В деревню к деду Сергею приехал из города внук – тоже Сергей. Дед старше внука ровно в десять раз. Но им, старому и малому, хорошо вместе. Один Сергей что-нибудь мастерит, другой Сергей смотрит. Они сделали тележку на старых велосипедных колесах, рамки для ульев. А сегодня делают грабли: скоро сенокос.

– Конечно, – говорит дед внуку, – можно грабли в магазине купить, но там они железные, тяжелые. А мы сделаем бабушке Дуне деревянные, легкие. Бабушка будет ими сено ворошить и не устанет.

У деда Сергея заранее все припасено для граблей: еловая жердочка, березовый брусок, кленовый чурбак.

Рубанком дед Сергей обстрогал жердочку, стала она ровная и гладкая.

– Ну-ка, Сергей, примерься, как в руках держится?

Примерился внук – провел по траве жердочкой раз-другой, будто сено гребет. Хорошо в руках держится!

Просверлил дед Сергей коловоротом в бруске двенадцать дыр – для зубьев. Тринадцатую – для ручки. Топором расколол чурбак на мелкие части, на карандашики. Стамеской карандашики заточил – получились зубья. У деда глаз верный: толщиной зубья как раз чтобы с напором войти в дырки. Загнал дед Сергей зубья в брусок, вставил ручку – грабли готовы. Но не совсем. Надо гвоздем закрепить ручку в бруске.

– Неси-ка, Сергей, гвозди. Подходящий выберем.

Принес внук старый чугунок с гвоздями. Но сколько дед ни перебирал их, подходящего не нашел.

– Длинные они и толстые, стану забивать – ручка расколется. Будем из толстого и длинного делать гвоздь короткий и плоский.

Всадил дед Сергей топор в бревно. На обухе топора молотком расплющил гвоздь. Потом приставил его к углу обуха, еще раз молотком ударил – ненужный конец гвоздя и отскочил.

Внук Сергей обрубок поднял, но тут же выронил: горячий он, пальцы обжег.

– Дед, а дед! Почему гвоздь горячий?

– В работе был. В работе все нагревается: и железо, и человек.

– А ты, дед, нагрелся?

– И я нагрелся. Разве не видно?

Посмотрел внук, а у дедушки на лбу капелька пота. Закрепил дед Сергей ручку в бруске гвоздем. Вот теперь грабли совсем готовы.

Еще зимой, когда кололи дрова, дед Сергей припрятал в сарае осиновый чурбак. Сердцевина в чурбаке сгнила и выкрошилась.

– Ты, Сергей, – сказал дед внуку, – запомни, где он лежит. Весной сделаем дуплянку скворцам.

Внук Сергей за три месяца, конечно, забыл о дуплянке, но напомнили сами скворцы. Они появились в деревне розовым теплым утром, расселись у старых скворечен на липах и березах, свистели нежно, радостно.

– Давай дуплянку делать! – заторопил внук деда. – Нам скворцов не достанется.

– Достанется, – успокоил дед внука. – Неси долото, молоток и ножовку.

У деда руки ловкие. Молоток точно бьет по долоту. Долото откалывает щепки внутри чурбака, дупло стало широкое – такое, что в нем поместится гнездо. Долотом же дед Сергей прорубил дыру сбоку – дверь в птичий дом. Снизу и сверху прибил дощечки – пол и крышу. Дуплянка готова. Прикрепили ее к жерди. Жердь проволокой прикрутили к столбу в заборе.

– Вот и все дела! – сказал дед Сергей. – В таком доме да не жить…

Дуплянка понравилась птицам. Черный скворушка и пестренькая скворчиха свили в ней гнездо. Высидели птенцов. Начали их выкармливать.

С земли слышно, как в дуплянке копошатся и скребутся скворчата. Каждый хочет добраться до летка́[1], высунуть голову на волю да пошире раскрыть клюв – тут же получишь червяка. Мать и отец без у́стали носят их с огорода.

Удачливый птенец по спинам, по головам братьев и сестер добрался до летка. Уцепился за край коготками, место никому не уступает и глотает червяка за червяком.

Дед Сергей и внук Сергей сидят на крыльце, смотрят за скворцами.

– Ну разве хорошо так? – говорит дед внуку.

– Нехорошо, – соглашается внук. – Я его удочкой попугаю.

– Не надо. Птицы сами разберутся, – учит дед.

И верно: скворчиха приметила обжору. Тоже уцепилась коготками за край летка, червяка не отдает, старается заглянуть внутрь дуплянки, чтобы накормить другого. А обжора орет во все горло: «Дай! Дай!» – и норовит выхватить пищу. Надоело это скворчихе. Не выпуская червяка и, конечно, с великим сожалением, она стукнула сына по голове клювом. Птенец тут же исчез из летка – упал на дно дуплянки.

– Больно ему? – спросил внук Сергей.

– Больно, – подтвердил дед. – И обидно: родная мать клюнула. Но справедливо. Не жадничай. Другие тоже хотят есть.

В конце апреля начались лесные удовольствия. Для пчел на голой опушке расцвели ивы. А для людей на вырубке около старых пеньков стали расти бабуры – грибы строчки́.

Бабура цветом, как боровичок, коричневая. Вкусом – боровичка слаще.

Прошлогодняя трава в лесу белёсая, промыта дождями да снеговой водой. Но и в такой белёсой траве коричневую бабуру не сразу найдешь: мешают старые ореховые листья. Очень они с бабурой схожи. Думаешь, это гриб, а это лист. Надоест к листьям бегать – грибы начинаешь пропускать. Удачливее всех собирает весенние грибы бабушка Бабура.

– Бабуры к Бабуре сами в ведро лезут! – говорят соседи.

Как-то бабушка чистила грибы на крыльце – крупные, по кулаку.

– Бабушка, – спросил соседский внук, – почему вас Бабурой зовут? За удачливость?

– Фамилия моя Бабурина, вот и зовут, – ответила бабушка.

– А как вы столько грибов собираете? Может, секрет есть?

– Есть, – согласилась бабушка, – без секрета не наберешь. Сказала бы тебе, да ты другим расскажешь… Ну и рассказывай! – вдруг повеселела бабушка. – Я беру крупный гриб, а маленький не беру. Накрываю листом. От тебя и от других душегубов прячу. Рву, когда вырастет. Вот тебе и секрет.

– Неужели помните, где листок положили?

– Листок не помню, пенек помню. Пеньки-то, они приметные: какой еловый, какой березовый, какой горелый, какой с муравьем… А самый-то первый секрет я тебе не сказала. Сказать?

Лицо бабушки Бабуры сделалось строгое, она положила гриб и ножик на ступеньку, оперлась руками на колени, будто хотела встать, и мальчик понял: сейчас он узнает самое важное в грибном деле.

– Самый-то первый секрет такой: хочешь грибов набрать – вставай раньше солнышка.

Для пчелы цветок – кувшинчик, на дне которого сладость. В желтые, красные, белые, синие кувшинчики опускает пчела свой хоботок, набирает сладость и несет в улей.

Чтобы собрать чайную ложку меда, пчеле надо облететь пятьдесят тысяч цветков.

Первый мед принесли пчелы в улей еще в апреле. Тогда в лесу еще лежал снег, и только на солнечной опушке цвели ивы.

Теплело. Распускались мать-и-мачеха, медуница, одуванчики, кашка. Чем больше появлялось цветов, тем усерднее работали пчелы. В июне ульи были уже полны меда.

В одно прекрасное утро дед Сергей вынес на крыльцо дымарь, положил в него гнилушки и принялся разжигать их. Бабушка Дуня в это время мыла в сенях медогонку. Сделав такие дела, оба надели на головы сетки, пошли в огород.

Ульи в огороде как домики крохотной деревушки. Начали с домика номер один.

Сняли с него крышку, бабушка Дуня подымила дымарём в раскрытый улей – пчелы затихли. Дед Сергей вынул рамки с сотами, мягкой щеточкой смёл с них пчел, поставил внутрь рамки пустые. После этого накрыли улей крышкой и понесли рамки в сени.

В сенях прохладно. Окошко занавешено: в полутемное помещение пчелы не так лезут, как в светлое. Дед Сергей ножом – острым, как бритва, длинным, как сабля, – сре́зал с сот тонкую восковую пленку. Из ячеек начал сочиться коричневый мед. Но так он не скоро вытечет и не весь. Гонят мед в медогонке.

Медогонка – железный бак. В середине – механизм. В него вставляют рамки. Механизм надо крутить ручкой. Тогда и рамки крутятся. Сила вращения вытягивает мед из сот.

Дед Сергей крутит ручку. На железных стенках медогонки появляются капли меда. Они похожи на первые капли дождя, ударившего по оконному стеклу. Сильнее и сильнее крутит ручку дед Сергей – всё больше медовых капель на стенках бака. Вот они уже слились и потекли вниз, как текут по окнам струи ливня. Сени закрыты, но кажется, что в них влетел ветер и принес запах луговых и лесных цветов – запахло молодым медом.

Бабушка Дуня поставила под медогонку эмалированное ведро. Мед льется из крана в белое ведро густо и мягко.

А пчелы пробираются в сени. Ползают по ведру, по медогонке, по полу. Рыжий котенок Барсик заигрывает с ними. Его выгоняли несколько раз во двор, но он добился своего: пчела ужалила лапу.

Внук Сергей налил меду на кусок хлеба. Так было сладко, что не заметил пчелы, севшей на хлеб. Разнесло внуку губу, не губа – подушка.

Зашёл почтальон с газетой. Бабушка Дуня поставила мисочку с медом, хлеба нарезала – макай хлеб в мед, угощайся. Угостился почтальон. Полез в карман за платком – наткнулся в кармане на пчелу.

– Всех кусают! Почему же вас, дед Сергей и бабушка Дуня, не трогают? – удивился почтальон.

– Мы за ними весь год ухаживали, – ответил дед Сергей. – Пчела хоть и мала, понимает это. И меду нам даст, и не ужалит.

Света беленькая, лёгонькая, как пушинка. Не сидится ей на месте, словно ее ветер носит.

– Мам, пойдем за ягодами! – просит Света.

– Рано еще, – отвечает мать. – Танёнка с Дуняшкой ходили, с пу́стом пришли.

– Может, они плохо искали, – не отстает Света и все-таки уговаривает маму.

В большом лесу земляника только цветет. Белые цветы, как любопытные глазки, смотрят на лесной мир: на тяжелые ветви елей, на стволы в смоляных подтеках, на муравейники. И на своих маленьких соседей глядят – на кустики кислицы, у которой листочки тремя зелеными сердечками.

На краю большого леса цветов меньше. Тут светлее, теплее, поэтому уже завязались ягоды – зеленые жесткие комочки.

– Дальше, дальше пойдем, – торопит Света маму, – на вырубку, на самый бугор!

Бугор открыт солнцу со всех четырех сторон. Посажены на нем сосенки. Они еще очень малы, никакой тени не дают, и земляника поспевает тут рано.

– Ну, что я говорила? – радуется Света, обирая красные ягоды. И все в ведерочко, ни одной в рот! В рот потом, когда посуда будет полна.

– Хороши! Крупны! – соглашается мать. – С молоком есть будем.

Полна стеклянная банка у матери, полно ведерочко у Светы – даже с верхом. Теперь можно и самим полакомиться. На выходе из леса Света спрашивает:

– А как мы пойдем к дому? Огородами или улицей?

– Огородами. Огородами ближе.

– Пойдем улицей, – просит Света, – ненамного дальше-то.

Мать и дочь идут по деревне. Из окон выглядывают женщины и ребятишки.

– Гляди-ко, удачливые какие!

– Гляди-ко, ягода поспела!

А если бы они огородами пошли? Кто бы узнал, что Света и ее мама удачливые? И все считали бы, что ягоды еще зеленые.

Война была давно, но у деда Сергея есть военные вещи: ремень с медной пряжкой и котелок.

Это только говорится, что вещи у деда. На самом деле они во владении внука Сергея. Ремень пришлось наполовину укоротить, и внук подпоясывается им, когда идет на улицу. Котелок тоже продолжает службу, начатую на войне. Внук отказался есть из тарелки, суп ему бабушка Дуня наливает в котелок, а кашу накладывает в крышку котелка, как настоящему солдату.

У деда еще есть кое-что с войны. Медаль у него есть.

Как-то внук и говорит:

– Дед, давай я медаль буду носить. Все равно она лежит в сундуке бесполезно.

Помолчал дед, головой покачал, но согласился:

– Что ж, носи…

Обрадовался внук Сергей. Не ждал такого подарка. На всякий случай спросил:

– А тебе не жалко? Если очень жалко, я отдам.

– Нет, не жалко, – ответил дед. – Только вот что я думаю: вдруг спросят на улице, за что тебе медаль дали? Ты и не знаешь…

– А за что тебе дали? – спросил внук.

– Расскажу, – сказал дед. – Меня ранило в руку. В это время фашисты пошли в атаку. Но я стрелял из пулемета и отогнал врагов.

– Очень простой рассказ, – сказал внук Сергей. – Я все запомнил.

– Вот и хорошо… – вздохнул дед Сергей. – Иди гуляй.

Вышел мальчик на улицу. С медалью. Тут соседка тетя Ольга его спрашивает:

– Это за что же тебе медаль дали?

Сергей отвечает слово в слово:

– Меня ранило в руку. А в это время фашисты пошли в атаку. Но я стрелял из пулемета и отогнал врагов.

– Какой ты герой! – говорит тетя Ольга. – Даже раненный, стрелял. А в какую руку ранило? В правую или в левую?

– Не знаю, – растерялся Сергей.

– Ну это просто узнать, – говорит тетя Ольга. – На какой след от пули, ту и ранило. Давай вместе посмотрим.

Ничего на этот раз не ответил внук Сергей. Побежал к деду – медаль отдавать.

В огородах живут жабы – медлительные, неповоротливые, похожие на сырые комки глины. Летом у жаб вывелось потомство – тихое и незаметное. Жабята не скворчата: не пищат, не суетятся, пищи у родителей не просят, сами добывают в траве мошек.

Никто не увидел бы жабьего потомства, если бы не дождик. Он промочил траву, к вечеру в траве стало холодно, и жабята – маленькие, с двухкопеечную монетку, – двинулись на дорогу. Нижний слой дорожной пыли сухой, он еще хранит тепло, подогревает сырой верхний слой, и над дорогой поднимается пар. Сыро, тепло – лучшего жабе не нужно! Сотни жабят уселись посреди улицы, оцепенели в блаженстве.

Бабушка Дуня собралась в гости – на другой конец деревни. Только хотела шагнуть на дорогу – жабят увидела.

– Батюшки мои! Чуть не раздавила…

И пошла по мокрой траве. Это в новых-то башмаках! Башмаки от сырости портятся.

«Ничего! – утешает себя бабушка. – Жабу пожалеешь – так в огороде все уродится. Если бы не жабы, так слизни морковь попортили бы…»

Из проулка выскочили на велосипедах мальчишки.

– Стой! Тормози! – закричала бабушка. – Не видите, дорога занята. Что же вы по живым едете?

Мальчишки жабят увидели, изумились количеству, поехали по траве.

Вечерело, жабята оставались на дороге. А скоро пойдет на ферму стадо. Коровы ходят тяжело, качают головами, машут хвостами, тычут в дорогу острыми копытами. Сто коров – четыреста ног. Погибнут жабята. Если бы кто и захотел согнать их с дороги, не согнал бы: беспонятные они. Только от горячего солнца сами полезут в траву. Но солнце на закате, взойдет лишь утром.

К счастью, в поле за фермой скосили рожь. И стадо вечером шло на ферму полем. Не погибли жабята. Все остались живы.

Бык Магнит козыряется – бодается, значит. Настоящим именем его никто и не зовет. Зовут Козырякой.

Козыряка черный, только лоб белый. Торчат изо лба два толстых острых рога. Глаза у быка дикие, ноздри широкие, в них железное кольцо.

Стадо пасут в лесу. А там объявились два медведя. Но пастухи спокойны: Козыряка коров не даст в обиду, медведя запорет. За это и прощают Козыряке все безобразия и хулиганство.

Был как-то раз сильный ветер. Оборвались на столбах телефонные провода. Монтер дядя Вася надел на ноги «кошки» – такие приспособления, – взял моток проволоки, плоскогубцы и залез на столб. Починил, начал слезать, а у столба стоит Козыряка и смотрит: что это человек так высоко забрался?

Вот случай! Надо на другой столб лезть, срочно связь налаживать, да как на землю сойти? Крикнул дядя Вася строгим голосом, моток проволоки бросил на Козыряку, чтобы пугнуть скотину, ударил тот моток быка по голове и повис на рогах. Заревел Козыряка, уперся башкой в столб, хочет избавиться от проволоки, а не может и наливается яростью.

