Девчонка нахмурилась, отступив на шаг к личным ящикам в раздевалке. Подружки рядом покосились в сторону, с подозрением замерли.

Пачкая свежей осенней грязью пол, стремительным шагом к школьницам направлялась Тень. Черные рваные джинсы, пыльная куртка, большой капюшон – Маша лица не видела, но насторожилась сильнее остальных. Возможно, ее дерзость наконец заимела последствия.

Тень остановилась в двух шагах от компании, бросила взгляд через плечо, распугивая зевак в коридоре. И оказалась девушкой. Старше их на несколько лет – старшеклассницей или студенткой. Хрустнув шеей, она скептично дернула бровью, сбрасывая капюшон.

Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, изучающий взгляд исподлобья усилил пугающий демонический образ. Она ловким движением соорудила на затылке пучок, сложила руки на груди, языком провела по ссадине на губе. Бледный желтый синяк на щеке подсказывал присутствующим, что лучше не дерзить: такая и получить, и врезать может.

Блондинка посмотрела прямо на Машу, пока та отчаянно храбрилась, затем зыркнула на ее подружек. Строго, безапелляционно, с насмешкой. Девочки пискнули и разлетелись, упорхнув в разные кабинеты. Маша сделала выводы.

Она догадывалась, кто это. Возможно, на прошлой неделе она вылила яблочный смузи не на ту серую мышку. За эту придется отвечать. Но она так просто не сдастся.

Тень усмехнулась. Оглядела девчонку с головы до ног, заметила веснушки на носу, темные крупные кудри, брендовую сумку на плече. Маленькая девочка из благополучной семьи, решившая, что ей все должны. Как вообще к тринадцати можно вырасти такой сукой?

– По смирению в твоих глазах я так понимаю, ты и есть Маша. – Блондинка наклонила голову вбок, хриплым, вкрадчивым голосом преображая свою бандитскую внешность, припудренную интеллектом.

Девчонка вздернула подбородок.

– Мария, да, – гордо заявила она.

Тень усмехнулась.

– Да плевать. Девочек маленьких зачем обижаешь? Пороли в детстве мало? – мягко поинтересовалась она, оттесняя ту к шкафчикам. – Придется извиниться, Мария. Искренне.

Девчонке стало не по себе. Незнакомка своей внутривенной агрессией вселяла страх. Казалось, подойдет ближе – откроет огромную пасть и проглотит ее целиком, не оставив косточки. Маша подняла глаза на девушку, зацепилась взглядом за потекшую тушь на щеке блондинки, задумалась.

На смену страху голову начала поднимать злость.

Ей будет угрожать какая-то оборванка с бандитским оскалом? Ей? Ну уж нет.

– Не сегодня, – презрительно фыркнула она и отвернулась, открывая ящик на замочке.

Коленки дрожали, но Маша стойко продолжала заниматься будничными делами, перекладывая тетради в сумку, будто Тени за ней не было.

Она почти выиграла – нужно только держаться. Что ей сделают в школьной раздевалке?

Блондинка устало вздохнула, пальчиком постучала Машу по плечу. Та обернулась.

– Сегодня, – кивнула Тень утвердительно, молниеносно хватая девчонку за волосы одной рукой, второй придерживая дверцу ящика.

У Тени в школе таких раздевалок не было. Напоминало детсад, но все лучше, чем общественная раздевалка, где процветало воровство.

Через мгновение голова с дверцей встретились. Коротко, больно, стремительно. Маша судорожно вдохнула, хватаясь за голову, но блондинка рассматривала отсутствующий маникюр, будто ничего не случилось.

В глазах Марии закипели слезы, внутри все оборвалось от ужаса, боли и безысходности. Голова гудела. Тень поймала растерянный взгляд девчонки своим и не отпустила. Сделала шаг вперед, подходя вплотную. Вновь заинтересованно наклонила голову вбок. Улыбка и ледяное спокойствие вгоняли в панику.

– Из-за звона в ушах ты могла не расслышать, – сочувствующе покачала головой бандитка, – но извиниться нужно сегодня. Иначе твой череп пройдет еще один краш-тест. В этот раз – со столярным молотком. Услышала?

В металлической дверце осталась вмятина от ее головы, с молотком встречаться не хотелось. Мария сглотнула. Эта психопатка ее может прикончить, вера в это была крепка. Девчонка кивнула.

– Словами, Мария… – Тень придавила к полу ледяным тоном.

– Я извинюсь сегодня.

– Веди себя хорошо. – Она подмигнула оседающей в истерике на пол девчонке. – Желаю тебе больше со мной не видеться.

И растворилась в школьных коридорах.

– Ты где была? – Виктор облокотился на ограду, закурил.

Блондинка пожала плечами. Его требовательный тон Штат не устраивал, но она ничего не сказала поперек.

– Можешь передать сестре, что задиры из параллели ее больше не тронут. – Штат отняла у парня сигарету, глубоко затянулась.

Виктор нахмурился.

– Ласточка, ты что, наехала на этих пигалиц? По-настоящему? – Он звонко рассмеялся, качая головой, будто не верил в сказанное.

Говорил размеренно.

– Доходчиво объяснила, почему нельзя обижать маленьких. – Она закатила глаза. – Чтобы ты эту мелкую ножом в подворотне не пырнул за вылитый на голову Лизы смузи.

Что-то внутри неприятно скребло по сердцу. Что-то в ее жизни шло не так, только она не могла понять, что именно.

– Считаешь меня таким чудовищем? – Вик вновь со смешком покачал головой.

– Просто действовала на опережение. Или не ты хотел подсыпать восьмикласснице крысиный яд в пакет с обедом? – Она скептично дернула бровью.

Трепетный ужас растекался по венам от того, насколько она хорошо его знает.

– Была такая мысль, – согласно кивнул Виктор с улыбкой.

– Это же просто школьницы, не должны они сами разбираться? – фыркнула она.

– Взглянул бы я на тебя, если бы это была твоя мелкая, – оскалился парень.

Штат покачала головой.

– Да, ты прав. Мне бы крышу сорвало. Прости.

Конечно, он шутит. Вик любит свою младшую сестру, но на такое не пошел бы. Все это – разгон баек, они любят страдать подобным от скуки. Это просто шутки.

Но хорошо, что к Маше пришла первой она.

– Это мое место. – Блондинка скучающим взглядом окинула девчонку, сидящую за пустым столом.

Вязкое, как кисель, утро после тусовки делало настроение скверным.

– Оно что, подписано? – дерзко выгнула бровь девчонка, отрывая внимание от «Доширака».

Вечеринка получилась знатной: в квартире до сих пор находилось много незнакомых людей, гостья за столом входила в их число. Штат не собиралась церемониться: голова раскалывалась.

– А твои глазные яблоки подписаны? Если нет, можно мне одно?

Блондинка с грохотом села на стул напротив. Тут же на стол упал старенький нож-бабочка. Штат принялась за свой бич-пакет.

– Или ты валишь отсюда, или я закреплю этот стол за тобой навсегда. В буквальном, сука, смысле.

Последние слова прозвучали с ровной интонацией, но угрозы в них хватило на все фильмы о крестном отце. Девчонка сглотнула и тихо выскользнула из кухни, затем – из квартиры. Звук закрывающейся входной двери поднял Штат настроение.

– Ух, как жестоко, – усмехнулся Виктор, потягиваясь на ходу.

За ним из гостиной выползли еще двое, похожие на мятые черновики. У Сони осыпавшаяся тушь была даже на ключицах, Эдика бы фейс айди не узнал. Глядя на друзей, Штат боялась посмотреть в зеркало. И кажется, все еще была пьяна.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Штат, – кто она вообще такая? – Она раздраженно цокнула, открывая бутылку с соком.

Переглянулась с Соней, красноволосой хохотушкой. Та протянула бутылку. Водка оперативно разбавила сок.

– Таня Шатунова, вроде недавно перевелась, – пожала плечами Соня.

Эдик, сидящий рядом с Виком, кивнул в знак подтверждения. Он был на два года старше ребят. Но не умнее.

Если бы Эдик был действительно мудрым и взрослым, не связывался бы с организованной преступной группировкой, в которую постепенно превращалась их компания.

– Таня… – Штат задумчиво нахмурилась. – Идиотское имя. Подожди, Шатунова? – Она повернулась к Вику. – Как Павел? Наш личный сорт геморроя? Сестра? Что она у нас делала? – Непонятно, чего во взгляде блондинки было больше – изумления или торжества.

Пашка Шатунов, верящий в добро и справедливость, учащийся в соседней школе, частенько вставал в позу и рушил планы ребят. Им это не нравилось.

– Ага, – безразлично откликнулся Вик, не отрывая сонный взгляд от телефона. – Да кого у нас тут только не было. Как вообще столько человек поместилось…

У Штат разгорался азарт в зрачках.

– Мило, – довольно протянула она, – в семье не без уродов, видимо. Мне, кстати, мою биту вчера прислали. Может, опробуем ее на выходных на той забегаловке у залива? – Она загадочно оглядела друзей, постукивая ногтями по столу.

– Продуктовый хачовский магаз Шатунова? Ее отца? – Эдик удивленно поднял брови, задавая вопрос с набитым «дошиком» ртом.

– И Пашки…

– Хочешь их… наказать? – Виктор оторвался от телефона. – Не слишком для новенькой?

Штат закатила глаза. Виктор всегда говорил медленно, с расстановкой.

– Не слишком, – передразнила блондинка, – тем более она первая начала. – Штат почти раздосадованно сложила руки на груди.

– В каком месте? – засмеялся Вик, обращая на себя внимание пары помятых ребят, вошедших в кухню, но те быстро ретировались под его неприятным, колючим взглядом.

Первые лучи солнца пробирались в комнату, отражались зайчиками от длинной очереди бутылок у плиты. Пахло перегаром и табаком.

– Ее слова были провокационно грубы, – гордо вздернула подбородок Штат.

– Тебя за задницу английская… глава Англии укусила? – Он улыбнулся, хватая из рук блондинки самодельную «отвертку».

Отпил глоток не поморщившись.

– Очень смешно, – фыркнула Штат, – я сама кого хочешь за задницу укушу.

Ребята захихикали, совершенно не сомневаясь в сказанных Штат словах. Начали перебрасываться шутками, продолжая ленивый завтрак.

– Передай крекеры, – развалившись на столе, обратилась блондинка к Эдику.

– Сама не дотянешься?

Штат издала нечленораздельный стон усталости.

– Мне лень, – рапортовала она. – Кидай, я поймаю.

Тот недоверчиво посмотрел на блондинку, пожал плечами и кинул в нее крекер, который она ловко поймала ртом на лету.

– Ты и правда как ласточка, – заметил Виктор.

Вялотекущие разговоры и смешки продолжались в течение получаса: не выветрившийся из крови спирт и лишь пара часов сна делали посиделки на кухне особенно чарующими. Будто в целом мире, кроме их квартета, не было никого.

Люди бледными призраками шатались по квартире, на кухню мало кто заходил, слыша разговоры компании. Кто заходил – быстро жалел об этом, напарываясь на колкие взгляды заседающих.

– Кстати, об укусах, – прервала очередной взрыв гогота Соня. – Отчим рассказывал, что где-то в Европе есть ресторан, где подают человеческое мясо. Понятно, что это неофициально, но на самом деле сумасшествие!

– Узнать бы, где этот ресторан… – протянул Эдик, снова вызывая смешки за столом.

– А я читала, что после поедания человечины человек сходит с ума и в мозгу какие-то процессы необратимые происходят. В общем, долбанутыми становятся, – задумчиво протянула Штат.

Виктор хмыкнул и поднял бутылку с «отверткой».

– Значит, нам нечего бояться, – засмеялся парень, заставляя друзей поднять кружки с алкогольными напитками. – За каннибализм!

– За каннибализм!

– За каннибализм!

– Доброе утро. – Тост прервала милой улыбкой вошедшая девушка. Тонкокостная, почти прозрачная, с оленьими глазами и маленьким ротиком, она обняла руками с вереницами татуировок Вика за плечи, поцеловала в висок. – Кофе есть?

Ребята молчали, в упор уставившись на девчонку в футболке Виктора. Кажется, на ней не было даже трусиков. Но та в полусонном состоянии не обратила внимания на бойкот, начала варить себе кофе.

– Лера? – беззвучно спросила Штат Виктора.

– Ксюша, – также одними губами ответил парень.

Вик откинулся на стуле, сложил руки на груди, разрезал игривой улыбкой напряжение в комнате. Молчал. Встретился взглядом со Штат. В этот момент она увидела, как смятение друга превратилось в решительность. Он улыбнулся шире. С интересом наблюдал за событиями, как зритель. Как критик.

Штат переглянулась с Соней и Эдиком. Те ответили ей вопросительной растерянностью.

На краю сознания пробежала мысль, которую Штат по случайности удалось схватить за хвост в похмельном полубреду. Вик смотрел прямо на нее. Внимательно, с легкой, почти садистской улыбкой. Штат поняла, чего он хотел.

Возмущение поднялось по трахее и стихло. Друг подавлял ее своим состоянием. Почти подчинял.

Он хотел, чтобы она это сделала. Как в прошлый раз. Чтобы Штат выпроводила его пассию.

Только на прошлой неделе это вышло случайно: ночная гостья за завтраком сделала снисходительное замечание по поводу обкусанных ногтей Штат, и та не стала сдерживаться. Не стесняясь в выражениях, выгнала девчонку из квартиры еще до того, как Вик успел что-то сказать.

Но сейчас он без слов просил ее сделать это специально. Приказывал.

Все существо Штат в обиде запротестовало, но Вик улыбался, серые глаза оставались серьезными, и она выглядела бы истеричкой, если бы в ответ на безмолвную просьбу кинулась на друга с претензиями. Он это понимал. Штат видела это в его взгляде.

Виктор брал ее на слабо́, давя на исключительность. «Я прошу именно тебя, – слышала она в своей голове. – Это не унизительно, это – честь».

Пульс застучал в глотке, тревога волной прокатилась по телу. Штат выдохнула. Она и правда в этом хороша. И в прошлый раз все вышло удачно.

Это не была искусная манипуляция. Он проверял границы. Проверял, может ли такое себе позволить, может ли так влиять на людей.

Штат за мгновение представила, как встает в один ряд с его одноразовыми девчонками. Без имен, ярких характеристик и следа в его сердце. Она либо с ним, либо против него. А друзей надо поддерживать: Штат дорожила их пониманием. И сдалась.

Внутренний стержень под пристальным взглядом друга прогнулся. Почему нет.

Штат закурила под паникующим взглядом Эдика: это не ей придется следующие два дня с открытыми окнами жить, чтобы квартиру проветрить. Успокоила его жестом: мол, это лишь на минуту.

– Какие планы на день? – Ксюша примостилась на табуретке рядом с Виктором, вопросительно оглядела по-прежнему молчащих друзей. Соня закатила глаза, Эдик по привычке отсутствующим взглядом уперся в стену, Виктор смотрел на Штат. Блондинка выдохнула говорливой гостье сигаретный дым в лицо. – Я вот думаю на залив пойти погулять. – Ксюша лишь хихикнула, отмахиваясь от табачной пелены. – Как вам идея?

Она опять оглядела будто отключившихся от реальности ребят, на нее прямо смотрела только Штат.

Девушка начала подозревать, что что-то не так. Воцарилась тяжелая, тошнотворная тишина. Ксюша чувствовала себя как на суде инквизиции, только не знала, за что ее судят. За магию в постели? Так это природный талант. Но Штат была палачом и не собиралась разбираться. Тлеющий огонь на конце сигареты должен был распалить костер.

– Я смотрю, ты взяла за привычку не врубаться. – Завладев всем вниманием девчонки, блондинка затянулась, откинулась на спинке стула. – У нас тут деловой разговор. Можешь идти гулять на залив. Прямо сейчас. – Штат выдохнула дым через нос.

Сонное девичье личико не выражало эмоций. Штат сама не знала, почему делала это из раза в раз. Было весело наблюдать за растерянными лицами девушек, но… это вроде как не было ее проблемой. Только вот Вик молчал, и не подчиниться не представлялось возможным. Что-то в его детском азарте, окружавшем ауру в такой неоднозначной ситуации, пугало и завораживало.

Ксюша опешила от подобной резкости, обернулась в поисках поддержки к Вику, но тот с улыбкой смотрел четко перед собой. На судью.

– Что происходит? Вик?

Будь Штат не собой, ей было бы жаль девчонку. На ее месте оказаться не хотелось. Но она и не окажется: не раздвигает ноги на вечеринке перед парнем, которого знает десять минут.

– Кофе можешь взять с собой – в шкафу есть картонные стаканчики, – добила Штат, растягивая губы в доброжелательной улыбке.

– Да кто ты такая вообще? – Возмущение окатило Ксюшу с ног до головы, она вскочила с места, в шоке смотря на ребят, но те ее будто стерли из реальности.

– Так уж повелось, – развела руками блондинка. – Вик заведует вечеринками ночью, я командую утром.

И указала на дверь.

– Ну вы и уроды все, как так можно? – До Ксюши дошло, что это – не злая шутка. Просто зло. – Я и не рассчитывала на завтрак в постель, но нельзя себя вести просто по-человечески? Кто тебя так обидел, Вик?

Штат затушила сигарету, окунув ее в кофе девчонки. Обратилась к друзьям, будто и для нее Ксюша перестала существовать.

– Чувствуете? Надо будет проветрить. Воняет убожеством.

Выстрелила контрольным взглядом в девчонку. Сделалась весом в тонну и обрушилась ей на голову. Ксюша задохнулась от негодования, выпалила: «Психи», – и вылетела за рамку кадра побитым воробьем.

– И где ты только таких хрупких находишь. – Штат недовольно покачала головой. – Хотя она в чем-то права. Твоя брезгливость утром – это что-то с чем-то. Предупреждай их, чтобы уходили сразу, или вовсе на ночь не оставляй. В последнее время такое участилось, и меня это бесит: трахаешься ты, а выносят мозги мне.

– Буду извещать, – согласился Вик.

Кивнул подруге, наградив одобрительной улыбкой. Подмигнул. Будто был доволен ее поведением. Но не смотрел свысока – Штат хихикнула и вздохнула, глядя на свою бутылку «сока».

– Странно получается, – задумчиво пробубнила она, ложась на поверхность стола, будто ничего не было, – похмеляюсь этой «отверткой», похмеляюсь, а в итоге получается, что уже третью неделю в запое…

Вик улыбнулся, поднялся со стула, приобнял блондинку за плечи, прижался своей щекой к ее, потрепал подругу за волосы под недовольное шипение. Оглядел друзей.

– Замечательно, да?

Пришло умиротворение, и дружеская атмосфера снова наполнилась азартом, перспективами и ожиданием большего. Их жизнь была беззаботна, а проблемы даже не маячили на горизонте. Пока.

Душный вестибюль метро выплюнул в сумерки Тень. Штат огляделась, сверилась с картой, зашагала по пустой улице – на Крестовском она была всего пару раз. Сентябрь швырялся опавшими листьями, уставшее сознание постепенно разбавлялось адреналином.

– И кому захотелось погулять по парку в двенадцатом часу? – Она без приветствия кивнула парням у ограды.

Виктор курил, листая ленту соцсети. Поднял взгляд на подругу. Подсвеченные телефоном глаза сверкнули опасностью.

– Эдик.

– Пошел на хрен, Эдик. – Штат сделала реверанс, парни на шутливый выпад хмыкнули. – Ну и с кем мы тебя на свидание ведем, расскажи про своих пассий. – Девчонка уселась на асфальт рядом с забором, взяла зубами сигарету, жестом попросила у Вика огня.

Парень присел на корточки рядом, подпалил подруге табак.

– Пацаны какие-то стукнули Эдика на тусовке в субботу. – Он пожал плечами. Лицо Штат вытянулось от изумления, она кинула недоверчивый взгляд на Эдика, тот лишь кивнул. Соня рядом молчала. Подошедшие трое парней тоже поприветствовали своих без слов. – Мы им не по душе, видимо.

– Без причины прям? – Штат по-старчески закряхтела, поднимаясь с земли. Обняла пришедших ребят, не сводя с Эдика взгляда. – В чем дело было?

– Тусовка странная была. – Эдик откинул светлую челку взмахом головы. Законы бабьего лета по ночам не действовали, ветер поднимался злой. – Там было несколько наших, но много малолеток. Будто выпускной восьмого класса, реально. – Он сплюнул. – Хата убитая, алкашка паленая, эти мажорчики не вписывались. В общем, туда-сюда, к середине тусы я заметил, что в туалет не всех пускали – выгоняли ссать на улицу, даже девчонок. Ну, я заглянул. – Штат затянулась сильнее. Живот скрутило предчувствие. – А там нюхальня. Ладно, че, я спросил, чем угощают, мне предложили дорожку за пятихатку. Прикиньте? Впервые видел, чтобы на тусе вот так продавали порошок. – Эдик хохотнул, чувство недоумения не отпускало.

– И что, тебя не устроила цена и ты все забрал себе? – Штат хихикнула, борясь с желанием передернуть плечами от ползущих мурашек.

Вик рядом был серьезен. Она видела, как друг пару раз баловался травой, ради эксперимента закидывался «кислотой», но вещества не были их постоянными спутниками. Штат сама дважды пробовала курить, но оба раза ее брали лютые бэд-трипы, и она поняла, что «Ред Булл» с водкой ей милее.

Порошок пробовать отказывалась: боялась неадекватного состояния и галлюцинаций, а дома ее обычно ждал ужин с семьей. Состояние нужно было держать под контролем. Под мухой она отлично играла трезвую, а попрактиковаться идти по прямой под «кислотой» времени не было.

– Да не, мне похер было, да и у них брать я бы не стал. Ладно еще бесплатно, но говорю, атмосфера там вообще доверия не вызывала. Как притон педофилов, честное слово. Один пацан был в белой рубашке и с галстуком-бабочкой, прикинь?

– Эдик, я тебя люблю, но хватит уже делать коту больно. За что тебя стукнули? Сделал некрасивое замечание про дресс-код?

Штат закатила глаза, укоризненно посмотрела на друга. Щелчком отбросила бычок, достала следующую сигарету. Вик без слов поделился огнем.

– Ха-ха, смешно, – цокнул Эдик. – Не, я просто спросил, что конкретно продают. Они ответили – кокс.

– И? – Штат в нетерпении развела руками, не улавливая сути.

Эдик не любил торопиться. Недовольно поджал губы, посмотрел на Виктора, мол, сам ей объясняй.

– Дешево слишком для кокса, – пояснил Вик, глядя на Штат сверху вниз. – Обычно он стоит почти десятку. Сама посчитай, на сколько это людей. А тут за пятихатку один занюх.

Штат выдохнула через нос дым, спрятала руку в карман: пальцы от холода начинали неметь. Задумчиво гипнотизировала незаконченную татуировку на шее друга. Уже без издевки посмотрела на Эдика.

– Благотворительность?

– Вот вряд ли, – кивнул оживившийся парень, видя, что блондинка начала воспринимать его слова всерьез. – Скорее всего, впаривают им хрень бодяженную, может, соль или меф, хер знает. А малолетки и рады. Говорю, на толчке угашенный поц в галстуке-бабочке сидел. Ну я и спросил, зачем мелким продают. Знаю, не мое дело, но это выглядело все прям мерзко. Видно было, что парни при деньгах. С наручными часами. Кто вообще носит часы? Еще бы монокли нацепили, придурки.

– Ну, звучит пакостно, это да. – Штат задумчиво крутила пальцами дотлевшую сигарету. – А они что ответили?

– Посмеялись и с гордостью объяснили, что так накалывают незнающих лохов. Почти бизнес, мол. – Эдик скрипнул зубами. Чувство злой справедливости щекотало небо. – Ну я и сказал, что это не круто, пусть валят в клубы. Посмотрел бы я, как они не восьмиклашек, а прожженных тусовщиков так накололи – им быстро вставили бы мозги на место.

– А они?

Щекотка заполняла живот. Штат понимала, что спать ляжет нескоро.

– «Ты кто такой, вали отсюда» и прочее, – отмахнулся Эдик.

– О, мое любимое. – Штат закусила с улыбкой губу.

– Выкинули с тусовки. Четверо на меня полезли, не сильно, так… Но главное, – он внимательно посмотрел на Штат, – упомянули вас. Нас то есть. Сказали, типа, «вы тут никто, и остальным Якудзам передай».

– Понимаешь?

Виктор сложил руки в замок перед собой, кивнул на слова друга. Штат болванчиком повторила движение. По взгляду Сони поняла, что та уже была в курсе. Подошедшие ребята смотрели на нее. Будто ждали отмашки после рассказанной истории.

– Понимаю. – Блондинка подняла на ребят глаза. – Про нас уже знают, – кровожадно улыбнулась она.

В зрачках блеснула уверенность вперемешку с азартом, саркофаг ночи должен был принять в свои объятия побежденных. В ее глазах читалась клятва, что это будут не они.

– Пойдем поболтаем с ними. – Штат облизнулась. – На торчков-малолеток плевать, но на наших лезть нельзя. Особенно когда они правы.

Виктор расплылся в одобрительной улыбке. Выдохнул в ночной воздух дым. Он не сомневался, когда глаза его талисмана блестели так.

– Господа, по всей видимости, у нас с вами случилось недопонимание.

Виктор сложил руки в замок за спиной. Шеей оттянул ворот куртки, оглядел парней перед собой. Приветливо улыбнулся.

В тени парка их тоже собралось шестеро, как чувствовали. Гравий под ногами главного захрустел, когда тот вялой походкой вышел из-за спин друзей. Видимо, оценил ситуацию как некритичную: Виктор был высоким, но горой мышц не щеголял.

– И что будем делать? Какой план вообще? – Штат дернула друга за рукав куртки, чтобы тот наклонился для приватного разговора полушепотом.

– Поговогим, – прокартавил Вик, не отрывая взгляда от приближающейся группы парней.

– Поговорим? Ты серьезно?

– А что ты пгедлагаешь? – Серьезный взгляд прострелил девчонку. – Ты хоть раз дгалась? Не с нашими.

– Нет…

– Именно. – Собранность натянулась внутри гитарной струной на самой высокой ноте. – А стенка на стенку… даже я без понятия, чего ожидать.

– Но они стукнули Эдика без причин!

– Поэтому мы будем умнее. – Безапелляционно. – Сила должна быть подкгеплением, а не самим аггументом. Наша цель – выяснить ситуацию. Твои желания оставим на кгайний случай.

– Тогда сам разговаривай, дипломат. Я буду рядом. На крайний случай.

Штат стояла по правое плечо, чуть позади Виктора, оценивала ребят напротив из-под капюшона. Эдик был прав: мажоры. Карикатурные, она не думала, что такие существуют в реальной жизни.

Закатанные рукава кожанок, «мартинсы», солнечные очки ночью, часы и браслеты на руках. Штат такие в детстве от скуки плела, но была уверена, что эти купили их за пару десятков тысяч. Видела на дизайнерской ярмарке.

– Недопонимание? Ваш пацан наехал на нас на нашей же тусовке. Условия свои ставил.

Никто не представился.

Главного Штат про себя обозвала Челкастым. Парня позади с прической Бибера и браслетами на обеих руках – Модником.

А Эдик еще указал на потекший из-за ветра и слезящихся глаз макияж. Видимо, Штат была не права: все-таки пришли они на модный показ.

Еще один – Златовласка. Парень со светлым хвостиком был угашеннее всех. На разговор ребята опрометчиво пришли под мухой. Еще трое позади были блеклыми, без характерных качеств. Штат назвала их про себя массовкой.

– Как я и сказал, недопонимание, – кивнул Виктор. Размеренная речь друга звучала эффектно. – Мы не лезли к вам, хотим, чтобы и вы не лезли к нам. Все в плюсе. К тому же, насколько мне известно, тусовкой заведовали не вы.

– И че? Мы про вас слышали. Как вас там, китаёзное название. – Штат сдержала смешок. Японское, вообще-то. – Если в бизнес наш лезть не будете, мы тоже моросить не станем.

Виктор на их фоне выглядел куда выигрышнее. Штат даже не поняла: парни прикалывались или действительно так говорили? Их с друзьями маргинальная группа не относилась ни к богатейшим аристократам, ни к беднейшей прослойке общества с бывшими зэками. Они учились в хорошей школе, но пили пиво в падике, как и все. Матом через слово сыпали с друзьями, но могли разговаривать как сейчас Вик. Откуда мажоры такого сленга понабрались – понятно не было.

– Вот и отлично. Только толкайте на тусах у себя. Если что пойдет не так, мы не хотим, чтобы кто-то из наших был замешан. – Штат кивнула самой себе: она об этом не задумывалась. Дельное условие.

– А вы район держите, что ли? – Челкастый говорил развязно, держал руки в карманах. Постоянно облизывался и шмыгал носом. Вел себя как пьяный, борзый щенок. – Будем толкать где хотим. То, что вчерашние школьники себя смотрящими возомнили, – не наша проблема. Есть спрос – есть предложение.

Виктор наклонил голову вбок. Штат подумала, что защищенный на отлично реферат по международным отношениям у друга из памяти не пропал.

– Помнится, недопонимание с Эдиком возникло, потому что на тусовке были почти дети. Какие же они покупатели. – Он снисходительно развел руками. – У вас, если так важно, каждый пятый дом здесь набит желающими. – Вик махнул рукой в сторону улицы. – Мы два видели, пока сюда шли.

Свет единственного фонаря в десяти метрах отбрасывал блики на лакированные куртки парней. Штат бросила короткий взгляд на своих. Они выглядели внушительнее. Собранные черные тени.

Соня осталась у ограды. Штат была единственной девчонкой среди собравшихся. И то ее можно было принять за тщедушного гота с подводкой.

Кроны деревьев шуршали на ветру, гравий под ногами скрипел. Штат кожей почувствовала, как парни напротив ощетинились.

– А это уже не вашего ума дело. Че ты вообще мне условия ставишь? – Челкастый сплюнул себе под ноги. Штат поморщилась. Модник со Златовлаской сделали шаг вперед, равняясь с глашатаем. – Кто ты и кто мы? Шавки разлаялись, понимаете ли. – Парень заулыбался, довольный своей остротой, кинул взгляд на друзей, те поддакнули. – Защитники братьев наших меньших? Не просили – не лезь. И мы не будем.

Виктор вздохнул, скривил губы, будто задумался.

Прямая спина, расслабленные руки, твердый взгляд. В этот момент Вик напомнил Штат харизматичного героя сериала. Такой появляется не сразу, в конце первой серии. Сверкает наглой улыбкой, дышит харизмой, и ты понимаешь: несмотря на образ плохиша, он будет твоим любимчиком все следующие семь сезонов.

Такому хочется ответить «да», даже если он не задавал вопроса.

– Так себе условия, – вынес Виктор вердикт.

– Вот именно. – Челкастый гоготнул. – Мы их тут ставим. Ты хоть представляешь, кто за нами стоит? Да куда вам. – Он окинул презрительным взглядом собеседников. Остановился на Штат. Фыркнул. – Вы в своей дыре, или откуда вы там вылезли, клея нанюхались, видимо. Наши дела – не ваше дело. – Друзья Челкастого синхронно заржали.

Каламбур, очевидно, показался им гениальным.

Штат выдохнула. От них волнами исходила глупость. Будто дверь в душную сауну открыли. Разве такие не должны учиться в лучших школах и к своим годам иметь прекрасное образование? Юзали, вероятно, что-то крепкое. Деменция началась в двадцать.

Злость зарождалась в глотке. Штат искренне не понимала, как Вик мог оставаться холодным и собранным. Ей уже хотелось плюнуть в лицо каждому.

– А школьники сами к нам приходят, никто их не заставляет, – разнузданно чавкнул Модник. Златовласка поддакнул. – Наркоконтроль, тоже мне. У них судьба такая – торчами быть. – Челкастый развел руками. – Мы просто волшебники, исполняющие желания.

– Бодяжа стафф?

Виктор поднял бровь. Штат коротко улыбнулась. Мажоры закапывали себя своей же борзостью.

– Им срать, – отмахнулся Челкастый, манерно закатал рукава куртки. Наверное, думал, что со стороны кажется альфачом. Штат сделала мысленную заметку на такие разговоры приходить трезвой, чтобы не выглядеть смешно. – Все довольны. Просто отвалите, и закроем тему. Если все пойдет хорошо, это будет долгосрочный пакт мира. – Он подмигнул Штат. Та поморщилась. – Пока клиенты не откинутся. – Парни снова загоготали. – Заметано?

К глупости добавилась мерзость. Штат не считала их компанию образцом морали, но она правда сейчас услышала фразу о смерти детей от наркотиков? Серьезно?

В груди потеплело, заштормило. Вот кого мало пороли в детстве. К черту законы о домашнем насилии – слушая чавкающие размышления мажоров, Штат сжимала нагретый металл кастета в кармане куртки. Вик будто почувствовал ее настрой, бросил короткий взгляд на подругу через плечо. Они друг друга поняли.

– Отнюдь.

– Че?

Штат пожалела, что не снимала происходящее на видео. Абсурд и несоответствие образов смешили и раздражали одновременно.

Ветер завыл сильнее. Кинул под ноги желтые листья. Гравий перестал хрустеть – хрустела эмаль под сжимающимися челюстями Штат.

– Бодяжьте у себя на тусах. К нам не лезьте. – Виктор не моргал. – Только так. И мы к вам не полезем.

Челкастый изумленно охнул. Шагнул вперед, руки по-прежнему держал в карманах, выгнулся навстречу Вику, будто демонстрировал свое хозяйство.

– Это че, ты мне запрещаешь что-то? – Его ситуация, как и Штат, веселила и бесила одновременно. Улыбка сменилась оскалом, взгляд потемнел. – Грязь, ты понимаешь, с кем разговариваешь? – Штат дернулась от резких слов. Откуда такие эпитеты? – Идите долбить свое говно и девку вашу. – Парень шмыгнул носом, облизнулся, кивая в сторону Штат. Сердцебиение блондинки участилось. – Закончили.

Вик мотнул головой.

– Нет.

– Это почему?

Челкастый хмыкнул, открыл и закрыл рот в ожидании ответа, будто жевал невидимую жвачку. Один его вид вызывал у Штат отвращение. Его слова же были индульгенцией на убийство.

Виктор снова посмотрел на подругу. Уже иначе. Она все поняла. В ситуациях, наполненных адреналином, даже сложные беседы могут вестись телепатически.

Она часто заканчивала за него фразы в компании. Сейчас был такой случай. К тому же Вик затылком почувствовал, что Штат уже не может молчать.

– Потому что теперь мы вам и правда запрещаем.

Она осталась стоять на месте. Подняла голову, произнесла слова негромко. Посыл передавала глазами, в которых разгоралось пламя.

Челкастый презрительно прыснул, липким взглядом обдал девчонку.

– Общая шавка голос подала?

Штат не отреагировала на выпад. Но мысленно поблагодарила за эти слова: фитиль был подожжен.

– Запрещаем в нашем районе продавать, – повторила она. – Малолеткам в первую очередь. Вот теперь мы закончили.

Штат поравнялась с Виком, не теряя зрительного контакта с собеседником. С удовольствием читала сменяющие друг друга эмоции на его лице: насмешка, раздражение, растерянность, гнев.

– Я не расслышал? – Челкастый прислонил ладонь к уху. – Прогавкай еще раз, шалава, – выплюнул он слова, не отрывая взгляда от девчонки. – Последние мозги его хер выбил? – Он кивнул на Вика. – Ты на кого лезешь? Вы, шваль, закройтесь, пока шанс даю.

Он сплюнул на ботинки Штат. Она переглянулась с Виктором, пока мажоры хихикали над удачно сыгранным жестом.

Ветер завывал сильнее. Уже не в сентябрьской ночи – в груди Штат. Сердце гнало кровь по венам со скоростью звука, Штат заносило на поворотах. Темнота парка сгущалась, светлым пятном очерчивая шестерых. Кожа, казалось, лопалась, собравшихся накрывало куполом ярости Штат.

Схлопнувшаяся тишина давила на виски. Термоядерные реакции ждали своего часа.

– Я в замешательстве. – Штат картинно вскинула брови, обращаясь к другу. – Виктор, вы чувствуете удушающий запах иронии?

– Всем своим существом, – улыбнулся Вик.

Банда с кастетами в карманах обратилась к ним словом «господа», аристократы же ответили «швалью». Ирония и правда щекотали щеки вместе с ночными заморозками.

– Че ты вякнула? – Челкастому не понравилась насмешка в словах оппонентов.

Не понравилась их расслабленность. Не понравилось отсутствие страха и согласия с его словами.

– Ну вот, опять. – Штат раздосадованно всплеснула руками. – Стоит ли разглагольствовать далее, если волки и агнцы не могут дружиться велением сердца?

Они раньше не дрались. Друг с другом устраивали дружеские потасовки, отлично владели битами, но не в открытой схватке. Вик был прав: ни у кого не было опыта «стенка на стенку».

– Отнюдь, полностью с вами согласен. – Виктор повторил жест подруги.

Все бывает в первый раз.

Штат прожевала, проглотила злость. Уверенность, берущая начало в желудке, осколками врезалась в пищевод. Ветер выл очень кстати: Штат слышала в шелесте листвы призыв к действию.

Не оглядываясь, она спиной почувствовала стоящих рядом друзей. Сквозь куртку ощутила тепло Вика рядом. Небо под разогнанными ветром облаками выплюнуло растущую луну. Та подсветила черту. Ее видела только Штат, но шагнула навстречу.

К черте она подбиралась давно. Каждый шаг отдавался дрожью в теле, но предвкушение от райских садов спокойствия за ней толкало вперед.

Смелость бежала по венам. Не страшен был ни черт, ни Бог. Боялась Штат только самой себя. До первой крови драться не собиралась. Только до смерти. Настоящей, страшной, неисправимой.

– Че это зна…

Челкастого перебил кулак Штат.

Она сорвалась с места неожиданно, быстро, влетела всем весом на конце самодельного кастета парню в челюсть. Тот кувыркнулся назад, заматерился, но реакции Штат ждать не стала – опять всем телом прыгнула на Модника, хватаясь руками за корпус. Толкнула плечом в живот, завалилась на парня. Кулаки зудели, саднили с непривычки, голова закружилась от смазанного удара по подбородку снизу: Модник отбивался.

Штат, сидя на парне, целилась кулаками в лицо, а когда тот руками его прикрывал, била по ребрам.

Дыхания не хватало, легкие горели. Боковое зрение улавливало возню рядом: друзья не остались стоять на месте.

Было страшно. Но сейчас страх действовал как топливо, а не тормоз. Ярость пылала в ее зрачках и рассеченной губе, термоядерные реакции выплескивались злыми визгами и рыком.

Штат замерла, когда в затылок прилетел крепкий удар чем-то тяжелым. Перед глазами поплыло, руки опустились. Парень под ней не стал ждать – скинул девчонку с себя четким ударом в челюсть.

Рот заполнила кровь, Штат упала на землю. Казалось, гравитация исчезла: сколько она ни пыталась встать, гравий все время располагался вертикально. Будто она попала в мир снов.

Звуки просачивались в сознание словно сквозь вату. Ладони жгло от мелких камней, Штат затошнило, но мысль, что сейчас не время отдыхать, не давала отключиться.

Штат перевернулась на спину. Как в замедленной съемке, увидела приближающуюся к лицу подошву «мартинса». Была уверена, что на затылке у нее остался тот же след. Кровь попала в дыхательные пути, Штат закашлялась, не смогла вдохнуть.

Трезвый кусочек сознания зацепился за холодный металл кастета на пальцах. Не время отступать. Металл цепи, сдерживающей внутреннего зверя, тоже похолодел. Штат задержала дыхание.

Инстинкты выбросили ногу вверх. Лицо осталось целым – обладатель ботинка скрючивался, оседал на землю, держась за пах. Удар вышел удачным.

Штат мотнула головой, давление в висках сжало мозг, но заставило вернуться в реальность. Вата исчезла, чувство времени вновь стало нормальным. Она проморгалась, огляделась по сторонам. Эдик сцепился в комок со Златовлаской на земле. Шатаясь и держась за звенящую голову, Штат поднялась, чтобы прийти на помощь другу, но сделать шаг не успела.

Ее перехватили поперек живота, она не смогла дернуться. Перед глазами кадр потасовки отдалялся: ее тащили в сторону. Блондинка начала извиваться ужом, закашлялась, но заметила знакомые ботинки и куртку.

В сторону ее оттаскивал Виктор.

Штат расслабилась, стала помогать, перебирая ногами. Даже вопроса, что происходит, не возникало.

Вик оттащил подругу метров на семь, усадил, как тряпичную куклу, на газоне у дерева. Ничего не сказал.

Шмякнувшись задом на холодную, мокрую траву, Штат пришла в себя. Начала подниматься вслед за уходящим другом, но тот будто почувствовал ее намерение спиной, обернулся, припечатал ледяным: «Сиди».

Колени подогнулись. Штат снова плюхнулась на жопу. Они все равно выигрывали.

– Какого хрена?

Кассир в хачмагазе покосился на покоцанных молодых людей, закупившихся десятком упаковок замороженного горошка. Штат на косые взгляды было плевать, она обращалась к Виктору.

– Тебя бы там убили, – просто ответил он, с наслаждением прикладывая холодную упаковку к щеке.

Их помяли неплохо. Но мажоры выглядели куда хуже.

Ребята расселись на ступеньках жилого комплекса у круглосуточного магазина, Вик отошел дальше всех. Штат последовала за ним.

– А ты у нас в пророки херовы записался?

Ей было обидно. Да, она – не лучший боец, но уложила двоих в первые секунды драки! Не будь третьего, она бы не валялась с, кажется, сотрясением.

Голова кружилась, ребра и кулаки ныли. Но все было неплохо. Кровь во рту оказалась последствием прокушенной изнутри щеки. Плеваться красной слюной было даже весело. Вероятно, был сотряс. И то не сильный. А тому мудаку она яйца крепко отбила. Было чем гордиться.

А Вик ее не просто вытащил на передышку. Приказал сидеть. Будто она не член их группы, а мелкая, сопливая второклашка.

– Ты сделала главное. – Вик закурил и закашлялся, языком нащупывая порванную нижнюю губу. Под глазом расцветал синяк. – Всех завела. Не заметила? – Он с прищуром посмотрел на подругу, кивнул на ребят выше на ступеньках. – Эдик ссал, когда мы пгишли. И какой талант гаскгылся. – Он покачал головой, с улыбкой кивнул надувшейся Штат. – Все благодагя тебе. Я тоже это почувствовал. – Он коснулся ее руки своей. И сердца – мягким тоном. Это Штат выбесило еще больше. Теперь он казался взрослым и мудрым, а она – обиженной лохушкой. – Мы на твоей ягости всю дгаку вывезли. Пгосто…

– Пгосто что? – Штат от раздражения передразнила картавость друга.

Виктор осекся. Убрал руку. Улыбка пропала с лица. Смотрел перед собой, продолжил курить. Но все же ответил.

– Незачем пуле выполнять габоту танка.

Штат поникла. В грудь, где недавно клокотала ярость, ударило сожаление. Только с ней Вик открывался и говорил без подбора слов. А она правда обиженная маленькая девчонка.

– Ладно, ты прав, прости. – Штат хрустнула шеей, сморщилась от ощущения, будто мозг плавал в черепной коробке, ударяясь о борта. – Не хотела стервозничать, это адреналин.

– Забей. – Вик потеплел, отмахнулся.

Штат бесцеремонным жестом потребовала сигарету. Парень хохотнул, покачал головой, достал новую из пачки, сам подпалил, отдал девчонке. Она улыбнулась.

Штат не знала, когда они стали лучшими друзьями. Просто в какой-то момент у них появилось молчаливое взаимопонимание, и они не захотели его терять. Оказалось, оно выдерживало даже такие ситуации.

Снова становилось холодно. Адреналин выходил вместе с потом и кровью в слюне, никотин обострял боль от ушибов.

Он был прав. Штат нечего было делать в гуще драки. Ее элементарно могли затоптать, сколько бы яиц прицельными ударами она ни разбила. Штат была пулей, надо было это признать. И от нее никто не ожидал первого удара. Щуплая, в бесформенной куртке, с белым хвостиком волос и потекшим макияжем – с ее стороны нападок не ждали. Особенно когда рядом стоял Вик с гангстерскими татуировками, которыми постепенно покрывался.

И ей было действительно плохо. Ее правда могли убить. Силы много не надо – один точный удар в висок, и все. А зачем играть там, где не выиграешь. Надо самому писать правила.

Он был прав.

– Вик… спасибо. – Они встретились взглядами.

Темные радужки пересеклись, блики в зрачках одинаково подмигнули звездам. Между ними были понимание и сигареты.

– Слушай… не скажу, что ты был Джейсоном Борном. – Штат повела подбородком: после своего провала было тяжело признавать чужие заслуги. – Я вообще не думала, что настоящая драка будет настолько стремительно-корявой. – Она скривилась, вспоминая тихие удары, гравий и боль. И почему не было звуковых эффектов, как в кино, будто бьют по туше мяса? – Но… где ты этого набрался? – Штат с искренним непониманием посмотрела на друга. – Ты же до восьмого класса был козлом отпущения, задротом с оригами – тебя самого часто били.

Она помнит, в младших классах сама была среди тех, кто устраивал бойкот тщедушному, тихому мальчишке. Со временем он начал огрызаться, давать отпор, и травля прекратилась. А потом они выросли.

– Избивали, точнее, – с усмешкой поправил Вик. – И не только в школе. – Он крепко затянулся, выпустил вместе с дымом воспоминания в ночной воздух. – Когда твоя мама из ненависти к ушедшему отцу хочет что-то доказать и мутит со всеми, в том числе и с чужими мужьями, то есть чьими-то отцами, их дети вымещают злость на тебе…

То, с какой тоской он произнес эти слова, резануло ее наживую.

– О…

Виктор лишь улыбнулся.

– Но это дает бесценный опыт.

Штат в изумлении вскинула брови. Ее детство было счастливым. Как и у всех, были неприятности в школе, случались плохие дни, но из по-настоящему травмирующих ситуаций она могла лишь вспомнить, что папа запретил есть стоящее на столе мороженое, потому что горячее она ела только вилкой. Не пользовалась ножом.

– И какой же?

– Я не боюсь быть избитым. – Вик пожал плечами. Пережил, но не отпустил. Держал воспоминания на коротком поводке как топливо. «Просто счастливые» ничего не добиваются. Он хотел достигнуть многого. – Уже нет. Когда с семи до тгинадцати лет почти каждый день возвгащаешься домой чегез стену кулаков… на автомате запоминаешь, что́ защищать, куда бьют больнее, что делать, если упал на землю, и как дегжать несколько человек в поле згения одновгеменно. – Он посмотрел на Штат. Она сглотнула. Две стороны одной медали: она переживала, что недостаточно хороша в драке, но ее не терзали кошмары. – В итоге со вгеменем ты начинаешь не лежать на спине, а стоять на коленях. Потом дегжишь удаг. А потом учишься сам его наносить.

Штат стало стыдно. Она и не знала об этом. Помнила, но в детские воспоминания сквозь розовые очки благополучной семьи и толпы друзей не проникали темные цвета. В которые был окутан тихий мальчишка на задней парте, ходивший исключительно в больших свитерах и складывавший оригами.

Высотки подмигивали разноцветными окнами двоим на холодных ступенях. Вселенная их истории расширялась.

– Вик…

– Только не надо меня жалеть. – Парень устало ощетинился.

– Еще чего, не дождешься, придурок. – Штат толкнула парня кулаком в плечо. К стыду не хотела добавлять вину выжившего. – Я тебя не жалею, я тебе сочувствую.

– Ладно. – Во взгляде читалось «спасибо». – На самом деле не думал, что это пгигодится. – Виктор тихо рассмеялся, наклонил голову вбок, игриво смотря на подругу. – Но сегодня мне понгавилось… и почему не додумался до этого ганьше? – Из легких вместе с табачным дымом вырвалось осознание: они открыли новый уровень. Вместе. – Спасибо за твою бездумную ягость. – Штат надулась, закатила глаза, Вик громко рассмеялся. – Сегодня я понял… что тепегь я – тот, кто бьет.

Тихая тоска ветром пронеслась в волосах. Слова друга казались обещанием.

Штат взглянула на парня. Знакомый профиль больше не принадлежал зашуганному мальчишке. А сама Штат смотрела на людей иначе. Вик не стал жертвой: выковал внутренний стержень, набил кулаки, оброс броней. Только подбор слов без буквы «р» со всеми, кроме нее, выдавал глубоко похороненные комплексы. Казалось бы, всем плевать, и такой, как Вик, не должен оглядываться на окружающих, но у всех свои раны. Штат не лезла за словом в карман и крысилась на всех, кто говорил поперек: хорошая девочка из хорошей семьи хотела быть лучше всех и ненавидела это. Болезненные шипы чужого мнения царапали чувствительную душу. Их броня появилась по разным причинам, но колючими теперь они были вместе.

– Кстати, – Штат опомнилась от секундного наваждения, – мне, конечно, понравилось, но что это было?

– Офигенный лайфхак, да? – гоготнул Вик, облокотился сзади на ступени локтями. – Мама сказала полку с книгами пегебгать, я полистал «Войну и миг». И заметил, что в таком стиле газговора намного меньше букв «г», чем обычно, – объяснил он свою патетичную речь во время перепалки с мажорами.

– Гениально, – изумленно охнула Штат. – Ну что, заглянем на одну из местных тусовок? – окрикнула она друзей.

– Просто так завалимся? – Соня, прикладывавшая ребятам на спины в области почек холодные упаковки с горошком, подняла голову.

Штат фыркнула, с кряхтением поднимаясь на ноги.

– Конечно. Будто ты после часа ночи помнишь имена всех гостей на вписке. – Она подмигнула ребятам.

– Погнали, – согласился Вик.

Эдик, с конца потасовки не перестававший улыбаться, хлопнул Штат по плечу, от чего девчонка застонала.

– Отпразднуем… победу?

Ребята переглянулись. Они и правда победили. Не планировали таких разборок, но все получилось! Побросали бычки в урну, двинулись по главной улице к метро: по пути в парк они видели пару особняков, шумящих рейвами.

– Нам это еще аукнется. – Вик поджал губы, задумчиво пиная камушек на асфальте.

Штат хихикнула.

– Я больная, если только предвкушение после этих слов чувствую?

Виктор хмыкнул себе под нос, ничего не ответил. Покосился исподлобья на подругу, продолжил путь.

– Как и все мы. – Эдик повис на плечах Штат и Вика. – Мы были легендарны!

Штат улыбнулась. Ей нравилась ее жизнь.

Томатное пиво приятно обожгло горло. Штат облизнулась, вытянула из массовки парня рядом, «закусила» его губами под смешок Виктора на другом конце комнаты. Вернула внимание к закускам из чипсов разных вкусов у плиты, непонимающе посмотрела на улыбающегося Эдика рядом.

– Фто? – Она развела руками. – Поцелуи – способ общения на вечеринках, не больше. – С трудом проглотив горстку «Принглс», блондинка вытерла о джинсы руки.

– Видимо, только поцелуи, – хрюкнул в кулак парень. – Ты ему и слова не сказала. Ведешь себя как парень.

– Не только вам так можно, – подмигнула Штат. – Иди, на тебя тоже парочка засматривается. В этот раз много незнакомых ребят, отличный повод разово повеселиться. – Она кивнула на девчонок, выглядывающих из дальней комнаты. Укоризненно посмотрела на друга, не отрывающего умилительного взгляда от нее. Вздохнула. – Вали давай, не порть аппетит своей рожей. У нас есть колбаса?

Эдик залился смехом, поднял руки на манер «сдаюсь», попятился в другую локацию, качая головой.

Штат довольно огляделась. С недавнего времени им не нужно было просить знакомых позвать друзей: тусовка собиралась сама собой, когда упоминалось, что там будут ребята из Якудз.

Никакого пафоса и игр в «Крокодила»: у них всегда было весело. Вик ставил свои необычные плейлисты с заводной андеграундной музыкой, Соня приносила неоновые ленты, Эдик закупался алкоголем. Гости приносили закуски. Едой могла бы заведовать Штат как самая большая любительница поесть, но она владела суперсилой под названием «делегирование»: хватило пары грозных взглядов и Виктора за спиной на прошлых тусовках, чтобы пропуском на следующую стало что-то съестное от каждого пришедшего.

«А хули они в гости идут без вкусняшек к чаю», – аргументировала она.

Всех все устроило.

Виктор с другого края комнаты отсалютовал ей кружкой, Штат послала другу картинный воздушный поцелуй. Атмосфера искрила весельем и беззаботностью. К ночи надо было вытворить что-нибудь лютое вроде раздевания и выкидывания вещей с шестого этажа или голых ныряний в листву у дома, и вечеринка дойдет до пика.

– Привет. – Умиротворенное планирование Штат прервала блондинка рядом. Симпатичная девочка в голубом платье. Штат хмыкнула про себя: кто на тусы надевает юбочки? Может, еще придется убегать от полиции, когда кто-то из ребят решит помочиться на их тачку. – Ты подруга Виктора, да?

Голубые глаза, как у анимешки, минимум макияжа, легкая укладка, пухлые губки, третий размер. Девушка была олицетворением слова «женственность». Штат рядом – в порванных в потасовке джинсах и майке, открывающей вид на синяки на плечах, с еле расчесанной мочалкой выжженных краской волос – выглядела грязным пятном буквальности.

Подняла банку пива, сделала заключительный глоток. Смяла жестянку одной рукой, кивнула.

– Ага.

Мало кто знал их компашку в лицо. Чаще всего догадывались по синякам о принадлежности ребят к обретающей в узких кругах известность банде. Обычно Штат начинала разговор первой: трущиеся рядом «ее парни» маячили предупреждением. Она и сама не излучала дружелюбие. Скорее темный, едкий сарказм, понятный лишь избранным.

– Можно задам личный вопрос? – Девушка говорила тепло, открыто, щетинистость Штат не воспринимала на свой счет. Правильно делала: Штат никому без причины не желала зла, просто лицо у нее было такое. Кивнула. – Вы вместе? Как пара?

Отрешенность Штат стерло звонким смехом. Она отмахнулась.

– Брось, мы? Нет, только друзья, – заулыбалась она.

Ей иногда задавали такие вопросы, и каждый раз они смешили, как в первый. Конечно, они с Виктором были близки. Шушукались, хихикали на тусовках, обсуждая того или иного гостя. Вик нередко закидывал ее на плечо и куда-то нес, пиво всегда покупал на двоих.

Но между ними не было тех искр, что бывают между парнем и девушкой. Они были как сводные брат с сестрой.

Блондиночка повеселела.

– Отлично, тогда ты не будешь против, если я к нему подкачу? – Она почти смущенно закусила губу, посмотрела на Штат исподлобья.

– Пф-ф, конечно нет, это же Вик. – Она снова хохотнула и сморщилась.

Фу. Это будет почти инцестом.

– Он красавчик невероятный. – Девушка мечтательно облизнулась, кидая короткие взгляды на Виктора на балконе. – Такой опасностью от него веет, аж ноги подкашиваются. – Штат, вторив собеседнице, оглядела курящего друга, пожала плечами, мол, не мне судить. – А почему Вик? Не Витя?

Штат внимательно посмотрела на девчонку. Запрыгнула на столешницу, открыла банку пива, предложила новой знакомой. Та приняла подаяние с благодарностью. Она понравилась Штат. От голубоглазки веяло искренностью.

– Не знаю, – хмыкнула она. – Знаешь, как один Дмитрий – это Дима, а второй – Митя. Так и здесь.

Песня сменилась, Штат увлеченно пританцовывала и болтала ногами, сидя на столешнице. С интересом рассматривала блондинку рядом в упор.

Мягкие черты лица, красный маникюр, удачно подчеркнутая нежным платьем грудь. Штат не жалела, что не была такой девушкой. Образ милашки, хоть и был приятным на глаз, казался банальным.

Она же обожала свои шрамы и синяки. Чуть стеснялась обгрызенных ногтей, частенько пряча руки в карманах, но с недавнего времени сбитые, распухшие костяшки – ее гордость – отвлекали на себя внимание.

К тому же ушибленные суставы неприятно ныли от любого движения. От рук в карманах джинсов пришлось отказаться, чтобы лишний раз в сочащуюся сукровицей рваную кожу не попадала грязь со штанов; водку с соком в кружке заменили холодные банки пива – переносной компресс в любой ситуации.

Штат прислонила тыльную сторону ладони к банке. Улыбнулась. Все это: ее мешковатые вещи, острый взгляд, распухшие от пропущенных ударов губы, ладони в мозолях и перетянутые после растяжений бинтами запястья, – делало ее особенной. В ряду симпатичных девчонок на вечеринке она выделялась бы ярче всех.

– Интересно. – Блондинка задумчиво улыбнулась, не смущаясь под прямым взглядом Штат. Разглядывала ее в ответ. – Кстати, классные сапоги, откуда?

– Купила на распродаже у Сатаны.

– Ой, ты прикольная. – Девчонка залилась смехом, удивленная шуткой. – У тебя приятная энергетика, – со знанием дела кивнула она. Штат расхохоталась. Бред, но приятно было слышать. – Понимаю, модные секреты должны оставаться секретами.

– Ой, да какие секреты. – Штат сдалась. Собеседница не вызывала ни негативных эмоций, ни настороженности. – У мамы из шкафа вытащила. – Штат задрала ногу в потрепанном сапоге на манер берцев. – Даже не знаю, какая фирма, им лет двести. Ща.

Она расстегнула молнию, посмотрела на нашивку на голенище. Блондинка рядом удивленно охнула.

– Прада? Фига се, – одобрительно хохотнула девушка.

Штат развеселилась вслед за блондинкой.

– Хах, надо будет задать маме пару вопросов о ее молодости. – Они чокнулись банками томатного пива.

«Надо будет Эдику сказать спасибо, оно охренительно», – сделала мысленную заметку Штат.

– Вот так всегда, – согласилась собеседница, облокачиваясь рядом на столешницу. Не проверила даже, не липко ли там. Штат поставила ей плюсик за антипафосность. – У детей секреты от родителей, а у родителей – от нас. Тоже как-то мамин дневник нашла, охренела. – Голубоглазка тепло улыбнулась, чувствуя, как растаял лед первого неловкого разговора. – Я Есения. Можно просто Яся.

– Красивое имя. – Штат замялась, усмехнулась, когда по привычке хотела предложить «отбить кулачок», кончиками пальцев пожала руку Ясе. – Меня бабушка все время порывается Майей назвать, ей кажется, это суперлогично и гениально – называть детей по месяцу рождения.

Есения хихикнула, поперхнулась пивом.

– Понимаю.

– Ты с кем пришла? Если Вика не знаешь. – Непосредственность новой знакомой притягивала, Штат втянулась в диалог.

– Друзья друзей пригласили. В универе рядом учусь. – Штат удивленно присвистнула.

Если они ровесницы, ее внешность явно свернула не туда. Есения выглядела совсем молоденькой, может, дело в нюдовом макияже? Штат на все случаи жизни просто обводила черным глаза.

– Слушай, ты милая. – Штат вздохнула, идя на поводу у проснувшейся совести. – Я бы не советовала к Вику подкатывать…

Есения лукаво улыбнулась, взглянув на Штат из-под ресниц.

– Значит, все-таки?..

– Нет-нет, фу, господи упаси. – Штат всплеснула руками, будто отбрыкивалась от паука. – Я его в таких состояниях видела, что никогда иначе уже не посмотрю, мы правда друзья. – Ее передернуло от воспоминаний о том, как она стягивала с Вика одежду, кажется, состоящую из блевотины, пока тот валялся в отключке. Хотя он с ней делал то же самое, так что они квиты. – Просто он из того типа парней, знаешь, с которыми лучше дружить, чем встречаться. – Штат пожала плечами, допивая пиво. Какая это была банка по счету? – В обоих случаях говна можно поесть, конечно, но во втором – особенно. – Она прыснула в кулак. Снова вздохнула. – Говорю тебе как человек, некрасивыми словами выпроваживающий его девчонок по утрам. Вик не церемонится с завтраком в постель или даже парой фраз на прощание. Рассказываю это, потому что не против видеть тебя и на других наших тусовках. – Штат ободряюще улыбнулась. – Ты хоть и в платьишке, но не цаца.

Есения опять хихикнула.

– Спасибо. Но с Виком попробую все же.

– Дело твое, – хмыкнула Штат. – Прощай, что ли. – В ироничном тосте она подняла пустую банку.

– Не выноси приговор раньше времени, Майя, – подколола Яся, Штат со смешком хрюкнула. – Дело не в том, что он себя ведет так со всеми девочками. Дело в том, что не нашлась еще та, кому он захочет завтраки в постель готовить. Мужики – как тостеры: «вкл» и «выкл». Надо просто знать, до какого момента греть. – Она улыбнулась уголком рта, патетично смахнув волосы с плеча.

Штат вскинула руки на манер «сдаюсь».

– Звучит охренительно просветленно, – одобрила она. – Удачи тогда, иди соблазняй, хотя особо не придется: он уже пять минут взглядом тебя прожигает. – Она кивнула в сторону друга, вышедшего с балкона. – Прожарка началась, видимо, – добавила она с загадочной улыбкой.

– А то. – Есения игриво подмигнула Штат. – До встречи за завтраком.

И упорхнула навстречу своей цели.

Штат гоготнула себе под нос. Покачала головой, наблюдая, как Есения без стеснения с ходу начала заигрывать с Виком. Парень ответил тем же.

Она не верила в философию Яси. Парни были животными, и это не было их виной. Они были молодыми, злыми и пьяными, как еще им себя вести? От молодости надо было брать все: стуки соседей по батареям от громкой музыки, плевки на расстояние с балкона, новые знакомства на каждой тусовке.

В их возрасте и положении смысла в моногамных, долгосрочных отношениях просто не было. Для душевного тепла они были друг у друга. Поэтому Штат понимала Виктора. Он вел себя как скотина, но и девчонки многого ожидать не должны были. Если обладали мозгами. В противном случае так им и надо.

Песня сменилась на медленный кальянный рэп, кто-то предусмотрительно вырубил верхний свет, оставив сверкание неоновых лент. Атмосфера наполнилась соблазном и похотью, Штат начала жевать сэндвич.

Она задумывалась, разумеется, о влюбленности как в книжках, но пока ей хватало драк и поцелуев. Остальное не значилось в списке желаний.

Штат снова посмотрела на друга. Парни в их компании выигрывали в харизме по сравнению со сверстниками: разборки, аура опасности. Никто точно не знал, чем они занимаются, атмосфера исключительности закрытой группы добавляла шарма.

Виктор к тому же начал забиваться татуировками. Те были уже на предплечье и шее, на очереди была спина, Вик копил на огромный рисунок черепа. Штат на эту «оригинальность» реагировала закатыванием глаз. Она физически не могла друзей воспринимать как… парней. Они были ее бесполыми друзьями-мальчишками, с которыми она соревновалась в длительности и громкости отрыжки. Все.

Наверное, девчонок привлекало то, как Виктор смотрел на них, – сверху вниз, как сейчас на Есению. С легкой улыбкой, горящим взглядом, полным спокойствия. Смотрел он в глаза. Не раздевал мысленно, оттого они сами хотели раздеться.

Штат невольно засмотрелась на то, как Вик убрал светлый локон за ушко девушки, наклонился, что-то прошептал, в ответ Яся по-девичьи захихикала. Он на секунду задержал пальцы на ее шее. Убрал руку. А она поймала его длинные пальцы и переплела со своими.

Вик учился играть на гитаре. Музыкальные пальцы на контрасте со сбитыми костяшками казались девушкам очаровательными.

Есения подняла на парня томный взгляд, коротко улыбнулась. А он привалился к ней, проведя рукой по пояснице. Якобы случайно, просто тянулся к бутылке за ее спиной.

Ясю передернуло от мурашек, она залилась смехом, Вик в ответ улыбнулся краем губ. Он улыбался обаятельно. Штат этого раньше не замечала.

Наверное, приятно было бы находиться на месте Есении. Когда парень обволакивает тебя своими силой и спокойствием, когда чувствуешь себя маленькой и хрупкой, несмотря на вывих плеча и фингалы очковой змеи из-за разбитого носа. Когда он все равно сильнее. Только кто мог быть таким, если не Вик?

Мало кто жил их жизнью. Других хватало лишь на «вашей маме зять не нужен?».

Рядом с кем Штат могла бы чувствовать трепет, расплывающиеся в улыбке губы и тахикардию от взгляда в ответ? Только со своими. Но, опять же, их она не воспринимала как парней.

Штат сплюнула, моргнула, отгоняя от себя мысли, запихнула остаток сэндвича в рот и ушла на балкон курить. Надо еще выпить. Долбаное пиво только до депрессивного состояния ее довело. Все нормально.

Было. До утра. Пока Есения не присоединилась к их компании за завтраком и не подмигнула Штат. Виктор был не против.

Штат с ухмылкой отсалютовала Ясе кружкой кофе, одобрительно кивнула в знак уважения.

И поперхнулась, когда Вик с обожанием снова убрал локон за ухо девушки.

Потому что Штат уже была трезва, и никакая алкогольная депрессия ее не накрывала.

Но отчего-то в Викторе она впервые увидела мужчину.

– Вы в курсе, что в человеческих клетках находится восемь тысячных электричества? – Штат встала с дивана, неровным шагом прошла на кухню. Вик с Эдиком скептично хмыкнули, гадая, нужная ли это информация или новый виток философии после трех банок пива. – Я серьезно, – продолжала блондинка. Взяла из холодильника четвертую банку, опустилась на табуретку напротив парней. Соня и еще пара ребят тусовались на кухне. – А если умножить количество этого электричества на количество клеток в теле человека, получится энергия атомного взрыва, представляете?

Виктор улыбнулся.

– То есть каждый из нас – ходячий атомный взрыв? – хмыкнул Эдик.

– Мы – особенно, – поддакнул Вик.

– Дети Хиросимы, – засмеялся Эдик.

Штат сделала из банки глоток, с улыбкой посмотрела на парней.

– Якудзы. Идеальный символизм. Ассоциация будет понятна только нам. Ничего так название вместо «те недоумки». Все равно в шутку говорили про компашку нашу так, а теперь будет официальное название с расшифровкой, если что.

Парни засмеялись.

– Если что? – Виктор добродушно фыркнул. – Думаешь, будут допытываться?

– Ой, ну мало ли. – Штат закатила глаза, недовольная подколом друга.

– Ладно тебе, – отмахнулся Вик. – Это на самом деле гениально.

– То-то же. – Штат расплылась в довольной улыбке, плюхнулась на диван между друзьями.

Посмотрела на профиль Виктора. Шею заполняла законченная татуировка, часть которой набила она сама. Теплая улыбка и его одобрение грели душу. Штат сама не понимала почему. Он сидел рядом, такой большой и сильный, горбинка сломанного носа придавала очарование.

Руки с переплетением мышц на предплечьях притягивали взгляд. А гадкий внутренний голосок в груди радовался, что она сидит рядом. Штат осталась и будет оставаться с ним. Не Есения, которая «отлипла» от компании через неделю, не другие девчонки.

