В книжку вошли рассказы об отваге, храбрости и смекалке наших солдат во время Великой Отечественной войны.
Для младшего школьного возраста.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
v1.0 – создание FB2 из издательского текста (Scriba)
© Внуков Н. А., наследники, 1971, 1972
© Лямин Н. В., наследники, иллюстрации, 1975
© Оформление серии, составление. АО «Издательство «Детская литература», 2020
В 1942 году, когда фашисты продвинулись к главному хребту Северного Кавказа, все школы города Нальчика, где жил тогда семнадцатилетний Коля – будущий писатель Николай Андреевич Внуков (1925–2011), – были переоборудованы под эвакогоспитали. Бывших школьников отправили помогать в колхозы и на строительство противотанковых оборонительных рубежей. Старшеклассников вскоре досрочно призвали в Красную армию. Из них был сформирован «Отдельный малообученный пехотный резерв», который уже через месяц отправился на фронт – в страшный бой под Эльхотово в Северной Осетии. Двести шестьдесят бойцов было брошено в то пекло. В живых осталось тридцать девять. На месте этого сражения с танками сейчас создан мемориал.
Николай Внуков дошёл до Вены. Затем летом 1945-го его перебросили на Дальний Восток, так что закончил он Вторую мировую войну в Мукдене, древней столице Маньчжурии.
После войны Внуков много учился. Окончил курсы горных мастеров в Магадане (1949), Ленинградский радиотехникум (1959). Работал в редакции газеты «Кабардино-Балкарская правда», в журнале «Костёр», был картографом, геологом, инженером-гидроакустиком, руководил литературным объединением. Путешествовал по нашей необъятной стране. Увиденное за жизнь переплавилось в приключенческие и исторические книги для детей и юношества, стало основой для научно-фантастических произведений.
Случается, что на фронте находчивость бывает нужна так же, как смелость. А иногда только находчивость помогает человеку выбраться из беды.
Лётчика капитана Кузнецова вызвали в штаб.
Там уже собрались другие лётчики, друзья Кузнецова. Они стояли над большой топографической картой, развёрнутой на столе, и о чём-то тихо разговаривали.
– Капитан Кузнецов по вашему вызову прибыл!
– Отлично! – сказал командир. – Значит, теперь все в сборе.
Он взял остро отточенный карандаш и склонился над картой.
– Товарищи, разведка только что донесла, что в ста километрах от нашего аэродрома замечена большая колонна фашистских танков. Они двигаются вот по этой дороге. – Командир остриём карандаша показал на карте коричневую дорогу, извивающуюся между зелёными пятнами лесов. – Ясно, что противник собирает силы для неожиданного удара по нашим дивизиям. Этого допустить нельзя. Нужно первыми нанести удар и постараться уничтожить как можно больше танков противника. Понятна задача?
– Понятна! – ответили лётчики.
– Командиром группы штурмовиков назначаю капитана Толмачёва. А теперь – по машинам! Желаю удачи!
На военных аэродромах всё делается очень быстро. Быстро получают задания и так же быстро их выполняют.
Через минуту каждый лётчик был у своей машины.
Аэродромные техники уже подготовили самолёты к вылету: заправили их горючим, зарядили пушки и пулемёты, проверили и завели двигатели.
Перед тем как сесть в кабину, Кузнецов ласково провёл ладонью по серебристому крылу своего самолёта. Будто товарища потрепал по плечу.
– Ну что, друг, поддадим сегодня фашистам жару? – спросил он машину по привычке.
И самолёт будто понял его. Кузнецову показалось, что двигатель скороговоркой повторил: «Под-да-дим! Под-да-дим!»
Кузнецов улыбнулся и поднялся в кабину штурмовика. Пристегнул себя широкими ремнями к сиденью.
На щитке управления поблёскивали приборы. Они были похожи на множество глаз. И эти глаза спокойно и внимательно смотрели на лётчика, будто говорили: «У нас всё в порядке. Горючего полные баки. Двигатель исправен. Можно лететь!»
Кузнецов включил радиосвязь и тотчас услышал команду: «Старт!»
Это было разрешение к полёту.
