества, различных колоний, царской России, фашистской Германии. Марок этих стран продавалось мало, и собирать их было очень трудно, но вместе с тем и особенно интересно.

Примерно на эту же тему пытался что-то собирать мой школьный друг Димка Орловский, но из-за нетерпеливого характера и бессистемности коллекции у него не получилось. Да и многие ребята, переболев этой болезнью, через какое-то время забрасывали свое увлечение, но для кого-то эта детская страсть стала серьезным хобби на всю жизнь. К ним, наверное, могу отнести себя и я. К окончанию школы у меня образовалось два больших альбома-кляссера, в которых помещалось более двух тысяч марок. Они и сейчас хранятся у меня дома, и когда я достаю их с полки, то вспоминаю истории их приобретения.

Значки обычно собирали без особой тематики. Часть их привозили знакомые из поездок, что-то приобретали в киосках «Союзпечати», выменивали или покупали у таких же коллекционеров. Наиболее популярной была тема «Города». Значки прикалывали на кусок ткани или поролона и вешали дома на стенке над письменным столом.

Мне одна родственница подарила на день рождения собственноручно сделанный коврик из тонкого поролона, покрытый серым блестящим шелком и простеганный так, что на нем образовалось сто красивых квадратиков-подушечек. На каждую такую подушечку я помещал один значок, и вся моя коллекция выглядела очень красиво и аккуратно.

В нашем городе был свой клуб филателистов, находившийся в подвале жилого дома. Мы собирались там по средам и пятницам, а в другие дни в этом же помещении проводили время члены городского клуба туристов, так что в подвале рядом со столами и стульями постоянно лежали какие-то байдарки, весла и рюкзаки. Нам, мальчишкам, было отведено время с пяти до шести вечера, а после мы должны были освободить помещение для взрослых, но это редко когда удавалось.

По правилам клуба филателисты и собиратели значков и монет, филуменисты и нумизматы, могли обмениваться здесь двойными, дуплетными, или ненужными для какой-то тематической коллекции экземплярами. На практике, конечно, господствовали рыночные отношения, и бо́льшая часть принесенного коллекционного материала продавалась.

– Ты что собираешь? – спрашивал нас взрослый обладатель альбома для марок или монет, чтобы не давать попусту мальчишкам перелистывать его страницы.

Ответ «что понравится» не приветствовался. По нему было понятно, что перед тобой несерьезный собиратель.

Вообще в клубе, надо отдать этому должное, всячески поощрялся процесс «правильного» собирания по тематическим направлениям. Постоянно проходили городские выставки в магазине периодической печати «Кругозор». Затем победители принимали участие в областных выставках в городе Горьком, и попасть туда было мечтой каждого из нас.

Кроме того, было еще одно место встреч коллекционеров. Это была беседка в городском парке культуры и отдыха. Затем встречи переместились в шахматный павильон. Там коллекционеры собирались по воскресеньям с утра, а позже приходили шахматисты, получали напрокат доски и просили освободить столики.

Публика в парке собиралась разношерстная: такие, как мы, мальчишки, и опытные, серьезные коллекционеры.

У многих продавцов монет и марок были свои прозвища. Приезжавший специально из Горького Марк Аронович (думаю, прирожденный торговец в десятом поколении) всеми назывался попросту Макароныч, а у нас с папой он проходил под кодовым именем Вежливый за льстиво-угодливую, но всегда приветливую манеру общения. Противоположностью ему был обладатель хорошей коллекции монет по прозвищу Угрюмый. Чьи-то имена возникали, так сказать, по географическому принципу. Ватиканец продавал несколько марок этого государства, что тогда было большой редкостью. Австралиец имел кляссер с марками Австралии. Он, видимо, был когда-то контужен и постоянно немного тряс головой во время разговора. Особенно не повезло коллекционеру марок фашистской Германии – пределу мечтаний всех мальчишек. Цены на них он держал очень высокие и еще и поэтому имел кличку Фашист.

Был еще малолюбимый мной дядя Женя. Покупать у него марки было сущим наказанием. На вопрос: «Сколько стоит?» – он отвечал: «Таскай, таскай», – и давал в руки филателистический пинцет.

Соберешь марок десять – пятнадцать, он на них посмотрит и назовет цену сразу за все. Понять, завышенная это цена или нет, было сложно, торговаться – тоже, а попытка выявить стоимость марок поштучно заканчивалась неудачей. В общем, было очевидно, что человек пытается вытянуть из наших карманов побольше денег.

Возвратившись из парка с покупками, мы с папой дома еще раз внимательно рассматривали принесенные сокровища. Мама тоже приходила посмотреть, но ей нравились красивые, нарядные марки, которых среди наших приобретений было немного, ведь мы собирали старые, редкие марки.

«Ну, опять накупили маленьких и грязных!» – частенько разочарованно говорила она и удалялась по своим домашним делам.

А мы с папой еще долго перебирали разноцветные бумажные прямоугольнички, бережно расставляли их рядом с имевшимися в альбоме и обсуждали ценность каждого нового приобретения.

Однажды мы ездили с родителями в Ленинград на несколько дней. Эта поездка кроме удивительного впечатления от красивейшего города запомнилась еще и тем, что родители купили мне там большой альбом для марок. До сегодняшнего дня он стоит, уже переполненный марками, в моем кабинете на почетном месте в книжном шкафу с дарственной надписью от мамы и папы.

Сначала нас была целая компания собирателей-одноклассников. Все экономили деньги на школьных завтраках, клянчили их у родителей и постепенно пополняли свои коллекции. Однако со временем у ребят появлялись другие увлечения, и в результате к восьмому классу осталось пять – десять самых стойких коллекционеров.

К тому времени мы с папой заразились еще и собиранием монет. Сначала это были мелкие медные и серебряные монеты царской России. Они были недорогие, но так же, как марки, несли на себе отчетливую печать времени.

Серебряные гривенники, пятиалтынные и двадцатикопеечные монеты царской России начала XX века продавались в то время по номиналу, то есть за десять, пятнадцать и двадцать копеек советских денег.

«Это через сколько же рук и кошельков она прошла? Даже страшно представить!» – говорил папа, рассматривая через увеличительное стекло какую-нибудь копейку или деньгу XVIII века.

Действительно, путешествие любой древней монеты через столетия давало пищу для самой буйной фантазии. Она могла быть свидетельницей войн и голодных годов, различных исторических событий и дальних путешествий, может быть, ей пришлось пролежать многие годы зарытой где-нибудь в земле в виде клада. Да мало ли что еще могло случиться с этим маленьким металлическим кружочком!

Чтобы побольше знать о приобретенных ценностях, мы с папой читали специальные книги по нумизматике, расспрашивали других, более опытных коллекционеров.

Все монеты я переписывал в общую тетрадь коричневого цвета с указанием страны, года выпуска, металла, из которого они были изготовлены, и веса (для серебряных монет). Монеты взвешивались на специальных химических весах, которые мама «арендовала» в техникуме. Особенно мне нравился набор блестящих металлических гирек весом от полуграмма до ста граммов, каждая из которых находилась в углублении по ее размеру в деревянной прямоугольной коробочке. Я также делал выписки из интересных книг и журналов, заносил исторические справки и курьезы, о которых читал или слышал. Это делало мое коллекционирование осмысленным и особенно интересным.

Один-два раза в год по воскресеньям мы с папой чистили серебряные монеты с помощью питьевой соды, нанесенной на мокрую ватку. Иногда еще добавлялся зубной порошок. Сложнее было с медными монетами. Если зубной порошок не снимал грязь, то других составов и способов тогда не было. Некоторые мальчишки пускали в ход ластик, но такой способ считался варварским, так как стирал рельеф монеты.

Крупные серебряные монеты на дзержинском нумизматическом рынке почти не присутствовали. А если и были, то цены на них «кусались». Тем ярче была каждая покупка.

Однажды на день рождения папа подарил мне перочинный (мы его называли «охотничий») нож и серебряную персидскую монету начала XX века с изображением льва, который держит восточный меч в одной лапе. Моему мальчишескому счастью не было предела.

Предметом моей зависти был имевшийся у Димки Мратхузина китайский серебряный доллар с отчеканенным на нем сказочным драконом. Уже взрослым и состоятельным человеком я искал такой же в Москве в нумизматическом магазине и нумизматическом клубе в кинотеатре «Улан-Батор», но так и не нашел.

Когда я заново пересматриваю свои сокровища, то мной овладевают теплые воспоминания о первых приобретениях и охватывает радость, которую мы делили на двоих с моим папой, от новых находок.

Пианино «Волга» стояло в гостиной на-шей квартиры с незапамятных времен. Пе-риодически приходил настройщик с камертоном, снимал переднюю черную лаковую панель, верхнюю крышку и долго возился, настраивая пианино. При этом он называл его исключительно «инструмент», что придавало процессу настройки дополнительную солидность. Мама тоже участвовала в этом священнодействии, вытирая пыль с открывшихся внутренностей фортепьяно, которые представляли собой завораживающую величественную картину переплетения струн, обитых войлоком молоточков и рычагов.

В нашей семье все любили музыку. Мы покупали хорошие грампластинки. Папа частенько по воскресеньям садился с нотами за пианино и разучивал этюды Шопена. Сестра Галя семь лет ходила в музыкальную школу, что тогда было вполне естественно. Считалось, что детям в приличных семьях необходимо давать разностороннее образование, а умение играть на фортепьяно было прямо-таки непременным атрибутом любого интеллигентного человека.

В те годы к нам домой часто приходили гости: на дни рождения, Новый год, 7-е Ноября, 1-е или 9-е Мая. Праздничный обед, как правило, заканчивался пением. Хором исполняли любимые русские народные песни и модные тогда эстрадные – например, песню Раймонда Паулса:

Под Галин фортепьянный аккомпанемент часто пели песню популярного барда Виктора Берковского:

Так что я не очень удивился тому, что в четвертом классе родители решили заняться и моим музыкальным образованием.

– У меня же ни слуха нет, ни голоса! – пытался сопротивляться я.

– А если не заниматься, то они и не разовьются, – возражали папа с мамой.

Родители моего друга Димки тоже так считали, и переспорить их было еще тяжелее: мама у него сама работала преподавателем в музыкальной школе, а папа играл на скрипке.

С моей точки зрения, идти в «музыкалку» на занятия по какому-нибудь сольфеджио после уроков в обычной школе было и пыткой и подвигом одновременно. А в конце года еще надо было в этой самой музыкальной школе сдавать несколько экзаменов.

В конце концов мы договорились, что начнем обучаться игре на фортепьяно частным образом, беря домашние уроки.

Моим педагогом стала живущая в соседнем подъезде Елена Викторовна. Она тоже работала в музыкальной школе № 1, как и Димкина мама. Вообще у меня складывалось впечатление, что основная часть мам моих знакомых и одноклассников работали в двух местах: либо в этой злосчастной музыкальной школе, либо в научно-исследовательском институте с загадочным названием «Гипрополимер».

Мучительные экзекуции совершались два раза в неделю.

– Сначала надо поставить руку! – зловеще объявила Елена Викторовна.

Она заставляла меня играть гаммы: до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до-си-ля-соль-фа-ми-ре-до, и так до бесконечности.

– Не стучи по клавишам!

– Взмах рукой!

– Подушечками пальцев!

– Все равно стучишь!

– У тебя что – ногти не подстрижены?! Скажу Вере – пусть за тобой следит!