Штат не ревновала. Ей нравились пассии друга. По крайней мере, те редкие, кто задерживался рядом с ним дольше чем на одну ночь. Вкус у Вика все же был, несмотря на почти до конца забитую черепом спину. Просто ей нравилось быть константой. Это дарило особенное чувство удовольствия. Исключительности.

Всем хочется быть у кого-то на быстром наборе. Быть приоритетом, а не вариантом. Она для своих друзей такой была. Для Вика – особенно. Штат им дорожила. Но только с недавнего времени начала замечать, как приятно становилось, когда он действиями показывал, что дорожит ею не меньше.

Когда приходили СМС-ки от девушки и Штат, она не сомневалась, кому первому Вик ответит и придет на помощь. И ее бесило, что это перестало восприниматься как должное, как было раньше. Еще несколько недель назад между ними была просто дружба.

Но Вик тем утром за завтраком перестал быть для нее бесполым существом. И Штат раздражало, что теперь она замечает это: жилистые руки, кривую ухмылку, горбинку на носу. Его теплый взгляд, который для всех был холодным. Лед его серых радужек растапливался для нее.

Штат снова отмахнулась от самой себя. Просто игры сознания. Надо меньше пить пива.

– Хорошо бы, чтобы хоть кто-то нас так называл, – резонно заметил Эдик, потрепав Штат по волосам.

Она внимания на шутливый жест не обратила, уверенно кивнула.

– Будут.

Штат закурила, не зная, куда идет. Хотелось бы прямо и без крутых поворотов, а получалось влево и будто бы на хер. Дежавю окутало сознание: тоже проспект, ночь и осень. Только в этот раз природа не была такой дружелюбной – пальцы немели на холодном ветру. Район был знакомым; в отличие от Крестовского, Лиговский с тянущимися в стороны рукавами-промзонами был уютнее.

Она бросила сомневающийся взгляд на Соню, шагающую рядом. Выдохнула весь кислород.

– Осталось?

Подруга кивнула, достала из кармана капсулу.

– Последняя. Только не знаю, как это делать на ходу.

– Придумаю, – пробурчала блондинка, выкинула сигарету.

Синяя капсулка размером с ноготь оттягивала руку, будто она трактор на цепи за собой тянула. Это не наркотики – Штат так себя успокаивала. Снотворное из аптеки, которому нашлось другое применение, – не считается. Кофе, вон, тоже наркотик, и ничего.

– Меня почти не взяло в прошлый раз. Эффект как от вина был всего лишь, – задумчиво пробормотала она.

– Так в этом и прелесть, – хихикнула красноволосая. – Нам и не надо упарываться до пены у рта.

– Ну да, – согласилась Штат.

Посмотрела на идущего впереди Виктора. Тот словно почувствовал ее взгляд, обернулся. Кивнул на капсулу в руках подруги, пожал плечами, мол, дело твое.

На душе было гадко. Она еще час назад за семейным ужином обсуждала «Секс в большом городе», наблюдала, как мама режет сыр с плесенью, и хихикала с сестрой. А теперь идет по асфальту среди клубов, и карман снова тяжелеет под весом кастета.

Она же была здесь. В каком-то из домов жили друзья родителей, она точно помнит, как ее маленькую брали с собой в гости, а дома из камня казались настоящими небоскребами. Сейчас же она – палач, цепной пес, и мысли ее занимают совершенно другие.

Штат даже из дома не хотела уходить. Мама собиралась гладить постельное белье и смотреть сериал, сестра достала старую коробку с куклами Мокси. Штат хотела бы перебрать детские игрушки, сделать пару фото, закинуться пастой под кино.

Но она шла по темной улице с друзьями, курила и ощупывала пальцами капсулу с порошком. Ей это нравилось. Нравилось чувствовать опасность, кусающую за пятки, и осознавать, что она сама устанавливает правила.

Но эта дорога из одной жизни в другую… забирала все силы. Так же, как она шла домой, на цыпочках кралась к комнате после их первой драки.

Хотелось утопиться в собственных слезах. Но те отсутствовали. Потому что ей вроде как нравилась ее жизнь.

Нравилось проводить время с друзьями, нравилось смотреть фильмы с семьей. Но ночью… те бесконечные полчаса в пустом автобусе до своей станции, взгляд на спящего кондуктора и проверка телефона на предмет звонков от родителей… Штат хотела проломить себе грудную клетку и размазать сердце по заляпанным окнам транспорта.

Просто чтобы не чувствовать ничего.

Кстати, отличная идея.

– Я догоню, – махнула она друзьям.

Из глубокого кармана парки достала складное зеркальце и ручку. Присела на бордюр, вытряхнула содержимое капсулы на нижнее стекло. Стержень вынула, оставив от ручки корпус. Скрученные купюры были не для нее: неизвестно, где эти пятьдесят рублей побывали до этого.

Чистая новенькая трубка вошла в ноздрю. Порошок не надо было крошить, фармацевтические компании заранее позаботились об этом. Вдохнула. Мелкая белая пыль ударила в мозг.

Во лбу закололо, нос на секунду перестал дышать, Штат закашлялась от попадания вещества в носоглотку.

Тревоги отпустили. Вата заполнила конечности, прошлась от пальцев ног до черепа, исчезла. Глубокое спокойствие разлилось по организму. Штат улыбнулась. Вот как она себя на самом деле чувствует. Все остальное – надуманный невроз.

Она догнала друзей.

– Так какой план? – Штат захихикала, понимая, что не только тревоги из головы порошком вышибло.

Вик удивленно усмехнулся, глядя на девчонку. Кивнул Эдику, а сам печатал сообщение на телефоне.

– Если коротко – те мажоры нас не послушали, мне рассказали, как они снова продавали. И опять на школьной тусовке какой-то. Мы с ними не связывались, но знаем, что они сейчас в клубе рядом. Подловим у входа, скажем, что в курсе, где они обитают, и если не хотят валяться в ногах перед своими же друзьями, то пусть завязывают.

– Опять продавали?

Штат услышала только это. Эдик недовольно цокнул, повторяться не стал.

– Пришли. Там пара наших знакомых, Вик попросит их позвать мажоров на улицу.

Штат их не слышала. Смотрела на два первых этажа красивого нового здания на манер «сталинки», светящегося огнями, но ничего не видела.

На душе не просто сделалось гадко. Все ее существо провалилось внутрь, заваленное гнилыми костями. Они идут на принцип, чтобы мамкины сынки с отцовскими деньгами не продавали наркотики детям, но чем она от этих детей отличается?

Сколько у них разница с теми подростками – три, пять, семь лет? Совсем ничего. Она сама еще, считай, ребенок. Радовалась как дитя старым куклам Мокси.

Но вот она, Штат, вместо просмотра фильма с семьей стоит под кайфом перед особняком плечом к плечу с друзьями.

Она просто поганая лицемерка. И ни разу не особенная. Пропащая девчонка с двойной жизнью, не знающая, как отрастить таких размеров жопу, чтобы на обоих стульях усидеть.

А один ей не нужен, она точно знает. Зависать с друзьями, постоянно курить и пить – печень не выдержит. Дома сидеть она тоже не сможет. Сегодня же не смогла. Что-то ведь вытолкнуло ее в ночные сумерки, где уродливая реальность встала перед ней в полный рост.

Что-то было не так, чего-то не хватало, и эта неправильная гравитация делала Штат резиновым попрыгунчиком, провонявшим никотином, которого болтало между мирами.

И в каждом по отдельности она чувствовала счастье. Рядом с Виктором, например. Как с другом или нет – не имеет значения. Но только Виктора ей было мало. Как и только семьи. Так что ей было нужно?

Вик ответил на звонок, а Штат разозлилась сама на себя. Делать ей больше нечего, как раздражать собственный и без того беспокойный ум? Может она просто, сука, пожить спокойно? Неважно как: за философскими разговорами под утро после вечеринки или дома с мамой за сериалом?

Одно сплошное нытье. Надо просто засунуть его подальше. В самые глубины души. Заклеить пластырем гной и не отвлекаться на язву, пока возможно.

В животе закололо волнение, пульс участился, Штат повела шеей. Под кожей чесалась злость. Раздражающая, разрушающая, она просилась наружу слезами или насилием. Но Штат пообещала себе, что больше не будет ныть.

Склизкое черное вещество ярости, сама ее суть, поднималось по трахее, заполняло горло. Штат сплюнула. Ей нечего переживать о своей жизни. И не из-за чего злиться на себя. Тогда кто виноват в том, что она хочет расцарапать обкусанными ногтями себе лицо, упасть на колени и выть, пока не охрипнет?

Они.

Знакомые лица мажоров очень кстати показались на ступеньках. За ними шли двое своих, с которыми Вик был на связи.

Одного взгляда на пресловутые «мартинсы» Штат хватило, чтобы понять, кто ее бесит на самом деле. Не двойная жизнь и раскалывающаяся на части душа. Они. Эти ублюдки, начавшие ее разговор с вечностью. Мрази, не понимающие границ, те, кто калечил чужие жизни.

Вот кто виноват.

Вик двинулся вперед, ребята – за ним. Штат бросила на Соню колкий взгляд, припечатавший подругу к месту. Адреналин впрыскивался в кровь, Штат без слов была убедительна – девчонка, сама не зная почему, осталась стоять у ограды.

Широкими шагами, сбрасывая с головы капюшон, Штат опередила Виктора – возглавила приближающийся к мажорам отряд, была пулей, чья жизнь короче ТТ-шного ствола.

Порезалась об острую улыбку Челкастого, чьи синяки давно зажили. Тот на знакомый манер открыл рот с невидимой жвачкой, причмокнул, но вступительное слово оборвалось.

Штат не собиралась еще раз слушать его бред. Изобретать велосипед тоже не стала, повторила те же действия, что и в прошлый раз.

Без остановки, шагая вперед, впрыгнула кулаком парню в нос, второго валить на землю не стала. Помнила, что спину открытой оставлять нельзя. С ходу заехала утяжеленным берцем по яйцам, сложенными в замок руками со всей силы ударила снизу вверх в подбородок скрючившегося парня.

Первые пару секунд рядом было тихо: они шли на разговор, друзья стояли позади в шоке, пока не пошли за Штат. Ее яростный рык стал призывом к действию.

Кастет выбили из рук, ударив в плечо. Попадание в нервную точку расслабило руку полностью, кости прошибло током. Штат не успела защититься, в челюсть прилетел тяжелый удар.

Она дернулась, по инерции сделала полный оборот вокруг своей оси, моторные функции дали сбой, она начала падать.

Ее перехватили руки. Только в этот раз она заранее знала чьи. Вик отволок ее к ограде, в этот раз не оборачивался, влетел с ноги кому-то в грудь.

Череп звенел, во рту было солено, остаточная вата после порошка сглаживала болевые ощущения. Штат затошнило, вырвало на асфальт рядом. Она прислонилась затылком к каменной ограде, Соня подбежала к подруге, стала вытирать рукавом ей рот.

Штат рассмеялась. Перегрето, расслабленно. Перед глазами все плыло, смазанные фигуры у ступеней возились на земле, слышались стоны. Через минуту все стихло. Настоящие драки никогда не длятся долго.

– Че там? – держась за голову, вяло спросила она у подруги, следящей за событиями.

– Мы, как всегда, легендарны, – радостно отрапортовала та в ответ.

Штат расплылась в улыбке. Сознание возвращалось в норму, в груди разливалось тепло. Он ее вытащил. Даже не ожидая, что Штат без единого слова полезет в драку, он стоял сзади и прикрыл ее. Заботливо поймал, когда она была готова отключиться и растянуться на асфальте с расколотым черепом.

Она не знала, сколько прошло времени, пока ее не подняли за подмышки и не поволокли прочь. Вскоре Штат смогла сама идти, лишь потирала разбитую губу и старалась не шагать громко, чтобы вибрация не отдавала в мозг.

– Это, конечно, было неожиданно и бгедово, но эффективно. – Вик поравнялся с ней. – Не знаю, видела ли, но я бы к нам после такого на их месте не совался. – Он довольно усмехнулся.

Штат слабо засмеялась.

– Просто я когда увидела их рожи… и вспомнила прошлый разговор… захотела, чтобы меня сразу вырубили, лишь бы снова это не слушать. – Она пожала плечами.

Споткнулась о собственную ногу, Вик подхватил ее за руку, всю оставшуюся дорогу придерживал за поясницу. Он в таких маневрах был куда искуснее: на лице не было ни царапины, разве что парень иногда хватался за ребра.

– Это было импульсивно.

– Не импульсивно, у меня просто быстрая реакция, – насупилась Штат. – Если так посудить, это был хороший ход: в первый раз – шансы, дебаты и условия, во второй – сразу наказание. Это может стать нашим кредо.

– Может быть. – Вик только с улыбкой покачал головой, косясь на подругу. Настоящая психопатка. Его психопатка. – И даже не устгоишь мне бучу за то, что я тебя опять вытащил?

– Я…

Штат неожиданно для себя замялась, задрала голову, посмотрела Вику в глаза. В этот момент ощутила его руку, до сих пор лежащую на ее пояснице, его поддержку и снова взгляд с растопленными льдами. Удивленный, восхищенный? Он восхищался ее безрассудством? Или порошок все же дарил долю галлюцинаций?

Она чувствовала его ладонь на пояснице, поняла, что ощущает исходящее от нее тепло почти на полспины. У Вика были большие ладони. Штат почувствовала себя маленькой и хрупкой рядом с ним. Действительно пулей. Которую он вытаскивал из огня.

Ее разбитую губу он не замечал, потому что у самого недавно только зажила. Восторгался тому, как она рвется в драку, но сам делал это куда лучше. Виктор шел рядом с ней и был таким большим, сильным и родным, что Штат «поплыла».

– Нет. – Весь ответ, на который ее хватило под веселым взглядом Виктора.

Штат вздохнула. С ней рядом шел мужчина. И она была не против быть женщиной рядом с ним.

Штат с размаху плюхнулась на скамейку, приложившись костями о дерево. Закрыла ладонью глаза от яркого солнца, высматривая отстающих друзей.

Соня пошла к тележке с мороженым, показывая подруге язык. Виктор сел на скамейку со стороны головы Штат, она бесцеремонно уложила голову ему на колени, перекинув ноги через спинку скамьи.

– Почему ты не носишь юбки? – безразлично поинтересовался парень, проходясь взглядом по ногам Штат, затянутым в черные джинсы.

Она осеклась. Стало трепетно и стыдно. В пыльном рюкзаке под скамейкой лежало новое платье. Сиреневое, с белым воротничком. Первое и единственное в ее гардеробе.

Штат посмотрела сквозь затемненные стекла очков на друга. Сердце забилось сильнее. Она слышала, как они с парнями обсуждали девушек. Не подслушивала, так же сидела рядом, только с недавнего времени вслушивалась в слова друзей, не окрещая все, что вылетает из их ртов, трепом.

А говорили они про платья в том числе. Как им нравятся девушки, чьи ножки игриво оголяются под юбками. Как на вечеринке невзначай можно коснуться их кожи или вовсе схватить за зад. Они не перечисляли модные дома и коллекции, но единодушно отмечали, что женственные девушки куда приятнее «гром-баб».

Раньше бы Штат фыркнула: «Это потому, что у вас, дебилов, яиц не хватает: мужиками себя можете чувствовать только рядом с блаженными дюймовочками». Но что-то изменилось, и она подумала лишь: «Может, тоже попробовать?..»

На следующий день, на удивление мамы, Штат не стонала на шоппинге от усталости. Платье взяла самое дешевое, за косарь в «Эйч энд Эме»: не хотела придавать жесту большой значимости. Сцены в фильмах, где замарашка за час превращается в королеву бала, спускаясь по лестнице в роскошном платье и с макияжем, считала до блевоты идиотскими.

Надо было действовать постепенно. Не только ради отсутствия удивленных вздохов и вопроса: «Ты что, правда девочка?», но и ради себя самой. Штат гордилась своим четким позиционированием. Тем, что плевала на всех, грубила и держалась сама за себя, даже если это казалось странным.

Она была такой, какая есть, и меняться ни для кого не собиралась. Особенно ради кого-то. Тем более парня. Даже ради такого, как Вик.

Но платье лежало в рюкзаке. Штат разрывали чувства. Стыд – потому что она все же предала себя. Ту часть с кастетом и в вечных джинсах. Трепет – потому что это могло быть началом чего-то нового.

И тот факт, что Виктор спросил ее об этом, заставлял внутренности плясать. Он представлял ее в юбке? Мог хоть на минуту вместо друга увидеть в покоцанной Штат девушку?

Блондинка пожала плечами, насколько позволяло положение лежа. Натянула на нос солнечные очки. Слепая надежда на разрушительное начало отношений делу не поможет.

– Не знаю. Неудобно убегать в случае чего.

– И то вегно, – хмыкнул парень, бездумно перебирая волосы Штат пальцами.

Ясный сентябрьский день выдался необычно жарким. Участки одежды, не скрытые тенью, нагревались. Виктор поерзал на месте, вызывая недовольное бурчание Штат.

Ей нравилось, как он перебирал ее волосы. И Штат корила себя за это.

Она верила в дружбу между мужчиной и женщиной. Свято. С пеной у рта доказывала, что это возможно. На аргумент «всегда есть влечение» отвечала: «Почему ты тогда не хочешь трахнуть сестру или мать своей девушки? У мужчины и женщины же только на этом, по твоим словам, может строиться взаимодействие». И уходила довольная.

Штат верила в дружбу между мужчиной и женщиной, потому что она была у них с Виком. Настоящая, честная, без подводных камней. И желать разрушить эту связь даже самым светлым чувством… Штат считала кощунством по отношению ко всему человечеству.

Даже если?..

Нет. Не даже.

Штат сжатием челюстей заткнула внутренний монолог.

– Кстати, ты будешь все-таки сдавать на права? В этом году можно сдать от учебного заведения, чтобы не заморачиваться с бумажками, – лениво протянула она, разглядывая поломанные ногти.

Нужно надевать перчатки, когда в ход идет бита.

– Не вижу в этом смысла, – цокнул Вик, щурясь под очками от беспощадного солнечного света. – Зачем получать пгава, если нет машины? Куда я с их помощью отпгавлюсь? На хег? Это мне позволяют пгава конституционные.

Штат прыснула от смеха, ничего не ответила. Знала, что в семье у друга не лучшее положение: отец бросил их с сестрой десять лет назад, строгая мать не давала спуску и наказывала сына за все, что напоминало ей о бывшем муже.

Иногда отвешивала оплеухи и подзатыльники. Имела маленький магазинчик продуктов, но они не шиковали. Особенно Виктора раздражали мамины парни. Женщиной она была красивой и популярностью у мужчин пользовалась. Те же хотели детям показать авторитет и научить их жизни, хотя Вик на ребенка уже далеко не походил. Был тощим и озлобленным – Штат понимала его скептицизм.

– Что там Эдик говорил по поводу взломанных аккаунтов? – сменила тему Штат, смотря на Виктора снизу вверх.

Парня с темными волосами и коньячными глазами смело можно было назвать красавцем, если не знать, какая тьма скрывалась за оберткой. Однако это не мешало ей любоваться красивой линией губ друга в лучах полуденного солнца.

И новые татуировки ему невероятно шли. У воротника сползали на грудь черные линии, подстегивая фантазию, оба рукава уже были забиты языческими символами. Даже на фалангах пальцев, которыми Вик перебирал ее волосы, были кресты.

Он начинал выглядеть угрожающе. С незажившими ссадинами на лице, со сбитыми костяшками и с мягкой улыбкой в ее сторону Вик был неподражаем. С ним рядом Штат ощущала отголоски опасности: глубинной, темной, живущей в уголках души друга, о которых не догадывается он сам, – но… она всегда чувствовала себя защищенной.

Последние несколько недель сводили ее с ума. Он сводил.

Сердце опять заныло.

– Это были пацаны из Дгаконов, я уже беседовал с одним из этих выскочек, – проговорил парень, морщась от летающей в воздухе пыльцы.

– Драконов?

– Ага, они себя так называют, – пожал плечами Виктор, усаживаясь на скамейке поудобнее, когда блондинка резко поднялась с колен парня и села прямо.

– Это нормально вообще? – возмутилась Штат. – Ты посмотри, они за нами повторяют! И года не прошло, как мы назвались Якудзами, а они уже слизали как под копирку, охереть! Куда катится мир?! – Она зло фыркнула, подбирая под себя ноги.

Вик покосился на подругу сквозь солнечные очки, усмехнулся.

– Говогишь так, будто именно ты пгидумала понятие «банда». – Он засмеялся.

Вытянул ноги на дорожке из гравия, не обращая внимания на осуждающие реплики тех, кому мешал пройти.

– Мы – не банда. – Штат закатила глаза.

Сложила руки на груди, нахохлилась как воробей.

– А кто тогда?

– Люди с низкой социальной ответственностью.

– Так, вообще-то, называют пгоституток. – Вик засмеялся.

– Ой, все! – Она отвернулась, не желая находить новый выход из тупика.

Виктор улыбнулся, покачал головой, но прекратил подкалывать подругу: увидел приближающуюся фигуру парня.

Он не поменял положения – так же сидел, развалившись на скамейке. Штат встала, разминая ноги.

К их компании подошел паренек. Блондинка его видела пару раз. Мальчишка лет четырнадцати выглядел настроенным недружелюбно – сразу полез на рожон.

– Думаешь, ты самый крутой? – выплюнул он Виктору в лицо, кинув секундный сканирующий взгляд на Штат.

Видно было: пришел к конкретному человеку.

– Несомненно, я так думаю, – нагло ухмыльнулся Виктор, снова начав растягивать слова. Посмотрел на паренька снизу вверх, хотя по ощущениям было наоборот. – Но для начала позволь узнать: ты кто такой, сопляк?

Желудок Штат сжался от холода в голосе друга.

И неуместного восхищения его равнодушием.

– Я из Драконов, – гордо заявил мальчишка, – и хочу тебе сказать, что ты можешь засунуть в задницу свои правила о территории! – Он почти притопнул ногой для убедительности.

Виктор раздраженно вздохнул. Он не должен был знать, что эти дворняги распространяли экстази на школьных вечеринках. Но они ясно дали понять, что этот район неприкосновенен. Когда сестра Виктора с посиделок у подруги принесла «марку», честно доверившись брату, раскопать, кто девятиклассникам продал «кислоту», не составило труда.

Они были слишком тупы для даркнета, значит – с рук. По счастливому стечению обстоятельств небольшая цепочка из уличных ребят компанию Виктора знала и уже получала ломом по пальцам – они быстро сдали первоисточник.

– Язык могу на отсечение дать, что ты тут в «самоволке». – Виктор медленно поднялся со скамьи, разминая шею. – С вашими я… тему уже обсуждал. Получается, что ты сейчас – не один из банды, а… просто неизвестный школьник. – В полный рост парень оказался на полторы головы выше мальчишки, хотя тот был рослым для своего возраста. – А знаешь, что бывает, когда школьник хамит Якудзам? Тем более мне? – Виктор подмигнул парню. – Минус один школьник.

И отвесил такой силы пощечину тыльной стороной ладони, что мальчишка упал на землю, начал судорожно вытирать хлынувшую из носа кровь. Половина лица окрасилась в красный, Штат огляделась по сторонам: к их удаче, было безлюдно.

Штат замерла, беззвучно охнула, когда Вик добавил три удара в живот ногами. Оттолкнул парня на траву, заставив хромая и скуля скрыться из виду.

Реакция казалась необоснованно жестокой – на лице Вика сияла удовлетворенная улыбка, когда он повернулся к подруге. Кулаки они применяли нечасто, в крайних случаях и только с равными. Но избить зарвавшегося практически ребенка… Что ж, не ей судить.

Виктор подошел к Штат. Кивнул, мол, чего так смотришь? Она сглотнула, стараясь убрать дрожь из голоса.

– Не слишком?

Вик отмахнулся.

– Аггумент, не подкгепленный уггозами, никогда не выглядит достаточно убедительно, – весело цокнул парень, – пойдем, куплю тебе могоженого, ласточка. Смотги, как щеки на солнце гогят. – Он хохотнул, напевая мелодию себе под нос.

Приобнял Штат за талию, удаляясь от места происшествия.

Штат догадывалась, что такой херни он нахватался у первого отчима, только вот у алкоголика не было столько амбиций. Виктор натворит дел, Штат это чувствовала. Только они повязаны, и куда он – туда и она.

Его руки ее успокоили. Штат вторила улыбке друга, решилась задать вопрос.

– Планы на вечер есть? И почему Раисы давно не видно? – Отгоняя тревожные мысли, Штат старалась не оборачиваться, не высматривать побитого паренька среди деревьев. – Она – вторая после Есении, с кем ты мутил дольше одной ночи.

– Помнишь всех моих девушек? – Вик шкодливо хихикнул: настроение было на высоте.

Штат на секунду стало не по себе. Его избиение так позабавило?

– Из вежливости запоминаю имена наиболее долгосрочных, – фыркнула она.

Он ее в ревности заподозрил?!

– Ну-ну, ты и вежливость, конечно. – Виктор, не сдерживаясь, заливисто расхохотался. – Не знаю, надоела. – Отсмеявшись, он сам задумался над вопросом подруги. – Тгахнул, и все, неинтегесно больше. Некотогых пгосто больше газа… – Он шутливо подмигнул, Штат смутилась, не зная, отрешенно ли говорил друг или на что-то намекал. Спрятала смущение за закатанными глазами и тычком в руку. Вик улыбнулся, пожал плечами. – Все они одинаковые, – легкомысленно отмахнулся он. – Одногазовые или многогазовые девчонки для секса. Только ты в моей жизни навсегда.

Вик залился новой порцией смеха, чмокнул Штат в макушку, обнимая за плечо.

Она показала ему язык, любя обозвала животным, поспешила рассказать недавно прочтенный анекдот.

Сама шла в прострации. Ее прошибло озарение. Простое, идиотское, бесконечно важное.

Вот оно.

С тем, с кем спишь, не построить долгосрочную связь – это невозможно. Рано или поздно все надоедают. Люди расстаются, разводятся, прощаются.

Только то, что между ними, живет уже несколько лет и сможет жить дальше. Только так. Как дружба.

Любое другое проявление отношений убьет их связь. Даже если что-то получится, вечным не будет. Они разойдутся, и она потеряет все: банду, принадлежность к их компании, лучшего друга.

Никакие отношения, никакая симпатия не могут стоить этого. Слишком высока цена.

Два коротких предложения Виктора помогли расставить все по своим местам.

Отстав на пару шагов, Штат сделала свой выбор. Она выбрала то, что есть не у каждого, вообще мало у кого: ощущение поддержки за спиной в драке, настоящую человеческую привязанность, общие шутки, проблемы и радости. Ничего не может стоить того, чтобы это потерять.

Белый воротничок на сиреневой ткани платья с биркой подмигнул Штат из мусорки. Она только сплюнула и закурила.

Хорошо, что вовремя все поняла, не наделала ошибок. А с чувством в груди как-нибудь разберется. Растаптывать нужно уметь не только оппонента в драке.

Хочешь преуспеть – начинай с себя.

Голые ветви деревьев застывшей колючей проволокой опоясывали небо над домом. Только Штат не чувствовала себя как в тюрьме: природа на даче бабушки Вика пахла сырой свежестью, прополотые грядки успокаивали душу продуктивно проведенным временем.

Она не задумывалась, зачем согласилась поехать. Чтобы назвать работу в огороде отдыхом, была еще слишком молода. Просто Виктор спросил: «Ты со мной?» – и она кивнула не раздумывая.

Вику нужно было помочь бабушке с приготовлением к заморозкам, а Штат нужен был Вик. Теплое чувство не только при взгляде на друга, но и мысли о нем не покидало грудь до сих пор. Штат смирилась. Так же по расписанию корила себя за то, что втайне предает их дружбу, но утешала себя тем, что это так и останется тайной.

– Как ты?

Она внимательно посмотрела на друга, взглядом указывая на область сердца. Спрашивала не про физическое состояние.

– Ногмально.

– Неплохо выглядишь. – Штат уселась на крыльце деревянного дома, как воробей на жердочке, кивнула на сходивший со скулы парня синяк.

– Пгосто я кгасивый, – подмигнул Вик.

Штат хихикнула. Он в своем репертуаре.

Кофе в старой со сколами чашке грел руки. Плетеный коврик под задом, который бабушка Виктора заставила взять, и правда был удобным. А в пространстве вокруг не происходило ничего.

Трава, согнутая недавними ливнями, блестела. Серые облака плыли низко, березы за домом шумели на ветру. Было что-то особенное в загородной, деревенской жизни. Даже если ты приезжал на один день, мир за пределами видимости переставал существовать.

Казалось, нет в часе езды на электричке никакого города. Нет автострад, мерцающих ночных огней, кофеен. И нет той жизни, от которой они сбежали на сутки, распивая пиво на жестких лавках пригородного поезда.

Когда Штат смотрела на холмы, остатки листьев на деревьях, спрятавшиеся среди скал домики соседей, не существовало драк, проблем, учебы, даже семьи. Были только кофе в фаянсовой кружке, сигарета в зубах и друг рядом.

Она взглянула на копающегося в телефоне Виктора. Этот профиль она могла бы нарисовать с закрытыми глазами, так часто на него смотрела в последнее время.

Он улыбнулся пришедшему сообщению. Штат затянулась. У друга была новая пассия, третья по счету, если не брать одноразовых. Она Вику нравилась. Было приятно смотреть на их взаимодействие, он мог быть действительно очаровательным – неудивительно, что девушки на него велись.

Штат с удивлением отмечала, что не ревновала друга. Была на грани влюбленности, но ей все еще удавалось балансировать, как канатоходцу, не падая в омут окончательно. Единственное, чего ей хотелось, – быть с ним. Просто быть рядом. Большего ее сердце не требовало.

Не заходилось галопом, когда она провожала очередную девушку утром после вечеринки. Обида не сжимала горло, когда последние пару недель Вик больше времени проводил с… Настей? Женей? Неважно. Штат не понимала природу собственного чувства: разве ее не должно разрывать от удушающего собственничества?

Но Виктор позвал на дачу с собой ее. Может, в этом было дело. Штат чувствовала, что она в приоритете, пусть и как друг. Курить рядом с дорогим ее горячему сердцу человеком было достаточно.

– Знаешь, что общего у кофе и сигагет?

Вик наконец отложил телефон, медитативно выдохнул дым струйкой вверх. Облокотился на ступени крыльца позади, с прищуром взглянул на подругу.

Штат пожала плечами.

– И от того, и от того хочется срать?

Виктор взрывом смеха спугнул синичку с грядки. Смеялся он красиво, заливисто. Но слова Штат, видимо, показались ему слишком забавными, потому что звонкий хохот в итоге перерос в истеричные крики чайки. Штат улыбнулась.

– Ты должна была ответить не так. – Отсмеявшись, Вик вытер проступившие слезы.

– Правда?

Штат лукаво дернула уголком губ, обожгла горло дымом с кофе.

– Да! – Хихикая, Вик в шутливом возмущении всплеснул руками. Капли кофе из его кружки ударились о деревянные доски. – Ты бы сказала, что общего у них ничего. А я бы сказал: «Пгямо как у нас, но они отлично дополняют дгуг дгуга». – Он отсалютовал чашкой с Винни Пухом.

Штат хмыкнула себе под нос. Тепло в груди, казалось, излучало пар, как чашка с крепким американо из турки. Ей нравилось, что она не ревновала. Быть рядом – все, что ей было нужно. Штат была бесконечно благодарна странным внутренним механизмам за то, что они помогали, хоть и с оговорками, не предавать их дружбу.

Она была уверена, что лучшего они с Виком создать бы не смогли.

– Ничего не говорит лучше о нашем различии, чем то, что ты думал, будто можешь предугадать ход моих мыслей.

Штат улыбнулась со снисхождением и сочувствием. К другу и собственным чувствам. Знала, что в итоге ветер возьмет ее за руку и все будет хорошо. Даже когда они вернутся в несуществующий город.

Вик усмехнулся в замешательстве, затянулся. Штат была права. И в этот момент так безразлично, с легкой ностальгической улыбкой смотрела за горизонт, что заставила рассматривать себя внимательнее.

Она была красивой. Жизненной, характерной красотой. Все черты по отдельности: глаза, губы, брови, нос, – были обычными. Но вместе… приправленные ее острым языком, жутким, тяжелым характером и бесконечным запасом любви к друзьям, делали ее особенной. По крайней мере – для Вика. Штат была единственной, кто никогда, сколько бы времени вместе они ни провели, ему не надоедал.

Она затянулась, бросила бычок в кружку, махом допила кофе вместе с пеплом, отрыгнула. Рассмеялась собственной громкости. Вик улыбался.

Штат говорила, если ей что-то не нравилось, умела поддержать беседу и в моменты настоящих эмоций не строила из себя оперную певицу – с ней все было трезво и естественно.

Виктор знал ее настоящую. Штат только хотела казаться язвой. Конечно, ею и была, но после посиделок на крыльце сходила в душ и надушилась освежителем воздуха. Не чтобы не ругали за курение, а чтобы бабушке Вика не доставлять дискомфорт.

Отложила ему в тарелку лучший блин. Правда, рассказала несколько сальных анекдотов семидесятилетней Эльвире Степановне. Пнула его под столом, когда Вик доел последнюю ложку джема, но также спросила по обыкновению «как ты», когда он задумался и впал в прострацию, пялясь в стену.

Вопрос «как ты» по любому поводу был ее кредо. Она на самом деле никогда не плевала на окружающих. Не все, только близкие ей были важны. Поэтому людей в узкий круг она отбирала тщательно. И круг этот оберегала любой ценой.

Виктор дорожил их дружбой. И непосредственной Штат.

– Почему ты в одних тгусах? – Они готовились ко сну, застилали диван в гостиной.

– В двух жарко.

Вику нравилось, что она чувствует себя рядом с ним как дома. Даже если это выражалось в отсутствии пижамных штанов – только старая мужская футболка и трусы с Бэтменом.

Они до полвторого ночи смотрели нарезки стендапа на телефоне, легли спать в обнимку.

Штат уснула позже. Неизвестное количество минут – кажется, вечность – водила кончиками пальцев по предплечьям парня. Изучала рунические символы, впитывала тепло его тела. Хотела запомнить каждый оттенок чувств, заполняющих душу.

Теплый, большой Виктор рядом с ней ужасно громко храпел, но лежать на его груди было спокойно. Будто ее защищала гора. И Штат знала, что это не голословное утверждение.

Нить, связывающая их сердца на уровне понимания, с ее стороны узелка натягивалась сильнее. Только прижавшись к мужской груди, Штат чувствовала настоящий покой. Натяжение уходило, трепет разливался по телу.

Возможно, поэтому она не ревновала. Эту нить невозможно было порвать словами или действиями. У них всегда будут их связь и их сигареты.

Штат не помнила, когда в последний раз смотрела на парня с тем самым интересом, заставляющим щеки алеть, а внутренности скручиваться в ожидании чего-то… чего-то. Только ей ничего не было нужно.

Виктор лежал рядом, под пальцами горели его татуировки, а сердце азбукой Морзе отстукивало, что происходящее организму нравится. Она знала, что время расставит все по своим местам. А они слишком молоды, чтобы думать иначе.

– Ского выходим. – Виктор тряхнул плечом, на котором дремала Штат.

Блондинка сонно потянулась, огляделась, кивнула на телефон, от которого парень не отлипал с самого утра. Даже бабушка за столом сделала ему замечание.

– Чего тебя так туда засосало? – сквозь зевок лениво поинтересовалась она.

Очарование сумерек прошло с рассветом. Звонкие уведомления на телефоне Вика заставили вернуться в реальность. Прикосновения к татуировкам парня, его запах остались в ночи. Им пора было на электричку, а еще завтра сдавать эссе. Надо найти, у кого скатать.

– У меня к тебе пгосьба есть на самом деле, – вместо ответа сказал Вик, вздохнул и растянул губы в извиняющейся улыбке. – Настю помнишь? – Штат кивнула, в непонимании нахмурилась. – Пишет она. Мы неделю уже не виделись. А на вокзале меня встгетит Инна. Помнишь, тусовка полгода назад была, где Эдик на тачку еще помочился? Она там была. Написала мне сама, мы встгетились. Боже, ты бы знала, как она сосет. – Вик мечтательно закатил глаза.

– И?

Штат скривилась. Ей было плевать на измены, правило жизни – поддерживать друзей. Мораль читать Виктору она не собиралась. Но эти подробности… фу. И ревность была ни при чем, просто Вик умел быть мерзким.

– Можешь, когда пгиедем, пегед Настей мне сцену помочь газыграть? Ну, мол, мы долго были дгузьями, а тут поняли, что любим дгуг дгуга и бла-бла-бла? – Он умоляюще посмотрел на подругу. Штат в шоке слушала самый идиотский план расставания на свете. – Не хочу ей ничего объяснять, а тебя она знает и даже побаивается. Может, даже благословит нас, эту истогию можно подать очень мило.

Штат отвернулась от друга. Невидящим взглядом уставилась перед собой. Ее будто холодной водой окатили.

– И когда эта Инна тебе написала? – Не зная, какие подобрать слова, Штат ляпнула первое, что вспомнила из рассказа.

– Будто в дгугой жизни. – Вик патетично возвел глаза к потолку. – Но на самом деле во втогник.

Нервный смешок застрял у Штат в зубах. Тепло из груди ушло, повеяло холодом. Чувство еще вчерашней влюбленности организм отторгал, как хренову донорскую почку.

Что это было?

Змея кусает не потому, что на нее наступили. А потому, что может укусить. Так и Виктор: бросал девушек не потому, что те изменяли, надоедали, трахали мозг. А потому, что мог это сделать.

Боже, он ведь еще просто мальчишка! У Штат открылись глаза: он ничего не знал о настоящей привязанности или ответственности. Был тем же ходячим набором гормонов, лишь юнцом!

Она влюбилась в обаяние маленького мальчика. Остальной образ достроила сама. Виктор не был благородным и сильным мужчиной. Иногда проявлял эти качества, как и все, а Штат просто чувства ударили в голову, и она начала замечать то, что хотела.

Розовые очки исказили облик парня. Даже то, что он с девушками по утрам не прощался, она принимала за твердые принципы, гордилась честностью друга! Он ничего им не обещал и сдерживал свое слово – не заискивал. Был искренним. Если расставался – причинял боль, но прямо говорил, как обстоят дела.

Но это лишь Штат, накачанная окситоцином, видела так. Реальность оказалась куда проще. Вик был молодым парнем, знающим о жизни ровно столько же, сколько и она! Он не был мудрее, взрослее или сильнее. Лишь четче попадал кулаками в лица, но внутренне… Штат была куда сильнее него. Слушая мерный стук колес поезда, она это осознала.

Понимание сути сковало холодом мозг. Штат постигла простую, важную истину: он ей не был нужен. Она выдохнула, за секунду построив воображаемый мир, где они вместе и новый статус их отношений ничего не рушит. И в этой конечной точке Штат не хотела быть с Виком. Дружить с ним – хоть до окончания жизни, но как мужчина… он ее на самом деле не привлекал.

Флер загадочности, ее тяга к человеческому теплу, романтике и Виктор в качестве запретного плода создали искаженный микс, похожий на влюбленность. И Штат думала только об этом. О том, что не может его получить, о том, что предает собственные принципы, о том, что это никогда не случится. И не примеряла фантазии на реальность.

А в реальности, если бы прямо сейчас, в электричке, Вик сказал, что безумно в нее влюблен и хочет быть вместе… Штат бы замешкалась и отказалась. Потому что она не хотела отношений с Виком. Она просто хотела отношений. Но не с ним. И никогда этого не захочет.

Потому что в нем всегда будут бесценные качества, идеальные для друга, но неприемлемые для объекта влюбленности. Харизмой очароваться легко, базовое чувство защищенности принять за комфорт, а помощь – за заботу. Но это не было тем, чего она хотела от отношений.

Штат не могла перечислить те качества, которые желала видеть в парне рядом с собой, но метод от противного всегда помогал. И Вик не был тем, кто ей нужен. Штат засосала сама идея влюбленности.

Чувства не подводили: на месте влюбленной в него девушки Штат было бы мерзко и обидно услышать слова Вика. Использовать ее для расставания? Какой трус так поступает? И, господи, поступал так до сих пор? Это же она выпроваживала девчонок с кухни по утрам. Потому что не лезла за словом в карман, потому что вставала раньше и была трезвее друга после опохмела «Дошираком».

И, вспоминая это, Штат понимала, что не хочет быть с таким человеком.

Но сейчас…

Она выкинула вместе с шелухой от семечек это чувство в окно, заставив раствориться в горючих выхлопах поезда, и как подругу… ее веселило предложение Вика. И как подругу ее совершенно не напрягало выгонять пассий парня по утрам. Потому что большего от него ей не было нужно.

На лице расползлась улыбка. Влюбленность оказалась лишь временной игрой гормонов. Блажь прошла. Все в порядке. Виктор рядом с ней снова был другом, с которым они соревновались в громкости отрыжки. Она хотела его расцеловать за трусость и идиотскую идею чужими руками расстаться с Настей.

Но пусть так. Так даже лучше. Она говорила на тусовке Есении, первой, кто остался на завтрак после ночи с Виком, что видела его в таких состояниях, которые не позволят иначе взглянуть на друга. Но Штат ошибалась. Дело было не в постыдных, смешных действиях на вечеринке.

По-настоящему отталкивающими люди могут быть только изнутри. И Штат была чертовски благодарна Вику за то, что одним предложением тот доказал ей: как друг – он идеален. Но все остальное, даже в идеальном мире с гарантией «долго и счастливо», Штат просто не нужно.

А значит, она свободна. У нее есть друзья, прекрасная жизнь, и она разобралась со своими чувствами. Даже смешно.

– Конечно помогу! – чересчур радостно отреагировала Штат, выныривая из прострации. Вик удивился. – Черт, это будет весело, почему мы раньше до этого не додумались! А я ведь круто играла в школьных спектаклях, надо будет вспомнить, что читала про драму у Станиславского.

Виктор рассмеялся и, видя энтузиазм подруги, тоже им заразился. Оставшуюся дорогу они обсуждали детали коварного плана, с лица Штат не сходила сумасшедшая улыбка.

– Вашу гуку. – Вик протянул ей ладонь на перроне, будто в романе «Гордость и предубеждение».

Штат улыбнулась, понимая, что чувства уже не вернутся. Перед ней – лишь ее болван-друг, с которым она ввязывается в драки. И сегодня она должна порвать с его девушкой.

Все идеально.

– Ну и сволочь же вы, мистер Дарси. Никогда не меняйтесь, пожалуйста.

Сентябрь в Питере радовал поздним бабьим летом. Оно, махнув цветастой юбкой, цыганкой танцевало в вечерних сумерках.

Пахло шашлыком. Штат жадно вгрызалась в мясо на шампуре, капая жиром на джинсы. Виктор курил в приоткрытое окно. Шашлычная на отшибе спального района была единственной в городе, где плевали на закон о курении. Местечко было паршивым, но атмосферным – все, что так нравилось личностям с криминальным налетом на зубах. Не то что пафосные рестораны. Вик поморщился: сегодня уже нанюхался запаха белых роз.

За поясом терла кожу телескопическая дубинка. Уже использованная. Сегодня.

Виктор поднял глаза на Штат. Поморщился, видя счастливое лицо девчонки. Губа у блондинки была разбита, костяшки на правой руке вспухли и покраснели. Он еле оторвал ее от противника. Штат с каждым разом все больше сносило крышу.

Остальные пошли по домам после стычки. Упертые мажоры – одни из последователей, называвших себя Драконами, – отчаянно не хотели сдаваться: перетекали с одной вечеринки на другую, думая, что Якудзам никто не сообщит. Но им сообщали. Виктор понимал, что скоро придется разговаривать. Серьезно и буквально: в драках преимущество можно было выиграть лишь временно.

Штат улыбнулась, ногтем выковыривая из зубов мясо. Виктор хохотнул. Не учитывая последствий драки, сложно было поверить, что непосредственная блондинка напротив – отбитая на всю голову участница банды.

Виктор закатил глаза: даже в мыслях определять компанию так не хотелось. Но их все чаще со стороны называли именно так, пора было с этим считаться.

Штат шумно отхлебнула «Спрайт» из бутылки. Здесь никто на них не обращал внимания, этим место и привлекало. Хозяин и посетители из Средней Азии занимались своими делами: смирились с вечно потрепанными постоянными клиентами, заходившими под ночь.

Вик выдохнул в щель приоткрытого окна дым, развалился на диванчике, снова посмотрел на Штат.

Что-то в последнее время заставляло смотреть на нее чаще. Он не знал что. Может, то, что она сама стала смотреть на него иначе. Искра веселья, снисхождения, активного удовольствия от слова «бро» в ее глазах задевала. Нечто неосмысленное, эфемерное с недавнего времени сопровождало ее образ. Легкое, неуловимое, куда более непринужденное, чем раньше.

Аура пофигизма притягивала взгляд.

Он признавался себе, что она на самом деле ему нравилась. Как друг, конечно, но все же: беснующееся Черное море в радужках, брови вразлет, полные губы, ровный нос, вихрастые, выжженные светлой краской волосы. Она вполне могла пойти в актрисы, но всю картину портили характер и все из него вытекающее: презрительные ужимки, кривая, высокомерная улыбка, сучий прищур и понимание мира в глазах.

А она не осознавала этого. Хитро смотрела на окружающих, вертела в руках перочинный ножик и удивлялась вниманию.

– Че пялишься? Зрачки отращивать умеешь заново? – усмехнулась блондинка из-под капюшона, подняла на парня взгляд.

Вик покачал головой.

– Задумался… я… – Оба обернулись на шум: сквозь мутные окна шашлычной была видна приближающаяся толпа.

Штат вытерла руки салфеткой, подобралась на месте, не зная, чего ожидать. Вик поднялся и встал у стены за спиной подруги. Те, кого они сегодня пошлепали по попке, рассердились и привели друзей?

Тело сковал холод, каждая мышца напряглась, затвердела, готовая сжаться и растянуться в нужный момент. В воздухе запахло свежестью, Штат обрадовалась, что дорожку оставила на десерт – сознание было чистым. Гул с улицы нарастал.

Налет не был прицельным – толпа молодых парней и мужчин постарше ввалилась в шашлычную, громя на своем пути все: с ноги выломали дверь, толкнули сидящего у входа посетителя в стену, накинулись на повара и женщину, нарезавшую салат.

Все произошло быстро. Штат не успела вскочить с места – как нефть, разъяренные люди заполнили маленькое пространство шашлычной. Ломали стулья, выкидывали их в окна. Блондинка пригнулась, уклоняясь от летящих во все стороны осколков. Толпа была злой, но на кого – непонятно.

Двое ткнули сидящих за соседним столом лицами в тарелки, ударили несколько раз под ребра. С начала налета прошло не больше пяти секунд – разрушения были стремительными. Светловолосый бритый парнишка в два шага оказался у столика Штат – отходить было некуда.

Он поднял ее за грудки вверх, встряхнул так, что у девчонки зубы клацнули. Капюшон спал, по плечам рассыпались светлые волосы. Он недоуменно охнул.

– Девчонка?

Штат воспользовалась замешательством: со всей силы ударила коленом в пах, добавила им же в грудь, когда парень оседал от боли. Дубинка легла в руку как влитая, взмахом раскрылась и тут же обрушилась на корпус парня слева, Штат ударила его по почкам и добила лежащего двумя ударами тяжелых ботинок в живот.

Перед глазами мелькали красные точки замешательства: она не успела разозлиться, действовала на инстинктах.

Взгляд метнулся к входу, но выйти было нельзя: толпа орала «чурки» и впечатывала в стены и пол всех без разбора. Толкучка была как в метро в час пик.

Замешкавшись, Штат не заметила парня слева. Ее толкнули в плечо и, схватив за волосы, ударили лицом об стол, в тарелку с недоеденным шашлыком. В нос ударил резкий запах угля и мяса, щеку обожгло неостывшей свининой, капля жира попала в глаз. Штат запнулась о голову лежащего на полу блондина и растянулась на столе, пытаясь махнуть дубинкой назад.

Хватка ослабла, Штат остервенело вскинулась, встретилась взглядом с Виком. Тот кривым хуком выбил из нападавшего дух, парень отлетел к стойке. Виктор кивнул подруге на улицу, одним прыжком, опираясь на подоконник, вылетел из разбитого окна. Протянул руки ей.

Неожиданная бойня разгоралась все сильнее: на парку упали капли керосина, который нападавшие разбрызгивали вокруг с кухни. Штат оттолкнула цепляющегося за ногу паренька и протянула руки Виктору, пытаясь забраться на стол.

Прыгнула на землю, зашипела от боли: осколок в раме поцарапал заднюю часть бедра. За ними шашлычная занималась огнем. Толпа вываливалась на улицу, Вик схватил подругу за руку и потащил за собой через дорогу, в пролесок.

Хромая, Штат ковыляла следом, пряча дубинку за пояс. За деревьями полыхал пожар. Краем сознания она надеялась, что внутри не осталось людей. Безумие щипало за пятки.

Через семь минут, распугав местных бомжей, они завалились на сломанную лавку под светом единственного фонаря. Погони не было, трезвость возвращалась с перебоями.

– Что это было? – Штат сбросила оцепенение.

Виктор пожал плечами.

– Без понятия. Но шли не за нами.

Ночная прохлада опускалась на город. На поляне пахло мусором и мочой, но именно эти запахи и гора пустых бутылок по периметру успокаивали расшатанные нервы.

– Ты как? – Она проницательно посмотрела на друга.

Штат опять спрашивала не о теле. О чем-то большем, что в хорошие дни горело, в плохие – гнило у него внутри.

– Ногмально, ласточка, спасибо.

В кустах трещали цикады, за деревьями по дороге проезжали редкие машины. Царапина на ноге саднила, щека от ожога шашлыком горела. Губа, разбитая часом ранее, заставляла кривиться, костяшки на руке чесались.

Послышался шорох. Оба ощетинились. Вик вышел вперед, заслоняя подругу плечом, Штат снова взяла в руку дубинку.

По спине пробежал холодок. Шок прошел, царапина на ноге начала не просто саднить, а болеть. Успокаивало, что по ноге не текла кровь: рана была неглубокая. Но быстро бежать Штат уже не сможет. Если эти непонятные кабаны пришли их прибить как свидетелей, им конец.

На поляну вышел парень. Высокий блондин, которого уложила Штат. Девчонка напряглась всем телом. Парень поднял руки на манер «сдаюсь», подходя ближе.

– Эй, спокойно. – Он усмехнулся, всем своим видом показывая, что не настроен на стычку. Начал разматывать боксерские бинты на руках. – Вы просто под руку подвернулись, мы против вас ничего не имеем, ребята, – он наклонил голову вбок, дружелюбно улыбнулся, – …и девчата.

Штат выдохнула, интуиция молчала. Очевидно, они и правда подвернулись под руку. Никого из толпы нападавших она не знала, а Якудзы еще не натворили столько дел, чтобы тридцать незнакомых наемников к ним посылать. Судя по всему, целью были сама шашлычная или ее владелец.

Она устало вздохнула, опустилась обратно на скамейку. Дубинку положила рядом.

– Вы вообще кто такие? – Вик мрачным взглядом окинул парня, отступив на шаг: тоже не чувствовал угрозы.

– Хулиганы. – Блондин довольно кивнул.

Штат насмешливо нахмурилась, они с Виком перекинулись взглядами.

– Это какой-то странный эвфемизм? – Она выгнула бровь.

Парень с улыбкой покачал головой.

– Нет, мы из футбольной фирмы. «Мясо» называемся.

– Фанаты, что ли? – скривилась Штат, доставая телефон.

Включила фронтальную камеру, попыталась рассмотреть царапину на задней поверхности бедра. Джинсы были безнадежно испорчены, у ноги вроде еще был шанс.

– Нет, это другое, – отмахнулся он и закурил, расслабленно засунув вторую руку в карман. Провел языком по рассеченной губе.

– А-а, слышала я про такое. – Штат усмехнулась. – В «Бойцовский клуб» играете.

Она снова переглянулась с Виктором, закатила глаза. Таких хулиганов она встречала пару раз в метро: после футбольных матчей они громили все на своем пути. Слышала, что массовые драки устраивают, но не думала, что столкнется с ними так близко. И не знала, что парни высовываются дальше своего ринга. А тут целое кафе сожгли за считаные минуты.

– Нет, но можно и так сказать, – улыбнулся блондин. Парень был симпатичным. Ровный нос, голубые глаза, бритые светлые волосы. Худощавый, но плечи широкие, рост под метр девяносто. Излюбленные такими персонажами штаны «Адидас». – А ты всегда на говне? – обратился он к девчонке.

– Чего? – Она презрительно фыркнула, встала, разминая затекшие ноги.

С прищуром посмотрела на парня, гадая, принять это за оскорбление или нет.

– Дерешься не на голых кулаках в смысле, – беззлобно пояснил он. – Не козырно. – Парень с улыбкой сплюнул себе под ноги.

Он правда пришел поболтать. Спокойно курил, не хотел проблем. Он был один. Вероятно, не держал зла. Либо был в себе так уверен, что пошел на двоих.

– Да мне плевать, – пожала плечами Штат.

Взяла со скамейки дубинку, сложила, убрала за пояс, под парку.

– Это потому, что ты девчонка? – Блондин опять наклонил голову вбок.

Она хмыкнула, оглядев собеседника с ног до головы как несмышленого мальчишку. Он таким и был. На вид лет восемнадцать, не больше.

– Это потому, что вам нужно подраться, а мне – победить, – благосклонно пояснила она, кивнула другу. – Пойдем, Вик.

– А вы откуда такие непростые взялись? – Парнишка не хотел прекращать диалог: ему попались интересные люди, просто так отпускать их он не собирался. Мало кто из сверстников, кроме парней в фирме, мог его понять. – Мы тут нечасто, но про вас бы знали.

Виктор закурил, останавливаясь. Отзеркалил улыбку парня.

– Нечасто… дебоши затеваете и кафешки поджигаете?

Парень вряд ли врал насчет своего статуса, но нужно было убедиться, что хулиганы – не новая неожиданная группировка на их территории, которая вчерашних подростков могла затоптать не моргнув глазом. Учитывая то, что они видели недавно в кафе.

– Нечасто, – довольно протянул парень, забавляясь ситуацией. Кто бы мог подумать, что близких по духу людей можно найти во время налета. Тем более если одна из них – девчонка. Он решил не лукавить. – Но тут ситуация обязывала: чурки местные на главного нашего наехали.

– Ясно. Офисный планктон. – Штат фыркнула, отнимая у Вика сигарету.

Блондин осекся.

– Че?

– Ну, как и офисные, на дядю работаете, – пояснила Штат. Лезла в бутылку, несмотря на возможные последствия. Но вроде они лишь болтали. – Просто у вашего не все зубы есть. – Она пожала плечами.

– Не, у него все зубы…

– Неважно. – Штат закатила глаза, понимая, что даже косвенное оскорбление понято не было.

– Да ладно вам, чем промышляете? – Блондин уже забыл прошлую тему и снова попытался узнать больше. – Смотрю, вы тоже по своим понятиям живете. – Он развел руками, намекая, что они не такие уж и разные.

– Не сидели еще, чтобы по понятиям жить, – хмуро ответила Штат, направившись на выход с поляны.

– Я не то имел в виду, – отмахнулся парень. Позитива ему было не занимать. – Эй, ну чего такая недружелюбная? – Он беззлобно усмехнулся. – Еще и с дубинкой. – Парень попытался остановить Штат, легко коснулся ее руки, но девчонка тут же ощетинилась.

– Еще раз меня тронешь, я тебе ей простату пощекочу и внутри раскрою. – Она оскалилась.

Парня это только сильнее позабавило. Виктор не влезал. Видел, что блондин настроен мирно и только Штат со своим трепетным отношением к личному пространству не идет на контакт, когда можно завести выгодные связи.

– Дерзкая, боевая. – Он картинно отошел от девчонки на два шага. – Это прикольно. Давай знакомиться, может, полезны друг другу будем. – Он улыбнулся, протягивая Штат руку. – Сеня. Волков Арсений.

– Насрать. Совсем насрать. – Штат легкомысленно улыбнулась. Недоверчиво покосилась на парня, хмыкнула. – Ты только что ботинки мои целовал, Арсений. Чем ты полезен быть можешь?

Парень смутился, убрал руку, но настроя не потерял.

– Тут просто неожиданно было. – Он осекся.

Ребра, по которым прошелся сапог Штат, неприятно заныли.

Блондинка пожала плечами, туша сигарету о землю.

– А на улице все неожиданно. – Она усмехнулась. Взяла Вика под руку, зашагала в сторону дороги. Кинула парню уже через плечо: – Как и посыл на хер. Пока, хулиган.

Шумный выдох выпустил из груди весь воздух. Вместе с тоской. Почему тянущее чувство осело на легких, Виктор не знал, но глубокие вдохи и выдохи раз в пять минут помогали.

Настроения для дикой тусовки не было, зато остальные в квартире заряжали танцами атмосферу. Гостиная снова тонула в неоне, очереди из-под пустых банок пива и бутылок коньяка росли по периметру, о застекленный сервиз пару раз приложились телами под недовольное шипение Виктора.

Чувство вины матери перед сыном из-за сменяющихся ухажеров сыграло на руку: квартира теперь принадлежала Вику. Ни перед кем отчитываться было не надо. Оказалось, когда пространство становится твоим, ты не радуешься возможности безнаказанной разнести все вокруг. Наоборот, как курица-наседка, переживаешь за паркет, посуду и засоренный туалет. Единственное, о чем Вик не волновался, – отношение соседей. С недавнего времени он делал им щедрые подарки и не пропускал взносы на облагораживание парадной.

Он никому еще не говорил, откуда появился стабильный источник дохода. Но когда-нибудь скажет. Просто надо отдохнуть. Последние несколько недель вымотали парня морально и физически. Ребра при каждом глубоком вздохе ныли, зато уходила тоска. Оно того стоило.

Он отдохнет и все обсудит. С ней в первую очередь. А пока Штат ни о чем не знала – могла беззаботно танцевать под «Районы-кварталы», размахивая конечностями так, что оставалась в своем личном пространстве одна.

Виктор улыбнулся. Она считала эту песню лучшей из ныне написанных и каждый раз, слыша ее, отрывалась, как в последний.

– Держи. – Сеня возник из ниоткуда, прислонился рядом с Виком к столу, протянул свернутый пакет. Вик кивнул, убрал посылку с бабочкой за шкаф. У парня таких было много, пакет был вроде «без подарков в гости не ходят». Мазнул по Арсению взглядом, отметив новый синяк под глазом, все те же спортивки, мощный торс под ветровкой «Адидас». Не хотелось бы с таким драться. – Вас, кстати, несложно было найти, – кивнул Арсений, доставая из-за спины банку томатного пива. Он написал на следующий день после их знакомства Вику «Вконтакте». – Нужно было просто поспрашивать. Вас, оказывается, много кто знает в узких кругах. – Он многозначительно улыбнулся.

Вик хмыкнул. Он чувствовал, что Сеня вольется в их компанию и они будут много общаться. Но со временем. И с парой препятствий. Первое – Штат. Еще тогда в парке она совершенно категорично отреагировала на попытку Сени быть дружелюбным. Вик знал, что будет непросто. И специально позвал Сеню на тусовку. Знал, что, если тот недолго, пусть даже мельком помаячит в непринужденной обстановке, это поможет в сглаживании шипов колючей Штат.

– Главное, чтобы не знали те, кому не стоит. – Вик глотнул пива, посмотрел на Сеню проницательно.

Блондин все понял. Вику особенно нравилось это в парне: Сеня был говорливым, дерзким, чем-то напоминал Штат, но в то же время не путал берега и понимал, что к чему. Привычка анализировать людей появилась у Вика недавно. Ровно с того момента, когда он понял, что в драке на это времени не будет – на всякий случай нужно делать анализ заранее.

– Ровные парни двигаются тихо?

– Именно.

Сеня пустил в кулак смешок, кивнул. Фокус с претензии на серьезный разговор сместился на вечеринку.

Несколько человек сидели рядом на диване, курили бонг, основная толпа дымила на балконе сигаретами по старинке, две девчонки и двое парней танцевали рядом со Штат. Вернее, вокруг нее.

«Районы-кварталы» включили второй раз, очевидно, по ее просьбе. Блондинка продолжала выпускать внутренних демонов.

Она никогда не танцевала как другие девушки. Возможно, потому, что те хотели понравиться Виктору, а ей до этого не было дела, а может, потому, что ей в принципе дела не было. Ни до кого.

Вот уж кто танцевал для себя. Странно, коряво, слишком энергично, невпопад, но с такой отдачей, что в любой момент тусовки, хоть под пьяное, похмельное утро, она могла заставить подняться с дивана даже мертвого.

– Ты посмотри на нее… – Сеня будто прочел мысли Вика, проследив за его взглядом на танцпол, но на самом деле Штат просто нельзя было не заметить: она была как слон в посудной лавке. До отвратительного счастливый танцующий слон, сдирающий горло под «Районы-кварталы». – Я определенно хочу ее трахнуть.

Сеня махом допил пиво, не отводя взгляда от блондинки. Штат была в обрезанной по ребра футболке и грязных черных джинсах, которые через пару часов привычно сменятся трениками Вика, потому что «будь, мать твою, гостеприимным».

Виктор пожал плечами.

– Не выйдет. А если и выйдет, она тебе голову после… коитуса откусит.

Глубокий выдох через нос. Только со Штат он мог не подбирать идиотских синонимов и говорить как хочется. Сеня пока был в самом дальнем кругу потенциальных знакомых – не заслужил.

Но парень будто его не слышал. Глядел на танцпол горящими глазами, качая головой.

– Уверен, после секса с этой девчонкой и умереть не жалко. Она такая… – он дернул губой, облизнулся, – яростная. В постели наверняка ураган, да?

Любопытный взгляд врезался в Виктора.

Секунду Вик ожидал объяснения, нахмурился, мотнул головой.

– Че ты на меня пялишься? – лишь отмахнулся он. – Мы не любовники.

– Да ладно! – Возмущенно-недоверчиво. – Да ладно… – Шокированно. – Ну ты даешь. – Жадный взгляд вернулся к танцполу. С шипением открылось второе пиво. – Рядом с тобой почти круглосуточно скачет кусок настоящего солнца – жгучий, как сам ад. – Газированная жидкость была для него, измученного плотоядным взглядом путника, священным глотком воды. – С такой никогда не расслабишься, она своего мужика в тонусе будет держать. – Растерянный, огорченный взгляд снова упал на Вика. Сеня оглядел его с ног до головы. – А ты… эх.

Вик прыснул в недоумении. Он никогда не смотрел на Штат… так. В последнее время хотелось, но времени и сил особо не было. Поначалу, конечно, он как любой мальчик смотрел на нее как на любую девочку, но в Штат всегда было слишком много «но». Она вся была слишком. Слишком невыносимая, колючая, болтливая, слишком пацанка. Все это того не стоило. И она была не в его вкусе. Слишком мелкая, костлявая, слишком много о нем знала такого, что девушки обычно… нет, никогда не знают о парнях.

Штат была его корешем, братаном, почти семьей. К тому же от недостатка внимания Виктор не страдал. А уж те, кто смотрели на него так, как Сеня глядел сейчас на танцпол, были в его вкусе. И их было так много, что любое «но» казалось преградой, чего уж говорить о целом списке этих «но», из которых состояла Штат. Ему всегда было из чего выбирать. Он даже привередничать мог и делал это. Кажется, возможность выбора приносила куда больше удовольствия, чем сам выбор.

Поэтому восхищенные слова Сени Вик воспринял… с сочувствием и недоумением.

– Че за эпитеты, Сень? – Вик насмешливо выгнул бровь.

Парень нахохлился, с притворной гордостью расправил плечи.

– А я тебе не гопник. Штрих тот еще, но музыкальную школу, между прочим, с отличием закончил.

– Тогда ты в клубе плохих детей. – Вик чокнулся с блондином жестяной банкой.

Вот почему Сеня их заметил. Вот почему увязался следом и не оставил попытки завести знакомство после того, как Штат его отшила, казалось, окончательно.

Он был таким же, как они. Плохой ребенок хороших родителей. Их объединяла неизмеримая, необъяснимая тяга к тьме, наркотикам и рок-н-роллу, несмотря на то… что причины как таковой не было.

Качественное образование, семьи из среднего класса, разнообразные интересы, репетиторы, кружки. И при этом – драки, вещества, притоны в подаренных родителями квартирах. Нечто внутри им всем не давало покоя и выливалось наружу безудержной яростью и любопытством. Светлую сторону жизни они познали с детства, но в каждом из них в итоге что-то сломалось. Познавать потянуло другое.

Этот контраст затягивал. Ужин в ресторане с семьей и тяготящий карман кастет для встречи с друзьями после. Забота о младших братьях и сестрах и разбивание голов их одноклассников о шкафчики за сказанное обидное слово не в тот адрес. Эссе на тему политологии днем и стрелки без слов вечером.

Только такие же ребята могли их понять. Без осуждения, без «чего спокойно не сидится» и «какие вы неблагодарные».

Именно поэтому нутро Вика не щетинилось рядом с Сеней, со своей компанией спалившим шашлычную ночью за несколько минут и отследившим его по знакомым и в соцсетях. Они были похожи.

И это взаимопонимание, тянущееся толстым канатом между бутылками томатного пива, рождало доверие.

– Как бы еще в клуб тех, кто ее трахнул, попасть.

Песня кончилась, Штат без сил упала на диван напротив к друзьям, выгнала одного парня, на второго забросила ноги. С виду потрепанный щенок ощущал себя львицей в прайде. Никто не опровергал ее выдуманный статус. Не смел.

– Такого нет. – Вик пожал плечами, удержался от закатывания глаз.

Сеня напоминал голодное животное. Виктор благодарил Бога, что, за исключением подросткового возраста, он лихо миновал этот этап, сразу окунувшись в изобилие женщин.

– И почему?

– Не знаю. Не задумывался никогда.

– Спроси тогда. – Сеня толкнул Вика в плечо.

С энтузиазмом кивнул на другой конец комнаты, в сторону дивана, на котором развалилась Штат.

Виктор в изумлении поперхнулся.

– Че, прям сейчас?

Он и правда никогда об этом не задумывался. Да и с чего? Бездельем, рождающим мысли, Виктор не страдал. В последнее время даже задумывался об отпуске.

Штат вечно целовалась с девчонками и парнями на вечеринках, а спать любила одна на раскладном диване. Выпихивала пятками всех, кто пытался присоседиться. Ребят из их компании любила, но вслух называла придурками и похотливыми животными. Много проводила времени с семьей, танцевала непривлекательно и, казалось, была не девушкой вовсе. Бесполым членом банды. Его другом. А Вик не привык задумываться о том, как много и достаточно ли трахаются его друзья.

– Ну да, а что мешает? Туса, разговоры о сексе – ничего удивительного.

Сеня казался таким беспомощным, а ему спросить ничего не стоило. К тому же… всем нравится кому-нибудь нравиться. Может, это расположит Штат к парню до того, как она пошлет и его, и Вика на три буквы.

– Ладно, озабоченный ты душнила.

– Я не озабоченный. – Сеня самодовольно вздернул подбородок. – Просто охочусь только на интересные экземпляры.