Наши лётчики называли штурмовик ИЛ-2 «летающим танком», потому что он был вооружён двумя пушками и тяжёлым пулемётом. А фашисты называли ИЛ-2 «чёрной смертью», потому что окрашен он был в тёмный цвет, налетал неожиданно и с небольшой высоты расстреливал вражеские обозы, автоколонны и пехоту. И не было от него спасения. Мимо зениток он проносился быстрее урагана. Наводчики не успевали даже прицелиться, как он исчезал из виду.
И вот шесть стремительных ИЛов, похожих на тёмно-зелёные стрелы, один за одним взмыли в небо. Через пятнадцать минут они повисли над дорогой, которую показал на карте командир полка. Они сделали над дорогой круг, чтобы хорошо рассмотреть, что творится внизу.
А творилось вот что.
По коричневой ленте дороги, среди зелёного леса, ползла длинная тёмная змея. Она ползла медленно, поблёскивая на солнце стальной чешуёй, и каждая чешуина у неё была танком или грузовиком. С высоты фашистские танки казались маленькими, не больше пуговицы на рубашке. Но Кузнецов хорошо знал, что может натворить каждая такая «пуговица».
– Атака! – раздалась команда Толмачёва в наушниках шлема.
– Ну, милый, пошли! – прошептал Кузнецов машине и бросил самолёт вниз, туда, где в клубах пыли шевелилась тупая змеиная голова. Танки быстро увеличивались в размерах. Теперь отчетливо стали видны их приплюснутые литые башни, и длинные пушки, и даже чёрные кресты на бортах.
Кузнецов взял на прицел передний танк и ударил по нему из обеих пушек сразу.
Из танка вырвался длинный сноп огня и чёрного дыма, и вся колонна разом остановилась. Сверху хорошо было видно, как из грузовиков посыпались фашистские солдаты, как они разбегались в разные стороны, как кипела и дымилась земля, вспоротая снарядами и пулемётными очередями.
– Хорошо, друг, хорошо! – прошептал Кузнецов, разворачивая машину. – Сейчас мы потрогаем их ещё разок…
Два раза прошли вдоль дороги краснозвёздные ИЛы, оставляя под крыльями горящие танки и разбитые в щепки грузовики, и, развернувшись, пошли на третий заход. И тут Кузнецов почувствовал, что машину сильно тряхнуло. Потом несколько раз отрывисто кашлянул мотор.
– Что случилось, друг? – тревожно спросил Кузнецов. – Почему ты перестал меня слушаться?
Стрелки приборов на щитке управления метались в разные стороны, и мотор работал с перебоями.
«Плохо дело. Беда, – сказали приборы Кузнецову. – Машина ранена, надо её выводить из боя».
– Почему теряешь высоту? – услышал Кузнецов в наушниках взволнованный голос командира группы. – Отвечай! Отвечай!
Кузнецов знал, как дорогá в бою каждая секунда, и не хотел, чтобы товарищи прикрывали его раненую машину.
– Кажется, подбили, – ответил он. – Прикрытия не надо. Постараюсь дотянуть до аэродрома сам.
– Желаю удачи! На земле встретимся, – сказал Толмачёв.
«Только бы перелететь линию фронта, – подумал Кузнецов. – Там можно приземлиться на любом ровном месте. Там наши…»
Снова зачихал и закашлял мотор, и штурмовик задрожал, будто несло его по невидимым воздушным кочкам.
– Знаю, что тебе плохо, друг, – прошептал Кузнецов. – Потерпи несколько минут. Дотянем до своих, там тебя вылечат.
Теперь всё внимание он сосредоточил на щитке управления и на летящей навстречу земле.
Особенно часто он посматривал на голубенькую стрелку. От неё сейчас зависела жизнь машины и его жизнь.
…250… 230… 210… – отсчитывала стрелка высоту.
Неслись навстречу холмы, деревья, канавы, кусты. Они становились всё больше и больше, и дороги уже не были похожи на узенькие коричневые ленточки, а деревья – на мягкий зелёный ковёр. Они уже не казались безобидными. Теперь они были страшными. Они словно поджидали машину внизу, готовые броситься на неё, сломать крылья, разбить кабину и превратить чудесный ИЛ в груду железного лома.
Когда до земли осталось метров двести, Кузнецов понял, что до линии фронта ему не долететь.