Вера – это дочка Елены Викторовны и моя одноклассница, которая была ответственной за санитарный сектор. Периодически перед началом занятий она вставала со своей подругой у входных дверей в класс и заставляла всех показывать руки, проверяя их чистоту и длину ногтей, а также наличие носовых платков. Сами понимаете, мальчишки ее за это ну о-о-очень не любили.

Тем не менее за год с небольшим я научился не только тренькать одной рукой «В траве сидел кузнечик…», но и подошел к вершине своей музыкальной карьеры – знаменитой мелодии из замечательного фильма «Семнадцать мгновений весны»:

Не думай о секундах свысока.Наступит время – сам поймешь, наверное, —Свистят они, как пули у виска,Мгновения, мгновения, мгновения…

– Вот еще месяц порепетируем – и выступишь на школьном праздничном концерте к Восьмому марта, – сказала Елена Викторовна.

Это переполнило чашу моего терпения. Даже в страшном сне мне не могло присниться, что вместе с девчонками-отличницами я буду выходить на сцену школьного актового зала, играть на пианино и потом кланяться публике под ехидные усмешки моих приятелей. Тем более все девчонки уже исполняли серьезные музыкальные произведения.

Как и многие мальчишки, не обладающие слухом и голосом, во время пения на уроках музыки я просто старательно открывал рот.

Вообще в мальчишеских компаниях все эти музыкальные занятия вызывали одни насмешки. Всеобщая радость охватывала нас только при громком хулиганском исполнении припева к знаменитой звонкой (кстати, очень хорошей) пионерской песне «Солнечный круг». Сначала звучал настоящий первый куплет:

Солнечный круг, небо вокруг —Это рисунок мальчишки.Нарисовал он на листкеИ подписал в уголке… —

а потом переделанный припев:

Пусть всегда будет водка,Колбаса и селедка,Винегрет и капуста —Это все очень вкусно!

Обожали мы и переделанную песню на мотив «Голубого вагона» из мультфильма о Чебурашке и крокодиле Гене:

Медленно ракеты уплывают вдаль,Встречи с ними ты уже не жди.И хотя Америку немного жаль,Лучшее, конечно, впереди.Скатертью, скатертью хлорциан стелетсяИ забирается под противогаз.Каждому, каждому в лучшее верится.Падает, падает ядерный фугас.

В общем, я решил закончить свое музыкальное образование и вечером со всей решимостью, на которую только был способен, объявил об этом родителям. Я подготовился к тяжелому бою, припас десяток аргументов и выстроил мощную оборону. В конце этой словесной баталии я даже был готов расплакаться.

Но к счастью и даже к моему большому удивлению, мама с папой довольно быстро согласились со мной. Видимо, они уже поняли, что способностей у меня действительно немного, а просто так заниматься нет смысла. В семейный бюджет возвратились три рубля в неделю. За месяц набегало двенадцать рублей – это были немаленькие деньги. На них можно было купить несколько очень хороших книжек или грампластинок.

Я, окрыленный победой, позвонил Димке:

– Привет! Пойдем погуляем.

– Так у меня урок по музыке через час.

– Да? Ты еще учишься? А я сегодня отказался!

– Как это?! – не поверил Димка.

– Очень просто. Сказал родителям, что больше не буду мучиться, – и все.

– И они согласились?

– Конечно. А куда они денутся?

– Понял. Я тоже откажусь.

– Ну, давай.

На следующий день Димка пришел в школу мрачнее тучи. Накануне вечером он закатил родителям грандиозную истерику, но ничего этим не добился. Весь день в школе он разрабатывал план вечернего «Бородинского сражения», победа в котором должна была прекратить и его мучения. Его лоб прорезали глубокие морщины, а на губах во время особо изуверских задумок периодически вспыхивала дьявольская усмешка. Я уже мысленно жалел Димкиных родителей, которым предстояло страшное испытание.

Судя по всему, они его не выдержали. Вечером Димка позвонил мне и небрежно произнес:

– Ну что? Завтра в кино сходим? Я тоже с музыкой завязал.

С тех пор как я пошел в школу, каждый год летом ездил в пионерский лагерь. Обычно родители покупали нам с сестрой путевки на первую смену, в июне, когда сами еще работали и не могли поехать в отпуск вместе с нами. Недалеко от нашего города располагалось много таких детских лагерей. Они носили стандартные для того времени имена: Зои Космодемьянской, Феликса Дзержинского, Максима Горького. Недалеко друг от друга находились три лагеря: «Салют», «Энергетик» и «Алые паруса». Мы их в шутку называли соответственно: «Салат», «Винегретик» и «Алые поросята».

Расскажу о нескольких днях одной смены в «Салюте», куда я поехал с Димкой Орловским после шестого класса.

Димка раньше в лагере не был, но я его уговорил поехать со мной.

– Поехали, Димка, – говорил я, – там здорово, весело, ребят много, а не понравится, так всегда можно позвонить родителям, и они тебя заберут.

В первую очередь надо было собрать чемоданы. Димка звонил мне каждые пять минут и спрашивал:

– А трусов и маек сколько надо брать?

– А ты мыло одно берешь или два?

– А ты какие-нибудь книжки берешь?

С книгами, действительно, вопрос был непростой. Небольшая библиотека в пионерском лагере есть, но к тому времени мы с Димкой книгочеи были о-го-го какие! Помимо того, что дома у меня была весьма приличная библиотека, помещавшаяся в шести больших застекленных книжных шкафах, мы были записаны еще в несколько городских библиотек. Так что книжки с собой надо было брать обязательно. Но при этом особо ценные экземпляры в лагерь везти было нельзя, потому что частенько кто-нибудь их «зачитывал», и они бесследно исчезали в неизвестном направлении.

После выработки совместной позиции по книжкам Димка задал мне еще один трудный вопрос:

– А от комаров что брать?

Это была серьезная проблема. Комаров в лагере было много. Под утро они без разбора с нудным зудением атаковали спящих, не учитывая заслуг за хорошую учебу и примерное поведение. Никаких фумигаторов тогда и в помине не было, и мы все ходили с расчесанными руками и ногами. Вроде бы должен был помогать одеколон «Гвоздика», по семнадцать копеек за флакон, но, если честно, комары его не очень боялись. Так же, по идее, должен был помогать вьетнамский бальзам «Звездочка» с резким запахом, в маленькой круглой жестяной баночке. Комары не кусали в место, которое ты помазал бальзамом, но великолепно себя чувствовали, присосавшись рядом.

– Бери «Дэту», – посоветовал я.

«Дэта» представляла собой крем с неприятным запахом, который тем не менее комаров действительно отпугивал на несколько часов. Наносился он на открытые участки тела, и было ощущение, что ты весь липкий, но это можно было как-то перетерпеть.

В конце концов сборы закончились, и вещи были сложены в чемоданы с металлическими щелкающими замками. На внешней крышке чемодана полагалось написать свою фамилию, имя и номер отряда.

Отправляли в лагерь с главной площади нашего города, от Дворца культуры химиков.

Утром 1 июня, как раз в День защиты детей, площадь заполнялась девчонками и мальчишками с чемоданами и рюкзаками в сопровождении родителей. Каждый подходил к столу с табличкой своего отряда, отдавал путевку воспитателю или пионервожатому и затем садился в автобус. Было очень празднично, играла музыка, все искали друзей, с кем отдыхали в прошлые годы. Воспитателем у нас оказалась много лет работающая с детьми первого, самого старшего, отряда Нина Сергеевна, в просторечии называемая пионерами Баба Нина.

Колонну автобусов с табличками: «Осторожно, дети!» сопровождали две машины ГАИ с включенными мигалками. Все этим очень гордились и старались выглянуть в окна автобусов, чтобы насладиться необычной церемонией.

– Приедем в лагерь, – сказал я Димке, – ты не зевай. Сразу бежим к нашей палате и займем хорошие места.

В нашем лагере были простые деревянные корпуса, состоящие из двух больших палат – для мальчиков и девочек. В каждой стояло по пятнадцать – двадцать железных кроватей с пружинными сетками. Еще была кладовка для хранения чемоданов и комната вожатых, где кроме кроватей стоял письменный стол и несколько стульев. Вдоль всего корпуса шла большая веранда со стендами для стенгазет и столом для игры в настольный теннис. Туалеты и умывальники находились метрах в ста от нашего корпуса.

– А какие места хорошие? – спросил Димка.

– Ну, подальше от двери и около окна.

Мы вбежали в палату одними из первых, волоча за собой чемоданы, и заняли два хороших места в дальнем углу. Пока остальные ребята разбирали оставшиеся койки, мы быстренько распихали самые нужные вещи в тумбочки и под матрасы. После этого Димка извлек из чемодана завернутый в пергаментную бумагу большущий кусок лимонного пирога, которым его снабдила в дорогу бабушка, большая мастерица по этой части, и мы с наслаждением его съели.

Запасов из еды у нас с собой было немного: пара пачек печенья, с полкило любимых конфет-сосучек «Взлетные» и две банки вареной сгущенки. Мы сами варили ее дома в кастрюльке с водой, следя за тем, чтобы банка не взорвалась. Для этого варить надо было часа два на очень маленьком огне.

Вечером было первое собрание, на котором состоялось знакомство и выборы председателя совета отряда, членов совета дружины лагеря, а также были придуманы название и девиз отряда. Как правило, названия отрядов и девизы были всем хорошо известны, и выбрать что-то особенное и оригинальное было почти невозможно. Младшие отряды обычно назывались «Улыбка» (девиз: «От улыбки станет всем светлей!»), «Солнышко» (девиз: «Пусть всегда будет солнце!»), «Искорка» (малыши во время переклички на утренней линейке громко кричали, не выговаривая букву «р»: «Исколка!» с девизом «Из исклы возголится пламя!»).

У старших отрядов выбор был побогаче и поразнообразнее. Многие названия и девизы, с моей точки зрения, были очень даже неплохие. Например, «Дружба» – и девиз «Один за всех и все за одного!» или «Дружить всегда, дружить везде, дружить на суше и в воде!». Или «Орлята» – «Сегодня – орленок, а завтра – орел, мы – верная смена твоя, комсомол!». Или вот такое романтическое морское название – «Бригантина». «Нету скуки, нету тины на борту у бригантины!» – было девизом такого отряда.

Свой отряд мы назвали «Ровесник». А девиз придумали такой: «Сегодня должен думать человек, каким он вступит в двадцать первый век!»

Вечером после отбоя в нашей палате, по обыкновению, начинались долгие пересказы лагерных жутких историй о кладбищах и вампирах, гробе на колесиках, черной руке в темной комнате, а также неприличных анекдотов. Я уже знал, что через несколько дней мы начнем пересказывать сюжеты интересных книг, например: Конан Дойла, Жюля Верна и Герберта Уэллса. А с середины смены самой популярной темой станет обсуждение девчонок нашего отряда.

Димка слушал все с большим интересом, активно участвовал в конкурсе анекдотов, но чувствовалось, что нахождение впервые в жизни после детского сада, куда мы с ним вместе ходили, в палате с двадцатью посторонними людьми ему было непривычно.

Разговор тем временем перешел на телефонные хулиганства. Все стали делиться своим опытом.

– Мы делали так, – начинал Костя. – Звонишь и говоришь: «Алло, это аптека?» – «Нет». – «А почему из трубки валерьянкой пахнет?» И кладешь трубку. Или еще: «Алло, это морг? Позовите Васю с третьей полки».

– А я так разыгрывал, – продолжал Борька грубым голосом. – Звоню и говорю: «Здравствуйте, из жэка беспокоят. Сегодня в девятнадцать часов на сутки отключим воду. Наберите запас и соседей предупредите».