На бычий рев стали выходить из домов люди. Вышли, за заборами стоят с палками, а к быку подойти боятся: убьет!

– Ну зверь, ну крокодил проклятый! – ругают люди быка.

– Он моему Сашке весь плащ изорвал! Хорошо, в яму закатил парня, иначе бы не жить ему…

– А за мной от самого леса скакал. Я платок потеряла, малину рассыпала…

– Ты, Василий, слезай и за кольцо его схвати – сразу присмиреет…

– Так он и даст за кольцо схватить…

– Надо бежать за трактористом. Пусть трактором Козыряку прогонит…

– Тракторист-то в город уехал – запасные части получать…

Тут показалась на улице Танюша. Она росточком маленькая, хоть учится в пятом. Увидела она происшествие, вынула из сумки буханку хлеба – в магазин ходила, – отломила кусок и пошла к Козыряке.

– Магнит! Магнит! Хлебушка на́! – заговорила Танюша нараспев.

Козыряка перестал бодать столб, большую голову от земли поднял и потянулся к девочке. Хлеб взял. Пока жевал его, Танюша проволоку сняла, подальше закинула.

Бык посмотрел, куда проволока упала, и пошел своей дорогой к скотному двору. Страшный бычище, а ласку чувствует. Понимает, когда зовут его прозвищем, когда настоящим именем.

Мокрая осень не радость. На улице сыро, грязно. Внук Сергей до чего ни дотронется, все на нем следы оставляет. Прутик поднял с земли, и тот ладошку измазал.

Дед Сергей уехал с колхозниками в город за удобрениями. Вернется поздно ночью. Внуку скучно без деда. И бабушке Дуне скучно. Чтобы меньше скучать, они легли пораньше в постели.

Легли-то легли, да никак не спится. В окно дождик стучит, словно просит пустить его в теплый дом. А что делается в печной трубе – и сказать невозможно. Гудит там, шуршит, стонет…

Сергей знает: это ветер. Но на всякий случай спросил бабушку:

– А почему в трубе гудит?

Бабушка Дуня в шутку, конечно, говорит:

– Это черти там возятся. Тесно им, вот и гудят.

– А какие черти?

– Черные, как козлы. Только хвосты длинные.

Внук Сергей тут же соскочил со своего диванчика – и на кровать к бабушке.

Бабушка стала стыдить внука. И вроде бы уж пристыдила. Но в это время в трубе гуднуло совсем ужасно. А в сенях кто-то спрыгнул с чердака на лестницу и звонко, как на копытцах, поскакал по ступенькам вниз. Десять ступенек на лестнице – десять раз и скакнул.

– А там кто? – спросил внук Сергей. – Тоже черт?

Бабушка Дуня не знает, что сказать. Самой сделалось страшно. Не черт, но кто-то ведь прыгает!

Обхватила бабушка внука руками – никому ни за что не отдаст Сергея. Укутались одеялом с головой, лежат – оба не дышат. Свет бы зажечь, но выключатель на другой стене избы. Пока в темноте его нашаришь, умрешь сто раз…

На счастье, дед Сергей приехал из города. Он послушал страшный рассказ и велел внуку одеваться.

– Пойдем разузнаем, кто в сенях прыгал. Если своими глазами прыгуна не увидишь, страх так и будет сидеть в тебе.

Внук Сергей деда Сергея за руку держит крепко. Взявшись за руки, обошли сени. И увидели в углу старое решето.

– Вспомни-ка, – говорит дед Сергей, – лежала здесь эта штука днем? Не лежала. Она под крышей на гвозде висела. Ветер дунул, решето с гвоздя соскочило, попало на лестницу и запрыгало по ней.

Внук Сергей верит и не верит. Тогда дед Сергей залез на чердак и пустил решето по лестнице. Получилось такое же скакание, как в те страшные минуты.

А теперь совсем не страшно было, даже весело. Решета испугались!

Нынче зима снежная. Сугробов намело – заборы еле видно!

Люди, как проснутся утром, берут лопаты и начинают чистить дорожки – к колодцам, к сараям, к большой дороге, что идет вдоль деревни.

Дорогу чистит бульдозер. Он похож на огромный рубанок. Рубанком строгают доски, чтобы были ровные, а бульдозер делает ровной дорогу. У него мотор гудит, гусеницы тарахтят, дым вылетает из трубы. Трясется бульдозер от напряжения: тяжело толкать перед собой гору снега. Все равно толкает. Обратно едет быстро, весело, будто радуется, как гладко дорогу выстрогал.

А снег все идет и идет.

Когда ветра нет, снежинки опускаются на землю неторопливо, без толкотни. Но чуть дунет ветер – закружатся, забегают, будто начнется у них игра в догонялки.

Ветер дует все сильнее, гудит в проводах – и снежинки несутся над землей, никак не могут опуститься. Из тучи снежинка выпала над дальним городом Переславлем, до Горок долетела, а все нет остановки. Остановка будет у леса. Ударится ветер об лес и затихнет. И снежинка упадет. Потому-то на опушке сугробы самые глубокие. Выходила из леса лосиха – по самое брюхо провалилась.

С морозами кончил снег падать. На небе солнце желтым кружком. На солнце смотреть больно, а на снег еще больнее: слезы застилают глаза – так искрится белое поле. И тишина кругом… Такая тишина, что слышно, как шуршит что-то в студеном воздухе. Что же это шуршит? Даже будто звенит чуть-чуть.

Встал против солнца, присмотрелся и увидел: опускается на поле из поднебесья легчайшая сеть, ее серебряные колечки шуршат и звенят.

Над полем летели синицы. Попали в сеть. А сеть не опасная: пронеслись птицы сквозь нее, даже не испугались.

Потом я узнал, что показались мне сетью крошечные снежинки. Они не в туче родятся, а просто в морозном воздухе и сыплются оттуда.

Еще узнал, что ученые разглядывали в микроскоп пять тысяч снежинок и не нашли одинаковых.

На лопате, когда человек дорожку чистит, и в горе́ перед бульдозером, и в том сугробе, через который лосиха лезла, лежат миллиарды снежинок. А нет в этих миллиардах хотя бы двух одинаковых. Вот он какой, снег!

Родился я и рос в селе Ястребки, что в двадцати верстах от Сапожка. Два леса, разделенные полями и лугами, речка – самое замечательное из того, что видел на долгом веку и чем владел!.. Помню яблоню-дикушку у края леса. От нее начинались пути к ягодам, грибам, орехам, к оврагу с барсучьими норами. Помню первую настоящую рыбу, пойманную на удочку, – то был не какой-то пескарик, а золотой линь. Небольшой, но крепкий конек Кобчик научил меня ездить напры́гом – галопом. До него, на других лошадях, я трясся рысью – опасался, что на скаку не удержусь за гриву. А Кобчик, не желая отставать от табуна, презрел мой страх, пошел галопом, и я узнал радость настоящей езды!

В Ястребках была школа. В других деревнях не было, а у нас была. Моя мама, Мария Федоровна, учила детей. Ученики всех классов сидели в одной комнате, сидеть было тесно, но грамоте всё равно учились.

Когда выпал снег, в школе стало просторнее. Ребятишки из самых бедных семей оставались дома, потому что не было у них обуви. Если бы школа стояла в само́й деревне, они бегали бы туда босиком. Но стояла она на отшибе, столько бежать по снегу никто не решался.

Как-то вечером мама позвала к нам домой родителей, дети которых сидели дома, и сказала им:

– Давайте купим одни валенки на пятерых. Для каждой семьи расход на покупку небольшой, зато все будут учиться. Как придет ученик в общих валенках, тут же дежурный побежит с ними к другому, потом к третьему… Все в классе и соберутся.

– А кто в воскресенье будет в валенках? – спросил один родитель.

Вопрос оказался серьезный. После споров решили: пусть валенки в воскресенье в школе остаются – так они будут целее, на следующую зиму пригодятся.

Денег собрали даже с лишком.

Их хватило еще и на калоши.

Калоши в Ястребках были в двух зажиточных семьях и надевались только по праздникам или в гости. И вот владельцами такой редкой и роскошной обуви стали самые бедные ребята. Счастливцы, когда бежали на урок в школьных валенках, непременно оглядывались назад – любовались отпечатками новых калош на снегу.

Была зима, несчастливая для меня и моего товарища Пети Мелешонкова. Началась-то она хорошо. Выпало много снегу. Ударил мороз. И мы отправились на гору – кататься на ледянках. Ледянка – это корзина, на дно которой наморожен лед. Ледянка катится с горы быстрее санок. На ходу подпрыгивает, вертится. А ты сидишь в ней, как курица в гнезде, и задыхаешься от ветра и снежной пыли.

Случается, одна ледянка догонит другую, они сшибутся, и обе, вместе с седоками, зароются в сугроб. Из сугроба вылезаешь на четвереньках, потом замерзшими руками выгребаешь снег из валенок, из рукавов, из-за воротника. А мимо проносятся ребятишки – смеются, кричат и дразнятся.

Уже смерклось, когда на горе началось самое веселье. Гору раскатали так, что ледянки вылетали на речку и еще долго скользили по льду. Наша мелкая речка была тут поглубже. Над глубиной сделали прорубь для полоскания белья. Тот, кто скатывался на лед, должен был вовремя в нужном месте оттолкнуться ногой, чтобы направить ледянку мимо проруби. У всех, и у меня тоже, это получалось отлично. Но в тот раз моя ледянка повернулась на льду, я оказался лицом к горе́, к проруби спиной, и так, не зная, куда еду, вкатился в прорубь.

Угоди я в прорубь стоя, вода дошла бы до пояса. А так она оказалась мне, сидевшему в корзине, по ноздри. Через воротник мгновенно облила тело; стало так холодно, что я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Если бы не подоспели ребята, сам я на лед не вылез бы и домой не дошел бы.

Мама растерла меня скипидарной мазью, завернула в тулуп, напоила горячим чаем с малиной, но ничто не помогло. Температура поднялась до сорока. Я потерял сознание.

В это же время, как я узнал потом, случилась беда с Петей. У них в доме садились пить чай. Петя разделся, пошел к столу. Отец увидел его, посиневшего от холода, посоветовал:

– Ну-ка, спляши! Сразу согреешься…

Петя прошелся вприсядку и вскочил в полный рост. А мама несла большой чайник. Ударил Петя макушкой в дно чайника, кипяток выплеснулся на плечо и спину. Надо было бы сразу сорвать рубашку. Да растерялась Петина мама, уронила чайник, прикрыла сына фартуком и к себе прижала… Когда сняли рубашку, плечо и спина были в белых волдырях.

И в нашем доме, и в Петином ночь прошла в тревоге. До́ктора в Ястребках не было. В окрестных деревнях тоже не было. За доктором нужно было ехать в город, а до города двадцать верст.

Как нарочно, с полуночи подул ветер. Ветер дул сильнее, и разгулялась вьюга. Мой отец все равно решил ехать утром в город. Боялись только, что доктор откажется, не поедет в Ястребки – в такую погоду можно потерять дорогу и замерзнуть в поле.

– Ты, Василий Харитонович, скажи доктору, что двое помирают, – говорила Петина мама моему отцу. – К двоим-то не то что к одному…

Еще как только выпал снег, вдоль дороги крестьяне понатыкали вешек – еловых веток. По этим вешкам можно ехать и в метель. Но уже в сумерках вешек не видно, и все тревожились, успеет ли мой отец вернуться из города засветло.

Стало темнеть. Вьюга не слабела. Шумела по соломенным крышам, гудела и выла в печных трубах. Маленькие оконца в избах залепило снегом, как белой кашей. Было в такую погоду лишь одно средство помочь запоздавшему путнику – звонить в колокол на церкви. Звонил тот, чья очередь. Но в этот раз пошел Петин отец.

– Всю ночь буду звонить, а к деревне Харитоныча выведу! – пообещал он моей маме.

Сознание вернулось ко мне вечером. Ослабший, я лежал в постели среди подушек, слушал голоса вьюги. Пересиливая их, со звоном гудел колокол. Бом-м! Бом-м! Бом-м!.. Где-то далеко, а может близко, шла на этот гулкий звон лошадь, везла в санях к дому отца и доктора.

У доктора была фамилия Жмур. Он ужинал у нас. Я вглядывался в его доброе лицо, старался разглядеть, как он жмурится. «Жмур должен жмуриться», – думал я, по-своему, по-русски объясняя его латышскую фамилию.

– Как же вы отважились поехать? – говорила мама доктору. – В поле настоящее светопреставление…

– Что делать? – отвечал доктор. – Жалко ребятишек. Хотя не мешало бы выпороть обоих. – Доктор посмотрел на меня и добавил: – Конечно, когда поправятся…

Мы с Петей болели долго. Но в конце концов воспаление легких у меня прошло, у товарища зажили спина и плечо. Да, наделали мы дел! А ведь все было бы хорошо, будь мы поосмотрительнее.

Саша Клоков до военной службы был механизатором. Он умел управлять любой колхозной машиной. Весной на тракторе пахал поле. Летом убирал комбайном пшеницу. Осенью картофелекопалкой выкапывал картошку. Зимой бульдозером расчищал дороги от снега. В деревне все думали, что в армии Саша будет танкистом.

– Ему только научиться из пушки стрелять, – говорили о Саше, – а машины он знает.

Но Сашу взяли на флот: там тоже нужны люди, которые знают машины.

Однажды Саша приехал домой – в отпуск за отличную службу. Он ходил по деревне в бушлате, брюках клёш и в бескозырке с лентами. Саша гордился морской формой. Да и моряк он был особый – плавал на подводной лодке, на атомном ракетоносце.

Саша зашел повидаться к деду Сергею. Дед Сергей, бабушка Дуня и внук Сергей обрадовались. Поставили самовар. Достали меду. За чаем расспрашивали, большая ли она, атомная лодка? Глубоко ли опускается? Какой силы ракеты?

– Не полагается рассказывать о лодке, – отвечал Саша. – Это военная тайна. Скажу только: плавал глубоко. Месяцами не поднимался на поверхность океана. Лодка большая. Есть даже садик в ней: там цветы, фонтанчик бьет, птицы летают. Товарищи просили привезти еще парочку щеглов. Щеглы поют хорошо. Да не знаю, как поймать их.

– Ну и задача! – засмеялся дед Сергей. – Для флота мы с внуком поймаем хоть сотню.

Вечером дед Сергей и внук Сергей делали петлянку: из конского волоса вязали петли и закрепляли их на доске.

Утром дед и внук полезли через сугробы в огород. Около бурьяна петлянку положили на снег, насыпали конопли и стали ждать, стоя поодаль. Недолго ждали. На бурьян опустилась стайка: снегири, щеглы, чечётки. Самые бойкие кинулись на коноплю. И запутались лапками в петлях.

– Беги, Серёга, зови моряка! – сказал дед. – Пусть сам выберет, какие нужны. Да чтобы валенки обул, иначе клёши в сугробах испортит.

У Саши была припасена клетка. Посадили в нее щегла и щеглиху. Других птиц отпустили.

Скоро Саша уехал.

Бабушка Дуня, когда проводили моряка, сказала деду и внуку:

– Я думала, он посмеялся над вами. А он и вправду птиц повез на море.

– «На чужой сторонушке рад родной воро́нушке», – ответил дед Сергей. – Шутка ли, месяцами под водой да под водой, у машин да у ракет. А тут зашел в садик – щеглы поют. Все полегче станет. Правильно я говорю?

– Правильно! – подтвердил внук Сергей.

Про себя-то маленький Сергей думал, что совсем правильно было бы, если Саша взял бы и его с собой. На тракторе он с Сашей ездил, на комбайне, на бульдозере тоже. Почему бы не поплавать на подводной лодке? Лодка большая – всем хватит места.

Жил-был лентяй Борис.

Однажды сидел он за столом, пил молоко и разглядывал тетрадь с диктантом. Ошибок в диктанте было достаточно, и потому красовалась под ним большая красная двойка. Изучил Борис все пометки, сделанные учительницей, и подумал: «Поставлю-ка я рядом с красной точкой и красной запятой свои, фиолетовые… а учительнице скажу, что она не заметила моих знаков. Придется ей исправить двойку на троечку!» Как подумал, так и сделал. А сделав, убежал на улицу – мяч гонять.

Фиолетовые знаки препинания ужасно возмутились.

– От стыда за мальчишку я тоже готова сделаться красной точкой!

– Этот лодырь превратил нас в своих сообщников!