Вик оглянулся на блондина. Такой дерзкий, но такой неопытный. Видно по каждому жесту.

– Не дают? – сочувствующе спросил он.

– Не дают, – прозвучал смиренный ответ. – Не все из нас татуированные предводители банд, на которых девчонки сами вешаются, знаешь ли, – пробурчал Арсений, уперев взгляд в пол. Махнул Вику. – Все, вали.

Виктор тихо засмеялся, покачал головой. С него не убудет. Штат как раз поднялась с дивана, направилась к толпе на балкон, накинула чужую куртку, растолкала высоких парней, загораживающих вид. Вик последовал за ней.

Выдохнул. Ребра завыли эхом тоске. Отчего-то не хотелось слышать ответ Штат.

Осенний ветер обжег лицо. Вик поморщился, когда мурашки побежали по предплечьям. Возвышаясь над всеми на балконе, достал сигарету. Мазнул взглядом по головам. Собравшиеся поняли верно: притворный предлог «пора бы сходить в магаз за добавкой» вытянул с балкона всех, кроме Штат, очистив пространство.

Блондинка незаинтересованно огляделась, уселась удобнее на табурете. Вик облокотился на кирпичную стену рядом.

Огни спального района утопали в черных бесснежных сумерках. За дверью балкона играла тихая баллада.

– Он тебе нгавится? – Вик кивнул подруге, начиная диалог.

Штат несколько секунд смотрела за горизонт с шестого этажа, будто находилась в измерении, где скорость звука равнялась одной затяжке. Обернулась на Вика, моргнула.

– Кто?

– Миша.

– Это который?

Она в хмельном недоумении заглянула через окно в квартиру, словно пыталась найти левитирующую неоновую стрелку над одним из гостей, которая ответит на ее вопрос.

Виктор со смешком вздохнул. Наивная беспечность Штат поражала.

– Ты с ним целовалась на кухне.

Было удивительно, что такое надо пояснять. Он, конечно, тоже редко имена спрашивал, еще реже их запоминал. Но Штат все-таки была какой-никакой девчонкой, у них это должно быть иначе. Очевидно, Штат плевала не только на законы о хранении холодного оружия, но и на социальные.

– А. – Она кивнула. – Не знаю, целуется классно.

Пожала плечами, вновь устремила взгляд за темный горизонт. Казалось, там были темы, интересовавшие ее больше.

– Так нгавится?

Вик встретился с ее непонимающим взглядом, пытаясь в нем заметить хотя бы оттенок не вписывающихся в равнодушие чувств.

Ничего. Ее, сколько ни старался, Вик прочесть не мог. Будто она не думала вовсе. Только делала. Оттого намерение оказывалось скрытым. В ее голове что-то происходило, а потом смазывалось ее резкостью и импульсивностью. Действия или слова Штат нельзя было предугадать.

Вик мысленно себе пообещал: когда прочтет ее, защитит диссертацию по физиогномике.

– Мы в седьмом классе? – Штат пренебрежительно фыркнула, окончательно возвращаясь из-за горизонта в реальность. Ее недоумение было почти оскорбительным. – В смысле нравится? Туловище у него симпатичное.

– Туловище?

Гаркающий смешок разрезал тишину.

Со Штат было приятно находиться рядом. Несмотря на все ее шипы и острые словечки. Только это помогало Вику не видеть ее полной сукой. Этот диалог мог стать аргументом против.

– Ну, и личико. – Она пожала плечами, стряхнула пепел с сигареты. – Хотя я больше смотрела на туловище. У него под футболкой такие кубики. – Она мечтательно закатила глаза.

Виктор словно пытался разложить подругу на атомы. Что ей движет? Почему за некоторых она готова убивать, а на других даже не плюнет, если те будут умирать от жажды? Где ее грань сострадания?

Он и собственные ответы на эти вопросы не знал. Но заглянуть в душу Штат казалось делом первостепенным. Со своей разберется потом. Желательно на Страшном суде.

– Хочешь его?

Штат пронзила друга подозрительным прищуром. Будто ждала окончания шутки или искала метафору. Но Вик спрашивал напрямую. Она затянулась, смотря парню в глаза.

– В смысле переспать? Не, я пас.

– Почему? – Шумный выдох через нос.

Виктор спросил себя, почему он сам этим никогда не интересовался. Штат была симпатичной. Интересной собеседницей. Смешно и черно шутила. Не выносила мозг. Даже он успел побывать в трех более-менее серьезных отношениях, почему же подруга сидела у всех на коленках, любила раздеть прямо на диване кого-то особенно рельефного, но даже имен не запоминала? Не из вредности, а из полного безразличия. Неудивительно, что Сене она понравилась. Недоступное, яркое яблочко.

– Почему вообще ни с кем не спишь?

Серьезный вопрос упал между ними, но Штат только фыркнула, кивая на квартиру за стеклом.

– На чужой кровати, в чьей-то хате, когда кто угодно может зайти в комнату? – Для нее это было личным оскорблением. – Это вам, животным, неважно, когда и где присунуть.

Вик повеселел от такой резкости. В этом была вся Штат. И почему она так понравилась Сене?

– А тебе что, нужны гомантика и свечи? – Он посмотрел на подругу прямо, щелчком отправил недотлевшую сигарету в полет с балкона.

Штат вскинула брови.

– Мне-то? Точно нет.

И опять – нечитаемый подтекст. В ее словах не было уязвленности, скрытого смущения или яростной гордости. Она просто отвечала на вопрос.

Хренов Сеня, теперь Вику действительно было любопытно.

– Тогда что?

– Не знаю. – Штат плотнее укуталась в куртку. – Пойму, когда увижу. – Ее взгляд на секунду потерял фокус, будто она ушла внутрь себя. – Но здесь и с этими… – она махнула на квартиру, – точно этого нет.

Вик задумался. Что же ей было нужно? Штат точно не была идеальным солдатом, живущим лишь драками. И была девчонкой. Как бы Виктор ни хотел этого не замечать. Не могла быть настолько особенной – всем хотелось любви. В той или иной форме.

– Ну, не знаю, это классно. – Вик наклонил голову вбок, под углом изучая подругу. Штат пригладила потные после танцев волосы. Накинула капюшон. – Могла хотя бы попгобовать…

– Методом тыка – не моя тема. – Штат отмахнулась, издала смешок. – Это по твоей части. Смотри, как бы член не сточился, а то станет тоненький, как карандашик. – Она заливисто рассмеялась под тяжелый вздох Виктора. На мгновение задумалась, пытаясь ответить на вопрос без колкого сарказма. – Я хочу… чтобы при одном взгляде на человека понятно было, что у нас будет безумно классный секс, – определилась она. За этими словами, Вик мог поклясться, скрывалось нечто куда большее. – Тут гляжу на всех… и хочется только посоветовать им пить больше воды. – Она усмехнулась себе под нос. – Не более.

Виктор резко выдохнул, укладывая по полкам пьяного сознания услышанное. От любопытного равнодушия не осталось и следа. Обычные слова показались ледяными, режущими. Его эго стало больно.

– Вообще никого.

Уверенно и безапелляционно. Полными покусанными губами, движением округлого плечика она вынесла вердикт: не достанется никому.

Но почему так категорично?

На него смотрели все. Его хотели. Для девушек с недавних времен Вик был возведен в ранг приза. Новые татуировки только сокращали время от первого «привет» до постели. Виктор знал, как выглядит, какое впечатление производит, и пользовался этим.

Неудивительно. Он не был фантиком без конфетки. Виктор был расчетливым, умел не впадать в ярость в критических моментах, как делала это Штат. Оставался холодным, спокойным лидером в любых ситуациях. Быстро смекнул, что к чему, после первой заварушки, и к подростковым занятиям боевыми искусствами добавился бокс.

Если Штат была горячим, бешено стучащим сердцем их банды, Виктор без вопросов занял роль мозга.

Девушки не раз говорили про его харизму, размеренную речь и «бешеную энергетику», что бы это ни значило. И он знал, что для Штат всегда был другом. Но уравнять его со всеми… было ударом под дых.

Он никогда прежде не задумывался, почему Штат на него не смотрела как на мужчину. Он на нее – как на женщину – понятно почему, ему можно… но эта зеркалка неожиданно пустила болезненный блик в глаза.

Она его ни во что не ставила. Любила его как друга, но для Штат он – Виктор! – был тоже всего лишь корешем. Таким же, как забежавший на вечеринку Миша, с которым она целовалась на кухне и не спросила имени.

А Виктор был особенным, он знал это. Он был яростным, смелым, жестоким предводителем банды. Он – не все. Но Штат было плевать.

– Вообще, – добила она, глядя ему в глаза. Будто говорила лично Виктору: «Моим запросам не соответствуешь даже особенный ты. Потому что ты – как все». – А ты что, опрос проводишь?

Виктор смутился, моргнул, покачал головой. Чувство уязвленности никуда не ушло.

– Я? Да нет… – Желание доказать что-то миру, самому себе и ей царапало кожу изнутри эфемерным намерением. – Спгашивал тут один пго тебя. – Вик исподлобья взглянул на подругу, ожидая реакции. Дай хоть что-то! Блеск в глазах, дерни губой, удивись. Но Штат будто не слышала ничего. Она считала всех присутствующих парней достойными не более чем мимолетного внимания. Его в том числе. – Но, видимо, тебе неинтегесно…

– Именно. – Штат задорно улыбнулась, кивнула, хваля Вика за догадливость. Поднялась с табурета, потерла онемевшие ягодицы. Обтянутые джинсой ноги под курткой показались особенно стройными. Он такие любил. Почему не замечал эти ноги раньше? Они ведь, как и говорил Сеня, были рядом круглые сутки. – Я устала уже, а он, если не лох, сам подойдет. – Она самозабвенно зевнула, снова улыбнулась Вику, закапывая мужскую гордость в пепел своего безразличия. – Треники там же лежат?

Штат открыла дверь балкона, оглянулась.

Вик не понимал, что чувствует. Выдыхать приходилось медленнее. Она – просто его подруга, до этого момента он и не задумывался, кто и что ей вообще нравится в сексуальном плане. Но этот диалог… будто втянул в игру его лично.

– Там же… – тускло ответил он.

Штат нахмурилась, видя поникшего друга.

– Ты как?

Тепло разлилось в груди. Штат своим вопросом, участием, видя один его полувзгляд, слыша полутон, лечила собственноручно нанесенные раны.

– Отлично, – лишь кивнул Вик.

Не зря он не хотел слышать ответ на свой вопрос. Еще не знал, что именно изменилось, но понимал, что ничего уже не будет как раньше.

Закипел чайник. Штат вздрогнула, выронив из рук иголку.

– Твою мать, Вик, купи уже электрический, – недовольно пробухтела она, щурясь, чтобы найти на полу иголку.

– Мне этот нгавится, – пожал плечами парень, прикуривая сигарету.

Закат за окном окрасил небо в розовый. Из колонок играл джаз: другая радиостанция не включалась. Штат усердно поливала бедро перекисью водорода. Собиралась делать партак.

На кухне было спокойно. Наверное, именно эти восемь квадратных метров он мог назвать домом. Девчонка бурчала себе под нос ругательства, аккуратно открывала банку с чернилами. Теми же, которыми заправляла перьевую ручку. Аристократка хренова.

Штат была той еще занозой в заднице. Но была его занозой. С ней было непросто. Как, в общем-то, и с ним. Но Штат – это другое дело.

Она была грубой, часто надменной и непостоянной. Но она его понимала. Так, как никто другой. А еще была смешной, остроумной, милой и язвительной. И абсолютно бесстрашной.

И ни с кем не спала. Потому что считала всех недостойными. И на него как на мужчину не смотрела. Эта мысль с момента их разговора на балконе не давала Виктору покоя.

Это пугало. Потому что задетая гордость искажала зрение: он начинал видеть в ней девушку.

Она по привычке сидела на его кухне лишь в футболке и трусах. Сосредоточенно высовывала кончик языка, портя бархатную кожу бедра. Рука не дрожала, хрупкие запястья бледнели на фоне черной футболки, будто вырезанные из бумаги.

Очевидно, инстинкт самосохранения у Штат отсутствовал напрочь. Она же была такой тщедушной, худой. Вик ее запястья мог одной рукой обхватить.

Штат еще раз плеснула на иголку в руках перекисью. Вику пришло сообщение. Он пошел открыть дверь.

– Вечер в хату, – улыбнулся Арсений.

Штат, сидя в футболке и трусах, только недовольно нахмурилась, не смутившись. На первый взгляд.

Иррациональное желание поставить подругу в неловкое положение, оправдывая себя тем, что обычно ее подобное не задевает, билось венкой на шее. Виктор видел порыв всего ее существа сжаться в клубок из-за стеснения, но Штат заставила себя остаться в прежнем положении. Не она здесь была гостем. Незваным гостем.

– А этот утконос что тут делает? – Она со скепсисом оглядела парня, вставшего у раковины на маленькой кухне.

– Мы нашли дгуг дгуга «Вконтакте». Я его… позвал, он был на вечегинке уже, ты не заметила, видимо, мы поладили. – Вик пожал плечами.

Штат закатила глаза, ватным диском протирая бедро. Боль должна быть минимальной: эффект недавней дорожки уже испарился, но обезболивающее действие должно было остаться.

– Блондинка вне закона в своем стиле. – Сеня хохотнул, доставая из пачки на столе сигарету. – А вы типа забивные, да? – Он с интересом взглянул на девчонку.

Виктор заметил все тот же жадный блеск в глазах парня. Хотелось попросить Штат одеться, он уже пожалел, что не предупредил ее о визите нового знакомого, но было поздно. Он знал, какой поток небогоугодных слов мог выслушать из-за этого.

Штат вопросительно выгнула бровь.

– Заби… что? – Она снисходительно оглядела парня. Он был слишком дружелюбным, это настораживало. Штат решила включить высокомерие, которым ее попрекал Виктор, на максимум. – Молодой человек, вы изъясняетесь крайне непонятными мне идиомами, чем загоняете в тупик и заставляете гадать о природе возникновения вашего вида. – Она хмыкнула и вернула внимание к иголке в руке. – Будьте добры, отвалите от дамы, пожалуйста.

Сеня широко улыбнулся, прочистил горло.

– Прошу прощения, мадемуазель, что смутил вас своими неуместными предположениями. Если вы всем сердцем желаете, чтобы я откланялся, мы с моим стремлением завести друзей немедля покинем ваше пристанище. – Сеня исподлобья взглянул на блондинку, довольный удивлением на ее лице. – Озвучьте свой вердикт.

Штат медлила. Улыбка расползалась на ее губах: парень не был типичным гопником, ей это нравилось. Ведь несмотря на их род деятельности на досуге, каждый участник Якудз имел хорошее образование, и некоторые знали по два, а то и три, как Эдик, языка. Они были плохими детьми хороших родителей. А такие вне ее зоны комфорта встречались редко.

– Добро пожаловать, – благосклонно кивнула она, удовлетворенная ответом парня. Сделала приглашающий к столу жест рукой. – Вик, предложи гостю закуски и аперитив, – добавила себе под нос Штат.

Виктор достал из холодильника нарезанный батон, пачку плавленого сыра и полупустую бутылку мартини. Поставил угощение на стол.

Сеня беззлобно фыркнул.

– Сервис тут у вас так себе.

– Равняемся на клиентов.

Вик хохотнул, оценив выпад подруги. Сеня был классным парнем, но Виктора на полпроцента начало напрягать, как тот смотрел на Штат. Как разговаривал с ней. И как Штат теплела к новому знакомому. Он этого и хотел, но…

Сеня наклонил голову вбок, намазывая сыр на батон.

Ему явно была интересна девчонка. Виктор закатил глаза, прикурив вторую сигарету.

– Я поспрашивал про вашу банду, но о тебе не слышал. – Арсений усмехнулся.

Штат подняла на него глаза, улыбнулась.

– Значит, я все делаю правильно.

Провела иголкой по бедру еще раз и еще, делая царапину глубже. Под скептичный взгляд Виктора и заинтересованный Сени взяла акварельную кисточку со стола, обмакнула в чернила, щедро прокрасила след от иглы, заливая жидкость в рану.

– А Дрейк… – начал было Сеня.

Но Штат его прервала.

– Давай без имен. Тем более без таких имен. – Она многозначительно посмотрела на парня.

– Да ладно тебе… – протянул Вик, но Штат и его перебила, обращаясь к блондину:

– Так о чем ты говорил?

– Поболтаем?

– Чем?

Арсений засмеялся. Она была необычной. Как минимум потому, что странным, отвратительным способом набивала себе на бедре партак, успевая в перерывах язвить.

– Поболтаем о том, что у нас общего, например, – улыбнулся Сеня.

– У нас нет с тобой ничего общего, – удивленно фыркнула блондинка.

Прикрыла глаза, проглатывая щиплющую боль. Снова взялась за иглу.

– Я, как и вы, участвую в махачах. – Сеня развел руками.

– Дорогой. – Штат вздохнула, отложила иголку, заглянула парню в глаза. – Именно в этом наше радикальное отличие друг от друга: ты дерешься, потому что одни миллионеры проиграли другим, а я – потому что… – она запнулась, – отстаиваю нужную не только мне позицию.

Такое объяснение успокаивало. Для работающей с перебоями совести Штат его было вполне достаточно.

– И чем ваша позиция отличается от моей? – Арсений заинтересованно посмотрел на нее.

Штат посмотрела на друга, без слов спрашивая, доверяет ли ему Вик настолько, чтобы она могла не бояться сболтнуть лишнего. В груди разлилось тепло. Он – не все. Она ему доверяет и советуется с ним. Вик кивнул.

– Тем, что ты дерешься во славу своего эго, а мы пытаемся сделать так, чтобы дурь на местных вписках восьмиклассникам не продавали. Для тебя все это – просто игра. Для нас… пафосно будет сказано, но можно считать, что миссия. – Штат усмехнулась, в несколько движений проделывая на бедре вторую рваную царапину иглой.

Сеня поморщился. Затем недоверчиво хмыкнул.

– Записались в лигу справедливости? Вы? Ты?

Он взглянул на девчонку удивленно. Она была безбашенной и умела драться. Ее щека отливала желтым, с правого глаза спадал отек. Но Сеня предпочитал верить, что тогда в шашлычной ей повезло. Помогло его замешательство. Он не ожидал увидеть мелкую блондинку в окружении чурок на окраине города. Покоцанную, симпатичную блондинку.

– Давай, недооценивай меня. Не ты первый, не ты последний ошибаешься, – спокойно произнесла Штат.

Виктор позади парня улыбнулся, выпуская дым из легких плотной струей. Острота Штат на язык могла бесить сколько угодно, но, несмотря на то, что он метил в их союзники, было приятно поставить Арсения на место. Приятно, что это делала она – с виду слабое звено в их банде. Это показывало, что недооценивать не стоит никого из них. И поднимало авторитет Виктора в глазах окружающих.

К тому же Штат отбивала подачи с таким… спокойствием. Царапала себе ногу иглой, заливая кровавые царапины чернилами, и колко беседовала с кандидатом.

Вик не знал, нравится ли ему его жизнь. Было в ней много классных моментов, но в целом… хотел бы он очнуться в другой вселенной, не ступая на тот путь, по которому уже три года уверенно шел? Может быть.

Все любят трагедию. И обожают конфликты. Когда нет дьявола, априори плохого, на фоне которого будешь хорошим, люди создают его сами. Они создали: влезли в разборки на пустом месте. Подростки из века в век занимались хренью, а хорошие дети в такое не лезли сами. Но они не хотели быть дьяволами для самих себя. И нашли его снаружи.

Помятое недельной давности стычкой лицо Штат напоминало Виктору его помятую жизнь: такую же безнадежную, видавшую лучшие дни и с диким, саркастичным оскалом для всех в любое время дня и ночи.

Штат разговаривала с Арсением, не выпуская из рук иглу. Сделала перерыв в сеансе мазохизма, откинулась на стуле, закурила. Посмотрела Вику в глаза.

У парня ухнуло в животе. В такие моменты молчаливого понимания, когда он смотрел в глубокие темные глаза подруги, хотелось провалиться сквозь землю. Вик не боялся зависимости от порошка, который они употребляли. Но его пугало то, что он начинал быть зависимым от этих взглядов. От того, как по-особенному на него смотрела Штат, от того, что нуждалась в нем и волновалась о нем. Ни о ком больше.

Чертова сердечная мышца бесилась раз за разом последние пару недель после их разговора на балконе, и это уже переставало казаться смешным. Между ними – только дружба. Хотеть подругу – плохо. Видеть в ней девушку – нельзя. Наблюдать за ее тонкими запястьями, худыми бедрами под его футболкой, потому что она вечно ходит по его дому в трусах, – дурная идея. Раньше он видел это, но не замечал. Голые ноги Штат были привычным фоном.

Он переставал находить объяснения этому. Особенно когда недавно отшил на вечеринке красавицу, представившуюся подругой Есении. Его бывшие рекомендовали Вика своим подругам! А он сказал, что устал, распустил гостей и лег на диване со Штат.

Вик был единственным, кого она не выгоняла со своего священного лежбища. Это порождало в груди теплое чувство уникальности. Он – не как все для нее. Что бы она ни говорила.

Вик понимал, что у него потекла крыша. Но ничего не мог с собой поделать. Обнимал подругу в сонном опьянении, пересчитывал пальцами ребра и клал между их телами подушку, чтобы не был заметен стояк.

Он чувствовал себя переполненным гормонами пятнадцатилеткой и не мог понять, в чем дело. Штат всегда была его корешем. Вик не мог понять: почему внезапно ее захотел?

Он учился чувствовать кожей и не дышать, учился самообладанию без сбитого дыхания и алеющих щек. Он еще не знал, но в будущем ему это пригодится, его будут спрашивать: «Вик, как ты научился так мастерски скрывать эмоции?» А он будет отвечать одними глазами: «Уйма практики, господа».

Виктор ощущал море внутри себя, но затем разбивался о волны и шел ко дну, стоило только обладательнице темных глаз спросить: «Как ты?»

«Нормально, ласточка, спасибо».

Хреново на самом деле. Ему было очень хреново. Даже рыбы из моря внутри него исчезли, оставив его одного.

– Ненадолго же тебя хватило, парень. – Штат беззлобно усмехнулась, кивая на то, как Сеня отодвинул от себя бутылку мартини. Враждебность пропала, но и принимать его в близкий круг она не спешила. Виктор хмыкнул. – Понимаю, возраст уже почтенный, но все же…

– Ты все сводишь к грязным намекам? – Сеня с улыбкой прищурился.

– Только когда поблизости мудаки. – Штат расплылась в саркастичной улыбке. – Но ты не такой мудаковатый, как остальные мудаки, может, и не выбесишь меня окончательно. – Она хмыкнула под улюлюкание Сени, прося ей тоже налить.

Виктор молчал и курил, наблюдая за смешной сценкой. Блондинка отпила из кружки мартини, сильно поморщилась, посмотрела на друга, кивнула, одними губами спрашивая: «Как ты?»

Виктор понял, что пора звонить знакомой девчонке с прошлой тусовки. Чувства надо кому-нибудь отдавать.

На балконе лестничного пролета многоэтажки было тихо. Бесплатный вид на миллион с одиннадцатого этажа был шикарен, бесплатный старый диван прилагался. Штат только надеялась, что в нем не обитает живность.

– Блин, я что-то загрузилась. – Она задумчиво закусила губу, отточенным движением разделяя проездной карточкой кучку порошка на четыре дорожки.

– По поводу? – Виктор кинул на блондинку короткий взгляд, взял из ее рук потрепанную шариковую ручку.

Раскрутил ту на запчасти, вынул стержень, зубами отсоединил крышечку с тыльной стороны. Продул получившуюся пластиковую трубку от остатков старого порошка, протянул Штат.

– Думаю, у меня рак груди. – Она пожала плечами и разом, затыкая вторую ноздрю, снюхала дорожку с зеркальца пустой пудреницы.

– Чего? – Вик изумленно выгнул бровь, вопросительно смотря на подругу, та жестом показала, что скоро пояснит.

Вторую дорожку она вдохнула почти сразу, для симметричности. Штат прикрыла глаза, расплываясь в блаженной улыбке. В основание переносицы ударила мягкая свежесть, глаза чуть заслезились, сознание затянуло приятной поволокой.

Ощущение накрыло такое, будто встал по будильнику, дико не выспался, голова болит, и ты решил на все забить и лечь доспать. Концентрированный чудесный момент, когда напряжение отступает, голова касается подушки, и ты чувствуешь настоящий кайф.

Тело расслабилось, появилась легкость, кончики пальцев онемели от удовольствия.

Штат открыла глаза, повернулась к другу, сфокусировала на нем взгляд. Эффект от того, что они нюхали, ей нравился особенно тем, что из реальности не выдергивал. Почти. Действие было чем-то похоже на травку. Только если эффект от косяка она называла красным, здесь он определенно был синим.

– Читала статью, пощупала, а там уплотнение. – Она развела руками, передала другу пудреницу с порошком. – Но не знаю, может, надумала себе. – Она знала, что симптомы в Интернете искать нельзя, но убедиться все же хотелось, для безопасности. Штат понимала, что иначе не сможет успокоиться. – Потрогай ты. Есть что-то?

Виктор запрокинул голову, вдыхая порошок, в этот момент Штат забрала зеркало с корпусом ручки из его непослушных рук. Парень не успел понять, как его ладони оказались под кофтой и лифчиком на груди девчонки, которые придерживала она сама, требовательно и с опаской глядя на парня в ожидании вердикта.

– Что ты… – От неожиданности действие порошка затронуло не только мозг, но и сердце: оно заколотилось сильнее.

Он представлял этот момент не так. А он представлял. Сотни раз. Мозг, будто ватный от порошка, не успевал за сердечной мышцей. По телу прошел ток, но не от кайфа – от происходящего.

Он держал в ладонях ее маленькую грудь, под пальцами ощущал соски. Он привык к большему, но ситуация была из ряда вон. Это происходило с ней. И это было волшебно.

Тысячи сверхновых взорвались в сознании, сердце заныло, руки вспотели. Но это должно было быть иначе. Совсем не так.

На какой-нибудь вечеринке они должны были стоять рядом на балконе, курить, и Штат посмотрела бы на него снизу вверх своими темными глазами. В них блеснула бы похоть, Вик взял бы ее за шею и притянул к себе.

Обжег бы ладонями кожу блондинки, забрался ладонями под футболку и сделал то, чего не делал никто до него.

Мир вокруг распался бы на атомы, и единственное, что бы они чувствовали, – горячие языки друг друга, губы, прикосновения и магию момента.

Но реальность обрушилась на него высотным домом под ее взглядом. Виктора закидало кирпичами и пылью, а Штат стояла наверху и смотрела на него, как и сейчас, – с безразличием.

Во взгляде Штат не было желания. Она не видела в нем мужчину. Не хотела его. Просто началась паранойя на фоне порошкового марафона, и она, как платонического друга, попросила проверить уплотнение.

Не было в ее взгляде и оттенка тех чувств, что он хотел разглядеть. Разочарование ударило под дых. Будто если бы во сне она потянулась к нему, поцеловала, дала то, чего Вик так ждал, то, от чего в животе становилось нестерпимо жарко, а на утро забыла.

Вот только в эту секунду на потрепанном диване многоэтажки Штат не спала. Сделай она то же самое во сне, Виктор хотя бы мог надеяться на бессознательное желание, скрытое под кодовыми замками ума.

Сейчас Штат находилась в реальности. И даже, сука, не подозревала, что делала. Не намекала ни на что, не хотела посмотреть на его реакцию, не язвила – просто в пьяном умате не думала ни о чем. О нем – тем более.

Его будто буквально вернули с небес на землю, размазывая в лепешку об асфальт вместе с костями, мышцами и его никому не нужными чувствами, и разочарование закислило обидой.

В первую очередь – на себя. Конечно, она ни о чем не догадывается. Он – ее друг. А напридумывал невесть что. Несколько лет они вместе спокойно спали на раскладном диване после вечеринок, и вдруг он захотел большего. И Штат не была в этом виновата.

Не была виновата в том, что теперь взгляд Вика регулярно задерживался на ее ногах. Не была виновата в том, что его окутывало тепло даже от ее случайного прикосновения. Не была виновата в том, что он чувствовал себя сильным и значимым, когда на грани драки она отступала назад и плечи ее расслаблялись, ведь она чувствовала, что он – именно он – стоит за ее спиной. Всегда.

Но она могла хотя бы попытаться прочесть его более чем поверхностно и не терзать его душу и тело. Сука!

Отвращение подкатило к горлу. С ним так себя не ведут.

Но руки Виктор убрать не мог. Полярные эмоции вызывали тахикардию.

– Должно быть уплотнение, – сосредоточенно, совершенно не видя проблемы, проговорила Штат.

Своей рукой надавила на ладони друга, заставляя тщательно прощупать грудь.

Виктор вспыхнул. Она должна понимать, что творит! Она либо хочет его – должна об этом хотя бы задуматься, – либо пусть отставит в сторону свои провокации!

Разрушительная обида накрыла его с головой.

– Что за хегня! – Штат подпрыгнула от неожиданности из-за вспышки гнева друга. Вик отдернул руки, поднялся, нервно зашагал по балкону. – Если у тебя недотгах – иди найди мужика или убейся об стену, а не лезь ко мне со своими пгиколами! Психопатка, мать твою, на всю голову!

Ярость перекрыла обзор и дыхательные пути, ее безразличие встало костью в горле. Недоумение после его выпада задевало особенно. Она не усмехнулась, не попросила прощения за неуместную шутку – она искренне не понимала, почему он психует.

И почему, черт возьми, Штат не могла быть как все нормальные бабы и прочесть подтекст? Почему она думала, что он и правда злится?!

Вик замер, несколько секунд глядя на растерянную Штат. Не знал, что сказать. Не хотел извиняться. Его гнев был справедливым. Несколько недель она сидела в его сознании обнаженная и тут так подставила, даже не поняв, что натворила. Она заслужила злые слова.

Штат поднялась с места. Исподлобья тяжело взглянула на друга. Кайф от порошка будто испарился под напором Вика, она была напряжена.

Вскинула подбородок, усмехнулась. Не весело – разочарованно. Подняла с дивана телефон парня. И отправила через перила в полет с девятого этажа.

– Извинишься в следующий раз, мудак, – спокойно резюмировала Штат.

Развернулась и ушла, оставив Вика с разрывающейся внутри вселенной одного.

– Ты че такой нервный? Из-за нее? Что-то не поделили? Я ее ругань отсюда слышу. – Сеня облокотился о перила балкона.

Вик вздохнул, покачал головой.

– Да дело не в этом. – Он скривился, сплюнул, затянулся. – Но и в этом тоже, – нехотя признал он. – Когда мы конфликтуем, я плотнее завинчиваю все банки на кухне, чтобы она… воззвала к моей помощи. – С кухни послышался звон разбитого стекла. – Пока эффекта нет, но я не сдаюсь.

Сеня хмыкнул, щелчком отбросил окурок.

– Просто поговорите.

– Легко сказать, – недовольно усмехнулся Вик, но кивнул.

Сеня постепенно «прирастал» к их банде, оттого на подобные замечания Виктор не реагировал остро. Но все же парень еще не состоял в близком кругу. Посвящения как такового не существовало, но Вик знал, что время расставит все по своим местам

– Пошли. – Они направились на кухню.

Народу в квартире на этих выходных было значительно меньше обычного: настроя на шумную вечеринку не было, ребята собрались узким кругом поиграть в карты, в холле и на балконе было лишь несколько гостей.

Вик их не знал, но остановить приток новеньких уже не представлялось возможным: знак качества предыдущих вечеринок обязывал принимать тех, кто хотел заглянуть на эксклюзивную, закрытую тусовку. Хотя бы на пару часов.

Штат сидела на кухне за шахматной доской напротив Эдика, рядом лежала колода карт, ребята ждали опаздывающих. Вик коротко улыбнулся: несмотря на их ссору, она все равно пришла, эта квартира и эти люди были ее домом. Виктор был рад, что она это понимала. С остальным они разберутся.

– Шах и мат, блять! – Штат довольно скрестила руки на груди после заключительного хода.

Она была не из тех, кто благосклонно принимает победу. Каждый в этот момент должен был знать, кто здесь лучший.

Эдик сморщился.

– Ты же девочка. Давай без мата?

Штат ухмыльнулась, заново берясь за фигуру на доске.

– Без проблем. Шах и блять!

Парни рядом улюлюкнули, Эдик со смехом поднял руки в жесте «сдаюсь».

Виктор поймал взгляд Штат, кивнул на коридор. Девчонка показала Эдику язык, вышла из кухни.

Облокотилась на стену в узком проходе, засунула руки в карманы треников. Его треников.

Вик смотрел на Штат сверху вниз: на ее темные глаза, шею и ключицы, виднеющиеся под воротом футболки, на обкусанные пухлые губы, – и в животе поднимался жар.

Она даже не представляла, что с ним делала одним взглядом, но надо было принять, что это и правда не ее вина.

– Я это, тогда…

– Я тоже, – согласилась Штат.

Вздохнула и улыбнулась.

И он все понял. У него никогда не будет никого похожего на нее. Того, с кем он двумя словами может решить конфликт. Злые слова между ними растаяли в воздухе, связь, тянущаяся нитью от сердец, снова заискрилась теплом. Ради этого он сможет унять огонь в груди. Ему не привыкать скрывать эмоции. Главное, что она была рядом. Все остальное не имело значения.

– Отлично. – Вик облегченно выдохнул.

Штат еще раз кивнула, направилась обратно на кухню к ребятам, по пути нежно царапнула покрытое чернилами предплечье парня.

«Я рядом, – читалось в жесте. – Все хорошо».

Вику этого было достаточно.

– Так во что играть будем? – Она обратилась сразу ко всем, хлопнув в ладоши. – Я хочу в дурака.

– А я…

– В покер, да-да, я знаю. – Она закатила глаза и отмахнулась.

А у Виктора от тепла расплавилось сердце.

Для всех – пренебрежительный жест, доступный лишь ей одной, потому что только Штат могла так бесцеремонно перебивать Виктора. Для него – целая вселенная. Потому что она специально закончила фразу за него. Потому что знала его, как никто другой. Потому что синонима к слову «покер» без буквы «р» не было. И она знала это.

Вик испугался того, что почувствовал на мгновение. Будто желание, толкнувшее его на мысли о Штат сильнее положенного, желание, поссорившее их, больше ничего не значило. Будто даже если он никогда не стянет с нее футболку, не поцелует в пухлые губы, она все равно будет самым значимым человеком в его жизни.

– Ну, покер так покер. – Штат плюхнулась на стул. – Как с тобой поспоришь, большой босс, – улыбнулась она.

– Бита!

Они все-таки играли в дурака…

Штат, сама того не понимая, была права: никто не хотел спорить с боссом.

Она изнеможенно уронила голову на стол, затем подорвалась с места, убежала в туалет. Ее тошнило. Очень зря Штат решила угнаться за парнями в распитии коньяка за картами, потому что ее буквально за час размотало до «вертолетов».

Какое-то время она держалась, даже между забегами в туалет, но в итоге под тяжелым взглядом Виктора сдалась, разрешила увести себя спать.

Вик укутал девчонку одеялом, и в этот момент уже он чувствовал себя самым значимым человеком на планете. Удивление прострелило виски.

У него были амбиции. Ему всегда было мало. Виктор хотел заработать авторитет, деньги и власть.

Чувство ничтожности, когда его избивали во дворе, заставляло вставать и учиться драться. Беспомощность, когда новый ухажер мамы учил жизни, заставляла учиться заводить связи и двигаться по направлению к самостоятельности.

И он думал, что чувство удовлетворения настигнет его не раньше, чем он доберется до самой вершины своих планов.

Но сейчас… глядя на свернувшуюся в комочек Штат, подтыкая ей по бокам одеяло, ставя рядом с кроватью стакан воды, он уже чувствовал все, чего когда-либо хотел достигнуть. Будто она и была его вселенной, в которой он был королем.

Вик, озадаченный, вышел из комнаты, последний раз задержав на девчонке взгляд.

Коньяк заканчивался быстро. Парни рубились в карты до часу ночи, Сеня отлично вписывался в их компанию. Они болтали обо всем и ни о чем одновременно, ум и тело этим вечером отдыхали.

Важны были лишь стриты и каре, все проблемы банда оставила за пределами кухни.

– А говорил, она ни с кем не спит. – Сеня вернулся с перекура, недовольно взглянул на Вика, пробубнив слова ему на ухо.

– Ты о чем? – От выпитого сознание расплывалось, сложно было сосредоточиться и на разговоре, и на картах. Поэтому никто уже давно не играл на выигрыш.

– О ней. – Сеня нахмурился, кивнул в сторону двери в спальню, куда несколько часов назад завалилась спать пьяная Штат. Вик не понимал, о чем речь. Арсения это инстинктивно напрягло, он пояснил: – К ней в комнату зашел пацан, рыжий такой, не из ваших? Я думал, мужик ее.

Вик медленно покачал головой. Нарастающее напряжение главы банды почувствовали все за столом: разговоры стихли, карты перестали шуршать.

С места все подорвались мгновенно вслед за Виктором.

Он с грохотом распахнул дверь в спальню, за шкирку выбросил парня из комнаты. За секунду просканировал помещение: Штат не проснулась, одеяло по бокам все так же было подоткнуто.

Самое главное было в порядке. Она была в порядке.

Холодный ум больше не требовался.

По трахее поднялась ярость. Страшная, испепеляющая, она запустила сердце на двести оборотов и впрыснула ненависть в кровь.

Вик захлопнул дверь спальни, вылетел в холл, куда Сеня за шиворот оттаскивал не успевшего подняться с пола рыжего. Виктор его не знал: видел пару раз на вечеринках с девушкой, которая сейчас возмущенно пищала у стены, пока немногочисленные гости инстинктивно собрались в круг в центре комнаты.

В этот раз Вик не собирался разговаривать, ничего не хотел выяснять. Оправдания были бы ложью. Даже если парень скажет, что перепутал двери, ища туалет, это будет лишь блеющим бредом. Поэтому передышки от променада через коридор Виктор парню не дал.

Он обрушился на рыжего прямым ударом, не позволив встать. Голова парня отскочила от кулака, он ударился об пол затылком, из разбитого носа хлынула кровь, но тот не успел ее вытереть.

Голенью Вик добавил несколько ударов по ребрам, поднял парня за воротник, доломал окончательно нос. Возни вокруг не слышал, пульс шумел в ушах, он лишь хотел рыжего казнить.

За то, что покусился на святое. Самым отвратительным способом. За то, что полез к его Штат. И хотел сделать то, что, если когда-то и случится, будет принадлежать ему.

Виктор избивал парня с полминуты, сев сверху, не давая опомниться. А больно было самому. Будто ему врезали по ребрам, будто его голова гудела от ударов, будто он сам через кулак в кровавом месиве лица напротив хотел наказать себя.

Потому что если бы… удар.

Если бы Сеня не вышел покурить… сломана надбровная дуга.

Если бы он не вышел из кухни в первую же секунду… парень прикусил язык, когда клацнули зубы.

Он мог бы… с ней… рыжий закашлял кровью.

На плечо Вика невесомо легла рука. Он остановился. Обернулся, взглянул на Сеню за спиной. Тот ничего не говорил, но Вик все понял. С парня хватит. Нельзя навлекать проблемы появлением избитого в больнице. У рыжего наверняка сломано несколько костей, но это вполне может зажить и само. Урок он усвоил.

Но каждая мышца до сих пор чесалась подкожной яростью. Сердце качало дурную кровь по венам, казнь не была окончена.

То, что он сделал с этим парнем, – само собой разумеющееся. Так поступили бы все на его месте. Но он – не все. И каждый здесь, а потом и дальше по цепочке слухов должен был это уяснить. На собственность Виктора покушаться нельзя. Даже в мыслях, тем более – в действиях.

Темный, накачанный ненавистью взгляд метнулся к людям вокруг, выцепив из десятерых собравшихся скулящую девчонку – девушку недочеловека, лежащего под ним. Вик посмотрел на Сеню. И тот повел себя правильно: оттащил в сторону слабо стонущего в полубреду избитого парня, когда Вик поднялся на ноги. И вытащил за локоть девчонку вперед из ряда наблюдающих.

Та дрожала, выла что-то сквозь слезы, но замерла, когда оказалась в десяти сантиметрах от Виктора. Сеня убедился, что та стоит как вкопанная, отошел на два шага назад.

А Вик улыбнулся. Наклонил голову вбок, как потусторонний Джокер, стесанными в кровь костяшками провел по щеке уставившейся на него в шоке девушки. Вытер слезу с ее скулы, облизнулся.

– Мужика своего на пгивязи надо дегжать. – Сейчас он не задумывался о плавности речи, никто и не слышал журчащих букв, все слышали только злобу. Всепоглощающую. Беспощадную. – Ты виновата так же, как он. Никто не смеет тгогать мое.

И, откинув голову, разбил ей нос своим лбом. Девчонка взвизгнула, как и ее рыжий парень до этого, схватилась за лицо, за секунду залившееся кровью. Вик не закончил: удержал жертву за плечо, три раза тяжелым окровавленным кулаком ударил в живот.

У девушки сперло дыхание, она упала, судорожно хватая ртом воздух.

Вик удовлетворенно выдохнул. Вот теперь – все. Отступающая ярость была сигналом окончания казни.

В комнате, кроме скулежа несчастной парочки, было тихо.

Виктор прикрыл глаза, довольно улыбнулся. Исподлобья посмотрел на собравшихся, коротко мазнул по каждому взглядом.

Комната дышала страхом. Атмосфера сочилась жестокостью, сами стены сжимались вокруг гостей, беря за глотку холодными руками только что установленных правил. Такого прежде не делал никто.

– Давайте подведем итог. – Вик говорил тихо. Возвышался горой над избитой парой, ладони в скользкой крови блестели. – Что сейчас было?

Повисла тяжелая, как тошнота, пауза. Но долго Виктор размышлять бы не позволил, все это понимали.

– Ничего, – тихо просипел кто-то.

Вик одобрительно кивнул. Еще раз взял каждого взглядом за горло.

– Ничего, – повторил следующий.

– Ничего.

– Ничего.

– Мы начали наконец играть в покер, – выбился из толпы замечанием Сеня, сложив руки на груди.

Пересекся с Виком взглядом. Улыбнулся.

– Именно, – резюмировал он. – Выкиньте их. И вгубайте снова музыку, – бросил он никому и всем одновременно.

Люди засуетились, Эдик с парой ребят потащили рыжего с девчонкой на выход.

Сеня похлопал Виктора по плечу.

– Мой руки, и давай добьем партию. У меня шикарные карты, не хочу упустить шанс, – добавил он, хмыкнув под нос.

Вик внимательно посмотрел на парня, улыбнулся.

Ничего не сказал, лишь пошел мыть руки, но оба поняли: Сеня все сделал правильно. И его официально приняли в банду.

А Штат никогда не узнает почему.

– Что за гадкий платок, мать. – Виктор кивнул на черную ткань, обмотанную вокруг шеи блондинки.

Девчонка недоуменно нахмурилась.

– Что такого? Мне нравится.

– М-да, – цокнул парень, мол, дело, конечно, твое.

Сам не знал, зачем задевал ее, словно они в младшей школе. Он-то точно знает, как девочкам нравилось, когда их косички наматывали на кулак. Но со Штат дела обстояли иначе. Он был беспомощен. Это раздражало. Оставалось только кидаться подколами.

– Он был со скидкой, его можно переделать в маску или бандану, и он мне идет! – безапелляционно заявила она, пряча оправдания за четким мнением. – Где тачка стоит? – незаметно перевела она тему.

Виктор кивнул перед собой.

– Тут, недалеко. Пацаны ее уже доставили. – После паузы Вик взглянул на подругу исподлобья, напуская на лицо незаинтересованность. – А что у тебя с этим?

– С кем – с «этим»? – Штат в непонимании выгнула бровь.

– С художником Глебом, – нехотя пояснил Вик.

– С ним? Огромное, нет – гигантское ничего! – Штат пустила смешок, с подозрением покосилась на друга: какая ему разница и зачем спрашивает?

Но тут же отбросила беспочвенные мысли.

– А как же ваши «искусство отгажает свое вгемя чегез пгизму взгляда художника, котогый обязан своей болью быть связанным с окгужающим мигом»? – на ходу спародировал Вик разговор Штат с Глебом.

Они познакомились на одной из недавних вечеринок и неприятно-увлеченно болтали об искусстве под кайфом.

– Извините, не всем же баб обсуждать, – заявила Штат. – Но с ним просто приятно разговаривать. Окстись, он старше меня на пять лет, – отмахнулась она и пнула мыском тяжелого ботинка мелкий камешек на дороге.

– Многие любят такое, ласточка, – снисходительно улыбнулся Виктор.

Он пытался передать интонацией скрытый смысл фразы, но Штат, как всегда, не заметила этого.

– Мне показалось или ты меня с кем-то сравнил? – Она недоуменно вскинула брови, выдерживая долгий зрительный контакт с другом.

Было в этом взгляде что-то, о чем не говорят и не спрашивают. Будто в преддверии серьезного разговора они смотрели друг другу в глаза и не могли насытиться.

За его взглядом стояли насилие, пропащая душа и желание вырваться, за ее – непосредственность, справедливость и идея о крепкой дружбе.

– Эта? – Они подошли к линии гаражей, за которыми было только поле. Рядом стоял белый кроссовер. Штат критично оглядела машину, недовольно взглянула на Вика. – Напомни, насколько близкие друзья тебя об этой херне попросили? – Она скептично сложила руки на груди.

Парень спокойно кивнул.

– Очень близкие, ласточка.

– Как скажешь. – Штат пожала плечами. Ей затея не нравилась. – Надеюсь, тебя качественно за это в жопу долбят, – едко бросила она, разглядывая машину спереди.

Виктор шагнул к подруге. Она имеет право не признавать в нем мужчину: это признание для самого себя не так давно Вик выбил кровью. Но уважать его должна. Как друг и как… женщина.

– Ты бы подбигала выгажения, ласточка. – Он ухватился за черный платок на ее шее, резко дернул на себя.

Штат уперлась парню ладонями в грудь. Гордо вздернула подбородок, с прищуром посмотрела на Вика.

– Не вижу ни одной причины слушаться тебя, будто ты главный, – иронично усмехнулась она, оттолкнула от себя парня. – Отстань. – В этот момент подошли двое. Штат обратилась к Сене. Его негласно признали частью банды. Сколько бы она ни спрашивала, никто не мог ответить почему. И она решила простить Вику эту странную прихоть. – Ты взял кошелек?

Парень нехотя кивнул, поздоровавшись с Виктором за руку. Коренастый Ромка заключил блондинку в короткие объятия и отошел в сторону, бросая на пол сумку. Послышался глухой стук. Штат улыбнулась, переглядываясь с Ромой, но вернула внимание к Сене.

– Да, взял. Розовый. А зачем? – Он бросил ей в руки типичный девчачий кошелек, Штат засунула его в карман, тяжело вздохнула.

– Затем, что, если сейчас подойдут менты или еще кто, у нас будет легенда: якобы мама забыла кошелек в машине и попросила меня его забрать. Ясно? – Она в упор посмотрела на парней, не понимая, как можно не продумать такие очевидные вещи. – Всегда нужно иметь план отхода.

– Умно, – согласился Сеня.

Штат довольно усмехнулась.

– Еще бы.

– Остальное взял? – Виктор кивнул Ромке на сумку рядом.

Тот угукнул, доставая четыре бейсбольные биты, две железные и две деревянные. Он раздал каждому по одной.

– Мы хорошая команда, не так ли? – Штат в предвкушении улыбнулась, бросая на друга взгляд через плечо.

Тот с улыбкой кивнул.

– Конечно. Если бы еще не этот твой ужасный платок.

Табачный дым растворялся в сизых сумерках, Штат внимательно следила за исчезающими в воздухе ленточками, вырастающими из сигарет. Виктор сидел рядом и смотрел в пустоту.

Штат поерзала на деревянных досках поддона: в километре от гаражей, по пути домой они наткнулись на незаконченную стройку и без слов устроили привал.

– Я бы хотела открыть свою картинную галерею. – Штат уткнула взгляд в звезды, которые здесь, на краю города, без искусственного освещения были хорошо видны. – Чтобы молодые художники не прогибались под закрытые тусовки или конкурсы, – мечтательно пробубнила она, затянулась. – Я бы сама отбирала тех, кому давать дорогу, и ни от кого не зависела бы.

Картины, рисующиеся воображением, были яркими, интересными и пахли свободой.

Виктор выдохнул дым.

– Ласточка, у тебя бита, котогой ты только что «убила» тачку. – Он кивнул на предмет рядом с девчонкой со снисходительной улыбкой. – Тебе до искусства – как до луны в ластах. – Он уставился на темный горизонт.

– Почему? – недоуменно-обиженно спросила она.

– Я видел твой платок, – хмыкнул Вик. – В искусстве ты точно… шедевг от говна не отличишь.

Про себя Вик чертыхнулся: что он несет? Это по-детски, глупо и несерьезно – так ее задевать. Но невысказанное желание гнило в груди уже несколько недель, вызывая сильное раздражение. Иначе он не мог.

Он пихнул ее локтем в плечо, щелчком выкинул в траву недотлевшую сигарету.

– Придурок. – Штат вздохнула, но все же опустила задумчивый взгляд на биту рядом с собой. Та была покоцанной, с занозами, хотя еще час назад была новенькой, гладкой, как из магазина. – Наверное, ты прав… – отрешенно пробормотала она и почувствовала, как внутри «сломалось» настроение – мгновенно стерлись картины будущего.

– Конечно, – со слабым удивлением усмехнулся Вик. Неважно, в какой они ситуации, эти слова было приятно слышать от подруги, особенно в нынешнем контексте. Будто она признавала его авторитет, и теперь его самооценку не рушили безразличные взгляды Штат. – Тем более все эти кляксы и абстгакции – для богатых, котогые не знают, чем вгемя занять.

Мысленно Вик дал себе затрещину. Что он мелет? Будто у самого дома нет качественных репродукций. Идиот.

– Говоришь так, словно мы вышли из гетто, – вторила Штат его мыслям. – Чувак, мы с тобой – типичные представители среднего класса, вообще-то.

Парень недовольно передернул плечами.

– Особенно ты со своим личным водителем, – с неожиданно проснувшейся злостью бросил он. Штат могла просто проигнорировать его выпад. Но у нее всегда было свое мнение, он должен был это знать. Она специально выдохнула дым ему в лицо, болтая ногами.

– Он не мой, кретин, – скривилась она. – Он на родителей работает и только один раз меня подвез.

– Этого хватило, маленькая мисс элита, – съехидничал Виктор.

Блондинка развернулась к другу всем корпусом, вкрадчиво произнося каждое слово:

– Как ты и сказал, в руках у меня бита, которой я только что расхерачила чужую тачку. – Она многозначительно посмотрела на парня исподлобья, улыбаясь. – Так что заткнись.

Виктор раскатисто засмеялся, оперся на руку, ближе пододвигаясь к девчонке. Заглянул ей в глаза, наклонил голову вбок. Заставил Штат прищуриться, разгадывая его мысли. Раньше у нее не было этой привычки, в глаза она смотрела, разве только чтобы вывести человека из себя. Но дружба с Виктором к этому приучила – постоянно искать в его глазах ответы. Потому что он мало говорил, но всегда выразительно смотрел на нее. Только что произнес фразу и замолк – а ей нужно было напрячь все рецепторы, все свое существо, чтобы уловить исчезающий фантом ответа.

– Ты пгава. – Вик хитро улыбнулся, подался вперед.

Штат инстинктивно отклонилась.

– Конечно я права. – Она неловко повела плечом, окинула Вика очередным сканирующим взглядом. Все в нем было непонятно – на этом они, очевидно, и сошлись: девчонка, что показывает каждую свою эмоцию, и парень, не показывающий ничего. – Ай, не щекочи!

Штат дернулась от резкого движения парня и засмеялась, шлепая его по рукам.

– А ты любишь быть главной. – Он скорее утверждал, чем спрашивал, и обнимал ее. Пока – лишь взглядом.

– Всецело и безоговорочно, – гордо заявила Штат, наконец отбросив от себя загребущие руки друга, но они будто остались на ней.

Виктор не сводил со Штат лукавого взгляда.

– И язвить любишь, – произнес он с улыбкой-полумесяцем на тонких губах, снова подавшись вперед.

– На место охреневших ставить, если точнее. – Штат снова отклонилась, но, не удержав равновесие, оперлась сзади на локти, почти ложась на дощатую поверхность.

Виктор навис над ней, поставив ладони по обе стороны от ее лица, заставил опустить затылок на доски. Пресек попытки подняться, посмотрел на блондинку сверху вниз.

– А когда на место ставят тебя и ты оказываешься вот так, снизу?

Штат захлебнулась воздухом, задержав дыхание, и снова начала искать ответы в его радужках. Она не понимала, почему Виктор не говорит прямо, чего хочет, а ведет себя странно, словно находится под кайфом.

Его расширенные зрачки заставляли ее хмуриться: неужели эффект от порошка держится до сих пор? Или он успел снюхать еще дорожку? Вряд ли, они все время были вместе, но в чем тогда дело?

На его лице она в последнее время часто видела отпечаток злости и восторга. Такая странная агрессивная смесь накрывала ее с головой, когда она что-то разбивала, но почему тогда Виктор, наоборот, в такие моменты, как с машиной, был спокоен, а сейчас выглядит как помешанный? Может, эмоции его накрывают после?

Этот придурок медлил. Он перестал ее щекотать и внимательно смотрел блондинке в глаза, когда она усмехнулась и коварно захихикала.

– Тогда я делаю удушающий треугольник! – Она засмеялась, довольная своей находчивостью, потянула руку парня на себя, выбивая у него опору, и скрестила ноги за его шеей, сгибом колена удерживая в замке собственный голеностоп.

Виктор был обездвижен, Штат чуть сильнее сжала бедра, заставляя его зажатую в капкане руку давить на шею, и выпустила, лишь играючи-победно показывая, что с ней не так легко справиться.

– Долбанутая… – Вик вскочил на ноги, взбешенный, бросив слово блондинке через плечо. Больно не было, но обиды в голосе было столько, будто она ему ребра сломала.

– Что? Ты сам меня учил! – В полном непонимании такой резкой реакции она развела руками, но парень даже не обернулся. – Эй, Вик, что за хрень? – Она встала следом, положила ему руку на плечо, чтобы хоть поговорить лицом к лицу, но тот дернулся, сбрасывая с себя ее кисть. Штат скрипнула зубами и, раздраженно сплюнув, спрыгнула с недостроенного крыльца на дорогу, направляясь подальше отсюда. – Надеюсь, твой ПМС скоро пройдет, придурок.

Он снова остался наедине со своей злостью. А Штат, глупая, не понимала, что он и не злится вовсе.

Но потом они снова перекинутся парой фраз, и все будет как раньше.

– Не думала на актегский идти? – Вик приобнял подругу за талию, шагая рядом.

Он потряс в воздухе прозрачным пакетом с упаковками таблеток, прощупывая почву. Пора было найти объяснение имевшимся деньгам. Друзья начали замечать, что те у формально безработного Виктора никогда не кончались. В щедрые карманные от матери никто не поверит. Их банде нужен был официальный доход.

– Мне клоунов в жизни хватает. – Штат отпихнула друга: сентябрь выдался теплым, а он вечно ходил в своем черном пальто.

Вик повел подбородком, скрипнул зубами. Она никогда с ним не соглашалась. Или он обращал внимание только на отказы? Чертова Штат. Уличная кошка – всегда сама по себе.

– Мы пгофессионально уже покупаем, – якобы невзначай продолжил он тему. – Что, если на поток это поставить?

Он закурил, искоса поглядывая на подругу. С недавнего времени за ее согласием с его решениями стояло нечто куда большее, чем просто «да».

– В смысле?

Штат ничего не поняла. Ни смысла, ни подтекста. Она прогуляла урок в институте падших девиц, где говорили про намеки?

– Эта аптекагша и еще та, у кинотеатга. Они же понимают, что мы не лечимся таким количеством тганквилизатогов.

– Это на их совести, – не желая задумываться, буркнула Штат. Спрятала пакет во внутренний карман парки. – Думаю, им плевать.

Она тряхнула волосами, подставила лицо солнцу. Вик вел себя странно, но улики были лишь косвенными – она ничего не говорила. Уже переживала много по подобным поводам – и каждый раз зря: оказывалось, что дело в какой-нибудь херне, не стоящей внимания. Захочет – сам расскажет.

– А что, если оптом закупать? – продолжал раскручивать мысль Виктор, видя впереди миражи золотых жил.

Штат брезгливо нахмурилась, вопросительно посмотрела на друга.

– На фига? Чтобы с Иисусом встретиться?

Она недовольно нахохлилась, не понимая, зачем Вик вообще поднял эту тему.

Виктор ощетинился.

– Ага, мы-то встгетимся.

Штат показательно скорчила гримасу.

– Посмотрим еще.

Парень обреченно усмехнулся. Уж кого в раю не ждут, так это их.

Только его волновал не рай. И даже не растущие с каждым днем рейтинги в аду. Его волновали жизнь и та, кто являлась неотъемлемой ее частью.

Чертов Сеня. Не надо было задавать вопросов, ответы на которые услышать не готов.

С момента, как в улыбке Штат он увидел нечто большее, чем ухмылку друга, все изменилось. И тенденция развития событий его не радовала. Раньше он даже не задумывался о том, что может ее потерять. Что Штат – его Штат – может быть с ним не до конца.

Раньше она воспринималась им как само собой разумеющееся. Смеялась, острила рядом, приходила по утрам на завтрак без приглашения и брала его треники.

Но момент, когда он взглянул на нее иначе, показал, что как должное нельзя принимать ничего. Гипотетическое изменение их отношений меняло все: Вик понимал, что, если получит желаемое, они про это не забудут.

Каждый будет думать, был ли подтекст, гадать, что это значило для другого, и долго они не протянут.

А потом все стало еще сложнее: Виктор изучал анатомию, но даже не представлял, что такое возможно. По всей видимости, невыплеснутая сперма поднялась выше по организму и отравила сердце. Потому что даже в мыслях Вику просто трахнуть Штат было уже недостаточно.

Нужно было это сделать раньше. Возможно, они пережили бы это. Просто повеселились и забыли бы. Обоим бы точно понравилось. Но вовремя разрядки не произошло, и это стало источником растущего напряжения.

Виктор утопал в собственной голове, мысли душили, он загружал себя работой и учебой, уже не мог находиться один. Потому что все стало сложнее. И обиднее.

Наивная вера в справедливость рассыпа́лась на глазах. Картинка, благодаря которой строилось представление об окружающих, дала сбой. Штат была права: ничто так не говорило об их различии, как то, что он не мог предугадать ее мысли и действия.

Ведь думал, что мог. Когда он начал вместо рассказов про очередную пассию представлять обнаженную Штат, играющую в карты напротив, то мог оправдать отсутствие взаимности в своей голове. Будто в этот момент ей можно было это делать – игнорировать его. Вик догадывался: неосознанно, но Штат чувствовала его низменные порывы.

А она – правильно, заслуживала большего. Вик остановить фантазии не мог, жадный взгляд искоса так же скользил по ключицам, рукам и обтянутым его трениками ягодицам. Но он признавал свою слабость. И мысленно разрешал Штат строить из себя дуру.

Она не была девчонкой на одну ночь, она была особенной и даже от такого, как Вик, заслуживала большего, чем простого желания присунуть.

Но…

Когда желание не утихло, но перестало существовать само по себе… когда к нему добавились несмелые фантазии о совместном утре, завтраках, прогулках, будущем… Вик думал, это все изменит. Верил, ставил все карты.

Ведь именно этого Штат заслуживала: чтобы ее хотели, обожали, восхищались ей, строили планы и любили ее жуткие странности.

В момент, когда Вик осознал, что взобрался по джунглям в своей голове на новый уровень, на тот, который и не думал освоить, он в ожидании уставился на Штат.

И наблюдал за ней следующие несколько дней.

Воодушевление росло, ожидание заслуженного приза кипятило кровь. Он ведь и правда заслуживал этого. Вик не врал, не притворялся, был в своих чувствах искренен. Не нарушал границ, ждал того, что могло и не произойти, но дождался. Сделал внутренний подвиг, двигаясь по тоннелю с надеждой, но без гарантий на свет в конце.

Но света не было. Тоннель стал лишь длиннее.

Штат не хотела замечать грандиозных внутренних шагов, которые Виктор делал вопреки своему привычному поведению. Не хотела замечать, как он ломал себя. Ради нее.

Она обязана была увидеть, какой он особенный. Особенный для нее.

Но Штат не видела. А чувства в душе Вика гнили. Отравляли его газами разложения. Ненависти стало больше, раздражение стало перманентным, а то, что должно было найти взаимность, стало карательным призывом.

Поэтому он срывался на Штат. Поэтому не мог спокойно реагировать на ее шутки, их ссоры и ее наивное безразличие.

А сейчас…

– Мы можем пгодавать. – Виктор вернулся к теме. – А теткам отстегивать.

– Чего? – Штат сощурилась.

– Ты подумай, мы же одни пго эффект от них знаем, – с осторожным азартом проговорил парень. Он забыл затянуться – сигарета за внутренним монологом давно дотлела. – Во всяком случае, больше я нигде об этом не слышал.

– Продавать? Ты совсем, что ли? – возмутилась она, отмахнулась и неприязненно повела плечом. – Не знаю, стремно как-то. Да и где? В школах? Мы сами даем по щам за такое.

– Нет, в клубах, на тусовках, – возразил Вик. – Школьники пускай нюхают клей или что там. – Он усмехнулся. – Я задалбывался сам, покупая сиги в восьмом классе, они пусть тоже этот путь изучат.

– Как благородно с твоей стороны, – съязвила Штат. – Но это полный бред, ты совсем кукухой поехал. – Она в миг растеряла все веселье, осознавая, что друг не шутит. – Мне это не нравится. Чересчур. Одно дело – для себя, а тут знать другие будут – палевно. – Она вздохнула, Виктор цокнул.

– Да че палевно?

– Ну не знаю, тебе на мнение родителей, может, и плевать, а мне нет. – Штат развела руками. Попасться всегда было ее самым большим страхом. – Ладно еще баловаться самому, но так… все станет слишком серьезно.

– И как они узнают? – Парень скептично посмотрел на подругу, та всплеснула руками.

– Без понятия. Но идея дебильная, и ты придурок, раз она тебе в голову пришла. Можешь меня ссыклом считать, но нет. На хер. Мутно, не хочу. Еще и к экзаменам готовиться надо.

А сейчас… она не только не видела ничего, через что Вику пришлось себя переломить, но и не признавала его авторитет. Хотя обязана была. Она обязана была дать ему хотя бы это, если остальное давать не хотела.

– Как хочешь.

Все равно он получит свое. Время всегда было на его стороне. И расставляло фигуры в нужном Виктору порядке. Будет так, как он захочет. Потому что он это заслужил.

Штат облокотилась на железный стол локтями, подставила лицо весеннему солнцу. Приоткрыла один глаз, скептично оглядела друга, который задумчиво шагал из стороны в сторону.

– Ты чего такой нервный?

Вик дернул плечом. Необремененная проблемами Штат бесила. Голова гудела. Линии жизни переплетались, горели в сознании, нужно было принимать решения.

Штат окинула взглядом учащихся во дворе. Заметила, как пара девчонок смотрит на них, тихо что-то обсуждая, и кровожадно улыбнулась, бросив в их сторону угрожающий взгляд. Те встрепенулись и поспешили встать, Штат довольно усмехнулась.

– Не нег… – от раздражения слова проговаривались сложнее, – не беспокойный я, – отмахнулся Виктор.

– Поэтому пятую сигарету куришь? – Штат с улыбкой наклонила голову вбок.

У нее настроение было прекрасное, а объяснить, почему у него не такое же, Виктор не мог.

Ставки повышались. Штат не согласилась продавать, а свои обязательства Вик должен был выполнять все равно. Несмотря на тревожное предчувствие, соскакивать он не хотел. В том, на что он согласился, чувствовался новый уровень.

К нему пришли пару месяцев назад. Хорошо одетый мужчина выцепил его, курящего, у универа, позвал на разговор. Высказал восхищение их маленькой самодеятельностью, предложил те же действия выполнять не бесплатно. Только громить и запугивать нужно было не из чувства справедливости, а по наводке.

Вик отреагировал скептично, но возможность решил не упускать. Согласился на пробный разгром. Они и раньше били машины, «задание» ничем не отличалось от того, что они делали из внутреннего порыва. А деньги были приличные.

Сотрудничество продолжилось. Все шло хорошо. До сегодняшнего дня, когда Вик вдруг вспомнил, что у него есть жизнь за пределами квартиры-притона и пустых футбольных полей с драками. Несостыковка вышла по смешному поводу: нужно было везти младшую сестру к тете за город. А сроки очередного задания подходили к концу.

Виктор догадывался, что его наниматели, кем бы они ни были, последствия от просроченных дедлайнов устроят серьезнее, чем драка стенка на стенку.

Но Штат он объяснить это не мог.

– Нгавится мне запах дыма. Че не так? – резко огрызнулся Вик, щелчком отправив дотлевший до основания бычок в кусты.

Штат пожала плечами.

– Ага. А кроликов свежуют, чтоб не жарко было.

У Виктора поникли плечи, злость защекотала нёбо. Нужно было хотя бы частично ввести Штат в курс дела.

– Надо погт опгиходовать, – сдался он.

Штат хрюкнула от смешка.

– Презика нет, поэтому волнуешься?

– Ты дебилка или как? – Вик развернулся на месте, с раздражением посмотрел на Штат.

– Просто спросила, че завелся-то, – в непонимании нахмурилась она, поднимая руки на манер «сдаюсь». – На пустом месте, боже.

Виктор сплюнул на землю. Она должна не так реагировать. Должна не задавать вопросов и просто ему доверять. Он – особенный. Тем более – для нее. Штат должна была уже уяснить это как аксиому, но она продолжала язвить, упираться и разговаривать с ним так же, как со всеми.

Он заслуживал большего.

– Я, мать твою, непонятно изъясняюсь?! – Вик взорвался. Сил вести себя дружелюбно не было. Вымораживала не столько несостыковка двух его жизней, сколько она. Штат вела себя неправильно, абсолютно во всем. Борзела. – У меня дгугие дела с семьей, а с погтом надо гешить до завтга.

– Ну так перенеси бомбеж, в чем проблема? – Штат развела руками.

Она не понимала. Ничего не понимала. И не хотела понимать. Вылезали ее слишком многие «но».

– Не могу, – рявкнул Вик.

Штат выдохнула.

– Что значит не можешь? У тебя терки с владельцами порта или что, я не пойму.

– Нет.

– Ну и в чем срочность? – Штат начала заводиться от подобных односложных ответов. Она оперлась локтями на колени и требовательно смотрела на друга.

– Надо, и все, че надоедаешь? – отмахнулся он.

Штат решила не встревать в психозы друга: если ему так нравится нервничать на пустом месте – пусть нервничает.

Виктор со злым прищуром посмотрел на подругу. Ее наивность раздражала, Штат жила в своем выдуманном мире. И не признавала ни мужчину в нем, ни его авторитет. Все делали это уже давно, но не она.