Потом звоню через час и спрашиваю: «Еще раз из жэка. Воду набрали?» – «Набрали, набрали». – «Соседей предупредили?» – «Предупредили, предупредили». – «Ну вот, теперь можете с ними кораблики пускать».

Или еще. «Алло, у вас в квартире горячая вода есть? Не отключена?» – «Сейчас проверю… Есть, а что?» – «Ждите, сейчас придем слона мыть».

Насмеявшись вдоволь, все потихоньку стали засыпать, чтобы утром с новыми силами преодолевать испытания пионерской жизни.

Утро началось со звуков горна. На мелодию сигнала «подъем» хорошо ложились слова: «Подъем, подъем! Кто спит, того убьем!» Все вскакивали и неслись с полотенцами и мылом к умывальникам, где частенько разгорались водяные битвы: зажав струю в кране большим пальцем, можно было направить фонтан на кого-то из мальчишек и окатить холодными брызгами с ног до головы. Окончательно проснувшись под разливистые бодрые мелодии местного баяниста дяди Гены, любимой присказкой которого была странная фраза: «После сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать!» – все бежали на зарядку. Совместно выполняемые наклоны, прыжки и приседания должны были придавать силу и гибкость нашим далеко не атлетическим телам.

Потом надо было заправлять постели. Требовалось делать это аккуратно, особым образом складывая одеяло и простыни. После этого приходил вожатый с девчонками-санитарками и, проведя рукой под одеялом, проверял, не остался ли на простыне песок или крошки. Если такое обнаруживалось, приходилось все снимать, стряхивать и перестилать заново.

Другая мелодия горна собирала всех на утреннюю лагерную линейку. Здесь говорилось о планах на день, а лучшие пионеры за хороший поступок могли поднять флаг на мачте. Объявлялось об этом на весь лагерь, и гордый победитель какого-нибудь соревнования по прыжкам в длину бежал по дорожке к флагштоку.

После завтрака мы занимались уборкой территории около корпуса, потом был обед и «тихий» час. Для нас, тринадцатилетних подростков, это было тяжелейшим испытанием: спать никак не хотелось. По этому поводу неизвестным пионером даже была сочинена песенка на мотив из очень популярного тогда фильма «Неуловимые мстители»:

Есть паста в кармане, и надо успетьДевчонок намазать, подушкой огреть.И нет нам покоя ни ночью, ни днем —Погоня, погоня, погоня, погоня – вожатый                                                          с ремнем!Приехали в лагерь, и вот – «тихий» час!Подушки, как пули, летают у нас.И нет нам покоя ни ночью, ни днем —По койкам, по койкам, по койкам, по койкам —                                             вожатый с ремнем!

Ну, с ремнем, конечно, вожатые не бегали, но крови мы им в эти самые «тихие» часы попортили немало.

В первую субботу или воскресенье после начала смены, когда мамы, папы, бабушки и – реже – дедушки приезжали навестить своих малолетних отпрысков, в пионерском лагере обязательно проводился праздник – смотр строя и песни. Чтобы не ударить лицом в грязь в родительский день, мы начинали наши репетиции еще за неделю до этого.

Строем по четыре человека в ряд мы старательно маршировали по площадке лагерной линейки и хором скандировали речевку. Начинал ее громким голосом председатель совета отряда, а все остальные ребята дружно отвечали, чеканя шаг:

– Раз, два!

– Три, четыре!

– Три, четыре!

– Раз, два!

– Кто шагает дружно в ряд?

– Пионерский наш отряд.

– Кто шагает дружно в ногу?

– Пионерам дай дорогу!

– Рей, знамя!

– Знамя, рей!

– Кто с нами…

– …тот смелей шагай за нами!

– Знаменосец, выше знамя…

– …выше знамя поднимай!

– Запевала, нашу песню…

– …нашу песню запевай!

После этого запевала, обладающий музыкальным слухом и громким голосом, начинал петь песню, которую все подхватывали, продолжая чеканить шаг. Самой известной был гимн пионеров:

Взвейтесь кострами, синие ночи!Мы – пионеры, дети рабочих.Близится эра светлых годов,Клич пионера: «Всегда будь готов!»…

Репетиция была одновременно и бодрой, и утомительной. Мы горланили песни как можно громче, до хрипоты в горле, и отбивали чеканный шаг так, что через два часа ноги просто гудели.

К вечеру Димка загрустил.

Положение усугублялось тем, что завтраки, обеды, ужины и даже полдники в лагере были, мягко говоря, не очень вкусные.

У дверей в столовой висел плакат, который аппетита почему-то не прибавлял:

Есть такие вирусы,Вирусы-вредилусы,Попадут ребенку в рот —Заболит от них живот.Так что руки чаще мой,Пионер, перед едой!

Особое отвращение вызывала молочная лапша с гигантскими серо-бурыми макаронами. Вареные яйца всегда были с грязно-лиловым желтком, словно их варили дней за пять-шесть до подачи на стол, а ежедневный трехразовый чай пах грязной тряпкой. Все это резко контрастировало с домашним борщом, фрикадельками и картофельным пюре, к которым Димка привык дома, хотя частенько закатывал скандальчики в связи с отсутствием аппетита. Так что в лагере приходилось вместе со всеми таскать из столовой куски белого и черного хлеба, которые мы перед сном с удовольствием уплетали.

После ужина Баба Нина собрала нас возле корпуса и сказала:

– Через два дня проведем политчас. Сейчас раздам всем темы, завтра после репетиции строя и песни пойдете в библиотеку и подготовите сообщение на десять минут. Будете выступать «без бумажки».

Димке досталось сообщение о жизни какого-то Леонарда Пелтиера, борца против притеснений индейцев, коренных жителей Америки. И это было еще неплохо. Костя должен был рассказать о руководителе Социалистической республики Вьетнам товарище Ле Зуане, а Борис – о лидере Эфиопии Менгисту Хайле Мариаме.

– Хуже, чем в школе… – недовольно проворчал Димка и совсем сник.

Это, видимо, стало последней каплей в чаше его терпения. Вечером перед сном Димка произнес короткую, но решительную фразу: «Хочу домой!»

Мои рассказы о грядущих развлечениях в виде вечерних дискотек и показов кинофильмов никакого впечатления на него не произвели. Тогда я применил тяжелую артиллерию:

– А ты знаешь, Димка, как правильно девчонок зубной пастой мазать?

– Как?

Димкины глаза загорелись неподдельным интересом.

– Надо тюбик сначала засунуть под мышку, чтобы паста согрелась, а то, если холодной мазать, человек сразу проснется. Утром такая умора!..

– А-а-а… А когда их мазать начинают?

– В последнюю ночь.

– Долго ждать.

Димкины глаза потухли.

– А завтра, – уговаривал я, – пойдем запишемся в какой-нибудь кружок: изо, радио или выжигания. Там дадут фанерки, трафареты и приборы для выжигания. Очень красиво получается, особенно если потом еще специальным лаком покрыть. А если будет дождливая погода, то будем с девчонками в почту играть.

– Это как?

– Ну, все придумывают себе имена, чтобы никто не узнал, чье письмо, и через «почтальона» передают записки. А девчонки отвечают. Такая хохма получается!

– Ага, так начнешь переписываться с какой-нибудь «Голубоглазой незабудкой», а окажется, что это Надька-толстуха из первой палаты. Больно мне это надо, – ответил Димка. – Неинтересно!

– А через недельку праздник Нептуна устроят. Знаешь, как здорово! Будем вожатых в воду сбрасывать. А еще могут «Зарницу» организовать. Солдаты приедут, все почти как на настоящих военных учениях будет, – продолжал уговаривать я.

– Да ну-у…

Поток моих аргументов иссяк, и Димка молча повернулся к стенке.

На следующее утро он пошел в медпункт и заявил, что у него гастрит и от лагерной пищи сильно разболелся живот. Димка по-просил отпустить его домой дня на три-четыре, чтобы посидеть на диете. Получив «добро» лагерного врача, он позвонил домой и уже вечером с радостью отбыл с приехавшими за ним родителями.

Больше Димка в лагере не появился. Нет, не каждому по силам такой содержательный и укрепляющий отдых.

Рано утром позвонил Димка и радостно сказал:

– Мишка! Поехали сегодня вечером к нам в гости в деревню на недельку. Я со своими родителями договорился.

Новость была приятная. Летом в городе делать особо нечего, а своей дачи у нас тогда не было. Димкина дача располагалась в деревне Груздево, в трех километрах от железнодорожной станции Гороховец. Я несколько раз ездил туда в гости, и мы с Димкой прекрасно проводили время.

– Здо́рово! Та́к поедем или на великах?

– Давай на великах. Поедем на четырехчасовой электричке. Народу в это время еще немного, постоим в тамбуре.

Не откладывая сборы в долгий ящик, я достал из кладовки старый рюкзак, положил на диван и стал загружать в него одежду, книжки, туалетные принадлежности и продукты.

– Еды возьми побольше, – сказала мама. – Целую неделю будешь все-таки жить. Как приедете, все отдай Диминой маме.

Она выдала мне из неприкосновенных запасов две банки тушенки и послала в магазин купить супы в пакетиках, чай, макароны, хлеб, плавленые сырки и масло. Кроме того, из своих запасов я добавил рубль, хранившийся в жестяной коробочке из-под зубного порошка в особо секретном тайнике, в подъезде под лестницей. На него я купил полкило конфет «Барбарис» и пачку печенья.

Придя из магазина, я спустился в подвал, где хранился мой велосипед «Кама», купленный после многомесячных упрашиваний родителей в магазине «Спорт». За год велосипед с помощью товарищей по двору был здорово украшен и усовершенствован, или, говоря современным языком, «прошел тюнинг».

Спицы были оплетены разноцветной проволокой, к колесам приделаны четыре дополнительных блестящих катафота и отражателя. Руль был обмотан синей изолентой, на нем располагались два звонка и зеркало заднего вида. Впереди я установил фару с генератором, работающим от переднего колеса. На раме велосипеда были прикреплены насос и две сумочки с инструментами, а еще одна висела сзади сиденья, над багажником. Туда я складывал все необходимые мелочи, в том числе пару бельевых прищепок, которыми защеплял брючины, чтобы их края не попадали в цепь велосипеда.

После обеда мы с Димкой с рюкзаками на плечах поехали на велосипедах на железнодорожный вокзал. Билеты решили взять не до Гороховца, а до предыдущей станции, которая располагалось в другой зоне. Билеты до нее стоили на пятнадцать копеек дешевле, ехать до следующей надо было всего минут десять, и шансов попасть в руки контролеров фактически не было.

Поездка прошла благополучно. На сэкономленные на билетах деньги мы купили газировку «Дюшес», которую тут же выпили, а пустую бутылку сдали обратно в магазин за двенадцать копеек.

Довольные, мы быстро оседлали велосипеды и за полчаса добрались по проселочной дороге до Димкиного дома. Ехать было приятно: дул теплый свежий ветерок, кругом пестрели цветы, шелестели зелеными листьями кусты и деревья. Мы полной грудью вдыхали воздух свободы.

Когда приехали, разгрузили наши объемистые рюкзаки и поужинали яичницей с помидорами, приготовленной Димкиной бабушкой из свежих деревенских яиц.

После вкусного ужина, расположившись на стареньком крылечке, мы стали строить планы на завтра.

– Давай завтра рано утром на рыбалку пойдем, – предложил Димка.