– Не дадим в обиду учительницу! Проучим лентяя!..

Собрание знаков решило, что Точка и Запятая уйдут из диктанта в свою родную чернильницу.

Не близким был путь к чернильнице, ведь она стояла на краю стола! Клеенка, которой был покрыт стол, только людям казалась ровной. Для наших путешественниц же она была как долина со взгорками, лощинами и холмами. Но фиолетовые Точка и Запятая отважно шагали вперед. Шли они быстро и весело переговаривались.

«Мальчик обедал. На крыше мяукала кошка».

«Мальчик обедал на крыше. Мяукала кошка».

Путешественницы развеселились. Они и не предполагали, что им грозит опасность.

На клеенке стола давно жили зеленые кляксы – приятели Бориса. Они слышали все, что говорили знаки препинания.

– Загоним Точку и Запятую обратно в диктант! – так сказала Большая Клякса и послала за фиолетовыми знаками погоню.

Точка и Запятая заметили преследователей и пустились бежать во весь дух.

И вот от усталости у беглецов стали подкашиваться ноги. На их счастье, поблизости лежал ломтик сыра. Он был пронизан дырочками, как коридорами. В них-то и спрятались фиолетовые знаки.

Зеленые кляксы кинулись за ними. Но для них сырные ходы были узки.

Тем временем Точка и Запятая выбрались из сырного лабиринта с другой стороны и помчались дальше, к своей чернильнице.

– Эй, фиолетовые! Далеко не убежите! – кричали вдогонку кляксы. – Наш друг Боря пролил на столе молоко. На берегу молочного моря мы схватим вас!

Точка и Запятая сами увидели море. На другом берегу возвышалась чернильница.

– Лучше утонем, но в диктант не вернемся! – решили мужественные друзья и обнялись на прощание.

Но тут на глаза Точке и Запятой попалась скорлупка подсолнуха. Это же отличная лодка! Беглецы быстро столкнули ее в молочные волны.

Увидев, что знаки уплывают, зеленые кляксы с досады начали тузить друг друга.

Вскоре они тоже наткнулись на скорлупку. Кляксы сели в нее и погнались за Точкой и Запятой. Но свалились в молочное море и растворились в нем – белое море позеленело.

Храбрых путешественниц ждало новое испытание. Добравшись до чернильницы, они не могли залезть туда: стенки были такие высокие и крутые, такие скользкие!..

Хорошо, что догадались зайти с другой стороны. Там друзья увидели ручку, которая лежала одним концом на столе, а другим на чернильнице. С моря ее не было видно.

Борис подошел к столу в тот момент, когда Точка и Запятая одна за другой «солдатиками» бросились с пера ручки в чернильницу. На месте их падения поднялись крохотные чернильные фонтанчики. Однако двоечник не обратил на них никакого внимания и засунул тетради в портфель.

На другой день, когда в класс вошла учительница, Борис, скромно опустив глаза, понес к ней тетрадь.

– Что? Я не заметила знаков препинания? – удивилась учительница. – Не может быть! Давай еще посмотрим.

Она надела очки и раскрыла тетрадь.

– Ты ошибся, Боря. Тут нет ни точки, ни запятой.

Озадаченный Борис сел за парту, поглядел в диктант и, ни к кому не обращаясь, проговорил:

– Они должны были быть! Я точно помню, как поставил их рядом с красными вчера вечером.

Было вот что. Построили люди город. С одной стороны его поле – что ни посади, все вкусное да сочное родится; с другой стороны – гора чуть не до солнца, из камней этой горы мостовые делали, стены выкладывали; с третьей стороны – лес, полный боровиков да подосиновиков, черники да земляники; с четвертой – луг широкий, на нем скот пасется.

Кажется, очень хорошее место. Лучше не надо! Но это только кажется. Воды около города не было – ни реки, ни озера. Сколько ни рыли колодцев, ни в одном даже сырого песка не достали. Собирали люди для питья дождевую воду. Самым дорогим угощением считался у них чай.

Стали горожане подумывать, не уйти ли им в другие края, поближе к воде. Послали они во все четыре стороны ходоков. Ходоки должны были по земле ходить, новое место для города искать.

Вернулись ходоки с трех сторон. Одни реку нашли, вторые – озеро, третьи – целое море. Но не было ни в одном, ни в другом, ни в третьем месте такой красоты, как здесь. Скоро четвертые ходоки пришли. Окружил их народ, стал расспрашивать. А ходокам самим все рассказать не терпится.

– Шли мы, шли, большая дорога кончилась, пошли по маленькой, потом – по тропочке. Тропочка кончилась, скоро другая нашлась. Звериная тропочка. По ней в одну сторону идут звери такие, каких все привыкли видеть, – еноты маленькие, слоны большие. В другую же сторону идет слон высотой до верхушки сосны, а рядом с ним слон не выше кочана капусты.

Довела нас эта тропка до дороги, дорога – до города. Красив тот город, а вместо людей живут в нем буквы. В каком доме одна буква, в каком – целая семья. И умеют эти буквы делать то, чего мы, люди, делать не умеем.

Впереди нас два кота шли. Коты как коты. Один хотел таким стать, чтобы в мышиные норы пролезать. Он к мастеру ИК зашел. Вышел от этого мастера маленький, вроде мышки, котик. Второй мечтал с собаками за старые обиды рассчитаться, он с мастером ИЩ сладился. Вышел от второго мастера ростом с быка котище. «Ну, – думаем, – тут и нам помощник найдется, который нас с водой соединит».

Два мастера в городе соединительной работой заняты – О да Е. Нашего мастера О зовут. Веселый мастер.

«Я, – говорит, – ваш город водой обеспечу. Вы, – говорит, – домой идите, а скоро и я у вас буду».

Кинулись люди на окраину города мастера встречать. Смотрят, а мастер О дамбой овраг уже перегородил.

– Это, – говорит, – вам водОхранилище. Дожди пойдут, снега растают, оно и наполнится. Чтобы плотину не размыло, я водОслив сделаю.

И сделал, что надо.

– А сейчас будет готова водОкачка…

Построил мастер на берегу башенку.

– Теперь водОпроводом займемся!..

Тут проложил мастер к каждому дому трубы. Побежал мастер О на луг, где скот траву щипал. Выдолбил там из осиновых бревен три корыта. Получился водОпой. Нет, не совсем получился. В корыта воду налить надо, привезти ее сюда.

Тут схватил мастер О здоровенную бочку, на телегу ее поставил:

– Вот вам и водОвозка готова!

Стали горожане мастера благодарить, спрашивать, сколько работа стоит.

– Цена такая, – ответил мастер, – пусть в вашем городе ни старый, ни малый там, где надо писать О, не пишет другой буквы.

На том и столковались.

Многие из вас, верно, замечали, что в самый разгар лета, когда об осени никто и не вспоминает, вдруг появится на зеленой березе желтый лист. Если бы вы умели разгадывать тайны, вы не смотрели бы на желтый лист в июле равнодушно: он крошечная дверца в тайну. Я расскажу об этой тайне. Только одно условие: не старайтесь воспользоваться ею так, как воспользовался Кузьма – Полкапли ума.

О нем я вам тоже расскажу.

В последний день весны под теплым дождиком, под веселой радугой, под раскатами грома родился осенник. У каждого дерева, как бы велико оно ни было, у каждого куста, как бы ни был он мал, в конце весны рождаются по одному осеннику. Пока осенники растут и набираются сил, они никуда не отлучаются из зарослей травы. Это не потому, что они кого-то боятся, – их не трогают ни лесные мыши, ни мохнатые гусеницы, ни птицы. Серенькие осенники так застенчивы и скромны, что даже майских жуков считают в тысячу раз важнее и интереснее себя.

Осенники сразу принимаются за работу – начинают делать краски. Желтые краски делают из солнечных лучей, красные – из огненных отблесков молний, а из лунного сияния – краски бледные и нежные, как сама луна. Только осенникам известен секрет приготовления этих красок. А возможно, нет у них никакого секрета, кроме секрета великого трудолюбия.

Ни один осенник за всю свою жизнь ни разу не сомкнет глаз, не возьмет в рот ни пищи, ни воды, боясь, что труд останется незавершенным. А жизнь у осенников совсем короткая – от конца весны до конца осени. Вполне вероятно, если бы спали они, пили, ели вдоволь, то жили бы дольше.

Осенник, о котором эта сказка, родился под кленом. Чтобы не спутать его с другими, давайте звать его кленовым. Вообще-то у осенников нет имен и фамилий. Для них невозможно придумать имена, ведь их понадобилось бы столько, сколько деревьев и кустов на земле.

Кленовый осенник работал, как все, круглые сутки и наполнял готовыми красками тюбики из полых стеблей осота. Чтобы убедиться, хороши ли краски, однажды он испробовал их, покрасив один зеленый лист в желтый цвет. Краска легла ровно на глянцевую поверхность, на тонкие ветвистые жилки. Это было в июле. Не зная тайны осенников, тогда, конечно, никто не обратил внимания на желтую звезду, вспыхнувшую вдруг среди темной и сочной зелени.

Недолго любовался своей работой осенник. Убедившись, что его краски – настоящие краски золотой осени, он без передышки стал наполнять тюбик за тюбиком. Громадное дерево, под которым он жил, в намеченное природой время должно было стать желтым, оранжевым, красным – похожим на кусок облака, плывущего ветреным вечером по небу. А стать оно могло таким, как вы уже догадались, только с помощью осенника.

Но пора познакомиться с человеком по имени Кузьма – Полкапли ума. Кузьме было десять лет от роду. За это огромное по сравнению с жизнью осенника время он ничего не успел смастерить, ничем не порадовал родителей и товарищей. А разве были у него товарищи? Нет, пожалуй, не было. Друзья в чем-то главном похожи. Второго же такого лентяя, как Кузьма – Полкапли ума, не найти во всем городе.

Как-то Кузьма – Полкапли ума набил карманы пиджака мелкими камнями и пошел в парк – стрелять из рогатки птиц. Птицы узнали рогаточника по коричневой кепке с пуговицей и разлетелись, как только увидели его. Злой Кузьма постреливал в стволы деревьев, как вдруг заметил осенника. Первым желанием рогаточника было подстрелить его. Он резинку уже натянул, но в последнее мгновение передумал, спрятался за деревом и стал следить за странным существом. А кленовый осенник – это был он, – ничего не подозревая, таскал и таскал свои тюбики с краской. Около того места, где они лежали, рабочие вырыли канаву для укладки труб. Осенник нашел для красок другое местечко.

«Вот так чудо!» – подумал Кузьма – Полкапли ума и, когда осенник, закончив работу, присел передохнуть, бросился к нему. Осенник вовремя заметил опасность. Он метнулся в густую траву газона. Кузьма – Полкапли ума стал бить по траве своим пиджаком, стараясь накрыть осенника. И погиб бы мастер, не раздайся свист и не схвати сторож парка озорника за руку.

– Да я тут ловил… – начал объяснять Кузьма, но, решив, что сторож все равно не поверит, скорчил жалостную гримасу и, получив помилование, пошел домой, захватив с собой все краски осенника. Кузьма – Полкапли ума не знал, что в засохших стеблях хранятся краски. Он обнаружил это случайно, расковыряв один из них. Тут же ему захотелось что-нибудь нарисовать. Он подобрал голубиное перо и, орудуя им как кистью, стал разрисовывать афишу, наклеенную на заборе. И странное дело – самый небрежный мазок превращался мгновенно в золотой кленовый лист. Скоро на месте скучной серой афиши была гора листьев – желтых, оранжевых, чуть зеленоватых посередине, огненно-красных по краям. Листья были так хороши, так похожи на настоящие, что хотелось брать их за длинные упругие черешки и собирать в большие радостные букеты.

– Это ты нарисовал, малыш? – услышал вдруг Кузьма – Полкапли ума.

Он было хотел задать стрекача, но, увидев над собой доброе лицо человека и его ласковые глаза, смотревшие из-под полей мягкой шляпы, остался на месте.

– Да, я… – неуверенно протянул Кузьма.

– У тебя же настоящий талант, мой милый! Но почему ты рисуешь на афишах? У тебя нет бумаги? Или ты просто хотел порадовать прохожих этой солнечной картиной?

– Хотел порадовать… – буркнул Кузьма и, почувствовав себя увереннее, добавил: – Мне не жалко, пусть смотрят.

Человек в мягкой шляпе – а это был старый художник – написал на блокнотном листочке свой адрес и велел обязательно прийти к нему со всеми рисунками, какие есть у Кузьмы. Пока художник объяснял, как к нему лучше добраться, около осенней картины собралось много людей. Даже троллейбус, спешивший по графику от одной остановки к другой, пришлось остановить водителю: пассажиры, изумленные красотой нарисованных листьев, попросили об этом. Все восхищались невиданным мастерством и жалели, что нельзя снять картину с забора и отнести в музей.

– Слышишь, что говорят люди? – улыбнулся старый художник. – Они не ошибаются: у тебя великое будущее.

Кузьма – Полкапли ума целый день рисовал на больших листах бумаги осенние картины. Он и в школу не пошел из-за этого. А когда к нему пришли ребята и отчитали за прогул, встретил их с гордо поднятой головой. В другое время школьники дали бы лодырю крепкую нахлобучку, а теперь молча стояли как зачарованные. Потом на цыпочках вышли на лестницу. Один из ребят проговорил:

– Вот так Кузьма! Палата ума!

Слухи о художнике Кузьме разнеслись по всему городу. Даже из других мест стали приезжать люди, чтобы посмотреть на его картины. Было решено в самом большом зале города открыть выставку картин Кузьмы.

Последние дни лета, когда весь город жил разговорами о необыкновенном художнике, кленовый осенник провел в страшном смятении. Большего горя у него не могло быть, большей беды у него не могло случиться. Узнав, что пропали краски, он сразу же принялся делать новые. Но ведь невозможно сделать за несколько суток то, на что ушло целых три месяца. К тому же дни стали короче и небо часто заволакивали мглистые тучи, лили дожди – все кругом было серым и тусклым.

И еще боялся осенник, что снова появится мальчишка и снова начнет бить пиджаком по траве, охотясь за ним. Не знал кленовый осенник, что Кузьма – Полкапли ума пуще всего на свете остерегался, как бы не узнали люди происхождения чудесных красок. Он обходил парк стороной и отговаривал других ходить туда.

Пришла первая осенняя ночь. Все осенники – сколько их было на земле – взяли краски и взобрались на свои кусты и деревья. Устроившись в трещинах коры, балансируя на тоненьких веточках, они красили листья. Вспыхнули багровым огнем кусты жимолости, ряды лип словно окутались тончайшим желтым полотном, фиолетовыми стали шары подстриженного боярышника, вереницы берез по косогорам превратились в золотые паруса, плывущие в синие дали. От этого праздника красок людей охватывали восторг и неясная тревога.

Кленовый осенник тоже начал красить листья своего клена. Но как мало красок было у него! Их хватило только на то, чтобы покрасить листья около самого ствола. И клен стал похож на огромную лампу: под высоким абажуром из зеленых листьев горел узкий огонь из листьев желтых. Скоро желтые листья опали с клена, как и со всех деревьев. А зеленые, удивляя людей, держались до самых холодов. Только морозный ветер оторвал их от веток и засыпал снегом.

Кузьма – Полкапли ума не ходил в парк и не видел странного клена. Об осеннике, у которого украл чудесные краски, он и думать забыл, но с нетерпением ждал, когда откроется выставка. Все картины в дорогих рамах уже висели на стенах зала. Около касс, где продавались билеты, каждый день толпилось множество людей.

В день открытия Кузьму с почетом первого провели к выставочному залу. К тому времени он уже научился с достоинством кланяться и держать себя как подобает знаменитому мастеру. Распахнув двери, Кузьма – Полкапли ума поклонился всем и движением руки, медленным и значительным, пригласил входить в зал. Люди вошли. И возглас недоумения вырвался у всех… В дорогих рамах ничего не было. Под ними на полу валялись листы бумаги, потемневшие и скрученные. С ними случилось то, что неизбежно случается с осенними листьями. Такое уж свойство имеют краски, сделанные осенниками.

Жила девочка Туся, и был у нее дедушка Буся.

Туся относилась к Бусе очень плохо: когда дедушка говорил ей «доброе утро», она показывала язык, когда он звал ее обедать, она падала на пол, дрыгала ногами и кричала, будто надо было есть не манную кашу, а горчицу.

Но Буся любил Тусю. «Пусть внучка орет, как резаный поросенок, – думал Буся, – пусть показывает язык. Все равно она самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле!»