– Ты как малолетка, которая предоплату за заказ спустила… – усмехнулась Штат, но замерла, как и Виктор. Услышала что-то в своих словах и пыталась не двигаться, чтобы не выронить из головы смысл. – Погоди… – Она медленно подняла взгляд на парня, видя, что он отреагировал на ее слова, а не пропустил их мимо ушей. Все поняла. Злость защекотала горло. – Ты что, сука, задницу свою продал? И мою заодно?

Штат в шоке дернулась, показала свое неприятие и взглядом, и внутренним душевным порывом.

– А че не так? – Вик встряхнул головой. Вот она и догадалась, даже говорить не пришлось. Это и к лучшему. – Да, мне бабки за газггом пгедложили, но тебе-то чего? Мы и так суету наводим, а так за это и потом одно ателье нам… пообещали хогошие деньги. Всего лишь стекла газбить – что такого? – Он развел руками и поджал губы, изо всех сил делая вид, что подруга злится без причины.

Но Штат не унималась.

– А мне рассказать?.. – Она в ступоре открыла рот и не смогла продолжить фразу.

Ее даже не подушкой – наковальней будто по голове огрели, она была в шоке и чувствовала себя не в своей тарелке, которая еще и треснула.

– Я знал, что не согласишься.

Штат не выдержала, вскочила на ноги, фурией налетая на друга.

– Конечно не соглашусь! – Она ткнула пальцем ему в грудь. – Вик, ты в край охренел, да? Мы по башке стучим и колеса снимаем, потому что это личные счеты! – Ярость вперемешку с обидой горела в ее глазах, чувство, будто ее использовали, разлилось по телу. – Те придурки такую хрень заслужили! Это называется справедливость, и мы это делаем, потому что можем, а не потому что чей-то денежный хер отсасываем!

Штат зло сплюнула и посмотрела на друга, выискивая в его взгляде ответы на вопросы. Виктор смотрел ей в глаза и молчал. Девчонка тяжело вздохнула, хватаясь за голову, но по щеке хлестнула хвостом еще одна скользкая, убегающая мысль.

– Постой… – Она отступила на шаг, не веря своей догадке. – Хочешь сказать, что те твои «близкие друзья», за которых надо было впрягаться последние недели, ни фига не друзья? – оторопело произнесла она и нервно хохотнула, не веря, что друг втянул ее в оплачиваемый вандализм. – И тачку я ту расхреначила битой – хочешь сказать, она могла какой-то мамашке принадлежать, которая задела человека со связями публичным грудным кормлением?

Возмущению Штат не было предела – казалось, оно польется через край. Друга перед собой она не узнавала. Почему он решил, что может решать за них всех?

– Что за бгед? – отмахнулся Виктор. Те, кто заплатили ему, точно не будут наезжать на мамаш.

– Я у тебя спросить хочу! – Штат звонко ударила ладонью по железному столу, привлекая внимание ребят в сквере. – Боже, а я ведь, идиотка, поверила… – Она покачала головой, не понимая, как могла это упустить. – Ты же продался… – пытаясь осознать реальность, Штат подняла глаза на друга, – как давалка последняя, Вик! И я туда же… мы не миллионеры, но и не настолько плохо живем!

Виктора накрыла ярость. По гиперболе, собирая отголоски их ссор за последние недели. Ведь он ее защищал, а она об этом не знала. Ненависть, как в ту ночь за покером, перекрыла кислород. Но Вик проглотил ее, холодно улыбнулся. Сейчас – не время буйствовать, да и Штат никогда на это не велась.

Ярость вмиг остыла, превратившись в холодный гнев. Нужно было действовать иначе. Заставить ее понять, что к чему. Время свободы выбора истекло. Он дал ей поиграться, теперь играть будет он.

– Это ты! Ты неплохо живешь. – Вик дернул головой. – Это тебе всего достаточно. А мне нужно больше и своего. Я хочу свободы, а свобода, как тебе известно, это деньги. А ты, ласточка…

Он сделал шаг вперед. Обида на подругу за все, что она говорила и не сказала, за все, что понимала и не осознавала, будто капала с языка. Мелочная, отвратительная мужская обида нащупала больную точку во взгляде Штат. Дружба всегда была для нее превыше всего.

– Ты как подгуга могла бы и поддегжать. Или для тебя это ничего не значит? – Язвительная улыбка разрезала губы. – Я думал, это как газ твоя политика – не осуждать дгузей и вписываться с ними во все, как бы ггязно это ни было. Иначе в чем смысл? Или у тебя есть особенный кодекс чести, м-м? – Еще шаг. Вкрадчивый, нагретый чувствами тон пробирал до костей. – Значит, газбивать окна в магазинах, избивать тех, кто пгодает таблетки, – для тебя ногмально, но за то же самое бгать деньги – нет? Пгосто потому, что ты хогошо живешь и ни в чем не нуждаешься? А о дгугих ты подумала? О том, что отчим Сони отобгал у нее все, о том, что Эдику не на чем пгограммиговать, хотя это стгасть всей его жизни?

Вик улыбался, наблюдая, как нужная линия слов проникает в сознание Штат, как плечи ее поникают, осознание обрушивается на голову ледяной волной. Улыбался, видя, что она начинает смотреть на него так, как должна: снизу вверх, с трепетом и уважением. И с капелькой вины за то, о чем даже не догадывалась.

Он продолжил, наслаждаясь искусным результатом собственных слов.

– Или ты думаешь, что лучше нас всех, ласточка? Опгеделись, мы твои дгузья, за котогыми ты пойдешь в огонь и в воду, или мы лишь учимся вместе и можем газбежаться в любой момент, как это делает девяносто пгоцентов людей? – В глазах Штат от шока закипали слезы, и Вик упивался этим. Он потом ее обнимет и успокоит, и все будет как раньше, только лучше. Но сейчас он добивал. – Кто я для тебя? Если такой пгодажный беспгинципный подонок, если я хуже, чем ты можешь выдегжать, может, мне вовсе уйти? М-м?

Штат осеклась. Чувство вины растеклось по венам, она выдохнула. Не понимала, как могла так поступить. Дружба – это то, что надо беречь. Неважно, какими способами. Внутри стало гадко и противно, она сглотнула в горле ком и подняла на друга отчаянный взгляд.

– Вик, прости… я… с портом, как обычно, – оставить следы присутствия? – Она проговорила слова тихо, без напора, Виктор спрятал улыбку, кивнул.

– Да…

– Я сделаю, – уверенно заявила Штат и поднялась со скамьи. Хотелось выполнить обязательства перед другом и не запачкать совесть. Она раздумывала, у кого достать краски. – Не парься, езжай по делам, – утвердительно кивнула она. Положила руку на плечо парню, заглянула ему в глаза. – Но, Вик, это херовый путь. – Штат поджала губы, мол, сам понимаешь. – Я с тобой до конца, но…

– Все будет хогошо, – заверил ее Вик.

Штат покачала головой, но с улыбкой отмахнулась.

Вик ликовал. Все будет хорошо. С таким ее взглядом – тем более.

Виктор открыл дверь. Помещение озарила ее улыбка. Штат послала ему воздушный поцелуй, ввалилась через порог с объятиями.

Импровизированная промывка мозгов пошла ей на пользу. Виктор был доволен.

– Где еда? – без церемоний вскинула брови Штат, на что Вик только усмехнулся.

– Остогожнее, ласточка, а то ского будешь весить как бегемот. – Он показал на кухню.

Штат в ответ лишь легкомысленно показала язык и позвала из-за дверей ребят, которых привела с собой. Там был Глеб, которого Виктор уже несколько раз видел, Соня, еще несколько неизвестных. Штат всегда была магнитом для людей, находила их где ни попадя.

На кухне ждали Сеня с Ромкой – парни брутально распивали неразбавленный виски без закуски, Штат обняла каждого.

– Сегодня мы тут не останемся, знайте это, – со знанием дела заявила она Вику и остальным. На вопросительные взгляды укоризненно пояснила: – Пойдем в клуб.

Виктор хмыкнул. В нормальные места в таком прикиде ее вряд ли пустят.

– В этом? – Вик озвучил свои мысли одним кивком, оценивающе глядя на одежду девчонки.

Штат вопросительно нахмурилась, а когда поняла, о чем речь, тяжело вздохнула и отложила бутерброд, который непонятно когда успела сделать. Стянула серую бесформенную кофту вместе с шапкой, повязала рукава на бедрах и развела руками, показывая новый наряд – черный короткий топ и джинсы.

– Так пойдет? – язвительно поинтересовалась она и запихнула в рот сразу половину куска хлеба.

Виктор закусил щеку изнутри, глядя на ее обнаженный живот. Обратился к парням:

– Как думаете, пойдет?

Ромка хмуро оглядел девчонку, кивнул, Сеня подошел ближе, опираясь на столешницу за блондинкой.

– Очень даже, – промурлыкал он ей в лицо.

Виктор напрягся.

Штат игриво изогнула бровь, медленно положила ладошку парню на плечо… оттолкнулась от него и запрыгнула на столешницу, начала болтать ногами, заставляя парня отойти на пару шагов, чтобы не получить удар в сокровенное место.

– Дорогие мои, я вас сердечно люблю, – мило улыбнулась девчонка, дожевывая бутерброд, – но, к сожалению или к счастью, на ваше мнение по поводу моей одежды мне глубоко насрать. Я знаю, что неотразима, можете даже не комментировать.

Сеня цокнул, покидая кухню.

Виктор расплылся в едкой ответной улыбочке, усмехнулся. Хорошо.

Его ласточка могла любого поставить на место.

Штат с удовольствием причмокнула, доев бутерброд, лукаво взглянула на Виктора с Ромкой.

– Ну что, начнем пить?

– Пойдем уже? – Виктор, перекрикивая музыку, подошел к Штат, которая самозабвенно танцевала посреди гостиной с Глебом.

Она не замечала, каким взглядом смотрел парень на ее обнаженную талию под топом, – веселилась, обнималась с подругой и не хотела останавливаться.

В квартире уже было прилично народу, подтянулись друзья друзей и знакомые знакомых, но Виктору не терпелось пойти в клуб или казино, как они и планировали.

Жаркий, плотный воздух помещения туманил сознание не хуже алкоголя, твердые басы музыки заставляли внутренние органы вибрировать.

– Пойдем, когда я скажу, – отмахнулась Штат от парня и опять наладила зрительный контакт с Глебом.

Виктор раздраженно промолчал и пошел на кухню за очередной бутылкой спиртного.

То, как его ласточка смотрела на этого художника, его конкретно нервировало. Ошиблась адресатом потому что! Это он – он! – заслужил такие взгляды.

Перепад от радости за ее благоразумие до злости из-за ее безрассудства выводил из себя.

Вик вышел в гостиную, пару минут подергался под музыку с бутылкой в руке, но настроения не было. Тут, как обычно, ему под руку нырнула Штат и, выхватив тару с алкоголем, сделала смачный глоток.

Виктор наблюдал за тем, как несколько капель сорокаградусного скатились по ее пухлым губам и упали на топ, впитываясь в ткань. Она пьяно улыбнулась и всучила бутылку ему в руки. В этот момент внутри Виктора поднялось волной неопределимое чувство, он усмехнулся и развернул Штат к себе.

– А чего так мало? Я свою бутылку уже выпил, а ты чего? – Она непонимающе на него посмотрела, Глеб остановился за ее спиной, Виктор продолжил: – Что, слабо́?

Штат фыркнула, схватила бутылку за горлышко, разглядывая название. Это был не самый качественный и достаточно противный виски, но никто не жаловался. Штат задумчиво посмотрела на друга.

– Это…

Штат пыталась представить, сможет ли стоять на ногах после такого, учитывая, что выпила уже достаточно, и по-хорошему стоило отказаться, но Виктор ее перебил.

– Пей! – Он усмехнулся и начал скандировать призыв, оглядываясь на присутствующих, – через несколько секунд вся толпа собравшихся стояла над душой Штат и радостно выкрикивала: «Пей-пей-пей-пей-пей!»

Штат потупила взгляд под возглас толпы, растерянно оглядела бутылку. Пол-литра виски – ведь не смертельно, правда? Штат почувствовала себя на краю земли, будто вот-вот могла упасть.

А Виктор не видел ничего вокруг. Толпа казалась нечетким мазком, голова плыла, глаза видели только Штат в центре смазанного пятна.

Она была ему должна. Многое. Ее безразличие было нехваткой кислорода, Вик задыхался. Он ежесекундно посылал ей столько! Столько всего! Его чувства светили в сторону Штат ярким прожектором, вся гамма эмоций, включая бемоли, резала его наживую, а она смотрела в глаза Глебу и флиртовала с Сеней.

Она должна была ему дать хоть что-то. Минимум – уважение. Максимум – подчинение. Раз всего остального не хотела давать. Это было справедливо.

Толпа давила снежным комом, отказываться было нельзя. А Штат была не из тех, кто сдается. Вик это знал. Она всегда была душой компании и центром внимания, рано уходить с вечеринки или потягивать всю ночь один бокал вина – не про нее, она – тот человек, про которого помнят наутро.

Толпа замолчала в ожидании. Виктор въедливо усмехнулся, с любопытством разглядывая подругу.

– Ну что, слабо́?

Штат подняла на него упрямый взгляд, медленно растянула губы в улыбке.

– Я просто… – Она сделала театральную паузу, привлекая внимание, потому что знала, что про этот случай будут говорить еще долго. – …выбирала, чем закусывать! Конечно, я буду пить! – Она засмеялась, и толпа загудела подбадриваниями, когда плохой виски водопадом начал обжигать горло.

Моменты вечера под опьяняющей пеленой веселья начали сменяться катастрофически быстро: кто-то разбил коленки на лестнице, когда толпа вываливалась из дома, пара людей блеванула в кустах – одной из них была сама Штат. Но девчонка только задорно вытерла рот рукавом и продолжила путь к клубу.

– Погуляем как-нибудь? – Сеня пьяно ухмыльнулся, кладя руку Штат на плечо.

– Так мы уже гуляем, – заразилась весельем Штат.

Сеня цокнул.

– Нет же, мы с тобой, вдвоем.

У Штат ухнуло в животе. Это было непривычно и мило, щеки в момент заалели, она хихикнула, совсем как девчонка, будто не прятала в кармане парки сбитые кулаки.

Она хоть изначально и не одобряла Арсения, но успела с ним свыкнуться. К тому же в их общении всегда присутствовал тот самый нерв. Штат смутилась, но кивнула.

– Да, можно как-нибудь.

Сеня на радостях чмокнул Штат в горячую щеку и убежал к парням.

Пускать компанию в клуб долго не хотели, но, увидев у Виктора в руках свернутую пачку денег, их запустили внутрь. Место оказалось средней паршивости.

Вик очень хотел попробовать себя в игре в покер, в этот раз – за настоящим столом.

Несколько часов пролетели незаметно. Танцы до седьмого пота, поцелуи с незнакомцами, громкие разговоры и смех. Виктор перекидывался многозначительными взглядами со Штат, несколько раз они выходили в туалет «освежиться» порошком и обсудить происходящее потрясающее безумие.

Штат знала, что смешивать нельзя, но в этот вечер решила сделать исключение. Ей предлагали – она пила. Несколько раз ее тошнило в туалете, но Штат не считала это проблемой, наоборот, после каждого захода становилось легче.

Азарт растекался по венам бешеной энергией, особенно когда Вик три раза подряд удвоил свои вложения, выиграв двадцать пять тысяч. Штат смеялась и заговаривала его карты на победу, сама не разбираясь в игре, пила и болтала с участниками.

Виктор сказал, что это – последняя ставка, после чего они поедут в еще один клуб, Штат согласилась. Переглядывалась с противником друга, улыбалась, что-то строчила в телефоне подруге.

Ставки повышались, оппонент Вика, тоже весьма нетрезвый молодой человек с зелеными глазами и лукавой улыбкой, вывалил все фишки на центр стола.

Виктор замялся, но ответил тем же, затем поднял взгляд на подругу.

– У меня отличные кагты, – заверил он.

– Конечно отличные! – согласилась Штат. – Я в тебе не сомневаюсь.

Виктор пристально посмотрел на блондинку.

– Мы можем взять почти миллион с этим. Пгикинь – миллион! – Штат рассмеялась от задора в крови. Такой ему она нравилась. Безоговорочной. – Но надо добавить, чтобы ур-равнять счет. – Он кивнул на парня напротив. – У меня только двести с победы.

Штат взглянула на оппонента, тот игриво сощурился, Штат наклонила голову вбок.

– Удачи, сладкая. – Он растянул губы в приторной, едкой улыбке и послал картинный воздушный поцелуй.

Штат скривилась, передернула плечами от гадкого ощущения. Но прямо взглянула парню в глаза, самодовольно усмехнулась.

– Удача – сука переменчивая. Мы надеемся только на себя. – Она гордо вздернула подбородок, довольная своим ответом.

Посмотрела на Вика.

Штат воспринимала реальность будто сквозь плотную вату, но совершенно точно почувствовала, что этот зеленоглазый красавец ей не нравится. Она кивнула Виктору, доставая телефон.

– У меня есть пароль от сберегательного счета на обучение, родители туда не заглянут еще года два, но мы их сразу же вернем, как выиграем все, окей? – прошептала она на ухо Вику, и тот уверенно кивнул.

– Конечно.

– Онлайн-переводы принимаете? – Она с вызовом взглянула на зеленоглазого и крупье.

После недолгих уговоров деньги приняли. Хотелось сделать все быстрее: Штат опять становилось нехорошо, нужно было бежать на очередное свидание с унитазом.

Вик вскрыл карты.

Штат отключилась.

В нос ударил запах чистоты и свежести. Штат с трудом открыла тяжелые, отекшие веки, огляделась. Залитая утренним солнцем светлая комната слепила глаза, тело было деревянным, пошевелилась она через тяжкую ломоту в костях.

На белых простынях Штат смотрелась грязным черным пятном. Рядом в прозрачном пакете лежала серая кофта, заляпанная не то рвотой, не то едой. События вчерашней ночи мелькали перед глазами калейдоскопом, провалов в памяти не было.

Дом Виктора, танцы, разговоры и выпивка. Долгая дорога в клуб, споры с охраной. Опять танцы, выпивка, туалет, белые дорожки.

Карты, фишки, смех, зеленые глаза оппонента Виктора. ПИН-код на телефоне, сберегательный счет. Они вроде выиграли.

Дальше – темнота.

Штат села на кушетке. Рукой мешала двигать капельница в вене. Девчонка с кряхтением встала, пошатываясь, вышла из палаты сразу к стойке регистрации. Поинтересовалась, где туалет. Ей указали за угол.

С грехом пополам она умылась, скривилась, увидев опухшее отражение в зеркале, нетвердым шагом вернулась в палату, легла на кровать. Штат была очень уставшей, но ее сознание было кристально трезвым, а вот тело не слушалось, будто опьянело позднее, и перед глазами все плыло. На часах было семь утра.

Второй раз она проснулась в девять. Опять спросила, где туалет, подумав, что первое пробуждение было сном, снова вернулась в палату. Сбросила грязный топ, осталась в спортивном лифчике и ставших тесными от отеков джинсах. Капельница все еще была в вене, руки слушались уже лучше.

Салфетками Штат стерла оставшийся макияж, кажется, вместе с верхним слоем кожи, через ругательства под нос накрасилась заново, обнаружив сумку со своим барахлом на тумбе.

Макияж положение не исправил, но улучшил. Грязные волосы она затянула в тугой хвост. В палату вошла медсестра.

– Как тебя угораздило? – Женщина смотрела на девчонку укоризненно, строго. – У меня дочь почти твоего возраста, поэтому и не пускаю на всякие… тусовки.

Штат хотела ответить что-то едкое, но ей вдруг стало страшно и неловко. Только сейчас до нее дошло, что она попала в больницу из-за вчерашних гуляний. И в тайне это уже будет не оставить.

По спине мурашками пробежал ужас – до этого момента измученное сознание воспринимало картинку перед глазами с ледяным спокойствием и отрешенностью.

– Я… – Штат запнулась под суровым взглядом женщины, та требовательно уперла руки в бока.

– Что «я»? Допилась, да?

– Я выпила немного… – на автомате пробормотала оправдания Штат, медсестра посмотрела на нее со скепсисом.

– Немного? Дорогуша, в твоей крови было четыре промилле, смертельная доза, вообще-то. – Ком паники подкатил к горлу. – Это как бутылку водки разом выпить. Тебе промывание желудка делали, отравление было. Вроде даже сердце останавливалось.

– Сердце?

Штат замерла, глотая беззвучные слезы, во все глаза глядела на женщину. Та осуждающе кивнула.

– Сердце, сердце, – поддакнула она. – Ладно, если говоришь, что пила немного, сделаю еще один анализ крови, вдруг тебя опоили чем…

И вышла за дверь.

Штат расплакалась. Мгновенно, отчаянно, с ужасом прокручивая в голове сценарий грядущих событий. Родители точно узнают. Узнают и повесят ее тут же, на белой простыне. Их дочь, надежда и опора, всегда поддерживающая семейную идеологию о ЗОЖ, оказалась в больнице с алкогольным отравлением. Браво. Они ее никогда не простят.

Успокоилась она только через полчаса, когда в дверях появился Виктор.

Выглядел он так же, как она, если не хуже: опухшая, разбитая губа, грязь на одежде, взгляд усталый и бешеный одновременно, волосы сальные. Он сел на стул рядом с койкой, Штат ему вяло кивнула.

– Как тебя пустили?

– С тгудом.

– Круто потусили… – невесело усмехнулась она.

Вик обреченно, с такой же улыбкой принятия на губах кивнул.

– Это да… – прохрипел он сорванным, будто чужим голосом, протер ладонями лицо. – Твои ского пгиедут. – Он вздохнул.

– Хреново. – Штат пожала плечами.

А что еще она могла сказать? Панику и отчаяние уже выплакала, торг неуместен, осталось только смирение. Нервозность все еще стучала в висках, но не портила настроение: хуже было уже некуда.

– Ласточка… – Виктор прокашлялся, поднял на Штат отчаянный, сдавшийся взгляд. – Мы пгоиггали.

Штат только вздохнула, подняв глаза к потолку. В этот момент в палату зашла медсестра с бумагами, без слов что-то подкрутила в капельнице, брезгливо оглядела Виктора и отрицательно покачала головой, смотря на Штат.

Не подмешали – допилась.

– Жопа… – горько вздохнула блондинка и поджала губы: матов не хватило бы для описания ситуации. – Иди, чтобы папа тебе не втащил. – Она грустно усмехнулась, Вик криво улыбнулся в ответ. Бросил на подругу долгий, многозначительный взгляд. Странная смесь вины и ликования заполнила нутро на пару с оставшимся алкоголем.

Он ненавидел себя за то, что облажался, но радовался реакции ласточки: она его не обвиняла, не злилась. Штат была на его стороне. Наконец дала то, чего он заслуживал после пережитого. Пусть и таким путем.

Он сделал это не специально, но благодарил фортуну за грязный, эффективный прием. Их это сплотит, они будут решать проблему вместе. И Штат придется согласиться на его условия. Сначала будет винить себя за это, но потом привыкнет. Поймет, что соглашаться с ним – правильно.

Вик вовремя вышел из палаты: через пару минут в дверях показались взволнованная донельзя мать и злой, серьезный отец Штат.

– Как ты? – Было видно, что мама сдерживает изо всех сил слезы волнения, на отца было жутко взглянуть.

– Нормально, все хорошо, – тихо прошептала Штат, – все не так страшно, как кажется.

Оставалась слабая надежда на то, что родители каким-то образом не обратят внимание на количество выпитого в диагнозе. Может, хоть они, в отличие от медсестры, смогут поверить, что Штат оказалась в такой ситуации из-за неопытности.

– Ты хоть представляешь, что с тобой могли сделать в таком состоянии? – Мама не унималась: схватилась за голову, присела на край кровати.

Штат нахмурилась, заглядывая ей в глаза, а когда поняла, что мама имеет в виду, ужаснулась.

– В смысле – что могли сделать? – возмутилась она, чувствуя мерзость предположений. – Я была с друзьями!

Мать изумленно взглянула на дочь, и взгляд ее стал холодным. Она покачала головой.

– Может, они и не друзья, раз ты сейчас здесь, а не с ними. Подумай об этом, солнышко.

Теплые слова, сказанные очень холодно, больно ударили по сердцу. Штат снова заплакала.

Виктор вывалился из дома сонный и разбитый: мать четвертое утро подряд выедала ему мозг десертной ложкой. Хотелось выть. Единственное, что вызвало у него за последние дни хоть и кривую, но улыбку, – подруга, привалившаяся к ограде с другой стороны улицы.

Она пускала во влажный утренний воздух струйки дыма и выглядела вполне сносно. Светлые спутанные волосы виднелись под капюшоном, фигура была скрыта под бесформенной черной курткой, только тонкие ножки в джинсах выдавали в ней девчонку.

Штат отсалютовала сигаретой в знак приветствия и тут же зашагала рядом, не размениваясь на объятия. На учебе ее не было неделю после случая с больницей, Виктор был рад, что хоть сейчас ее выпустили.

– Я звонил.

– Родители отобрали телефон. – Она пожала плечами.

Вик кивнул.

– Понятно. Не вздегнули тебя?

Штат хмыкнула, крепко затянувшись, качнула головой.

– Как ни странно. Даже не орали. Расстроены, понятное дело, но все не так ужасно, как я себе представляла. Хотя я даже не знаю, что представляла, но точно не это. – Она сделала неопределенный жест в воздухе рукой и вздохнула. – Я наплела про то, что первый раз алкоголь попробовала, переборщила, не поняла и все в таком духе. Поверили.

Еще бы не поверить: прецедентов-то не было.

– Это хогошо, – кивнул парень. – Пго деньги узнали?

Ему нравились новые оттенки их связи. У них был общий секрет, была общая проблема, которую предстояло решить.

Но давить на Штат было нельзя. Он уже понял: с ней «в лоб» не получится. Как в драке – она ринется в бой и не оставит в живых. Но на такой случай он очень кстати владел полезным навыком: с холодной головой и точными словами мог решать вопросы в стрессовых ситуациях. Не думал только, что придется эту способность включать со Штат. Не думал, что она станет его стрессовой ситуацией.

Он вроде как смирился с ее безразличием к нему как к мужчине, но чувства эти все еще утрамбовывал внутри. Однако назад пути не было: она должна была признать в нем авторитет.

Вик буквально чувствовал, как в Штат растет посеянная им невзначай идея.

– Нет. И вряд ли в ближайшие год-два заглянут на этот счет, по крайней мере я всех святых и нечисть об этом молить буду. – Штат устало выдохнула. Последние дни так ее вымотали, что сил переживать на полную катушку просто не было. – И мне кровь из носу нужно будет эти бабки вернуть. Просто обязательно. Нельзя допустить, чтобы они узнали, иначе меня точно на сало покромсают.

Виктор задумчиво кивнул. Паршивая ситуация вышла. А Штат даже не спрашивала как. Да и неважно было. Хотя Вик был практически уверен, что тот парень за столом каким-то образом мухлевал. Но девчонку резонно волновало другое.

– И как? С кагманных за всю жизнь не накопишь, – развел руками парень. Спрятал на дне глаз предвкушение.

Штат согласно кивнула.

– Знаю. – Она тяжело вздохнула, будто дышала вековой усталостью. Остановилась. Парень нахмурился, сделал пару шагов назад, посмотрел на подругу. Она подняла на него мрачный, решительный взгляд. Криво усмехнулась. – Поэтому повтори: что ты говорил про ателье и поток закупок? Я вписываюсь.

Они сбежали еще до окончания учебного дня: Штат предложила напиться. Только вдвоем. Вика такой расклад более чем устраивал.

Методично допивая третью бутылку мартини на двоих, они вяло обсуждали план действий, где ключевую роль будет играть Виктор: Штат не хотела светиться, он должен был взять на себя все переговоры с аптеками, Штат же обещала грамотно показывать только заинтересованным в этом знакомым новый ассортимент развлечений.

Голову заполнял туман, Вик лениво наблюдал за подругой.

Штат выглядела опустошенной, но собранной. Что-то прокручивала в голове, не озвучивая, сгрызала лак с ногтей вместо закуски. Она будто к чему-то готовилась, опрокидывая стаканы один за другим.

Встала с кухонного табурета, подошла к Вику и молча обняла его.

Виктор сжал в объятиях хрупкую девичью талию. В животе всколыхнулся жар.

Он вдохнул запах ее волос, закрыл глаза. Ужасным, травмирующим путем, но все встало на свои места. Штат не захотела позвать остальных из банды, не решилась напиться на вечеринке или устроить разгром. И дело было не в недавних последствиях от подобного.

Ей нужен был он. Нужно было сидеть на маленькой кухне, пить мартини и обнимать именно его – Виктора. Он снова был особенным для нее, самым значимым, и это было правильно.

Тепло ее тела заполнило все его существо, Вик выдохнул через нос опьяняющую тяжесть.

Несвоевременное возбуждение потекло по венам, Вик пообещал себе, что через несколько секунд выпустит ласточку из объятий, его маленькую, язвительную, неповторимую девочку, чтобы не светить стояком.

Но Штат оторвала голову от его плеча первая. Заторможенно моргнула и впилась поцелуем ему в губы.

Виктор забыл, как дышать, постарался заново запустить сердце. В солнечном сплетении закололо, пульс подскочил, ладони вспотели.

Штат была, как всегда, неожиданной. И пьянила лучше мартини.

Спустя мгновение, длящееся вечность, Вик ответил на поцелуй. Сгреб ее в тугие объятия, переплел их языки, оттянул губу и застонал от переизбытка эмоций.

Он этого не ожидал. Почти смирился с тем, что его фантазии не воплотятся в реальность. Его душа кровоточила от слома картинки перед глазами, руки блуждали по телу Штат, Вик попятился в сторону спальни, а она… была не против.

Сил осмыслить, переварить момент не было. Вик потерялся в ощущениях. Кожа Штат была на ощупь такой же, как он представлял: мягкой, мозолистой на ладонях, но молочной и бархатной на спине и груди.

И наконец он касался ее сосков не в контексте отвратительной шутки и хмельного сознания девчонки, а заслуженно, в постели, когда она лежала под ним и не открывала глаз от наслаждения.

Пульс бился в висках. С ним такого прежде не было. Всех, с кем он спал, Вик хотел, выбирал, они были завидными для друзей покоренными добычами, но сейчас…

Вик провел ладонью по ее шее, спустился ниже, сжал идеальную, совершенную, небольшую грудь в ладонях и поперхнулся собственной слюной. Концентрированное ожидание без надежды на результат взрывалось в сознании салютами, яйца сводило от напряжения, желание топило его с головой без шанса на передышку.

Целовалась Штат фантастически. Лучше, чем он представлял. В районе сердца тянули истома, невысказанная боль и благодарность за ее непредсказуемость.

Казалось, момент не может стать лучше, но Штат приподнялась, запустила руку ему в треники и сжала прохладной ладошкой член. Вик зарычал.

Ничего из того, что он чувствовал раньше, никакой высококлассный отсос или гибкость очередной девушки не могли сравниться с этим моментом. Потому что под ним сейчас была именно она.

Штат распахнула глаза, и в них он увидел черноту самого космоса. В этот момент, стягивая с нее джинсы, хватая за округлое бедро и глядя в глаза, Вик понимал, что ничего лучше он уже не переживет.

Это – максимальная точка. Потому что в один момент Штат изменила все: после месяцев исступленного ожидания она разом признала и мужчину в нем, и его авторитет – голая, смотрела на него снизу вверх. Признавала власть. И отдавалась по собственному желанию.

Вик приспустил штаны, от каждого движения низ тела простреливала легкая судорога: он ничего и никогда так не хотел, как войти в нее.

Пробежался взглядом по родному лицу в опасении, но облегченно выдохнул. Во взгляде Штат не было смущения, настороженности или страха – в ее темных глазах горел только призыв.

Виктор облизал пальцы, провел по сухим складкам, судорожно выдохнул. Слюной смазал головку члена, дернулся, как от разряда тока. Наклонился к лицу Штат, прикусил ее за губу, нащупал угол входа.

И только сейчас вспомнил, осознал то, от чего практически потерял сознание. Не думал, что этот момент может стать лучше, но он стал.

Все, с кем он спал до этого, не были тихонями: девушки сами вешались на него, велись на харизму и статус, но эта… у Штат никого не было. До него. Он, Виктор, был не просто особенным для нее – он должен был стать первым.

Кончики пальцев закололо, ступни ног похолодели, он больше не мог ждать и медленно вошел в нее. Узкую, только для него.

Долбаная Штат переиграла его. Игнорировала, язвила, но в один момент вскружила ему голову всем сразу. Она не просто признавала в нем мужчину. Она решила, что он будет у нее первым. Доверилась ему. Не кому-то еще.

Ей не было больно. Вик чувствовал, как тесно ему внутри, толкнулся еще раз. Если Штат и чувствовала дискомфорт, то была слишком опьянена моментом и лишь улыбалась. Вот почему пила: методично готовилась.

Она впилась ему в спину короткими ногтями, Вик толкнулся внутри еще раз, входя во вкус. Перед глазами плясали черные точки, как на грани обморока, сердце-прожектор светило ярче в сторону Штат.

Она была незабываема. Хрупкая, дерзкая и только для него. Потому что он особенный. И это было справедливо.

Перевозбуждение ударило под дых, Вик еле успел вытащить из нереально узкой Штат член, кончил на одеяло рядом.

Упал на кровать без сил, притянул Штат к себе. Она пьяно улыбалась, смотрела ему в глаза, закурила прямо в комнате.

Штат лежала рядом, задумчиво смотрела в потолок, а Вик не мог насытиться родным профилем.

Только она вызывала в нем такую гамму чувств, только Штат была невозможной со всеми ее «но» и при этом самой желанной. Только ради нее он пережил бы все еще раз, чтобы повторить то, что сейчас произошло.

Комната дышала вместе с Виктором счастливым шоком, сознание плыло от мартини и выброса гормонов в кровь. Голова закружилась, Вик сглотнул и расслабился.

Слова вылетели на одном дыхании:

– Я люблю тебя, ласточка.

Штат поморщилась, делая очередной глоток красного вина: как по ней, что дорогое, что дешевое – блевотина та еще. Когда у Сони появился состоятельный отчим, в их доме все чаще стали появляться продукты уровня люкс, только вот вкус у них был своеобразный.

Штат тоже любила сыр с плесенью и свежевыжатый сок, но новый отчим Сони был странноватым гурманом, поэтому сок хранил с какими-то настойками, а сыр, все его девять видов, был действительно с той самой тошнотворной плесенью, которую она не понимала.

Однако со временем это стало своего рода традицией – смеяться и играть в лакшери, запивая дорогущий сыр отвратительным, на вкус Штат, вином, когда они заваливались домой к Соне вместо учебы. Такие ситуации всегда пахли молодостью.

– В общем, мы сидели, обсуждали, как с аптеками контачить будем. – Штат сморщилась от вкуса алкоголя, сделала неопределенный жест рукой. – Как бы я ни боялась всей этой темы, куда страшнее, если родители узнают, что такая сумма пропала. Так что пофиг уже. Ну и слово за слово – плюс три бутылки мартини, – и я его трахнула, – пожала плечами Штат.

Соня поперхнулась сыром, нервно засмеялась безразличию подруги, забралась с ногами на стул, заинтересованно уставилась на Штат.

– Ты серьезно?! Ты и Вик? Не знала, что между вами…

– Да ничего и нет. – Штат отмахнулась, закатила глаза. – Меня просто Сеня позвал гулять. Только я и он. Думаю, это было корявое приглашение на свидание. – Она расплылась в довольной улыбке, словно ребенок, получивший конфету. Отмахнулась от лучей осеннего солнца, задергивая штору, отняла у подруги упаковку картошки фри.

– Логика просто железная, – с веселым скепсисом хмыкнула Соня. – Пригласил на свидание Арсений, поэтому ты трахнулась с Виком.

Легкий укор во взгляде остался Штат незамеченным.

– Вполне. – Она патетично подняла вверх бокал вина. – Ты же видела Сеню? – Штат многозначительно поиграла бровями.

– Спрашиваешь, – фыркнула Соня. – Он такой весь… даже не знаю, как сказать, мельтешащий, что ли. – Подруги засмеялись в унисон. Арсений действительно был парнем живым: в отличие от Вика, серьезного харизматичного главы их банды, много шутил, был непринужденным и, конечно, весьма симпатичным. – К тому же он давно на тебя запал.

– Правда?! – Штат изумленно вскинула брови, пытаясь осознать услышанное. – Ты уверена?

– Да про это только ты не знаешь. – Соня отрезала очередной кусок камамбера. Надо бы перестать кошмарить отчима. – Вряд ли тут речь про глубокое чувство, но присунуть тебе – он точно первый в очереди.

Штат недовольно скривилась на такое грубое определение, но все же удовлетворенно захихикала. Приятно кому-то нравиться.

– Тем более, – кивнула Штат на слова подруги. – Я тоже понимаю, что он может начать мне нравиться, он в целом с самого начала чем-то зацепил, ты бы слышала наши перепалки словесные, это потрясающе. – Штат мечтательно закатила глаза, допивая вино. Жестом попросила плеснуть еще, затем передумала и продолжила пить из горла. – Он далеко не тупой. Но это ладно, мало ли с кем можно парой фраз перекинуться, но когда он позвал гулять… Я, кстати, потом уточнила, не было ли это по пьяни, на что он, наоборот, удивился, что это я помню. – Штат засмеялась: больше ничего не оставалось, чтобы пережить эту ситуацию. – Тогда я поняла, что до того, как вляпаюсь в эти отношения, осталась пара шагов. Но это же наши парни. – Штат послала подруге многозначительный взгляд, щедро глотнув из бутылки. Раздраженно зашипела, пролив красное вино на себя, но забила. – Я же понимаю, что долго за ручку мы гулять не будем, в какой-то момент он позовет меня к себе «послушать коллекцию лютневой музыки шестнадцатого века».

– Он-то позовет, – понимающе ухмыльнулась Соня.

Понимала она это во всех смыслах: Арсений был заядлым меломаном. Может, и правда коллекция такая была.

– Вот-вот, – кивнула Штат. – Да и мне хотелось узнать, почему вокруг секса столько шумихи, пора бы уже. Но! – Она вместо указательного пальца привлекла внимание хмелеющей Сони горлышком бутылки. – Я не хотела придавать этому значения. Особенно первому разу. Типа… он – не любовь всей моей жизни и ею не станет. – Она скривилась, закусывая приторный привкус мягким сыром. – Плюс это как-то банально – заняться впервые сексом с тем, кто нравится, лишние нервы. И значения он даже больше придал бы этому, чем я. Мужики же не возводят свой первый раз на пьедестал. Поэтому я и решила с Виком трахнуться: он должен был знать, что делает, я его знаю давно, и с ним это точно ничего не значило, как я и хотела.

Штат пожала плечами, заканчивая монолог.

Они с Виком не разговаривали пару дней после произошедшего, виделись в компании, но вели себя как обычно, и это радовало. А потом он уехал на две недели с семьей на море. Штат поначалу тревожилась из-за того, что это может стать чем-то переломным в их отношениях, но, когда Вик привычным жестом приобнял ее за плечи при встрече и начал диалог ни о чем, она расслабилась.

Он все понимал.

– В целом я с тобой согласна. – Соня задумчиво кивнула. – У меня по факту так же было, просто переспала с незнакомым парнем на вечеринке, но… я-то этого не планировала, а ты в этой ситуации по-настоящему циничная сучка. – Она одобрительно хмыкнула.

– Что есть.

– И как тебе? – Соню никогда не интересовал Виктор, но чисто по-человечески, учитывая количество его пассий, было интересно, что же такого умеет друг.

– Ну… – Штат почти виновато сморщилась. – Скажем так, прикола я не поняла. – Она захохотала, откинувшись на стуле. – Да слушай, это было очень тупо и странно. Пара поцелуев – и погнали. И длилось минуты три. А потом ощущение, будто там пальцем сильно терли, и все, собственно. – Штат глубоко вздохнула. – Видимо, надо как-то по-другому, не знаю. – Огорченная улыбка скривила лицо. – Потому что не верю, что вот про это снимают столько фильмов, ведут блоги и говорят. А если так – моя вера в человечество потеряна. – Смешок растворился в тишине.

Соня неоднозначно кивнула.

– Не могу не согласиться, – понимающе улыбнулась она. – У меня, конечно, было получше, чем ты описываешь, но восторженных отзывов на «Яндексе» я бы точно не оставила. Но это ладно, Вик-то на все как отреагировал?

– Не знаю. – Штат пожала плечами. – Вроде нормально, понимает, что мы просто повеселились. Я думала с ним поговорить, но он вел себя так непринужденно, что я забила. Хотя волновалась сначала: он мне потом в любви признался.

– Он что?!

Соня сощурилась, жадно ожидая продолжения.

– Да я без понятия. – Штат лишь отмахнулась от такого изумления: не так все серьезно. – Звучит просто жестко. Так-то мы были угашены дорожками еще днем, потом куча алкашки. Он сказал это скорее пространно, типа, как я тебя обожаю и люблю. Но я когда об этом вспомнила через пару дней, успела знатно загнаться, конечно. Вдруг он о чистом и светлом?

Теперь настала очередь Сони закатывать глаза.

– Брось, у нашего Виктора из чистого и светлого может быть только крышка унитаза, с которой он нюхает. У парней, естественно, тоже есть чувства, но не у этого.

– Надеюсь на это. – Штат озабоченно поджала губы. – О! – вдруг вспомнила она и зашлась тихим смехом. – Я вчера такой жесткий глюк на матанализе словила! Инесса Юрьевна подошла, чтобы что-то объяснить, нарисовала на листе точку – и бам, точка начала растекаться по листу, превращаясь в огромную кляксу. Это просто жуть была, я очканула, но было прикольно. А что делать с интегралами, я до сих пор не знаю: ничего из того, что она говорила, я так и не услышала.

Подруги засмеялись, открывая новую пачку дорогого сыра, – старались заглушить голосок в подкорке, который шептал, что молодость нужна для другого.

Ценности нашего мира меняются на глазах: в тринадцать уже не думаешь об оценках и понравившемся мальчике – мешаешь клюквенный сок с водкой и пытаешься скрыть похмелье.

В семнадцать не чувствуешь себя полным жизни: сгораешь из-за перегрузки уроками, давления родителей, и все, что, кажется, остается, – это уйти в забытье.

А в двадцать ты уже никому не нужен.

Никто тебе не рассказывает, что нужно найти дело по душе и научиться на нем зарабатывать, никто не говорит: «Эй, тебе всего семнадцать, не обязательно выбирать профессию сейчас и пожалеть об этом в институте, потеряв лучшее время».

На тебя давят: «Найди себя, найди себя, научись себя обеспечивать и стань взрослым». И никто не говорит, что искать себя не нужно, если не терял. А потом становится поздно.

В таких поисках молодая, не познавшая жизни душа быстро тлеет и перегорает, а единственный выход, о котором твердят телевидение, фильмы и общая пропаганда, – пей.

Пей, потому что это – взрослая жизнь. И в ней нельзя быть счастливым. По крайней мере, никто не знает как.

Пей, ходи в клубы, не сиди в тишине, заполняй пустоту тем, что мы тебе предлагаем, – будь потребителем, иначе какой в бизнесе смысл?

Садись на иглу, трать деньги на реабилитацию и таблетки, ходи к психологу, купи машину, заведи детей, в конце концов! Они тоже повторят твой путь и помогут нам обогатиться.

Штат сделала жадный глоток невкусного дорогого вина, улыбнулась: делать все равно больше было нечего.

– Да, но мне особенно понравилось, когда мы от туалета до аудитории двадцать метров сорок минут шли. До сих пор не знаю, каким вообще образом. – Соня хохотнула. – Казалось же, что шли обычным шагом.

– Ага, а Виктор потом час на свои руки пялился. Говорил, что вены на запястьях движутся, – хмыкнула Штат.

Воспоминания были подернуты прозрачной дымкой – казалось, их постоянно нужно оправдывать, чтобы не осознать, что катишься на дно. Смутно помнить последние месяцы жизни – не то достижение, которым хотелось гордиться, но приходилось, потому что больше нечем было.

– Кстати, когда он приедет? Полторы недели его уже нет. – Соня качнула головой и закинула ногу на ногу, тащась от того, как круто сейчас смотрелась со стороны с бокалом вина.

– Послезавтра вроде. – Штат пожала плечами. – Эх, я тоже хочу на курорт: пляж, море – красота! – Она мечтательно прикрыла глаза и откинулась на спинке стула.

На задворках сознания неприятно ныло ощущение, что все должно быть иначе, но как поменять все разом, Штат не знала.

Ничего, алкоголь и пара дорожек всегда помогали забыться. Помогут и в этот раз.

Куртка с грохотом упала на паркет, обнаружив внутри себя девчонку. Блондинка засмеялась, с помощью парня вставая на ноги.

– Почему я не помню, как мы дошли? – отсмеявшись, нахмурилась она, подозрительно глядя на Глеба.

Тот с картинным недоумением развел руками.

– Может, потому, что перед этим вынюхали по три дорожки твоих транков в туалете торгового центра? – Он вопросительно выгнул бровь, оперевшись на дверной косяк рукой над Штат.

Оценивающе оглядел ее снизу вверх. Их глаза встретились, Глеб коротко улыбнулся, смотря на ее губы.

Штат не поняла, зачем данный субъект нарушил ее личное пространство, хмыкнула и нырнула под рукой парня, проходя в студию.

– Точно. – Она еще раз подозрительно на него посмотрела, но аргументировать его действия смогла только затуманенным разумом. – Угарный эффект, да? – Штат снова повеселела, разглядывая большие витражные окна, панорамные стекла балкона и сводчатый потолок мансарды-студии высотой метров пять.

Тут дышалось легко.

– О, не думала, что ты прям рисуешь, – удивленно охнула Штат, заметив расставленные по периметру холсты, скрытые тряпками.

Штат бесцеремонно, под снисходительный смех Глеба позади сбросила с картин покрывала, с интересом разглядывая каждую деталь.

Мансарда была залита дневным солнечным светом, множество бутылок из-под пива, вазочек разных форм и размеров по всем углам пускали солнечных зайчиков, как маленькие диско-шары.

– Ага. – Глеб засунул руки в карманы, вышел из прихожей, с улыбкой наблюдая за мечущейся по мансарде блондинкой. – Только смысла особо нет: все выставки, куда прохожу по формату, – суперзакрытая тусовка. – Он пожал плечами. – Так что выставляюсь для своих.

– Но это действительно классно! – Штат в праведном возмущении всплеснула руками, обернувшись к парню. Все ей здесь казалось магическим и необычным. Трепетным и профессиональным. Восторг без фильтров горел в ее глазах. – Я тоже порисовать хочу, дашь свободный холст? – Она как ребенок захлопала от радости в ладоши, когда Глеб вытащил с полки уже готовый загрунтованный холст два на два метра. На цыпочках пошла за парнем к месту работы, счастливо улыбнулась ему в знак благодарности. Оглядела краски, кисти рядом на тумбе, подперла кулаком подбородок, глядя на чистый холст, и, сощурившись, посмотрела на парня, развалившегося на широком подоконнике рядом. – Как ты это делаешь? Как решаешь, что нарисовать? – Штат сложила руки на груди, серьезно глядя на Глеба. Парень спрятал улыбку, рассматривая девчонку: светлые волосы смотрелись ярким пятном на фоне ее черной, потасканной и мешковатой одежды, но глаза, несмотря на расхлябанный образ и вечную веселость, смотрели глубоко. – Имей в виду, я жду совета от профессионального художника: «почувствовать свое сердце» я и сама смогу. – Она скептично усмехнулась, взяв в руки чистую кисть.

Глеб хмыкнул, открывая банку пива, стоявшую у подоконника. Посмотрел на блондинку.

– Почувствовать свое сердце не так-то просто, но ладно. – Он покачал головой и вздохнул, поднимая взгляд к потолку. – Понять, что хочешь нарисовать, – достаточно легко. Вспомни про то, от чего ты не можешь заснуть. Что тебя рвет на части. Что болит, о том и пиши. – Он криво улыбнулся.

Повернулся на бок, подпер щеку кулаком, смотря на Штат.

– Звучит сложно, – нахмурилась девчонка, переводя взгляд с парня на холст и обратно. – Что это у тебя?

– Момент, когда я застал свою девушку со своим отчимом. – Глеб придал голосу безразличие. Даже не знал, почему так просто об этом рассказал. – До сих пор каждый раз что-то внутри меня умирает.

В Штат было нечто, что заставляло чувствовать себя с ней на одной волне. Это не было совпадением: Глеб видел, как она общается с другими. Они ведь и познакомились необычно: девчонка просто подошла к нему у дома за автобусной остановкой, в маленькую фасадную выемку, куда не забирался ветер, и возмущенно заявила, что это ее место. Слово за слово, и выяснилось, что Глеба позвали друзья на тусовку банды Штат. Вот они и общаются несколько месяцев, а как будто знакомы тысячу лет.

У них как-то был момент, когда на одном из сборищ они целовались по пьяни, Штат даже пыталась отсосать ему в туалете, но Глеб был угашен, у него не встал, и это помогло понять, что им такое не было нужно. Между ними был не секс. Было другое.

Разумеется, Глеб не будет против, если как-нибудь выдастся возможность повторить, но он и не мог отрицать, что напряжение между ними в диалогах было куда приятнее простого «потереться гениталиями».

Да и с такой, как Штат, хотелось, чтобы это было осознанно, чего в ближайшее время не светило: она была слишком юна и нанюхана. То, что и так было между ними, его вполне устраивало. Штат вдохновляла. А с музами не спят.

Было нечто притягательное в блондинке. Она не боялась своих эмоций и открыто их показывала. Не закрывалась, как обычно делают люди после несчастной любви или другой душевной травмы, а напоказ, ярко жила.

– Сочувствую. – Штат вздохнула. – Это правда паршиво…

Глеб поморщился, не желая впускать в сознание воспоминания, и задумался: почему при своей болтливости и слепящей честности Штат кажется человеком, который не выболтает секреты, которому можно довериться? Не просто можно – хочется.

– А что это у тебя? – Глеб задал вопрос резко, но Штат не обратила на это внимания: она задумчиво смотрела на холст, теребя кончики волос в конском хвосте.

– Не знаю. – Она покачала головой, не отрывая стеклянного взгляда от холста. – Это есть, но не знаю, как это назвать.

Глеб усмехнулся.

– Может, это наркотики?

– Какие наркотики? – Штат фыркнула и обернулась к парню, недовольно качая головой. – Говоришь как дед. Да и какие это наркотики, – отмахнулась она, – эти таблетки в аптеке продаются, физического привыкания нет. Не драматизируй. – Она закатила глаза и снова вернула внимание к холсту.

– Как скажешь, – лениво отозвался Глеб.

Отвернулся к окну, разглядывая улицу. Вполуха слушал размышления Штат.

– В любом случае это не причина. – Девчонка покачала головой, разговаривая сама с собой. – Мне просто… больно возвращаться домой. Каждый раз я будто кого-то предаю и, знаешь, не понимаю проблемы. У меня же прекрасная, любящая семья. – Горечь проступила на языке и скатилась по горлу. – Но для меня это слишком просто. – Штат тяжело вздохнула, вертя в руках кисточку. – И мне стыдно, что родных как будто недостаточно. Но и отказаться от другой жизни не могу. Каждый раз, возвращаясь домой, чувствую себя паршиво. Не оттого, что мне там нет места, а оттого, что там оно всегда есть.

Было действительно тяжело ощущать себя предательницей. Родители не знали, что Штат возвращалась с тусовок, думали – с танцев. Или с урока по музыке. Или с лекции. Штат была разносторонней личностью.

Но дома каждый раз пахло уютом, а от нее смердело драками и бездумными поцелуями.

– Гадость внутри копится от всего остального: учебы, друзей, тусовок, драк, – мое тело и душа это отторгают. – Штат заглянула внутрь себя, с болью доставая пережитое. – Каждый раз, приходя домой в мамины объятия и слушая папины шутки, я обещаю себе, что это в последний раз. Надо что-то менять, заканчивать. – Девчонка покачала головой, пытаясь выдавить слезы, но не вышло. Это была стадия принятия. – Но дома я запереться не могу. Потому что по-настоящему веской причины, чтобы от всех отказаться, сжечь мосты, нет.

Это болело больше всего. Штат ощущала себя лицемерной паршивкой: к друзьям такое чувствовать нельзя. Нельзя мечтать о крупной ссоре, чтобы закончить отношения, это неправильно. А если заявишь о намерениях сейчас, покажешься неблагодарной истеричкой, которая на пустом месте решила поиграть в драму.

И мама ее понимала. Говорила, что нужно заканчивать с Виктором отношения: материнское сердце чувствовало запах драк, исходящий от дочери, хотя разум даже не знал о похождениях ни ее, ни ее друзей.

Но это было дома. За порогом эти чувства мгновенно улетучивались, оставляя после себя только привкус недоумения. Все же хорошо. Правда? Весело, интересно, как сейчас – в художественной студии парня, с которым познакомилась на улице. Все же хорошо… это молодость.

– Но это не считается. А мои чувства по этому поводу… – Штат хмыкнула, пожав плечами. – Всего лишь чувства, мало ли что…

Глеб обернулся и посмотрел на Штат, стоящую у холста. С каждым ее словом вокруг нее вилось все больше и больше темных нитей, его затягивало в ее орбиту. Штат продолжала.

– И каждый раз, возвращаясь домой к своим, думаю: что не так? В любой компании я чувствую себя своей – не могу понять, почему хотела остаться дома и больше никогда никого из них не видеть. Каждый гребаный раз меня разрывает между двумя жизнями, и я не могу понять, в какой остаться. Они такие разные. – Штат выдохнула разочарование вместе с виной, поджала губы. – На вечеринке я хочу раствориться в моменте. Дома – остаться с семьей и больше ни с кем не общаться, потому что действительно чувствую умиротворение. – Она обернулась на Глеба, виновато потупила взгляд. Парень рассказал ей про трагедию, а она ему – об этом. – Знаю, что глупо, это ничтожная причина страдать. Но и исправить ничего не могу. И не знаю как. – Непрошеные слезы все же подступили к глазам – Штат отвернулась, пряча взгляд под слоями туши. Глеб почувствовал ее боль. Она была такой – позволяла другим дотронуться до ее души. – Но все равно… каждый раз на пороге между этой жизнью и той я осознаю, насколько мне херово. – Она запрокинула голову и уставилась в потолок, чтобы не разрыдаться прямо здесь. – Каждый чертов вечер виню себя за это, потому что больше никто не виноват. Ни родители, ни Виктор. Они честны перед собой, и только я в этом уравнении лицемерка. Это со мной что-то не так, это я слабая, безвольная и тупая, раз не могу понять, что мне надо.

Обратный конец кисти с силой воткнулся в ладонь, царапая кожу. Лавина чувств внутри не хотела успокаиваться – нахлынула с новой силой, будто Штат в ночи и возвращается с вечеринки. Она догадывалась, что запуталась, но не хотела этого признать.

Даже не озвучивала, из-за чего переживает больше всего. Не думала ведь, что до продажи докатится. И что за деньги громить что-то будет. Якудзы всегда были развлечением и возможностью справедливого суда для ровесников, которые не могли сами за себя постоять. Они были резкими, непостоянными, но честными. Заслужил – получи. Иногда чересчур, но за дело.

Штат всегда была против денег в таких делах. Потому что иначе, по заказу, все превращалось в криминал.

А она докатилась. Как – непонятно. И вроде это было временно, чтобы исправить ошибки, собрать проигрыш и забыть обо всем как о страшном сне. Но что-то подсказывало Штат, что это затянется. И никто в этом не виноват, кроме нее самой.

Девчонка жестко усмехнулась, оборачиваясь к парню. В ее глазах горело намного больше, чем она показывала.

– Именно это я чувствую уже четыре года, с момента, когда впервые попробовала алкоголь, когда убедила Вика, что он может не быть задротом, и объединила нашу плохую компанию. – Она уверенно кивнула. – Я чувствую боль. Меня разрывает на части, и это – только моя проблема.

Глеб поднялся с места, подошел к блондинке и посмотрел в ее бездонные глаза. Для ее возраста в ней было слишком много боли. Не надуманной, а пережитой, непризнанной.

– Нарисуй это.

Штат кивнула, сглатывая ком слез.

– Нож есть? – Она усмехнулась в ответ на настороженный взгляд парня. – Спокойно, я слишком люблю всех доставать, чтобы совершить самоубийство. – Она весело подмигнула и подошла к холсту.

Боль осталась на холсте. Подсохшие мазки крови багровели, красные масляные краски оттеняли абстракцию. Запястья щипало.

Глеб ничего не сказал, когда Штат без прелюдий чиркнула по запястью острым канцелярским ножом, контролируя силу нажатия. Боль не должна истощать – ее нужно выпускать медленно и вдумчиво, следить за каждым движением.

Девчонка с готовностью вытащила из кармана куртки перекись водорода, протерла ей нож и кожу. Она никогда не хотела покончить с собой. Это не казалось выходом.

Раз – и не нужно ни с чем разбираться. Черное и белое исчезает, не нужно думать о совести и ее чистоте. Легкость варианта притягивала, но она же была барьером, который Штат никогда не преодолеет. Слишком легко – не про нее. Сдаваться без борьбы она не привыкла, ее эго этого не простило бы.

Белые полоски тряпок, вырезанных из старой футболки, пожертвованной Глебом, окрасились в водянистый розовый. Ей стало легче.

Штат сидела на старом кресле с чашкой горячего чая в руках, с умиротворенной улыбкой смотрела на раскрашенный холст.

Жизнь сейчас не казалась сложной. Солнце светило, она сидела в окружении разноцветных картин, мир был прекрасен.

Так бывает: душевную боль не запить таблетками, не залить алкоголем, так сердце только противнее начинает ныть. Но боль можно выпустить. Штат задумывалась о том, что наверняка есть более экологичные способы, иначе все ходили бы в шрамах. Просто она их еще не нашла.

– Вы что тут, говном мазали? – Виктор зашел в квартиру беззвучно, Штат вздрогнула от его слов.

Фыркнула, закатила глаза.

– Мудак, это кровь, – едко проговорила она, но после встала с насиженного места и похлопала друга по плечу, сжав в коротких объятиях.

– А-а… а гуашь ты зажал, да? – Он окинул насмешливым взглядом Глеба на подоконнике, тот недовольно повел плечом.

Он не ждал у себя двинутого друга Штат, но ничего не сказал, чтобы не выглядеть недовольным снобом.

– Вик, завали щебетальник. – Штат тяжело вздохнула, снова завалилась в кресло.

Парень, разглядывая помещение, прошел в глубь мансарды, поиграл бровями, глядя на блондинку.

– М-м, хахаля своего защищаешь?

– Чего? – Штат удивленно ощетинилась, не понимая, к чему этот цирк.

– Шучу, успокойся, – отмахнулся Виктор, критичным взглядом осматривая картины. Снова нахально взглянул на парня. Дерзкая, похабная улыбка расползлась на тонких, злых губах. – Хотя не удивлюсь, если ты, Глеб, по-настоящему говном мазать начнешь. – Вик раскатисто засмеялся, словами втаптывая парня в грязь. – Со… нынешнее искусство – оно такое.

Штат хихикнула в кулак от дурацкой шутки, переглянулась с другом, поставила чашку на тумбу. Личность девчонки таяла на глазах, трансформируясь в показушную уверенность.

– По факту. – Она ярко улыбнулась, потягиваясь в кресле. – Глеб, конечно, недалеко ушел, но все равно лучше рисует.

Глеб зло взглянул на друзей. Ему показалось, что Штат мгновенно затянуло в поле придурка Виктора: тот успел оскорбить и его, и свою подругу, но Штат, вместо того чтобы защищаться, примкнула к нему.

– Спасибо за комплимент, – недовольно бросил Глеб, девчонка с наигранной улыбкой кивнула.

– Не за что, дорогой.

– Это был сарказм, – выплюнул слова парень, на что Виктор зло хмыкнул, увидев нужную болевую точку.

– Кто-то у нас обидчивый. – Он въедливо улыбнулся.

Штат поддакнула, поднимаясь с кресла.

– Творческая натура, что поделать. – Она тоже улыбнулась, пожимая плечами. – Обидеть художника может каждый. – Обернулась к Глебу. – Я заберу холст потом?

Глеб хмуро кивнул.

Эти двое существовать друг без друга не могли. Оба – поломанные и слишком чувствительные. По крайней мере Штат.

Полчаса назад она полностью отдавалась творческому процессу, восхищалась искусством и выворачивала наизнанку душу, а сейчас делала вид, что ей плевать.

Будто оправдывалась за то, что любила что-то недостаточно «крутое». Слабачка.

– Не плачь, пацан. – Виктор ухмыльнулся, наблюдая за эмоциями на лице парня. – Лови. – В руки Глеба прилетела синяя капсула с порошком. Как гребаная подачка. Будь проклята Штат: показала ему это дерьмо и его классный эффект, а потом прибрала к рукам поставки в аптеках, где раньше их можно было купить самому. И ладно Штат – теперь он зависел от Виктора, мудака этого. Конечно, Глеб мог бросить в любой момент. Просто не хотел. – Мы еще услышим о твоем отфигаченном носе. – Вик весело цокнул, Глеб презрительно фыркнул.

– Ухе. Если ты про Ван Гога, – сделал он саркастичное замечание.

Виктор только отмахнулся.

– Неважно, – беспардонно бросил он. Штат буквально ощутила потребность быть на его стороне. Бессознательно казалось, что неудачник здесь не Виктор, абсолютно не разбирающийся в теме, а Глеб, не к месту выпячивающий свои знания. – Нужен будет нож – маякни, – снисходительно добавил он и посмотрел на Штат. Понимание ситуации «двое против одного» сносило крышу.

– Да, а то твой коротковат, – бездумно ляпнула девчонка, но заметила обиженное лицо Глеба. – Ладно тебе, я прикалываюсь, – отмахнулась она, собирая вещи. Кивнула другу на выход. – До пятницы, – обратилась она к Глебу и подошла ближе, когда Виктор направился к двери. – Ты реально талант, Глеб. Спасибо за совет. – Она внимательно посмотрела на него и тепло улыбнулась. Вся неприязнь к девчонке испарилась из-за этой улыбки. Глеб кивнул. – Это было необычно.

– Хватит щебетать, нам надо идти! – крикнул из прихожей Вик, и Штат закатила глаза, но зашагала к выходу.

– До встречи. – Она еще раз улыбнулась Глебу, а тот задумчиво покачал головой.

– Кажется, я знаю твою причину. – Он кивнул в сторону Виктора, взглядом показывая, что это не в Штат проблема – она просто выбрала неправильных друзей.

Девчонка легкомысленно махнула рукой.

– Не драматизируй.

– Ласточка. – Виктор склонился в шутливом поклоне. Пропустил Штат в квартиру. Ее не волновало, что за окном восемь утра: друг приехал вчера, а «Макдоналдс» работал круглосуточно.

– Мне сказали, ты с кем-то поцапался, – с легкой претензией произнесла Штат, проходя на кухню. Кивнула на рассеченную и криво зашитую бровь парня. – Почему без меня?

Виктор хмыкнул: Штат вела себя слишком беззаботно в его доме. Хотя, учитывая, сколько здесь прошло вечеринок, это было неудивительно.

– Там было скучно: меня пгосто били, и все. – Парень развел руками и улыбнулся, мол, сама знаешь, как это бывает.

– Ну вот, позвал бы меня, я бы присоединилась. – Штат с картинной обидой надула губы, запрыгивая на столешницу.

Развернула пакеты с фастфудом. Она знала: если Вик чего-то не рассказывает, вытянуть правду все равно не получится, легче забить. Хотя было странно, что она не знала о стычке. Кто вообще с их репутацией мог его избить?

– Извини, на следующее избиение позову, – весело пообещал Вик, отбирая у Штат картошку.

– Эй, это мое!

Виктор засмеялся, окуная картошку фри в мороженое под звонкое «фу, извращенец!». Потянулся за чизбургером, бубня: «Да-да, как скажешь».

В этот момент на кухне, несмотря на пустые бутылки по периметру и пропитанные сигаретным дымом шторы, оба чувствовали себя как дома. Может, потому, что это чувство зависело не от обстоятельств.

Штат толком не помнила, когда они стали так плотно общаться. Когда она смогла назвать Виктора настоящим другом. И почему некоторые думают, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует? Вот же она, у них. Несмотря на произошедшее. И факт этого – особое доказательство.

Поэтому Штат была так рада, когда по возвращении Вик привел в компанию свою новую девушку Лену, ухоженную блондинку. Опережая скепсис, объявил, что планы на эти отношения у него большие и все серьезно. Лена была старше Вика на пару лет, свысока смотрела на их компанию, но Штат понимала, что за чувства осуждать нельзя.

Поэтому в тот момент, вопреки стандартному сценарию с морем слез, целая гора с плеч рухнула: она рассмеялась со словами «желаю вам счастья» и со спокойной душой легла спать, зная, что все эти «я тебя люблю» были наркоманским бредом и их дружба в порядке. На все сомнения не обращала внимания.

Все пишут песни и стихи о неразделенной больной любви, и никто не говорит, как тяжело быть ее объектом. Знать, что человек к тебе чувствует, и быть не в силах сделать его счастливым, потому что для тебя он просто друг.

Но Штат была чертовски рада, что у них эта дружба взаимна. А все остальное не имело значения.

– Моя, кстати, гевнует, – между делом подметил Виктор, опираясь на столешницу, на которой сидела Штат.

Она болтала ногами и дожевывала морковные палочки – самый бесполезный пункт в меню ресторана быстрого питания.

– К твоей гитаре? – шутливо поинтересовалась она. – Я ее понимаю, она же твоя девушка, а ты уже всех этим задолбал. – Штат засмеялась, кивая на электронную красотку в углу.

На первые заработанные деньги Штат купила бейсбольную биту, Виктор – гитару. И, не умея на ней играть, обучался самостоятельно, бренча на струнах каждую свободную секунду. Парень делал успехи путем уничтожения нервных клеток окружающих.

– К тебе. – Виктор пожал плечами, возвращаясь к поеданию чизбургера, будто не сказал ничего особенного.

– Что?! – Штат громко рассмеялась, утирая несуществующие слезы. – Ты серьезно? Почему?

– Не знаю. Мы постоянно вместе, плюс ты моя бывшая, – хмыкнул он.

Штат залилась новой порцией смеха.

– Ой, да брось, ты же не серьезно, – отмахнулась она. – Какая я тебе бывшая? У нас не было отношений, только один похмельный перепих. – Штат качнула головой, будто парень сморозил самую большую глупость на свете.

– Может быть. – Вик безучастно уткнулся в недоеденный чизбургер.

– Не знаю почему, но мое теплое, почти трепетное отношение к тебе испаряется сразу же, как только я тебя целую, – задумчиво произнесла Штат.

Она резко дернула парня за рукав, Виктор запутался в собственных ногах, по инерции опираясь руками на столешницу по обе стороны от бедер девчонки.