Впереди за холмами он увидел лес, а на краю леса – большую зелёную поляну.
Изо всех сил он старался дотянуть до этой поляны, где можно было сесть, не разбив самолёт.
…180… 150… 120 метров – продолжала отсчитывать стрелка.
– Ну, милый! Ещё немножечко!.. Ещё!.. Ещё!.. – прошептал Кузнецов.
И штурмовик будто услышал его.
Чуть не задев крыльями верхушки деревьев, он перелетел небольшую рощицу, ударился брюхом о кусты, прочертил землю погнутым винтом и застыл в каких-нибудь пятидесяти метрах от леса.
Наступила резкая тишина.
«Жив! – радостно подумал Кузнецов. – Вот только машину жалко. Столько вылетов сделали вместе, а тут… Так глупо подставил её под снаряд…»
Он сдвинул колпак кабины, вылез на крыло и спрыгнул на землю.
Кругом солнце, деревья, трава. Цвиркают кузнечики. Как будто не было никаких танков, никакой атаки, а просто приехал в загородный лес и сейчас пойдёт в самую чащу, где пахнет дикой малиной и где сонно перекликаются птицы.
«Не поляна, а прямо курорт! – подумал Кузнецов. – Хоть сейчас за грибами…»
Он обошёл вокруг истерзанного ИЛа, осмотрел пробоины от осколков и вдруг заметил: деревья и кусты на опушке леса покрыты маскировочными сетками, и под этими сетками стоят самолёты с чёрными крестами на крыльях.
У ближайшего к нему немецкого истребителя «мессершмитт» вращался пропеллер. Вероятно, самолёт готовился к вылету.
«Фашисты! – пронеслось в голове. – Вот тебе и курорт! Это не поляна, а замаскированный фашистский аэродром!..»
Он быстро огляделся. Конечно, его заметили.
Из леса к подбитому советскому ИЛу уже бежали солдаты. А из кабины «мессершмитта» выскочил фашистский лётчик. Он на ходу выдёргивал из кобуры пистолет, наверное, решил первым захватить в плен русского.
Кузнецов находился от «мессершмитта» справа, а гитлеровец вылез из кабины своего самолёта с левой стороны. Так ему было удобнее.
Секунды решали всё.
И в эти коротенькие секунды Кузнецов сообразил, что нужно делать. Со всех ног он бросился к фашистскому самолёту, вскочил на его правое крыло и быстро залез в кабину.
Управление чужой машиной оказалось немного похожим на управление ИЛом. Вот рычажок газа… рычажок зажигания… Вот высотомер и руль поворота… Даже приборы похожи на те, что стояли на ИЛе.
– Спокойнее! Спокойнее! – шептал сам себе Кузнецов, осматривая щиток управления.
Когда фашистский лётчик обежал вокруг своего самолёта, Кузнецов уже разобрался в управлении, и «мессершмитт» пошёл на разбег.
– Ну что, приятель, может быть, подружимся? – по привычке спросил Кузнецов машину.
Но чужая машина ничего не ответила. Стёкла приборов холодно поблёскивали, и острые стрелки слегка покачивались на шкалах. Только стрелка указателя оборотов весело бежала вперёд.
«А, милая, ты понимаешь, что мне нужно!» – улыбнулся Кузнецов и потянул на себя рычаг.
«Мессершмитт» послушно оторвался от земли и начал набирать высоту.
Последнее, что увидел Кузнецов на земле, был немецкий лётчик. Он бежал за своим самолётом с пистолетом в руке, а рассыпавшаяся по полю охрана беспорядочно палила из автоматов по улетающей машине.
Наверное, у фашистов не было подготовлено к вылету других машин, потому что ни один вражеский самолёт не бросился за ним вдогонку.
Кузнецов откинулся на спинку сиденья и даже улыбнулся, вспомнив лицо фашистского лётчика, который, кажется, только в последний момент понял, что произошло. Очень глупое лицо было у фашиста.
Самое страшное осталось позади.
Постепенно Кузнецов привыкал к чужому самолёту, а самолёт привыкал к нему. Стрелки приборов ожили и рассказывали всё, что нужно: какое давление масла в двигателе, какая скорость и высота, компас показывал, в каком направлении нужно лететь. «Мессершмитт» словно почувствовал, что новый хозяин отличный лётчик и ему можно доверять.