Встречая соседей, знакомых и совершенно незнакомых людей, дедушка начинал перечислять достоинства внучки. Но не только соседи, но и совершенно незнакомые люди не верили ему. Это сердило дедушку. С теми, кто не признавал достоинств Туси, он переставал здороваться. Скоро во всем городе не было человека, которому дедушка Буся согласился бы пожать руку.

«Как же доказать, что Туся самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле?» – думал дедушка. Этот вопрос не давал ему покоя до тех пор, пока детский журнал не объявил конкурс на лучший рисунок.

Узнав о конкурсе, Буся купил Тусе карандаши «Радуга», двадцать ластиков и три самых дорогих альбома. Он принес все это Тусе и сказал: «Рисуй!» Туся обрадовалась, но рисовать не стала. Из альбомов она сделала дом, из цветных карандашей – забор, из ластиков выложила дорожку к дому.

Дедушка взял карандаши, чтобы очинить их. Туся упала на пол, стала дрыгать ногами и кричать. Когда внучка успокоилась, Буся сам нарисовал картинку, подписал внизу «Туся» и отправил в журнал.

«Молодец, Туся! – сказал редактор журнала, получив картинку. – Непременно надо напечатать».

Когда почтальон принес читателям номер журнала, в котором была напечатана картинка, Буся вывел Тусю во двор, стал гладить по голове и приговаривать: «Ты самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле!» И показалось дедушке, что соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди начали верить ему.

Когда радио объявило конкурс на лучшее стихотворение, Буся посадил Тусю на колени и стал просить ее сочинить какой-нибудь стишок. Буся при этом кормил Тусю шоколадом. Внучка шоколад съела, но стишок сочинять не стала. Тогда Буся сочинил сам, переписал стишок кривыми буквами на бумажку и отправил на радио.

«Молодец, Туся!» – сказал редактор радио, получив стишок, и велел диктору прочитать его на всю страну.

Дедушка Буся, когда стишок передавали по радио, открыл окно и включил приемник на полную мощность. Стоя у окна, он гладил Тусю по голове, приговаривая: «Ты самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле!» Соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди стали говорить: «Да, напрасно мы не верили этому раньше».

Объявило свой конкурс телевидение. Оно попросило ребят слепить фигурки из пластилина.

Вы уже догадались, что и как было. Буся лепил жирафа, а Туся в это время замазывала пластилином щелки в паркете. Буся пристраивал хвост фантастическому зайцу, а Туся пихала пластилин в носик чайника. Буся раскатывал в ладошах хобот слона, а Туся склеивала пластилиновыми горошинами страницы «Домашней энциклопедии».

Прошло некоторое время. И однажды диктор прямо с экрана телевизора сказал: «Молодец, Туся! За фигурку жирафа тебе присуждена первая премия – голубая лента, за фантастического зайца вторая – пластмассовая дудочка, за слона с хоботом третья – самокат. Приходи завтра в студию, мы вручим тебе награды».

Дедушка Буся обрадовался, что теперь все увидят Тусю. Туся обрадовалась, что пойдет в телестудию, где работает живой диктор. Обрадовались соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди: им было приятно, что на свете есть такой одаренный ребенок.

На другой день дети и взрослые собрались у телевизоров. Они увидели на экранах стол, на столе – коробку с призами, за столом – Тусю, Бусю и диктора.

– Слово предоставляется Тусиному дедушке, – сказал диктор.

– Туся самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле! – сказал дедушка. – Давайте скорее премии.

– Сейчас-сейчас, – ответил диктор, открывая коробку. – Мы должны еще обрадовать Тусю тем, что наши премии не простые, а волшебные: ленточка сама завязывается бантом на голове победителя, дудочка без помощи рук держится у его губ, а самокат едет, если даже победитель не отталкивается ногой.

Тут из коробки выпорхнула лента. Она покружилась над столом и опустилась не на Тусину голову, как ожидали все, а на голову дедушки. Лента сама стала завязываться бантом. Ей не за что было зацепиться на Бусиной лысине, тогда она завязалась на бороде. Вылетела из коробки пластмассовая дудочка и повисла в воздухе у дедушкиных губ. Буся хотел отмахнуться от нее, дунул, и дудочка заиграла торжественный марш.

Туся, увидев это, легла на пол, стала дрыгать ногами и кричать: «Дед! Отдай мне игрушки сейчас же!»

Диктор бросился развязывать бант на бороде. Но ему не удалось это. Под ноги дедушке подкатился самокат и очень быстро увез Бусю из студии…

Что было дальше, никто не знает. И я не знаю. Я тоже сидел у телевизора в это время.

А на экране после отъезда Буси появилась табличка: «Перерыв по техническим причинам».

В са́мой середке Ледовитого океана жил на льдине Сосуля. Льдина была чистая, скользкая, как настоящий каток. Праздничным салютом отражались в ней огни полярного сияния. Окажись на этой льдине мальчишки, они с утра до вечера катались бы на коньках да гоняли бы клюшками шайбу. Но Сосуля был ледяным. Поэтому он не играл в хоккей. Поэтому, сидя на льдине, он только и делал, что плел сети из снеговых ниток.

В конце ноября Сосуля остановил над океаном тучу, вскочил на нее и втащил туда снежную сеть. Под грузом сети туча опустилась низко и поплыла с океана на землю.

Полыньи и разводья во льдах замерзли. Скоро весь океан стал одной льдиной без конца и края. Так уже в который раз началась зима. И в который раз Сосуля решил остудить все живое, чтобы ни в чем не осталось и капельки тепла. Сосуля должен был бы знать, что ничего из этой затеи у него не получится. Но, видно, его ледяная голова была беспамятной. А может быть, на этот раз показалось ему, что солнышко, удалившись от земли, не вернется больше.

Первыми, на кого он напал, были полярники. Стены домика у полярников изнутри покрылись инеем, в термосах застыл чай, а гороховый суп, налитый в тарелки, заледенел, и стали тарелки похожи на диски, которые бросают спортсмены на стадионах. Но, к удивлению Сосули, полярники обрадовались. Они обрадовались, конечно, не ледяному супу, а тому, что льдина, на которой стоял их домик, стала вдвое толще и крепче. Теперь на нее могли садиться самолеты.

Когда в небе показался самолет, летевший к полярникам, посиневший от злости Сосуля прямо перед ним начал разбрасывать снеговую сеть. Хотел поймать его, как ловят рыб. Но летчики подняли самолет на такую высоту, куда самое легкое облако не поднимается. При этом они зацепили крылом сеть и оторвали от нее кусок, который потом тихо опустился на землю и лег на ней мягкими сугробами.

В это самое время маленькая девочка Катеришка приехала домой из деревни, где гостила у бабушки. Родители целовали дочку, а она показывала им круглые подсолнухи в камышовой корзине – бабушкин подарок. Когда на радостях все уселись пить чай с пирогом, заговорило радио. Оно передавало важные сообщения. Одно было от полярников: «Ночью ожидается мороз, ветер северный». Так полярники известили людей о том, что Сосуля приближается к ним.

В домах тогда затопили печи, шоферы в автобусах включили обогреватели, продавцы мороженого обулись в валенки, а мальчишки и девчонки стали доставать из чуланов санки, лыжи и коньки.

Сосуля неслышно летел на туче и сбрасывал на землю белую сеть. В темноте ночи, освещаемая далекими звездами, сеть мерцала и покрывала поля, повисала на ветках деревьев. Сосуля глядел ледяными глазами, где ложится сеть, и ждал, когда попадется в нее кто-нибудь живой и начнет замерзать.

В тишине услышал Сосуля храп. Это храпел медведь в берлоге: под куском снежной сети ему стало еще теплее. И уж вовсе не испугались рыбы. Они поднялись из омутов к самому льду и смотрели сквозь него, как сквозь стекло, на низкую тучу. Но тут раздался испуганный писк. Это пищала синичка у ствола елки. Синичка озябла и боялась попасть в белую сеть. Она пискнула еще раз и ринулась из-под еловой ветки в ночную темноту. Сосуля погнался за ней и под утро накрыл ее сетью.

Сосуля обрадовался. Он сунул в ледяной рот два ледяных пальца и свистнул. Его свист отозвался в печных трубах, и люди поспешили затопить печки, остывшие за ночь. А синичка, распластав крылья по снегу, от страха закрыла глаза. Но Сосуля не хотел, чтобы птица замерзла сразу, он хотел долго смотреть, как она будет терять силы, как будет коченеть, и сам поднял сеть.

Синичка полетела. Она летела уже по улицам города, и ей казалось, что беда миновала. А беда была кругом: Сосуля со всех сторон окружил ее сетью.

В это время Катеришка вышла погулять. На бульваре было много ребят. Они отрывали от снежной сети куски и, комкая их в руках, делали снежки. Это было веселое занятие. Сосуля видел, как ребята расправляются с его добром, но ничего не мог поделать.

Наигравшись вдоволь, Катеришка собралась идти домой. И вдруг она увидела синичку. Птица замерзала. «Эх, если бы на часок вернулось летнее солнышко! – подумала девочка. – Птичка ожила бы!» И тут вспомнила Катеришка о подсолнухах, которые лежали в камышовой корзине. Они были круглые, как солнце, у них сохранились желтые лепестки, похожие на солнечные лучики.

Катеришка сбегала домой за подсолнухом и повесила его на ветку березы. Синичка устроилась на его круглом краю, выщипала несколько зерен и съела их. Верно, в серых скорлупках, как в сундучках, хранилось тепло настоящего солнца! Синичка повеселела. Она стала летать, и снежная сеть рвалась, будто не птица ее касалась, а зеленый камешек.

Каждую неделю вешала Катеришка на березу новое синичкино солнышко. Она боялась, что их не хватит до той поры, когда снова станет теплым солнце настоящее, и очень ждала весны.

Камышовая корзинка была пустой, когда Катеришку рано утром разбудило большое солнце. Катеришка боялась поверить, что пришла все-таки весна.

Но ошибки не было! Весна пришла!

Сосуля тоже увидел большое солнце и поплелся с земли на свою льдину. Он так и не поймал никого бесконечной белой сетью. Даже маленькую синичку не поймал.

Щенок Тузик жил в конуре из сосновых досок. Крыша конуры была крепкая – ни одному дождю не промочить, на полу лежал старый ватник – теплее и мягче не бывает подстилки. Тузик был очень доволен своим домом.

Однажды забрел Тузик в курятник. Раньше он там не бывал. Чтобы куры грядки не портили, курятник отделялся от огорода проволочной сеткой. А тут проржавела сетка. Тузик нашел в ней дыру и пролез.

Увидел щенок кур – замер от удивления. Ходят куры важно, все время что-то говорят друг другу или сами с собой разговаривают. Умные куры! Вдруг кто-то прокричал: «Ко-ко-ко!» Все куры на крик бросились. Тузику даже страшно стало, но он тоже вслед за курами направился. Видит: стоит петух и что-то курам показывает. Оказалось, петух нашел зерно. Подумал Тузик, что мало смысла к одному зерну всех кур созывать. Но петух был так красив, такие великолепные перья были в его хвосте, что Тузик встал перед петухом на задние лапки.

Петух и куры щенка увидели, стали расспрашивать, кто он, где живет. И когда узнали, что живет он в конуре, что нет там насеста, начали жалеть его.

– Иди жить к нам, – сказала Тузику курица.

И щенок согласился.

Тузик очень огорчился, что не может разгребать мусор лапой, как это делают обитатели курятника. Но огорчение прошло, когда нашел он кривое петушиное перо.

– Не разрешите ли вы мне взять это перо? – спросил Тузик петуха.

– Возьми, – согласился петух, – мне оно не нужно. Оно износилось порядком.

Тузик поднял торчком хвост, и петух привязал к нему мочалкой свое изношенное перо. Что стало тут с курами! От восторга они раскричались, раскудахтались. Замолчали куры только вечером, потому что наступило время лететь на насест.

Первым на жердочку под крышей сарая взлетел петух. На ней устроились и куры. Щенок сидел внизу и жалобно скулил. «Кудах-ах-ах!» – заахали куры. Они слетели вниз, взяли Тузика клювами за хвост и за уши, подняли на насест. Куры тут же заснули, спрятав головы под крылья. А щенку было не до сна.

«Всю ночь я не просижу на этой палке», – тоскливо подумал Тузик и тут же упал вниз. Хорошо, внизу была солома. Щенок не ушибся, встал на все четыре лапы и помчался к себе в конуру.

Прежде чем забраться в конуру, Тузик перекусил мочалку в хвосте и гавкнул на старое петушиное перо. Маленький был щенок, но понял все же, что нельзя вести себя так глупо.

С виду будильник был как все будильники. Стоял он, тоже как все будильники, на этажерке. И, как у всех будильников, было у него только одно дело – в нужное время поднимать с постели хозяина.

Студент Петя каждый день заводил будильник, сдувал с него пыль, иногда смазывал механизм машинным маслом. Петя относился к будильнику как к товарищу, дорожил дружбой с ним и рассчитывал, что будильник не станет его обманывать. Пете это было очень важно, ведь студенты никогда не высыпаются и, если улеглись в кровать, готовы спать целые сутки.

Но что получалось на деле? Пете надо было идти в парк сажать липы. Будильник позвонил так рано, что Петя в парке до прихода друзей один посадил все деревья. Потом будильник позвонил очень поздно, и Петя опоздал на свидание, которое сам назначил студентке Тоне.

В первый раз Петя ругал будильник, но не очень. Зато в другой раз ему досталось! Студент швырнул в будильник букетик незабудок, топал так, что тряслась этажерка, и ругался:

– Эх ты! Врун несчастный! Бессовестный лжец! Погоди, я тебя разделаю под орех!

– Ты знаешь, что это значит? – спросила этажерка, когда Петя ушел в институт. – Тебя сначала будут строгать рубанком, потом скоблить ножом, потом тереть наждачной бумагой, потом пропитают олифой, потом намажут краской, потом резинкой сделают на тебе узоры, как на ореховой доске…

– Не продолжай! – испугался будильник.

Он поверил этажерке, ведь она знала все точно: она сама была разделана именно под орех.

На этажерке этажом выше жил деревянный восточный мудрец. Пете подарил его товарищ по институту, который приехал с Востока. Мудрец день и ночь смотрел в одну точку и, верно, в подтверждение своих мыслей все время кивал большой головой.

– Слушайте! – обратился к нему будильник. – Сделайте, пожалуйста, так, чтобы исполнилось мое желание. Не хочу я больше быть будильником.

– Ладно, – проговорил мудрец, – пусть желание твое исполнится.

Как только были сказаны эти слова, будильник начал расти. Рос, рос, вырос и стал похож на человека. Будильник достал из шкафа Петину рубашку-ковбойку, спортивные брюки, натянул их на толстый живот, крикнул весело: «Прощайте!» – и вышел из квартиры.

Спускаясь по лестнице, он думал: «Как хорошо, что я догадался бросить это будильное дело. Уж теперь-то я избавлюсь от упреков!»

Будильник встал у подъезда, разглядывая, что делается на улице. На лавочке сидел пожилой мужчина. Он улыбался прохожим, прохожие улыбались ему, и иногда они обменивались несколькими словами. «Вот бы и мне так сидеть на солнышке!» – подумал будильник. И только он так подумал – человек поднялся и ушел. Человек был пенсионером, он пошел собираться на рыбную ловлю.

Будильник тут же занял лавочку, стал глядеть на прохожих и улыбаться им. Прохожие тоже отвечали улыбками.

К лавочке подошел мальчишка в красном галстуке. Он улыбнулся и спросил:

– Скажите, в этом доме есть ржавые кровати или разбитые радиаторы?

Будильник тоже улыбнулся:

– Конечно! И ржавые кровати, и разбитые радиаторы есть.

– Может, вы знаете, в какой квартире? – оживился мальчик.

– В пятьдесят седьмой, – не задумываясь, ответил будильник.

– За мной! – крикнул мальчишка приятелям и помчался во двор.

– Не проходила ли здесь собака? Рыжая. С большой серебряной медалью, – обратилась к будильнику старушка. Она не улыбалась. Ей было не до улыбок.

Но будильник все равно улыбнулся и сказал:

– Проходила. Ее хвост только что торчал из-за газетного киоска.

Старушка побежала к киоску. А около лавочки остановился мужчина в тюбетейке. Мужчина был приезжий. На его плече лежал свернутый в огромную трубу, тяжелый, как бревно, ковер.

– Где останавливается автобус? – с улыбкой спросил мужчина.

– Здесь, – улыбнулся будильник.

Мужчина сбросил ношу, вытер пот и стал глядеть вдоль улицы. Пока он стоял, много автобусов проехало мимо и ни один не остановился.