– Видишь? Это – флирт. – Она показательно провела пальчиками от ремня джинсов до мочки уха. Светло улыбнулась, заглядывая Виктору в глаза. Он никак не реагировал, только наблюдал за движениями девчонки. – А так, – она медленно коснулась его губ своими и смачно причмокнула, проходясь языком по нижней губе, – будто с братом развлекаюсь, – подытожила Штат, разводя руками, мол, ничего не попишешь.

– Извгащенка, – с улыбкой произнес после паузы Виктор, будто ничего и не было, – с бгатом-то…

Штат заметила в его глазах непонятный подтекст, будто он над ней издевался.

– Спасибо. – Штат патетично отвесила поклон, словно только что отыграла на сцене Большого. Покривлялась, одним махом отнимая у друга остатки чизбургера и запихивая их в рот.

– Может, от погошка у нас чувства пгитупились? – Вик задумчиво вздохнул. Штат с непониманием посмотрела на друга. – Это есть в побочных эффектах. – Он взглянул исподлобья на девчонку.

Та только закатила глаза.

– Может быть, – хмыкнула она, бездумно выводя на спине парня узоры: в последнее время из-за порошка она часто залипала на незначительных вещах. – Но факт в том, что твоей ни к чему ревновать.

– Да, абсолютно, – саркастично усмехнулся Виктор, – мы пгосто сидим на кухне и целуемся, ничего такого. – Он театрально взмахнул рукой в воздухе, с иронией смотря на Штат.

Девчонка недовольно вздохнула.

– Во-первых, сижу только я, а ты стоишь, – с претензией начала перечислять Штат, – во-вторых, это я тебя целую, и в-третьих, ревновать надо, когда для обоих это что-то значит, – втолковывала она парню, как малому дитяте, прописные, с ее точки зрения, истины. – А это, – блондинка указала пальцем на себя и Виктора, – как руки перед едой помыть – чисто механическое действие, – довольная своими аргументами, закончила тираду Штат и посмотрела на друга.

Он глядел ей в глаза долго, пронзительно, улыбаясь лишь губами – глаза оставались серьезными.

Штат нахмурила брови, пытаясь понять его настроение, но Виктор вдруг засмеялся, согласно качая головой. Схватил пакет с картошкой, недопитый виски из угла и сел за стол. Штат закатила глаза, решая, что надо хоть иногда делать перерывы на трезвость.

– Абсолютно точное описание, – весело улыбнулся Виктор, – абсолютно точное.

– Эй, все будет хорошо, не волнуйся.

– Я так хочу, чтобы пгишло много людей. А если я запнусь, если собьюсь?

– Все будет отлично, не переживай. Ты репетировал тысячу раз, я минимум восемьсот раз слышала. Ты прекрасно играешь, у тебя талант, все получится. Я рядом.

Штат говорила уверенно. Взяла Вика за руки, заглянула парню в глаза, напитала своим упорством.

– Окей, да… – Он выдохнул, собираясь с духом перед концертом. – Хогошо, что Лена посоветовала собгать ггуппу, это было классным шагом. И тебе спасибо, что помогла найти пацанов.

– Без проблем.

– Жаль только, что ее нет. Но она сказала, что будет онлайн наблюдать. Ты будешь следить, чтобы трансляция запустилась вовгемя?

– Конечно. Иди. Ты будешь блистать.

Штат улыбнулась, пихнула друга в плечо, направляя его за кулисы. Виктор нервничал. В бар на Лиговском уже начали стягиваться люди. Помимо байкеров, чьи железные кони красивым автопарком выстроились вдоль проспекта, Виктор пригласил всех, кого знал. Публика собиралась разношерстная.

Бородатые мужики хлестали чай из пивных кружек, чтобы потом без проблем сесть за руль, молодые люди рассаживались по диванам и вставали возле сцены. Виктору не стоило волноваться: концерт обещал быть огненным.

– Сейчас он уже не кажется таким крутым и дерзким. – Сеня хмыкнул, поравнявшись со Штат. – Волнуется, как девчонка.

– Советую пересмотреть последнее утверждение. – Блондинка выгнула бровь, оборачиваясь к парню.

Сеня закатил глаза.

– Он сильно волнуется.

– Так-то лучше, – улыбнулась Штат. – Неудивительно: это его первый концерт. Я столько намаялась с организацией, что тоже волнуюсь теперь. Будто я выступаю.

– Все будет круто. – Сеня в знак поддержки приобнял Штат за плечо. Их прогулка-свидание прошла мило. Но просто прошла. – Как поздравлять будешь? Я подарю ящик «Ред Булла», – довольно хрюкнул он.

– Неплохо. А я – букет из пятидесяти розовых роз. По-моему, будет забавно. – Она закусила губу, Сеня рассмеялся. – К тому же это сексизм – дарить цветы только девушкам. Парням они тоже нравятся. Тебе нравятся цветы? – Она подняла взгляд на блондина.

Тот задумался, пожал плечами.

– Не знаю, мне никогда не дарили, понятное дело. Но цветы сами по себе красивые, это да.

– Вот именно, – улыбнулась Штат. – Черт, вот тупая. – Она зашипела, печатая ответное сообщение на телефоне. Сеня вопросительно посмотрел на нее. – Лена. Говорит, у нее не открывается эфир, хотя он уже пятнадцать минут идет, скоро концерт начнется. – Штат зло выдохнула. – Пусть перезагрузит телефон, возьмет другой, не знаю. У меня все открывается. Кретинка. – Она закатила глаза, помрачнела, поджала губы. – Прекрасно. – Она заблокировала телефон, уткнулась Сене в плечо. – Говорит, что это наши проблемы и смотреть она ничего не будет, если само не откроется. Такое ощущение иногда, что ей плевать на Вика.

– Не знаю, какие у тебя там ощущения, но я в этом уверен, – заявил Сеня. – Вик – классный парень, но она вертит им как хочет. Непонятно особо, почему он ей это позволяет, но сердцу не прикажешь, видимо. На этой стажировке в Германии у нее наверняка другие мужики есть.

– Есть, – подтвердила Штат. – Она это не скрывает. А Вик говорит, что его все устраивает. Открытые отношения и все такое. – Она сделала неопределенный жест в воздухе рукой, потерла нос. Пахло табаком и специями. Они тут перец по углам рассыпают? – Но даже если так и было сначала, то сейчас уже нет. Он поплыл и берегов уже не видит.

– Любовь зла, – драматично подметил Сеня.

– Ой, да какая это любовь, – отмахнулась Штат. – Это созависимость. Ему нравится страдать по недополученному вниманию, а она упивается властью. Тут что угодно, но не любовь. – Она покачала головой. – О, начинается!

Толпа зашумела, свет погас, на сцену вышел Виктор с гитарой. Басист, вокалист и барабанщик заняли свои места.

Штат улыбалась. Слезы подкатили к горлу: она была рада за друга, невероятно гордилась тем, что тот за какие-то два месяца решил осуществить свою мечту и выйти хоть на небольшую, но сцену.

До этого он бренчал на гитаре только для себя, играл друзьям песни, обучал ее нотной грамоте, когда разобрался в ней сам. У него хорошо получалось.

Заводной панк-рок лился со сцены, люди танцевали, Штат орала песни, которые уже знала наизусть, и смеялась.

Дешевые софиты, управляемые пьяным осветителем, не мешали, только добавляли аутентичности. Штат была счастлива. Тридцать человек плясали под музыку, включали фонарики на телефонах, веселились от души.

Закончив, запыхавшийся Вик взял слово. Штат пыталась не забываться и держать телефон, транслирующий прямой эфир, ровно. Лены среди зрителей до сих пор не было. Штат надеялась, что она посмотрит выступление в записи и ее слова о том, будто девушка Вика все видела, не будут откровенным враньем.

– Спасибо всем, что… явились! – Улыбка норовила порвать лицо парня поперек. С волос капал пот, дыхание было глубоким. – Мы с пацанами нашли одну волну, и сегодня вы видели плод наших вымученных сквозь мат усилий. – В толпе послышались смешки. – Эта музыка для меня много значит. Она меня наполняет, в ней я вижу свет, тьму, злость и еще много оттенков чувств. За вдохновение хочу сказать спасибо моей музе. – Он заслонил глаза от света прожектора, нашел в толпе взглядом Штат. – Лена, эти песни появились на свет из-за тебя. Все это – из-за тебя. Спасибо! – Зал взорвался овациями.

Штат сглотнула. Он смотрел не на нее – в камеру.

– Ауч, – неловко сморщился рядом Сеня. – А разве не ты половину своих бабок во все это вбухала?

Штат пожала плечами, завершая эфир.

Он просто был взволнован, к тому же спасибо сказал ей лично. Штат не нужны публичные признания ценности их дружбы. Она это и так знает, Вик тоже. Это банально. А банальщина не для нее – для Лены. Вот кому нужны признания. С ней же все хорошо. Они вместе провели два месяца, почти круглосуточно готовясь к концерту, это значит намного больше, чем клишированные слова благодарности.

– Все нормально, – отмахнулась Штат, заставив себя поверить в эти слова.

– Смотри. – Сеня усмехнулся, кивая на дверь.

В бар зашел курьер с букетом розовых роз, сразу направившись за кулисы. Штат облегченно выдохнула: она пятьдесят раз позвонила и описала внешность Вика, чтобы доставщик точно знал, кому вручать цветы.

Через несколько секунд из-за кулис появился ошарашенный, смеющийся Вик. Штат задержала дыхание, с трепетом смотря на приближающегося друга. В открытке было сказано: «Сияй, как сегодня, всегда».

Она не подписала открытку, но эти слова были только между ними, ирония букета розовых роз тоже. Вот что важно – эти эмоции благодарности и счастья на лице друга, смешно сочетающиеся с откровенно девчачьим букетом.

Он правильно сделал, что поблагодарил Лену на сцене, а личное оставил для Штат. Девушка правда вдохновила его на написание песен, она заслужила публичного признания. Штат считала, что Вик вдохновился сам и написал эти песни просто потому, что был талантлив, потому, что вложил в них много эмоций, но если именно его девушка стала катализатором для рождения музыки в реальной жизни, то все правильно.

Вик светился от счастья. Сеня рядом хмыкнул: казалось, еще немного, и парня разорвет.

– Она доставила мне цветы, пгедставляешь? – Виктор налетел на блондинку ураганом, сжимая в объятиях. Штат замерла, не в силах обнять его в ответ. Что? – Она же там, а доставила цветы! Чепуха, конечно, с цветами, но они мне нг… по душе… классные. В конце концов, пацаны тоже любят цветы! Ой, она звонит! – Виктор протараторил все быстро, не замечая оцепенение подруги. Ответил на звонок. – Пгивет! Только что закончил. – Он посмотрел на ребят. – Я скажу всем спасибо и пойдем пить. Да, Лен, я тут, – добавил он и ушел за кулисы.

Штат стояла, смотрела другу в спину и не могла понять, что произошло. Он действительно подумал, что такое остроумное поздравление придумала его девка? Что это она сказала ему «сияй»?

– Дважды ауч, – сочувствующе вздохнул Сеня. – Он просто заигравшийся дурак, не обращай внимания, – попытался он поддержать девчонку, но та отмахнулась.

– Все нормально, неважно.

Было больно. Немножко, совсем чуть-чуть поначалу, но в сердце тонкой иглой звенела обида.

Штат думала, что последние два месяца Лена была единственной, кто стоял между ней и человеком, которого она ценила настолько, насколько в принципе могла ценить людей.

Штат с ней не соревновалась. Они были разными и играли разные роли. Лена была его девушкой. Штат – подругой. Эти понятия не должны были пересекаться, Виктор никогда не отменял их совместные планы и не уходил с головой во влюбленность. До сегодняшнего дня.

Но Штат не будет переживать. Она выше этого. Не будет обижаться из-за пары необдуманных слов: она же не ради признания и благодарности за подарки с ним дружит.

Нет. Их дружба – это другое, вечное и несокрушимое. У них общие скелеты в шкафу, общий риск попасться, общая опасность сдохнуть в драке. У них есть их сигареты, ведь Лена не курит. У них много такого, что не восполнить новыми знакомствами. И это никогда не потеряет ценность, даже если он на какое-то время упустил из виду берег их дружбы.

Все будет в порядке. Нужно просто повторять себе это чаще.

Штат перекинула на плечо покоцанную биту, звонко шлепнула Соню по пятой точке и убежала вперед, слушая шутливые угрозы подруги.

Октябрьская ночь над Питером душила пряным запахом листьев и пожухлой травы, неработающие местами фонари вдоль улицы делали поздний час похожим на сюжет хоррора с оттенком романтики. Штат поравнялась с Виктором, стараясь идти в ногу с парнем: ей плохо удавалось маршировать вровень с длинными мужскими шагами.

– Помедленнее, – недовольно пробурчала она. Виктор закатил глаза, замедлился. Штат схватила его под руку, на манер леди, потом и вовсе спихнула в руки другу неожиданно ставшую тяжелой биту. – Напомни, почему мы не пошли к забегаловке Шатунова и его стервы-сестренки, как собирались, а вместо этого разгромили какую-то закусочную и ателье? – Она вопросительно выгнула бровь, крепче хватаясь за руку парня, споткнувшись о свою ногу.

В начале вечера они крепко обдолбались – теперь отходняк давал о себе знать.

– Деньги, – цокнул Виктор, – нам заплатили за это, ласточка.

– Ну да, ну да, – прошипела Штат. – Напомни, какого хера мы в это вляпались? – Она устало хныкнула, забирая биту.

Та безвольно повисла в ослабевших за ночь руках и издавала неприятный звук, касаясь асфальта.

– Мы спустили восемьсот тысяч и сейчас совмещаем необходимое с полезным, – флегматично пояснил он, кинув взгляд назад, на компанию гогочущих друзей.

Эдик и Соня толкали в плечи еще трех парней, которые уже стали частью компании, – шикали друг на друга, чтобы из-за громких криков жильцы не вызвали полицию. Неприятно будет попасться на такой мелочи.

– Я бы предпочла быть просто долбанутой, а не продажной сволочью. – Штат горько усмехнулась.

Виктор заключил ее в карикатурные объятия, приподнимая над землей.

– Да ладно тебе, ласточка. – Он миролюбиво улыбнулся. – Собегем нужную сумму, и все. Плюс классные бонусы: Соня взяла несколько платьев из ателье. – Он поставил блондинку на асфальт и продолжил путь.

– Ну не знаю. – Штат поджала губы, наслаждаясь ужаснейшим звуком волочащейся по асфальту биты. – Там все было чересчур… чересчур, – вынесла вердикт она и выхватила из заднего кармана джинсов черный блокнот. – Взяла только записную книжку рядом с кассой. Всегда хотела такую. – Она улыбнулась.

Виктор кинул на нее смешливый взгляд.

– Пустая?

– Ага, новенькая. – Штат любовно пролистнула чистые страницы блокнота. – Кстати, а ты что так старательно выискивал в обоих заведениях? Мы же решили кассу не брать, чтобы в случае чего был только взлом, без «сто пятьдесят восьмой». Пустой блокнот не заметят… платья скажу Соне вернуть до утра. Лишние проблемы нам не нужны.

Вик недовольно поморщился, закусил щеку изнутри, отмахиваясь от подруги.

– Забей. Думал, найду что-то типа алмазов или облигаций. – Он цокнул, ускоряя шаг.

– Серьезно? В ателье под названием «Сладкий сон Марии»? – Штат залилась громким смехом, подтрунивая над другом. – Хотя ты прав. Мало ли, вдруг они на самом деле миллионеры и шифруются, поддерживая убыточный бизнес. Я глянула в бухгалтерию: там все очень и очень печально. Надо было тебя сразу предупредить, хренов сыщик.

Виктор в ответ на подколы только скривился, смотрел перед собой отрешенным взглядом. Пусть говорит что хочет. Это же ему нужно будет объяснять заказчикам, почему он ничего не нашел.

Ночная прогулка закончилась перед двухэтажным домом в пустынном районе Технологического института. Компания остановилась на крыльце и начала активно зевать, ощущая накопившуюся усталость. В ход пошли сигареты и оставшиеся дорожки. Все стояли в молчании на протяжении нескольких минут, пока Штат не прервала паузу, выпуская в сумерки струю дыма.

– Ты хорошо его знаешь?

Голос от смешения нескольких веществ и похмелья звучал надтреснуто. Штат не прокашливалась, ей нравился такой тон. Иногда поломанные вещи выглядят особенно привлекательно.

– Не лично. – Виктор сплюнул вязкую слюну на пол. – Видел его в тогдашней тусовке Эдика, а недавно мне написал наш общий знакомый. Сказал, хочет вести дела вместе.

– Как все серьезно, – скривилась блондинка.

Вик безразлично пожал плечами, постучал в дверь.

– Типа того.

Им открыл молчаливый худощавый парнишка, смотрел на компанию несколько секунд сосредоточенно. Ушел внутрь, не говоря ни слова. Друзья переглянулись, сочли это за приглашение, проходя за брюнетом в дом.

В воздухе плотным слоем стоял дым табака и кальяна, в каждой комнате по пути к лестнице Штат видела три-пять человек, занимающихся своими делами: кто-то бренчал на гитаре, кто-то разговаривал, кто-то активно раскладывал вещи по сумкам.

Дом был похож на смесь борделя и притона: очевидно, предназначался под снос. Нигде не было видно голых девиц или дорожек на стеклянных столиках. Это место было своеобразной лаундж-территорией, но никак не лабораторией по производству героина, как сначала представляла себе Штат.

Новая порция веществ ударила в мозг с опозданием, Штат потерялась во времени, заходя в комнату на втором этаже, по ощущениям, только через два часа.

Здесь было меньше дыма и музыка играла тише. Штат было легче собраться с мыслями и хоть как-то воспринимать происходящее. Ее взгляд то и дело замутнялся фиолетовыми пятнами, действия людей вокруг будто проигрывались в замедленной съемке. Она знала, как с этим бороться: сосредоточила все свои силы и внимание на единственном предмете – глазах парня, подошедшего к компании.

Молодой мужчина, к которому они пришли, пожал Виктору руку, оглядел остальных, здороваясь кивком. Внимательно посмотрел на Штат – подошел к ней вплотную, нарушая личное пространство.

– Я Вадик. – Он протянул руку девчонке, глядя на нее с хитрым прищуром.

Лет тридцати, с пепельными волосами и серыми глазами, мужчина выглядел приятно, но был моральным уродом. В принципе, как и они все.

– Это твое настоящее имя? – Штат скептично покосилась на руку парня, в ответ не протягивая свою: держала паузу, внимательно выискивая в глазах мужчины подвох.

Стеснение было выбито из нее еще месяц назад вместе с зубом.

– Нет, – честно ответил Вадик, пожимая плечами. Насмехался. Он-то в бизнесе давно, а девчонка в деле явно новенькая. – А ты у нас кто? – Он склонил голову набок, словно кот, играющий с мышкой.

Виктор рядом фыркнул, закатил глаза, отходя от накала страстей. Многие его знакомые так реагировали на Штат: она не вписывалась в каноничное представление девушки в банде. Та же Соня делала вид, что она здесь просто для украшения, хотя, естественно, как один из первых участников принимала решения наравне со всеми.

Штат всем своим видом показывала, что с ней стоит считаться: затянутая в черные джинсы и с висящей на острых плечах толстовкой не по размеру, она вздергивала подбородок и нагло смотрела в глаза. Быть серым кардиналом – не ее стиль.

– Джорджия. Приятно познакомиться.

– Прямо как штат? – усмехнулся парень.

«Блин, вот дура». Она занервничала, понимая, что заигралась в американские приколы. Сказала со всей убедительностью, которую могла наскрести на задворках помутненного сознания:

– Да, прямо как штат.

И уверенно пожала мужчине руку.

– Итак, ребятки. Вы у нас местные самородки-самоделкины, но действуете пока на любительском уровне. Я же предлагаю поставить вашу деятельность на поток.

Вадик откинулся на спинку дивана, широко раскинув руки. Штат села на подлокотник кресла, в котором расслабленно полулежал Виктор. Выпрямила спину, чувствуя дополнительную уверенность, когда рука парня по-собственнически легла на девичью поясницу, выводя на разгоряченной коже бездумные узоры.

– Прямо-таки бизнес. – Эдик улыбнулся, затягиваясь предложенным кальяном.

– Самый что ни на есть, – ответил такой же улыбкой мужчина.

Он смотрел на компанию с тщательно скрываемыми превосходством и снисходительностью: про них уже говорили в определенных кругах, ребята планомерно зарабатывали себе имя и безбашенную репутацию, но еще не вели дела по-взрослому, только играли в банду.

– Допустим, – безразлично протянула Штат, с усилием отрывая голову от спинки кресла: накатывала нехилая усталость, выдерживать конструктивную беседу становилось все сложнее. – Какие ресурсы у тебя для этого есть?

Вадик перевел взгляд на девчонку. Снова цинично наклонил голову вбок, рассматривая блондинку.

– А вы, я смотрю, не просто молодняк – прямо-таки деловые люди. – Он одобрительно хмыкнул, оставив в тоне унцию снисхождения.

– Самые что ни на есть, – дерзко отбила подачу его же словами Штат.

Мужчина поднял руки на манер «сдаюсь», удовлетворенный напором девчонки. Может, и не соскочат с подобным экземпляром в команде, а то такие бывают совершенно ненадежными.

– У меня есть связи с поставщиками небольшой сети аптек и шарящие в лабораторной химии, так сказать, персонажи. «Лирика» набирает популярность, и если все получится, то с меня – товар, с вас – рынок сбыта. Восемьдесят на двадцать. Идет? Приемлемый процент за мою сложную часть работы.

Мужчина прошелся быстрым взглядом по парням, сидящим на другом конце дивана, и девчонкам, стоящим позади. Перед ним сидели только Виктор как негласный лидер банды и «Джорджия», девочка-штат, с которой все считались.

Он их надувал внаглую, ведь они новички и не знают стандартных расценок.

– Пятьдесят, – спокойно ответила блондинка.

Никто из них не понимал обмана – кажется, кроме нее.

– Не жирно ли будет, Штат? – Мужчина цокнул, хищно облизывая губы.

Девчонка смотрела на него уставшим, незаинтересованным взглядом, по которому было видно: ей настолько было плевать, что отступать она не собиралась.

– Отнюдь. – Штат пожала плечами. – Сбывать будем мы. И в случае чего отвечать на вопросы полиции тоже. Это приемлемый процент за молчание в стрессовых ситуациях.

Вадик хмыкнул.

– Тридцать.

– Сорок пять.

– Сорок.

– Идет.

Штат расплылась в довольной улыбке, кивая мужчине. Он был доволен итогом: интереснее работать с командой, когда они знают, что делают.

– И еще одно условие, – вдруг опомнилась блондинка, не дав окончательно закрепить сделку рукопожатием между Виктором и Вадиком. – Никаких школ. Никаких школьных тусовок с несовершеннолетними.

– Отказываешься от основных возможных точек? – Вадик с удивлением вздернул брови. Все слышали, как в тон мужчины просочилось негодование.

Но Штат дала понять, что мнение ее не изменится. Как бы опасно ни было его отстаивать.

Мужчина пожал плечами. Все равно им продавать.

– Значит, никаких школ.

Договор был заключен, разговоры перетекли в пустую болтовню под кальяны и выпивку. Некоторые покинули своеобразную вечеринку: была середина недели. Вадик в очередной раз встретился взглядом со Штат.

– Можешь остаться здесь. – Мужчина дружелюбно улыбнулся: блондинка периодически зевала и поглядывала на часы.

В доме было полно места, но Вадик знал, что будет совершенно не против, если девчонка уляжется у него под боком.

– Не-а, – отмахнулась Штат. – В гостях хорошо, а дома голышом ходить можно. – Она улыбнулась в ответ, кивая друзьям, мол, пора уходить.

– Мой дом – твой дом, – ухмыльнулся Вадик.

Блондинка залилась смехом, одобрительно качая головой.

– Надеюсь, мы сработаемся.

– Я, безусловно, тоже, Штат. – Он подмигнул.

– Кстати, на кого записать первую поставку? – Голос Вадика остановил их в дверях.

Штат уже стояла на крыльце, мужчина преимущественно обращался к парню.

– Запиши на Якудз.

Теперь все официально.

Виктор улыбнулся.

И захлопнул за собой дверь в прежнюю жизнь.

Вадик усмехнулся вслед банде, вернулся на второй этаж. Расслабленно упал на диван.

– Выходи, конспиратор, они ушли, – насмешливо произнес он в пустоту, отплевываясь от выдохшегося кальяна. С улыбкой наблюдал за другом, с ругательствами вылезающим из неприметной кладовки.

– Охренеть не встать, чувак, – зло плевался словами мужчина, сбрасывая с себя тряпки, упавшие на него с вешалок. – Предупреждать надо, когда сюда чертовых зэков приглашаешь!

– Они не зэки, – отмахнулся Вадик, – будущие, возможно…

– Да насрать! Хоть потомки самого Костелло, хоть ангелы во плоти – меня здесь не должны видеть! У меня же гребаная практика может к чертям полететь. Некоторые из нас решили по специальности работать, если ты не заметил, а для этого нужна хренова репутация. Так что будь добр, впредь предупреждай о таком дерьме. – Он сплюнул, скорее утрируя свое негодование, чем действительно злясь на друга.

– Ладно тебе, Старицкий, расслабься, повешу им на шеи колокольчики, чтобы ты знал о приходе гостей заранее. – Он хохотнул.

Мужчина закатил глаза, брезгливо стряхивая с пиджака пыль.

– Буду премного благодарен.

Штат нехотя встала с кровати, услышав, как пришла сестра. Сегодня был один и тех редких вечеров субботы, когда они поменялись ролями: Штат устала от людей, младшей захотелось общества. Двенадцатый час ночи говорил о том, что вечеринка не особо удалась: с удачных так рано не возвращаются. Блондинка отложила телефон, вышла на кухню.

Сестра не услышала ее приближения: стояла, облокотившись на раковину, капала слезами в немытые чашки в беззвучных рыданиях.

– Эй, что случилось? – Штат забеспокоилась, настороженно заглядывая ей в глаза. – Ты в порядке?

Младшая не выдержала: увидела безопасные объятия сестры и разрыдалась в голос, кидаясь ей на шею. Невнятно бормотала, всхлипывала – Штат ничего не оставалось, кроме ожидания.

Усадив девчонку на стул, она требовательно произнесла, внушая как маленькой:

– Сейчас ты успокаиваешься, перестаешь плакать и говоришь мне, что случилось.

Сестра кивнула.

– Я… сначала все было хорошо, я выпила буквально пару глотков вина, и на этом все. Прости, ты говорила не делать…

– К сути, – сухо перебила Штат.

Повторять за сестрой алкоголизм с малолетства, когда только перешла в девятый класс, было плохой идеей, но сейчас ее волновало другое: не обидел ли ее кто.

– Ладно. – Девчонка судорожно выдохнула, сдерживая слезы. Кивнула. – Около одиннадцати я поняла, что давно не видела Сашу, хотя мы пришли вместе. – Она вытерла нос рукавом. – А когда обошла все комнаты, нашла ее в последней. – Младшая снова дала волю слезам, Штат прикрикнула на нее, чтобы наконец понять, что случилось. – Из комнаты выходил парень, застегивая ширинку, Саша на кровати лежала – она ничего не помнила.

– Он ее изнасиловал? – прямо, без виляний задала вопрос Штат.

Слышать это было мерзко. Еще мерзее – произносить.

– Не знаю, она ничего не помнит и сказала, что это ерунда, но он так довольно застегивал ремень… И главное… – Она всхлипнула, поднимая беспомощный взгляд на сестру. Блондинка кивнула, прося продолжить рассказ. – Когда он выходил из комнаты, подмигнул мне на мой вопрос, что он с ней сделал, и сказал, цитирую: «Странно, что с такой сестрой она даже не сопротивлялась».

– Что? – Странная, ужасающаяся догадка неоформленной мыслью скакала на кончике языка.

Она не могла понять до конца.

– А когда я переспросила… – Девчонка снова зашлась слезами, заикаясь от истерики. – Он назвал твое имя. Он думал, что Саша – это я. Казалось, что он специально сделал именно с ней это. Мне страшно. – Она уткнулась сестре в плечо, рыдая.

– Все будет хорошо, скинь мне фотки, где есть этот парень, – ровно произнесла Штат. – Тебе показалось, всякое бывает. Может, это было взаимно. В любом случае разберемся с этим утром, ладно? А сейчас умойся и ложись спать.

Девчонка оторопело посмотрела на сестру: та была спокойна. Штат ободряюще улыбнулась, давая понять, что все будет хорошо. Младшая подозрительно покосилась на нее, затем пошла в ванную.

Спокойной Штат была только внешне: не хотела выдавать себя и разбираться с последствиями. По трахее вверх поднималась ледяная ярость. Штат выдохнула. Зло, раздраженно, отчаянно. Написала несколько сообщений. Оделась.

Это было гранью, которую переходить нельзя. Есть вещи, за которые не прощают. И безопасность сестры – одна из них. Конечно, мелкая была права, это не было случайностью, и Штат была уверена: парень – из Драконов. Из тех, кого они вытеснили с вечеринок.

Даже надеясь быть неузнанными, они не могли продавать школьникам: за это их могли ждать серьезные последствия уже от людей Вадика, с которыми Якудзы недавно заключили договор. Про другие преступления никто не говорил. Уязвленное самолюбие имбецилов дало сбой.

Штат написала Виктору. Нужно было брать машину: они едут на Канонерский остров. Полуостров промышленных портов, грязных общежитий под снос и пустых территорий. Сегодня она сдерживаться не будет.

– Девчонку изнасиловали, думая, что это моя сестра.

– Она опознала его?

– Незачем. Родители будут опознавать. – Штат зло сплюнула, выходя из машины Эдика. Она была настроена серьезно: надела кожаные перчатки. – Чтобы не было отпечатков, – кивнула она на вопросительный взгляд друга.

– Ты его ггохнуть собигаешься, что ли? – уточнил Виктор.

– У мужчин нет монополии на убийства, – пожала плечами Штат.

Друзья переглянулись: она не шутила.

– Увегена, что это было изнасилование? – Вик закурил, внимательно вглядываясь в глаза подруги.

– Да, – отрезала Штат. Показаться сестре такое не могло. – Бедная девчонка, всего лишь девятиклассница.

– Мы в девятом классе и не такое твогили, – хмыкнул Вик.

Намекал, что переспать на вечеринке – обычное дело.

Рядом со Штат с их совместной ночи он до сих пор испытывал отголосок противоречивых чувств, но знал, что надо подождать – и они рассеются окончательно. Не сошлись – бывает. Зато попробовали.

Виктор ждал от нее намека на продолжение следующие два дня, но, когда не дождался, решил отпустить. Жгучее желание уже не перекрывало кислород, на языке кислила лишь легкая обида. И Вик нашел себе женщину. Не на раз и не на два – надолго. Хотел выплеснуть свои чувства на кого-то, а если косвенным эффектом стала бы ревность Штат – он был не против. Знал, что ей по странной причине плевать на его одноразовых девушек. Ему хотелось показать, чего она лишалась в перспективе.

Но они занялись сексом, и Вику было достаточно признания Штат даже таким образом.

– Творили, – согласилась блондинка. – Но они – не мы. Для многих же это немало значит, первый раз для них – не просто «мышцы размять».

Штат хрюкнула, отняла у Вика сигарету, затянулась.

А Вик тонул.

Для многих значило, а для нее?.. Штат сказала об этом так непринужденно, почти презрительно, будто говорила о походе в магазин.

– Что за кипиш? – Идя со стороны трассы, Сеня кивнул друзьям.

– Серьезный, – ответила Штат.

– Ты такая очаровательная, когда злишься. – Арсений в своем репертуаре, и тут нашел что сказать.

Вик слушал разговор, будто смотрел кино и его здесь не было на самом деле. Нереальность происходящего накрывала волной.

– Отметелим их – я буду для тебя любой. – Штат дерзко облизнулась, Сеня оживился.

– О, недоступная язвочка флиртует?

– Ага, пора бы воплотить твои фантазии в жизнь, Сеня. – Штат поправила перчатки, не замечая, как у Вика рядом кровь отливает от лица. Он не успевал ухватить ускользающее озарение, но ощущения ему не нравились. – И сходить на настоящее свидание, – подмигнула девчонка, – а не как после той попойки с моей отключкой. Но сначала мои фантазии в реальность воплотим.

Лицо ее стало непроницаемым.

А у Виктора сошелся весь пазл.

Вот что это было на самом деле: она его использовала. Виктор гадал: как могло случиться, что Штат отдалась ему, была покорной и сексуальной, а после снова стала прежней, будто ничего и не было?

Он тоже принял правила этой игры, вел себя непринужденно, закапывая чувства так глубоко, как мог. Списал странное поведение подруги на женскую загадочность.

Но все было кристально ясно: он не был ей нужен. Ни тогда, ни сейчас. Она не испугалась собственных чувств, не хотела повременить, ее влюбленность не угасла от стресса из-за долга. Она никогда и не видела в нем то, что, как он думал, толкнуло Штат в его объятия. Лишь друга с членом, который мог помочь решить вопрос перед настоящим свиданием с гребаным Сеней. Он почувствовал себя использованным. Грязным, глупым, наивным и бесполезным.

Виктору стало все понятно. Он вдруг поднял глаза на Штат и удивился: блондинка больше не казалась ему милой. Он неожиданно осознал, что Штат на самом деле эгоистичная, легкомысленная и жестокая. Слабая, трусливая и только хочет казаться клевой. Она – просто маленькая девочка, которая всего боится. И из-за страха использует людей, боясь идти на сближение. На самом деле она не смешная, а циничная. И – далеко ходить не надо – настоящая шлюха.

В животе заворочалась ненависть. Она окрасила всю гамму чувств, свет прожектора, который освещал из его нутра Штат, почернел.

Вик сплюнул, отвернулся, как и подруга, готовясь к драке. Отложил эмоции на второй план. Лишь чувствовал, что сегодня все будет иначе.

Их было семеро: блондинка позвала только парней и только приближенный круг лиц. Сегодня произойдет то, о чем все должны молчать.

Виктор связался с оппонентами. Те долго не тянули – прибыли почти сразу.

Их было десять. Штат не смотрела на рост: ее целью были кадыки, коленные чашечки, кисти, глаза. Гнев от слов сестры был горячим. Обжигал, облизывал огненными языками внутренности, сверкал в глазах. Праведная злость на даже худших отбросов общества, чем она сама, душила.

Сейчас гнев охладел. Он стал ледяным, отпустил нутро и скопился в затылке, тело было легким, руки – послушными, взгляд – ясным.

Было страшно. Штат ловко сделала дорожку в пудренице, достала трубочку из ручки, вдохнула. Улыбнулась, расслабилась. Тревога превратилась в сталь. Ртуть в глазах плавилась, текла, не давала упасть.

Вик повторил за подругой. Они были злыми, под кайфом и правы. Штат двинулась навстречу подъехавшим на пустое старое футбольное поле парням.

Люди казались смазанным пятном – они не были подготовлены и не были все за одного: парни переговаривались, один что-то щебетал на ухо другу, но Штат смотрела перед собой. И ждать не собиралась.

Парни перешли черту, покусились на родное и должны были за это ответить. Широким шагом ступая по пожухлой траве, Штат не остановилась для разговора – с ходу выудила из-за спины телескопическую дубинку, край прилетел по коленным чашечкам первого.

Красиво, эпично не было: скулеж и редкие выкрики заполняли пространство над полем, глухие удары наносились беспорядочно, мало кто задумывался о болевых точках. Кажется, у кого-то был нож.

Но Штат была в ярости – ее это не волновало. Животное желание разорвать на куски каждого билось в мозгу пульсирующей венкой, не желая покидать тело.

Накопленное раздражение, злость на оппонентов и саму себя раздирали, крошили, изнашивали душу – сейчас Штат нашла этим эмоциям выход. Футбольное поле было ее холстом. Ярость на просранную молодость, на подонков перед ней, на судьбу за свою бесхарактерность – задумкой. Крови вместо красок было достаточно.

Штат хотелось плакать от этой ярости.

Кулак в перчатке врезался тощему в живот, ей по голени ударили битой. По косой – блондинка взревела демоническим воплем, превратила боль в усилитель ярости, развернулась, с размаху выкинула руку с телескопической дубинкой назад, попала нападавшему по руке. Тот заскулил, упал на землю, бита откатилась в сторону. Штат добавила несколько ударов ногами по животу.

Они нарушили негласные правила. Она тоже не будет их соблюдать: блондинка с удовольствием била лежачего ногами в тяжелых сапогах.

Перед глазами все плыло.

Губа была разбита, ребра ныли, на ногу было больно наступать, но Штат не сомневалась в своей победе: за ней стояла ярость. Такая, какую никто из них представить не мог. Была рада, что ее никто не вытаскивал из замеса, как раньше. Вик был занят одним из парней рядом, но в ее сторону даже не смотрел. Штат могла насладиться происходящим сполна. Она отбросила страхи, подозрения и сомнения – не просчитывала ходы и не боялась попасть за решетку.

Штат твердо решила, что хочет того парня убить. Не иносказательно – решение, принятое всем ее существом, горело в глазах и пугало противника. Против сумасшествия не было защиты. Никто не знал приемов самообороны от методичной злости.

Штат сдалась своей проигранной судьбе. И не оглядывалась.

Ее оттащили от скулящего парня за куртку – она бросила короткий сканирующий взгляд вокруг. Позади был не Виктор – тот держал в удушающем захвате другого неподалеку. Штат не оборачивалась. Сделала упор лежа, выкинула ноги назад. Чуть выше, чтобы встать в планку, – ударила ногами по коленям сзади стоящего.

Тот вскрикнул, упал. Перелома не было, но неожиданный ушиб выбил весь дух из парня. Штат отряхнула перчатки, зло усмехнулась, почти рассмеялась. Встала над блондином. Поставила ногу ему на грудь, посмотрела внимательно.

Лицо в сумерках не запомнила – только смазанные очертания, которые хотелось смазать еще сильнее. Изуродовать, разбить, размозжить. Штат нанесла удар дубинкой по животу парня. Тот не сопротивлялся, но ей было плевать. Следующий удар пришелся по ногам, третий – по руке.

Искусство насилия захватило Штат полностью.

Перегретый последними событиями мозг дал сбой. Проигранные деньги, двойная жизнь, поступление собственными принципами, токсичная дружба, туманное будущее – Штат вымещала на лежачем злость за все это.

Била, смеялась, плакала и не могла остановиться.

Тьма заполняла все ее существо. Казалось, сам дьявол стоит за спиной, аплодирует. Только Штат не нужно было его одобрение – ей никто не был нужен. Она отчаянно, по-звериному хотела нанести другу мудака, совершившего покушение на ее сестру, как можно больше ударов телескопической дубинкой.

Сеня, уворачиваясь от протестующих кулаков девчонки, оттащил подругу от тела. Штат успокоилась, одернула куртку. Огляделась по сторонам.

На пустыре замерло все: ветер, люди, сердца. Покоцанные, побитые ребята смотрели на Штат шокированно, затравленно.

Блондинка опустила взгляд на дубинку: кровь липла даже к перчатке, на металле остались ошметки кожи. Штат сделала шаг к своей жертве. Блондин лежал без сознания. Светлые волосы окрасились в красный, одежда была порвана и испачкана, рот приоткрыт, глаз и губа заплыли от ударов. Штат зашла далеко.

Она оглядела тело парня: тот еще дышал. Оглянулась на его друзей. Строго посмотрела на каждого. Внутри было пусто.

– Кто проболтается – следующий. Позвоните с его телефона в скорую, идиоты, – прикрикнула она на парней. Один, косо смотря на девчонку, подошел ближе, морщась. Вытянул из кармана лежащего телефон. – Будете молчать, и я не сделаю то же самое с вашими близкими, – холодно, убедительно проговорила она. – И в ваших интересах больше не переходить нам дорогу. Поверьте, будь у меня больше времени – это был бы каждый из вас, – тихо прошипела она.

Услышал каждый.

Сеня качнул головой: они с Виктором стоили друг друга. Когда ее незнанием защищали от подобной ситуации, то не представляли, на что способна она. Парень огляделся. Вик стоял в стороне, буравя взглядом подругу. Арсений не понимал, почему тыл Штат сегодня никто не прикрывал. А он подошел слишком поздно.

Мысли кашей ворочались в голове.

Шоковое состояние самой Штат не давало осознать происходящее. Она держалась за остаточный гнев, как за спасательный круг, и боялась его отпустить. Кивнула оторопелым друзьям. Ушла к машине. Парни на поле зашевелились, начали суетиться.

– Скорая? Да, на Канонерский остров, тут парня избили, – бормотал его друг в панике. Остальные собирали помятых друзей в кучу. Штат оглядела своих: им тоже крепко досталось. – Нет, я его не знаю, – врал парень по телефону. Правильно делал: разговаривать с полицией тут никто не хотел, даже в таком случае. – Приезжайте скорее.

Штат ни о чем не жалела. Пока.

– Ты откуда здесь? – Штат усилием воли подняла голову с подушки.

Голос был сиплым, надломленным: последние четыре дня она ни с кем не разговаривала. Слезы и осознание дна, на которое она скатилась, душили.

– Сказал, что пгинес тебе домашку. Отец твой сугово посмотгел, так что у нас минут пять. Думаю, тебе пога завязывать.

– С чем? – Штат с остаточным изумлением вскинула брови. Проморгалась, с кряхтением села на кровати. Задернула шторы, включила торшер. В комнате пахло затхлостью. Мама несколько раз открывала окна для проветривания, не помогло. Штат выходила только в туалет, постоянно спала и плакала. Родителям сказала, что устала и заболела, – те разрешили не идти на учебу.

Вик видел, что она разбита. Но Штат заслужила, ей это было нужно. Уродливое осознание. Он все понимал, и она тоже должна была понять.

Ей необходимо было протрезветь, все слишком далеко зашло, но до Штат иначе не доходило. Что с проигранными деньгами, что сейчас. Она не сделала выводы после его «люблю» – счастье ничему ее не учило. Учили только моменты, когда она касалась дна. И недавно Вик неосознанно ей это позволил.

Он догадывался, что будет, если Штат вместе с ее яростью, как обычно, за шкирку не вытащить из драки после начала. Пуля будет убивать. Но ей нужно было увидеть, что она запуталась. Штат заслужила то, что чувствовала теперь. Ей надо было протрезветь. Во всех смыслах. В отношении него в том числе.

Виктор знал, что не все потеряно. Знал, что Штат образумится и все снова станет как прежде. Он будет для нее особенным. Теперь – по-настоящему. Потому что именно он вытащит ее из этого. Так будет правильно.

Потому что она не скучала, когда он уезжал. Когда был с девушкой, она не ревновала его даже как друга. Ей было плевать. Но сейчас появился шанс все исправить. И он снова будет стоять за ее спиной в драке, у них наладится связь, и Штат увидит то, что давно должна была.

Он – самый важный для нее. Штат всегда это знала, это было аксиомой. На всех драках, вечеринках, на учебе, по ночам и утрам это – было. Если для осознания этого Штат нужно было снова коснуться дна, так и быть.

Он вытащит ее, все будет хорошо. Виктор поможет, протянет руку и сделает для нее все. Только сейчас она сама должна об этом попросить.

Штат перестала ему доверять и больше не ходила по его дому в трусах. Но он откроет ей глаза, и все станет как прежде. Нужно лишь попросить. Это будет справедливо.

Он видел, как Штат задыхалась под грузом не до конца признанной вины. События той ночи размытыми обрывками мелькали перед глазами. Ярость и транквилизаторы стерли трезвого наблюдателя внутри. Штат наблюдала за собой со стороны, не в силах понять, где реальность, а где надуманные пьяным мозгом детали.

Она правда избила парня? Как обычно, пару раз пнула в живот или правда колошматила дубинкой уже почти бездыханное тело?

Штат мучилась вопросами, но хуже всего было подсознательное понимание: да, правда. Она это сделала, и ей теперь с этим жить. Или умереть.

– С нагкотой. Ты уже не в себе из-за нее. – Виктор вздохнул. – Но ничего, ласточка. Я думал, мы близки, но, видимо, не настолько, чтобы ты сказала о пгоблемах. Эпоха закончилась, но начался новый этап.

– Что?

Штат выдохнула, отпрянула от друга. Стало мерзко. Мерзко и противно от того, как он на нее смотрел. Не с пониманием, не с сочувствием, а со снисхождением. Будто сам был чист все это время, будто не дрался с ней плечом к плечу, будто она предложила продавать, а не он.

Будто Виктор – святой. Будто она, Штат, – запутавшаяся грешница. И он снизошел до того, чтобы ей это сообщить.

Она знала, что встряла конкретно. Знала, что облажалась, понимала, что зависимость – для слабаков, и поняла, что сама стала слабачкой. Она знала, что никогда, если все, что произошло, правда, не отмоется от чувства вины. Даже догадывалась, что зависимость не столько от таблеток, сколько от тьмы внутри. Но видеть в глазах самого близкого человека снисхождение, взгляд сверху вниз, будто он больше понимает, было отвратительно.

И больно.

Он мог сказать что угодно, но сказал это. И обвинил ее в том, что она не ценит их дружбу, не делится проблемами. Будто сам все ей рассказывал.

После концерта они отдалились друг от друга, Виктор начал проводить больше времени с Леной, но Штат не думала, что это станет проблемой.

В жизни бывают разные периоды, а их дружба – не то, что нужно поддерживать ежедневным «доброе утро». Их отношения в этом не нуждаются, потому что это нечто большее, чем общение знакомых. Они – семья. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы. Друзья, которые всегда друг за друга были горой, которые могли злиться друг на друга, попрекать, но никогда не бросали.

Они могли сколько угодно критиковать идеи друг друга, но всегда были на одной стороне. Всегда. Этот вопрос даже не всплывал на повестке дня. Поэтому Штат и злилась на друга, когда тот не посвятил ее в новый этап деятельности их банды за деньги. Потому что они должны были вместе принять это решение. Спорить, ругаться, но вместе решать, класть голову на плаху или нет.

Штат думала, они это пережили. Да, многое изменилось, она больше не ходила по его дому в трусах: уважала, хоть и тоже со снисхождением, отношения друга. Считала, что Вик мог найти себе кого получше, но почему нет. Лена была снобкой, но образованной, уже плюс. Штат не навязывалась, видя, что Вик влюблен. А друзья это уважают. Да, она пару раз уколола ее дуростью, как на концерте, но все это неважно. Они это переживут. Сделают их дружбу снова крепче.

Обстоятельства сплотили их, ее проигранные деньги они отдавали вместе. Она ни разу не попрекнула его этим, хотя могла: Виктор бросил карты. Но Штат понимала, что они повязаны. Деньги поставила она. И что бы ни случилось, ее успокаивала мысль о том, что они вместе справятся. Плечом к плечу.

А Виктор взял и парой слов со снисходительным взглядом поставил их по разные стороны, будто так и должно быть. Будто он тот, кто понимает, что происходит, а маленькой глупой Штат нужна помощь.

Нужна. Но не такая и не в виде подачки свысока.

– Ты пегегнула палку с тем пацаном, он в больнице, – вздохнул Вик. – Пока ничего не известно. Но тебе надо что-то делать с этим, ты становишься цепным псом. – Он с сожалением посмотрел на Штат. У нее в глазах разрастались льды. Раздражение царапало кожу изнутри. В комнату зашел отец, хмуро оглядел ребят. Виктор кивнул подруге. – Как встанешь на ноги, позвони – состыкуемся, обсудим все.

Дверь закрылась. Штат сидела и пялилась в пустоту.

Вот кем ее считает лучший друг. Цепным бешеным псом.

Да, это так. Но он должен был быть за нее. Как она была. В этом смысл дружбы. Всегда, даже когда человек на самом дне, не протягивать ему руку помощи с перстнем, а вставать рядом и выкарабкиваться из дерьма вместе.

А он снисходительно посмотрел на нее.

Пытался научить жизни.

Будто сам знает, что происходит.

Будто сам в этом дерьме не погряз.

Будто она – ошибка.

Штат упала лицом в подушку и снова заплакала. Старательно отгоняла от себя осознание: это – начало конца.

Мерзкая осень мерзким ветром забиралась под кожу. Мерзкий дождь моросил, мерзкие мокрые листья под ногами мешались. Все было мерзким.

Штат натянула на уши шапку, закуталась в куртку. Она не ела несколько дней, было промозгло, кроме раздражения, чувствовать Штат ничего не могла. От низкого давления перед глазами то и дело плыло, пальцы от холода не чувствовались.

Она с облегчением выдохнула, завалившись в «Сабвей». Приятный запах булок и мяса защекотал рецепторы, в животе заурчало. Штат взяла кофе, запомнила код от туалета на чеке, чтобы, если затошнит, быстро добраться до цели. Заняла привычный столик у стены. Днем в кафешке было пусто.

Капли дождя на окне играли в догонялки, Штат впала в анабиоз. Мысли в голове ворочались медленно, нехотя, осознание произошедшего ложилось неподъемным грузом на плечи.

Про покалеченного парня до сих пор ничего не было известно. Штат старалась храбриться. Главное, держать себя в руках – это в десять раз сложнее, чем сойти с ума, но ей это было необходимо.

Ради семьи. Ради друзей. Ради Виктора.

Ему тоже пришлось непросто, Штат убеждала себя, что те слова, как и в день концерта, были необдуманными, сказанными наспех, случайными. Сегодня они поговорят, и все встанет на свои места. Истончившаяся связь, засасывающая эмоции в себя черной дырой, укрепится, и все будет снова нормально.

Потому что, когда ты идешь в беспросветной тьме, понимая, что натворил дел, которые нельзя исправить, единственное, что удерживает тебя от петли, – осознание того, что ты не один. Вы пройдете через это вместе. Все исправите.

Они перестанут продавать, распустят банду. Штат придется рассказать про деньги родителям, но зато они отделаются малой кровью. Те будут ругаться, может, выгонят ее из дома, но это приемлемая плата за то, чтобы душа перестала болеть.

Они слишком далеко зашли. Нужно было выбираться. Все будет хорошо – они сделают это вместе.

Колокольчик над дверью звякнул, Штат напряглась. В кафе зашел Виктор. Не один – с Леной.

Он помахал подруге, они сели напротив. Штат не спускала глаз с девушки: та недавно вернулась из Германии после поездки по обмену. Штат надеялась, что высокомерие в ее взгляде обусловлено европейским шиком. Очевидно, она уже решила, что грязная российская реальность не для нее.

– Зачем она здесь? – Штат не разменивалась на вежливости.

Прострелила взглядом друга, требуя объяснений. Сил на дружелюбие не осталось. Ей нужно было только его беззвучное понимание. Как всегда, когда он смотрел ей в глаза, когда при других они общались мысленно. Нужен был только зрительный контакт.

Сейчас он был. Но понимания не было.

– Я сказал Лене о твоей пгоблеме, она может помочь. Она сама пгошла чегез это: я ей показал «Лигику», и она месяц пгинимала, но слезла.

– Моей проблеме?

Шок залил глаза Штат плотной массой. Это была интервенция. И от кого! От самого близкого человека и его девки, которая ей была никем.

И что она слышала от Виктора? Он не подбирал слов рядом с ней. Не подбирал! Делал это с каждым человеком на протяжении пяти лет, а тут!.. Они были в отношениях, Штат не могла претендовать на уникальный статус в его жизни, но это был первый раз, когда Вик делал это с кем-то, помимо нее. Такое раньше было понятно лишь им двоим. Самое сокровенное. Самая сердцевина их дружбы.

И он добивал сутью своих слов.

Лена кивнула.

– Это правда. Было тяжело, но я справилась.

Штат засмеялась. Уязвленно, обиженно, насмешливо.

Лена посмотрела на нее укоризненно. Виктор вздохнул. Штат не могла поверить своим ушам: ее будет учить жизни девчонка, которая три месяца встречается с Виком?

Эта… никто? Ее? Штат? Ту, которая два года живет на лезвии бритвы, общается с наркодилерами, бьет первой и ни за что не оправдывается?

Она посмотрела на Виктора изумленно.

Да как он посмел.

Как он посмел ей, Лене, не имеющей отношения к их банде, что-то про нее рассказывать? Они встречаются всего ничего, а Виктор со Штат почти круглосуточно вместе уже пять лет! Они прошли через такое, что и представить трудно, а теперь он ее осуждает. Осуждает, хотя сам до сих пор не слез. Осуждает и пытается помочь.

И ладно сам – он привел Лену.

Штат стало больно.

– Я уже слезаю, и, очевидно, у меня не так много закидонов. Вспомни, что было неделю назад…

По его заминке Штат поняла, что Лена не знает подробностей стычки. Хоть что-то. Но взгляд друга бил больнее ножа. Это было последней каплей. Он пришел не восстанавливать их связь, Штат зря надеялась на понимание.

Он мог вылить на нее тонну дерьма: наорать, сказать, какая она паскудная сука, не видящая берегов. Сказать, что она облажалась, что искалечила парня, что это не то, на что он рассчитывал.

Мог обидеться на нее, ударить, но сделать это как друг. А не как тот, кто смотрит свысока. И не приводить девку. Не говорить, что Лена лучше, раз всего месяц сидела на наркоте. Месяц. Подумать только.

А он сказал. Сказал, что она лучше нее, раз может помочь. Не понял. А поставил в укор.

Штат подняла на друга болезненный, разочарованный взгляд. Все было кончено. Такое пережить она уже не сможет. Такое не стоило переживать. Потому что выше их дружбы он поставил свое уязвленное эго. Решил, что за счет неудач Штат сможет очистить собственную совесть. Решил, что их дружба может потерпеть третьего лишнего. И третьим лишним было его пренебрежение к их связи.

Допустимая мысль о том, что у них – как у всех. Но это была неправда.

Она не позволит его узколобию проехаться по ней катком. Уже раскатана достаточно.

– Нам нужно было сразу обозначить терминологию.

Мир вокруг рушился. Жизненные ценности сыпались на глазах. У нее ничего не осталось. Всегда были только он и их дружба. Во тьме затоптанной морали они шли вместе. Только это успокаивало.

Но Виктор остался позади с ножом в руке, на рукоятке которого значилось снисхождение. Штат просто еще не успела на него напороться. Шипы будущего кромсали сердце спереди.

– Потому что для меня дружба никогда не была… этим.

Усталое презрение мелькнуло тенью на ее лице. Штат не слышала слов вдогонку, останавливать ее никто не стал.

Внутри не осталось ничего: ни органов, ни костей, ни эмоций, – оболочка Штат шла под осенней моросью и понимала, что не знает уже ничего. И ничего у нее не осталось. Только секреты, чувство вины и отсутствие близости. Страха не осталось тоже.

Штат пошла к родителям. Она расскажет о зависимости и о проигранных деньгах на обучение. Расскажет и не станет сопротивляться, если ее забьют камнями. Сегодня это станет милосердием.

Жизни все равно в ней больше не было.

Пальцы оставили на бедрах ваксы синяков. Желудок подпрыгнул к горлу, когда мужские руки уверенно скользнули под юбку, задевая кромку нижнего белья. Интимно и горячо.

Табун мурашек пробежал от пальцев ног до кончиков волос на голове, защекотал нёбо. Дыхание сбилось, вылетая сбитыми клочками – растворялось в раскаленном воздухе между ее шеей и его губами.

У Татум перед глазами все плыло; ее плавило. Под кожей чесалось возбуждение и, пробираясь по кровотоку, отключало мозг.

Органы чувств были по-звериному обострены: слух улавливал треск ткани в разрезе юбки; вырывался полухрип, выцеженный сквозь зубы, когда она цеплялась пальцами за короткие волосы на затылке, когда царапала кожу за ухом, соскабливая слой возбуждения острыми ноготками.

Во рту горел привкус корицы и отчаяния – он пьянил, горчил на кончике языка. Заставлял зубы сжиматься на нежной коже шеи, оставляя бордовые метки укусов.

Крепкий запах мускатного ореха и имбиря, исходящий от его волос, заставлял дышать глубже. Кожа кололась, плавилась от его уверенных, провокационных движений. Он плавно сжимал бедра, плечи, касался рук, гладил талию и поясницу.

Хребет раскалялся, поджигая порох внутри, заставляя внутренности искриться. Ядовитый газ распространялся по организму, туманил сознание настолько, что она не только его – свое имя была вспомнить не в силах.

Татум растворялась в моменте, перебирая ощущения рецепторов один за другим. Пробовала раскаленный воздух на вкус, касалась его, вдыхала, прислушивалась. Кожу покалывало, веки подрагивали от возбуждения, но край сознания выдергивал из вакуума за бортом нечто инородное, мешающее забыться.

Какая-то мысль, давно ей знакомая, сейчас потеряла название в тысяче гигабайт информации, проходящих через тело Дрейк.

Татум отгоняла навязчивые обрывки мыслей, сильнее сжимала крепкие плечи пальцами. Открыла глаза, встречаясь с теплым коричным взглядом.

Он ее плавил, душил, Татум дернулась и застыла в пространстве – теплых глаз здесь не должно быть. Только серая сталь, накрахмаленная рубашка и дорогая ручка, лежащая на столике.

Черт, Крис даже в ее эротическую фантазию с психологом пробрался, навязчивый ублюдок!

Отголоски наваждения неприятно прилипли к коже, жар в животе начал стихать. После благотворительного вечера Крис пожелал ей спокойной ночи и подмигнул из окна машины.

Дрейк предпочитала научные термины, разумные и просчитанные подходы к ситуации, но сейчас сформулировать мысли, кроме как в «ох», не могла.

Предпочитала говорить не «проблемы», а «задачи», не «одержимость», а «сосредоточенность», не «крах», а «контролируемое падение», но сейчас в голове крутилось только одно: «Я в полной жопе».

Пока перед глазами яркой вывеской горело отрицание, не все было потеряно. Татум душило щекочущее чувство в груди: она надела обтягивающую черную юбку и на приеме у психолога фантазировала о крышесносном сексе с ним. Но, несмотря на все усилия, вмешался третий.

И черт бы его побрал.

– …дке? – Обрывок фразы долетел до Дрейк не сразу.

Она перевела расфокусированный взгляд на Старицкого.

– М-м? – Тат не удосужилась извиниться – вопросительно подняла брови и еле заметно тряхнула головой, возвращаясь в реальность.

А в реальности Андрей Игоревич, к сожалению, был одет, сосредоточен и не Крис.

– Все в порядке? Тебя что-то тревожит?

– Глобальное потепление, например? – резче, чем следовало, произнесла Дрейк, закидывая ногу на ногу. – Или похолодание – сейчас хрен разберешь, – уже беспечно бросила она.

Старицкий был больше похож на хищника, выискивающего слабости жертвы, чем на доброго доктора. Или на секс-символ. Было в мужчине нечто, что заставляло смотреть на него, прислушиваться, хотя с последним Тат успела облажаться.

Андрей Игоревич сложил руки в замок.

В Дрейк было то, что называют природным магнетизмом. То, что хочется раскрыть, отгадать, подчинить – обязательно подчинить, потому что Старицкий не знал о Татум ничего. За шесть сеансов он не подобрался к ней ни на шаг.

Татум не молчала – она говорила, но уже четыре раза мужчина ловил себя на мысли о том, что хочет хорошенько встряхнуть ее за плечи и проорать прямо в ухо: «Хватит издеваться, расскажи мне, мать твою, уже что-то стоящее!»

Общение с Татум Дрейк походило на сон: вроде все ясно, нет секретов, но чувствуешь, что где-то есть подвох, тайна, то, что тебе не показали. Это было интересно.

Татум говорила много, но в то же время не говорила ничего.

Она рассказывала ему, что у нее очень ломкие ногти; что она красится только водостойкой тушью, потому что даже при несильном ветре у нее слезятся глаза; что любит фруктовый чай и сладкое. Много сладкого. Еще Андрей Игоревич узнал, что Татум на дух не переносит все, что связано с тыквой, любит составлять рейтинги и что он, Старицкий, на первом месте среди ее знакомых психологов.

Очень мило, кстати.

Татум говорила, что она часто врет, любит шоколад, презирает лицемеров и ее тянет к людям с чувством юмора.

Андрей Игоревич тогда еле сдержался, чтобы не пошутить.

Но, несмотря на весь этот бред, Старицкий знал, что за этими взглядами глаза в глаза было что-то более значимое, чем цвета ее лака для ногтей на каждый день.

Андрей Игоревич тихо вздохнул, поправил рукав рубашки, пока Дрейк шла к столику с напитками. Сегодня Тат выглядела опрятно. Обычно была… помятой. Но не неряшливой, а какой-то… живой.

Татум постоянно выглядела так, будто он ее за шкирку вытянул из вихря под названием «жизнь», усадил перед собой в кресло и заставил рассказывать о проблемах.

И она оставалась и говорила с ним, но только потому, что это было еще одним увлекательным приключением. По окончании сеанса Дрейк вновь упорхала через открытые двери и никогда не говорила правды.

Поначалу Старицкий думал, что у Дрейк в семье имеет место домашнее насилие: Тат всегда ходила с синяками. Они были везде: на запястьях, шее, плечах и предплечьях, – Дрейк их особо не прятала, так, прикрывала ради приличия, но не стыдилась.

Подозрения развеялись после небольшого теста: когда Андрей Игоревич специально за спиной Тат уронил на пол кружку и та разбилась, Дрейк не дернулась. Лениво повернулась, закатила глаза и пробурчала себе под нос: «А я думала, это у меня руки из жопы».

Тогда Старицкий понял, что девчонка просто умеет развлекаться.

Татум прищурилась, бросила быстрый взгляд на полку с книгами: все стояли на своих местах. Она усмехнулась: хоть сегодня он не треплет ей нервы.

– Расскажи о последних переменах в твоей жизни. Они ведь есть? – Старицкий посмотрел на нее исподлобья: ему претила мысль устанавливать контакт еще четыре сеанса, ему нужны были ответы сейчас.

Татум лишь одернула край юбки, вскинула подбородок, смотря то ли сквозь него, то ли в душу. У нее глаза были глубокого шоколадного оттенка, и взгляд тяжестью в несколько тонн ложился на плечи и тянул вниз.

– Отчасти. – Она покрутила кольцо на средней фаланге пальца, раскачивая носком туфли в такт мелодии, известной ей одной.

Еле удерживала себя от того, чтобы начать соскребать с ремешка часов кусочки кожи. Не потому что нервничала. Нет. Ей просто было скучно.

– Расскажи о чем-нибудь, что было у тебя нового за последний месяц, – мягко произнес он, специально не замечая ее нервозности.

Дрейк не могла сидеть на месте, если энциклопедия на полке стояла не там, где надо. Ее бесил журнальный столик, если тот стоял на пять сантиметров дальше обычного. Но она не была перфекционистом.

У нее не было тревожного расстройства, обсессивно-компульсивного расстройства или пограничного. Были лишь обсессии, помогавшие держать картину мира в определенных рамках. Она наделяла смыслом незначительные вещи, чтобы держаться на плаву. Старицкому было интересно, когда это началось. И почему. Или после чего.

Когда Тат отвечала на вопросы, она не замечала дополнительную ложку в сахарнице или то, что сегодня Старицкий надел часы на правую руку. Не считала пуговицы на его рубашке и спокойно бросала пальто на пол в прихожей; Дрейк морщилась от слоя пыли на его подоконнике, но не замечала чашку со сколом на ободке.

С такими, как Дрейк, не бывает просто. С такими, как Дрейк, бывает интересно, но не просто. Строптивость – одна из черт ее характера, которая манила и отталкивала одновременно. Но Старицкому она нужна была не для этого.

– Ну… – задумчиво протянула Татум, касаясь пальцами подбородка, будто и вправду анализировала изменения своего бытия. – У меня появился регулярный и просто охренительный секс.

Андрей Игоревич подавился слюной.

Дрейк улыбнулась.

Старицкий давно отметил, что Татум любит смущать людей.

– Это не негативный опыт, уже хорошо. Но я вижу, что тебя что-то тревожит. Расскажи об этих выходных. – Андрей Игоревич настаивал на своем, крутил в пальцах ручку, смотрел Татум в глаза, не давал соскочить с темы.

Он выстрелил наугад и попал в цель.

Дрейк на секунду замерла: как он узнал? Быстро отпила из кружки чай, громко прихлебывая, кинула смазанный взгляд на настенные часы: осталось тридцать минут. Села обратно в кресло.

– Вы правы, вчера был необычный вечер. – Она с тихим звоном поставила чашку на блюдце, затем – на журнальный столик, подаваясь корпусом вперед. Дрейк облизнула губы от остатков приторно-сладкого чая, откинулась в кресле, закидывая ногу на ногу. Медленно, чтобы Старицкий почти увидел цвет ее белья в разрезе. Или его отсутствие – с такими, как Тат, нельзя быть уверенным наверняка. – Друг пригласил меня на благотворительный вечер своей семьи. – Она поправила ворот красной хлопковой рубашки, пальцами надавила на шею, разминая затекшие мышцы. – Много всего произошло. – Знакомство с родителями и секс в туалете, например. – Да, вечер был насыщенным. Весьма.

Она запнулась, опуская руку, будто ей надоело играть. И ей действительно надоело: помимо обаятельной улыбки Вертинского, Тат вспоминались холодные глаза нового знакомого Святослава, а с ним и то дерьмо, в которое опять может превратиться ее жизнь. И что делать, она совершенно не представляла: слишком мало было информации.

«Интересно, что же делать в такой ситуации, – ехидничал внутренний голос. – Хм, может, поговорить с психологом? Да нет, бред какой-то».

Татум закатила глаза в ответ на реплику собственного подсознания, поерзала в кресле. До конца сеанса осталось двадцать семь минут.

– Расскажи мне про своего друга, – мягко произнес Андрей Игоревич. – Он тебе дорог?

Татум округлила глаза от неожиданности вопроса, неловко фыркнула.

– Ну, такое.

Дрейк поджала губы, заметив тщательно скрываемую улыбку на губах Андрея Игоревича, ничего не сказала. Пусть думает что хочет.

– И какие у вас отношения? – как бы невзначай поинтересовался Старицкий, не заглядывая Татум в глаза, чтобы не спровоцировать и не спугнуть.

Он видел: на несколько секунд с лица Дрейк сползла маска апатичного безразличия и необоснованного превосходства – она боялась. Ей было жутко страшно, но страх этот был не перед другими, а перед собой. Она боялась что-то вспомнить, осознать, принять.

– Я не буду говорить слово «секс», но вы понимаете, о чем я. – Дрейк криво ухмыльнулась, медленно выдохнула: сердце начало неприятно быстро биться.

– Расскажи о нем, – повторил Старицкий, складывая руки в замок на животе.

Дрейк закатила глаза, но решила, что пустая болтовня отвлечет ее от того, над чем действительно стоило подумать.

– Он – сплошной афродизиак. Он далеко не красавчик, его друг Марк куда более смазливый. Но от него так и веет сексом, а когда он улыбается, твердо на ногах устоять сложно. – Она говорила как бы нехотя, искоса наблюдала за реакцией психолога и методично ломала ноготь на правой руке. – И меня бесит. Бесит, что умом я понимаю, что он мальчишка, дурак, бабник и так далее, но сердцем… Этот пульсирующий кусок мяса всю жизнь меня подводит, – зло выдохнула Дрейк. – Потому что я ненавижу таких, как он. Тут либо страсть, которая быстро гаснет, либо ненависть. С такими, как он, всегда все через край. Всегда их везде много. Сплошная максимальная точка.