Здесь, над территорией врага, никто не стал бы стрелять по самолёту с крестами на крыльях. Но впереди, за линией фронта, были советские зенитчики и советские истребители. Разве могли они знать, что на «мессершмитте» летит свой человек?
Кузнецов внимательно следил за землёй.
Лес закончился. Начались овраги, небольшие холмы, прошла под крылом узкая серебристая речка.
И вот наконец линия фронта. Фашистский передний край. Бугорки укреплений, тёмные полоски окопов, артиллерийские батареи. По дороге идут грузовики, медленно тянется пехота. Ой, как хотелось Кузнецову бросить самолёт вниз, вихрем промчаться над позициями врага и нажать гашетку пулемёта! Но нельзя рисковать. Нужно во что бы то ни стало невредимым долететь до своих и доложить командованию о замаскированном аэродроме.
– Ничего, приятель, всё будет хорошо! – приговаривал Кузнецов самолёту, посматривая на приборы. – На фронте бывает всякое. Служил ты фашистам, теперь на нас поработаешь…
Вот и линия фронта позади.
Теперь, чтобы не угодить под огонь своих зениток, Кузнецов повёл «мессершмитт» у самой земли.
Очень трудно попасть из зенитной пушки в низко летящий самолёт. Зато из винтовок и автоматов его подстрелить можно. И наши солдаты, завидев фашистскую машину, стреляли в неё, кто из чего мог. Несколько пуль прошили крылья и кабину «мессершмитта».
Наконец под крыльями зазеленел свой аэродром.
«Мессершмитт» приземлился, пробежал немного и стал.
Кузнецов спрыгнул с крыла на траву.
Только сейчас он почувствовал, как сильно устал.
Со всех концов аэродрома к нему бежали с автоматами и пистолетами в руках лётчики и аэродромные техники.
– Хенде хох! Хенде хох! Руки вверх! – кричали они.
– Да что вы, братцы?! Я же свой, русский! – крикнул Кузнецов. – Вы что, с ума все посходили? Не видите, что ли?
Первым добежал до него высокий солдат с автоматом.
– Я тебе покажу русского! На всю жизнь запомнишь! – закричал он. – А ну, руки вверх!
Кузнецов на всякий случай поднял руки.
Его окружила большая толпа.
– Ишь ты! Где-то нашу лётную форму достал, фашист!
– Да не фашист я, ребята! Не фашист, понимаете! Я сейчас всё расскажу!
– Молчать! – прикрикнул высокий. – Давай топай в штаб. Там разберёмся.
Через толпу пробился запыхавшийся капитан Толмачёв, оглядел лётчика с головы до ног, опустил пистолет.
– Кузнецов! Мать честная! Откуда у тебя фашистский-то самолёт?
– Да вот такая история получилась… – растерянно пробормотал Кузнецов. – Мой-то подбили во время штурмовки…
– Товарищи, это же действительно капитан Кузнецов, – подтвердил Толмачёв. – Мы только сейчас вместе были на задании. – Он обернулся к Кузнецову: – А ну, идём к командиру части. Там всё расскажешь!
Когда командир полка выслушал доклад лётчика, он сказал:
– За исключительную находчивость объявляю благодарность и представляю к награде. А сейчас – отдыхать! Только отдыхать! Потом поведёте группу к вражескому аэродрому.
А друзья Кузнецова шутили:
– Новый цирковой номер: пересадка с самолёта на самолёт!
И целый вечер заставляли Кузнецова рассказывать, как всё произошло.
Володька давно просил отца рассказать про войну, но отец или отшучивался, или отмалчивался.
– Папа, – говорил Володька обиженно, – ну почему ты не хочешь рассказать? Вон у самого сколько медалей, да ещё гвардейский значок и даже Золотая Звезда. Небось даром Звезду на фронте не дают!