– Что же вы меня обманули? – нахмурился приезжий.

– Что же вы меня обманули? – тут же послышался голос старушки.

Ее собака нашлась вовсе не за газетным киоском, а у телефонной будки за углом.

– Что же вы меня… – мальчишка в красном галстуке был вежлив и не сказал слова «обманули», но все и так догадались, какого слова здесь не хватало.

Будильник вздрогнул: «Опять меня бранят!» Он вспомнил ссоры с Петей и подумал, что человек в тюбетейке сейчас швырнет в него пудовым ковром, а старушка натравит собаку. Тогда он встал с лавочки, обхватил живот руками и, переваливаясь, побежал с улицы.

Будильник не умел пользоваться лифтом. В Петину квартиру он поднимался пешком и так устал, что упал около этажерки. Отдышавшись, он разделся и попросил мудреца превратить его снова в обычный будильник. «Что же мне теперь делать, – хныкал будильник, – может быть, вы, сосед, посоветуете?»

Мудрец долго не отвечал. За один день он сказал столько, сколько полагается сказать хорошему мудрецу за всю жизнь. Но то ли ему стало очень жалко будильник, то ли просто нельзя было мудрецу не ответить на вопрос, ибо он произнес еще два слова:

– Перестань обманывать.

Это действительно был мудрый совет. И будильник перестал врать.

Теперь студент Петя не бросает в будильник цветы, не топает ногами и не грозит разделать его под орех.

Дед Иван и его внук Ваня жили на пасеке, ухаживали за пчелами. Дед Иван был совсем старый. Но его глаза смотрели зорко. А руки, хотя и вспухли жилы на них и пальцы плохо гнулись, делали все так ловко, что ни одной пчеле он ни разу крыла не помял. Пчелы знали пасечника, не кусали его. Наверное, они считали деда самой большой, самой трудолюбивой и самой умной пчелой.

Ваня тоже знал пчелиные повадки. И его пчелы не трогали. Возвращаясь из деревни на пчельник, мальчик приносил деду поесть и рассказывал разные новости.

Каждый раз Ваня рассказывал хорошие новости: жизнь кругом была хорошая. Но однажды пришел он с тревожной вестью. В далекой стране, где теплое море с голубой водой, где горы зеленые от подножий до вершин, фашисты решили казнить человека, у которого очень доброе сердце. Мстили ему фашисты за то, что он сражался с ними во время войны. Тогда не удалось поймать его. Схватили они его теперь.

Доброму человеку – а звали его Ко́стас – оставалось жить всего две недели.

Дед Иван и внук Ваня опечалились. Только пчелы ничего не понимали: как светлые капли они исчезали в прозрачном воздухе над лугами и возвращались с тяжелыми сладкими ношами.

– Эх, дед, дед! Достать бы шапку-невидимку… Дошел бы я до той тюрьмы, посбивал бы все замки́. Выпустил бы Костаса на свободу. Да вот беда: нет теперь таких шапок…

Дед Иван долго молчал, а потом заговорил:

– Верно, шапок-невидимок теперь нет. Раньше были – все сносились. Только я тебе, внук, скажу: нынче время не такое, чтобы человек на хорошее дело шел невидимым. Ни к чему это. Если сил у тебя хватит, дам я тебе шапку иную – шапку-храбрецовку. Будешь ты шагать в ней, и все тебя будут видеть. Пока шапку не снимешь, пуля тебя не достанет, сабля не зацепит… Я по себе знаю. Когда я в этой шапке перед врагами появлялся, бежали они от меня в страхе. Маршал мне, бойцу своему, эту шапку подарил…

– Дойду, дед! – обрадовался Ваня. – Доставай шапку скорее!

Пошел дед Иван в сторожку, вынул из окованного сундучка шапку-храбрецовку, надел на внука. Потом обнял Ванюшу и дал последний наказ:

– Смотри, шапку доро́гой не оброни. Беда будет.

Не близок был путь до тюрьмы, где в узкой холодной темнице сидел Костас. Пересек Ваня свою страну. Потом еще две страны – из конца в конец.

По горам, по долинам, по берегу теплого моря мальчик торопился к тюрьме. По дороге он заходил в любой дом, и там кормили его. В одном доме стал он садиться за стол, снял шапку-храбрецовку и хотел повесить ее на вешалку.

– Стой! – закричал хозяин. – Откуда взялась тут вешалка? У меня ее не было.

Замер Ваня с протянутой рукой. Смотрит, а вешалки уж нет. Она будто растаяла.

– Берегись! – сказал хозяин дома. – Это фашист Эсэсовец был тут. Он и камнем, и зверем, и даже человеком может прикинуться, как прикинулся сейчас вешалкой. Его послали за твоей шапкой.

После этого перестал Ваня снимать шапку. Чувствовал он, что Эсесовец идет за ним по пятам.

Тюрьму, где Костас ждал казни, фашисты построили в таком месте, что на сто километров вокруг не было ни души. Деревни, какие близко к тюрьме стояли, они сожгли дотла. Пастухов, охотников и рыбаков прогнали. У тропинок поставили на вышках пулеметы. Около этих пулеметов и началась самая трудная дорога.

Посмотрел мальчик издалека на вышки, дедову шапку поправил и зашагал без страха и сомнения вперед. Увидели его фашисты. Пули, как градовый дождь, ударили. Пыль на дороге подняли. С кустов посыпались сбитые листья. Только надежно хранила Ваню шапка – ни одна пуля его не коснулась. Испугались фашисты: никогда они такого не видали. Кинулись от пулеметов вниз, скрылись в лесу. А Ваня торопился дальше: до казни Костаса оставалось три дня и две ночи.

Устал Ваня, пить ему захотелось. Услышал он: в стороне ручей шумит. Пошел к нему. Прежде чем наклониться к воде, осмотрелся: Эсесовца нигде не видно. Птицы поют в небе, над цветами жуки летают, холодные струи в ручье тихо свиваются друг с другом, траву колышут у берегов. Встал Ваня перед водой на колени, только хотел глоток сделать, как плеснула вдруг мутная волна. Мальчик едва успел отскочить в сторону – это Эсесовец волной обратился, хотел с Ваниной головы шапку-храбрецовку смыть.

«Нет, не буду пить из ручья, – подумал мальчик, – терпеть надо. Шапку потеряю – не спасу Костаса». А Эсесовец понял, что мальчик устал, и начал ему под ноги бросаться – то вывороченным корнем, то острым камнем… Только Ваня различал, где корни и камни настоящие, а где нет: у таких и травка не растет, и букашки не бегают – боятся. Пытался Эсесовец веткой обернуться и сбить с Вани шапку. Но и тут у него ничего не вышло. Разглядел мальчик эту ветку: листья на ней будто из железа были, жесткие, неподвижные. А на других ветках легко качались на своих черешках листочки, и солнышко сквозь них просвечивало.

К вечеру, когда за вершиной горы скрылось солнце, потянуло из ущелий прохладой, и Ване стало шагать полегче. Далекие и высокие горы – и камни на них, и леса – видны были, как днем. А низкие горы потемнели, там легли сиреневые тени, синий туман стал закрывать их от глаз.

«До чего же хорошо тут! – подумал Ваня. – А люди мучаются. Самого лучшего человека казнь ждет…»

Все стихло кругом. Показалось Ване, что ветер навсегда улетел в эту ночь: и деревья, обвитые плющом, и птицы в гнездах, и бабочки под листьями, и ручьи, падавшие с уступов, – всё словно окаменело и стало таким же тяжелым, как горы. Почувствовал мальчик, что очень устал.

Стал он думать, как войдет в темницу к Костасу, как обнимет его, расскажет про деда, про всех людей, которые помогали в трудной дороге. И мальчику почудилось, что навстречу идет Костас, протягивает руки, закованные в кандалы. Прижался Ваня к его груди, и так стало мальчику хорошо и тепло, как никогда еще не было.

На мгновение очнулся Ваня: не Костаса он обнимал, а край скалы, нагревшейся за день. Пронеслась тревога в голове – не имеет он права заснуть! Но сон не боится храбрецов: храбрые тоже спят. И Ваня уснул. Успел только поправить на голове шапку-храбрецовку.

А Эсесовец обернулся ураганным ветром. Пронесся ветер, прошумел над Ваней и сдул шапку-храбрецовку. Проснулся мальчик, вскинул руки к голове, а шапки нет. Филином захохотал Эсесовец, и хохот его долго еще отдавался по ущельям…

Фашисты надели на мальчика наручники. К рассвету привели его в тюрьму. Бросили в темницу к Костасу.

– Вот тебе твой освободитель, – сказали они, – и его казним вместе с тобой.

Заплакал Ваня. Слезы бежали по запыленному лицу. Это были не слезы страха – это были слезы горькой обиды и большой досады на самого себя. Не мог простить себе Ваня, что потерял шапку-храбрецовку. Костас нежно гладил мальчика по голове, тихо позванивали кандалы на его руках. Ваня не знал языка, на котором говорил Костас. Но чувствовал, что тот зовет его быть до конца мужественным.

А Эсесовец тем временем добежал до главного фашиста, и тот решил сразу шапку примерить. Но только он надел ее, как лицо его исказилось: глаза выпучились, нос сплющился, скулы пошли вширь. Не знал фашист, что только честный и добрый человек, у которого в сердце есть любовь к людям, мог носить ее.

Решили фашисты шапку-храбрецовку уничтожить. Положили на широкий пенек, взяли топор и начали рубить. Но топор затупился, согнулся, а шапка была цела. Бросили ее в огонь. Догорел костер, потухли угли, а шапке ничего не сделалось. Тогда привязали к ней свинцовый шар и бросили в озеро на самом глубоком месте. После этого с облегчением раструбили на всю страну, что Ваня в тюрьме, а шапка его спрятана и найти ее невозможно.

В тех горах, что окружали тюрьму, жил парнишка Ни́кос. Когда-то вся его семья там растила виноград. Фашисты сожгли их дом. Отца, мать, сестру и братьев убили. Остался Никос сиротой, но со своих родных мест не ушел. Он отыскал в горах небольшую пещеру, она ему стала вместо дома. Ел грибы да орехи, из родников пил воду со сладкими ягодами. А дел у него было много: ветки деревьев спутаются – распрямит их; птенцы из гнезда выпадут – подберет и в гнездо положит; рыбьи мальки после разлива дорогу к реке не могут найти – он им канавку прокопает.

Стал Никос шапку-храбрецовку искать. Много по берегам рек и озер ходил парнишка. И вдруг увидел примятую траву: видно, что-то тяжелое тащили.

«Уж не шар ли свинцовый?» – подумал он.

Пошел по следу Никос. Дошел до воды. Курточку и старенькие штаны сбросил одним махом и нырнул в самую глубину. Открыл он глаза в воде. В желтом полумраке увидел водоросли, рыб и у корней кувшинки шапку-храбрецовку. Свинцовый шар в тину ушел, а шапка лежит вся на виду. Старой зазубренной раковиной перепилил Никос веревку и достал шапку.

Никогда он таких шапок не видел. Сорвал Никос алую гвоздику, приколол ее на шапку и тропинками, которые были известны ему одному, заспешил к тюрьме.

Вовремя оказался у тюрьмы Никос: фашисты уже вывели из камеры Костаса и Ваню. Человек с добрым сердцем и мальчик, крепко взявшись за руки, шли к месту казни.

Опешили конвоиры, когда перед ними появился Никос в шапке-храбрецовке. Бросились наутек. Со сторожевых вышек ударили по храбрецам из пулеметов. Но Никос обнял Костаса и Ваню, и пули только буравили дорогу у их ног и с визгом отскакивали от камней в стороны. Шапка отважного бойца надежно хранила жизнь трех товарищей.

Невредимыми ушли они в горы. Там, за горами, ждала их длинная дорога, полная борьбы и надежд. И шапка деда Ивана еще не раз сослужит им добрую службу.

Всю зиму Кряква и Селезень прожили в теплом доме. А когда наступила весна, их вместе с другими утками посадили в большую клетку, погрузили в автомобиль и повезли на городские пруды. Крякву с Селезнем выпустили в небольшой круглый, как карманное зеркальце, прудик. В самой середине его на крепких столбах был устроен дощатый помост, окрашенный зеленой краской. На помосте лежала охапка сухой травы и кучка тонких прутьев.

– Красота! – крякнула Кряква и взобралась на помост. – Счастливой называют такую жизнь, как наша. Ты посмотри, Селезень, нам даже не придется хлопотать о строительном материале для гнезда: здесь всё есть.

– Благодать! Блаженство! – булькнул Селезень, полоскавший клюв в свежей воде.

Он ловко, как веслами, заработал лапами и помчался прямо к кормушке, в которую сторож парка с берега сыпал пареные зерна пшеницы.

Поздней ночью весь город уснул. Не спали только электрические фонари – они светили, да не спали Кряква с Селезнем – они вслух мечтали.

– Вот так и будем жить, – говорила Кряква. – Никто нас не обидит здесь. Озорных мальчишек прогонит милиционер. Кошка к нам не подберется. Ведь правда не подберется?

– Не подберется. Где ей подобраться, – соглашался селезень. – Кошки не умеют плавать, и вообще они боятся воды.

Так говорили они до рассвета. На рассвете Селезень принялся строить гнездо. Прутья он перемешал с травой, и гнездо было готово. Тогда Кряква снесла в новом доме первое яйцо.

Она несла яйца всю неделю – в день по яйцу. И когда снесла семь штук, стала насиживать их.

Деревья были зелеными, на клумбах по краям пруда распустились большие яркие цветы, когда из яйца вылупился первый утенок. Кряква была без ума от радости. Селезень тоже. В восторге он сунул голову в воду, выставил из воды хвост с завитым пером и очень долго так плавал.

За первым яичком треснуло второе, и еще один утенок запищал в гнезде. К вечеру вывелся последний, седьмой, птенец. Кряква тут же решила устроить детям первое купание. Она важно прошла к краю мостка и стала глядеть, как утята, словно коричневые комочки ваты, легко опускаются на воду.

И тут чуть не случилось несчастье. Седьмой утенок сбросил с себя только часть скорлупы, другая часть прилипла к его хвостику. И когда он, не желая отставать от братьев и сестер, тоже оказался в пруду, в скорлупу набралась вода. Утенок стал тонуть. Но Селезень был начеку: он нырнул, расколол клювом скорлупу и вытолкнул утенка из воды. У Кряквы от пережитого страха, от радости, что все обошлось благополучно, выкатились слезинки из глаз.

Кряква и Селезень начали учить своих детей. Первым уроком должно было быть плавание. Но утята и без того хорошо плавали. Тогда Селезень с согласия Кряквы первым уроком сделал знакомство с кормушкой. Утята быстро набили зобики, и родители, радуясь такому успеху, поставили всем семерым по пятерке. Конечно, не в дневники: у уток дневников нет. Они поставили им пятерки мысленно.

Дни проходили за днями. Утята росли. Вместо пуха их теперь покрывали гладкие коричневые перышки. У утят-мальчиков, на зависть утятам-девочкам, перья в хвостах завились колечком.

Когда утята стайкой уплывали подальше от мостков, Селезень шепотом спрашивал Крякву:

– Будем ли мы учить их летать? Посмотри, какие крепкие перья выросли у них на крыльях.

– Ты с ума сошел! – шипела Кряква. – Зачем им летать? Куда это нужно лететь от такого благополучия? Будь это в моих силах, я бы сейчас же выщипала у каждого своего ребенка маховые перья.

Лето подходило к концу. Листья на деревьях стали жесткими. С цветов опали лепестки. И даже здесь, в городе, где солнце за день успевало нагреть камень домов, зори стали холодными. Приближалась осень.

Однажды ранним свежим утром Крякву разбудил тонкий свист. Она открыла глаза и вздрогнула: над круглым, как карманное зеркальце, прудиком летал ее утенок. Это в его крыльях свистел воздух. Шестеро утят с воды, вытянув шеи, следили за полетом. Утенок скоро устал и начал снижаться. Раскинув крылья, выставив вперед желтые лапки, он шлепнулся в воду. Весь окутанный холодными брызгами утенок радостно прокричал свое «ура!». И тогда остальные шестеро сорвались с места, замахали крыльями и лапками, побежали по воде и тоже один за другим поднялись в воздух.

– Мама! Почему же ты не сказала нам, что мы можем летать? – спросил Крякву утенок. – Это так хорошо! А как далеко, как много всего видно сверху!

– Что еще придумал! – закрякала Кряква. – Пусть летают другие, тебе незачем летать. Сколько уток в полетах разбилось о провода, сколько попало в когти соколу! Сколько окоченело в осенних буранах! Тебе что, хочется пропасть, как они?