– Может, потому, что это не он такой, а ты такая?

Дрейк нахмурилась. Она плохо читала эмоции по глазам, но была уверена: в глазах Андрея Игоревича проскользнуло отчаянное ликование. Неудивительно, ведь она долго на сеансах порола откровенную херню, мешая подобраться ближе. Потому что ей нравился ее образ – искренняя фальшивка. И хорошего понемножку.

Пора сжигать мосты. Он слишком далеко зашел.

Татум не откроет душу незнакомому человеку только потому, что так сказала мама.

– Больше ничего не скажу. Не вижу, чтобы мне помогали беседы с вами.

Андрей Игоревич нахмурил брови: его это откровенно бесило.

– Можешь идти, – сухо бросил Старицкий. – Я не собираюсь тратить время на человека, который не может воспринимать ничего всерьез и ведет себя как ребенок. – Он был холоден и спокоен, смотрел на Тат стальным взглядом, от которого хотелось поежиться.

Татум улыбнулась, поднялась с кресла, направилась к выходу. Когда «разрешают» уйти, Дрейк шансом не брезгует.

Но в животе отчего-то разлилось неприятное чувство обиды.

Как ребенок?

Нет, вряд ли: ее детство кончилось когда? На первых похоронах? На первой стопке сорокаградусного? Какой критерий для определения ее несерьезности использовал этот кретин-психолог? Как будто он сам лучше.

Да кому это вообще надо?

– Знаете что? – Тат резко остановилась, развернулась на каблуках, подходя к мужчине. – Вы ничем не лучше меня.

Баржа кренилась влево. Мутные всплески волн топили уголь, руль держался на леске.

Она проигнорировала его поднятые в вопросе брови, кинула пальто вместе с сумкой на кресло, с которого встала десять секунд назад. Сама села на журнальный столик и вперилась в Андрея Игоревича упрямым, раздраженным взглядом.

– Вы избегаете встречи со своей невестой, потому что подозреваете ее в измене: еще бы, трудоголизм еще никого до добра не доводил. Неудивительно, что она гуляет налево: вы с ней должны были переехать в Европу еще три года назад, если не ошибаюсь, но вы не смогли оставить насиженное место. Из-за страха? Лени? – Тат ехидно улыбнулась. – О, не удивляйтесь, у меня есть уши и Интернет, я не экстрасенс. – Дрейк махнула рукой в ответ на его изумленный взгляд. – А она – натура вольная, – продолжила свою речь Татум, – любящая путешествия и драйв. И вы сидите здесь со своими пациентами, раздаете советы о жизни, упрекаете меня в несерьезности, хотя сами не способны решиться на взрослый шаг и сделать уже хоть что-нибудь. Что, очко играет? А это и есть реальная жизнь. Тут по инструкции не проживешь.

Дрейк презрительно скривила губы, не отрываясь следила за реакцией Старицкого. Все-таки то, что однажды она пришла раньше назначенного времени и позже проделывала это каждый раз, нечаянно-нарочно подслушивая телефонный разговор своего психолога, не могло не радовать. Потому что, не зная ничего о человеке, Татум не открывает душу.

– Вы говорите, что я веду себя как ребенок. И знаете что? Вы правы, потому что я хочу еще побыть ребенком. Когда кончается детство? С первой зарплатой? Первым сексом? Вряд ли с первой дорожкой, но что есть, то есть. – Татум оперлась сзади на столешницу, с прищуром смотря на Андрея Игоревича. – Ах, да. Наркотики. Вы ведь об этом хотите поговорить? Конечно, я даже не сомневалась. Поэтому ведь я здесь. Потому что всех поголовно интересует эта всратая тема: мою мать, вас, старых друзей, новых, – наркотики! Боже! Тебе было тяжело? Почему ты подсела? Как ты себя чувствуешь? Эти вопросы волнуют абсолютно, блин, всех. – Татум повысила голос, раздраженно жестикулируя, приправляя свои слова доброй порцией яда. – Это волнует всех, и вас в том числе.

Татум наклонила голову вбок, отмечая про себя, что никогда не видела Старицкого таким трепетно-сосредоточенным. Она бы посмеялась над ситуацией, но в глотке слишком отчаянно чесалось раздражение, так что она не будет молчать.

– О, и хочу вас разочаровать: в наркотиках нет ничего такого, о чем говорят. Те, кто распинается о всякой херне вроде ухода от реальности и отчаяния, беспомощности зависимого, о том, что всегда есть причины, никогда сами их не пробовали. И бесят до охренения те, кто, не зная сути проблемы, начитавшись сраных статей в «Википедии», начинают рассуждать о воспитании, несчастной любви, пережитом горе и тому подобном дерьме, о причинах, мотивах и далее по списку. Потому что причины чаще всего нет. Вот так просто. И пристрелите, на хер, любого, кто одной из причин наркотической зависимости назовет несчастную любовь, потому что многие переживают разрывы, потери, смерти и не садятся на иглу. А те, кто садится, делают это по другим причинам. – Татум сильнее сжала челюсти, чтобы окончательно не выйти из себя.

Андрей Игоревич молча слушал ее, не двигаясь. Он на это и рассчитывал, когда выгонял ее из своего кабинета: такие, как Татум, часто ведутся на реверсивную психологию, но такой бурной реакции он не ожидал.

Она предстала перед ним совершенно другим человеком: Дрейк, которая растягивала гласные и тщательно выбирала выражения, оголила свой характер на двести процентов.

Старицкий был изумлен тем, как долго ей удавалось сдерживать подобного рода энергию. Вся ее натура была наполнена болью, отчаянием и яростью. Он был восхищен. Дрейк не была холодной – лишь хотела такой казаться.

А из таких куда проще вытягивать информацию.

– Я это сделала… – Она на секунду задумалась. – Потому что мне хотелось. Да, мне хотелось, мне было интересно, это было запретно, поэтому я это делала. И все пробуют только по этой причине. Потому что бежать от реальности и проблем можно только туда, где точно знаешь, что будет хорошо. А как бежать от проблем в неизвестность? Туда, где еще не был? Никак. Поэтому и не бегут. Начинают всегда точно не с побега. Потом уже – да, но не вначале. Вначале все происходит без причины. Почему я вообще в это пошла? В эту компанию, к веществам? У меня не было травм, у меня прекрасная семья, меня не били и любили – так почему? Не знаю. Потому что со мной, со всеми нами изначально что-то было не так. С самого начала, еще до всего случившегося что-то темное звало за собой, и я пошла. Потому что не учусь на чужих ошибках, я эгоистка. Вот так. Так что не слушайте молоденьких мамаш, рассуждающих на серьезные темы: у этих дам от мозга до матки тянется одна извилина, а как мы знаем, прямая кишка додуматься до чего-то стоящего не может.

Татум встала со стола, потому что усидеть на месте не могла, медленно прошлась вдоль стеллажа, шаркая каблуками. Взяла с полки книжку, стоящую ближе всех. Переплет был потрепанным: книгу открывали не раз. Наверное, его любимая. «Над пропастью во ржи» – как банально. Дрейк поморщилась, поставив книгу обратно на полку.

– Что вас там еще интересовало? Ах, да, чего я боюсь… – Тат задумчиво провела пальцами по подбородку, повернулась к мужчине. Он на протяжении всего ее монолога не поменял позу – слушал внимательно. – Знаете, я не задумывалась над этим, потому что у меня нет явных фобий, я не боюсь мышей или высоты, но чего я действительно боюсь, так это самой обычной и невзрачной жизни. С непримечательной работой и нудной рутиной, расписанным отдыхом, среднестатистическим домашним хозяйством, распределенными обязанностями и полным отсутствием поступков, за которые меня запомнят. Да, этого я боюсь. Но, даже несмотря на мое отчаянное желание выделиться, я все равно сосредоточение клише обо всех трудных подростках.

– Это нормально – бояться, – тихо произнес Старицкий. Он смотрел на нее совершенно по-новому, будто раньше разговаривал с ней из-за плотной ширмы и впервые увидел вживую.

Татум Дрейк была потрясающей в своем внутреннем противоречии. Она сама еще не определилась, что хорошо, а что плохо, или даже была умнее: не делила мир на добро и зло. Смешивала краски и пускала их себе по венам, давая случаю решать, какую из галлюцинаций сегодня принимать за правду. Дрейк была абсолютно запутавшейся в себе девчонкой, которая будет стоять до конца.

И он подобрался на шаг ближе к разгадке.

– То есть это нормально – жить от противного? Нормально – лезть добровольно в дерьмо, потому что я боюсь, что оставаться чистенькой – слишком скучно? – Тат подняла брови в ожидании ответа.

Подошла ближе, опираясь на спинку кресла. Она была зла на себя за то, что не удержала ситуацию под контролем и ее опять занесло, но, может, так даже интереснее.

– Да, – просто ответил Андрей Игоревич. – Сама суть молодости в том, чтобы пройти через саморазрушение к саморазвитию.

Любопытно.

Татум улыбнулась.

Таймер на часах запищал: сеанс был окончен. Они продолжали молчать и смотреть друг на друга. Татум – с искренним, а не поддельным интересом, Старицкий – с надеждой. На правду. Обо всем.

Тат взяла свои вещи, направилась к выходу.

– До среды?.. – кинул ей в спину Андрей Игоревич.

Дрейк остановилась у дверей, повернулась к мужчине. Смотрела, как всегда, пристально, прямо, решая, стоит ли он ее доверия или ей нужно закрыть дверь с той стороны и никогда не возвращаться.

– До среды.

Холодно и скверно. На то и осень.

Воздух был еще влажным от недавно прошедшего дождя – дышать было приятно, дышать хотелось. Конечно, дышать хотелось всегда, потому что без этого не прожить, но в таких случаях – особенно.

Осень в этом году была поздняя, наступила в начале октября, но, в отличие от прошлого года, снег все еще не морозил задницу, уже плюс: не хотелось застрелиться каждое утро перед походом в универ. С недавнего времени это перестало быть такой уж проблемой, но пожаловаться на погоду – святое.

Ева зарылась носом глубже в вязаный шарф, перевела взгляд на Вику. Такой заряд энергии и оптимизма дается далеко не каждому, поэтому Ева с чистой совестью зевала и в разговоре участвовала косвенно – перекидывалась закатыванием глаз и улыбками с Надей, чтобы совсем не потерять связь с реальностью.

– Как думаешь, твое тотемное животное многое о тебе говорит?

Ева слизала с ложки остатки йогурта, нахмурилась.

– Что, прямо за моей спиной?..

Девчонка только укоризненно покачала головой и, перелистнув страницу журнала, начала зачитывать для каждого гороскоп на сегодня. Надя прыснула в кулак, обмениваясь многозначительными взглядами с Евой и Катей, рыжей кудрявой ведьмой, которая смотрела на всех строго и в которой только близкие люди со временем могли рассмотреть теплого, родного человека.

Они оглядели двор, высматривая парней Примусов, а когда Вика зачитывала гороскопы, она всегда добавляла отсебятину вроде «о, сегодня Венера в третьем доме – самое время поговорить с Марком».

Примусы сидели за дальним столом в неполном составе: Марк приезжал только ко второй паре, а Крис… Ну, сегодня понедельник – кого мы обманываем?

А вот кого удивительно было видеть, так это направляющуюся в сторону их стола Татум Дрейк.

Ева обернулась, чтобы посмотреть, нет ли за ними ее друзей, потому что было это странно. Очень странно.

Нет, Маричева не тушевалась, просто они ни разу не разговаривали с той вечеринки: случая подходящего не было. А если бы и был, что бы она сказала? «Привет, помнишь меня, ты мне волосы держала, когда я блевала, и пьяную отвезла к подруге, давай дружить»?

Хотя, черт, надо было так и сделать.

Ева резко выдохнула, вспомнив, что слышала, будто у Татум и Криса Примуса что-то было. У него с половиной университета что-то было, просто Маричева надеялась, что сцены ревности не возникнет.

Она целовалась с Крисом на тусовках. Не более. Но от ревнивой бывшей парня уже успела получить презрительные взгляды в начале года. А когда она смотрела на Дрейк, создавалось ощущение: случись что – она может просто убить.

Про Татум ходило множество слухов. Например, что она перевелась из другого универа, потому что спала с учителем вдвое ее старше, или что ее бывший парень – криминальный авторитет с руками по плечи в крови, и много чего еще. И хоть Ева в слухи не верила, осадок оставался.

Из их компашки с Татум пересекалась только Надя: Славянова хорошо налаживала контакты. Остальные же, подходя к Дрейк ближе, чем на два метра, напарывались на жесткий взгляд, больше похожий на штык, и не совались дальше.

Тат общалась с несколькими девчонками с третьего курса и на обеде сидела только с сестрой: она не была популярна в обычном смысле этого слова – не зависала в шумных компаниях и не состояла ни в одной группе.

Просто если бы в университет перевелся новенький, ему, как в американском кино, сказали бы: «Смотри, здесь у нас ботаны, качки, готы, это – Примусы, это – отличницы, а это – Татум Дрейк. Добро пожаловать».

Поэтому глаза у Маричевой округлялись все больше, когда Дрейк не изменила своей траектории и направилась прямо к их столику. Может, она пришла к Наде?

– Доброе утро, дамы! – Татум улыбнулась присутствующим.

– О, привет! – Надя удивленно вскинула брови и коротко обнялась с Дрейк, пока другие подозрительно косились на девушку.

– Как жизнь молодая?

Ева подумала, что перепила и похмельное сознание увело ее не в ту сторону, ведь Татум Дрейк не могла стоять тут и интересоваться у компании неудачников, как у них дела, да еще и в такой своей знаменитой манере.

Маричева не считала себя или своих друзей неудачниками: это был их социальный статус по сравнению с недосягаемой вершиной под названием «Примусы». Хотя одного из них на прошлой вечеринке не волновал ничей социальный статус, когда он зажимал Еву в углу своего дома. Маричева невольно улыбнулась.

– Хорошо, а у тебя как? – Первой «отмерла» Вика и, кинув журнал со злополучной астрологией куда-то назад, вскочила со своего места, потом села обратно: не обниматься же она полезет.

– Пока все живы. – Дрейк задорно улыбнулась, обводя всех взглядом, мол, почему как неродные? – Так какие планы?

Девчонки неуверенно переглянулись, инициативу перехватила Катерина.

– Ты о чем? – Она поджала губы, но смотрела уверенно, с вызовом, хотя сейчас Татум казалась Еве весьма дружелюбно настроенной.

Она улыбалась, смотрела на них без раздражения и крутила в руке всего лишь телефон, а не перочинный ножик – поговаривали, что она такой носит, крепя на кромке чулок.

Маричева неосознанно бросила взгляд на ноги Дрейк: она, как всегда, была на высоких каблуках и в обтягивающей черной юбке-карандаш.

«Не, бред какой-то, под такой обтягивающей тканью нож было бы заметно».

Она мотнула головой, отгоняя идиотские мысли. Чертовы сплетники, они уже в ее голове – конечно же, у нее нет ножа.

«Ага, только железный характер, умение подчинять и внешний вид, которым она может закопать любую конкурентку и без лезвия».

– Ты им не сказала? – Тат изумленно посмотрела на Надю, та непонимающе открыла и закрыла рот.

– Я думала, ты пошутила.

Она правда думала, что Дрейк пошутила, потому что в начале года ясно дала понять, что подобное времяпрепровождение ее не интересует.

– Пошутила? Господи, Славянова, – засмеялась Тат, – будь это шутка, она была бы так себе, а ты знаешь, что это не в моем стиле. – Дрейк хлопнула блондинку по плечу и плюхнулась на скамейку рядом с Евой. – Мы официально не знакомы, я Татум. – Она вновь улыбнулась, протягивая руку для рукопожатия девчонке.

– Мы знаем, – забавно пропищала Вика и осеклась, когда Татум очередной раз залилась смехом.

– Ева. – Девчонка наконец отошла от шока, протянула руку Дрейк.

– Мне очень приятно, – подмигнула Тат и обратилась к Вике: – А я тебя помню: мы обнимались на той вечеринке. Ты подружка Марка, да?

Ева подумала, что с ее порогом социальной активности – два по десятибалльной шкале – она значительно обходила Дрейк. Потому что назвать Вику девушкой Марка Примуса мог действительно только пещерный человек. И не только потому, что Марк не достоин милой блондинки-батарейки, а потому, что… это же Сухоруков. Который Примус. Все были в курсе, почему реплика Дрейк прозвучала как жестокая шутка, кроме нее самой.

– Ну, не совсем, – замялась Вика, думая, как правильнее выразить свою мысль, но Дрейк ее перебила с улыбкой:

– Поняла, не мое дело. Вернемся к тому, что наша Мэрилин вам не рассказала. – Тат бросила смешливый, укоризненный взгляд на Надю и повернулась к девчонкам. – Если по счастливой случайности у вас осталось свободное место, то я бы хотела присоединиться к вашей компании.

Ева зареклась больше не пить в таких количествах, потому что это уже не лезло ни в какие ворота. Не то чтобы Маричева была против, просто сейчас Дрейк выглядела действительно милой и настроенной на контакт, хотя обычно Татум казалась… как бы это помягче сказать… сукой?

– Посмотрим, что мы сможем с этим сделать. – Ева улыбнулась Тат, давая понять, что если она действительно хочет общения и тепла, то пришла по адресу.

– Шарф – отпад просто! – Дрейк улыбнулась в ответ, достала из сумки фляжку, незаметно показывая ее Маричевой.

Может, они даже подружатся.

Татум наспех накинула на плечи пальто и выбежала на улицу, вдыхая полной грудью осенний воздух. Голова шла кругом, ноги гудели: сегодня был насыщенный день. Даже несмотря на утреннюю «мозговыжималку» у Старицкого, настоящим испытанием для нее стало общение с девчонками.

Девчонки были милыми, но, пока они были не так хорошо знакомы, Дрейк приходилось держать свой язык под жестким контролем, чтобы не сморозить очередную саркастичную шутку. Потому что посмеяться было над чем, а юмор Дрейк нередко выходил за рамки «остроумно и смешно», скорее ему подходило описание «смешно, но сжечь тебя за такое надо». Поэтому общение с новой компанией вытянуло из нее последние ментальные силы: сейчас Тат была способна лишь на то, чтобы стоять у здания универа, опираясь спиной о стену, и апатично разглядывать двор.

Только сейчас Дрейк поняла, что целый день не думала о Святославе, прошлом, будущем и прочем дерьме. Это было здорово.

О Крисе она тоже не думала. Почти: он, пару раз проходя мимо их компании, откровенно заржал, услышав, как Вика рассказывала Дрейк о том, что нравится Примусам и как их заполучить.

Дрейк ухмыльнулась своим мыслям, заметив у дальнего столика их главного оккупанта. Тат поймала взгляд Вертинского и набрала его номер, не прерывая зрительного контакта.

Крис достал телефон из заднего кармана штанов, все так же смотря на Дрейк через весь двор. Ответил на звонок.

– При…

– Я слишком много сегодня общалась с девушками, поэтому с тебя бухло и секс, а я надену то красное нижнее белье, которое ты нашел в моем дальнем ящике. Встречаемся в семь.

– …вет. – Крис расплылся в улыбке и облизнулся. – Буду вовремя.

Татум каким-то образом пропустила момент, когда «просто плевать на Криса» превратилось в «специально плевать».

– У тебя вообще есть нормальная одежда? – Крис застегнул ширинку на джинсах. Поморщился, пробегая пальцами по кофтам Тат, торчащим из набитого под завязку шкафа.

– Что? – Она перекатилась на кровати лицом к Вертинскому. – Да я мать стиля! Царапни – и потечет Диор, – оскалилась Дрейк, завязывая волосы в пучок.

В этот раз они справились с сексом по-быстрому: Крис даже футболку не снял.

– М-да, – разочарованно причмокнул парень, – надо бы одеть тебя. А то это, – он кивнул на шкаф, – атомный капец.

– Не заговаривайся, – огрызнулась Тат, расправляя покрывало на кровати, нарочито педантично разглаживая мелкие складки, – я тебе не Барби, чтобы меня одевать.

– Оно и видно, – закатил глаза Вертинский, – но на выходных ты должна выглядеть не как обычно – отпрыском проститутки и пирата, а… ну… приличнее, что ли. – Парень закусил губу, оценивающим взглядом окидывая Дрейк.

– Ну спасибо.

Ее это почти не задело.

– Да я не в том смысле. – Крис вздохнул. Он не ставил себе задачи оскорбить или унизить Дрейк. Но она действительно не походила на леди: обтягивающие юбки, преобладающие в одежде красный с черным, высокие каблуки – для его мира она была слишком кричащей. – Просто… – Он запнулся, обдумывая, как мягче донести свою мысль. Тат не из обидчивых, но была какой-никакой женщиной – это нужно было брать в расчет. Ему было плевать, обидится она или нет. Вроде бы… – Вот сколько стоила эта кофта? – Он подцепил пальцами край короткого рукава с рюшами надетой на Тат задрипанной кофточки, которая симпатично оголяла плечи.

По крайней мере, ему нравилось.

– Нисколько, – гордо вздернула подбородок Дрейк, – сама из штанов сделала: обрезала штанины и склеила здесь. – Она повернулась, показывая на ужасный корявый шов на спине.

Крис никогда шитьем не занимался, но даже он мог сказать, что это выглядело отвратительно.

Вертинский обреченно ударил себя ладонью по лбу, качая головой: вот же вляпался.

– Ничего не планируй на завтра, поиграю с тобой в куклы. Буду в четыре, – кинул он уже в дверях.

– А ты не слишком ли охренел? – Тат не успела возмутиться. – Вертинский! – крикнула она ему с лестницы, но парень уже открыл входную дверь, по пути натягивая куртку.

– В четыре, – еще раз повторил он, игнорируя ее слова.

И скрылся на лестничной клетке.

По-хорошему, как это было раньше, Татум должно быть искренне все равно. По-хорошему, она могла бы ответить: «Да плевать, все равно делать нечего», – и без выпендрежа запрыгнуть в тачку к Крису.

Но Тат совершенно не нарочно думала об этой ситуации еще полчаса после ухода Вертинского. Со злости убирала лайки с его фото в соцсетях.

А затем совершенно сознательно и специально позвала сестру в кафе около четырех. И когда в четыре ноль одну, открыв дверь, увидела на пороге Вертинского, совершенно неправдоподобно удивилась.

В ответ на его шипение сквозь зубы сказала, что согласия ни на что не давала и он сам все решил. Старательно спрятала победную улыбку, схватила сестру за руку и вышла на улицу.

Крис несколько раз выдохнул, сжал-разжал кулаки, но понял, что результат ему нужнее, чем выяснение отношений, лицемерно улыбнулся и предложил подвезти сестер.

Тат удивилась уже искренне, от предложения не отказалась: Питер накрыли первые морозы, а достать из шкафа немодный пуховик она так и не решилась.

Крис вел машину молча, так же терпеливо слушал треп Дрейк и даже сказал, что подождет столько, сколько нужно, садясь в «Старбаксе» за соседний столик.

Ника задала пару наводящих вопросов, но потом благосклонно закрыла тему, переключаясь на обычную сестринскую болтовню.

Тат слишком быстро выпила свой миндальный латте, вполуха слушала сестру и постоянно пялилась в сторону залипающего в телефоне Криса.

Ее спектакля хватило на час: после сама Ника сказала, что у нее планы, да и Тат больше не могла трепаться ни о чем. Она чмокнула Дрейк в щеку и упорхнула из кафе, оставляя насупившуюся Татум и задолбавшегося Криса наедине.

– Вот теперь я свободна, – торжественно объявила Тат.

Вертинский тяжело вздохнул и кивнул на дверь машины, бормоча: «Наконец-то, блин». Крис не матерился. Вообще. Это добавляло ему особого шарма.

Тат скрипнула зубами. Не хотела об этом думать.

Первые два магазина они прошли в молчании. Вертинский уже думал, что Дрейк могла бы одолжить одежду у сестры, которая одевалась действительно стильно, избегая дешевого кружева и колготок в сетку. Но младшая Дрейк была выше Тат на целую голову – он вновь обреченно вздохнул.

Крису отчасти нравился образ Тат: кричаще-недоступные узкие юбки, колготки с черным швом сзади, при виде которых у Вертинского каждый раз екало в животе, так кокетливо они на ней выглядели.

Но на запланированном мероприятии из вызывающего могли быть только открытые запястья, поэтому Крис упорно обходил стеллажи со всем обтягивающим, заставляя себя включить мозги и не думать о том, как прекрасно смотрелась бы эта юбка со шнуровкой на бедрах Тат.

– Примерь это. – Он кинул ей в лицо небесно-голубую вискозную кофту с рукавом три четверти.

Двинулся дальше, сканируя полки магазина.

– Миленько, – скривилась Тат. – О боже, они потрясные! – Она остановилась у полки с обувью, схватила со стенда черные туфли с глянцевым каблуком.

В них не было ничего примечательного – элегантная классика, но на ней смотрелось бы кричаще.

Вертинский подумал, что темные тона отметаются: у Дрейк яркая внешность, смуглые кожа, волосы и глаза – вкупе с ее макияжем все темнее кремового будет восприниматься как вызов.

– У тебя совсем нет вкуса, – небрежно кинул Вертинский, мазнув взглядом по приглянувшейся Дрейк вещице.

– Нет вкуса? У меня? А ты лизни! – возмутилась Тат, но туфлю поставила обратно.

Ей, в принципе, было плевать. Надо выглядеть овечкой Долли – она может. На выходных ее будет волновать совершенно не одежда, Тат была уверена. Думать об этом сейчас не хотелось – она переключила внимание на шоппинг и старалась не так много язвить.

Они много препирались и бурно спорили. Татум не желала признавать, что ей до щенячьего писка понравился нежно-розовый кардиган. Он был мягким, качественно сшитым, явно дорогим. Но Дрейк отчаянно не хотела соглашаться со своей симпатией к розовому: это же так… по-девчачьи.

Татум считала себя банальной: она ничего не умела на «пять с плюсом», разве что трепаться и разбрасываться неконструктивной критикой, но кто в наше время в этом не специалист?

Она действовала от противного, назло, поэтому в каждой ситуации казалась особенной. Это было легко: где говорят «да», говори «нет», а где пьют, отказывайся от рюмки и делай то, что запрещено, – константа не нужна, нужен только мерзкий, противоречивый характер.

Татум «по-белому» завидовала Наде – вот кто действительно обладал вкусом и мнением: блондинка выбрала себе стиль девяностых, вьющееся каре под Мэрилин и красную помаду в качестве изюминки. Девушка говорила размеренно, тянула гласные и, когда надо, закусывала губу.

Таких обычно добиваются.

Татум для продумывания образа считала себя слишком глупой и невнимательной – было легче напялить черное, встать на каблуки и надеяться, что тренды все сделают за тебя. Ей не хватало женственности и знания хитростей вроде касания в нужный момент волос или стрельбы глазами.

Тат сначала делала, а потом думала. Но меняться не хотела ни для кого, для себя в том числе. Разгребать собственное дерьмо стало чем-то привычным.

– Как думаешь, твоему отцу это понравится? – поинтересовалась Дрейк, пихая Крису под нос вязаный шарф персикового цвета.

Строящая Вертинскому глазки девушка-консультант осеклась и потупила взгляд. Тат самодовольно усмехнулась. Крис подавил тень улыбки, пожал плечами:

– Вполне.

Крис никогда спермотоксикозом не страдал. Мог, если понадобится, полностью голой девице смотреть в глаза, мог не пялиться на пятые точки однокурсниц, скрытые юбками-ошейниками, и мог не заигрывать с продавщицей: у него имелись для этого самообладание, осознанность и мозги.

Крис мог, просто не хотел. А видеть, пусть и напускную, ревность Дрейк – честно, было приятно.

Вертинский с радостью окрестил этот шоппинг самым классным в своей жизни. Секс в примерочной был ведром вишенок на торте – оставил сладкое послевкусие и сушняк.

Татум поправила выбившиеся из пучка волосы и вышла из кабинки, делая вид, что это не она только что затащила Криса за хлипкую шторку.

– Иногда мне кажется, что ты ненормальная, – хмыкнул Крис, расправляя воротничок рубашки, обслюнявленный Тат.

– Иногда?

Она оглянулась на парня. Он выглядел потрясающе: горящие глаза, чуть растрепанные волосы и наливающийся засос на шее – чувство собственничества в Тат кричало от восторга.

– Ага. В остальное время я в этом уверен.

Они купили кофе и сорок минут сидели в темном углу кофейни. Татум бездумно выводила узоры на его предплечьях, а Крис смеялся над тем, как она ежилась и терлась ухом о плечо, когда он шептал ей что-то, щекоча дыханием шею.

Они озвучивали ссорящуюся парочку, гадали, откуда у девочки у барной стойки с собой кактус и кто мог назвать ребенка Елизабеллой, когда бариста объявила заказ.

Не думали о том, что уже завтра им придется столкнуться со своим прошлым и, возможно, пустить под откос все, что они выстроили за это время.

Оба не подозревали, что их проблема на данный момент, самая опустошающая, опасная и хреновая из всех возможных, носила одно имя – Святослав.

Вертинский выпустил во влажный воздух густую струю дыма, наблюдая, как та растворяется в пространстве.

Резкий порыв ветра заставил вдохнуть, Крис выше поднял ворот пальто. Он надеялся, что, когда они уедут южнее, погода будет закономерно лучше и сжалится над ними, разгоняя тучи. Вырабатывать серотонин усилием воли поднадоело, хотелось увидеть немного света.

Крис стоял, облокотившись на борт машины, пилил взглядом дверь дома Дрейк: она уже должна была выйти.

Ему нравился этот район: Петроградка была высокомерной, но не пафосной – старинные дома погружали в особую атмосферу города, среди новостроек такого не было.

Татум не заставила себя долго ждать, выпорхнула в огороженный двор с дорожной сумкой. Направилась к машине, кидая в его сторону что-то вроде «гребаные-холода-господи-включи-печку-на-температуру-ада-за-эти-десять-секунд-на-улице-у-меня-даже-матка-успела-замерзнуть». Сев на переднее сиденье, принялась усердно что-то искать в телефоне, не обращая внимания на парня.

Вертинский хмыкнул, сел за руль, окинул ее придирчивым взглядом. К чему придраться, не нашел: Дрейк выглядела великолепно, и это было заслугой Криса.

Бежевые брюки с завышенной талией, пальто с прорезями вместо рукавов и длинные бордовые перчатки. Образ завершал малиновый берет, мило подчеркнутый низким пучком и нарочно-нечаянно выбившимися прядями, падающими на лицо Тат.

Дрейк (о боже) была накрашена не так, как обычно: пощадила свой образ и черных теней нанесла по минимуму. Ресницы, правда, двадцатью слоями накрасила, но Крис мог это перетерпеть.

Видеть ее такой было непривычно. Даже в платье в пол она не выглядела так: красный атлас привычно кричал, ярким образом будто опережая саму Дрейк. Сейчас облик Татум жарко шептал.

Крис выехал на кольцо, затем на трассу. Пытался отвлечься музыкой, но в голову лезли идиотские сравнения, связанные с Тат. Он не хотел разглядывать ее, изучать, хотел остановиться на определении «напарники» или «любовники», потому что за этим дерьмом обычно следовала беспросветная жопа под названием «привязанность».

Но сейчас Крис неосознанно сравнивал Дрейк с запахом бензина и ничего не мог с этим поделать.

Вертинский думал, что Дрейк – это пурпурные розы. Не красные: она слишком наивна для такого. И не розовые: слишком банально. Белые – чересчур невинно, а желтые – не про нее. Вот пурпурные – да, про Татум.

Еще Татум ассоциировалась у Криса с табачным дымом: вокруг нее его всегда было много, во всех сумках и куртках лежали зажигалки, а деньги на лишнюю пачку являлись НЗ. Ему казалось, что сигаретный дым сделан из ее легких – не наоборот.

Крису никогда не нравились курящие девушки, но Дрейк курение необъяснимым образом шло и было неотделимой ее частью. Все, что можно было назвать вредными привычками, ассоциировалось у него с Дрейк.

Она сама была вредной привычкой, от которой отказываться – себе дороже.

Дрейк ассоциировалась у него с алкоголем – крепким, обязательно крепким и достаточно приторным. Крис перебирал в памяти все известные ему сорокаградусные и выше, остановившись на водке.

Виски – слишком банально для нее, текила – слишком вульгарно, абсент – сахарно, а вот водка – пожалуй, в самый раз. Сама по себе ничем не выделяется, вкуса не имеет, но крышу сносит основательно. Она добавляет харизмы даже томатному соку, она не особенная, но присутствует везде, являясь незаменимой.

Да, Татум – это определенно водка.

Еще Тат – ванильный заживляющий бальзам для губ, она их кусает двадцать четыре на семь и не может есть острую пищу из-за постоянно открытого мяса на губах. Мазохистка.

Разумеется, Татум – это черно-белые фильмы. Нестареющая классика с интересным сюжетом и домашним уютом, веющим прямо с экрана. С красивыми актрисами с тонкими чертами лица, с джентльменами, папиросами, шляпами и чарующими песнями. Фильмы с историей – это про нее.

Дрейк – неон, текущий по венам. Она – чисто городская, неспособная выжить в походе девчонка, которая лучше удавится, чем попробует воду из речки. Она включает термостат на полную, постоянно мерзнет, любит покупать уже порезанные-почищенные овощи в пакетах и кофе в картонных стаканчиках.

Татум – это чистый неон.

И винил. Дрейк – обязательно винил. У нее дома лежит пластинок двадцать, нет проигрывателя, но свои диски она обожает, постоянно рассматривает обложки и прослушивает онлайн песни, мечтая однажды услышать чистый звук.

Дрейк не может жить без старого, хорошего джаза и постоянно напевает себе под нос, не выключает дома радио, настроенное на волну прошлого века, и любит кидаться фразочками из классических треков.

Татум – это взгляд в глаза при разговоре. Она никогда не отводит взор, не пялится на свои ботинки, не отвлекается; прищуривается, подмигивает, улыбается только зрачками, постоянно что-то про себя подмечает, ищет в глазах собеседника ответы на одни ей известные вопросы.

О, и как он мог забыть! Дрейк – это книги о художниках-импрессионистах. Она знает о них все, может по пяти квадратным сантиметрам холста понять, какая перед ней картина; может часами разглядывать пейзаж или портрет, находя новые и новые детали.

Крис как-то видел, как Дрейк тридцать минут сидела над открытой книгой с картиной на развороте. Беспрерывно пялилась и чуть не плакала от восторга – полностью погружалась в искусство и боготворила Ван Гога. Он был для нее лучшим. Ну, может, после Моне.

Мане она не переносила на дух.

Это всплывало в сознании смазанными образами – ощущениями, окутывающими запахами и кислинкой на кончике языка. Криса это пугало.

– Можешь уже перестать?! – взорвался он. – Весь мозг вытрахала, – прорычал Вертинский, ощутимо шлепнув Тат по руке, чтобы та перестала монотонно клацать пальцами по подлокотнику, чем занималась последние двадцать минут.

Татум вздрогнула, скользнула по Крису пустым, затравленным взглядом, ничего не сказала в ответ.

К горлу Дрейк подкатил предательский ком волнения: осознание, что через пару часов она будет участвовать в шоу уродов, разбрасываясь двойной ложью, скребло внутри.

Для всех она будет прикрываться статусом девушки Криса, для Славы будет той, кто «не при делах». Эти мысли нельзя было отложить на потом: «потом» происходило сейчас.

Перекрестки со светофорами за окном сменились трассой, проходящей через лес, после – раскинувшимися на несколько километров лугами, заставляя взгляд разбегаться сразу во всех направлениях.

Тат хотелось ответить что-нибудь колкое в ответ на грубость Криса, но желчь так и осталась на языке, Дрейк ей давилась. Только поджала губы и на изломе выдохнула.

Крис заметил, как Дрейк вжалась в кресло и глядела перед собой невидящим взглядом, – в груди расползлось мерзкое чувство вины. Татум, правда, бывала невыносимой сукой, но сейчас он сорвался на пустом месте, вымещая на Тат злость на самого себя.

«Терминальное состояние, – думал Крис, – лечится удачей». И, не отрывая взгляда от черной артерии трассы, несильно сжал ладонь Дрейк свободной рукой. Она только поглаживала его запястье подушечкой большого пальца.

Больше никак не реагировала – Крис ей за это был благодарен. Хоть кто-то из них не психует из-за его слабости. Крису казалось, что это именно слабость – думать о других. Но сейчас ему стало чуточку легче.

Со взрослыми развлечениями приходят взрослые проблемы. И через пару часов Крис столкнется с их последствиями лицом к лицу. Заодно, в лице Святослава, с напоминанием о том, что Вертинский – неисправимый трус, слабак и лицемер.

Просто фантастика, мать его, а не отдых.

Крис

Дрейк завалилась на кровать, натягивая на колени разношенную кофту, достала из дорожной сумки ноутбук. Вертинский кинул на нее короткий взгляд, выходя из душа, – присвистнул, заметив очки для чтения.

– Заткнись, – пробурчала Дрейк, не поднимая взгляда на парня.

– Да я ничего и не говорил.

Он вытер мокрые волосы полотенцем, с интересом разглядывая Тат. Она странно и мило выглядела в очках.

– Одно слово по этому поводу, и я тебе член откушу. – Она посмотрела на него поверх оправы, спуская очки на край носа.

Вернула внимание к экрану ноутбука.

Крис только хрипло засмеялся, натягивая майку. Подмигнул Дрейк, когда увидел ее изучающий взгляд на своем торсе. Татум закатила глаза, но уголки ее губ растянулись в корявой улыбке, когда парень упал рядом с ней на кровать и невесомо провел пальцами по щиколотке.

Дрейк поежилась от мурашек, спрятала ногу под плед, удобнее устраиваясь на подушках.

В комнате пахло деревом, бра над кроватью удачно освещали небольшую площадь, добавляя уюта.

За окном слышался начинающийся дождь, тугие капли изредка падали на стекло, успокаивая слуховые рецепторы монотонными звуками природы. День выдался сложным, но закончился, как ни странно, не так паршиво, как мог.

– Она хорошо вписалась. – Вертинский-старший улыбнулся, протягивая сыну закуску. Облокотился на выбеленное заграждение.

– Не то слово, – ухмыльнулся Крис, кидая взгляд на Татум.

Она стояла в окружении двух знакомых отца, двоюродной тети Вертинского и ее подруг, вертя в руках клюшку для гольфа. Крис не слышал, о чем шел разговор, но, очевидно, они хорошо проводили время в компании Дрейк. Тетя заходилась заливистым смехом, мужчины активно жестикулировали, что-то доказывая Тат.

Она помахала Крису, улыбнулась.

Дрейк гордилась собой: сыграть вничью с опытными игроками дорогого стоит. Вертинский не обратил внимания на то, как она передернула плечами, взяв в руки клюшку для гольфа. Тат вспомнила, как она напилась в хлам и Виктор, взяв откуда-то клюшку, предложил похерачить голубей. Тогда он дал ей хорошее подспорье для сегодняшней игры. Она этим не гордилась, но не пропадать же «таланту».

– И ты мало проводишь сегодня времени с ней, – кинул Матвей Степанович сыну. – Она уже второй час играет в гольф, а ты стоишь тут и треплешь языком с отцом.

– Да не мало я с ней времени провожу, – пробурчал Крис. – Это называется давать ей личное пространство, а не таскать везде за собой, как котенка на шлейке, – скривился парень.

– Ты просто боишься, – улыбнулся Матвей Степанович.

– Чего боюсь?

– Того, что однажды кто-то действительно захочет быть с тобой. Просто быть…

Крис посмотрел на Татум, в сознании неожиданно всплыли воспоминания: Дрейк, плавно двигающаяся с ним под музыку, ее горящие глаза и розовые щеки – она выглядела так вдохновляюще и необычно, что внутри Вертинского что-то щелкнуло.

С того момента он не мог смотреть на Дрейк как раньше – он безумно хотел ее каждую секунду.

Нечаянное движение руки, задевающее его локоть, когда она тянется за заваркой? Стояк. Мягкий поцелуй в губы? Стояк. Она, жадно поглощающая свой нескончаемый запас шоколадных конфет? О, бросьте, он – конченый человек.

В легких застревали слова, Крис тупил, пропускал мимо ушей половину реплик друзей, когда она проходила мимо, и вел себя как полный идиот. Это бесило Вертинского, он сублимировал свои чувства в поступки больше обычного, усерднее прежнего обрезая привязанности в своей жизни.

В последний раз он даже не разделся перед сексом, оттрахав Дрейк прямо на кухонном столе, и быстро кончил: его разрывал фонтан эмоций изнутри. Она никак на это не отреагировала, повторяя за чувствами Вертинского, – от грубости в адрес Тат екать внутри при ее прикосновениях не перестало. Крис уже не знал, что с собой делать.

Даже пить не хотелось: в четверг он одним махом вылакал бутылку виски сразу после универа, потому что ее ноги в колготках с черным швом мелькали перед глазами весь день и его сердечная мышца уже не знала, куда деваться, заходясь диким галопом при любом упоминании первокурсницы или чего-то около нее.

А «около нее» теперь стало все: Марк просит у Криса сигарету? Татум же курит – Татум.

На паре заканчивается ручка, и Крис просит новую? У Тат их всегда восемь в сумке – Тат.

В столовой дают салат с помидорами? Дрейк ест только черри – Дрейк.

Ее было слишком много вокруг и внутри Криса – он потихоньку начал сходить с ума, поэтому решил, что алкоголь ему, как всегда, поможет.

Но терпкая жидкость должного облегчения не принесла – только сильно закружилась голова, и Крис, обреченно прикладывая холодные руки к горящим щекам, бесшумно, почти смущенно блеванул где-то под кустом.

Вертинский был в смятении: он даже у себя в голове не называл это каким-то дерьмом вроде чувств, но все же считал, что это может случиться только после того, как ты решаешься на такое самоубийство.

Поэтому он не заводил серьезных отношений: думал, как только скажет самому себе «да, я вступаю в отношения, окей, понеслась», то тогда – и только тогда – появятся чувства. А тут – опа! – и стукнуло: резко, неожиданно, и это совершенно не вписывалось в его планы.

Это было сильно и быстро, напоминало апперкот Тайсона; недавно он ей писал «заеду в восемь» и подмигивал блондинке-третьекурснице, а сегодня наслаждался тем, как она гладит его запястье, и хотел, чтобы дорога до пригорода длилась вечно.

Крис смотрел в глаза Татум, когда, выйдя из машины, она остановилась как вкопанная, бурча «я волнуюсь», и в равной мере хотел убить ее и поцеловать.

Он смотрел Дрейк в глаза и испытывал непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе и задушить. В ней самой, в ее взгляде было что-то потерянное, неуловимое, жаркое, возбуждавшее в нем чувство ненависти.

Как она смогла так незаметно покорить тот черствый, обуглившийся комок в груди, который Крис по странной прихоти привык называть сердцем?..

– Обсуждаете нашу темную лошадку? – мурлыкнула пустота голосом Славы. Крис передернул плечами. – Того и гляди вас, Матвей Степанович, переиграет. – Святослав мелькнул за спиной Вертинского, остановился по правую руку от мужчины.

– И я буду совершенно не против, – улыбнулся Вертинский-старший, кивая парню.

Крис сжал кулаки и едко ухмыльнулся, брызгая желчью чуть ли не из глаз. Ярость заполняла все его существо.

Вертинский агрессивно дернул губой, но Слава либо не умел читать мысли, либо специально игнорировал посыл заклятого друга. Только довольно щерился.

– Просто удивительно, что нашего знаменитого холостяка смогла покорить эта, без сомнения, прекрасная девушка, – слащаво протянул Святослав. – Кстати, она знает о твоем бурном прошлом? И не ревнует? Я бы на ее месте заревновал, увидев тебя на прошлой неделе в кафешке с другой девушкой, – добил Слава.

Вертинский-старший удивленно поднял брови, кинул хмурый взгляд на сына. Крис буквально читал в его глазах: «Ты издеваешься?»

– Ну, тогда хорошо, что ты не в моем вкусе и тебе не приходится испытывать ко мне таких чувств, – оскалился Вертинский, чувствуя, как тонкая ниточка доверия отца тает на глазах.

Кажется, это его очередное фиаско.

– Что обсуждаете? Только не говорите, что меня! После комплиментов Матвея Степановича я просто физически не могу зазнаться еще больше, – с улыбкой сказала Татум, неожиданно вклиниваясь в компанию. Взяла Криса под руку, любовно к нему прижалась, положила голову на плечо.

– Слава не на шутку озабочен благополучием наших отношений и выпытывает у меня, знаешь ли ты о том, что на прошлой неделе я сидел в кафе с блондинкой. – Вертинский ухмыльнулся, не сводя глаз со Святослава.

Уверенность в скорости реакции Дрейк была запредельной – ему стало совершенно плевать на этого психопата.

– Что? – картинно изумилась Дрейк. – Только не говори, что ты спрашивал у моей сестры, что мне подарить на день рождения! – Она всплеснула руками и засмеялась.

– Виновен, – улыбнулся Вертинский и поцеловал Дрейк в макушку.

Она его не подвела. Находчивости и фантазии Тат было не занимать.

Крис заметил, как отец расслабленно выдохнул и даже виновато посмотрел на сына, каясь в своем недоверии.

Святослав осекся, но не перестал ухмыляться, глядя на Дрейк и Криса. Парень хотел что-то сказать, но Вертинский-старший его опередил:

– Ладно, я вас оставлю, а то Татум придется ревновать Кристияна ко мне: уж слишком много времени я с ним сегодня провожу. – И, кивнув молодым людям, удалился.

– Я тоже пойду, – улыбнулся Слава, – у нас еще будет время поболтать. – Он подмигнул Тат и направился к знакомым.

– Мудак сраный, – пробурчала Дрейк.

Крис усмехнулся. Ярость отступала, оставляя за собой легкий след горечи.

Татум облегченно выдохнула. От Святослава веяло подозрительностью – это гадкое, липкое чувство неопределенности окутывало с ног до головы. Она чуть царапнула ногтями ладонь Криса: это успокаивало.

Дрейк недавно заметила странную вещь: только в присутствии Криса ее постоянное чувство тревоги отступало. С ним она чувствовала себя в безопасности, хоть Вертинский и бывал редкостной сволочью.

– Нажремся? – предложил Крис, сверху вниз глядя на Дрейк.

Ему с каких-то пор не хотелось прерывать тактильный контакт, несмотря на то что лишние прикосновения или объятия он не любил.

– Я за. В обоих смыслах, – улыбнулась Дрейк, стараясь не дышать прерывисто оттого, что до сих пор стояла, прижавшись к Крису.

Бред. Ей жарко – просто жарко из-за теплого свитера.

Дрейк сосредоточенно бегала глазами по строчкам и старалась не замечать пальцы Вертинского, пробирающиеся под растянутую футболку и рисующие узоры на животе: он ничего не требовал, просто от скуки.

Они лежали так минут двадцать, после чего Крис приподнялся на локте и потерся носом о шею Тат. Она улыбнулась, но тут же дернулась как ошпаренная. Дрейк будто не имела кожи, жила с оголенными нервами, поэтому так ярко реагировала на его прикосновения.

– Мне вот интересно, – протянула Тат, не отрывая взгляда от ноутбука, – ты вообще знаешь, сколько у тебя было девушек? – Она старалась говорить ровно, но Крис краем глаза заметил, как она давила расплывающуюся на лице шкодливую улыбку.

– Тебя считать? – почти серьезно спросил Крис, заглядывая ей в глаза.

– Да.

– До фига, – прищурился Крис, откидываясь на подушки. Тат залилась смехом. – На самом деле странный сегодня день, – на выдохе произнес Вертинский. – Мне почти хорошо.

Тат ничего не сказала. Поежилась от приятных мурашек, когда Крис опять провел пальцами по ноге.

Его руки – электрический ток. Достаточно одного прикосновения для того, чтобы Дрейк зажглась и сгорела. Это необъяснимое чувство щемящего тепла окутывало ее каждый раз в его присутствии.

Она не помнит точно, но вроде это началось с той самой секунды, когда она услышала льющийся со сцены джаз, который грациозно рождался под умелыми пальцами парня.

– Ну, значит, не зря ты поначалу был записан у меня в телефоне как «шлюшка». – Тат подавилась смехом, возвращая внимание к ноутбуку.

– Чего-о? Как-как? – Он привстал на локтях, возвышаясь над Дрейк. – Какое неуважение, нет, вы посмотрите! – патетично воскликнул он и, захлопнув компьютер перед носом Тат, кинул его в сумку.

– Эй! – начала было возмущаться девчонка, но громко вскрикнула, когда Крис резко дернул ее за пятку. Дрейк съехала вниз из сидячего положения, парень навалился сверху, хитро улыбаясь. – Можно подумать, что я у тебя записана как «мадмуазель Дрейк» – полностью уважительно, – пробухтела она, стараясь сделать серьезное лицо, но получилось плохо.

– Нет, – протянул Вертинский, – ты у меня записана как «мать-ее-величество».

– О, очень мило, – хохотнула Дрейк, стараясь выпутаться из хватки парня. – Отпусти! – пропищала она, но на сопротивление это было мало похоже – так, ради приличия.

– Не-а, – довольно улыбнулся парень. – И ты сказала «был записан», а как сейчас? – Он поднял брови, изучая лицо Дрейк.

– Записан как «К». – Она закусила губу, чтобы не улыбаться так широко: очень уж палевно.

– «К»?

– Ага. У меня просто появился номер Кати из компании, и я тебя переименовала, чтобы не путаться. – Дрейк пожала плечами и облизнулась: он слишком близко.

– А, то есть я удостоился всего одной буквы в твоей записной книжке? Правда, Дрейк? – Крис засмеялся, но старался казаться угрожающим и строгим.

У Тат в животе расползлось приятное тепло от его близости, она дышала прерывисто.

– Неужели это задевает твое эго, Мистер Самомнение? – Она лукаво прищурилась.

Крис нависал над ней еще больше, взял за запястья и прижал к поверхности кровати. Не давил: почему-то не хотелось сейчас оставлять следы на теле Дрейк.

Тат заглянула Крису в глаза, и ее мир затрещал по швам: она чувствовала прилив сил и слабела одновременно. В груди трепетало чувство радости, но ей было страшно. Дрейк было неясно, что она чувствует, но она понимала, что не променяла бы этот момент ни на что: именно здесь она должна и хотела быть. Будто достигла недостижимого. Она сегодня открыла для себя Криса с новой стороны.

Татум

– Можно попробовать?

Татум подавилась пивом, в изумлении поднимая брови. Рядом стоял мальчишка.

– Алкоголь – это яд, – усмехнулась она.

Мишка – десятилетний двоюродный племянник Криса – был очень смышленым для своего возраста и сильно походил на дядю, но Тат не ожидала от мелкого такой же наглости, как у его родственника.

Когда Миша подбежал к ним здороваться, как только они с Крисом вышли из машины, Дрейк увидела другую сторону Вертинского. То, как он крутил племянника за руки, как трепал его по волосам и сыпал нескончаемым потоком шуток, заставляя мелкого заливисто смеяться, – обескураживало.

Он в тот момент был взрослее обычного, был примером для подражания и оказывал положительное влияние на мальчика.

Сейчас, правда, Тат видела отголоски влияния Криса в Мишиной незаконной просьбе. Дрейк улыбнулась.

Она решила взять десятиминутную паузу от широких улыбок и маленьких странных закусок, незаметно свинтив в беседку за домом. Из нее открывался прекрасный вид на озеро, стоящие вокруг ели укрывали Тат от посторонних глаз, здесь она могла, давясь пивом, разложить все по полочкам.

– Если это яд, зачем ты его пьешь? – Мальчишка смотрел на Тат с искренним удивлением.

– Потому что есть вещи внутри меня, которые мне хотелось бы убить, – пафосно заявила она. Нахмурилась. – А на самом деле – хер знает. – Дрейк поморщилась, отставляя бутылку на скамью. – Срань, так говорить нельзя! – осеклась она, вспоминая, что перед ней стоит хоть и воспитанный Крисом, но маленький мальчик. Ударила себя рукой по лбу. – В смысле… Черт! Сука, я не то имела в виду, – запуталась она в словах. – Короче, просто не повторяй за мной. – Дрейк виновато улыбнулась, а мальчик закатил глаза.

– Я и не такое слышал, – цокнул он, – но не повторяю подобное, как истинный джентльмен. – Мишка гордо вздернул подбородок, поправляя маленькие запонки на рубашке. Тат захохотала.

– Это Крис тебя такому научил? – лукаво улыбнулась она.

– Да, – кивнул Мишка, – еще Крис говорит, что надо очень осторожно выбирать друзей, присматриваться к людям и не кидаться в омут с головой, – с серьезным видом произнес мальчишка, наверное даже не до конца понимая значение таких простых, но взрослых слов.

– Правда? – Тат грустно ухмыльнулась. – И ты следуешь его советам?

– Конечно. Я так не стал дружить с одноклассником, узнав, что он ворует конфеты из общей корзины, – со знанием дела произнес мальчик. – А еще Крис советовал обязательно доверять людям и прощать их, пока могу.

Татум подавилась воздухом: как же верно, Крис. Как же, сука, верно сказано.

– Это очень хороший совет, – кивнула Дрейк. – Надеюсь, ты не разучишься доверять, как он.

– Не-ет, – отмахнулся Мишка, – моя мама от меня не уйдет.

– В смысле? – нахмурилась Дрейк.

Дети иногда бывают очень загадочными.

– Ну, Крис говорил, что у него разбилось сердце, когда от него ушла мама. Он тогда еще маленький был и долго плакал, – объяснил мальчишка. – Я не знаю, как сердце может разбиться, потому что видел в книжке, что оно состоит из мышц и мягкое вроде. – Мишка озадаченно почесал затылок.

– О, еще как может.

– Наверное. – Он пожал плечами. – Крис рассказывал, что ему казалось, будто его мама бросила и заменила другим сыном – это его больше всего расстроило. – Миша закусил губу, перекатывая носком ботинка мелкие камушки по дощатому полу беседки.

Тат закрыла глаза.

Это не просто несчастная любовь – это плевок в душу от самой важной женщины в жизни. От той, которая должна любить безоговорочно, с гарантией и всю жизнь. От той, любовь к которой заложена на генетическим уровне, с кем связь строится на протяжении всех прожитых лет. Она лишила Криса шанса на доверие и взаимную любовь хоть с кем-нибудь.

Дрейк не осуждала: она видела ежесекундную боль Вертинского, будто зашитую у него под кожей. Понимала, что подобные вещи просто не забываются и за такое не прощают. Любые ошибки исправить нелегко, но такие – особенно.

– Но тебе он вроде верит, – вдруг произнес прямо над ухом Мишка, Тат вздрогнула: мальчишка сидел рядом с ней на скамейке и щурился, изучая лицо Дрейк.

– С чего ты взял?

– Ты помогаешь ему, – пожал плечами тот, – и у вас есть секрет от его папы. Крис говорил, что те, у кого есть общие секреты, по-любому должны верить друг другу, потому что по-другому – нет смысла, – как само собой разумеющееся произнес Миша, устремляя глаза на озеро.

Ветер колыхал водную гладь, на ней появилась рябь, переливающаяся золотыми всплесками в свете закатных лучей.

Тат озадаченно посмотрела на мальчика.

– Чего? – осторожно переспросила она, не зная, имел ли он в виду то, о чем она думает, или это детские бредни.

– У Криса от меня нет секретов, мне он тоже верит, – улыбнулся Миша, – я знаю, что вы притворяетесь влюбленными. – Он сощурился от солнца, перевел взгляд на Дрейк. – Хотя я бы не сказал, что вы сильно врете: ты не смотришь на него просто как на друга, – хмыкнул Мишка, – да и он тоже.

Тат только проглотила удивление, легонько ткнув мальчишку в бок. Тот залился смехом от щекотки.

Дрейк стало спокойно, к ней возвращались эмоциональные силы. День определенно был сложным.

Нервы конкретно потрепала неожиданная встреча с Марком: Сухоруков уже уезжал, когда они с Крисом приехали.

Дрейк не знала, как себя вести, не знала, в курсе ли друг Криса их авантюры: по лицу Вертинского часто можно было прочесть эмоции, но Марк никак не показал своего удивления – улыбнулся, поздоровался и перекинулся с Вертинским парой фраз.

Тат, возможно, видела лукавую ухмылку на лице Примуса, но решила, что показалось: так думать было, несомненно, легче.

Новые впечатления тоже порядком отобрали силы. Особняк Вертинских стоял на полуострове, окруженном с двух сторон озером. С одного края раскинулись ели и сосны, с другого дом был облагорожен лугом и небольшим искусственным пляжем.

Сам особняк напоминал скорее Букингемский дворец, чем нормальное человеческое жилище, но и тусовались тут не только Вертинские: на поляне перед домом собралось около пятидесяти человек, растянувшихся от столов с закусками до лежаков у маленького пруда и поля для гольфа.

Познакомиться со многими и завести разговор Дрейк не составило труда: пара шуток, острое словечко – и ты уже душа компании. Но все же нервозность присутствовала постоянно.

Татум была искренне рада, что Вертинский нарядил ее в местную «униформу», потому что выделяться можно по-разному. Одно дело среди преобладающих парок и кроссовок щеголять на шпильках и в обтягивающих черных джинсах, и совсем другое – сверкать дешевой уникальностью среди действительно знающих в жизни толк людей.

Дрейк понимала, что влипла по самые уши, но сидя здесь, в беседке, рядом с озорным Мишкой, узнавая Криса с новой стороны, она начинала входить во вкус.

Крис провел тыльной стороной ладони по щеке Дрейк, смахивая упавшую ресницу. Заглянул ей в глаза. У Вертинского спирало дыхание, когда он видел на дне ее зрачков немыслимую нежность. Абсолютно бескорыстную: она только отдавала, отдавала, отдавала, ничего не прося взамен.

У Криса мурашки пробежали по спине, когда Тат улыбнулась одними уголками губ, смотря на молчаливого парня. Он увидел лучистые морщинки вокруг глаз Дрейк: она часто улыбалась. Крис сходил с ума, когда смотрел на ее улыбку.

С каждой секундой – новая кармическая ломка. В ее взгляде он видел паутину нетронутой вечностью сути, свое отражение и хер знает что еще, но наглядеться не мог.

Между внутренними органами, казалось, сквозняком гулял ветер. Крис задыхался от того, как ему с ней рядом жарко и уютно.

Дрейк приподнялась, не прерывая зрительного контакта, взглядом спрашивая: «Мы продолжаем нашу игру? Мы до сих пор друг другу никто, только друзья с дурацким секретом?»

И Крис поцеловал ее. Целовал жарко, трепетно, отвечая: «Ни за что. Нет больше игры, нет правил, есть только эта секунда, ты и вселенная в моей груди».

Он был нежным с ней, ласковым, Татум чувствовала себя девочкой рядом с ним.

Она ответила на поцелуй. Ощущала его всем своим существом, хваталась за плечи Криса от трепетной слабости. Волны жара прокатывались по телу, все происходило не как обычно: не было животных движений, ярости и сублимации в момент всего, что накопилось, нет, сейчас Крис целовал ее невесомо, всепоглощающе, нежно.

Татум казалось, что она взорвется от переизбытка эмоций. Он целовал Дрейк, а она успевала прожить вечность, умереть и возродиться снова – столько всего творилось с ее сердцем и разумом.

Не успевала ничего понять, только чувствовала, чувствовала, чувствовала. Плавилась в его руках, тонула во взгляде, падала в секундные обмороки от передозировки ощущениями, дышала им, существовала только в его ладонях и уверенных движениях.

Крису было больно от переполняющей его нежности, с ним такого никогда не было: что-то необъяснимое тянуло внутри, заполняя его без остатка. Это что-то он хотел до последней капли подарить ей в этот момент – сладкая, тупая истома насыщала каждую клетку тела, каждая вена взрывалась искрами.

Ладони горели, когда он прикасался к мягкой коже Тат, проводил руками от поясницы к шее, обнимал.

Через секунду Крис почувствовал: что-то не так. Тат задрожала в его руках. Крис заглянул ей в глаза, в которых читалась легкая паника. Он инстинктивно начал озираться по сторонам.

Увидел на тумбе у кровати три мини-томика со стихами на подставке – странный фетиш и коллекция его отца. И одна из книг лежала рядом. Не на своем месте. Крис смахнул ее, когда подминал под себя Дрейк.

Он, не говоря ни слова, поставил томик на законное место и трепетнее прежнего поцеловал Тат. Сейчас ему меньше всего хотелось видеть в ее глазах страх или другую негативную эмоцию. Он хотел, чтобы она была его светом, как сегодня, когда он чуть не провалился в непроглядную темноту.

– Пас, – ухмыльнулся Вертинский, оглядывая игроков.

После целого дня на улице собравшиеся закономерно решили потравить себя папиросным дымом и блефом. Для таких случаев на большом подвальном этаже стояли три стола для покера, бар, бильярд и несколько мишеней для дартса. Все для развлечения тех, кого саморазрушение уже не берет.

– Эх, Вертинский, что ж ты так друзей кидаешь, – картинно качнул головой Святослав, бросая на Криса взгляд исподлобья. Сидящие за столом смеялись, принимая слова Славы за ироничную шутку, но Дрейк видела, как напрягался Крис. Ничего не могла сделать – только ободряюще улыбаться. – Смотри, а то скоро это войдет у тебя в привычку, – добавил зеленоглазый.

Вертинский не выдержал: извиняясь, вышел из-за стола, сославшись на срочный звонок. Тат ушла следом.

Она не знала, что происходит. Видела, что Слава весь вечер выливал на Криса тонны дерьма, наслаждался реакцией и умело прятал все под личиной юмора, как мерзкая паскуда, наблюдая за нарастающей яростью Криса.

Дрейк нашла его на цокольном этаже возле диванов и шкафа с выпивкой: Крис щедро лил себе в стакан алкоголь, залпом выпивал терпкую жидкость. Ему хотелось забыться, не существовать и никогда не рождаться, ведь ненавидеть себя не было уже никаких сил.

Вертинский упал на диван. Устало прикрыл глаза, потер переносицу. Тат села рядом. Захочет – сам расскажет.

Ей не были интересны причины и следствия – на инстинктивном уровне хотелось, чтобы Крису стало легче. Нутро скулило, царапалось – она старалась держать эмоции под контролем, чтобы не сделать хуже.

– Мы такие милые, что хочется врезать нам по роже, вот он и ревнует, – слабо улыбнулась Дрейк.

Он выглядел разбитым. Потерянным. Тат плюнула на все, взяла его за руку, невесомо выводя пальцами узоры на ладони: давно заметила, что это его успокаивает. Крис глубоко вздохнул, поднял голову со спинки дивана. Кинул пустой взгляд на Дрейк.

– Хотелось бы, чтобы дело было в этом, – прохрипел он.

Тат на секунду обмерла от того, что увидела в его взгляде: такую кошмарную вину, что смотреть было тошно. Вину за самого себя, жуткую, всепоглощающую, рвущую изнутри на части.

Она знала этот взгляд – сама каждый день видела его в зеркале.

– В этом дерьме виноват только я, – подтвердил ее мысли Крис. От этого не полегчало. – Иногда создается впечатление, что для меня новый день – шанс сделать все хуже, – выдохнул он.

Тат повернулась к Крису спиной, облокотилась на его торс, принимая полусидячее положение. Струящаяся юбка платья приятно укутывала ноги. Вертинский откинулся на спинку дивана, обнимая ее под грудью одной рукой.

Тат знала, так проще: когда на своеобразной исповеди открываешь душу, не хочется глядеть в зеркало чужой.

– Тут нет никакого «ой, это длинная история», – скривился Вертинский, – все весьма прозаично и максимально хреново. Я тогда учился на первом курсе и был малолеткой, зеленее долларов: пил, гулял и больше ничего. Два года назад начал превращать это в деньги, но тем не менее. – Тат почувствовала, как Крис ухмыльнулся. – Примусов еще в проекте не было – были только ребята из разных школ и общие тусовки. Я только пришел в универ и теснее всего общался только с одним парнем – мы даже с Марком еще не были знакомы. – Дрейк ощутила, как он поднял голову и уткнулся носом ей в волосы, продолжая приглушенно говорить. – Мы со Славой были знакомы с детства, посещали подобные вечеринки и благотворительные вечера наших семей, продолжали общаться, учась в разных универах. Тогда я познакомился еще с одним парнем – мы втроем стали друзьями.

Татум кожей чувствовала царапающую ностальгию, исходившую от Криса, и ежилась.

– Вместе мы были психами, крушили, пили, дрались – делали все, что положено парням в нашем возрасте. Но Слава был самым отбитым: бил сильнее, пил больше. Нам казалось это знаком качества, мы принимали это за лидерство и не знали, что это было чем-то неправильным. Мне было двадцать, у меня были отцовские деньги, мне больше ничего, кроме вечеринок, не было нужно. Два года после школы я только катался по миру, с поступлением в университет просто осел здесь. За голову не взялся. Святослав хотел большего – вроде тогда уже начал работать на своего отца. Только тот его ни во что не ставил. – Крис осекся, выдохнул, продолжил: – Со временем Слава с другим парнем начали общаться плотнее. Я то ли ревновал, то ли забил, но мы отдалились. Я не заметил или не хотел замечать, как он начал принимать. Я говорил об этом Славе, но тот только отмахивался: мол, сам разберется. Тот друг около года употреблял: я пытался абстрагироваться от этого, внушал себе, что все пройдет, но подсел он конкретно. Оказалось, замешан Святослав. Вроде снабжал его, не знаю, но связан с этим был точно. – Крис почти не дышал, только гулкое сердцебиение отдавалось в ушах.

Она сжала его ладонь сильнее, как бы говоря: «Я не та, кто будет осуждать». Крис будто понимал это, но продолжал говорить сбивчиво.

– И однажды, когда он пришел ко мне, я все ему высказал. Вылил на него ушат говна, орал, что это нужно прекратить: он стал тенью себя прежнего, мы мало общались, а я хотел вернуть лучшего друга. Он лишь сказал, что Слава в беде. Мол, какие-то отморозки наехали на него, нужно пойти вместе, как всегда, на драку и помочь другу, – хрипел Крис, а Татум забыла, как дышать. – Я не пошел. Для меня это было слишком: один друг губил жизнь другого, и последний этого не понимал. Одно дело – травка на вечеринках, но это – чересчур. Похоже было на тяжелые наркотики. Не порошки – он кололся. А я сначала не хотел, а потом ничего не мог сделать. От одного имени Святослава становилось мерзко. Он вредил своим. Я не знал, что чувствовать и как быть, и уже этим вечером был у родственников в Лондоне, сбежал. И знаешь что? – задал риторический вопрос парень. – Вечером следующего дня его избили до полусмерти. Он остался инвалидом на всю жизнь и полностью потерял память. – Горечь, казалось, капала с языка Криса на пол.

Он долго молчал, собираясь с мыслями.

У Татум же мир рушился, привычная картинка становилась грязно-серой, руки мелко трясло.