Он был, в отличие от меня, заядлый рыбак и хранил дома, в ящике письменного стола, целую коллекцию рыболовных крючков, грузил и поплавков, любовно разложенную в маленькие стеклянные баночки из-под детского питания.

– Конечно, пойдем, – ответил я, соскучившись по речке и деревенской природе.

Еще с вечера мы приготовили удочки и рыболовные снасти, старое одеяло, котелок, кружки, ложки, спички, суп в пакете, чай, сахар, нарезали черный хлеб и намазали его сливочным маслом.

Будильник прозвенел в пять утра.

– Может, поспим еще часик? – предложил я, не в силах разлепить глаз.

– Давай, – ответил Димка и перевел стрелку на шесть часов.

Через час вставать было тоже трудно, но все-таки невероятным усилием воли мы за-ставили себя это сделать и выползли на улицу поплескать на лицо воду из прикрепленного на сарае рукомойника.

В деревне было тихо. На траве и грядках сверкала роса. Раздалось громкое «ку-ка-ре-ку!» соседского петуха.

– Надоел уже своим кукареканьем! – мрачным голосом сказал Димка, ежась от утренней прохлады. – Ладно, пойдем червей копать на помойку.

– Может, не будем на червей ловить? – поморщился я. – Давай лучше на хлеб.

– Ты что! На какой еще хлеб? На червей – самый клев.

Мы поплелись с лопатами на помойку, где, едва преодолевая отвращение, накопали толстых дождевых червей и сложили их в небольшую стеклянную банку.

Водрузив на плечи удочки, сделанные из ровных длинных прутьев ольхи, мы взяли брезентовые сумки с припасами, котелок и отправились на речку.

Река Суворощ была узкой и мелкой, но очень извилистой и длинной. Рядом с деревней были устроены небольшая запруда и пляж, на котором ребята летом проводили все свободное время. Однако сейчас мы перешли речку по шаткому мостику и направились к знакомым местам, расположенным примерно в километре от деревни, где всегда был хороший клев. Вскоре мы достигли нашей заветной лужайки и стали готовить снасти.

– Насади мне, пожалуйста, червяка на крючок, – как обычно, попросил я Димку, заглядывая в банку. Как ни старался, я не мог взять эту дрянь в руки.

– Эх ты, интеллигент!.. – пробурчал он, но просьбу выполнил. – Смотри: раз – и все! Чего тут бояться-то? – объяснял Димка, ловко насаживая червей на крючок.

Мы забросили удочки и присели на густую зеленую травку.

Солнце еще не поднялось, над речкой стелился легкий туман, и мы словно впали в состояние нирваны.

Время от времени утренняя тишина прерывалась всплеском клюнувшего ерша, плотвы или мелкого окунька.

Димка не только ловко насаживал мне червей, но и помогал снимать с крючка пойманную рыбешку.

Вскоре взошло солнце, и стало припекать. Клев прекратился.

Мы не очень огорчились этому обстоятельству: хотелось искупаться и побегать. Из воды вылезли накупавшиеся до синевы и страшно голодные. Наломав сухих веток, разожгли костер, вскипятили воду в котелке и засыпали в нее два пакета нашего любимого супа «Звездочка» – с макаронами в виде маленьких звездочек и шестеренок. Через десять минут он был готов и съеден прямо из остуженного в речке котелка с такой скоростью, что только за ушами трещало.

Расположившись на старом одеяле, мы с Димкой блаженно грелись на солнышке и листали захваченные с собой журналы «Пионер» и «Техника – молодежи». Вскоре от тепла и сытости нас стало клонить в сон, и через несколько минут мы сладко посапывали под ласковый шелест ив.

Домой возвращались веселые и отдохнувшие. Каждый нес по ивовой веточке с насаженными на них рыбешками.

Рыбалка удалась на славу. Соседская кошка нашим уловом была очень довольна.

В восемь утра я с замиранием сердца включил висящее в спальне на стене радио. До начала занятий в школе оставался ровно час. Перед этим я уже несколько раз пытался разглядеть за стеклом, покрытым густым инеем, показания термометра. Я дышал на окно и теплыми пальцами расплавлял прогалинку в морозных узорах. Было ясно, что на улице очень холодно. В одной комнате градусник показывал двадцать пять градусов мороза, а в другой – двадцать семь.

В динамике что-то хрипло зашуршало, и женский голос произнес долгожданное объявление: «Внимание! Говорит Дзержинский городской отдел народного образования. В связи с установившимися сильными морозами и температурой воздуха минус двадцать семь градусов сегодня во всех школах города отменяются занятия для учащихся с первого по восьмой классы. Повторяю: сегодня в связи с температурой воздуха минус двадцать семь градусов занятия во всех школах отменяются».

– Ура! Здо́рово! – закричал я на всю квартиру, сообщая сестре и родителям радостную новость.

Отмена уроков из-за холодной погоды случалась за зиму пять-шесть раз, но в основном это касалось ребят младших классов. Для них занятия отменялись при двадцати трех градусах. А вот для старшеклассников подобное происходило крайне редко.

Несмотря на мороз, настроение было радостным и бодрым, а в голове начали выстраиваться самые разнообразные планы на сегодняшний день. Для начала я взял газету с программой телепередач. В то время у нас работало три канала, один из которых был образовательным. Обычно в субботу, когда печатались телепрограммы, мы всей семьей подчеркивали в газете фильмы или передачи, которые хотели посмотреть. Выбор был невелик, даже если отмечать программу «Время», «Клуб кинопутешествий» и «В мире животных». Из развлекательных программ в воскресенье смотрели «Утреннюю почту», начинавшуюся в одиннадцать утра.

К большому разочарованию, ничего интересного я в программе не обнаружил, так что оставалось три варианта: чтение, гуляние и поход в кино.

Из той же газеты «Дзержинец» я узнал, что в кинотеатре «Ударник» повторяли комедию «Фантомас разбушевался», а во Дворце культуры химиков шел «Высокий блондин в черном ботинке» с Пьером Ришаром в главной роли. Вот это уже было другое дело.

– Мам, дай, пожалуйста, двадцать пять копеек на кино, – обратился я к маме.

– Ну конечно! Как в школу ходить – так вам холодно, а как в кино в холодном зале сидеть – так пожалуйста.

– Ну мам, я тепло оденусь.

После недолгих переговоров деньги на билет были получены, и я тут же созвонился с Димкой, чтобы договориться вместе пойти на первый, одиннадцатичасовой сеанс на «Высокого блондина…».

В кинозале Дворца культуры было действительно очень холодно, но умопомрачительные, смешные до колик в животе приключения героя Ришара захватывали так, что мы вовсе не замечали замерзающих ног.

После кино домой идти не хотелось, и мы отправились в городской парк культуры и отдыха, где от души покатались с ледяной горки, подкладывая под себя картонки от упаковочных коробок.

Ребят на горке было немного, и мы с Димкой пользовались моментом. Мы катались сидя, лежа на спине или на животе, сцепившись «паровозиком». Особым шиком было прокатиться по ледяной дорожке стоя на ногах, но это мало кому удавалось. Мы отрабатывали все приемы и через час-другой стали похожи на снеговиков: пальто, шапки, брюки, варежки – все было облеплено толстым слоем снега. Мы с хохотом падали в сугробы и снова карабкались на вершину горы, радуясь внезапно свалившейся на нас свободе.

К обеду я вернулся домой и, раздевшись, попытался согреть отмерзшие руки и ноги. Держать их на батарее было невыносимо больно: руки и ноги ломило, и я начал с криком «ой-ой-ой!» носиться по квартире как ужаленный. Вспомнив мамины советы, я включил газовую колонку и подставил руки под чуть теплую воду. Все равно было больно, из глаз текли слезы, но руки и ноги стали потихоньку отходить, и я почувствовал долгожданное покалывание и тепло.

После прогулки аппетит был зверский. Я быстро разогрел суп и навернул полную тарелку. Окончательно согревшись и разомлев от горячей еды, я устроился поудобней на диване под пледом с любимым «Графом Монте-Кристо» Александра Дюма. Вскоре меня начало знобить, из носа потекло, а в теле появилась неприятная ломота. Читать я уже не мог: голова трещала, а перед глазами плавали разноцветные радужные круги.

К вечеру я разболелся окончательно.

– Так я и знала! – сказала мама, засовывая мне градусник под мышку. – Как маленький, ни о чем не думаешь! Только и смотри за тобой. Что, нельзя было дома посидеть, раз такой мороз?

– Ну ладно, мам…

– Что «ну ладно»? Теперь как минимум неделю в школе пропустишь из-за своего разгильдяйства.

Отвечать было нечего. Я и сам жалел, что так хорошо начавшийся день закончился крайне неудачно.

Хотя, положа руку на сердце, болеть было не так уж и плохо: не надо рано утром вставать в школу, днем тебя навещают одноклассники и приносят домашние задания, которые делать не так уж и сложно. Наша классная руководительница строго следила за тем, чтобы, если кто-то из учеников болеет дольше трех дней, его обязательно навещали товарищи. И еще – во время болезни можно было от души почитать.

Но были и неприятные моменты.

– Иди полощи горло с содой, а потом ноги будем парить, – сказала мама. – И банки надо поставить.

– Может, не надо банки? – вяло сопротивлялся я. – Давай лучше горчичники.

– Горчичники – завтра, а сегодня обязательно банки. Не хватало еще, чтоб воспаление легких подхватил! Вон температура уже и так тридцать восемь и две.

Я поплелся в ванную комнату полоскать горло, по пути пожаловавшись папе на свою несчастную долю.

Тем временем мама налила в таз горячей воды, добавила туда горчичного порошка и заставила меня сидеть на табуретке, опустив ноги в воду. Периодически она добавляла кипяток из кастрюльки, а я представлял себя каким-нибудь несчастным путешественником, которого кровожадные аборигены поджаривают на костре.

Вытерев полотенцем красные, распаренные ноги и надев колючие носки из якобы целебной верблюжьей шерсти, я пошел на кухню, где меня уже ждал горячий чай с медом.

В принципе в таких случаях вообще полагалось горячее молоко с медом и маслом, но, по-видимому, мама все-таки сжалилась надо мной, зная, что я его не переношу, особенно если сверху еще плавает противная пенка.

В спальне все было приготовлено для следующей экзекуции. На табуретке рядом с кроватью уже стояли шесть банок, пузырек со спиртом, большой пинцет с намотанной на его конец ватой и коробок спичек. Я разделся и обреченно лег на кровать спиной вверх.

Мама ловким движением мочила вату спиртом из пузырька, поджигала ее, получившимся факелом быстро проводила по внутренним стенкам банок и ставила их мне на спину. Банки моментально присасывались к спине, втягивая кожу внутрь. Поверх банок мама накрыла мне спину старым махровым полотенцем, одеялом и еще пледом.

Я терпеливо лежал на кровати и ждал, когда пройдет положенное время. Минут через десять одна из банок, чмокнув, отвалилась. Я был очень худой, и, видимо, банки держались недостаточно прочно.

– Мам, всё! Уже отваливаются! – радостно закричал я.

Мама подошла и сняла оставшиеся банки.

После всех перенесенных экзекуций я был совсем без сил. Перед глазами стояло туманное марево, а звуки доносились словно через ватную подушку. Они все отдалялись, и я провалился в беспокойный сон: то мне чудились тропики и индейцы, пляшущие вокруг костра, то знаменитый французский актер в своих черных ботинках несся вместе с нами с ледяной горы, то граф Монте-Кристо помогал спуститься из каменной башни по веревочной лестнице.