– Давно это было, Володька, – отмахивался отец. – Трудно уже вспоминать. Смотри, кругом жизнь какая хорошая, ясная! А тогда что было? Завернёшься в плащ-палатку и спишь на голой земле. Письмо из дома ждёшь… А письмо или придёт, или не придёт. Хлеба подвезут или не подвезут… Не подвезут – значит, фашисты разбомбили полевую кухню. Это они очень хорошо умели – кухни бомбить…
– Ну, папа! Ты всё про хлеб да про письма. Ты бы хоть про один хороший бой рассказал или про атаку… Ты ведь был в атаках, да?
– Приходилось. Только ничего интересного в этом нет, Володька. Стрельба… Бежишь изо всех сил, чтобы не отстать от других… Товарищи рядом падают… над головой самолёты… взрывы… дым… песок на зубах скрипит… Что в этом хорошего?
– Давай, па, рассказывай дальше! – загорался Володька. – Вот ты, значит, бежишь… в руках автомат… Ур-ра-а-а! Фашисты впереди драпают…
– «Драпают»!.. – повторил отец, усмехаясь. – Хорошо это у тебя получается… Если бы они всегда просто так драпали… Нет, Володька, сегодня я не могу. Тяжело вспоминать. Честное слово. Когда-нибудь в другой раз, а? Вот будет побольше свободного времени, может, вспомню…
И вот однажды утром в субботу отец сказал:
– Собирайся Володька. Поедем смотреть войну.
– Войну?! – воскликнул Володька. – Самую настоящую?
– Самую что ни на есть настоящую.
– А где?
– Увидишь. Есть такое место, – улыбнулся отец. – Да не забудь захватить корзинку побольше и перочинные ножи. На ноги – кеды. На плечи – пиджак какой-нибудь старенький.
– Шутишь ты, папка! Наверное, за грибами мы поедем, а не на войну. Да и какая сейчас война может быть?
– Увидишь, – ещё раз повторил отец. – Давай собирайся быстрее.
Сначала они сели в голубой автобус и доехали до окраины города, где медленно и широко тёк Днепр. Потом долго шли пешком по пыльной дороге к высокому холму, горбившемуся у опушки синего леса.
– Вон там, наверху, были окопы, – сказал отец.
Склоны холма густо поросли боярышником. Кругом стояла тёплая тишина, в которой тонкими струнами звенели пчёлы. Из-под ног дождём сыпались кузнечики и зелёными стрелками ускользали в траву ящерицы.
И когда они продрались через колючие кусты на вершину холма, Володька сразу увидел полуобвалившуюся канаву, стены и дно которой поросли ярко-зелёной травой. Кое-где среди травы покачивались колокольчики.
– Это первый окоп, – сказал отец. – Да мало что от него осталось…
Было жарко. Отец вынул из кармана носовой платок и крепко вытер крупные капли пота со лба.
– Папа, а почему он не прямой, а изгибами?
– Так всегда роются окопы, – сказал отец. – Если граната, например. Или мина ударит. Осколки заденут одного, самое большее – двух человек. А других солдат защитят изгибы.
Володька спрыгнул на дно канавы и прошуршал ногами по траве от изгиба до изгиба.
– Ровно семь шагов. Он был глубже, да, папа?
– Да, он был глубже.
– А ты где стоял?
– Я?.. Это были не наши окопы, Володька. Их вырыли здесь фашисты. Вон там, правее, видишь – яма? Там у них было укрытие. А я лежал ниже. Примерно вон у того куста.
– Прямо около окопов? – удивился Володька.
– Да. Была ночь, и фашисты меня не видели в темноте, хотя время от времени пускали осветительные ракеты. Очень сильный свет давали эти ракеты.
– А наши где были? Твои товарищи?
– На том берегу.
– Так ты был здесь один? Прямо под носом у фашистов? Зачем? Как ты перебрался через Днепр? Он здесь вон какой широкий…
– Переплыл, Володька. Так приказало командование. Мы должны были перейти Днепр. Форсировать его, как говорят на войне. Должны были переправить на этот берег танки, и автомашины с боеприпасами, и пушки. Но сначала мы должны были подавить фашистские батареи, которые стреляли по нашему берегу. Иначе они не дали бы нам переправиться. Расстреляли бы нас в воде.
– И тебе приказали переплыть Днепр?
– Командующий спросил: кто может? Я вызвался. Ведь я до сих пор неплохо плаваю, ты знаешь.