Она сглотнула подступающую истерику, нервно усмехнулась: какова вероятность того, что из пяти с лишним миллионов человек в Петербурге она трахается именно с другом своего главного прокола в жизни?

Большая и слишком жирная ирония ворвалась в помещение, ударяя Дрейк прямо в сердце.

– Самое отвратительное то, что я ни разу его не навестил, – продолжил Крис, – ни в больнице, ни после: я просто не смог. Струсил, как последняя мразь, не осмелился посмотреть ему в глаза после того, как он удивленно произнес «ты кто» в первый и последний раз, когда я его видел после случившегося. Он был единственным человеком, которому я действительно доверял. Он целиком и полностью олицетворял слово «друг», а я просто взял и вычеркнул его из жизни. Слава злился на меня за то, что я предал его, я злился на себя за холодность к нему и до сих пор злюсь. За слабость и бесхарактерность, за подлость и трусость. Я пожираю сам себя изнутри и не могу остановиться. Иногда кажется, легче вскрыться. Мне просто интересно: когда я успел настолько изваляться в собственном дерьме, что на то, чтобы отмыться, уйдет сразу несколько жизней?

Крис сильнее зарылся носом в волосы Дрейк, она выдохнула. На его примере она видела, что нельзя винить себя всю жизнь в ошибках прошлого: уже отстрадали, отмучились и еще не прекратили, но, по крайней мере, себе нужно опять разрешить жить. Что сделать чрезвычайно трудно.

Тат сжала ладонь Криса в своей, поднесла к губам, оставила на ее тыльной стороне легкий поцелуй.

– Знаешь… – Тат сглотнула ком в горле. – Единственное, что ты можешь сделать, – стать лучшим человеком, чем был. Не для кого-то, а ради себя.

– Может быть, – вздохнул Крис.

Он не до конца осознал, что произошло и как отреагировала на это Татум. Ему было легче: ее прикосновения, запах ее волос и голос успокаивали.

– Послушай, Крис. – Тат села на диване, повернулась к Вертинскому лицом, вцепилась внимательным взглядом. Ему нужно было это услышать – ей было нужно. – Давай договоримся: если даже мы завтра разойдемся в разные стороны и нас больше никогда ничего не будет связывать, в любых обстоятельствах или вселенных, если ты когда-нибудь вдруг упадешь, я буду первой, кто подаст тебе руку. И пусть мир со всеми его грехами и грязью идет на хер.

Он согласился.

Крис входил в нее медленно, с жаром, трепетно ловил всем своим существом каждый исступленный стон Дрейк, каждое движение, каждый вздох и взгляд, будто она является его спасением.

Тат чувствовала неведомое наполнение эмоциями, чувствами, собирая воедино все прожитые секунды жизни. Все атомы болезненного, рвущего на части, крошащегося прошлого, яркость, ослепительность настоящего и неопределенную надежду будущего.

Это вырывалось из груди хриплыми стонами, когда Крис двигался в ней неторопливо, любовно целовал в шею, почти невесомо – чтобы не осталось следов – изучал ладонями ее тело, как в первый раз.

Буйство эмоций обоих поглощало пространство вокруг, сжимало, растягивало время, длилось вечно.

Крис обвел языком ее соски, слабо прошелся зубами по коже ключиц, зарылся руками в волосы, вдохнул момент полной грудью и почти потерял сознание от собственных чувств. Страсть и ярость отступали, оставляя в нем только восторг от того, как она на него смотрела: с надеждой, восхищением, азартом и ликованием.

В Тат бурлило воодушевление, электрические разряды бегали от пяток до кончиков волос, когда она видела его горящий взгляд, чувствовала жаркие прикосновения.

Тянущая ломота по телам распространилась одновременно: они дышали в унисон, сливались в одно целое, жили настоящей секундой и не думали о завтрашнем дне.

Крис упал на кровать и непривычным движением прижал Тат к себе, не хотел разрывать эту странную, невидимую связь, дарующую ему абсолютную безмятежность. Он бы приковал ее к себе навсегда и выкинул ключ только ради того, чтобы это щекочущее чувство в груди не пропадало.

Это потрясающий опыт освобождения – от шелухи, плевел и окружающей душу грязи. Пеплом от сгоревшего прошлого они рисовали узоры на телах друг друга.

Дрейк смотрела в потолок сквозь слипающиеся веки. На краю сознания мелькнула прозрачная, но вполне оформившаяся мысль.

Она выдохнула от щемящего чувства в сердце и упала в темноту.

Татум Дрейк влюбилась.

Тат с удовольствием облизнула пальцы, измазанные в заварном креме сладких тарталеток, и подумала, что могла бы питаться только этими закусками всю оставшуюся жизнь.

Крис засмеялся, глядя на млеющую от блаженства Дрейк, и махом допил свой кофе, развалившись на плетеном кресле.

Утро в поместье стояло свежее и бодрящее, начинающее нагревать землю солнце поднималось выше – воздух становился не таким морозным. Запах хвои окутывал собравшихся на улице и заставлял дышать, дышать, дышать полной грудью.

Яркий лесной пейзаж расстилался вокруг, приковывая внимание к переливающимся серебром на ветру листьям деревьев, острым вершинам елей и струящейся по земле глади чуть пожелтевшей травы. Ветер кружил в воздухе белые салфетки, особенно резкие вихри уносили смех собравшихся на поляне в глубь леса и разбивали на мелкие осколки эха.

Крису всегда нравилось это поместье – наверное, единственное из недвижимости отца: здесь чувствовалась свобода, город не давил на сознание мутной суетой, первозданная природа наполняла силами.

Он любил сюда приезжать в одиночестве или с парой друзей на несколько дней, чтобы прочистить голову, – никогда не устраивал здесь тусовок, хоть возможностей было предостаточно.

А еще он никогда не привозил сюда девушек: это место было его пристанищем, именно его он мог назвать домом и точно не хотел очернять его даже вероятными казусами в виде сцен ревности или выяснения отношений.

Дрейк была исключением хотя бы потому, что девушкой его не являлась – она была такой же гостьей, как и все здесь собравшиеся, разве что с одним нюансом: только сегодня утром он понял, что хочет видеть ее здесь.

Проснуться с теплой Дрейк под боком было странно и чрезвычайно правильно. Крис не думал, что это может быть так приятно: он всегда стремился побыстрее убраться с места совокупления, считая, что, когда страсть проходит, впечатление о проведенном времени может испортить что угодно – от глупых изречений до сцен в стиле «в-смысле-это-не-начало-отношений?».

С Дрейк было по-другому: он знал, что она ничего от него не ждет, не будет устраивать сцен и скорее сама первая сбежит из постели, – от этого хотелось остаться. Приковать ее наручниками к себе – такую грубую, резкую и непокорную. Оставить ее рядом с собой и удовлетворить наконец свое чувство собственничества. И, как бы он ни хотел это признавать, потребность в душевном тепле.

Ему нравилось разговаривать с Татум: она не смеялась над его неудачными шутками, чтобы польстить, не зло обзывалась, ругалась и не давала «уснуть» – Татум удивляла его каждую минуту, проведенную с ней.

Недавно Крис даже поймал себя на мысли, что, если бы Дрейк была парнем, он бы с ней дружил: он хотел бы иметь такого друга – честного, резкого, внимательного. Она была бы ему другом, потому что иначе объяснить свою симпатию к Тат как к человеку он не мог: как девушка она была совершенно не в его вкусе.

У нее было свое мнение, которое она яро отстаивала, с ней сложно было казаться умнее – Крис привык превосходить подружек во всем. Знал, что он – не бог: очевидно, раньше знакомые девушки тоже превосходили его в чем-то, но умело это скрывали. У Дрейк для этого было слишком раздуто эго.

Она не флиртовала, не делала милых девчачьих вещей, от которых у парней захватывает дух, вроде накручивания локона на палец, сладкого закусывания губ (именно закусывания, а не жевания, Дрейк, прекрати, сейчас подадут острый чили!) и прочего.

Крис привык быть умнее, смешнее, ярче своих пассий – он привык, что ему неинтересно. Вертинский считал, что дружбу, теплые чувства, секс, интерес и преданность можно получить только от разных людей.

Для каждого круга общения – свое. И тут как гром среди ясного неба появилась Дрейк и, смешав все понятия пальчиком, зачастую с обгрызенным ногтем, мазнула им Крису прямо по сердцу.

Это не вписывалось в его планы – он совершенно, абсолютно и искренне не знал, что с этим делать, поэтому решил пока зря нервы не трепать и не заморачиваться.

Крис бездумно провел пальцем вокруг двух маленьких родинок на плече Тат, улыбнулся от того, как она морщится сквозь сон.

Во сне она выглядела обескураживающе: без косметики, едкой улыбки и морщинок от смеха вокруг глаз Тат казалась особенно настоящей, выглядела непривычно беззащитной перед ним. Во сне она казалась такой, какой была бы в повседневной жизни, если бы чувствовала себя в полной безопасности.

И Крису отчего-то хотелось задаться целью видеть такое выражение лица Дрейк постоянно. Чтобы она не боялась упасть, чтобы не огрызалась и не была наготове выпустить спасательный парашют.

Крис все понимал, ему тоже было страшно: они ничего друг другу не обещали и в любой момент могли разбежаться. От этого становилось на удивление грустно.

Крис легонько поцеловал Дрейк в плечо, поддавшись секундному порыву, – хотел сейчас же растолкать Тат, разбудить, заглянуть ей в глаза и услышать что-то, что заставит его забыть о всей пережитой им боли.

Он осознавал: она ничего ему не должна, но он отчаянно в этот момент нуждался в якоре, бухте, где будет чувствовать только то, что чувствовал, когда кружил ее в вальсе на благотворительном вечере, – счастье. Он понимал, что Дрейк не должна и, скорее всего, не сможет ему это дать, но все равно отчаянно надеялся, целуя ее в плечо еще раз. Дрейк нехотя открыла глаза.

– Ну что, детка, я сполна тебе заплатил за вчерашнее шоу? – Он по-хамски улыбнулся, смотря на сонную Тат.

Вертинский не знал, зачем нес эту чушь, не знал, зачем хотел ее задеть. Просто по-другому он не умел.

– Крис, – тихо произнесла Дрейк, ловя его колкий взгляд, – со мной ты можешь не притворяться.

Он ничего не ответил, но жесткая ухмылка сползла с его лица, из глаз пропали страх и холод. Он поцеловал Дрейк. Жарко, благодарно, всепоглощающе.

У него кожа плавилась вместе с сердцем, боль растворялась с утренним туманом, уходили тревога и недоверие. Этим поцелуем Тат наполняла его решимостью, светом – тем, чего, как думал Крис, не существует. Она затягивала его раны, сшивая их неумелым, но плотным швом из своих прикосновений, шепота и ясных карих глаз.

– Мне кажется, ты моя девочка со счастливым концом, – сипло выдохнул Крис, притягивая Дрейк как можно ближе к себе, будто пытался зашить ее себе под кожу.

– Ну, конец у тебя и правда счастливый. – Тат засмеялась, сквозь одеяло хватая парня за причинное место.

Крис охнул, сгреб девчонку в объятия и щекотал до хрипоты в голосе.

Дрейк нравилась эта показуха, хоть она это отчаянно отрицала. Это было похоже на то, когда ты говоришь: «О мой бог, выпускной – это такая ерунда, все эти платья, танцы – банальность для дебилов-выскочек». И вы собираетесь с другом и решаете поиздеваться над всеми – напихать в событие столько иронии, чтобы все подавились: ты надеваешь пышное розовое платье, он дарит тебе бутоньерку, и вы танцуете, обстебывая всех вокруг.

Но в какой-то момент ты понимаешь, что этот стеб в квадрате тебе действительно нравится.

Так и здесь, сначала все было исключительно серьезно и фальшиво: Дрейк умело показывала себя с лучших сторон перед гостями и родными Вертинского, превращаясь в воплощение идеальной девушки.

Крис приобнимал ее за талию и целовал в висок, демонстрируя, какой он заботливый парень.

Но выходные что-то подправили в их плане: они так же продолжали быть псевдопарой на завтраке в воскресенье, но Тат определенно чувствовала странный подвох – ей нравилось играть максимально милую пару.

– Тебе что-нибудь принести? – Дрейк положила руку парню на плечо, подойдя сзади.

Посмотрела ему в глаза, когда Крис откинул голову назад.

Сделать завтрак на открытом воздухе было отличной идеей, погода стояла прекрасная, только, в отличие от помещения, здесь приходилось вставать из-за столика и подходить к беседкам с накрытыми столами, если хотелось взять то, чего не было в составленном меню.

Как заботливая девушка, Татум поинтересовалась у Криса, не нужно ли ему что – сама Дрейк собиралась прихватить для себя еще пару десятков пирожных с ванильным кремом.

– Детка, свари мне кофе. – Крис мягко накрыл своей ладонью ее, в который раз не понимая, откуда у него такая любовь к тактильному контакту в последнее время.

Люди за столом прятали улыбки и старались не пялиться на воркующую парочку. Дрейк с Вертинским представить себе не могли, как трогательно смотрелись со стороны. Одна из женщин хмыкнула, незаметно пихая мужа локтем в бок, чтобы тот обратил внимание на девушку с парнем, мол, смотри, прямо как мы когда-то. Муж, поправив брошь-стрекозу на лацкане пиджака в стиле кэжуал, кинул на парочку короткий взгляд и многозначительно посмотрел на жену, накладывая в тарелку еще варенья. Произнес одними губами: «Не мешай им».

– Насколько крепкий? – Дрейк дернула бровью, заметив подошедшего к их столику Вертинского-старшего.

– Настолько, насколько крепка твоя любовь ко мне. – Крис широко улыбнулся, театрально взмахивая рукой в воздухе.

– То есть кипятка не добавлять? Так пожуешь?

Матвей Степанович уселся на свободное место, завел разговор с сидящей рядом женщиной. Кидал украдкой взгляды на сына, но в разговор не вмешивался, вполголоса беседуя о своем.

Крис видел его улыбку после слов Дрейк. Видел.

Вертинский ничего не ответил, только притянул ее к себе за затылок и легко чмокнул в губы. Дрейк картинно фыркнула и отправилась к беседке за провиантом, пряча за волосами алеющие щеки.

Это казалось неправильным: Татум не должна была так реагировать на действия фиктивного парня, ее не должен был хватать мини-инфаркт каждый раз, когда Крис невзначай проводил пальцами по ее пояснице, всего этого не должно было быть.

И не было еще две недели назад – ей было плевать с высокой башни на Вертинского. Да, он ей нравился и трахался просто превосходно, но не более. У нее раньше не краснели щеки, когда он коротко целовал ее в губы.

Тат не хотела признавать, что ее настигла зараза, против которой, как она думала, у нее был иммунитет. Не могла же это быть банальная, крошащая душу влюбленность?

В это было сложно поверить, потому что она – Татум Дрейк. Девушка, репутация которой бежит впереди нее; девушка, которая флиртует с психологом и целуется с незнакомцами на вечеринках.

Такие не влюбляются – это противоестественно. А если рассматривать влюбленность как химические реакции в мозгу, отвечающие за появление потомства, все кажется еще более абсурдным: такие, как Татум Дрейк, не должны размножаться.

Поэтому Тат не могла ответить себе на вопрос, что с ней происходит. Единственное, что она знала, – Дрейк чувствовала себя счастливой, а от этого непривычного чувства хотелось вздернуться.

Накладывая на тарелку тарталетки с заварным кремом, забирая из рук официанта крепчайший кофе, она наблюдала за скворчащими на сковородах оладьями и понимала, почему, когда она была маленькая, во взрослых не стреляло масло при готовке, а в нее стреляло. Взрослым было похер: боль от пары капель раскаленного масла не сравнится с экзистенциальным кризисом.

Тат остановилась у соседнего стола, видя, как к Крису подбежал Мишка и начал что-то рассказывать. Они смеялись, по очереди щекоча друг друга.

Татум застыла в пространстве, наблюдая за идеальной картиной. Неосознанно расплылась в улыбке.

То, что она сейчас чувствовала, дорогого стоило. Потому что от раздирающих душу эмоций бегут разными способами: с помощью алкоголя, наркотиков, бесчестной жизни.

Больше ничего в мире не может заставить человека предавать раз за разом самого себя и изо дня в день добровольно чувствовать каждой клеткой тела всепоглощающую ненависть к себе.

Выбраться из такого трудно – Татум знала это, поэтому так ценила редкие моменты умиротворения, когда душа находилась в покое и балансе, когда ее совесть была чиста.

За исключением пары слагаемых, но сейчас она изменить ничего не могла, отложила самобичевание до возвращения в город.

Даже несмотря на то, что они с Крисом разыгрывали здесь плохо поставленную комедию героев-возлюбленных, Дрейк не чувствовала себя так, как раньше, когда давилась ложью: сейчас все выглядело настолько правильным, что Тат испугалась, не зашли ли они слишком далеко в своей постиронии.

Татум нахмурилась, смахивая слишком волшебное для реальной жизни наваждение. Отвернувшись от Криса, опять чуть не словила инфаркт, нос к носу столкнувшись с Вертинским-старшим.

– Scopata in bocca! Нельзя же так подкрадываться! – Татум схватилась за сердце. Нервно прыснула, отходя на пару шагов, и чуть не уронила блюдо с пирожными и кофе, которое так и не донесла до столика.

– Mi dispiace, – весело ухмыльнулся Матвей Степанович, – не хотел тебя напугать. – Он чуть склонил голову. Тат подавилась собственным возмущением.

– Надеюсь. Иначе это было бы странно.

Мужчина залился раскатистым смехом, Тат немного расслабилась, решив держать лицо до конца и не придавать значения инциденту.

Вот незадача: отец пытался привить дочерям любовь к изучению языков, но Тат смогла мобилизоваться в этой науке только в старшей школе. После выпуска все, что осталось в памяти из итальянского, – матерщина и «меня зовут Татум, не подскажете, как пройти до Колизея?».

Этих знаний вполне хватало, как минимум в обществе, когда ей наступали на ногу или проливали воду на платье на тех же риэлторских вечеринках, по которым постоянно таскались родители. Дрейк совершенно не ожидала, что ее нецензурное восклицание дойдет до сознания Вертинского-старшего прямым текстом.

– Что можешь сказать по поводу уикенда? Как вы вообще проводите время? – успокоившись, поинтересовался Матвей Степанович, заглядывая Татум в глаза.

Она с интересом разглядывала в лице Вертинского-старшего дичайшую схожесть с сыном, перекрытую разве что отпечатком опыта в глазах. Вдохнула свежий лесной воздух полной грудью, перевела взгляд на возящегося с Мишкой Криса, который успел измазать малого в клубничном сиропе.

– Эти выходные будто стерли всю предыдущую жизнь, – сказала она с легкой улыбкой, но нахмурилась, коря себя за несобранность перед главной целью всей их аферы с псевдоотношениями. – Я прекрасно провожу время с вашим сыном, Матвей Степанович.

– Рад за вас.

Дрейк смущенно улыбнулась, пугаясь того, что мужчина мог заметить ее красные щеки. Взрослая тетка выросла, к психологу ходит, в конце концов, а смущается, как семиклассница!

– Мне тут очень нравится.

Татум видела что-то нечитаемое во взгляде Вертинского-старшего, что-то похожее на недоверие или похмелье – было не разобрать. Но мужчина кивнул своим мыслям, не дав Дрейк времени прочитать его полностью, и мягко, по-отечески улыбнулся, смотря девчонке в самую душу.

– Время не вечно, Татум. И мы очень много упускаем из-за гордости. – Он качнул головой и опять озорно улыбнулся. – Не буду задерживать, а то пирожные скоро совсем растают. Повеселитесь. – И он ушел, оставив Дрейк в одиночестве обдумывать тот факт, что странная, маразматичная реплика поехавшего старикана никак не вязалась с осмысленным и глубоким взглядом отца Криса.

Тат подошла к своему столику, поставила блюда с пирожными на стол.

– Утречко. Как спалось? – кивнула она Мише.

Мальчишка смеялся, вытирая липкие от сиропа руки, чтобы как полагается поприветствовать Дрейк.

– Доброе утро. – Он галантно пожал руку девушки. – Спасибо, спалось просто замечательно.

Взрослые за столом улыбнулись учтивости Михаила, Тат отмахнулась.

– Сколько официоза, сейчас только десять утра. – Дрейк подмигнула мальчику – тот изо всех сил скрывал улыбку, пытаясь сохранять лицо.

– Вы знакомы? – удивился Крис.

– Поболтали вчера немного, – заговорщически улыбнулась она. – Лучше скажите, над чем вы тут так упоенно хихикали.

Мишка, услышав знакомую тему разговора, где мог показать все свои знания, обрадовался.

Это случалось крайне редко, потому что поговорить на таких мероприятиях было не с кем, кроме как с Крисом и еще одним чьим-то родственником – конопатым тормознутым девятилеткой.

Мальчишка плюхнулся на стул между Вертинским и Тат, начал активно пересказывать их с Крисом обсуждение недавно вышедшего трейлера к мультику.

Татум активно реагировала на рассказ паренька, где нужно вставляя «да ты что!» и «ничего себе!», отчего мальчишка сиял, видя, что находится в центре внимания и его рассказ Дрейк нравится.

Крис смеялся в кулак, наблюдая за этой картиной. Поймал взгляд Татум, когда она впервые за три минуты красочного и непрерывного повествования Мишки оторвала взгляд от горящих мальчишеских глаз.

У Дрейк в словах, мыслях, на кончиках пальцев замирал стылый октябрь, горчащий кленовым сиропом, у Вертинского – горели приторно-сладкие паузы в словах с послевкусием секретов.

Этот момент, на виду у всех, казался самым интимным. В глазах друг друга они видели не разноцветные радужки, а понятное только им адское приключение.

Крис понимал: такую, как Татум, он никогда не сможет приручить – она будет поступать так, как считает нужным, и плюнет в лицо любому, кто решит ей возразить.

Даже не так: таких, как Тат, не существует – она единственная в своем роде, от этого еще сильнее хотелось привязать ее к себе. Потому что Крису казалось, что даже сейчас она может в любой момент сорваться с места и исчезнуть из его поля зрения, хоть ее глаза сейчас обманчиво говорили о спокойствии и надежности.

Дрейк думала о том же: они ничем не связаны, и каждый может в любой момент бросить в пропасть другого. Но, несмотря на игру без правил, нутром Татум чувствовала: эти выходные что-то изменили. По крайней мере, она даже не продумывала ходы отступления.

Она просто слушала Мишку, затем пересела к Крису на колени, когда за стол пришла еще одна дама, а ее место оказалось занятым мальчиком.

– Идеальный день, – выдохнул ей в волосы Вертинский, ерзая на плетеном стуле, то ли чтобы поудобнее усесться, то ли чтобы спрятать подступающий стояк.

– Не сглазь. Идеала не существует, – патетично вздохнула Татум, из вредности возражая парню.

– Але! – возмутился Крис, тыча себе пальцем в грудь. – Кажется, у кого-то проблемы со зрением!

Присутствующие тихо засмеялись, Тат обвила рукой шею парня.

– Конечно, как я могла забыть, – хохотнула Дрейк и добавила уже тише, шепча Крису на ухо: – Вождь большой выпендреж.

Собравшиеся за столом вздрогнули от взрыва хохота Вертинского, Тат пришлось сдерживать улыбку и извиняться, стреляя укоризненными взглядами в Криса.

Дрейк пересела на освободившийся стул и, давя изо всех сил улыбку, непринужденно обратилась к женщине напротив.

– Антонина Геннадиевна, какие планы на вечер? Я вчера слышала, что велись разговоры о каком-то фильме. – Она заинтересованно посмотрела на женщину, отмечая про себя, как идеально были подобраны тон ее помады и ремешок сумочки.

Здесь было возможно все.

Про пару Краковых Дрейк знала от Криса: удивительным образом жену звали Антонина Геннадиевна, а мужа – Антон Геннадиевич. Родственниками они не были. Но Антонина Кракова была милой женщиной – Дрейк из уважения оставила шутки про инцест при себе.

К большому удивлению Татум, за эти выходные она не услышала ни одного разговора о работе, инвестициях и тому подобном. Здесь действовало негласное правило: «Отдыху время, работе – час».

Крис объяснял это тем, что при таких размахах бизнеса, которыми владели здешние гости, нагрузка и ответственность на них лежали колоссальные, поэтому, в отличие от молодых и неопытных предпринимателей, которые спешили завести связи и познакомиться для выгоды бизнеса абсолютно со всеми, они предпочитали оставлять рабочие вопросы за периметром, не увязая в трудах целыми сутками.

Татум это было на руку: сначала она нервничала из-за того, что здесь будут вестись разговоры на специфические темы и ей просто придется сверкать улыбкой и изображать из себя молчаливую дурочку, но люди здесь оказались не какими-то особенными, хоть и ворочали несколькими миллиардами каждый. И в итоге они смеялись над теми же шутками, что и простые смертные, и Дрейк быстро нашла общий язык со многими – нужно было просто расслабиться и быть собой.

Крис видел, что с Татум считались, но все же не воспринимали ее всерьез, знакомые вели себя настороженно. Когда человек не из их круга вторгался в сокровенное пространство, это означало только одно из двух: либо Вертинский влюбился по уши и не видел перспектив, либо девчонка профессионально охотится за деньгами.

Такое случалось. Но Крису не нужно было покорять главную вершину – убедить всех, что он позовет Дрейк замуж. Показать простую привязанность и серьезность в отношениях для отца – вот что было главным.

– Да, дорогая, – улыбнулась женщина, поправляя кашемировый шарф, – Матвей Степанович опять хочет устроить что-то новое. – Антонина Геннадиевна посмеивалась, будто говорила об озорном мальчишке. – Он держит это в секрете, но поговаривают, в этот раз будет кинотеатр под открытым небом. – Она стрельнула глазами, последние слова проговорив тише.

– И часто Матвей Степанович преподносит гостям такие сюрпризы? – Тат удивилась, интересуясь, чего можно еще ожидать от хозяина поместья.

– О, ты даже не представляешь, – оживилась Антонина Геннадьевна. – Как-то раз здесь было фаер-шоу, прямо у пруда, а летом желающие могли покататься на воздушном шаре.

Было видно: собеседница с теплотой вспоминала те моменты, погружаясь в ностальгию.

– А тот зимний уикенд три года назад, – не менее оживленно вступил в беседу сосед Татум – крепкий мужчина с искусно выбритой бородой. – Помнишь, Тоня? Я тогда трещину в руке заработал, а Людмила Аркадьевна чуть не сломала бедро.

– Еще бы не помнить! – засмеялась Кракова, картинно хмурясь. – Дичайший был день!

Тат закусила губу, удивленно наблюдая за обсуждением.

– А что тогда было? – пораженно выдохнула Дрейк, не представляя, что такого можно устроить на отдыхе, что все с таким пылом будут вспоминать несколько лет спустя.

– Матвей Степанович, чертов безумец, за ночь тогда залил всю площадь усадьбы водой, которая наутро превратилась в лед, – охнул мужчина, – а у входных дверей выдавал по паре коньков, и тем, кто хотел выйти из дома, приходилось ковылять по этому импровизированному катку. Ужас что было! – Он пылко всплеснул руками под поддакивание сидящих за столом.

– Наверное, это было жестоко… – неуверенно начала Дрейк, но ее почти в унисон перебили Антонина Геннадиевна и сосед Татум.

– Шутишь? Это был лучший день в моей жизни! – засмеялся мужчина. – Никогда не чувствовал такой настоящей свободы!

Татум тоже рассмеялась, перекидываясь с Крисом взглядами, – он кивком подтвердил безумную историю. У каждого класса общества свои развлечения.

– Вот это достойный сюжетный твист, ничего не скажешь. – Дрейк утирала слезы от смеха, пихая локтем Криса. – Твой отец какой-то местный Жоффрей де Пейрак. – Она улыбнулась, отражая зрачками солнечные лучи.

Татум сжала ладонь парня, без слов обмениваясь с ним пониманием. Она видела в его глазах осенние листья, блики песчинок на дне пруда и яблочный сидр. Весь его образ сейчас шуршал ненавязчивым октябрем, хвоей и умиротворением.

Крис гладил шершавыми пальцами кожу на ее запястье и говорил очень многое, не произнося ни слова. Потом перекинулся парой фраз с гостями и утащил Татум ближе к беседкам, обещая показать уток в пруду на заднем дворе и «аллею желаний», сделанную из посаженных в два ряда елей.

– Кстати, – обернулась к парню Тат, – тебе не кажется, что вафли – это просто блинчики с прессом? Черт, это что, коринфские колонны? В летней беседке? Жирно и похвально, что сказать, – задумчиво пробубнила она, смотря в сторону строений поодаль.

– Иногда я задаюсь вопросом, как работает твой мозг. – Вертинский приобнял ее за талию, кивнул в знак приветствия двум проходящим мимо женщинам с бокалами «Мимозы». – Только что кидалась в гостей отсылками к произведению Голонов, а теперь говоришь про блинчики, – посмеивался Крис. – Что ты такое?

Татум улыбалась тепло, по-летнему.

Крису казалось, Дрейк – само воплощение жаркого июня. Она взглядом могла расплавить асфальт, что уж говорить о стене настороженности между ней и незнакомцами.

Главное, что было притягательным в Татум, – это скорее нежелание, чем неумение стопроцентно вписаться в здешнюю среду. Крис знал: если бы Дрейк захотела, она бы могла смущенно смотреть в пол и делать книксен перед каждым гостем, но она не хотела.

Если Татум Дрейк было смешно – она смеялась, если в тарталетке попадалась горчинка – она кривилась и шутила, привлекая к проблеме больше внимания. Дрейк как-то заметила недоуменный взгляд Вертинского на ее действия за столом, когда она вытаскивала все кусочки помидоров из салата: «Не смотри так. Я могу быть калькой каждого из этих людей, поменять цвет волос и даже запах кожи, стать одним целым с этим обществом. Я могу снизить градус эмоций и не говорить так долго о том, что пирожные на десерт были потрясающими, но могу этого не делать. Поэтому и веду себя так – потому что могу».

И Крису нечего было противопоставить: с ролью его девушки Тат справлялась хорошо, за спиной Дрейк гости улыбались снисходительно в ответ на ее причуды, но отзывались положительно и особенно оценили «искренность этой девочки».

Потом Крис сам понял, что переделывать Дрейк в корне было бы провальной ошибкой, и такой проницательный человек, как его отец, в два счета раскрыл бы их аферу. Ее искренность стала ключом ко всему, в том числе к странному ворочающемуся чувству где-то в животе Вертинского, когда он смотрел в ее темные оливковые глаза.

Татум будто цвела среди голых скал, разбивала коленки в кровь и оставалась собой. Она была его босым, загорелым июнем – болезненно уязвимой и доверчивой.

– Что ты такое? – еще раз шепотом повторил он, заглядывая ей в глаза.

– Я все, что ты не можешь контролировать.

Крис поцеловал ее.

Он и не хотел.

Лев

Ножки кресла протяжно заскрипели под весом мужчины. Матвей Степанович сложил руки в замок, требовательно посмотрел на брата.

– Ты вообще понимаешь, что устроил?

Укора в его голосе хватило бы на океан и два небольших озерца. Лев недовольно цокнул, развалившись на диване, обитом зеленой кожей. Атмосфера рабочего кабинета Матвея погружала его в уныние. Льву Вертинскому больше был по душе хай-тек.

– Да кто, блин, знал! – охнул мужчина, старательно направляя внимание на интерьер кабинета. Не хотелось чувствовать себя снова мелким провинившимся братом. Кем он, в принципе, сейчас и был. – Эта сука меня подставила. Ничего, Слепенко свое еще получит. – Он дерзко усмехнулся.

Мужчина за столом разочарованно вздохнул.

– А что, если получим мы? – Он с претензией вздернул брови. – А конкретно – я, – напомнил он брату и откинулся в кресле, устало уставившись в потолок.

Лев всегда был своевольным и свободолюбивым. Матвей Степанович его поддерживал во всем, даже когда, в отличие от старшего брата, младшему не хватило мозгов не связываться с людьми, сохранившими репутацию и связи из девяностых. И что он получил в благодарность? Угрозу развала построенной империи.

– Я разберусь, – легкомысленно отмахнулся Вертинский-младший. Ему не нравилось, когда старший брат лез в его дела. Вот только в этот раз он сам втянул Матвея. – Они только начали поползновения в твою сторону, на сбор данных уйдет не меньше двух лет. – Лев уверенно кивнул, будто у него все схвачено.

Это и пугало.

– А потом? – не без ехидства поинтересовался Матвей Степанович.

– У меня есть запасной план, не волнуйся, – недовольно выдохнул мужчина, уйдя с линии огня взгляда старшего брата.

Встал, прошелся вдоль кабинета, разминая ноги, сложил руки на груди.

Черная рубашка поглощала и без того тусклое освещение кабинета.

– Именно после таких слов я начинаю волноваться больше обычного, – иронично подметил мужчина. – И чего тебя в свободное, да еще и незаконное плавание так тянет, а?

– Потому что я – не ты, Матвей, – слишком резко ответил Вертинский-младший, хищным взглядом вцепившись в мужчину. Затем осекся. Брат не просто так волновался за его судьбу. – У меня свой путь, – уже мягче добавил он.

Матвей Степанович злобно хмыкнул.

– И к чему этот путь нас привел?

Он не хотел глумиться, правда. Но когда люди, тем более родные, так откровенно лажают, сдержаться не мог. Хотя сам, наверное, виноват.

– К кратковременной нервотрепке. – Лев расслабленно пожал плечами и недовольно скривился, устремив взгляд на вышитое полотно со средневековым сюжетом над диваном. В каких-то вещах у брата полностью отсутствовал вкус. – Повесил хоть бы Поллока, – кисло пробормотал он. Опомнился, вернулся к сути разговора. – Я все улажу. Уже начал.

– И как, интересно?

– Тебе не понравится, – тихо пробубнил себе под нос мужчина, но Вертинский-старший расслышал это и подозрительно прищурился.

– Говори. – Приказ есть приказ.

– Ребят местных нанял документы из моего схрона достать, – нехотя посвятил в текущую ситуацию брата Лев. – Там все имена и некоторые переводы – этого хватит, чтобы доказать твою непричастность. – Раздраженный повелительным тоном, он поджал губы, предвкушая изумленное выражение лица брата.

Переведя взгляд на Матвея Степановича, он его и увидел.

– Непричастность генерального директора? – Казалось, брови мужчины от удивления затерялись где-то в волосах.

– Номинального, – вздохнув, напомнил Лев, снова начав променад по кабинету. – Документы об этом четко и ясно скажут.

– Что за головняк, господи, Лев! – Праведное возмущение эхом разбилось под потолком кабинета. – И что за ребята? – с нескрываемой надеждой на благоразумие брата спросил он.

– Банда местная, – безучастно отмахнулся Вертинский-младший. – Дерзкие подростки, погромы мелкие устраивают.

Матвей Степанович подавился воздухом.

– Серьезно?! – Мужчина подался вперед, прожигая брата ошеломленным взглядом. Думал же, что нельзя называть поступки Льва верхом безрассудства, а тот, будто слыша его слова, с каждым разом пытался запрыгнуть все выше. – Ты, мать твою, серьезно? Местных наркош нанял?!

Вертинский-младший скривился: вечно брат драматизирует.

– Они вряд ли торчат: слишком хорошо следы заметают. – Лев задумался над собственными словами. – Или на лапу кому-то дают, раз полиция в их сторону ветер не нюхает, прозорливо для их возраста. – Разбираться в этом не хотелось, но то, что ребята не попадались, было им на руку.

– Рыбак рыбака, – саркастично заметил Матвей Степанович и устало выдохнул, потерев переносицу. – Ладно, не буду на мозги капать, скоро сердце не выдержит, – бесцветно бросил он, откинулся в кресле.

– Старость не радость, да? – усмехнулся Лев, радуясь, что стращание младших подошло к концу.

Разница у них была десять лет – после тридцати это не имело большого значения, но подшучивать над возрастом Лев не уставал никогда.

– Надеюсь, ты со своими махинациями доживешь и сам узнаешь, каково это, – буркнул Матвей Степанович в ответ и поднялся с места, собирая со стола бумаги.

Час поздний, но в офис заехать еще надо – Лев вытащил его на разговор неожиданно.

– Не переживай. – Вертинский-младший хлопнул брата по плечу.

Матвей Степанович только вздохнул.

– Я буду. – Закрывая кейс, он посмотрел на брата. Конечно, он всегда будет переживать за младшего, сколько лет бы им ни было. – Но не буду стоять над душой. – Он развел руками, мол, ты уже все-таки взрослый. – Только разберись с этим. – Мольба просочилась в тон незаметно, когда Матвей Степанович обратился к брату уже у выхода. – Разберись, иначе сыну моему не империя достанется, а пепелище, – горько произнес он.

Лев уверенно кивнул.

– Я разберусь, – пообещал он брату. – Ради тебя и племянника.

– Буду держать сраную свечку, – пробубнил Матвей Степанович и вымученно улыбнулся на прощание. – Спокойной ночи.

– Еще и ругается, – сказал он с улыбкой себе под нос. – Ну весь в меня.

Татум

У Татум болели скулы. Так сильно, что напряженные мышцы приходилось разминать пальцами, про себя повторяя: «Что с тобой не так, идиотка?» Но это не мешало дурацкой, необоснованной, кривой, блаженной улыбке вновь и вновь расцветать на лице. И это совсем не потому, что она уже второе утро подряд чувствовала себя счастливой, засыпая предыдущим вечером под боком Криса. Ладно, поэтому.

Счастье, или как еще можно было назвать этот теплый комок в груди, расползалось по трахее и не давало ровно дышать: Татум улыбалась, улыбалась, улыбалась. Опоминалась, хмурилась, фыркала, закатывала глаза, но потом опять улыбалась.

Воспоминания о теплом солнечном воскресенье одновременно растекались и четко держались в памяти. Дрейк старалась сосредоточиться на сборах в университет, на ее излюбленных восьми ручках и бутылке фильтрованной воды, но туман в голове заставлял собираться дольше обычного.

Ника коротко поздоровалась с сестрой, возвращаясь к приготовлению яичницы, потом снова перевела взгляд на старшую Дрейк. Смотрела уже дольше и внимательнее.

– Все нормально? – Она скептично выгнула бровь и криво усмехнулась, глядя на улыбающуюся сестру, но более провокационных вопросов не задавала от греха подальше.

– Да, все отлично, – кивнула Тат. Ника скрыла свое изумление, сосредоточившись на нарезке овощей: первая фраза Татум Дрейк с утра и… без сарказма? – Ты когда домой вернулась?

Тат закинула в рот кружочек огурца и плюхнулась на стул, наблюдая за готовкой сестры.

– Полчаса назад. Я решила переодеться и позавтракать: у Ольки дома из еды только чипсы, – скривилась Ник, разом смахивая нарезанные овощи в салатницу.

– Значит, ночевала у подруги… – Тат на автомате, задумчиво произнесла фразу, думая о чем-то своем, а Ника не удержалась от язвительного:

– Я-то – да. – И быстро отвернулась к плите, чтобы не словить гневный взгляд старшей или не напороться на острую реплику в ответ.

Родители уехали в командировку на все выходные: Вероника решила последовать примеру старшей сестры и нагуляться вдоволь. Правда, дальше ночных фильмов, вина, карт таро и звонков однокурсникам с розыгрышами они с Олькой не зашли, но это было вполне хорошим развлечением.

По крайней мере, так говорила и доказывала своими ошибками Татум. Ника была умной девочкой и не спешила узнать все на своем опыте. Ее девизом было: «В жизни надо все попробовать, но надо и попробовать кое-что не попробовать». Язык сломаешь, но в точку.

Старшая Дрейк никак не могла примириться с тем, что (господи, какой банальный ужас) в животе порхали бабочки. Эти мелкие твари не хотели останавливаться, и Дрейк начинала думать, где достать таблетки от изжоги.

Ее улыбка была похожа на солнечный лучик, отскакивающий от зеркальных поверхностей. Ника ехидно усмехнулась, поудобнее перехватывая лопатку для готовки.

– Хорошо повеселилась на выходных?

Во фразе было скрыто столько неозвученных смыслов и иронии, что младшая Дрейк непроизвольно прыснула от смеха, но Тат этого даже не заметила.

– Да, я неплохо развеялась, – пространно ответила она, подпирая щеку кулаком. Весело было – не то слово.

От выработки силы воли путем сдерживания идиотской улыбки Тат отвлекла вибрация входящего сообщения на телефоне.

Недоумение сменилось цепкими пальцами ужаса, охватывающими горло, когда Дрейк поняла, что заклятый друг Вертинского достал ее номер.

От кого: Красавчик-с-вечеринки-который-может-разрушить-твою-жизнь

Казалось, все спокойствие мира стало кислородом.

Татум задыхалась.

Утро опускалось на Питер медленно и неизбежно. Город морщился, не желая просыпаться. Ваня зарылся носом в шарф, наблюдая, как причудливо в морозном воздухе растворяется горячее дыхание. Резкий порыв ветра насквозь продул джинсовку, но мороз не был веской причиной надевать пуховик. Он будущий режиссер – должен выглядеть эпично.

Парень улыбнулся, когда Катерина выдала очередную порцию ворчания и недовольства, нахохлившись как воробей. Приобнял свою рыжую ведьму за плечи, та расслабилась, кидая короткий лучистый взгляд на Ивана.

Эта чудачка до сих пор, когда Ванька пробегался кончиками пальцев по ее руке или делал милые, ничего не значащие вещи, неловко отдергивала руку и смотрела ему в глаза растерянно-недоуменно: «Ты чего? Люди увидят».

Наверное, это искреннее дилетантство в отношениях у рыжей было особой изюминкой, которую Иван в ней так любил. Они познакомились на вечеринке месяц назад и с тех пор не отходили друг от друга. Сегодня он провожал Катю на учебу. Она была милой. Хоть иногда становилась полной стервой.

– Ты, на хрен, серьезно? – презрительно фыркнула девушка, скрещивая руки на груди в тщетном желании согреться. Кинула на идущую рядом Маричеву полный скепсиса взгляд. Рука Ивана на плече не давала удариться в раздраженное состояние, но и полностью искоренить это чувство в груди она не могла. – Ты помешалась на ней, как и треть универа. Не понимаю вас, у нее там что, медом намазано? Я думала, ее присутствие в компании – одноразовая акция, – едко бросила она.

Ева только закатила глаза, переглянувшись с Иваном.

– Не знаю, – ответила Маричева, радуясь, что сегодня надела растянутый, но невероятно теплый шарф. – Как бы то ни было, тебя, мне кажется, не должно парить – где у нее намазано, а где нет.

Иван прыснул со смеху, Катерина недовольно фыркнула, на что Ева только пожала плечами.

– Одна фигня, – отмахнулась рыжая, – она производит впечатление высокомерной суки.

– Ты такая снобка. – Ева по-дружески толкнула Катю в плечо, улыбнулась. – Ты даже не разговаривала с ней – сразу ушла тогда по делам.

Отчасти Маричева понимала подругу: пока она видела Дрейк только со стороны и составляла портрет девушки по слухам, тоже смотрела на Тат настороженно и не представляла, что та может стать душевным собеседником.

Когда Надя пару недель назад все-таки пригласила Дрейк в их компанию, Маричева поняла, что ошибалась. Татум была резкой, смешливой и местами грубой, но в ней сквозила искренность, за это Ева ценила общение с ней.

– И не собираюсь, – хмыкнула Катерина, пиная камушек на асфальте. – Не знаю, какой магией она обладает, но ты явно помешалась на ней. – Она скептично усмехнулась, кидая косой взгляд на Маричеву. Едва заметно вздрогнула от тепла, когда Иван прижал ее плотнее к себе.

– Эта магия называется «узнать человека поближе», – улыбнулся он. – Действительно, чего ты такая бука? – цокнул Ваня, коротко целуя девчонку в висок.

– Эй, ты вообще на чьей стороне? – Рыжая возмущенно всплеснула руками и нахмурилась, смотря на парня.

– Ваня прав, – согласилась Маричева, – Татум на самом деле классная, просто обособлена от тех, кого не знает.

– Татум Дрейк? – вдруг спросил Иван, удивленно глядя на Еву: до этого момента он не знал, о ком они говорят.

– Ты знаешь ее?

Из недоумения во взгляде Катерины можно было создавать электричество, так ярко оно горело в зрачках, но парень только пожал плечами.

– Пересекались раньше в одной компании, – выуживая из памяти события, задумался он. – По описанию Кати теперь понятно, о ком идет речь, – хмыкнул парень. – На одной тусовке по случаю дня рождения она дала пощечину имениннице. Это выглядело действительно дико, пока я не узнал, что у них был договор о том, что Дрейк даст ей леща, если та захочет позвонить бывшему, или типа того. Я плохо помню тот вечер: тогда был немного не в себе. Но мы вроде обсуждали Новый Завет, а потом она доказывала мне, что я ангел. Якобы люди с психическими расстройствами живут и в этом, и в потустороннем мире, поэтому им, то есть нам, сложно ужиться в нашей реальности. И еще много подобного бреда. – Ваня улыбнулся, вспоминая тот странный вечер. – Но она показалась мне милой.

Ева удивленно выгнула бровь, услышав такую историю, но потом расплылась в улыбке, видя почти капитулировавшее с лица подруги недовольство.

– Вот видишь, Кать, – победно вздернула подбородок Маричева, поправляя шарф, – иногда нужно узнать людей поближе. Ты тоже не булочка с корицей, но мы же тебя любим. – Она засмеялась, крепко сжимая подругу в объятиях между собой и Ваней. – Вот, кстати, и она с девчонками сидит, – пропела она на ухо Катерине, кивая в сторону университетского двора.

– Издеваетесь? – Девушка раздраженно дернула губой и уже собралась развернуться, но Иван схватил ее за руку, таща в сторону компании.

– Да ладно тебе, критик, пойдем поздороваемся. – Он миролюбиво улыбнулся.

Катерина решила не спорить с парнем, потому что знала, каким настойчивым может быть Иван.

Ребята подошли ближе к столикам во дворе, помахали в ответ девушкам, сидящим на скамейке. Татум грубо выделялась на их фоне, сидя в куртке нараспашку и тонких колготках под юбкой-карандаш, будто у нее сейчас август, а не начало ноября.

– Доброе утро, – поздоровался Иван, подходя к девчонкам.

Те улыбнулись, наперебой приветствуя подруг и парня.

– Утречко, Ева. – Татум расплылась в широкой улыбке, привставая со скамейки для объятий. – Как твое «замечательно»?

Маричева засмеялась, ответила что-то невнятное. Присела рядом, кивнула на пару.

– Татум – Катерина, ты ее помнишь, это ее парень Иван. Иван, это Татум Дрейк, но вы вроде знакомы.

Тат перевела взгляд на ребят, будто не замечала их до этого. Живо охватила фигуры подошедших, заглянула поочередно в глаза, заставляя Катерину смутиться: она будто пришла на собеседование. Но Татум посмотрела на Ивана и всплеснула руками, распахивая объятия.

– Мой ангел, давно тебя не видела. Как поживаешь?

– Замечательно, спасибо, – улыбнулся Ваня, легко похлопывая девчонку по спине.

Чуть толкнул Катю в плечо, чтобы та подошла ближе.

– Да, мы не успели нормально познакомиться, – опомнилась Дрейк. – Девчонки мало что рассказывали, хотели, чтобы мы сами с тобой нашли общий язык, но я все равно премного наслышана. – Тат искренне улыбнулась. – Ты – та еще мерзавка.

– Что? – Девчонка оторопело моргнула, теряя всю свою язвительность.

Все-таки, когда считаешь человека дерьмом, ожидаешь, что он будет это скрывать, а не выставлять напоказ. Но это же Татум Дрейк.

Окружающие замерли в пространстве, сосредоточили свое трепетное внимание на улыбающуюся уголками губ Татум и растерянной Катерине. Выглядела ситуация неприятно.

Дрейк расслабленно опиралась локтями на стол, с садистским интересом наблюдая за рыжей.

– Не смотри на них так: выводы о твоем характере я сделала сама, – заверила Дрейк, наблюдая за мечущимся по лицам друзей взглядом Катерины. Закатила глаза, решая больше не мучить девчонку. – Ну я же шучу, расслабься, – засмеялась Тат. – Знала, что ты скептично ко мне относишься, не удержалась от дебильного подкола, прости. – Присутствующие облегченно вздохнули: это действительно было своеобразной шуткой. – Она у тебя такая серьезная, ангел.

Татум мягко улыбнулась, окидывая теплым взглядом парочку.

Напряжение из воздуха пропадало, отчего Катерина чувствовала себя глупо со своим остаточным чувством обиды и растерянности. Обиды скорее оттого, что, принимая слова Дрейк за правду, Катерина поняла, почему Тат так говорила.

Дрейк напомнила о ее былых грешках. Катерина сама от себя была не в восторге, вспоминая, как, одержимая собственным смятением и ревностью к чужому счастью, помогла испортить отношения Евы и Юрия, но сейчас это в прошлом: она встретила Ивана, и внутренний конфликт утих. Тем не менее тогда она поступила нечестно. Не мерзко, но и не по-дружески: поддакивала в ответ на сомнения каждой стороны, когда пара переживала кризис, вместо того чтобы уверить, что все будет хорошо. Катерина не хотела вспоминать об этом. Ни в каких ситуациях.

Из задумчивого ступора девчонку вырвал смех Маричевой – Катерина проморгалась, сбрасывая мутное наваждение из-за чертовой Дрейк.

Она чувствовала себя здесь лишней, но Иван, похоже, вполне органично поддерживал беседу в компании – приходилось потерпеть.

– Тебе не жарко? – спросил Иван, кивая на голую шею под короткой кожанкой Дрейк, намекая на то, что так и до пневмонии недалеко.

Тат только улыбнулась.

– Жарко, – будто сдаваясь, подняла руки она, – просто мой сегодняшний день незапланированно начался с богемного завтрака. – Дрейк пожала плечами, поправляя волосы.

Темные локоны трепал ноябрьский ветер, она морщила нос, когда в лицо ударяли микроскопические острые снежинки, заставляющие щеки зардеться.

– Что же произошло? – поинтересовалась Ева.

Ей нравилась Татум: она чем-то была похожа на Надю своей прямолинейностью, отличалась необычным, жестким юмором. Только Ева, в отличие от Вики, которая каждый раз зависала над шутками брюнетки, хохотала во весь голос, из раза в раз повторяя: «Вы невозможны! Как разлученные в раннем детстве сестры». На что от обеих сразу сыпались шутки в стиле «Татум минус алкоголизм равно Надя» и самоирония Дрейк в духе «возможно, если бы я не была такой свиньей».

Ева с меньшей настороженностью и с большей теплотой из всех приняла Дрейк в их компанию: она видела, что Надя это делает из каких-то своих альтруистических соображений.

Ева искренне хотела узнать, что Дрейк за фрукт на самом деле, Вика трепетала перед тем фактом, что Дрейк вхожа во все социальные круги, но из-за доверия слухам держала с Татум дистанцию, которую та, в свою очередь, ломала часто и безапелляционно, напоминая об их объятьях на вечеринке в начале года. Вика тут же краснела и переводила тему.

Катерина холоднее всех приняла Татум, но не из-за предрассудков и слухов, которые ходили по универу и которые пересказывала им Вика, а из-за своих суждений, понятных лишь ей одной. Похожим людям всегда сложнее сходиться, чем противоположностям, Ева это поняла давно.

– Перепутала стакан сока с вином и решила не останавливаться. – Дрейк скривила губы в тщательно скрываемой улыбке и прыснула со смеху. Но через мгновение серьезно заглянула Катерине в глаза, резко меняя тему разговора. – Кстати, кроме шуток: насколько я знаю, ты так и не извинилась перед Евой за тот случай. Ну, ты знаешь.

Она улыбнулась уголком губ, глаза ее оставались серьезными. Давила на девчонку взглядом.

Дрейк владела ситуацией – умело жонглировала шутками и обвинениями в одной минуте разговора.

– Что? – ошеломленно выдохнула рыжая. – Я извинилась…

– Я могу, конечно, с тобой согласиться, но тогда мы обе будем неправы. – Дрейк цокнула, перевела внимательный взгляд с маникюра на глаза девчонки.

Катерина не знала, зачем оправдывалась перед всеми, просто не умела так быстро ориентироваться в ситуации, когда ничего не предвещало беды. Чертова сука Татум лезла не в свое дело, Катя кинула вопросительный взгляд на Еву как на очевидца событий.

– Это не совсем так, – смущенно улыбнулась Маричева, пряча взгляд в ладонях, завернутых в варежки, – ты что-то говорила о том, что так получилось. И, в общем-то, все.

Она улыбнулась, кидая короткий взгляд на подругу, как бы говоря: «Я все понимаю, ты не виновата, но моему сердцу было бы легче, если бы подруга попросила прощения за предательство».

– Прости.

Она выдохнула это как само собой разумеющееся, в груди перестала ныть неприятная царапина стыда, когда она увидела теплый взгляд подруги, понимая: вопрос окончательно закрыт только сейчас.

Катерина не знала, зачем повелась на это сумасшествие, решив поддаться влиянию интриганки Дрейк. Впрочем, если Маричевой было важно именно это слово, произнесенное ей, она готова была принести в жертву свою гордость, потому что она теперь другая – она стала лучше.

Прощание и скомканные обещания встретиться всем вместе пролетели мимо ушей, в сознании осталось только то, что сказано было лично ей, отошедшей на пару шагов от компании Татум: «Ты еще в это не веришь, но мы могли бы стать друзьями».

Чувства в груди после разговора с этой чокнутой, про которую болтала половина университета, остались неоднозначными: с одной стороны, она копалась у нее в душе на виду у всех, с другой – оказалось, закрыла гештальт с Маричевой, который, она думала, исчерпан давно. Непривычная легкость в груди заставляла хмуриться.

– Чего ты так на меня смотришь? – Катерина смешно вздернула брови, вопросительно смотря на Ивана, который сосредоточил на ней свой радужный взгляд.

– Прости, я гордился тобой слишком громко? – спросил он с улыбкой.

Рыжая смущенно закусила губу, всплеснув руками, но возмутилась, вспомнив, что она вообще-то не в восторге.

– Гордился? Это было ужасно! Тебе что, нравится выставлять меня круглой идиоткой? – Сдерживая смех, Катерина уперла руки в бока, почти серьезно глядя на парня.

– Прости, ты хочешь, чтобы я сказал «нет», верно? – Он улыбнулся во все тридцать два зуба и рванул с места, когда Катя скорчила устрашающую гримасу.

Далеко убежать от призера стометровки в университетских соревнованиях Иван не успел и оказался сваленным на газон.

– Ты такой засранец, – засмеялась Катерина, целуя парня в уголок губ.

– Именно поэтому мы идеально подходим друг другу, – хохотнул Иван и подумал, что он – самый счастливый человек на земле.

Ева

– Это было жестоко. – Ева, улыбаясь, поджала губы, изо всех сил скрывая благодарность во взгляде.

– Примерно так же, как и ее поступок по отношению к тебе? – Дрейк с легким вызовом дернула бровью. – Пойми, пока люди не ощутят ответственность за последствия совершенных ими поступков, они не смогут исправиться, даже если захотят. А ты своей отходчивостью и пониманием оказываешь медвежью услугу и себе, и ей. – Она пожала плечами. Тут же забыла о серьезности, протягивая Маричевой выуженный из сумки пакет вишневого сока. – Вот, возьми этот эликсир – он залечит все душевные раны и подарит божественное понимание всего сущего, – подмигнула Тат.

– Это же вино! – засмеялась Ева, принюхавшись к напитку, но Дрейк безапелляционно перебила ее с серьезным лицом.

– Но-но, блин! Это волшебный эликсир!

Ева закатила глаза и улыбнулась, делая маленький глоток, чтобы согреться.

– Ты все проблемы решаешь алкоголем? – Вика кинула наивный и одновременно осуждающий взгляд на Дрейк. Та весело кивнула.

– Конечно. Протираю спиртом душу и тело и не ведаю о такой напасти, как болезни или проблемы в принципе.

– Вот ты каждый раз отшучиваешься, но знай, сарказм тебя никуда не приведет, – заявила Виктория, складывая руки на груди. Татум пожала плечами.

– Почему же? Он же привел меня на международный чемпионат по сарказму в Казани в две тысячи шестнадцатом.

– Серьезно? – оторопела блондинка.

– Нет, – мягко улыбнулась Тат. Девчонки прыснули со смеху. Надя переглянулась с Евой, улыбаясь доверчивости подруги. – Ладно, прости, Вик. Я понимаю тебя и постараюсь не подкалывать. – Дрейк заглянула в глаза блондинке. Для убедительности взяла ее ладонь в свою. – Просто сложно отказываться от старых привычек и лепить из себя нового человека.

– Черт, забыла сделать домашку!

Из прострации Дрейк вырвало обреченное восклицание Евы.

– Тебе повезло: могу дать списать. – Татум отрешенно улыбнулась, протягивая Маричевой конспект. Та рассыпалась в благодарностях. – Пойдем, сделаешь в аудитории, – кивнула она.

Ева согласилась и попрощалась с подругами.

День проходил в стандартном вялотекущем режиме, разве что Маричеву с Тат постоянно одергивали преподаватели: те постоянно хихикали и перешептывались. К концу пар в сумках у каждой накопились записки и карикатурные рисунки.

Последнюю пару Маричева с Дрейк единогласно решили прогулять, зависнув на широком подоконнике в лестничном пролете. В ход пошли вино, оставшийся завтрак и разговоры ни о чем – Ева не замечала, как летело время.

– У тебя есть кто-нибудь? – все же задала давно интересующий вопрос Маричева, утыкаясь взглядом в пустую банку от йогурта.

Не хотелось лезть в душу, но теперь, когда они провели вместе целый день, это казалось вполне органичным. Ева уже не думала, что за неосторожную реплику Татум могла ее пырнуть своим мифическим ножом-бабочкой, который так часто фигурировал в слухах.

– Поясни, – хмыкнула Дрейк, уже не так остро соображая от практически ежечасного «перекуса» красным полусладким.

– В смысле парень. – Маричева улыбнулась, видя захмелевший взгляд подруги.

– А, – понимающе цокнула Дрейк, – не-а, парня нет.

– В самом деле? – Брови в удивлении стремительно поползли к корням волос.

Ева не могла представить, что у такой, как Татум, нет парня: обычно девушки вроде нее не бывают свободны и – если не по любви, то хотя бы ради статуса – имеют под боком какого-нибудь красавчика.

– В самом деле. Пока не то чтобы есть на это время, – пожала плечами Дрейк, про себя добавляя: «Зато на фальшивых парней хоть отбавляй». – А у тебя? – загадочно улыбнулась Татум, пихая Маричеву в плечо.

Та смущенно хихикнула.

– Есть один, но между нами ничего нет. Вернее, что-то есть, но мне кажется, что он мне нравится только потому, что нравится всем. И я без понятия, что из этого правда. – Девчонка поджала губы, закидывая пустую банку из-под йогурта в сумку.

– Бывает, – хмыкнула Тат, выдыхая на стекло, чтобы нарисовать кривую звездочку на запотевшем окне. – Думаю, ты просто должна подбросить монетку с обоими утверждениями на сторонах, а когда та приземлится в руку, ты поймешь, какого результата ждала больше, а каким разочарована.

Маричева улыбнулась.

– А ты когда-нибудь влюблялась? – ударилась в лирику Ева, разглядывая пейзаж за окном.

Она задала вопрос скорее по инерции, чем из интереса. Вино в голове создавало приятную какофонию, думать конструктивно совершенно не хотелось.

– Конечно, – кивнула Тат, – в детском саду и в седьмом классе. Оба были такими красавчиками. – Она мечтательно улыбнулась.

– Ну это понятно. А по-настоящему?

Дрейк вдруг повернулась к Еве и перестала широко улыбаться, только еле дернула уголками губ.

– А любовь не бывает ненастоящей – меняется только твой взгляд на вещи, и только оттого, что ты повзрослела, чувства прошлого не обесцениваются.

Ева заморгала от неожиданно проникновенных слов.

Маричева смотрела на Дрейк и удивлялась тому, как тепло и открыто она выглядела в этот момент. Глаза брюнетки излучали свет, в улыбке не было ни капли язвительности – в такую девушку хоть кто влюбится. Она вздрогнула, когда тишину коридора разрезал шум окончившихся занятий.

Девушки собирали разбросанные по подоконнику вещи, когда по лестницам начали сновать бегущие с занятий студенты.

Ева замерла на месте, увидев Вертинского, поднимающегося на пролет вверх. Он дернул головой, смахивая со лба темные волосы. Соблазнительно облизнулся, жуя жвачку. Ухмыльнулся уголком губ, проходя мимо девушек, и подмигнул Маричевой, отчего та в срочном порядке распустила волосы, чтобы закрыть алеющие щеки.

Ева попрощалась с Тат и убежала к подругам: Дрейк сказала что-то о планах с семьей.

Тат проводила взглядом спину Вертинского, закатила глаза: после того, как он ушел из ее дома и постели в понедельник утром, по непонятным им обоим причинам оставшись на ночь после уикенда, Крис не появлялся в универе почти месяц – кинул только пару СМС-ок о том, что занят на работе с новым проектом.

В груди ныло от неопределенности, но Татум решила не заморачиваться даже сейчас, когда он провокационно подмигнул Еве, объявившись в учебном заведении только в пятницу в конце учебного дня.

Было больно. Больно и обидно, что он бросил ее после уикенда, почти ничего не сказав, но Дрейк решила, что не будет из тех, кто страдает по мудакам.

Она вышла во двор, плотнее запахивая куртку.

В кармане вибрировал телефон. Татум не глядя ответила на звонок: полдня ждала, когда ей перезвонят.

– Да? – прозвучал хриплый голос на том конце провода.

Тат вдохнула побольше морозного воздуха, чтобы мыслить трезво и не дать болезненной ностальгии ударить по мозгам.

– Нужно поговорить, – сухо ответила Дрейк, – давай встретимся. И ты свою просьбу озвучишь наконец.

В трубке послышался смешок. Дрейк на этом не заострила внимания – почувствовала, как ее схватили за руку и практически потащили за собой в сторону парковки. Тат охнула, увидев перед собой Криса, который улыбался и нарушал ее личное пространство, почти волоча Дрейк к машине, как непослушного ребенка.

– Завтра в семь у стелы? – скомканно бросила в трубку она, надеясь, что из-за гомона во дворе Вертинский не услышит подробностей телефонного разговора.

Спина покрылась холодным по́том от такой компрометирующей ситуации, но лучистые взгляды Криса, которые он кидал на Дрейк через плечо, успокаивали.

– До встречи, – ответили на том конце.

Звонок прервался, когда Тат поняла, что Вертинский ведет ее к своей машине. Прямо с университетского двора.

На них никто не обращал внимания: все были заняты тем, чтобы скорее сбежать из учебного заведения домой и накрыться пледом с головой, чтобы немного поспать, но мало ли что – Татум чувствовала себя неуютно, находясь с Крисом вне фальшивого уикенда или за стенами собственного дома.

Дрейк выдернула руку из хватки парня. Остановилась, не дойдя до черного «мерседеса» пяти шагов. Парень обернулся, только когда открыл дверь со стороны водителя: увидел, что Тат стоит на месте.

Он тяжело вздохнул, требовательно посмотрел на Дрейк с немым вопросом в глазах. Она растерянно развела руками.

– Серьезно, Крис? Сейчас? – В ее глазах плескались непонимание и скепсис: она не ревнивая девушка, держащая парня на коротком поводке, она вообще ему не девушка, но Тат – не подстилка, которую можно выдернуть из жизни в любой момент, чтобы удовлетворить свои потребности. – Я не буду с тобой трахаться.

Реплика повисла в воздухе вязкой недосказанностью, пронизывая пространство не то гордостью, не то горечью. Тат сложила руки на груди, смотрела на Криса в упор.

– Что? Я и не прошу… – Ошеломленный вздох сорвался с губ Вертинского. Он устало потер переносицу, кидая на Татум воспаленный взгляд исподлобья. – Боже, Дрейк, давай без этого.

У Тат внутри что-то оборвалось от неожиданных слов – руки из враждебной позы повисли безвольными плетьми. Стало неудобно за свою претензию. Дрейк не знала, куда себя деть, смотря на тень усталости, то и дело мелькающую на лице парня, когда он не пытался нагло усмехаться.

– Тяжелый выдался месяц? – Ледяная стена настороженности оттаяла, и Тат слабо улыбнулась, подходя на пару шагов к Крису.

Видела, как он грустно ухмыльнулся, вкладывая в жест нервного смешка гораздо больше смысла, чем озвучивал.

– Не представляешь насколько, – хмыкнул Вертинский, кинув на Тат серьезный взгляд.

Видно было: Крис сильно вымотан, скорее в эмоциональном плане, чем в физическом. Во взгляде читалась потребность в спокойствии и понимании. Сил на шелуху не осталось, Крис предстал перед Дрейк настоящим.

Он мог бы закрыться в комнате с бутылкой сорокаградусного и проспать все выходные, но алкоголь не восстановит душевные силы и не отвлечет озорной улыбкой и дурацкими разговорами, Вертинский это знал. Не знал только, почему в момент потребности в умиротворении, как тогда, на отцовском допросе, в сознании из всех возможных всплыло имя Татум.

– Ну же, Дрейк, поехали. Ты мне нужна.

Тат застучала каблуками, уверенно подходя к машине. Села на пассажирское сиденье, поджала губы, пряча скупую улыбку. Крис кинул на нее радостный взгляд. Тат старалась не думать о том, что «нужность» эта, несмотря на все ее принципы и отговорки, взаимна.

Крис никогда не любил напрягаться. Ему не нужно было: все выходило само собой. В детстве, в школе, в жизни – природная харизма и передавшийся с генами отца авантюризм позволяли делать все, что и как хочет Вертинский.

Крису всегда все давалось легко: игра на фортепиано, танцы, математика, социология, налаживание связей, учеба. Он отчетливо понимал, как ему повезло с природным обаянием и прозорливым умом, и осознанно этим пользовался. Родители дали ему прекрасное образование, а Крис схватывал все на лету, оставляя время на вечеринки и девочек. Это ли не счастье? Пропивать молодость, зная, что не окажешься на дне.

Да, Крису всегда все давалось без труда, именно поэтому он был в легком замешательстве, поняв, что во взрослой жизни все по-другому. Он встал на ступеньку выше друзей, когда организовал бизнес на основе досуга и сотрудничества с ночными клубами. Но когда захотел большего, все оказалось иначе.

Странно и непривычно было выходить из круга, где ты был лучшим, и входить в общество тех, до чьего дна достать не можешь. Крис действительно оказался среди людей, знающих свое дело, жизнь и прекрасно разбирающихся, кажется, во всем. Тех самых людей, над забавными привычками которых он смеялся в детстве с друзьями, встречая их на семейных праздниках, вроде четырех оливок в мартини Бориса Ракова или обязательной броши в виде стрекозы на любом костюме Антона Геннадьевича. Впрочем, эти привычки оказались простыми причудами, а не определяли характер.