На следующее утро я проснулся поздно, когда дома уже никого не было. Подойдя к зеркалу, я увидел себя, несчастного, бледного, с распухшим носом, с зеленовато-коричневыми круглыми пятнами на спине. Сразу вспомнилось название рассказа Виктора Драгунского «Зелёнчатые леопарды».

На кухне меня ждала мамина записка с перечнем процедур, которые надо было выполнить.

Я обреченно снял с плиты кастрюлю только что сваренной горячей картошки в мундире и приблизил к ней лицо, накрыв голову специально приготовленным полотенцем. Нужно было глубоко вдыхать картофельный пар, чтобы избавиться от кашля и боли в горле. Через пять минут я уже не мог это терпеть – так было горячо. Но, как говорится, «любишь кататься – люби и саночки возить». Я снова наклонился и терпеливо переносил процедуру.

Следующий пункт программы был поприятнее. На столе в термосе был приготовлен вкусный витаминный настой шиповника, который я с удовольствием выпил. Затем измерил температуру – оказалась не такой уж высокой – тридцать семь и три. Видимо, вчерашние мамины усилия не прошли даром, и болезнь потихоньку отступила. Еще я прополоскал горло настоем эвкалипта, стоя перед зеркалом и бурля на все лады. Но вот на горькую травяную смесь, заваренную мамой для улучшения аппетита, меня не хватило. «Вот уж дудки!» – подумал я и без сожаления вылил всю эту отраву в раковину.

В этот момент раздался звонок в дверь. Пришла вызванная на дом наша участковый врач из поликлиники.

– Ну что, Миша, заболел? – спросила она, внося морозный аромат улицы.

– Да вот простыл.

– Понятно. Наверное, вчера весь день гулял в такой мороз?

– Нет, я только немного.

– Знаю я это «немного». Наверное, еще и сосульки ел? Какая сейчас температура?

– 37,3°.

– А вечером какая была?

– Вроде бы около тридцати восьми.

– Ясно. Раздевайся, послушаю тебя.

Она приложила холодный стетоскоп к моей груди и стала давать хорошо знакомые указания: «Дыши – не дыши».

– Хрипов вроде бы нет. Думаю, ОРЗ.

Она быстро села за стол, написала справку для школы с диагнозом «Острое респираторное заболевание» и рецепт на лекарства.

Заглянув в справку после ее ухода, я обнаружил там освобождение от школьных занятий на целых пять дней.

«Счастье!» – подумал я и даже как-то сразу почувствовал себя лучше. Я пошел на кухню, сделал себе бутерброд из черного хлеба с маслом и сыром, достал из шкафа маленькую пачку вафель, налил горячий чай и отнес все это на журнальный столик к дивану в гостиной. Откусив бутерброд, открыл книжку на заложенной фантиком странице и прочитал:

«Дантес был брошен в море, и тридцатишестифунтовое ядро, привязанное к ногам, тянуло его на дно.

Море – кладбище замка Иф…»

Когда мы с Димкой Орловским учились в старших классах, моя сестра Галя работала пионервожатой в нашей школе. На переменках я частенько заходил к ней в пионерскую комнату. В это время здесь царила особая сутолока: девчонки и мальчишки из разных классов готовились к проведению множества интересных и увлекательных мероприятий. Особенно всем нравилась военно-патриотическая игра «Зарница», когда мы выезжали за город на целый день. Создавался штаб, приезжали солдаты и офицеры из шефской воинской части. В лесу и на живописной поляне проходили разные спортивные соревнования: по ориентированию на местности, когда надо было с компасом и картой за определенный промежуток времени пробежать по заданному маршруту и выйти к указанной цели, или сборка и разборка на время (существовали определенные нормативы) настоящих автоматов. К середине дня девочки с Галей во главе готовили замечательный обед: на костре в эмалированных ведрах или больших котелках варили суп, кашу с тушенкой и кипятили чай. На свежем воздухе все казалось очень вкусным и уплеталось с большим аппетитом.

Иногда Галя давала мне запасной ключ от пионерской, чтобы я мог там позаниматься, когда она уезжала учиться в Горький на вечернем отделении университета.

Находиться в пионерской мне очень нравилось. Дома у меня не было своей отдельной комнаты, и поэтому побыть в одиночестве, даже делая домашние задания, было здорово. Иногда мы приходили вместе с Димкой. Нам все время хотелось что-то такое придумать, чтобы сполна насладиться своей свободой.

– Знаешь, Мишка, – сказал Димка как-то в конце апреля, – перед Майскими праздниками будет дискотека.

– Здорово, – ответил я.

– Давай после нее останемся и переночуем в пионерской.

– Ты что, с ума сошел?! Из школы нас за это, конечно, не выгонят, а вот Галине достанется по первое число!

– А мы тихонько. Никто ничего не узнает.

И Димка рассказал мне про свой план, который на первый взгляд был весьма реалистичным.

Всю следующую неделю мы, как настоящие заговорщики, готовились к осуществлению нашей авантюры.

Во-первых, сказали родителям, что после дискотеки переночуем у нашего одноклассника. Во-вторых, принесли и спрятали в надежном месте – в шкафу за старыми, продырявленными барабанами – необходимые припасы: кипятильник, стаканы, одноразовые пакетики с азербайджанским чаем, сахар, пачку «Юбилейного» печенья, триста граммов конфет «Малина со сливками».

Подумав, мы добавили ко всему зубную пасту и щетки, полотенце, электрический фонарик и будильник.

А чтобы ночью было совсем уж удобно, накануне перед дискотекой принесли в пакетах спальные мешки и засунули их внутрь свернутых в рулоны старых стенгазет, сделанных на больших ватманских листах.

И вот настал роковой день.

Предусмотрено было, казалось, все. В портфелях лежали учебники и тетради на следующий день, припасы были на местах. Главная опасность заключалась в том, что сестра по каким-нибудь своим соображениям могла потребовать от меня заветный ключ обратно. К счастью, все обошлось, и вечером мы явились на дискотеку, предварительно забросив портфели в пионерскую. Настроение было превосходное, и мы с Димкой заговорщицки перемигивались во время танцев.

Самой серьезной задачей было проникнуть после дискотеки на четвертый этаж, где находилась наша тайная берлога. Проблема заключалась в том, что двери на этажах вечером закрывались уборщицами, а открывали их только утром, чтобы вымыть перед началом уроков коридоры. На втором этаже, где была учительская, всю жизнь, чуть ли не с основания школы, проработала тетя Маша, в обязанности которой входило еще и давать звонки, что она и делала с большой пунктуальностью. А на четвертом этаже работала тетя Лида, которая, с нашей точки зрения, была не такой внимательной и бдительной, чтобы разгадать наш коварный план.

Еще перед началом дискотеки, когда этаж был не заперт, мы тихонько подкрались и незаметно открыли у двустворчатых дверей шпингалеты. За долгие годы тяжелая дверь осела, и створка своим нижним углом опиралась на пол. Замысел состоял в том, что тетя Лида, закрывая дверь, не заметит открытых нами шпингалетов, а потом мы просто аккуратно откроем обе створки, а язычок замка этому не помешает. Так оно все и произошло.

Вечером, не дожидаясь окончания выступления школьного вокально-инструментального ансамбля «Синяя птица», мы тихонечко поднялись на четвертый этаж, открыли дверь и затем аккуратненько соединили створки, заперев шпингалеты уже с внутренней стороны. Еще через минуту мы оказались в пионерской и вскоре уже лежали на спальных мешках, радостно переговариваясь и перелистывая страницы учебников. Надо было выучить уроки на завтра.

Вдруг ужасная мысль посетила мою голову, и я вскрикнул:

– Димка, быстро выключаем свет!

– Что такое?

– Господи, какие же мы дураки! Сейчас с улицы кто-нибудь увидит свет в окошке и придет сюда с проверкой!

Несмотря на то что окна пионерской комнаты выходили на задний двор, любой проходящий мимо действительно мог обратить внимание на ярко освещенное окно на четвертом этаже. Этого мы с Димкой не предусмотрели. Взятый с собой карманный фонарик предназначался, по нашему замыслу, лишь для походов в туалет, расположенный в конце коридора. Читать при его свете, тем более вдвоем, было не очень-то удобно, да и блуждающий свет в комнате мог привлечь еще большее внимание.

Расстроенные, мы лежали в темной комнате и уже начинали жалеть о нашей затее.

– А давай окно чем-нибудь занавесим, – сказал Димка.

– Чем? Ватманами? Так они все равно свет пропускают.

– Можно спальными мешками.

– А лежать на чем? Тем более спать?

– Ну давай что-нибудь поищем.

Мы принялись в потемках шарить в шкафах, тумбочках и на полу в надежде найти какой-нибудь подходящий материал для устройства светомаскировки.

– Если б знал, – сказал я, – захватил бы с собой двойное покрывало. Я им дома окно в ванной занавешиваю, когда в темноте фотографии печатаю. Сам специально сшил два покрывала и еще колечки прикрепил, чтобы удобно было вешать…

– Нашел! – перебил меня Димка и вытащил из-под шкафа старую палатку.

– Вот здорово! Давай ее как-нибудь на карниз повесим.

Мы быстро придвинули письменный стол к подоконнику и стали прикреплять палатку к зажимам для занавесок, располагавшимся на круглых кольцах, скользящих по карнизу. Нас обдало облаком многолетней пионерской пыли, но мы, кряхтя и чихая, отчаянно цепляли зажимы за край палатки. Наконец, довольные, мы гордо спустились на пол, осматривая дело своих рук. Окно напоминало картинку из книжки «Рассказы о блокадном Ленинграде», в которой описывалось, как жители маскировались от налетов фашистской авиации.

Димка придирчиво осмотрел наш труд и, все еще не удовлетворенный, сказал:

– Надо с боков щели заделать, а то все равно видно будет.

– Чем?

– Ну, не знаю… – оглядывался Димка по сторонам. – Может, знаменем?

– Ты что?!

Такого кощунства я от Димки не ожидал. Знамя пионерской организации нашей школы из красного бархата с надписью сверху: «Всесоюзная пионерская организация имени В. И. Ленина», профилем вождя мирового пролетариата и призывом внизу: «Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» – было для меня настоящей святыней. Оно стояло в специальной подставке в пионерской комнате, справа от него находился горн, слева – барабан с палочками. Знамя выносили на торжественные линейки, а какое-то время я даже сам был знаменосцем. Нет, прикасаться к нему я Димке не позволил.

Тогда мы решили передохнуть и попить чайку. Налили воды в стакан, сунули туда кипятильник, включили вилку в розетку и поставили всю эту конструкцию на стол.

Димка подошел к окну.

– Что-то у нас тут все на соплях держится! – подергал он за край палатки.

Не успел он договорить, как на него обрушился карниз, палатка и облако пыли.

– А-а-а-а! – закричал Димка не своим голосом и почему-то на одной ноге попрыгал к двери и быстро заковылял в конец коридора.

Я, с ужасом глядя на учиненный разгром, стал отцеплять палатку от прищепок, размышляя, почему Димка держался за ногу. Ведь я отчетливо видел даже в полутьме, что карниз ударил его по голове, а не по ноге. Краем глаза я вдруг заметил белые искры, вылетающие из-под письменного стола.

«Кипятильник!» – тут же пронзила мой мозг страшная мысль.

Я метнулся к розетке и вытащил из нее вилку. Искрить перестало, но сильно пахло гарью. Схватив графин, я вылил из него воду под стол. Ликвидировав возгорание, я пригляделся и обнаружил под столом разбитый стакан. Свернув из газеты «Пионерская правда» кулек, я собрал мокрые осколки и пошел выбрасывать их в мусорное ведро в туалет.