– Конечно, знаю, папка. Тебя никогда не догнать… Ты плыл прямо в обмундировании, да?
– Нет. Одежду и подсумки с патронами и гранатами я привязал к голове. В левой руке – автомат. Правой грёб. Когда переплыл, тихонько оделся в кустах.
– А потом?
– Потом стал наблюдать. Две батареи я сразу заметил. А вот третью долго не мог. Она стояла далеко от берега, и фашисты её хорошо замаскировали. Но всё-таки я нашёл и третью.
– Папа, а как ты сообщал нашим о фашистских пушках? У тебя же не было ни телефона, ни радиостанции.
– Зато была ракетница. Я наводил ракетами. Пустишь ракету в направлении фашистской батареи и сразу же переползаешь в другое место… Пока тебя самого не засекли. Наши видят, куда падает ракета, и бьют из пушек в то место.
Отец выпрямился и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрел вниз, на куст. Лицо его стало задумчивым. Видимо, он снова переживал ту ночь.
Он был в этот момент не Володькиным отцом, а гвардии лейтенантом Геннадием Андреевичем Приходько, комсоргом третьего батальона двадцать девятого гвардейского полка. И он не стоял на холме, а лежал на его склоне под кустом боярышника, пряча за пазухой ещё тёплую от выстрела ракетницу.
Через несколько секунд там, где упала выпущенная им ракета, блеснула вспышка разрыва. За первым рванул второй снаряд. Это наши артиллеристы громили обнаруженную фашистскую батарею. Последнюю, третью батарею. Первые две уже замолчали навсегда.
Приходько не выдержал, поднял голову: уж очень хотелось увидеть работу своих артиллеристов.
Деревья на краю леса горели. На фоне красного пламени взлетали в воздух огромные глыбы земли и брёвна вражеских укрытий. Чёрными силуэтами метались по огневой позиции гитлеровцы.
Неожиданно яркий голубой свет залил холм, кусты на его склоне и опушку леса. Это фашисты пустили осветительную ракету. Стало светло как днём.
Ослеплённый Приходько зажмурил глаза, а когда открыл их, увидел шагах в ста от себя вражеских солдат. Их было шесть или семь. Низко пригибаясь к земле, они бежали прямо к тому кусту, за которым он прятался.
«Заметили!»
Приходько выждал, когда ракета погаснет, и быстро пополз в сторону.
Но тут же над головой вспыхнула вторая голубая свеча и по кустам, среди которых он полз, прошла длинная автоматная очередь. Сбитыми листьями осы́пало спину и голову.
Значит, фашисты не потеряли его из виду.
Уходить было поздно, завязывать перестрелку бессмысленно. Кончатся патроны – и верная смерть…
Приходько скатился в неглубокую канаву и замер, притворившись убитым. Потом осторожно, стараясь делать как можно меньше движений, расстегнул парусиновый подсумок и подготовил к бою две гранаты.
Фашисты приближались.
Когда они подошли шагов на тридцать, Приходько приподнялся, одну за одной бросил в их сторону подготовленные гранаты, потом для верности дал по упавшим фашистам очередь и метнулся к вершине холма, где кусты были гуще.
Он бежал, падал, полз на коленях, снова вскакивал и бежал, стараясь поскорее добраться до раскидистых кустов боярышника.
Воздуха не хватало. Он задыхался. В голове стучало: «Быстрее!.. Быстрее!..»
Теперь ракеты взвивались в небо одна за другой. Не успевала погаснуть одна, как сразу же вспыхивала вторая. Ночь превратилась в день.
Видимо, фашисты переполошились не на шутку. Может быть, подумали, что их оборону прорвал целый отряд советских солдат.
Вот наконец кусты.
Приходько нырнул в гущу колючих веток и, когда отдышался, взглянул вниз.
От подножия холма к нему ползли гитлеровцы.
Теперь их было не меньше пятнадцати человек. Они ползли и справа и слева, отрезая ему путь к отступлению.
«Что делать? Куда теперь?..»
Оглянувшись назад, лейтенант увидел за кустом дощатую дверь, похожую на дверь в погреб.