– Нет, не хочется, – ответил утенок. – Я боюсь сокола, а когда ты говоришь об осеннем буране, мне становится холодно.

– То-то!.. – довольная, прокрякала Кряква. – вам лететь некуда: все мы, утки с городских прудов, зимуем в теплом доме.

Поздней осенью облетела листва с деревьев. Цветы завяли, их стебли почернели и согнулись до земли. Вода в пруду стала темной и холодной как лед. Солнышко светило ярко, но совсем не грело. В один из таких дней к пруду снова подъехал автомобиль. Двое рабочих вытащили из кузова легкую лодку и большой сачок на длинной палке. Они спустили лодку на воду, сели в нее и поплыли на середину пруда, к мостику.

– Слушайте, – сказала Кряква, обращаясь к утятам. – Я объясню, что надо сейчас делать. Как только люди протянут к вам эту сетку на длинной палке, забирайтесь в нее и сидите там смирно, не бойтесь. Это не очень приятно, но необходимо, чтобы попасть в теплый дом.

Лодка подплывала ближе и ближе. Утята посмотрели на мать Крякву, на отца Селезня и вдруг ринулись в воздух.

– Куда вы?! Куда?! – кричала Кряква. – Смотрите, что надо делать.

С этими словами она важно вошла в подставленный сачок, к ней туда же забрался Селезень. Сквозь сетку они смотрели на своих детей, круживших в прозрачном небе, и жалели, жалели их.

Рабочие посадили Крякву и Селезня в клетку, поставили ее в автомобиль. Они не спешили отъезжать, все смотрели на семерых утят. А те продолжали кружиться над прудом. Круги становились шире, выше. Наконец стайка исчезла в синем солнечном просторе.

Жило-было мыло. Оно стирало белье. Приходилось и другой работой заниматься – весной и осенью мыть рамы, например.

Однажды собралась большая стирка. Белье лежало в двух больших узлах. Мыло старалось вовсю. Уже целый таз чистого белья был отправлен сушиться на чердак. И вот во время такой работы в углу корыта вдруг стал дуться мыльный пузырь. Дулся, дулся, надулся и полетел к открытому окошку.

Был ветерок. Мыльный пузырь, важно покачиваясь, поплыл по воздуху. Долго он так плавал, всем показывал свои прозрачные бока, на которых отражались зеленые деревья и солнце. Когда пузырю надоело летать, он направился к электрическому фонарю.

– Слушай-ка! – сказал мыльный пузырь лампочке. – Освободи место под абажуром. Со мной фонарь будет красивее.

– Ты же не умеешь светить, – ответила лампочка. – А потом, ты подумал об электрическом токе? Когда он побежит внутри тебя, ты сгоришь.

Мыльный пузырь ничего не понял из объяснения. Но решил, что лучше не связываться с таким опасным делом. В это время облака закрыли солнце. Потемнело, похолодало. Пузырь испугался и стал думать, куда бы ему спрятаться, пока солнышко за облаками. Он начал метаться: то опускался почти до травы, то взлетал до самых крыш.

– Вы что-то потеряли? – услышал он вдруг голос.

Пузырь увидел за стеклом окна куклу в капроновом платье. Это она спрашивала его.

Мыльный пузырь не мог признаться такой красавице в том, что ему страшно, и он ответил:

– Я ищу родственников. Вы не знаете, где они?

– Ах, это ужасно – потерять родственников! – прошептала кукла.

Ее глаза закрылись: у красавицы был обморок.

Пузырь повертелся у окна, потыкался своей легкой головой в стекло и полетел дальше.

«Да, конечно, мне надо найти родственников, – думал он. – С ними будет не так страшно. Но кто мои родственники?» Как пузырь ни старался, вспомнить этого он не мог. Удивляться тут нечему: голова у него была абсолютно пустая.

Во дворе на кончике лавки сидел пушистый котенок.

«Это, верно, мой брат», – подумал мыльный пузырь и подлетел к котенку.

– Нет-нет! – промяукал котенок. – Мы не родные. Я нашу семью знаю.

Пузырь направился к георгинам, которые росли на клумбе.

– Наша родня вся тут, – ответил самый большой цветок.

Мыльный пузырь от огорчения заплакал. По его тонким круглым щекам покатились две слезы. А может, это были не слёзы. Может быть, на пузырь упали две дождевые капли. Облака в это время сгустились в тучи, пока еще тихо, но грозно заворчал гром.

– Что же мне делать? Где же мои родственники?! – закричал в отчаянии пузырь.

– Я знаю твоих родственников, – донесся до мыльного пузыря скрипучий голос. Это говорила деревянная бельевая прищепка, которая висела на веревке между столбами. – Видишь открытое окно? Пока его не захлопнул ветер, лети туда. А там уж кого-нибудь спросишь, где лежит кусок мыла.

Мыльный пузырь что было сил помчался к окну. Он так напрягся, что даже вытянулся в колбаску. В комнате было тихо, тепло. Страх у пузыря прошел, и он громко крикнул:

– Где тут живет мыло? Пусть поспешит встретить своего сына.

– Сыночек! – донесся в ответ усталый голос. – Иди скорее, я обниму тебя.

Это говорило мыло. Оно лежало в мыльнице и отдыхало после стирки. Мыльный пузырь посмотрел на говорившего и замер от удивления.

– Ты мой отец?! – возмутился он. – Да ты понимаешь, что говоришь? Ты, коричневый сморщенный урод!

– Да, да! Это ваш отец! – смущенно зашуршали в тазу выстиранные рубашки. – Он постарел. И у него тяжелая работа…

– Ну и дурак! – громыхнуло корыто, стоявшее в углу.

– Ага, теперь я твердо знаю, что ты мне не отец, – позеленел от злости мыльный пузырь. – Родной отец не позволил бы посторонним оскорблять сына. Будьте здоровы! – насмешливо крикнул он и направился было к окну. Но остановился: за окном гремел гром, шел дождь.

На улицу пузырю лететь было страшно. Жить рядом с некрасивым отцом он стыдился. Из зеленого пузырь стал серым. От досады его круглое лицо стало принимать форму груши. И вдруг… пузырь лопнул.

Ни Юлька, ни Петька не знали, что это любовь. Просто им обоим было очень хорошо оттого, что оба они живут на земле. Говорили они друг с другом не чаще, чем с остальными ребятами двора. Но когда встречались по дороге в булочную или в школьном коридоре, на Юлькином лице появлялась улыбка, ямочки на щеках становились глубже. И Петька улыбался застенчиво, счастливо. Будто его только что похвалил известный писатель или космонавт.

Так бы и жили они, целые годы не зная, почему улыбаются при встречах. Но однажды кто-то написал на стене дома:

ЮЛЬКА + ПЕТЬКА = ЛЮБОВЬ.

С того самого часа жить ребятам стало ох как тяжело! Каждый встречный – и большой и маленький – глядел на них с подозрением и старался сказать что-нибудь обидное. Казалось, что люди прочли эту надпись так:

ЮЛЬКА + ПЕТЬКА = ВОРЫ.

Теперь при встречах Петька краснел и смотрел на Юльку озабоченными глазами. Его маленький нос в коричневых веснушках кривился. А Юлька каждый раз отворачивалась и старалась скорее пройти. Юльке было хуже, чем Петьке. Его родители только посмеялись, а Юлькина мать пустила в ход ремни, которыми связывали чемоданы.

Что делать, Петька не знал. Знал он только одно – поскорее замазать надпись на стене. И сделать это надо было ночью: если бы за этим занятием кто-нибудь увидел Петьку, то засмеяли бы мальчишку вовсе.

В угловом подъезде дома, в подвальном этаже, жил дед Семёныч. Раньше он работал дворником, а теперь был пенсионером. Петька набрался храбрости и пошел к нему за краской: у запасливого деда должна была сохраниться краска, которой год назад красили дом. Дед Семёныч краску дал, но за это пришлось Петьке рассказать все о своей и Юлькиной беде.

Темной ночью, когда Петька замазывал надпись, в своей комнатушке сердился дед Семёныч. Кто-нибудь скажет: «Велика важность – старик сердился! Стоит ли на это обращать внимание да еще писать об этом?» Стоит, конечно. Семёныч был не простым стариком, а волшебником. И уж если он рассердился, то что-то должно было произойти. А сердился он на глупых людей, которые смеялись над Юлькой и Петькой.

Это все происходило весной.

В начале лета Семёныч отправился на завод, где работали Юлькины и Петькины родители. Он несколько раз прошелся мимо проходной завода и вернулся домой. Этого было достаточно, чтобы заводской комитет выделил путевки для Юльки и Петьки в одну смену и в один и тот же пионерский лагерь.

Лагерная жизнь известная – хорошая жизнь. Семёныч всё знал об этой хорошей жизни, всё – от подъема флага до спуска. Он знал даже день, когда Юлькин отряд пошел в лес за грибами.

«Случай подходящий», – подумал Семёныч и сделал так, что Юлька не вернулась в лагерь. Заблудилась Юлька в лесу.

Вернулся отряд без Юльки. Поднялся в лагере переполох. Больше всех жалел Юльку Петька. Он побежал к начальнику лагеря и попросил, чтобы послали на поиски его, Петькин, отряд. Начальник ответил, что пионеры останутся ждать в палатках, а в лес пойдут взрослые.

Но разве Петька мог сидеть в палатке, когда Юлька, может быть, плакала где-нибудь в овраге или в болоте? Дурацкая надпись на стене и насмешки людей ничего не изменили: если хорошо было жить Петьке на земле, то только потому, что на этой же земле жила и Юлька. Петька прокрался в кладовую, взял там вещевой мешок, сунул в него котелок, флягу, спички, кусок хлеба и ушел в лес.

Дед Семёныч из своей комнатушки видел все, что творится в лагере, и был очень доволен поступком Петьки. Он выжидал время, когда надо подсказать мальчику, в каком направлении идти, чтобы встретить Юльку. «Найдет Петька Юльку в лесу, приведет ее в лагерь, – рассуждал дед, – и тогда уж никто не будет смеяться над ним. И даже строгая Юлькина мама поймет, что у дочки есть настоящий друг. А за то, что есть друг, не бьют ремнем. Радуются этому».

Но вдруг Семёныч перестал видеть лагерь и лес. Стар был дед и не заметил, как подошла к концу его волшебная сила. Растерялся старый дворник, стал ругать себя за все, что натворил. Надо было идти к родителям Петьки и Юльки, сказать, что их дети по-настоящему в лесу заблудились. Но дед испугался и не пошел: как школьник, сидел тихо дома и ждал, чем все это кончится.

К ночи вернулись в лагерь те, кто ходил искать Юльку. Девочку не нашли. Ребята старшего отряда разожгли на бугре громадный костер. Пламя бушевало до рассвета и всё звало Юльку… Только девочка была далеко и не видела огня.

Петька, как только вышел за ворота лагеря, сразу направился в березовую рощу. Грибы отряд собирал там. Петька скоро нашел подтверждение этому – сбитые мухоморы и обрезанные корешки. Правой стороной роща выходила к полю. Тут Юлька не могла потеряться. Не могла потеряться она, если бы все время шла прямо: девочка попала бы к реке и по берегу сама вышла к лагерю. А вот слева роща смыкалась с мокрым лесом, где росли осины и тощие елки. «Юлю надо искать там», – рассудил Петька.

Мальчик хотел сразу идти в чащу. Но уж очень неприятно было наступать на зеленые моховые кочки, которые, как губка, были пропитаны водой. Петька рассердился на себя за такие мысли, прыгнул на кочку, приготовился прыгнуть на другую. «Нет, не здесь вошла Юля в лес, – возникла у него догадка. – Она в тапочках была и, конечно, не полезла бы в такую сырость!» Мальчик вернулся на сухое место. Он шел по песчаному взгорку, заросшему жесткой травой и брусничником с маленькими глянцевыми листочками. Слева во всю глубину рощи белели березы, они росли по две, по три, по четыре от одного корня. На них, как на тончайших колоннах, высоко лежала зеленая прозрачная крыша – просвеченная солнцем листва. Справа без ветра дрожали листья осин. В нижних сухих ветках елок чуть слышно попискивали крохотные серенькие синички.

Петька слушал синиц, шел по брусничнику, по жесткой траве и не заметил, как брусничник сменился кустиками черники, как сухая трава стала сочной, как кончился песчаный взгорок. Веселых берез уже не было видно, кругом стояли кривые деревья, обросшие сизым мохом. Будто бородавки, росли на них темные древесные грибы. На половину живых веток приходилась половина черных веток без единого листочка. Тут начиналось болото. «Вот и Юля, так же как я сейчас, не заметила, что ушла из рощи в другой лес, – думал Петька. – Может быть, она рядом где-нибудь?» И Петька начал звать Юльку, аукать. Но никто не отозвался.

Выбирая место, где посуше да поудобнее, Петька шел дальше. Каждый свой шаг он делал так, как сделала бы его Юлька, – куст крапивы она обошла бы, на трухлявый пенек не наступила бы – вдруг под ним змея?

Летнее солнце долго стоит на небе. И когда наступили сумерки, Петька валился с ног от усталости. Ночью по болоту идти нельзя. Мальчик стал готовить ночлег. Нарезал ножом ивняка, настелил на него камыш, собрал сухие ветки, насшибал гнилушек. Сидя у маленького дымного костерка, Петька отпил из фляги несколько глотков воды, отщипнул маленький кусочек хлеба и начал думать.

Думал он о своей ребячьей жизни: о том, как здо́рово влетит ему, когда он вернется в лагерь, о том, что Юля, может быть, уж нашлась, а если нет, то как страшно ей сейчас одной в болоте – без огня, без хлеба и воды. И еще он думал, что Юля – самая лучшая девочка на свете. И пусть его прогонят из лагеря, пусть что хотят сделают с ним – он будет искать ее, пока не найдет. И еще одно: он сам удивлялся своей смелости.

Туман на болоте был такой, что скрыл от глаз даже ближнюю гриву камыша. В небе светила полная луна. Но и ее Петька не видел – видел он на ее месте большое серое пятно, будто кто-то незаметно поставил перед ним запотевшее стекло. Шорохи, всплески, шумные вздохи и бульканье слышались со всех сторон. Петька было подумал, что это камыш шумит и плещут волны в болотных окнах. Но ветра не было. Это ужи и гадюки ловили мышей в осоке, и из глубины болота выходили на поверхность пузыри гнилого воздуха.

«Почему мне не страшно? – спрашивал себя Петька, слушая шорохи, всплески, вздохи и бульканье. – Может быть, потому, что Юля где-то недалеко?»

– Ю-ля! Ю-ля! – крикнул Петька что было сил. – Ю-ля!

Ответа не было. Только все стихло на минуту. Петькин голос заглушило туманом, запутался голос в чаще камыша, засосала его черная грязь в трясинах.

Всю ночь Петька не сомкнул глаз. Как только наступил ранний рассвет, он пошел дальше. И снова старался мальчик идти так, как прошла бы по этим местам девочка в тапочках, – выбирал путь поудобнее, посуше. Петька не был следопытом, но каждый следопыт на его месте поступил бы именно так.

Солнце, едва поднявшись над землей, начало жарить вовсю. Над Петькой кружились роем слепни. Черными градинами падали они на его лицо, шею, кусали через рубашку. Избавиться от них было невозможно. Скоро начала мучить Петьку жажда. Пить ему хотелось, как никогда в жизни. Один раз он остановился, снял мешок, достал из него флягу с водой. Фляга была тяжелая и холодная. Петька подержал ее около воспаленной щеки, потуже забил пробку, сунул флягу в мешок, завязал его двойным узлом и пошел дальше. Он берёг воду для Юльки.

Наступил полдень. Воздух над болотом звенел на разные лады. Миллионы букашек, мух, стрекоз, бабочек, жуков создавали этот звон своими крылышками. Поэтому Петька не сразу услышал новые звуки, приближавшиеся к нему со стороны далекого леса. И только когда заглушили они всё, Петька поднял глаза вверх и увидел вертолет. Он летел низко над болотом. Петька замер на мгновение, потом снял галстук и начал махать им над головой.

С вертолета тоже увидели мальчика. Машина стала снижаться, пригибая к земле струей воздуха камыш и осоку. С Петьки сдуло тюбетейку, но он не побежал за ней, а смотрел, как летчик открыл дверцу и опустил к его ногам веревочную лестницу. Летчик махал рукой, приказывая Петьке подниматься.