Там обнаружился Димка, который одной ногой стоял на полу, а вторую, босую, держал в раковине под струей холодной воды.

– Кипяток из стакана на ногу попал! – прошипел он, одновременно прикладывая к шишке на голове мокрую тряпку.

– А вот не надо было про знамя такое говорить! – гневно заметил я.

Но, глядя на несчастного Димку, весь мой гнев куда-то улетучился.

– Больно?

– Тебе бы так! – ворчал Димка. – И ногу обжег, и голова трещит.

– Терпи, казак, – атаманом станешь! – подбодрил его я.

У Димки даже волосы как будто поседели.

Следующий час мы водружали на место карниз, запихивали обратно под шкаф палатку и в темноте, как могли, наводили порядок в пионерской. Настроение было так себе. Потом пожевали печенье и конфеты, запивая их холодной водой. Аппетита не было.

– Ну что, будем укладываться? – спросил я Димку.

– Давай.

Мы разделись, залезли в спальные мешки и попытались заснуть. Но сон никак не шел.

– А ты зубы почистил? – спросил Димка.

– Да. А ты?

– А я нет. Пойду схожу.

Он вылез из спальника, надел ботинки и пошел в туалет в трусах и майке. Вернулся минут через десять очень довольный.

– Слушай, Мишка, а все-таки здорово! Я, наверное, первый, кто по этим коридорам вот так, раздетый, ходил, – сказал он.

– Вряд ли. Здесь во время войны госпиталь размещался, так что тут таких ушибленных и ошпаренных полно было, – злорадно заметил я, все еще злясь на Димку за его дурацкую попытку проверить на прочность нашу светомаскировку. – Спать давай!

Утром мы проснулись от звука будильника, почему-то прозвонившего на полчаса позже. Наскоро одевшись и запихав спальные мешки в рулоны стенгазет, злые и невыспавшиеся, мы схватили портфели и бегом помчались в туалет, чтобы успеть хотя бы умыться и причесаться. Но проскользнуть незамеченными нам не удалось. В коридоре нас остановила наша одноклассница и Димкина симпатия Ирка Коломазова.

– Дим, что это у тебя с волосами? Все белые! – удивилась она и застыла на месте.

Взглянув на Димку, я понял, что сегодня ночью он прикладывал к шишке тряпку, которой обычно стирают мел с доски.

– Это у него ранняя седина – от сердечных переживаний, – съязвил я и тут же получил портфелем по спине от Димки.

– Чего болтаешь-то, друг называется! – ворчал в туалете Димка, засунув голову под кран и пытаясь смыть мел с волос. – На себя-то посмотри.

Вид у меня был тоже хорош: пыль и копоть были размазаны по лицу, как боевая раскраска у индейца. Взглянув в зеркало, я тоже скорей открыл кран и начал смывать следы наших ночных приключений.

Пока мы возились в туалете, прозвенел звонок, и мы, запыхавшиеся и мокрые, влетели в класс с опозданием.

– Дневники на стол! – строго потребовала наша учительница по алгебре Зинаида Васильевна, прозванная школьниками Мамой Зиной за излишнее желание всех опекать. – А сами – к доске.

Казалось, неприятности будут преследовать нас до бесконечности: уроки-то мы вчера с Димкой из-за отсутствия света не выучили и решить задачи у доски не смогли. Заслуженные «пары» появились в дневниках и совсем испортили настроение.

Но уже через несколько дней мы, весьма довольные собой и немного подтрунивая друг над другом, под большим секретом рассказывали друзьям об этом дерзком ночном приключении.

Главный стадион Дзержинска – крупного центра химической промышленности – назывался конечно же «Химик». Это было большое спортивное сооружение с футбольным полем в центре и возвышающимися над ним трибунами. Иногда у нас там проходили уроки физкультуры. Поле окаймляла хорошая беговая дорожка в форме большого овала с мягким резиновым покрытием. На ней мы сдавали нормы комплекса ГТО («Готов к труду и обороне») по бегу на дистанцию сто и четыреста метров. Один круг по дорожке как раз и составлял четыреста метров.

Наш учитель физкультуры Леонид Иванович был грубоватый, уже в возрасте мужчина, пытавшийся сделать из нас, хлипких школьников, некое подобие физически развитых юношей. У девочек в старших классах уроки физкультуры проходили отдельно, поэтому в выражениях Леонид Иванович, или просто Иваныч, как мы его звали за глаза, часто не стеснялся. Надо сказать, что его едкие комментарии в адрес «хлюпиков» все же делали свое дело: многие мальчишки, чтобы не ударить лицом в грязь перед одноклассниками, стали усиленно заниматься спортом в секциях или тренировались просто во дворе, качая бицепсы на турнике. Они с радостью обнаруживали, что становились сильнее и крепче, а на телах проступали рельефные мышцы, так что не стыдно было показаться раздетым на пляже.

На стадионе иногда проходили спортивные праздники и соревнования, но главным событием, конечно, были футбольные матчи. На них собиралась значительная часть мужского населения города, чтобы поболеть за родную команду.

В тот день во дворе я встретил своего приятеля, Андрюшку Шубина, и мальчишку из соседнего двора, Сашку Баранова, известного своими выходками и хулиганскими похождениями.

– Ну что, братва, вечером на футбол идете? – спросил Сашка. – Наши будут с «Волжанином» из Кинешмы биться. Полгорода соберется.

– Да я вообще-то футбол не очень… – честно признался я, будучи действительно равнодушным к этому виду спорта.

– Я, что ли, очень? – презрительно сплюнул Сашка. – Больно надо двадцать копеек за вход платить. Чего там смотреть – все равно наши продуют. Первый раз, что ли? Я не за этим туда иду. Бутылок пособираем!

– В смысле? – не поняли мы.

– Ну чего непонятного? Деньжат заработаем, плохо, что ли? Там же все мужики пиво пьют – будь здоров! Только успевай бутылки собирать. А потом сдадим.

– А что, хорошая мысля́! – одобрил Андрюшка. – Айда вечером на футбол!

Идея заработать представлялась нам весьма заманчивой. За пустые бутылки можно было выручить небольшие, но вполне осязаемые для нас, мальчишек, деньги. На полу в кухне у большинства горожан скапливалось немалое количество бутылок из-под пива или лимонада, которые принимали по двенадцать копеек за штуку. Молочные стоили и того дороже – по пятнадцать копеек, поэтому мама часто, посылая меня в магазин за молоком или кефиром, давала пустые бутылки и деньги в придачу. Бутылки принимали по принципу «одна на одну», то есть пустую бутылку можно было сдать в обмен на бутылку молочного продукта с доплатой в кассу.

Но скапливались бутылки не потому, что хозяевам было лень отнести их в магазин или специальный пункт по приему стеклопосуды. Просто принимали их неохотно, а то и вовсе не принимали. Если прийти с сумкой бутылок наудачу в ближайший пункт приема, то чаще всего можно было наткнуться на закрытую дверь с пришпиленным к ней ржавой кнопкой клочком бумаги с корявой надписью: «Тары нет». Это означало, что в пункт не завезли специальные пустые ящики из толстой металлической проволоки с ячейками для бутылок. Для разных форм и размеров бутылок были свои ящики. И почему-то их всегда не хватало. Впрочем, в этой сфере деятельности существовала своя мафия. Разные бомжеватого типа личности (т. е. без определенного места жительства) все время слонялись по городу и выуживали пустые бутылки из урн, из-под скамеек в парке и на пляжах. Потом с набитыми рюкзаками и сумками они постоянно толпились около пунктов стеклопосуды, зная всех приемщиц по именам. Те, пользуясь своим положением, брали у них бутылки вполцены, ведя таким образом свой нехитрый, но весьма эффективный социалистический бизнес.

Поэтому, когда родители давали мне трудное поручение сдать бутылки, я с неохотой брал телефонный справочник и начинал звонить в пункты приема, которых всего-то на весь город было пять или шесть. Как правило, трубку никто не брал, но если ее все же снимали после долгих гудков, то приходилось заискивающим голосом спрашивать:

– Здравствуйте! Извините, пожалуйста, вы сегодня бутылочки принимаете?

На том конце провода чаще всего грубо и недовольно отвечали: «Нет», «Тары нет», «Завтра звоните» – и бросали трубку. Иногда говорили: «Только из-под шампанского» или «Только водочные». Поскольку таких бутылок в доме почти не было, на эти попытки уходило по нескольку дней. Даже если ты и попадал в заветный работающий пункт, то нередко часть бутылок приходилось тащить обратно домой, потому что приемщица ворчливо возвращала их со словами: «Плохо вымыта» или «Скол на горлышке».

Имея подобный печальный опыт, я встретил заманчивое предложение Сашки без особого энтузиазма.

– Собрать-то можно. Вот только где мы их сдадим?

– Да там же, на стадионе, в буфете и сдадим. Их тетка-буфетчица по восемь копеек с бо-о-ольшим удовольствием принимает! Только успевай подтаскивать, – со знанием дела ответил Сашка.

После такой убедительной аргументации я согласился отправиться на футбол.

Перед матчем мы купили в кассе самые дешевые билеты на верхние ряды трибун, но места занимать не спешили, зорко оглядываясь по сторонам. Значительная часть зрителей пробиралась к своим местам, держа в руках знакомые бутылки из зеленого или коричневатого стекла с кривовато наклеенными одинаковыми этикетками. «Жигулевское» было единственным сортом пива, которое выпускал тогда местный пивзавод.

Вот на поле раздался свисток судьи, и матч команд третьей лиги начался. Мужское население Дзержинска, переполнившее трибуны, сразу заволновалось и стало все чаще прикладываться к бутылкам. Гости с первых минут завладели инициативой на поле и настойчиво рвались к нашим воротам, которые защищал вратарь Алексей Томащук. Он метался из угла в угол и даже приплясывал от возбуждения, постоянно подтягивая при этом широкие, словно на два размера больше, футбольные трусы. Через двадцать минут после начала игры форвард «Волжанина» вырвался вперед и оказался в штрафной площадке, где наткнулся на массивную фигуру нашего защитника Сергея Верелюка. Он не спеша, как бы нехотя, приблизился к нападающему, выставил перед ним свою могучую, как у слона-трехлетки, ногу и мощно толкнул плечом. Форвард грохнулся на землю и издал протяжный возглас: «И-и-у-у-у-у-и-и!» Раздался громкий свисток судьи.

– Сейчас этот гад штрафной нашим назначит, – раздался позади меня знакомый хрипловатый голос.

Я обернулся и увидел нашего физрука, вскочившего с места и ругавшегося на судью из Чебоксар.

– Здрасте, Леонид Иваныч! – радостно поздоровался я.

– Здоровеньки булы! – на украинский манер сердито ответил тот, лишь на секунду оторвав взгляд от поля. – Не мешай, видишь, наших совсем прижали!

Судья действительно назначил штрафной удар, и дзержинские болельщики дружно закричали: «Судью на мыло!»

В то время болельщики провинциальных команд еще не ездили, как сейчас, на матчи за своими кумирами, поэтому ответить разбушевавшимся дзержинцам было некому.

– Давай, ребята, поддержим наших! – подал команду Иваныч, и группа зрителей рядом с ним стала дружно скандировать:

Вперед, Дзержинск! Вперед, родной!Мы за тебя стоим горой!

Впрочем, все это буйство на трибунах не производило никакого впечатления на готовящегося к штрафному удару кинешемского игрока. Он смотрел на Томащука, как удав на кролика, отчего наш вратарь еще больше занервничал, переминаясь с ноги на ногу и подпрыгивая.