Крис смеялся над этими вещами, считая себя самым крутым на тусовке, но в итоге выяснилось, что он всего лишь сопляк на понтах. Вертинский не был ничтожеством, все же к этому проекту он готовился больше полугода, но отчетливо почувствовал, что не так невероятен, как себе представлял.

Раков оказался беспощадной акулой в сфере продажи недвижимости, хотя на тех сборищах, где Крис его видел, тот производил впечатление добродушного толстяка. Антон Геннадьевич, обычно молчаливый и вечно пьющий на всех благотворительных вечерах, в деле оказался слишком остер на язык и дерзок в высказываниях, отчего даже у Криса уши в трубочку сворачивались.

Было сложно. Вертинский-младший достойно представил свой проект по сносу старого кинотеатра и постройке торгового центра, располагая ресурсами строительной кооперации отца, но все же сдирал с себя по семь шкур, пытаясь за всеми поспеть, хоть и сверкал при этом обаятельной, легкой улыбкой, не показывая слабости.

Взрослый мир отказался принять его с распростертыми объятиями и повесить слюнявчик: к Крису относились как к равному, хоть он и замечал некое снисхождение, когда его мнение расходилось с мнением большинства. Но Крис всегда отличался нескончаемым запасом праведной наглости – выезжал за счет скорости реакции, молодой, бушующей энергии и свежего взгляда на вещи.

Крис уставал. Весь месяц пролетел словно час: Вертинский с самого утра понедельника, когда ушел от Татум, и, кажется, до последней пятницы октября не выходил из офиса.

Первые два этапа работы он завершил сам, с консультантами отца еще до одобрения инвестирования. Анализ рынка недвижимости района они провели в первый месяц, собственноручно собирая данные, проводили исследование рынка и коммерческой недвижимости города.

Затем Крис провел анализ земельного участка, консультируясь со специалистами и юристами: хотел, чтобы все было готово к моменту одобрения вложений со стороны. Результатом исследования, проводимого на том этапе, стали ответы на вопросы о целесообразности строительства торгового центра, а также его правильном размещении на участке.

Этот месяц Вертинский с командой и инвесторами занимался разработкой концепции объекта.

Он понимал, что концепция в данный момент играет ключевую роль в строительстве современных торгово-развлекательных центров. Нужно было определить целевую аудиторию, формат, тематики этажей, потенциально интересные категории арендаторов, прогнозирование арендных ставок и многое другое.

Концепцию необходимо было разрабатывать еще до заказа проекта: это позволяло избежать множества ошибок, таких как неправильно спроектированные входы в здание, ошибки в расположении эскалаторов, мертвые зоны на этажах, маленькая или неудобная парковка и прочее. Также это играло ключевую роль в проведении переговоров с сильными арендаторами.

Крис был вымотан постоянными переговорами, проектированием, работой с зазнобами-архитекторами и строителями. Помимо этого, силы уходили на поддержание статуса.

Вертинский не хотел, чтобы его считали папенькиным сыночком, решившим поиграть в бизнес, а именно такое впечатление на матерых собственников он производил. Но Крис не был бы собой, если бы не повернул ситуацию в свою пользу: Вертинский с бараньим упорством и непоколебимостью медленно, но верно доказывал, что он здесь не просто так и достоин уважения как равноправный член команды и руководитель проекта.

Конечно, за месяц мало что можно было поменять в общественном мнении, но, когда работаешь с людьми над общим делом двести часов кряду, многое можно понять.

Например, Крис понял, что, несмотря на дикие перегрузки и эмоциональное выгорание, ему нравилась эта работа. Нравилось чувствовать себя полезным, раскрыть потенциал и по-настоящему включать мозг на всех скоростях.

Здесь он это нашел – реализацию своих идей. Он фонтанировал креативом, умел посмотреть на ситуацию с нескольких сторон.

Энергозатраты из-за активной работы мозга были огромными, но ему и это нравилось: проект обещал быть прибыльным.

Матвей Степанович улыбался, узнавая о делах сына из рассказов друзей: Крис сразу обозначил границы и сказал, что будет работать самостоятельно, привлекая отца только в крайних случаях для консультаций. Вертинский-старший видел, как Крис повзрослел. Буквально за месяц он начал становиться мужчиной, отвечающим за свои действия. Действительно, был готов.

Это происходило постепенно, и юношеская психология еще занимала большую часть сознания, потому что Крис хотел все сделать быстрее, иногда не учитывал риски и предлагал слишком смелые решения, однако делал успехи в управлении собственными амбициями.

К началу ноября Крис был измотан, но не понимал этого, пока не остановился. Не по собственной воле: он бы работал все выходные напролет, но в пятницу днем, после обеденного перерыва, на который Крис опять не пошел, ограничившись сигаретой, к нему подошел Борис Игоревич.

Тот самый, с которым флиртовала Дрейк на благотворительном вечере и который, казалось, превосходство во взгляде позаимствовал у всех императоров в истории разом. Раков оказался на деле не просто жирным боровом с прибыльным бизнесом, а вдумчивым и внимательным инвестором, следившим за ходом событий и движениями потоков своих вложений.

– Кристиян, тебе тоже пора отдохнуть. Уйди сегодня пораньше, а то кажется, что в понедельник мы найдем твой хладный труп под чертежами. – Он дружески хлопнул Криса по плечу, присаживаясь рядом.

Вертинский вздрогнул, не заметив приближения мужчины. Поджал губы, оторвал взгляд от бумаг, изучающе прошелся глазами по белому нагрудному платку, перстню с печаткой на указательном пальце и вроде искренней улыбке Ракова.

Крису чрезвычайно хотелось съязвить оттого, что его отвлекли, но он вдруг понял, как смертельно устал. Он вздохнул и откинулся на кресле, потирая переносицу якобы от долгого чтения. На самом деле сознание начинало замутняться. Дело было не в недосыпе, а в постоянном мозговом штурме и поиске недоработок, ошибок. Он хотел, чтобы все получилось идеально.

– Я уйду вечером, мне только нужно закончить. – Вертинский не ответил на шутку, просто вежливо качнул головой и вернул внимание к бумагам.

Раков был настойчив.

– Иди сейчас, Кристиян. Пообщайся с друзьями, загляни на вечеринку. Все равно ключевых для этого блока людей я уже отпустил.

Точно, в его жизни еще был университет. Крис совсем забыл о нем на этот месяц – там он чувствовал себя как бугай-переросток в детском саду. Крис не был самым умным, но схватывал быстро и шел дальше, поэтому ему уже после первого курса хотелось сказать: «Ну все, я понял, можно заканчивать». Однако универ на первом курсе не закончился, после армии было принято решение учиться дальше, и вот уже два с половиной года Крис маялся, учась ровно настолько хорошо, чтобы не вылететь.

Учеба не была бесполезной, но гораздо большему он научился на работе отца – даже когда помогал с незначительными заданиями раньше. Теперь в этом надобности не было: он нашел дело по душе.

– Ладно, – усмехнулся Крис. Сложил бумаги в ящик стола, устало посмотрел на Ракова. Ему даже не хотелось огрызнуться оттого, что в тон мужчины просочилась пара отеческих ноток. – Не думал, что когда-либо это скажу, но на вечеринку мне точно сейчас не хочется. Лучше возьму работу домой.

Борис Игоревич с улыбкой покачал головой. Он видел в этом юноше себя: амбициозного, горячего и упертого. Может, сейчас он и стал чрезвычайно практичным и внимательным к деталям, но тогда точно был без головы. Крис такой характеристикой похвастаться не мог: парень действительно был прозорливым, однако он в могилу себя сведет с такими переработками.

– Это не умно – так себя загонять, Кристиян. Поверь мне, будь моя воля, я бы не спал и делал бизнес сутками, но нужно соблюдать баланс. Иди, отдохни, пообщайся с близкими. И если не вечеринка… есть же человек, которого ты бы хотел увидеть после такого тяжелого месяца?

Вопрос дошел до сознания с опозданием. Ответ на секунду выбил почву из-под ног.

Серьезно? На свете других имен не существует? Не может быть. У него же есть однокурсники, семья, лучший друг. И его зовут… зовут…

Крис понял, что ему действительно пора отдохнуть, когда в сознании отчаянно не захотело всплывать имя лучшего друга. Крис мотнул головой, пожелал Борису Игоревичу всего хорошего и вылетел на улицу.

Вертинский нервно закурил, запуская пальцы в волосы. Прекрасно, просто прекрасно. Ее-то имя в сознании всплыло легко.

Чертова Дрейк.

Татум

Татум вздохнула, откинулась на сиденье, утыкая взгляд в окно. Она не знала, что происходило и как себя вести, но волноваться по этому поводу не была намерена. Голову кружило выпитое на перемене вино, по телу разливалось тепло. Дрейк знала, что у нее есть четыре стадии опьянения: первая – вата в голове.

Когда легкий алкоголь только начинал кружить голову, Дрейк расплывалась в улыбке и много говорила; на этой стадии она всегда обзаводилась связями и со всеми знакомилась, хоть и не запоминала имен.

Вторая – онемевшие губы. Так, по крайней мере, казалось: на второй стадии она начинала со всеми целоваться, чтобы понять, что губы не онемели до конца. Стадия эта для нее ничего не значила, поэтому жертвами становились все подряд. Тат просто хотела целоваться.

Третья стадия – танцы и раздевание. На третьей стадии Тат становилось жарко, стыд пропадал, и частенько ее можно было увидеть без кофты на чьем-то столе. Дрейк веселилась. Не придавала этому значения и говорила: «Никогда не видели лифчика? Чего смотрите – танцуйте».

На четвертой стадии здравомыслие Татум улетало в трубу: она начинала совершать безумства, как гиперактивный кролик, хотя, как ни странно, провалами в памяти на следующее утро не страдала и в какой-то мере творила хрень осознанно.

Сейчас Дрейк была на первой стадии и уже начинала трезветь. Поджала губы и нарушила тишину в салоне.

– Куда мы едем?

Крис не сразу среагировал на вопрос. Неприязненно повел плечом, вздохнул. Дрейк видела: парень был не в себе, но не могла понять – отчего. Может, действительно переработал, ведь он из кожи вон лез, чтобы представить проект отцу, даже попросил притвориться его девушкой – неудивительно, если подумать. Правда, потом пропал на месяц.

Татум чувствовала себя использованной. Но быть таковой не собиралась. Она никогда не станет жертвой: усилием воли Дрейк заставила себя забыть на месяц о Крисе. Поиграли – и хватит. Если не заглядывал даже на чашечку секса – значит, пошел к черту.

Дрейк три раза сходила на встречу «Анонимных наркоманов», все три раза болтала с Глебом, лежащим в рехабе, по телефону после. Утешала и обещала оказывать моральную поддержку в случае надобности.

Общалась с девчонками, училась, флиртовала с парнями во дворе университета, стреляя сигареты. Ловила на себе странные взгляды Марка… и сознательно обрубала все ассоциации с Крисом. Даже Сухоруков был теперь просто Примусом, жестоко отшившим Вику после секса на вечеринке. Словосочетание «друг Криса» было под запретом. Она забила на него, а потом забыла о нем.

Только когда он потащил ее к своей машине, вернувшись в универ после месячного отсутствия и молчания в радиоэфире, она ничего с собой сделать не смогла. Увидела его усталость, и ее баррикады рухнули. Захотелось узнать, в чем дело. Хотелось, чтобы ему стало лучше. Тем более что он удивился ее отказу переспать. Не ради этого приехал. Это особенно подкупало.

Куда проще было забыть его окончательно, если бы он вел себя как мудак. Он и вел… не звонил, не писал, забыл… Но он сказал: «Ты мне нужна», – и Татум растаяла. Хотела корить себя, но это бы означало, что она жертва. А жертвой она быть не собиралась. Убедила себя, что просто этого хочет. Привязанностей нет – обычное любопытство.

– Не знаю, надо поесть. Может, в ресторан, а может…

Тат хмыкнула себе под нос, заметив, что Вертинский был настолько погружен в свои мысли, что даже фразу не договорил. Дрейк покачала головой и приказным тоном произнесла:

– Остановись. – Крис удивленно вскинул бровь, но притормозил на обочине. – Я поведу, а то еще уснешь за рулем.

Вертинский насмешливо фыркнул.

– Мою машину? Нет, спасибо.

– Крис. – Она посмотрела в его глаза убедительно. – Ты же сам понимаешь, что можешь въехать в столб от усталости. – Крис тяжело вздохнул, недоверчиво посмотрел на Тат исподлобья. – Расслабься, я хорошо вожу, права у меня есть, – отмахнулась она.

– В самом деле?

Татум кинула на парня недовольный взгляд, открывая дверь со своей стороны.

– Я старше своих сокурсников на три года, машину вожу с пятнадцати, так что опыт есть. Давай, не бузи, так будет быстрее и безопаснее.

Крис поджал губы, оценивающе смотря на Татум, будто пытался прочесть будущее, в котором они либо доедут без аварий, либо ему придется вбухать невероятную сумму за ремонт машины. Вертинский сдался.

– Ладно. Но учти, каждую царапину отработаешь, если что.

Татум закатила глаза, поменялась с парнем местами. Пристегнула ремень безопасности, выровняла зеркало заднего вида и, давя смешок, кинула на Криса вопросительный наивный взгляд.

– Тормоз – это большая педалька, да? – почти искренне поинтересовалась Тат и рассмеялась, увидев шок на лице парня. Ловко выехала на дорогу, подшучивая над Вертинским. – Не думала, что ты такой трусишка.

Крис цокнул, покачал головой. От ироничного тона Дрейк у него возникало два желания: поцеловать или душить, пока не посинеет.

Но Тат рассмеялась так легко и непринужденно, что мысли об особо тяжких тут же выветрились из головы. Крис удивленно усмехнулся, наблюдая, как уверенно Дрейк ведет машину. Откинулся на сиденье, расслабленно прикрыл глаза.

С ней Вертинский, что необычно, чувствовал себя спокойно. Будто Дрейк знала его как облупленного, а после того, что он ей рассказал на уикенде про свое прошлое, и вовсе казалось, что худшего не стоит ждать.

Причина была не в том, что Татум принимала его таким, какой он есть, – наоборот, она была такой же несовершенной, как и он. Это как стесняться тройки среди двоечников – незачем.

Она сама постоянно грызла ногти, сутулилась и ругалась. Это вгоняло в недоумение, но заставляло Криса расслабляться рядом с ней, не ожидая подвоха. Татум незачем было водить его за нос: сама покоцанная.

– Я не знал, что вы с Маричевой стали подругами. – Он уронил голову на подголовник.

Смотрел на сосредоточенную Дрейк, бездумно накручивая выбившийся из ее пучка локон на палец.

Тат скосила взгляд на руку парня, чуть поморщилась от натяжения волос, коротко улыбнулась. Видела, что парень играется с ее волосами, как маленький, усталый ребенок, погруженный в свои мысли.

– Мы просто болтали, – пожала плечами Тат. – Она, кажется, классная.

Это действительно так. Ева была милой и интересной девушкой, озорной и легкой на подъем. Много переживала за друзей и постоянно была окутана цветочным ароматом.

Ева любила мечтательные вечера, свежеиспеченные булочки с корицей и складывать боковые зеркала на неправильно припаркованных машинах. Она задорно смеялась, всегда выглядела очаровательно небрежно и, даже не укладывая волосы, была красивой.

Татум всегда хотела казаться незаинтересованной в своем внешнем виде, но макияж наносила каждый день и волосы укладывала тоже. Что имелось в виду в сознании Дрейк под словом «укладка» – уже другой вопрос.

Ева пила чай маленькими глотками, а вино – большими. Делала много записок и писала маленькими, едва различимыми округлыми буковками. Еще Маричева во всех блокнотах хранила засушенные цветы и носила растянутые свитера, из-за чего казалась чрезвычайно уютной. Татум нравилось с ней разговаривать.

– Да, она классная, просто вы с ней очень разные, – как-то неловко согласился Крис, окончательно путаясь в своих мыслях.

Когда устаешь настолько, что мозг выключается, начинаешь жить ощущениями, все воспринимается ярче. Крис бормотал что-то на автомате и неотрывно всматривался в короткий локон у лба Тат, который заворачивался в милую кудряшку.

Дрейк была несовершенной, но такой притягательной, что Крису удавиться хотелось.

А еще прикоснуться, поцарапать, погладить, ущипнуть – что угодно, лишь бы касаться. У Тат была эта… эстетика несовершенного. То, от чего обычно избавляются и что скрывают, в ней выглядело чем-то особенным.

Вечно потрескавшиеся губы, мятая белая рубашка, засохшие цветы в вазе на окне, потому что она забывала их выбросить. Все это можно было счесть за недостатки, но Крис какого-то хрена, сам себе не мог объяснить какого, вглядывался в эти мелочи и вдыхал полной грудью запах ее волос. Запах запоздавшего лета, потерявшегося в конце октября.

Дрейк красила губы темной помадой, но это не мешало ей их жевать и кусать. Крис почему-то засматривался на след ее губ на чашке кофе и тщательно прятал улыбку в ответ на ее матерщину о том, что Тат опять вышла из дома с влажными волосами.

Они знали друг друга не так давно – около трех месяцев, но Крису казалось, что он знает ее любую. С косметикой и без, усталую и отдохнувшую, злую и счастливую, полную тревоги и умиротворенно спящую.

Татум всегда на удивление криво выделяла маркером нужные строчки в тексте, будто ее рука съезжала на колдобине, но никак не могла исправиться и часто расстраивалась по этому поводу. Быстро отходила, но ее это волновало. Всегда ходила с растрепанными волосами и пила остывший чай.

По воскресеньям Дрейк не заправляла постель и любила смотреть на то, как догорают свечи. Еще окунала пальцы в горячий воск, а потом долго бузила, что не может отмыть руки.

Тат была смешной. Смешной и уютной на самом деле, потому что на тех выходных Крис заметил, что она не всегда острит и ругается. Когда Дрейк расслаблялась, становилась мягкой, будто растекалась в пространстве и занимала собой все свободное место.

Много улыбалась, хихикала и стреляла глазами, а еще никогда не казалась фальшивой. Может, Дрейк и умела врать, недоговаривать и лицемерить, но она так бессовестно не стеснялась своих недостатков, что это обескураживало.

– То есть я не классная? – Тат вопросительно выгнула бровь, кидая на Криса короткий смешливый взгляд.

Парень тряхнул головой, вспоминая, о чем они вообще говорили.

– Нет, ты классная, просто по-другому, – пробурчал он себе под нос и выпрямился, пытаясь прийти в себя.

Вертинский устал не столько физически, сколько морально: спал он достаточно, однако постоянное соблюдение рамок и живая включенность в работу вытянули из него все психические силы. Крис даже не знал, как от этого избавиться.

Оба осознанно и бессознательно не касались темы спора, в котором должны были влюбить в себя Маричеву. Крис – потому что задолбался и ему было не до этого, Тат – потому что узнала Еву получше и надеялась спустить все на тормозах.

– Что это?

Крис нахмурился, видя, как Татум припарковалась у гипермаркета. Непонимающе посмотрел на Дрейк, которая деловито отстегивала ремень безопасности.

– Это, Крис, продуктовый магазин. Здесь люди покупают продукты для того, чтобы что-то приготовить дома и съесть, потому что не все питаются дорогим ростбифом и текилой. – Дрейк назидательно кивнула и вышла из машины. – Расслабься, все под контролем, – хихикнула она, видя озадаченное выражение лица Криса. Схватила парня под руку. – Я не собираюсь после выматывающей недели сидеть в ресторане в окружении незнакомых людей и поглощать микроскопические порции, Вертинский. И сомневаюсь, что ты со своими аристократскими, как выяснилось, замашками вынесешь еще один поход в «Макдоналдс». Не понимаю, правда, как у студента в принципе могут быть такие траблы с вредной пищей, но ты не перестаешь удивлять. – Татум патетично взмахнула рукой и поволокла Криса за собой в магазин.

Вертинский закатил глаза.

– Просто мне кажется, что я достаточно травлю себя алкоголем и сигаретами, чтобы добавлять к этому еще и холестериновую картошку. А тут еще ты – консерванты меня точно прикончат.

– При чем тут я?

– Неважно. – Крис прикусил язык.

Определение Татум как вредной привычки врезалось в рефлексы так сильно, что слова выскакивали машинально.

– Ладно. – Дрейк чертыхнулась себе под нос. – Гадство. Сегодня так холодно, что я впервые в жизни радовалась такой гребаной херне, как теплое место в автобусе от чьей-то задницы. – Она закуталась плотнее в куртку и прижалась к Крису, крепче сжимая руку на сгибе его локтя.

– Ух. Может, ты поумеришь градус грязных ругательств? – поморщился Вертинский, но произнес слова без давления, слишком устав для нравоучений.

Тат посмотрела парню в глаза с вызовом.

– Что-то не нравится?

– Дело не в этом. – Он безразлично хмыкнул. Вертинского совершенно не задела претензия в тоне Тат: сейчас он чувствовал себя стариком, втолковывающим простые истины маленькой девочке. Эмоциональная опустошенность не позволяла вступить в конфронтацию, поэтому Крис говорил спокойно. – Ты же такая теплая, Дрейк. Интересная, яркая. Тебе не обязательно что-то кому-то доказывать таким гонором, даже самой себе. Ты и без этого незабываема, уж поверь мне.

Татум резко выдохнула от неожиданных слов, сглотнула. Крис действительно повзрослел за время, что они не виделись. И сейчас как будто видел в Дрейк больше, чем она сама, как малому ребенку объясняя ее же действия. Это раздражало.

А Тат ненавидела быть идиоткой и не знать этого. Она любила осознавать свой идиотизм, чтобы наслаждаться этим.

– Тоже мне, – как-то растерянно, почти обиженно фыркнула Дрейк. – Может, это я настоящая.

Будет он учить ее еще тому, какая она на самом деле! Конечно, Дрейк никогда себе не признается в том, что слишком ранима. Татум с детства была тонко чувствующей натурой, которая могла, только войдя в комнату, понять, какое настроение царит в семье. Она ярко воспринимала эмоции других, любила поэзию, музыку и мечтать. Такие личности обычно становятся художниками или музыкантами, воспринимают мир по-другому. Но Татум быстро поняла, что таких жизнь прожует и выплюнет, поэтому решила выставлять свои слабости напоказ: так никто не поймет, что это слабости, не заденет за живое. Ведь то, что трогает, обычно прячут.

Высокие каблуки, черный с красным и колготки в сетку тоже были неосознанной защитой: женщины в юбках-карандаш и дерзостью во взгляде не страдают. Не по вине других. Так думала Дрейк, и это оказалось правдой. Когда от тебя ждут худшего, не лезут в душу. И манера общения была из этой же оперы: Татум не фальшивила и искренне шутила, острила и оскорбляла, но все же немного, совсем чуть-чуть приукрашивала, сама того не замечая.

А Крис заметил. И какого хрена, спрашивается?

– Знаешь… – Крис остановился, притянул Тат ближе. Она инстинктивно уперлась руками ему в грудь, подняла взгляд на парня. – Один человек сказал мне на удивление дельную вещь, когда я сам вел себя так. Ты тоже послушай, вдруг пригодится. – Он коротко облизнул губы – у Тат сбилось дыхание, но она внимательно слушала Криса, не понимая, что происходит. – Со мной ты можешь не притворяться.

Крис окатил ее с ног до головы лучистой улыбкой, Татум потерялась. Понимание этого мира хромало у нее на обе ноги.

Дыхание задержалось непроизвольно, сердце схватила тахикардия, колени подкосились. Она смотрела на Криса растерянно, будто видела впервые, и не могла ничего сказать.

И это Татум – Татум Дрейк! Не знала, что сказать. Нужно прекращать пить. Ощущение, будто последними здравыми клетками мозга сегодня помочилась.

Так легко было сказать эти слова самой и так обескураживающе было их слышать от другого. Именно поэтому идея «жить с удовольствием и без привязанностей» казалась такой удачной: ты всегда можешь взглянуть на ситуацию со стороны, когда не обременен чувствами. Всегда можешь все взвесить и сказать что нужно.

Но когда ты внутри – не можешь вынырнуть из бассейна эмоций с высокими бортиками и понять, что вообще происходит. Становится неловко, даже чуточку страшно. Но Крис выглядел таким уверенным в своих словах – это подкупало. Тат чувствовала себя маленькой, слабой и беспомощной девчонкой в его руках, обвивающихся вокруг талии. Ее пугало отсутствие власти над ситуацией.

– Заметано. – Она нервно улыбнулась, вывернулась из рук Криса. – Пойдем, чего стоишь?

Реплика прозвучала слишком наигранно-беззаботно. Крис только кивнул.

Они долго ходили между рядами супермаркета, Татум, к удивлению Криса, весьма придирчиво выбирала фрукты и овощи: плевалась в сторону клубники, говоря, что сейчас не сезон, а яблок брала побольше.

Дрейк набрала целую корзину спагетти, мяса, овощей и сыров. Поругалась с продавцом, решив заточить чесночный батон прямо между стеллажами, потому что «а что такого, я же заплачу!», и свернула в отдел косметики: ей нужен был шампунь.

– Может, возьмешь этот? – Крис хохотнул, кивая на женский цветочный шампунь, когда Тат хотела взять нейтральный, с мятой. Дрейк фыркнула, сложила руки на груди. – А что, будешь пахнуть цветочками. – Крис откровенно смеялся над ней, улыбаясь при этом беззлобно и тепло.

– Если далее последует обидная сексистская шутка про женщин, дом и радугу, я тебя этим ударю, – съехидничала Дрейк, тряся в воздухе бутылочкой шампуня.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Вертинский, приобняв Тат за плечи. Повел ее в сторону касс. – Плюс сексистских шуток в том, что ими нельзя обидеть человека.

Дрейк на секунду замерла, а потом залилась звонким смехом, еле успокоившись, когда они начали выкладывать продукты на ленту.

– Ты отвратителен. – Она шутливо пихнула парня в плечо.

Крис хмыкнул себе под нос, расплатился за покупки. Татум что-то говорила о бесполезности купонов на скидки, просроченной муке и Аль Пачино, но Крис почти не улавливал ее слов, только смотрел на улыбающуюся Дрейк и расслабленно молчал. Не зря кто-то сказал: если ты можешь заставить девушку смеяться, значит можешь делать с ней все что угодно.

Вертинский не знал ее отчества, где Дрейк родилась и ее знак зодиака. Они не говорили о таких вещах, незачем было: подобные мелочи никогда не определяли человека.

Зато Крис знал, что Тат научилась кататься на велосипеде в четыре года и очень этим гордилась. Знал, что у нее было два волнистых попугайчика: одного подарили ей на шестой день рождения, а другого в тот же день подарили сестре, потому что маленькая Ника долго плакала и обижалась. Татум очень раздражало то, что в этом мире многое получает тот, кто первый заплачет.

Знал о ее неоднозначном партаке на бедре и о том, что она сознательно носила разные носки. Знал, что Татум ест только помидоры черри, носит в сумке восемь ручек и любит цитировать фильмы конца девяностых.

Эти маленькие, незначительные детали теперь собирались в целостную картину. Крису нравилось полулежать за барным столом и наблюдать за тем, как Татум готовит на его кухне. Просто нравилось.

Он слишком устал, чтобы размышлять о том, что все это значит. Вертинский не хотел думать, насколько к ней привязался и почему после слов Ракова – «есть же человек, которого ты бы хотел увидеть после такого тяжелого месяца» – в сознании всплыло только имя Дрейк.

– Ты там точно ничего не спалишь? – Крис откусил кусок сочного яблока.

Похрустел шейными позвонками. Тат заставила его переодеться и сходить в душ, потому что «вода снимает усталость», понимаете ли. Но стало легче, Крис признавал.

– Обижаешь. – Татум со знанием дела кинула на сковородку мясо.

– Ты же обычно не готовишь. – Вертинский удивленно дернул бровью.

Он помнил, как она выставила его из дома без завтрака.

– Я же обычно не готовлю, – кивнула Тат, передразнивая парня.

– Тогда почему делаешь это сейчас?

Дрейк поджала губы: она не знала. Увидела измотанность в глазах Криса и захотела, чтобы он снова «ожил». Просто так, наверное.

– Потому что точно сделаю это лучше тебя, – победно отшутилась она, Крис картинно изумился.

– Что я слышу! – театрально всплеснул руками парень, подходя к Тат. – Ты в курсе, что если говоришь: «Мужчина не может готовить», – то это чистый сексизм? – добавил он красок в голос и подошел к Тат со спины почти вплотную.

Дрейк повернулась к Крису лицом, невозмутимо махнула в воздухе деревянной лопаткой.

– Слово «отсоси» – тоже, но тем не менее. – Она гордо вздернула подбородок, который Крис тут же схватил двумя пальцами, заставляя Дрейк смотреть ему в глаза.

Этот момент казался трепетным и странным: Крис внимательно смотрел на Тат, улыбаясь. Затем медленно притянул ее к себе и поцеловал.

Татум вдохнула так глубоко от неожиданности, что закружилась голова. Будто курила взатяжку и глотала дым. Поцелуй вышел таким необычным для них, неторопливым и томным. Коленки у Тат задрожали.

– Я сказала, что не буду с тобой сегодня спать. – Дрейк разорвала поцелуй.

Вздохнула судорожно, непонятно зачем сказав эти слова. Уперлась Крису ладонями в грудь, чувствуя себя приятно потерянной: не знала, что происходит, но не хотела, чтобы это заканчивалось. Деревянная лопатка упала на пол. Никто этого не заметил.

– А я сказал, что мне сегодня это не нужно. – Крис дернулся от ее резких слов, но потом расплылся в улыбке.

Он видел, что она делала: защищалась как могла. Крис – не дурак, он знал, что Дрейк часами разглядывает изображения великих художников в своей задрипанной энциклопедии, ценит джаз и сочиняет корявые строчки стихов. Не такая она и дерзкая, если присмотреться.

Дрейк стояла совсем рядом. Крис чувствовал, как колотится ее сердце. Это было мило, но момент совсем не тот, чтобы шутить.

Это было удивительно для него: Крис еще ни разу не целовал Дрейк просто так. Это всегда означало, что скоро они пойдут куда-то и переспят, но сейчас… он просто ее поцеловал. И это было здорово.

– На самом деле у меня кончились все силы, поэтому я хочу только молча обниматься тридцать тысяч часов и пялиться в небо.

Татум ничего не ответила, только глядела на него растерянными оливковыми глазами и почти не дышала. Крис улыбнулся, выключил газ на плите, положил в большое блюдо спагетти с мясом.

Дрейк непонимающе посмотрела на парня. Он вышел из-за кухонной стойки, протянул ей руку. Тат показалось, что он звал ее с собой не в гостиную, а в совместную жизнь.

Она вложила в его горячую ладонь свою, молча посеменила за парнем, не понимая, куда вдруг делись все ее острые комментарии.

В гостиной их встретили стеклянные раздвижные двери в сад, за забором виднелась набережная реки Крестовки в свете уличных фонарей. Лестница на второй этаж коттеджа, большой диван и стеклянная крыша. Вертинский упал на подушки рядом с диваном, потянул Дрейк за собой, разваливаясь поудобнее. Небо, молчание и объятия – все, как он хотел.

Крису хотелось спросить, может ли она остаться на пару ночей, на пару снов и несколько вздохов. Только Татум впервые не выглядела так, будто вот-вот сбежит. Вертинский мазнул теплыми пальцами по ее плечу, вдохнул запах волос и тенью поцелуя скользнул по виску. Тат лежала у него на груди, смотрела в липкую черноту вечера сквозь стеклянную крышу и спешно прятала взгляд.

Странно, что в полуночный час самого отстойного дня за последнее время он пошел именно к Дрейк. Он украсил следом руки ее бедро и кутался в темноту, позабыв о еде. Перекатил языком привкус ее губ во рту и хотел приручить Тат, но понимал, что не может. Лучше пусть она останется по своей воле.

Крис понимал, что ему надоело выяснять отношения с кем бы то ни было. Все эти тревоги, терзания и бесполезные слова порядком изнашивали душу своими рывками в разные стороны.

Крис понимал, что спокоен и счастлив, и Дрейк он хотел не на пару ночей рядом с собой, а сейчас.

И может быть, навсегда.

Ночь укутывала обоих в глубокие черничные объятия и ненавязчиво нашептывала трепетные сны. Сладкая истома и неудобная поза казались сейчас лучшим, что можно чувствовать: Татум застонала сквозь сон, когда в кожу бедра врезался грубый шов юбки. Дернулась, открыла глаза.

– Где я? – Голос был хриплым, потерянным, глаза не сразу привыкли к темноте.

– В спальне. – Крис, казалось, не спал вовсе: ответил бодрым голосом, будто подумать для него было важнее, чем поспать. – Я перенес тебя на кровать.

Татум пару секунд безбожно тупила, восстанавливая в сознании события вчерашнего дня. Недоуменно нахмурилась, вспоминая, что заснули они оба возле дивана на первом этаже. Картинка в окне давала понять, что сейчас они выше – в спальне Вертинского.

– Как? – Дрейк непонимающе моргнула, всматриваясь в темную фигуру Криса, со временем видеть глаза парня стало проще.

Он коротко улыбнулся.

– С трудом.

– Крис!

Вертинский заинтересованно наклонил голову вбок, всматриваясь в выражение лица Дрейк; его забавляло любое ее проявление эмоций.

– Что? – Улыбка на его губах была игривой, двусмысленной, он сгреб в объятия лежащее в ногах одеяло.

Взгляд Дрейк невольно зацепился за освещенную тусклым светом фонарей голую кожу плеч Криса.

Ей нравились его плечи: как для погон. Четкие, прокаченные, пластичные. Именно пластичные – Вертинский прекрасно двигался.

Дрейк давно заметила, что, кроме «пить и бить», Крис многое умел. Чего только стоили их танец на благотворительном вечере или его исполнение джаза на рояле. Хотя Дрейк знала, в какой семье парень вырос: из таких простые не выходят.

– Спасибо… – Дрейк уже забыла, по какому поводу возмущалась.

Ей вообще сложно стало думать в последнее время, глядя на Криса: взгляд цеплялся за уголок губ, за теплые глаза, кисти рук – они у него были божественными. Тат улыбнулась, уткнулась носом в подушку, хихикая про себя от дурацкой, расползающейся на лице улыбки.

Вертинский повернулся к ней лицом.

– Не за что.

Она не видела его лица, но знала, что он улыбался – нет, смеялся над ней! Татум закатила глаза, отвернулась в другую сторону, рывком стаскивая с себя давящую ткань юбки.

– Заткнись и спи, – буркнула Дрейк, устраиваясь поудобнее, только под пристальным, насмешливым взглядом Криса это было невозможно.

– Сама такая, – хмыкнул парень и под тихий визг Дрейк сдернул с ее ног одеяло.

Татум, не церемонясь, выбросила в сторону обидчика пятку, с удовольствием слушая сдавленное кряхтение от удачного удара. Забрала одеяло и легла обратно.

Глупое ребячество разгоняло кровь по венам, мешало здраво мыслить. Посмотрела бы она на подобное со стороны, точно сказала, что это похоже на брачные игры. Поводы коснуться друг друга, замаскированные под шутливую драку, погоню за отнятой вещью имели под собой только одно основание.

Только Татум не собиралась отдаваться на волю чувств. Крис ей нравился, но Дрейк понимала, кто он. Секс вперемешку с враньем влиятельным людям – не лучшее подспорье для начала отношений.

Также не стоило забывать о чувстве вины, которое вновь и вновь скреблось у Дрейк в подкорке: она его душила, умерщвляла в зародыше, заставляла забыть под гнетом других мыслей. Но тоненький голосок все же нашептывал на ухо: «Ты виновата в его сломанной жизни – чем не огонек в отношениях?» Особенно когда все было хорошо. Особенно как сейчас.

– Будешь вредничать, взобью тебя, как подушку, – пробурчала Дрейк, сбрасывая с себя руку Криса.

Он лег рядом.

Во фразе этой ей самой резала слух нежность, разведенная в злости три к одному: злости на себя за прошлое и неумение выбирать друзей, злости на Вертинского за то, что не закончил все после первого секса, злости на жизнь за то, что нельзя все просто забыть и раствориться в этом моменте.

В голову постоянно лезли мысли о Святославе и том, что ему от нее могло понадобиться, – Татум было страшно. Она не хотела идти на встречу одна, именно поэтому завтра была назначена встреча с Виктором. Они были когда-то друзьями – вдруг это что-то значило не только для нее.

В словах Татум было много злости. Но нежности было еще больше. Она повернулась на другой бок и неосознанно задержала дыхание, встречаясь со взглядом парня.

В нем действительно что-то изменилось за этот месяц: от Вертинского намного меньше веяло безумством. Во взгляде парня было гораздо больше ответственности, спокойствия и понимания. Хотя, может, только казалось.

– Новый уровень фетишей? – улыбнулся Крис.

Подпер рукой щеку, приподнимаясь на локте, смотрел на Дрейк двусмысленно, стало неуютно. У нее что, тушь размазалась?

– Мой любимый – спать в тишине. – Тат закатила глаза и размашисто положила куда-то в сторону лица Вертинского подушку.

Тот зашелся тихим смешком.

– Больная извращенка.

– Я тоже тебя люблю, – ворчливо отозвалась Дрейк, – давай спать.

– Даю. – Крис откинулся на подушки, вглядываясь в темный потолок.

Странно попадать в ситуации, которые не можешь рационально объяснить. Потому что они с Дрейк друг другу ничего не обещали, так сошлись обстоятельства, и теперь они – так просто случилось – два человека, не отходящие друг от друга в течение нескольких месяцев.

И не встречаются вроде, разве что врут об этом, и не хотят друг от друга ничего, и разойтись в любой момент могут, только легко им вместе, даже ругаются и на хер друг друга посылают как-то по-особенному. А ведь ничего не предвещало беды.

И Крис чувствовал, что скоро должно что-то произойти. Такие «гражданские браки» без обязательств, в которых их держат вместе только внешние обстоятельства, долго не протягивают: одному из них станет не хватать этого, захочется большего, а другой не сможет этого дать.

Наверное, можно что-то предпринять, сделать какой-то шаг, который установит новые правила игры, но…

– Я не это имела в виду… – Татум произнесла это спокойно и на всякий случай.

– Я знаю, – ответил он, не отрывая взгляда от потолка.

Если привыкнуть к темноте, можно было разглядеть даже трещинки на штукатурке.

Крису было спокойно, безмятежно, он задумчиво улыбался. Они смотрели в потолок, как в души друг другу. Это было ново, интересно и чертовски любопытно, несмотря на страх.

– Тебе когда-нибудь говорили эти слова?

Эта ночь располагала к откровениям: слишком долго они терлись друг рядом с другом, чтобы держать рамки. Да и не было их изначально, каждый знал, что скоро уйдет, поэтому не строил из себя невесть что.

– «Я тебя люблю»? По-настоящему? – Дрейк задумалась и повернулась на живот, одним глазом глядя на Вертинского. Пожала плечами, криво улыбнулась. – Нет, – качнула головой Татум. – А тебе?

– Тоже, – задумчиво кивнул Крис. – То есть говорили, только я точно знаю, что это было блажью. – Он развел руками, мол, что поделаешь – жизнь такая.

Говорил, будто это его не трогало, но Дрейк слышала в его голосе, что это неправда.

– Ты о матери? – В ее тоне не было двойного подтекста или скрытого смысла – в этом была вся Татум. Она просто спрашивала, без желания поддеть или выскрести правду. И собеседник это слышал, раскрывая карты рубашкой вниз. Крис слышал тоже. – Мне Мишка рассказал, – добавила Дрейк, чтобы Крис не гадал, откуда она узнала.

– Да, – грустно хмыкнул Вертинский, продолжая глядеть в потолок. Так легче. – Но я надеюсь когда-нибудь оставить это в прошлом.

Крис вздохнул. Непривычно было показывать кому-то свои болезненные, незажившие раны, не строить защитных железобетонных оград.

Крис поймал себя на мысли о том, что уже второй раз делится с Дрейк подобным. Наверное, поэтому он и приехал за ней, а не за кем-то еще: не пошел с Марком в клуб, не пролистал телефонную книжку, не напился в одиночестве, а захотел увидеть ее – ту, с которой легко говорить о своем дерьме. Такие люди встречаются нечасто.

Странно только, что в последнее время все его душевные потребности вроде дружбы, общения, нежности, секса, молчания об одном и том же совмещал в себе один человек – долбаная Татум Дрейк.

– Чертово прошлое, – хмыкнула Тат, понимая, о чем говорит Вертинский. – И что же с ним, блин, делать? А, Крис? – Нервный смешок смешался с усталым вздохом.

Тат повернула голову к парню. Тот задумчиво ответил:

– Говорят, отпустить. Наверное, это единственный вариант. – Он коротко улыбнулся, мол, я не пробовал, но что еще остается?

– Наверное. – Тат плотнее укуталась в одеяло: по коже пробежал озноб.

– В таких вопросах, думаю, важно другое, – спустя долгую паузу вынырнул из своих размышлений Крис: ему не спалось. – Важно не то, говорили ли тебе эти слова, а то, верил ли ты в них. – Вертинский запрокинул руку за голову, кинул на Тат долгий, изучающий, спокойный взгляд.

Татум смотрела в потолок.

То, что Крис верил, понятно и без слов. Это же мама. Мама никогда не врет.

– Не знаю. Столько воды утекло, что вся прошлая жизнь глупостью кажется. Может, поэтому и советуют отпустить, потому что иначе будущее не имеет смысла. Но было бы это легко сделать, психологи вымерли бы как вид. – Дрейк издала смешок.

Крис улыбнулся.

– Абсолютно. Как сказал один человек, единственное, что мы можем сделать, – это быть лучше себя вчерашних.

– Можно начать со здорового сна. – Она пихнула в плечо Криса, тот сгреб Дрейк в объятия вместе с пуховым одеялом и замер, не желая больше двигаться.

– Это будет очень кстати, – пробурчал он куда-то в макушку Тат. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее в жарком коконе одеяла и объятиях Вертинского.

Быть лучше себя вчерашней Татум на самом деле нетрудно: достаточно просто иметь чертовы мозги и не быть откровенной сукой.

– М-м, как вкусно! – причмокнула Тат, накручивая пасту на вилку прямо из кастрюли.

Она сидела на кухонном столе и болтала ногами, поглаживая сытый живот.

Атмосфера полнилась беззаботностью, утренней незамысловатостью и весельем. Крис хмыкнул.

– Поправь меня, если я неправ… – протянул парень, но Дрейк его перебила, указав пальцем:

– Соль, пожалуйста.

Вертинский вздохнул, протягивая ей солонку.

– Двадцать минут назад мы сидели за столом, так? – продолжил Крис, Тат с готовностью кивнула.

– На столе были нарезка с овощами, паста, тарелки, ножи и льняные салфетки… – перечислял Крис, с тщательно скрываемой улыбкой глядя Тат в глаза.

Она снова кивнула.

– Да. Мне понравились кольца для салфеток в виде железных платков, очень стильно. – Дрейк снова улыбнулась, из-за чего стала похожа на довольного карапуза с набитыми едой щеками. Крис покосился исподлобья на Дрейк, протирая полотенцем стаканы.

– Но когда завтрак закончился и мы начали убирать со стола, у тебя вдруг проснулся аппетит, – усмехнулся Крис.

Дрейк только пожала плечами, откусывая кусок булки.

– Ну, что сказать, вид работающего человека будит во мне голод, – почти серьезно проговорила она, проглотив порцию. – Что ты делаешь? – Она озадаченно посмотрела на Криса, который держал в руках тарелку с гарниром. Схватила пустую сковородку рядом с собой, протянула ее Вертинскому: – Сюда, пожалуйста. Что? Так вкуснее, – развела она руками. – Где ты научился так готовить? – Она заинтересованно заглянула в глаза Крису, смачно слизывая соус с вилки.

– Ну, тут по соседству жила старая итальянка, – задумчиво протянул Крис, откладывая полотенце в сторону. – Пару лет назад она потеряла мужа и относилась ко мне как к сыну. – Крис слишком серьезно кивнул в подтверждение своих слов.

– Так мило. – Тат склонила голову набок.

– Да, так все и было, – сдерживая улыбку, подтвердил он.

– Значит, бывшая подружка.

– Да. Чаю?

– Да, пожалуйста, – улыбнулась Дрейк, спрыгивая со стола. Обошла кухню, когда Крис направился к холодильнику за молоком. Они встретились в самом узком проходе и пропустили друг друга, поворачиваясь боком, из-за чего почти коснулись носами. – Надо же, да ты аккуратист! – удивленно воскликнула Дрейк, проходясь пальчиками по корешкам ровно расставленных книг в холле. – Столько книг по архитектуре… Что тебя в этом привлекает? – Она коротко посмотрела из-под ресниц на Криса и тут же спрятала взгляд.

Знала, что залипнет на его руках.

– Ну, знаешь, как говорят. – Крис подошел, вручил ей кружку с чаем. – Архитектура – это искусство, которое воздействует на человека наиболее медленно, зато наиболее тонко. – Он причмокнул губами, наслаждаясь пафосной цитатой. – Прямо как ты.

– В смысле? – вскинула брови Татум, поворачиваясь к Вертинскому с книгой в руках.

Крис поджал губы, коря себя за то, что взболтнул лишнего.

– Неважно, – отмахнулся он, якобы увлеченно расставляя безделушки на кофейном столике перед диваном, но Татум была уже слишком заинтересована.

– Нет уж, сказал «а», говори и «б». – Дрейк подошла ближе, заглядывая в глаза парню.

Вертинский мялся пару секунд, размышляя, стоит ли говорить.

– Раньше я ассоциировал тебя с вредной привычкой, которую невозможно бросить, – сдался Крис.

Татум улыбнулась.

Баржа кренилась влево.

Она сглотнула, отходя на пару шагов. Сердце укололо неприятное, сосущее чувство. Понятно: это шутка и пафосное сравнение, не относящееся к реальной жизни, но все же. Вредная привычка – вот кто она.

Еще пару месяцев назад Татум искренне посмеялась бы над таким точным описанием, но с недавнего времени Крис отчасти стал ей дорог, и теперь это слышать было совсем чуточку, немного больно. Хотя он был прав.

Соленые волны омывали оцарапанное дно.

Борт баржи кренился вниз, касался воды, качался.

Вредная привычка – верное замечание. Вредные привычки терпят и не хранят с теплотой в сердце.

На таких, как Татум, не женятся. С такими пьют, спят и смеются. Женятся на таких, как Ева. От таких, как Татум, избавляются, как от вредных привычек.

Только это не совсем верно: привычки привязываются, от них невозможно избавиться легко, но Дрейк не такая – она уходит первая.

– Зато такого точно нельзя сказать про тебя. – Тат сморгнула внутреннюю тоску. Улыбнулась, ставя книгу на место. – У тебя, Кристиян, – она впервые и намеренно произнесла полное, ненавистное ему имя, – у тебя принудительное обаяние: не хочешь, а влюбишься.

Дрейк глубоко вздохнула, не понимая, отчего после таких незначительных слов в животе стало неприятно тянуть воспоминаниями о прошлом.

– И что, на тебя мое обаяние подействовало? – Крис поиграл бровями, плюхаясь на диван. Хлопнул по месту рядом с собой в приглашающем жесте.

– Ага, конечно, – фыркнула Дрейк, пугаясь на секунду оттого, что ее поймали с поличным.

– Воу, Татум Дрейк, у тебя что, есть ко мне чувства? – издевательски прыснул Крис, в шутку насмехаясь над смятением Тат.

Она только иронично улыбнулась, недовольно цокнула, садясь на диван рядом с парнем. Обняла ладонями горячую кружку чая.

– Ага, а еще у меня есть сарказм. – Она привычным движением горделиво вздернула подбородок, лукаво смотря на Криса.

Вертинский улыбнулся: она смотрела на него, но все равно будто собой любовалась.

– Ты – женщина, у тебя не может быть сарказма.

Тат хохотнула, пихая парня в плечо.

– Нет у меня только сисек, все остальное есть.

Вертинский залился смехом, собственнически приобнял Тат за плечо. Уже две ночи в своей жизни он спал с девушкой просто ради того, чтобы поспать. И выспался, что удивительно.

Крис смотрел в глаза Дрейк и видел там отражение всего, что ему нужно. Не того, что ему хочется, а того, в чем он нуждается как в кислороде. В его объятиях она была нежной, интересной и родной. Пищать, как щенок, хотелось, хоть он никогда и никому в этом не признается.

Татум закрыла глаза, стараясь запомнить этот момент настолько детально, насколько возможно. Потому что интуиция говорила Дрейк: скоро это закончится.

А интуиция ее не подводила еще никогда.

Вертинский сидел, развалившись на диване, и тепло смотрел на Дрейк. Тат пробежалась взглядом по стенам, еще раз старательно поправила полотенце на мокрых волосах, вернула внимание к коньячному взгляду парня. Нервно выдохнула.

– Чего ты на меня так смотришь? – Голос надломился, вопрос вышел смущенным.

Тат сложила руки на груди, надеясь спрятать необъяснимое смятение за наигранной претензией.

Сердце не заходилось галопом под долгим взглядом парня – оно впадало в странную дрожь, повторяя сердечный ритм колибри. Нутро заполнял мандраж, будто она забыла слова выступления перед многотысячной толпой.

Татум зло сцепила зубы, пренебрежительно хмыкнула. Казалось бы, что произошло? Еще двадцать минут назад она нормально себя чувствовала, а сейчас, выйдя из душа и переодевшись, вдруг синеет и краснеет в его присутствии.

Крис точно хреново готовит и наверняка отравил ее этой чертовой пастой, иначе как объяснить… это?

– Ты в курсе, что обычно, когда девушка просит у парня одежду, она надевает только футболку и сексапильно щеголяет по дому голыми ножками? – Вертинский беззлобно усмехнулся, показательно оглядывая Дрейк с ног до головы.

Тат почувствовала тотальное облегчение: фраза с шуточным окрасом делала все простым и понятным. Дрейк пугало то, что она чувствовала, как терялась, растворяясь в ситуации, когда во взглядах и словах не было места смеху, когда приходилось говорить начистоту. Не как в тот раз, когда Крис рассказал ей о ранах в своем прошлом, а когда это требовалось от нее самой.

Слова Криса вчера у супермаркета заставили в ней что-то перевернуться. В тот момент она чувствовала себя пятисантиметровым человечком по сравнению с остальными великанами. Совершенно не знала, что делать. Отшутиться оказалось легче всего. Вот и сейчас, после подкола Вертинского, Татум снова чувствовала себя в своей тарелке.

Дрейк со скепсисом выгнула бровь, кивая на свой наряд.

Она не собиралась мерзнуть или чувствовать себя неуютно, отдавая дань привлекательности. Поэтому Дрейк, открыв ящик с одеждой парня, без зазрения совести схватила то, что увидела, – большую мужскую футболку и растянутые треники, которые пришлось три раза подвернуть, чтобы не поскользнуться.

Талию Дрейк подвязала шнурком, не чувствуя неудобства по поводу того, что выглядела как ребенок, напяливший мамины туфли и папин пиджак, – максимально умилительно. Особенно реакция на наряд прекрасно видна была по широкой улыбке Вертинского: казалось, вот-вот, и придется симпатичную мордашку сшивать поперек.

– Смиришься. – Дрейк пожала плечами. – Считай, что я – твоя плата за грехи. – Она иронично улыбнулась и плюхнулась на диван рядом с Крисом, в очередной раз поправляя широкий ворот футболки, соскользнувший с плеча.

– Ты меня убиваешь. – Крис прыснул со смеху, в картинном отчаянии падая лицом в подушку.

Тат откинулась на спинку дивана, наблюдая за смеющимся парнем. По телу разлилось теплое спокойствие, тревоги отошли на второй план. То, что было важным, перестало существовать.

Дрейк рассматривала лучистые морщинки у глаз Вертинского, когда он улыбался, смотрела на приподнятые уголки губ, на короткую щетину на подбородке и щеках. Смотрела в его коричные глаза, и ей это нравилось. В этот момент не хотелось думать о том, что все это значит, – ей просто нравилось, что она чувствовала, и все.

Крис кинул долгий, улыбающийся взгляд на девчонку. Тат отвела взгляд, изо всех сил пряча улыбку. Хихикнула, когда Вертинский бесцеремонно развалился на диване, кладя голову ей на колени, будто так и должно быть.

Крис лег на диван, и рядом с ним будто села тишина – Тат это чувствовала.

Ее пальцы сами собой зарылись в его мягкие, густые волосы, Дрейк улыбнулась, смотря куда-то сквозь Вертинского. Заблудилась в своих мыслях.

Она хотела что-то спросить, только на ум ничего не приходило: девственная чистота ветерком проносилась в голове, оставляя за собой только ощущение спокойствия. Тат пожала плечами – так тому и быть.

Парень поднял на нее внимательный взгляд, Дрейк не отвела взгляд – смотрела, ничего не ища, не прося ни о чем, просто смотрела. Крис пальцами убрал прядь волос Дрейк за ухо, Тат хотела засмеяться – это был до ужаса банальный жест из романтических комедий, – но она не смеялась. Сейчас это казалось таким органичным и правильным, что она только чуть повернула голову, подставляя щеку под тепло его рук.

Крис провел подушечкой большого пальца по скуле Татум, медленно поправил ворот футболки, вновь оголившей ее плечо.

– Сейчас, когда я закрываю глаза, кажется, что остального мира не существует, – философски изрек Крис.

– Но это только кажется, – закаленная недетским опытом, горько хмыкнула Тат. – Мир все равно существует и бывает крайне дерьмовым. – Скидка на юношеский максимализм проскользнула в полуулыбке Дрейк – она умело спрятала ее за иронией, искоса смотря на парня.

– Ты всегда можешь менять обстоятельства. – Он снисходительно улыбнулся.

– Нет, – зная, о чем говорит Крис, отрезала она. – Ты можешь выбирать, как себя в них вести, но часто мир вокруг себя не изменить.

Крис приподнялся на локтях, заглядывая Дрейк в лицо с удивленной усмешкой.

– Пессимистично.

– Экзистенциально, я бы сказала, – парировала Тат, подпирая щеку кулаком, чтобы смотреть прямо на Криса.

В ее глазах – вызов и уверенность в собственных словах. В его – желание подобрать брошенную перчатку.

– Наше мышление формирует окружающий мир. Мы его формируем, – с толикой энтузиазма проговорил Крис, выгнув бровь, с интересом ожидая от Дрейк ответа.

Он тоже был уверен в своих словах: мир вокруг можно менять.

– Мы формируем только себя самих. Социально-экономические связи могут не влиять на тебя, но ты не можешь изменить их, ты можешь только приспосабливаться к ситуации.

Томная сонливость пропала в одно мгновение.

– Но пока они трансцендентны, ты можешь решить, какое понятие дать им рассудком. – Крис прищурился, мол, ты знаешь, что я прав.

Татум судорожно выдохнула: от его слов внутри натягивалась горячая струна. Дрейк азартно улыбнулась.

– Еще скажи, что согласен с гипотезой Бенджамина Уорфа.

– А разве лингвистическая относительность не имеет место? – удивился он. – Наш язык ограничивает наше мышление.

– Насилие есть насилие, любовь есть любовь, на каком бы языке ты ни говорил, – пожала плечами Дрейк, не желая сдаваться.

– Не слишком ли много ответственности на себя берешь с таким мировоззрением?

– А ты? – возмущенно переспросила Тат. – С мышлением, по твоим словам, формирующим мир?

– Да, но у тебя эта ответственность грузная. – Сбавляя обороты, парень недовольно цокнул.

– Сказал приверженец философии Канта, – со смешком хмыкнула Дрейк, ловя его взгляд.

Крис смотрел на нее с улыбкой: они находились по разные стороны представлений об этом мире, но их связывали непринужденность разговора и сама его тема. Невидимые электрические провода, натянутые от разума к разуму, искрили током, заставляли тело гореть.

– Это самый странный разговор с девушкой, который у меня был, – после паузы признался Крис.

Кажется, он никогда так не возбуждался при виде одетой девчонки. Кто бы мог подумать, что мозг и спор о философии – это так сексуально?

– Он был бы странным, если бы я сказала, что Эмпедокл был прав и мир создала любовь, – криво усмехнулась Тат, – а так – вполне себе. – Она мазнула теплым взглядом по профилю Криса.

– Эх, Татум Дрейк… – Вертинский покачал головой. Она вопросительно подняла брови, будто правда не понимала, что с ним делала, и от этого казалась еще притягательнее.

– Что?

Крис снова аккуратно, почти трепетно поправил сползший со смуглого плеча девчонки ворот его футболки.

– Ничего… – улыбнулся он. – Ничего.

Крис

Крис проснулся, когда солнце клонилось к закату. Обнаружил свои руки обвитыми вокруг талии увлеченной телефоном Дрейк. Только сейчас Крис почувствовал, что начал приходить в себя после суток сна, и ему нужно было еще немного.

Они лежали на его кровати в смятых одеялах. Пол вокруг, словно минное поле, был заставлен пустыми тарелками от еды, на тумбочке толпились чашки. Крис зевнул, не до конца сбрасывая сонную истому, поднял взгляд на девушку.

Татум сидела, облокотившись на изголовье кровати, внимательно слушала лекцию по открытию брокерского счета. Крис хмыкнул: ну конечно, разве можно от Дрейк было ожидать чего-то… Мысль осталась незавершенной: от Дрейк вообще ничего нельзя было ожидать.

Крис перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку. Не убирал рук от Тат: ему нравилось чувствовать под пальцами тепло ее кожи.

Сегодня он понял, что все это время ему нравилось с ней разговаривать. Не только трахаться. Хотя ее интеллект и тело просто нельзя было сравнивать. Раньше Вертинский не отдавал себе отчета в том, что с ней он разговаривал как с… другом? Очень сексуальным, начитанным и заставляющим одними словами кровь вскипать в венах другом.

Только «друг» – неподходящее слово для Татум Дрейк в его жизни. Крис потянулся, не открывая глаз, на грани дремы обдумывал странную мысль. Бездумно поглаживал большим пальцем кожу поясницы и выпирающие позвонки девчонки, пытался хоть до чего-то додуматься.

Их отношения за последние три месяца сильно изменились. Они с Тат незаметно превратились из незнакомцев в тех, кому друг с другом становилось теплее. Прониклись взаимным доверием. Крис сам себе удивлялся. Может, они не знают друг о друге всего, но достаточно для того, чтобы назвать друг друга… кем? Нужное слово вертелось на уме, но Крис не был уверен, оно ли это. Он знал два языка в совершенстве, один на разговорном уровне и парочку нелестных высказываний еще на четырех, но все было не то.

Крис уткнулся носом в затянутые футболкой ребра Дрейк. Тат дернулась от щекотки, с напускным недовольством пробубнила ругательства себе под нос. Из наушников доносилось что-то о «репо» и «овернайтах». Крис снова хмыкнул.

Было в Дрейк что-то от загадочного, заносчивого итальянского шарма, который странным образом перекликался с задумчивостью и мечтательностью. Какой-то адский бармен добавил в этот безумный коктейль горячую темпераментность и, конечно, сбрызнул самоуверенностью. Как последним ингредиентом коктейля Молотова, чтобы шарахнуло сразу. Как из «Кольта» в голову.

Крису вспомнилось ироничное высказывание о том, что союз глупого мужчины и умной женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает обычную семью. А союз умного мужчины и умной женщины порождает то, что есть между ним и Татум, в их страсти, в спорах о философии и взглядах, – легкий, остроумный флирт.

Дрейк улыбнулась, отложила телефон, легла на подушки рядом.

Они молчали какое-то время, затем Тат прищурилась и глубоко вздохнула.

– Крис, я хочу тебе кое-что сказать. – Она внимательно, тепло посмотрела на парня. Крис молчал. – Выслушаешь? – Она дернула уголком губ в неродившейся улыбке.

Вдруг он обидится? Не поймет, решит, что зря открылся ей? Навязчивые мысли дрожью прошлись по рукам, застряли в груди.

– Сделай глубокий вдох. – Тат дернулась от неожиданности, когда Крис мягко накрыл ее руку своей.

Он заметил, понял и помог. Тат выдохнула. Он – первый человек на земле, который мог снова привести ее в баланс и избавить от волнения.

Дрейк успокоила тревожную навязчивость. Продолжила говорить, зная, что он выслушает. Сейчас такое настроение – Крис готов был ее слушать. Он остановил месячную гонку, но еще не готов был к следующей – Тат подловила его в нужное время.

– Знаю, может, тебе это не нужно, но я горжусь тобой. – Выглядела Дрейк по-домашнему, но говорила уверенно и собранно, не давила. Крис не чувствовал в Тат привычной жесткости и защитных шипов.

Ее слова заставили Вертинского сглотнуть: он не думал, что это будет для него так важно. Тат вкрадчиво продолжила.

– Ты доказал всем, доказал отцу, что можешь вести этот проект. Это правда достойно уважения, только… прислушайся сейчас к моему совету. – Она легко сжала его руку. Вертинский чувствовал, что в ее словах не было корысти, жалости или недоверия – Дрейк говорила сердцем, словно вырывающимся из нее.

Всем своим существом она хотела, чтобы у него все было хорошо. Это было непривычно. Похожее, но более скупое и загнанное в жесткие рамки чувство он видел в отце.

– Моя интуиция, особенно в отношении других, обычно не подводит, – слабо усмехнулась Дрейк. – Сейчас тебе стоит отступить, нанять руководителя проекта и закончить университет. – Она проникновенно посмотрела на парня. – Осталось чуть больше полугода, Крис. Да, ты не будешь вести проект, но он все равно будет твоим. Ты не должен его бросать, я прошу не об этом, но подумай, в таком темпе, как в этом месяце… – В ее глазах он видел переживание: вероятно, в пятницу вечером он выглядел совсем плохо. Даже машину не смог вести. – Как бы странно ни звучало, но идти вперед всегда легче. – Тат подперла щеку кулаком, глядя на Криса сверху вниз. – В тебе есть ярость, упорство, но по-настоящему ты докажешь отцу свою ответственность, если отступишь. Полгода – и ты погрузишься в работу с головой, но сейчас тебе нужно хорошо подумать. – Дрейк кивнула в довесок к своим словам. – Этот момент – решающий. Я просто не хочу, чтобы все твои усилия были восприняты как подростковый максимализм и упертость, ведь я знаю, что это не так. Ты многого добился за последнее время, Крис. Надеюсь, тебе хватит ума и смелости это сохранить. Я в тебя верю, поверь и ты, что, даже если займешь на время вторую роль, все равно будешь лучшим. Ладно? Не говори ничего, просто подумай над этим.

Она улыбнулась, заглядывая Крису в глаза. Он понимал, что она делилась с ним своим предчувствием, и это дорогого стоило. Не давила, не устраивала истерик, не шантажировала бабским «мое мнение для тебя ничего не значит».

Крис не мог подумать, что Татум способна поделиться чем-то подобным. Не рациональными рассуждениями, как это было в начале их фальшивых отношений и после разговора с отцом. Нет, Дрейк делилась именно чувствами, тем тонким, о чем обычно не говорят, ведь это можно счесть бредом и причинить человеку боль. Татум обычно пряталась за иронией, сарказмом, а если показывала слабости, то делала это нарочито, вызывающе, как бы говоря: «Смотрите – когда я это показываю, больно мне не сделать». Но сейчас все было иначе. Ему она доверилась.

– Хорошо, – улыбнулся Крис. Потянул Дрейк на себя, обнимая со спины под ее тихое хихиканье. – По мороженому?

– Давай.

Татум

Родные сумерки приняли Дрейк в свои объятия, когда она вышла из дома Вертинского. Поцеловав вновь уснувшего парня в щеку, Татум окунулась в тишину вечерней улицы, по памяти направилась к нужному дому. Такси быстро промчалось по пустому городу.

В груди разливалась сиплая тоска: уходить от теплого будущего и окунаться в травматичное прошлое оказалось тяжело. Дрейк уговаривала себя отречься от этого, но пугающая неизвестность в лице заклятого друга Криса скорректировала планы. И она бы пришла к Святославу с битой наперевес, как в старые добрые, сказала бы, чтобы не лез к ней. Только Тат понимала, что у Славы были связи и влияние, и легко выпутаться из ситуации, где ее приперли к стенке, она не могла. А еще он был знаком с Крисом.

Погружение в прошлое было и оттого еще болезненным, что переплеталось с будущим. И что делать – Тат не знала. Поэтому согласилась встретиться с Виктором.

Парень встретил ее на веранде дома Вадика с ироничной улыбкой и сигаретой в зубах. Дрейк кивнула старому другу, тот без слов протянул ей зажигалку. Вскользь прошелся взглядом по фигуре Тат, хмыкнул. Обтягивающая юбка и колготки в сетку открыто кричали о том, что Дрейк изменилась.

Татум не прикурила – отрицательно мотнула головой и шумно вдохнула влажный вечерний воздух, облокачиваясь на перила веранды. Слишком тревожно для сигарет.

– Пгивет, ласточка. Как оно?

– Не надо, – вымученно выдохнула Дрейк, потирая переносицу.

– А как надо? Штат?

– Меня так три года уже никто…

– Ты позаботилась о том, чтобы исчезнуть из жизни всех, кто так тебя называл, – оскорбленно подметил Виктор.

Татум огрызнулась:

– Очевидно, не помогло.

Конец второй книги

Благодарности: всем дружбам, которые ломали меня. Без такого опыта этой книги бы не было. И сегодняшней меня – тоже.

Володе, прототипу Виктора. Не словами, действиями или внешностью, но именно ты стал толчком для создания этого персонажа. Спасибо тебе за то, что мы не повторили историю героев. За то, что между нами никогда не было токсичности, за то, что понимаешь меня. За то, что дружим до сих пор, за то, что оба выросли.

Дане, бармену. За то, что, увидев мою грустную моську в очереди в туалет, спросил, что случилось, а затем дал простой совет, который помог мне преодолеть творческий ступор.

Маме. За то, что поддерживала меня на протяжении всех этих дружб и их разрывов.

Злате, сестре. Спасибо за то, что благодаря тебе я знаю, что настоящая дружба может быть долгой и крепкой и способна все преодолеть.

(нумерация треков соответствует главам)

1. Dash – Pete & Bas

2. Не угасай – Veys

3. What's up danger – Blackway & Black caviar

4. Lucifer – XOV

5. Right side of the bad – Zak Abel

6. Home – Vince Staples

7. Missing piece – Vance Joy

8. Dance for me Wallise – Abel Korzenowski

9. Закон о фанатах – Clockwork Times

10. Районы-кварталы – Звери

11. Deep Water – American Autors

12. Dinosaur – Shake Shake go

13. Вечера на хуторе близ дыбенко – Гарри Топор

14. Fight – All good things

15. Геймер – Plamenev

16. Патихард – Панцушот

17. Love don't die – The Fray

18. Devil sides – Foxes

19. Animal – Chase Holfelder

20. Lick it up – Kiss

21. Речушечка – TMNV

22. Нас не догонят – Axius Link

23. Большая медведица – Грот feat. Муся Тотибадзе

24. Shimless – Camilla Cabelo

25. Стикер – СМН & Lida

26. Love me now – Jon Legend

27. Харизма – Wallem

28. Echo – The Вridges

29. Pumpin blood – NONONO

30. 99 – Barns Cоurtney

31. Can you hold me – NF feat. Britt Nocole