Петька медлил. «Юлю нашли?» – кричал он летчику. Гул мотора заглушал слова. Летчик покрутил рукой, ткнул пальцем в свой лоб и показал Петьке большой крепкий кулак. Петька, все еще раздумывая, взялся за нижнюю круглую ступеньку лестницы. «На вертолете мы ее сразу найдем!» – решил он.

На Петькины расспросы летчик отвечать не стал. Когда вертолет набрал высоту и полетел к лесу, он снова постучал пальцем по лбу, только по Петькиному. И показалось Петьке, что летчик смотрит на него совсем не сердито. Сердце у Петьки сжалось в комочек от радостной догадки и тревожных предчувствий: конечно, Юлю нашли и, конечно, влетит Петьке по первое число, а может быть, и еще больше.

Промелькнули под вертолетом болото, мокрый лес, березовая роща. Петька увидел сверху, как вожатые разгоняют ребят с футбольного поля. Больше Петька ничего не видел: ни того, как в центре поля приземлился вертолет, ни любопытных лиц ребят, ни лагерного доктора, ни Юлькиной матери, которая помогала нести Петьку в изолятор.

К вечеру Петька пришел в сознание. У его постели в белом халате сидела Юлькина мать. Петьку мучил один вопрос: «Нашлась ли Юля?» Но он побоялся задать его. Только мать сама догадалась. Она приоткрыла дверь в коридор, и в этой узенькой щелке показалось улыбающееся, с ямочками на щеках Юлькино лицо. Юлька руками прижимала к пестрому сарафану флягу и зачерствевший кусок хлеба, те самые, что носил Петька с собой по болоту.

У Маши и ее брата не было ни отца, ни матери. Они жили вдвоем в большом городе, в многоэтажном доме из оранжевых кирпичей. Каждый год, как только начиналось лето, брат и сестра расставались: Маша уезжала в лагерь, а брат отправлялся в тайгу искать руду. Осенью они встречались в своем доме. К тому времени пионерские лагеря закрывались. И геологам в тайге нельзя было работать: реки там промерзали до дна, земля затвердевала, как камень, а деревья чуть ли не до макушек заносило снегом.

В этот раз, как всегда, геолог проводил сестренку в лагерь, а сам поехал в аэропорт. Там он сел в самолет и полетел в таежный город. На аэродроме таежного города геолог пересел с большого самолета в маленький, который летел туда, где уже работали его товарищи.

Но случилось так, что в тех местах прошли проливные дожди. Они размыли полянку, на которой можно было приземлиться. Пришлось летчику сажать самолет километрах в двухстах в стороне. Геолог оказался на берегу реки, по которой можно было доплыть до места.

Из сухих бревен он связал плот, положил на него вещевой мешок, сам встал на плот с длинным шестом в руках и поплыл.

Река была неширокой, неглубокой, но очень быстрой. Она весело бежала в каменистых берегах, и можно было суток за трое добраться до места работы. Но чем дальше он плыл, тем тише текла река, тем глубже она становилась. Где-то впереди случился обвал, он перегородил реку, как плотина.

Скоро длинный шест не стал доставать дна. Река разлилась широким озером. На ее поверхности кружились воронки, кое-где из-под воды торчали верхушки кустов. «Надо плыть ближе к берегу», – подумал геолог. И только он так подумал, как около плота обозначилась широкая струя. Она пересекала озеро. Геолог изо всех сил пытался работать шестом, но плот не слушался. Через мгновение, подхваченный течением, он мчался к противоположному берегу. Это река, не осилив завала, нашла себе другой путь: размыла песчаные бугры и хлынула в узкую долину.

Поток ревел в долине. Он захлестывал плот, кружил его, ударял о деревья. Геолог привязал вещевой мешок к бревнам, лег на плот и вцепился в него руками: «Только бы не порвались веревки». И еще он думал о сестренке: «Как бы не остаться Маше совсем одной».

День кончался. В темнеющем небе кружили испуганные птицы. А плот все плыл и плыл неизвестно куда. Когда совсем стемнело, вода стала убывать: разлившись по долине, она сквозь мох просачивалась в землю. Наконец плот остановился, зацепившись за вывороченный корень елки.

Геолог поднялся на ноги, осмотрелся. Ему показалось, что впереди виден огонь.

– Кажется, спасся, – вслух подумал геолог, вскинул на спину вещевой мешок, засунул за пояс топор и пошел по колено в воде туда, где мерцала оранжевая точка.

Так шел он очень долго, может половину ночи. И наконец подошел к костру. Костер был похож на лесной пожар. Жарко, с треском горели в нем целые стволы елей и пихт. На бревне, которое лежало в развилках берез, росших по краям костра, висел котел. Котел был так велик, что в нем целиком поместилась бы туша большого зверя. Так было и на самом деле: в котле варился лось.

Геолог никак не мог понять, почему все такое большое. Подойди он к костру с другой стороны, увидел бы там Последнего шамана.

Когда-то на земле было много шаманов. Они жили в тайге, в тундре, жили по всему берегу холодного океана. Люди должны были отдавать им лучшие меха. Самых красивых девушек шаманы брали себе в жены. Каждый, в чьей упряжке появлялся резвый олень, обязан был отвести его шаману. Когда по холодному океану поплыли пароходы, а над тундрой полетели самолеты, когда в тайге начали строить заводы, люди перестали бояться шаманов. И тем пришлось самим ловить рыбу, охотиться, пасти оленей. И шаманов не стало. Остался только один шаман, Последний. Был он злее и хитрее других. Был он громадного роста. Он ушел в безлюдные места и жил там в одиночестве.

Геолог медленно шел вокруг огня и чуть не наткнулся на огромные подошвы стоптанных меховых сапог. Геолог посмотрел вверх: за ним следили два косых глаза. В них, как в мутных зеркалах, металось отражение пламени костра. Над глазами, закрывая лоб, возвышался чум из облезлых шкур: он был шапкой Последнему шаману. Из подбородка росло корявое сучковатое дерево. У Последнего шамана не было своей бороды: еще в молодости он рассек подбородок и посадил на нем ивовый куст.

Из темноты на мягких лапах вышли три рыси. Не спуская желтых глаз с гостя, они легко прыгнули на шаманскую бороду и замерли там, прижавшись к сучьям. Шаман встал, ударом руки стряхнул лесных кошек на землю и стал доставать из котла мясо. Великан разодрал тушу на куски и, присев на корточки, протянул пудовый кусок геологу. Тот, поднатужившись, принял в обе руки угощение.

Шаман ел мясо. Кости кидал рысям.

– Я знаю все звезды, стоящие на небе, – заговорил он вдруг. – Я знаю звезды, которые по ночам падают в тайгу. А теперь я вижу летающие звезды. Скажи, тебе приходилось видеть такие?

– Да, приходилось. Это космические корабли, – ответил геолог.

– Все может быть, – после молчания продолжал Последний шаман. – Человек с нарт[2] пересел на летающую звезду. Он едет теперь не по тундре – по небу. Когда-нибудь вы, люди, научитесь ездить и по Солнцу… Но разве вы стали от этого лучше? По моей-то тропе вы тоже ходите! Я протоптал ее по гарям, в болотах, она начинается около вашей прямой дороги, а кончается тут. Я слышу: и сейчас идет по ней человек.

Шаман не сказал больше ни слова. Он даже ни разу не посмотрел в сторону геолога, будто того и не было у костра. Доев мясо, шаман тут же, где сидел, лег и уснул. Не спали рыси, они снова забрались в шаманскую бороду. И геолог не спал. Ему надо было хорошенько подумать обо всем. Надо было что-то делать. Но что? К тому же сюда шел человек. Кто он? Может быть, станет он товарищем геолога. Двоим легче выбираться из беды…

Человек пришел под вечер другого дня. Это был охотник. Но ни ружья, ни даже ножа у него не было. Зато нес он на плечах тяжелый тюк соболиных шкурок. Охотник сбросил тюк у костра, примостился рядом и уснул: он был усталым и измученным.

– Этот человек не увидел даже меня! – захохотал Последний шаман.

Он снял с костра котел, выплеснул из него воду, взвалил на спину и, ломая кусты, пригибая молодые деревца, пошел по тайге. Он шел в ту сторону, где поднималась в небо гора, из вершины которой курился зеленоватый дым.

Геологу не терпелось поговорить с охотником. Но разбудить его было невозможно. Он проснулся сам только на заре. Увидев чужого человека, охотник бросился к тюку шкурок, но, убедившись, что никто не трогал их, рассказал о том, что с ним произошло.

Он шел в тайгу на охоту. Как-то на свежей тропе (ему показалось, что протоптана она медведями) он увидел соболиную ловушку. В ней был зверек. Охотник пошел по тропе и нашел еще соболя в ловушке, чуть дальше – третьего. Охотник обрадовался. «Кто-то расставил ловушки и забыл про них, – думал он. – Хорошо! Мне не придется гоняться за зверем и мерзнуть в тайге». Так шел он по этой странной тропе через сопки, гари, болота и все находил соболей. Их уже было так много, что он бросил ружье и патроны. Шкурок становилось всё больше и больше. Охотник валился с ног под их грузом.

– Последнего соболя я нашел недалеко отсюда, – продолжал охотник. – Мне одному не донести всего. Чтобы стало легче, я бросил в болото нож и трубку свою тоже бросил. Давай пойдем вместе. Все, что найдем еще, мы разделим пополам. Но за то, что я покажу тебе эту счастливую тропу, ты поможешь мне донести добычу домой.

В это время из тайги на поляну вышел Последний шаман. В руке, обернутой шкурой, он держал котел. Стенки котла были красными, раскаленными, от них шел жар. Шаманская одежда пахла паленым. Листья березы, оказавшиеся рядом с котлом, вспыхнули желтыми огоньками и тут же осы́пались черным пеплом.

– Поди ко мне, удачливый охотник, – сказал шаман. – Тебя привела сюда жадность. Эти соболи мои: это я расставил ловушки на тропе. Ты взял шкурки, не спросив цены. И я сам назначу цену. Цена такая – быть тебе с этого дня камнем.

Тут Последний шаман высоко поднял котел, наполненный расплавленным камнем, добытым из глубины горы, и облил им охотника.

Какое-то время сквозь камень было видно охотника. Камень быстро остывал, темнел, сжимался. Скоро валялся во мху кусок гранита величиной с ладонь. И никто не сказал бы, что в нем спрятан человек.

– Тебя принесла ко мне вода! – крикнул геологу Последний шаман. – И сейчас ты не в моей власти. Но я дождусь, когда ты покажешь свою жадность или трусость, и тогда я оболью расплавленным камнем и тебя.

Геолог ничего не ответил шаману. Ему было жалко охотника…

Между тем приближалась осень. В тайге осыпа́лась желтая хвоя с лиственниц, хвоя елей и кедров потемнела, стала жесткой, как проволока. Геолог построил землянку, натаскал сухого валежника. С собой у него были рыболовные лески. Он сделал из них петли и ловил птиц. И рыбу тоже ловил в ручье, который протекал неподалеку.

Однажды к нему подошел Последний шаман.

– Эй, человек! Собирайся! Пойдешь со мной к горе, внутри которой кипят камни. Я начинаю мерзнуть тут. Для тебя тоже найдется место в теплой, как печка, пещере.

– Никуда не пойду, – ответил геолог. – Мне и тут хорошо.

– Ладно, – угрюмо произнес Последний шаман, – оставайся. Но ты все равно не вернешься домой. Ты смелый, честный, и твоя совесть не даст тебе уйти отсюда до конца жизни. Знай же: черные камни на этой поляне – люди. И этих людей можно спасти, если очистить камни от лишайников и грязи, а потом отнести их с моей тропы на вашу прямую дорогу.

Шаман согнал рысей с ивовой бороды и ушел в тайгу. Скоро он вернулся с огромным черным камнем, расколол камень на мелкие куски и разбросал их по поляне. Потом принес котел болотной жижи и облил ею все камни. После этого шаман ушел к горе, над вершиной которой курился дымок. За хозяином ушли рыси.

«Вот я и на свободе, – подумал геолог, когда за сопкой скрылась островерхая шапка-чум. – только как же я уйду отсюда, если тут останутся эти люди? Кроме меня никто не спасет их. И как отличить камень, в котором есть человек, от простого камня? Остается одно – перенести все камни до последнего на прямую дорогу. Но чтобы сделать это, не хватит жизни. Прав был шаман, когда посулил мне смерть здесь».

Что бы ни делал геолог, он не переставал думать о сестренке. Жалко ее. Ведь ей придется жить одной в доме из оранжевых кирпичей. Как только начнется осень, она станет зорко смотреть на улицу, по которой бегут автобусы, будет ждать, не выйдет ли из автобуса на остановке под липой брат. В ожидании пройдет зима, и тогда скажут ей соседи, что не надо ждать брата. Он больше не приедет домой – так случалось не однажды с геологами…

И все же геолог решил остаться в тайге. Пока не выпал снег, он собрал камни в кучу. Стал отмывать их. Вода в ручье была уже такой холодной, что жгла кожу рук, как огонь. Геолог развел костер и грел у него руки. Но это не помогало – пальцы у него скоро скрючились, распухли, кожа потрескалась и стала красной, как лапы гусей.

Со стороны холодного океана приплыли низкие тучи. Из них падали редкие снежинки. Снежинки были прозрачными ледяными звездочками. Но когда они опускались на лицо геолога, ему казалось, что это частички белого огня – так обжигали они. Подули ветры. Берега ручья покрылись хрусткими льдинками. На валунах, лежавших в ручье, намерзли ледяные шишки. Мыть камни стало еще труднее.

Каждый раз, засыпая в землянке на постели из еловых веток, геолог вспоминал свою Машу. Часто она снилась ему. Однажды приснилось, будто говорит он с сестрой по телефону. Он рассказал, что случилось с ним, и просил не плакать, набраться терпения и ждать его. А сестра уговаривала оставить камни в тайге и идти, пока есть силы, домой: «Ты замерзнешь в своей одежде, у тебя даже шапки нет! А какие башмаки на ногах? Когда выпадет много снега, ты уже не сможешь ловить птиц: они попрячутся от холода. И ручей твой промерзнет до дна, и вся рыба уйдет в далекие омуты. Что же ты будешь есть тогда? Брось всё, иди домой. Я так соскучилась! – плакала девочка. – Дома у нас теплые батареи. А как ярко горят электрические лампочки! Иди домой, все равно ты этих людей не спасешь, а сам погибнешь. Да и стоит ли их спасать? Ведь они сделали что-то нехорошее…»

«Я знаю, что делать! – в другой раз приснился ему уже радостный Машин голосок. – Ты сразу, как дойдешь до первой деревни, расскажешь обо всем людям. Тогда пойдут в тайгу охотники на широких лыжах, в шубах, с ружьями, с собаками. Тогда полетят в тайгу вертолеты. С них по веревочным лестницам спустятся спасатели и увезут все до одного камни…»

Такие были сны у геолога. И то, что будто бы говорила ему сестра, на самом деле он говорил себе сам. Во сне ей он ничего не возражал. А наяву он возражал себе так: да, одежда никуда не годится, да, есть скоро будет нечего. Но пока он будет ходить за помощью, Последний шаман соберет все камни в свой огромный черный котел и унесет неизвестно куда. Тогда люди навеки останутся в камне. А ведь их вина не такова, чтоб искупить ее ценой жизни. Они должны вернуться домой, где их тоже ждут дети.

Несколько дней геолог потратил на то, чтобы запастись едой и починить одежду. Из шкурок зайцев он сшил себе меховые чулки. Вещевой мешок распорол и сделал из него накидку с капюшоном, чтобы надевать на куртку и кепку. Накидка спасала от ветра. Рыбу и тушки птиц геолог выпотрошил и подвесил на березу, растущую у землянки. Их сразу хватило морозом, теперь они будут храниться долго, как неприкосновенный запас.

Между тем ручей почти замерз. На середине его, в узкой трещинке, еще бежала вода. Геолог топором вырубал во льду углубление и в нем, как в тазу, отмывал камни. Наступил день, когда ручья не стало. На его месте сверкала извилистая полоска льда. Геолог стал оттирать грязь снегом. Грязь примерзла к корявой поверхности камней. И тогда он решил отогревать камни под курткой на груди. От тепла человеческого тела промерзшие камни теплели, и болотная грязь легко сходила с них.

Однажды он задержал в руке теплый камень. И вдруг сквозь черные бугорки проглянули очертания маленькой человеческой фигурки. «Ослаб я, видимо, – подумал геолог, – мне начинают мерещиться невозможные вещи». Но когда посмотрел еще раз, убедился, что это ему не кажется. На самом деле от тепла его сердца камень, в который Последний шаман заточил человека, стал прозрачным.