– Серега Звонов будет бить. Ну все… Этот не промажет, – обреченно сказал Иваныч.

Раздался свисток, футболист разбежался и со всей силы ударил по мячу. Томащук выбежал из ворот на два метра вперед, потом отпрянул назад и как тигр бросился в прыжке в верхний левый угол, пытаясь схватить мяч руками. Однако мяч мощно влетел в противоположный угол и запутался в сетке.

– Гол! – выдохнули трибуны, и сотни человек одновременно сделали несколько успокоительных глотков из своих бутылок.

Вратарь с виноватым видом выбросил мяч на поле, и игра возобновилась. Но происходящее на поле нас мало волновало: мы озирались по сторонам, выжидая, когда болельщики опустошат наконец бутылки и отправят их под скамейки.

Настал ответственный момент.

– Давай, пошли! – шепнул Сашка, и мы стали пробираться между рядами.

Если кто-то на нас недовольно косился, то мы вежливо спрашивали: «Дяденька, вам бутылка не нужна больше?» Отказов не было, и наши освобожденные от тетрадей и учебников школьные сумки и портфели быстро наполнялись вожделенной стеклотарой. Азарт охватил нас, и мы, предвкушая результаты нашей охоты, спешили от одного ряда к другому, почти не замечая, что творилось вокруг.

Вдруг перед нами выросло несколько фигур угрожающего вида. С первого взгляда было понятно, что это отчаянная шпана.

– Кто такие? С какой улицы? – преградив нам путь, злобно спросили парни, состроив зверские физиономии.

Мы с тяжелыми сумками в руках замешкались и стали жаться друг к другу. Даже Сашка, казавшийся нам бесстрашным хулиганом, стушевался.

В то время в городе подростки с разных улиц или других районов серьезно враждовали между собой. Мало того что непрошеного гостя могли отлупить в чужом дворе, порой в дело шли ремни, колья, а то и ножи, и доходило до массовых драк и даже убийств. Так что, увидев чужаков, мы струхнули не на шутку.

– А чего? Что мы сделали-то? – испуганно засуетились мы, понимая, что можем здорово получить от конкурентов.

– Нечего здесь ошиваться, стэдик – наш район. Канайте отсюда! – властно приказал один из них.

Мы не стали ждать повторения угроз и, быстренько подхватив позвякивающие сумки, засеменили с трибун. Сумки были почти полными, и просто так расставаться с добычей не хотелось. Переведя дух и осмотревшись по сторонам, мы все-таки решили пробраться к буфету.

Игра была в самом разгаре, с трибун болельщики выкрикивали очередную оптимистическую кричалку:

Продам жену, продам все книги,Но «Химик» будет в высшей лиге!

Это, правда, мало помогало нашим игрокам, и гости в очередной раз теснили их новой атакой.

В буфете в это время никого не было, лишь за стойкой деловито хозяйничала чем-то недовольная буфетчица, которую Сашка вроде бы немного знал. Но она хмуро посмотрела на наши сумки и сразу же выдвинула ультиматум:

– Половину бутылок возьму по шесть копеек, а на остальные деньги берите коржики, они по восемь копеек стоят.

– А зачем нам коржики? Мы есть не хотим, нам деньги нужны, – попробовал возразить Андрюшка.

– Так! Не хотите – не берите. Сейчас другие в перерыв притащат. Мне план выполнять надо: пиво мужики все раскупят, а куда мне коржики с крендельками девать? Ими мужики не закусывают. Или берите, или идите!

Делать было нечего. Мы быстро разгрузили сумки и забрали груду мелких монеток с блюдечка да пакет коржиков в придачу.

– У-у, мымра! – зло произнес Андрюш-ка, закрывая дверь буфета.

Пересчитав нашу добычу, мы разочарованно поделили деньги между собой – получилось немного, хорошо хоть стоимость билетов возместили. Мечты о потраченных по своему усмотрению суммах лопнули, словно мыльные пузыри. Я еще раз посмотрел на дверь буфета, и в голову пришла одна каверзная мысль.

– Стойте, мужики! Сейчас мы им всем отомстим, – сказал я и достал из бокового отделения сумки тетрадку по алгебре.

Быстро вырвав два чистых листка в клеточку, я написал ручкой крупными печатными буквами: на первом – «Пива нет и сегодня не будет», а на втором – «Пустые бутылки не принимаю. В дверь не стучать!». Затем достал пару кнопок и прикрепил листочки на дверь, после чего вся наша компания, торжествуя, удалилась.

Когда мы выходили со стадиона, «Химик» проигрывал уже со счетом 0:2.

Над футбольным полем неслась утешающая кричалка:

Кто сказал, что «Химик» сзади?«Химик» спрятался в засаде!

Второго тайма мы дожидаться не стали и разошлись по домам. На следующий день в школе Иваныч сообщил нам, что «Волжанин» выиграл у наших со счетом 3:0.

Больше я в своей жизни на футболе ни разу не был.

А коржики, между прочим, были очень вкусные.

В старших классах все мальчишки периодически проходили призывную комиссию в городском военкомате с обязательной процедурой медосмотра.

Однажды перед очередным походом в военкомат мы договорились с Димкой Орловским и Васей Морозовым о том, что будем жаловаться на здоровье. Дело в том, что, по существующим правилам, как нам подсказали знающие люди, призывники, имеющие какие-либо жалобы медицинского характера, направлялись военкоматом на трехдневное обследование в одну из городских больниц. Имелась великолепная возможность прогулять школу на совершенно законных основаниях. Мы уже предвкушали, как будем валяться в эти дни на больничных койках с книжками в руках и наслаждаться неожиданным отдыхом.

Сказано – сделано. На медицинском осмотре мы вместе с Димкой пожаловались на боли в сердце. А Васька – на рези в животе, что, как впоследствии оказалось, было его роковой ошибкой.

Получив, как и планировали, направления на обследование, на следующий день мы в десять утра стояли в приемном отделении больницы. Дежурный врач хмуро просмотрела наши документы и произнесла короткую фразу:

– Мест нет.

– Как – нет?

– Так, все койки заняты. Приходите завтра утром.

– Как же нам быть? Мы без учебников и школьной формы. Пока домой съездим, все возьмем, в школу уже не успеем.

– Мы вам справку напишем о нахождении в больнице и на сегодняшний день.

Это была приятная неожиданность. После короткого совещания мы, радостные, отправились в кинотеатр «Родина» на фильм «Иван Васильевич меняет профессию», который могли смотреть до бесконечности. Остаток дня провели дома, каждый по-своему используя образовавшееся свободное время.

На следующий день сцена в больнице с сообщением об отсутствии свободных мест в точности повторилась. Мы уже насторожились, потому что понимали, что долго прогуливать школу не очень хорошо: придется потом нагонять пропущенный материал, да и учителя будут коситься.

Так что на третий день мы настояли на госпитализации и попали в приемный покой, где нам измерили температуру и давление, завели истории болезни и переодели в старенькие, но чистые больничные пижамы в синюю полоску.

Разместили нас всех в одной палате на продавленных койках с железными сетками и старыми ватными матрасами. Мы разложили свои нехитрые пожитки и захваченные книжки по тумбочкам и отправились на обед, который почему-то в больнице был рано – в двенадцать часов, а ужин – в пять, так что вечером очень хотелось есть.

Обед был ужасным: молочный суп, перловая каша с жареной рыбой и чай с отвратительным вкусом и запахом. Хорошо, что в тумбочках лежали захваченные из дома пачки печенья и вафель, которыми можно было хоть как-то подкрепиться.

Вася до вечера был в хорошем настроении, пока ему не сказали:

– Морозов, вечером пойдешь на клизму, а завтра будет исследование желудка. Трубку когда-нибудь глотал?

– Какую трубку?

– Понятно. Завтра узнаешь.

Вася побледнел, узнав о предстоящих мучениях с клизмой. Но неизвестность с глотанием трубки вызывала у него еще большее волнение. Мы с Димкой эту процедуру не проходили, поэтому и объяснить ничего не могли.

В соседней мужской палате Васе не без злорадства рассказали о том, что ему предстоит испытать завтра: трубка довольно толстая, глотать ее, чтобы взять на анализ желудочный сок, трудно и неприятно. Вася вернулся в нашу палату чуть не плача.

– А что нам будут делать? – спросили мы с Димкой у старшей медсестры.

– Вы все утром сдадите на анализ кровь из пальца и вены. А вам потом еще снимут кардиограммы, раз жалуетесь на сердце.

Известие о сдаче анализов нас не очень обрадовало. Малоприятная это процедура. Я особенно не люблю, когда берут кровь из вены – большие шприцы с толстыми иголками всегда вызывали у меня отвращение.

– А что из себя представляет снятие кардиограммы? – нервничал Димка, когда мы с понурыми лицами стояли у больничного окна в холле со сломанным телевизором.

Тут я, уже зная, что это такое (наблюдал во время пребывания в больницах моего папы), решил его разыграть:

– Да тоже малоприятная вещь. Прикрепляют тебе на тело провода с клеммами, пускают ток и смотрят по прибору – как на это сердце реагирует.

– Больно?

– Да уж шарахнет будь здоров, как из розетки! И длится долго, минут пятнадцать. Некоторые даже сознание теряют. Ну и орут, конечно, от боли.

– Врешь ты все! Не могут они с сердечниками так поступать.

– Ну, вот завтра утром сам узнаешь – могут или не могут.

Мы вернулись в палату. Димка со смехом пытался рассказывать Васе Морозову, как я его разыгрываю, но Вася ничего о кардиограмме не знал, поэтому и опровергнуть или подтвердить что-либо не мог.

Вечером его забрали в процедурную. Сделали клизму, и по понятным причинам следующие два часа Вася провел в беготне между палатой и туалетом.

Утро следующего дня, начавшееся с анализов, заставило нас горько пожалеть о нашей затее с отдыхом в больнице.

– Тоже мне, придумали санаторий! – шипел Вася, лицо которого периодически меняло цвет от бледно-белого до мучнисто-серого. – Сидели бы сейчас себе на уроках.

Он психологически готовился к предстоящему глотанию трубки, но сила воли, видимо, не очень помогала ему.

– Что такие грустные, пацаны? – окликнул нас какой-то дядька из соседней палаты, заглянувший в дверь из коридора. – Последний анекдот слыхали? «Поехал Василий Иванович Чапаев в Москву, сдавать экзамены в военную академию. Возвращается обратно, Петька его спрашивает:

– Ну как, Василий Иванович, все сдал?

– Нет, Петька. Кровь сдал, мочу сдал, а вот математику не смог».

Мы рассмеялись, и у каждого на душе стало поспокойнее.

Но вот зашла медсестра и повела Васю в процедурную, а нас на кардиограмму.

Я специально замешкался в дверях и пропустил Димку в кабинет первым.

– Раздевайся и ложись на кушетку, – сказала ему врач, едва он переступил порог.

Димка стал медленно раздеваться, подозрительно разглядывая аппаратуру, находящуюся в кабинете.

Я скромно присел на стул.

Когда Димка лег, медсестра быстрыми, отработанными движениями протерла ему каким-то составом запястья, лодыжки и грудь. Затем стала одевать на руки и ноги блестящие металлические браслеты.

Димка моментально вспотел, увидев, что мои предсказания начинают сбываться.

– Будет очень больно? – выдавил он из себя еле слышным голосом.

– Нет, – холодно ответила медсестра и замкнула браслеты.