«Укрытие!.. Интересно, что это у них?.. Блиндаж?.. Или просто землянка?.. И сколько их там?.. Эх, была не была!..»
Он метнул в преследователей гранату, потом вскочил на ноги и плечом изо всех сил ударил в дощатую дверь блиндажа. Она распахнулась настежь.
Приходько влетел в низкую полутёмную землянку.
– Сдавайтесь! – крикнул он.
С пола вскочили две фигуры и подняли руки вверх.
Гитлеровцы совсем не ожидали опасности с этой стороны. Они были ошеломлены и даже не пытались сопротивляться.
Одной очередью лейтенант уложил их из автомата и, подперев дверь доской, подвернувшейся под руку, прижался к стене.
Только теперь он осмотрелся.
Просторно. Стены выложены досками. Потолок набран из толстых брёвен. Надолго фашисты устраивались на чужой земле. И наверняка считали свою позицию неприступной.
В дальнем конце землянки стоял на широких колёсах тяжёлый пулемёт с толстым ребристым стволом. Рядом с ним, на перевёрнутом ящике из-под патронов, тускло горела свеча, воткнутая в горло бутылки. На другом ящике, около двери, аккуратно разложены гранаты на длинных деревянных ручках. В углу – несколько открытых железных коробок с пулемётными лентами.
«Ого! – усмехнулся Приходько. – Да у них тут целый склад оружия! Можно воевать до утра».
В этот момент что-то звонко стукнуло в дверь, и тотчас раздался оглушительный взрыв. Дверь, сорванная с петель, влетела внутрь. Свеча погасла. Горячая волна отбросила лейтенанта в угол. Землянка наполнилась едким дымом.
Приходько опустился на колени и взял на прицел вход в землянку.
Снаружи по стенам полоснула длинная автоматная очередь, и следом за ней в землянку ворвались два гитлеровца.
Приходько выпустил по ним очередь в упор и снова замер в углу.
Наступила тишина. Где-то далеко дробью стучали пулемёты и слышалось уханье взрывов.
– Сдавайся, рус! – крикнули снаружи.
«Ишь чего захотели! – подумал Приходько. – Чтобы я – в плен? Здорóво живёте! У меня есть ещё патроны. И гранаты. И укрытие. И советский солдат всегда дерётся до конца».
Он поглядел на дверной проём.
Представил, как фашисты готовят гранаты к бою, как осторожно подкрадываются к землянке.
– Сдавайся, рус! Плен есть лучше смерть.
Лейтенант сжал рукоятку автомата так, что заныли пальцы, и на мгновение закрыл глаза.
Увидел огромную тёплую землю под солнцем. Красные черепичные крыши хаток среди зацветающих садов. Поля огненных подсолнухов. Берёзовую рощу, светлую и просторную, похожую на остров среди моря голубого льна и пшеницы. Услышал пение жаворонка, будто звон серебряного колокольчика высоко в небе. Почувствовал сладкий запах клевера и вкус первого весеннего мёда на губах и ещё крепче сжал в руках автомат. Кругом была его земля, которую сейчас терзали фашисты, его любовь, его Родина.
– Нет, собаки, так дёшево меня не возьмёшь!
Он вскинул автомат, стреляя, выскочил за дверь и бросил наугад вперёд две гранаты.
– Вот вам «сдавайся»! Вот вам «рус»! – крикнул он и снова вернулся в укрытие.
Опять тишина, только громко стучит сердце и слегка вздрагивают руки от напряжения.
И тогда он вспомнил о ракетнице. Вынул её из-за пазухи. Зарядил.
Подумал: «Если будут наседать, расстреляю обойму автомата до конца, потом оглушу их гранатами, а когда и гранаты кончатся, пущу в небо ракету. Пусть наши пушки ударят по этому месту.
Он подался вперёд, прислушиваясь.
Фашисты молчали.
Зато снизу, из-под холма, донеслось протяжное и грозное: «А-а-а-а-а-а!..»
Что это? Неужели слышится?
Нет. Точно!
Вот уже отчётливо слышно раскатистое и такое родное: «Ур-ра-а-а-а-а!»
Наши!
Перешли Днепр! Наступают!
Где-то совсем близко разорвался снаряд. Землянку тряхнуло. На голову струями посыпался песок с потолка.