Ох как обрадовался геолог! Теперь он знал, как отличить камни с людьми от обычных.

Закружили метели над тайгой. Гнулись под напором ветра деревья, скрипели, стонали, как живые. Все звери, все птицы попрятались. А геолог, коченея сам, в землянке, обросшей инеем, отогревал камни. Но греть промерзшие камни было тяжелее, чем мыть их в ледяном ручье. От холода сердце у геолога стало болеть. Ничто не болит так горько, как сердце…

За метелями пришли крепкие морозы. Они так заморозили деревья, что стволы лопались с треском, похожим на выстрел. Однажды геолог даже решил, что где-то рядом охотники палят из ружей. Но это было не так. Тайга стояла кругом дикая. И жили в ней только геолог, только люди, замурованные в камни, да еще Последний шаман.

Геолог нашел еще камни с людьми. Среди них был камень со знакомым охотником. «Потерпи, – сказал геолог и погрозил ему пальцем, – сам виноват. В другой раз не польстишься на легкую наживу, неделю побегаешь по тайге, чтобы честно поймать соболя».

Жить геологу стало веселее. Ни морозов, ни волков, которые серым кольцом окружали землянку, он теперь не боялся. Да и зима подходила к концу.

Когда вышло на синее небо теплое солнышко и полетели к океану из южных стран белые лебеди, по сырой, непросохшей от талых вод тайге пришел к геологу Последний шаман. Был он заспанный, угрюмый. Рыси, сидевшие на сучьях его бороды, казались злее, чем осенью. На их боках клочьями висела шерсть.

– Ты жив, человек?! – насмешливо спросил шаман. – И все надеешься освободить из камня тех, кого я загнал туда? Напрасно стараешься. Да они и не стоят того, чтобы такой, как ты, погибал в тайге. Уходи отсюда, не мешай мне жить!

– Потерпи немного. Мне надо собраться, – ответил геолог. – Я уйду и унесу с собой вот эти камни. А гору пустых оставлю тебе.

– Ты нашел их?! – закричал шаман и швырнул на землю шапку из старого чума.

С храбрым и честным человеком ничего не мог поделать и Последний шаман: он не имел над ним силы.

Геолог уже отошел от землянки на добрый десяток километров, а все еще слышал, как стонет и воет шаман. Но геолог не думал о нем: он спешил добраться до прямой дороги, с которой тот заманил людей на свою тропу.

Он дошел до этого места. Тогда вынул черные корявые камни из-за пазухи и положил их на дорогу. С легким треском лопнула каменная скорлупа. Из нее вышли человечки. «До чего же малы они!» – огорчился геолог. Но как только человечки сделали первые шаги, как только вдохнули таежный воздух, начали расти и скоро превратились в обычных людей. Они осторожно пожали руку геологу. Даже не пожали – чуть дотронулись до нее. Рука была вся в трещинах, распухшая, почерневшая. Ничего не сказали люди геологу, только поклонились ему и пошли прямой дорогой, каждый к своему делу, до которого не дошел. И геолог не стал их спрашивать ни о чем. Он верил, что они хорошо проживут жизнь.

Геолог вернулся в свой город. Он пришел в многоэтажный дом из оранжевых кирпичей и, не дожидаясь, пока опустится лифт, побежал вверх по лестнице. Ему так хотелось крикнуть сестре, что он жив, что они снова вместе! Дверь была заперта. Геолог постучал к соседям. Соседи очень обрадовались, рассказали ему, как ухаживали за его сестренкой всю осень и зиму, как проводили ее в пионерский лагерь. Он тут же поехал к Маше.

Он сошел с электропоезда на тихой станции. С платформы увидел голубые домики на далеком пригорке. Увидел белые палатки и красный флаг на высокой мачте. Под этим флагом и жила его сестра. Геолог быстро зашагал в лагерь…

Вечером в лагере был костер. Маша сидела рядом с братом и не сводила с него глаз. Да и все ребята смотрели только на геолога. А он рассказывал им эту историю.

В лесу, на берегу речки, под ореховым листом жил комар. Был он длинноногий, длинноносый и тощий, как иголка. Ничем комар не мог похвастаться: ни видом, ни силой. Правда, на всем белом свете не было никого злей комара. Но кто же станет хвастаться злостью? Злые злость напоказ не выставляют.

Комар тоже злость напоказ не выставлял, прикидывался добреньким, ласковым. Прилег как-то под ореховый куст заяц. Комар тут как тут. Начал кружиться над ним. «З-з-заинька, з-з-замучился… Глаз-з-зки з-з-закрывай, з-з-засыпай». Как заяц уснул, комар тут же впился ему в ухо.

Всем в лесу опротивел комар. И был он этим очень доволен. Стал он считать себя почти счастливым. Почему почти? Вот почему. На речном обрыве рос дуб. С восхода до заката держал он на солнышке свои желуди, чтобы они вызрели хорошенько, а на комара не обращал никакого внимания, даже не замечал его, даже не знал, что живет по соседству с ним.

Пробовал комар укусить дуб. Но только свернул нос набок: кора у дуба крепкая, как камень. И вот, чтобы опротиветь и дубу и стать самым счастливым на свете, придумал комар одну подлость.

Как-то причалила к берегу лодка. Из лодки вышел рыболов. Под обрывом поставил он палатку. Неподалеку развел костер и повесил над ним на треноге чайник. Пока вода грелась, рыболов закинул в реку удочку и стал ловить рыбу. Увидел все это комар, подлетел к дубу и начал пищать:

– Слушай, сосед, давай спорить, кто больше шума поднимет.

Удивился дуб, хотел от комара веткой отмахнуться, но уж очень смешным показалось ему предложение. И он согласился. Зажужжал комар, замахал крыльями. Дуб чуть вершиной качнул – заглушил комара.

– Победил ты меня, – запищал комар. – Ничего не скажешь, ты сильнее шумишь. Давай теперь спорить, кто рыболова отсюда прогонит. Ты или я?

Подлетел комар к рыболову, стал кружиться над ним. Замахал рыболов руками, воротник поднял, кепку на уши надвинул. Вернулся комар к дубу, сел на его корень, стал жаловаться:

– Ух, старался я, старался! Из сил выбился. А прогнать рыболова не смог. И ты, дуб, тоже не прогонишь.

– Да ты соображаешь, что говоришь? – громыхнул дуб. – Да я его знаешь как!..

– Как? Не з-з-знаю… – пискнул комар.

Тут начал раскачиваться дуб, чтобы грохнуться с обрыва и придавить рыболова, палатку, лодку и чайник с кипятком. Качнулся дуб раз, другой, третий. Остановился: «А зачем же я это буду делать?»

– Н-н-ну, з-з-забоялся! – запищал снизу комар.

«Вот ты, оказывается, какой!» – сказал про себя дуб и с самой верхней ветки сбросил спелый желудь. Желудь попал в комара – и от комара ничего не осталось. Даже мокрого места.

Чужие разговоры слушать нехорошо. Неприлично. Но, бывает, говорят так громко, что не хочешь, а слушаешь. Если на улице, можно, конечно, отойти. А если в электричке, на одной скамейке с тобой?

У меня такой случай и произошел. От Москвы почти до Сергиева Посада слушал разговоры трех мужчин средних лет. Не знаю, по каким делам ехали. Были без ружей и удочек, но я понял: они охотники и рыболовы. Я давно заметил, какие это мастера сочинять небылицы, а попросту говоря, врать.

Один говорит:

– Ловил рыбу на речке. Ловилась хорошо. Но, думаю, надо сматывать удочки. Иначе дома жена и дети не узна́ют. Комаров миллионы! Ладно, комары. Слепни как шакалы. В сто раз больше комара, а садится, негодяй, неслышно и тут же втыкает жало… Чувствую: физиономия от укусов распухает. А клёв, как на грех, все лучше. И тут вспомнил про мухоморы. Нарезал прутьев. На них, как шашлык, насадил грибы. Прутья воткнул в землю вокруг себя и над собой на колышки положил. Сижу. И что вы думаете? Комары у моей крепости замертво валятся. Слепни же выносливее. Тоже падают, но шевелятся, вроде бы контуженные. Подбираю их – и на крючки. Натаскал плотвы – еле донес.

Я слушаю про мухоморы и не верю. Эти грибы сто раз видел. Не было вокруг них дохлых комаров! Вранье это!

Однако надо признаться, я невнимательно смотрел. Ни к чему мне тогда было. Дохлых комаров, разумеется, могли склевать птицы, съесть лягушки – вот и чисто вокруг гриба. Да и зачем комару к ядовитому грибу подлетать, он же не самоубийца. Облетит мухомор на безопасной высоте. Если надо, крюк сделает. А вот когда, позабыв обо всем, на рыболова кидается, попадает в зону с большой концентрацией яда. И ясное дело – лапки вверх. Может быть, зря я в этот рассказ не верю…

Помолчали мои соседи минуту-другую. Один рассказчика спрашивает:

– А что это Кузин бороду сбрил? Такая бородища была!

– Была, – отвечает тот, – да чуть в гроб не завела. Он ее долго растил. Отрастил ниже колен. Она ему вместо шарфа была. В мороз обмотает вокруг шеи и идет – пальто нараспашку… Один раз собрались мы с ним на рыбалку. Встретились на вокзале. У меня удочек целая вязанка, у него ни одной. Спрашиваю: «Чем ловить будешь? На мои не рассчитывай». – «Не беспокойся, – отвечает, – снасть со мной».

Добрались до реки. Он бороду из-под пояса выпростал и начал на длинные волосины крючки привязывать. Привязал десятка полтора. Наживил мотылем. Лег на обрыве над омутом. Бороду по воде распустил. Я про свои удочки позабыл, стою смотрю. Минут десять прошло – он вскакивает, встал во весь рост, а конец бороды так и сверкает серебром. Рыбка небольшая, в основном уклейки, окуньков штуки три. Небольшая – неплохая, самая для ухи. Помог я улов снять. Он снова бороду в омут закинул. Вот тут-то и мог погибнуть. Надо было уж бороду вытаскивать, а он все медлил – ждал, чтобы на все крючки рыба села.

В темном омуте черти водятся. Чертей, конечно, не было, а выскочила из глубины огромная щука и мигом весь улов вместе с концом бороды заглотила. Пошла рыба в глубину. Ку́зина потащила. Он уж по пояс над омутом с берега свесился. Конец рыбачку приходит! Что делать? Сообразил я – схватил за ноги. На себя от воды тяну. Щука к себе тянет. Я думаю: «Не уступлю! Не отдам товарища! Если погибнем, то вместе…» И вдруг тяга кончилась. От неожиданности даже упал на спину. Что такое? Гляжу на Кузина, а у него только с правой щеки клок волос висит. Остальную бороду щука оторвала…

Замолчал рассказчик. Я гляжу на него и не верю. Лицо у него доброе, глаза голубые – врать вроде бы не должен. Но ведь соврал! На леске нужен поплавок. По поплавку рыболов видит, клюет ли рыба. На бороде у Кузина поплавков не было. Вот мастера завирать! Угораздило меня сесть в этот вагон! Но… Тут я дернул себя за волосы и понял, что не прав. Когда ловишь на собственную бороду, поплавки не нужны. Пощипывает волос – маленькая рыбка клюет, дергает больно – рыба крупная. Зачем же поплавки!

Опять помолчали попутчики. Начали обсуждать, какое великое чудо – лес. Всё-то в нем есть: ягоды всякие, орехи…

– Да, – говорит сосед кузинского друга, – орехи – вещь. Отличный пищевой продукт: в них и масло, и крахмал, и сахар, и всякое другое. Моя семья, можно сказать, живет на орехах, орехами кормится. Не покупными – покупать не надо. Просто подфартило однажды. Осенью ходил за опёнками. Вижу: на старой осине белка. Во рту орех держит. Несет в дупло. Думаю: испугаю белку – она спелый орех выронит. Взял тяжелый сук, ударил по осине. И пробил дыру: осина-то чуть ли не от самого верха до низа внутри пустая. На белку не смотрю. Из пробитой дыры орехи посыпались. Смотрю на них. Опёнки из корзины вывалил, корзину под ореховую струю поставил. Полную домой принес. Когда уходил, дыру заткнул, мохом замаскировал: моя находка! С тех пор, как дома орехи кончаются, иду к осине, в бесплатный магазин.

А я слушаю про орехи и не верю. Дупло, конечно, бывает от верха до низа. Но полное орехов – это уж извините! Сколько же там штук? Миллион? За осень белке миллион не натаскать. Это с одной стороны. С другой – белки проворные, а какие у них дела? И таскают не поодиночке, а всей семьей. И почему я решил, что за одну осень столько набралось? За три-четыре наверняка наберется…

Попутчики про орехи закончили. Вспоминают собак. Не простых – охотничьих. У какой какой хвост, какой голос. Тот, что напротив меня, полаял гончей, когда она зайца гонит, лайкой, когда медведя вызывает из берлоги. Полаял, полаял и стал рассказывать про знакомого, у которого норная собака – фокстерьер. Тот фокс с характером, обидчивый. Если что не так, схватит какую-либо хорошую вещь и не выпустит из зубов, пока хозяин не поднимет за шкирку и не дунет в ухо. Без дутья фокс не может челюсти разжать. Уже сам рад бы ботинок выплюнуть, а не получается.

– Зачем же такого обормота твой знакомый держит? – спросил сосед.

– За обормотство и держит, за мертвую хватку. На собаке широкий ошейник, к нему длинный поводок. Фокстерьер лезет в нору – в лисью, в барсучью, – хватает зверя за горло и тащит из норы. Хозяин помогает – тянет за поводок. Совместно вытащили лису. Охотник дует фоксу в ухо, тот отцепляет свои челюсти от бездыханного зверя, можно сказать от роскошного воротника.

На последней охоте вышло так, что фокс схватил барсука за холку. Вытащили зверя. А дунуть хозяин никак не изловчится. И так пробовал, и эдак – в любом случае барсук ему в лицо вцепится, нос человеку откусит. Стрелять нельзя: поранишь собаку. Вот уж неделю вся горемычная троица в лесу у барсучьей норы…

На этом рассказ прервался. Попутчики сошли с поезда. А я теперь все время думаю о собаке фокстерьере. Охотник неделю может продержаться на грибах, на ягодах, на съедобных травах. Барсук отожрался на лягушках и змеях. Ему что, жиром заплыл. Каково же собаке! Сдохнет от голода и жажды.

Самое скверное то, что я не знаю, в каком лесу та нора. А я помог бы. Я придумал, как человек в полной безопасности может дунуть в собачье ухо. Надо брать на охоту не только ружье, но и кусок резинового шланга. Метра полтора длиной. Оказывается, самое тяжелое чувство, когда знаешь, как помочь в беде, а не можешь. Теперь, если еду в электричке, хожу по вагонам – от последнего до первого и обратно. Вдруг увижу тех, кто про охоту рассказывал…

К одному человеку прилипло «это самое». Через каждое слово он «это самое» вставляет. Слушать его трудно. Но вы все же послушайте, что он однажды рассказывал.

– Ходил я, это самое, в это самое, в лес. Собирал, это самое, грибы. Вдруг, это самое, вижу: на березе, это самое, медведь. А под березой, это самое, роет, это самое, землю, это самое, кабан. Кабан, это самое, меня учуял – и, это самое, ко мне… Это самое, по кустам. Я, это самое, на осину. У кабана, это самое, клыки. Он ими, это самое, дерет, это самое, осину. Хочет, это самое, перегрызть. Медведь, это самое, может, это самое, дать, это самое, сдачи. А меня проще, это самое, угробить. Вдруг слышу, это самое, медведь кричит: «Держись, это самое, приятель! Я вот на березе, это самое, второй час, это самое, сижу».

Оказывается, это самое, на березе не медведь, это самое, сидит, а, это самое, человек. Он, это самое, кричит мне: «Не жалей, это самое, грибы! Кидай, это самое, зверю по одному! У меня, это самое, кончились. Может, это самое, нажрется и, это самое, отстанет».

Я, это самое, сразу вывалил всю, это самое, корзину. Он, это самое, гад, белые и, это самое, подосиновики сожрал. Сыроежки, это самое, даже не понюхал. И, это самое, ушел. Ну и мы, это самое, слезли и, это самое, домой пошли…

Прилипает не только «это самое». В прилипалах «вот», «вообще», «понимаешь», «так сказать». Есть говоруны, у которых перед каждой фразой тягучее «а-а-а», «э-э-э» или похожее на мычание теленка «м-м-м». Тот, кому захочется, может вставить в рассказ эти прилипалы и попробовать прочитать его.