Щелкнувшие замки привели испугавшегося Димку в трепет.

– Я не хочу делать кардиограмму! – запротестовал было он.

– Надо, – ответила медсестра и стала приспосабливать круглые резиновые присоски ему на грудь.

Чмок-чмок! – присосалась первая.

– У меня уже не болит сердце.

Чмок-чмок!

– Я отказываюсь от кардиограммы!

Чмок-чмок!

– Не выдумывай.

– Я тока боюсь. У меня сердце может не выдержать! – привел последний аргумент Димка, кося глазами на аппаратуру, к которой шли провода.

Тут я понял, что дело зашло слишком далеко, и сказал:

– Дим, не бойся, я пошутил насчет тока. Все нормально будет.

Димка ненавидяще посмотрел на меня, но чувствовалось, что от души у него немного отлегло.

– Тоже мне, шутники! – сказала врач и включила аппарат. Из него медленно поползла длинная лента с кардиограммой.

Через две минуты все закончилось, и Димка многозначительно показал мне кулак.

– Давай подожди за дверью, – рассердилась медсестра, которой, видимо, надоело наше шушуканье.

Димка вышел, а я спокойно разделся и за пять минут сделал кардиограмму.

Когда мы вернулись в палату, Вася лежал на кровати и приходил в себя. Трубку он, как выяснилось, проглотил с третьей попытки, пережив кошмарные мучения.

– А у вас как? – слабым голосом спросил он у нас.

Димка на секунду задумался и сказал:

– Нормально. Только током бьет жутко, аж слезы на глазах выступают. Я даже сознание потерял – нашатырь нюхать давали.

Среди учителей нашей школы самой яркой и даже экстравагантной была Юлия Николаевна Бондаренко – преподаватель английского языка. Она начала заниматься с нами в 5-м классе и вела уроки вплоть до окончания школы. Второго такого человека (с точки зрения психологического типажа) я в своей жизни больше не встречал.

Ей было в районе сорока лет, когда началось наше общение. Юлия Николаевна замужем никогда не была, после смерти мамы жила одна в двухкомнатной квартире в поселке Свердлова – отдаленном районе Дзержинска, куда надо было минут двадцать ехать на трамвае, что для нашего компактного города было весьма не близко. Район располагался около промышленного гиганта – оборонного завода им. Я. М. Свердлова, где начиняли взрывчаткой боевые снаряды.

Импульсивный характер, широкий культурный кругозор, которым она очень гордилась, любовь к детям, собственное понимание особенностей подросткового возраста, яркая внешность и многое-многое другое позволили бы написать о ней целую повесть.

Сначала она была для меня просто одним из учителей.

– Good afternoon, children![1]

– Good afternoon, Yulia Nikolaevna![2]

Это традиционное приветствие в начале урока звучало два раза в неделю. И великовозрастные лбы, в старших классах мы для нее все равно оставались этими самыми «children».

Английский язык она преподавала великолепно, выдумав свое ноу-хау. Для запоминания новых слов придумывались микроситуации, в которых надо было их задействовать. Подобные сценки позволяли не топорно заучивать новые слова и читать текст в учебнике, а вводили элемент творчества и снимали «зажим» при употреблении в устной речи. В Англии она, конечно же, никогда не была, поэтому произношение было таким, каким ее научили в Горьковском институте иностранных языков в 1960-е годы. С этой провинциальной спецификой оно передалось и мне.

Постепенно выяснилось, что Юлия Николаевна очень начитанный человек, живо всем интересующийся, любящий поболтать с учениками о литературе. Мы с Димкой сидели на первой парте прямо перед ее столом и достаточно часто затевали «общекультурные» диалоги на литературно-кинематографические темы, нанося ущерб учебному процессу. Естественно, ребята из класса это быстро подметили и нередко обращались ко мне с вполне понятными просьбами:

– Миш, давай поговори с ней о чем-нибудь в самом начале, а то я домашнее задание не сделал, а меня давно не спрашивали.

Превращать в систему эту маленькую хитрость, конечно, было невозможно, но и отказаться от нее тоже было трудно.

Время от времени я использовал безотказно работающий прием. Брал из дома какую-нибудь любопытную книгу и клал под учебник так, чтобы виден был ее краешек. Юлия Николаевна стремительно влетала в класс:

– Good afternoon, children!

– Good afternoon, Yulia Nikolaevna!

Она садилась за стол и открывала классный журнал. Через минуту-другую ее взгляд неизбежно цеплялся за уголок переплета:

– Что это у тебя за книжка, Миша?

– Да вот, Морис Дрюон, новая книжка «Негоже лилиям прясть».

– «Макулатурная»[3]?

– Ага.

– Ты уже прочитал?

– Нет, сейчас как раз читаю.

– Ну, потом дай и мне, пожалуйста. А ты предыдущие читал?

– Не все. «Железный король» и «Яд и корона» только.

– Понравились?

– В целом да, но Дюма мне больше по душе.

Дальше могло следовать более или менее продолжительное обсуждение содержания этих популярных исторических романов. Времени на проверку домашнего задания уже не хватало, и, к радости всего класса, Юлия Николаевна переходила к изложению нового материала. Так что в плохом знании иностранных языков школьниками Советского Союза есть частичка и моей вины.

Особым «пунктиком» нашей героини было внимание к «делам сердечным». Не имея семьи и детей, Юлия Николаевна весьма эмоционально проникалась первыми школьными увлечениями своих подопечных. Она не просто могла поддержать разговор на эту тему, дать совет или проявить участие, но и, пожалуй, даже стимулировала подростковые симпатии и интерес к противоположному полу. Она была классным руководителем в классе, на год младше нашего, и я хорошо знал сначала заочно, по ее рассказам, а потом и очно всех «звезд» и любимчиков. В этом классе, надо признаться, дети были весьма талантливые, и многие из них учились затем в лучших вузах Москвы – МГУ, МФТИ, МИФИ и др.

Но мы особо не контактировали, каждый класс, как правило, варился в собственном соку.

Одна из первых попыток наладить контакт закончилась провалом.

Как известно, в четырнадцать лет нас принимали в комсомол. Подготовка к этому была весьма тщательная: мы учили устав и историю комсомола, назубок знали, какие ордена и за что были на знамени Всесоюзного Ленинского Коммунистического союза молодежи, какие были основные съезды, и так далее и тому подобное.

Сначала выдвижение в комсомольцы проходило в классе, следующим этапом было собеседование и проверка знаний в школьном комитете комсомола, а в финале – в горкоме комсомола. Завершалось все вручением комсомольского билета. Я сам, проходя эти стадии, конечно, знал историю и устав со всеми подробностями, но на собеседовании в горкоме комсомола чуть не оплошал.

Нас собралось более ста человек, и каждый прошел через ритуал вопросов и ответов. Я ждал своей очереди и удивлялся, насколько легкие вопросы задавали проверяющие.

Наконец дошла очередь и до меня:

– Кто первый из комсомольцев полетел в космос?

Признаться, я не был уверен в ответе, но, осознавая, что вопрос вряд ли с подвохом, выпалил:

– Гагарин!

– Правильно, Юрий Алексеевич Гагарин.

Уффф… Я вытер пот со лба – и выбыл из состава Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. Теперь я был принят в комсомол.

Буквально за год работы в школьном комитете комсомола я стал заместителем председателя комитета. Комсомол в нашем городе занимался не столько идеологической работой, которая, конечно, тоже велась, а организацией различных мероприятий для молодежи. Это были разнообразные конкурсы, спортивные соревнования и многое другое. Городской комсомольский штаб и горком комсомола даже организовывали, для примера, общегородские, фактически элитные, дискотеки, попасть на которые было весьма и весьма непросто.

Но вернемся к истории моего позора.

Юлия Николаевна, которая ко мне относилась тепло и порой даже нежно, давно хотела познакомить меня поближе с прекрасными девочками из своего класса. Только вот повода все не было и не было, а на классные мероприятия в виде тех же дискотек, культпоходов, дней рождений и т. п. чужаков не приглашали. Я, конечно, многих знал в лицо, даже знал о некоторых историях по рассказам Юлии Николаевны, но каких-то более тесных контактов все не происходило.

И вот подоспело время вступать в комсомол трем красавицам – Ире Зайцевой, Вике Железовой и Свете Бахмутовой.

Юлия Николаевна решительно взялась за дело:

– Значит так, Миша. Встретишься с ними вечером, вроде как, чтобы подготовить к приему. То да се, позанимаетесь, а потом скажешь: «Девчонки, а давайте в кино сходим».

Перспектива была увлекательной, даже потрясающей. Я, конечно, весьма сомневался в собственном шарме и смелости, но воображение рисовало мне прекрасное волнующее знакомство с волшебными, действительно красивыми девочками, с одной из которых, чем черт не шутит, могла возникнуть симпатия и даже что-то подобное первому роману. Я уподобился героям романа Ильфа и Петрова. Воображаемая картина Остапа Бендера о перспективах развития Васюков была ничтожна по сравнению с моими мыслями и фантазиями.

– Ну кто же, кто? Ира? Или Вика? Или Света?

Мое состояние было близко к эйфории героя «12 стульев» Ильфа и Петрова – Ипполита Матвеевича Воробьянинова при покупке стульев на аукционе:

«Наши стулья, наши, наши, наши! Об этом кричал весь его организм. «Наши!» – кричала печень. «Наши!» – подтверждала слепая кишка. Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы. Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья».

И вот настал заветный вечер. Если я не ошибаюсь, это был апрель 1979 года. Я ждал подружек в школе в пионерской комнате. Они пришли из дома и были не в школьной форме, а одетые по-весеннему, в красивой одежде.

– Девочки, проходите, рассаживайтесь. Ну что, давайте расскажу об орденах комсомола – о них часто спрашивают во время приема. На знамени ВЛКСМ – шесть орденов. Первый орден Красного Знамени комсомол получил в 1928 году за боевые заслуги в годы Гражданской войны и иностранной интервенции…

Чеканные формулировки отскакивали у меня от зубов, и я буквально упивался собственными знаниями. По мере изложения материала, где-то в районе 1956 года и ордена Ленина за заслуги комсомольцев и советской молодежи в социалистическом строительстве, освоении целинных и залежных земель, их взгляды, первоначально наполненные любопытством и даже некой хитрецой, стали угасать. На лицах появилось выражение уныния и удивления от тупости и казенщины мальчика, которого до этого им так расписала Юлия Николаевна.

– Да мы всё это знаем… – несмело пискнула Вика Железова.

Но я ничего не мог с собой поделать. Я понимал, что не могу переступить черту и перевести разговор в дружеское русло, а уж тем более пригласить их погулять или сходить в кино. Я злился, чувствовал себя безнадежным тупоголовым идиотом, но был обречен. Еще минут двадцать я уныло разглагольствовал, потом вручил каждой по маленькой брошюрке с уставом и историей ВЛКСМ, которые, конечно, у них и так уже были, и отпустил домой.

«Что это было? Он что – идиот?». Этот вопрос словно витал над фигурами девчонок, удалявшихся по школьному коридору.

На следующий день английский язык был третьим уроком. Я старался не поднимать глаз, упорно рассматривая царапины на парте, но чувствовал, что меня прямо-таки испепеляет взглядом Юлия Николаевна. Я робко поднял виноватые глаза, увидел ее возмущенное лицо и услышал громоподобно произнесенную на весь класс фразу:

– Дурак ты, Миша!

Никто ничего не понял, но каждый чувствовал, что я в чем-то здорово накосячил. Правду из меня так никто и не вытянул.