Держа в одной руке ракетницу, а в другой автомат, лейтенант выскочил из землянки.
В красных отблесках выстрелов к подножию холма катилась цепь советских солдат. Они то исчезали в дыму, то снова появлялись, всё ближе и ближе. И не было сейчас такой силы, что могла их остановить.
– Ур-ра! – крикнул Приходько и выпустил остатки патронов из автомата в ту сторону, откуда ему кричали «сдавайся».
Но гитлеровцев уже не было поблизости. Только несколько тёмных фигурок бежало вниз по склону, торопясь убраться подальше.
– Стоп! Не уйдёте! – закричал Приходько и, отшвырнув пустой автомат, прицелился в них из ракетницы.
Оставляя за собой огненный хвост, ракета прочертила воздух и взорвалась среди кустов, осыпав всё вокруг.
Следом за ней в то же самое место ударил снаряд.
А через полчаса лейтенант уже был среди своих.
Бойцы его взвода наперебой старались похлопать Приходько по плечу, пожать ему руку.
– Гвардейцы, наш комсорг жив!
– Генка! Ну, молодец!..
Приходько счастливо улыбался.
– Вовремя подоспели, ребята! Спасибо! А я уже умирать собрался…
Командир роты обнял его, расцеловал в заросшие щетиной щёки.
– Ну, Геннадий, здóрово ты нам помог своими ракетами! Без тебя мы бы долго не обнаружили этих пушек! А теперь рассказывай, как ты тут воевал.
Приходько повёл его в землянку.
Командир роты осмотрел место боя, присвистнул:
– Выходит, двенадцать человек уложил! Целое отделение! Да ещё пулемёт взял с полным боезапасом… Дай-ка я тебя ещё разок поцелую!..
– Вот, Володька, как всё это было.
Отец закончил рассказ и снова вытер платком пот со лба.
– А я и не знал, па, что ты воевал прямо под нашим городом. Чего же ты раньше-то не рассказывал?
– Так… Не люблю войну вспоминать. Человек, Володька, создан для мирной работы, а не для того, чтобы убивать. Другое дело, если ты работаешь, строишь, мечтаешь о будущем – и вдруг на тебя нападут… Тогда, конечно, приходится…
Они помолчали.
– Одна фашистская батарея стояла у самой опушки леса. Вон там, где сейчас ржаное поле, – показал отец. – Вторая немного ближе к холму. А третья почти у дороги. Вон там, где маленькая яблоня, видишь?
Володька посмотрел на вольный простор ржаного поля, на Днепр, вода которого вспыхивала солнечными золотыми искрами, на голубой лес, над которым плыли белые, похожие на снежные сугробы облака, и вздохнул. Он никак не мог представить себе ржаное поле чёрным, сгоревшим, Днепр мутным и страшным, а деревья в лесу без листьев, похожими на скелеты.
– Папка, скажи по правде, было страшно, когда по тебе стреляли?
– Конечно, страшно, Володька. Умирать-то ведь ни одному человеку не хочется. А тут смерть ищет тебя. Каждую минуту, каждую секунду может ужалить…
– Так, значит, тебе Золотую Звезду дали за этот бой?
– Ну, не мне одному. Звездой наградили всех, кто первым перешёл Днепр, закрепился на берегу и продержался на нём до подхода главных сил.
Отец вдруг положил свою тяжёлую руку Володьке на плечо.
– Эх, сынок, если бы ты знал!.. Вот на этом самом берегу погиб мой лучший друг… Федюшкой звали его. С первого класса мы учились вместе. И воевать ушли вместе. И когда я уходил на задание, он провожал меня… А вот встретиться не пришлось… Какой человек был!
Володька вынул из кармана перочинный нож, открыл его и начал ковырять землю на дне окопа.
– Зачем? – спросил отец.
– Патрон, может, какой-нибудь найду. Будет на память.
– Брось! – усмехнулся отец. – В этих окопах наших патронов мало. Приедем домой – я подарю тебе гильзу от своего автомата. Я подобрал её в землянке после того боя. Берёг до конца войны. Повсюду с собой таскал… А сейчас давай двигаться поближе к лесу, а то, глядишь, все грибы прозеваем.