Простившись с островом, я взял с собой на память сделанную мной собственноручно шапку из козьей шкуры, мой зонтик и одного из попугаев. Не забыл я взять и деньги.

Так покинул я остров 19 декабря 1686 года, судя по корабельному календарю, пробывши на нём двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней; из этого плена я был освобождён в тот самый день месяца, в какой я некогда спасся бегством на баркасе от мавров города Сале.

После продолжительного морского путешествия я прибыл в Англию 11 июня 1687 года, пробыв в отсутствии тридцать пять лет.

В Англию я приехал для всех чужим, как будто никогда и не бывал там. Моя благодетельница и доверенная, которой я отдал на сохранение свои деньги, была жива, но пережила большие невзгоды. Я успокоил эту добрую женщину насчёт её долга мне, уверив, что ничего не стану с неё требовать, и, напротив, в благодарность за прежние заботы помог ей, насколько это позволяли мои обстоятельства, но позволили они немногое.

Затем я поехал в Йоркшир, но отец мой умер, мать также, и весь род мой угас, за исключением двух сестёр и двоих детей одного из моих братьев; меня давно считали умершим и поэтому мне ничего не оставили из отцовского наследства. Словом, я не нашёл ни денег, ни помощи, а того, что у меня было, оказывалось слишком мало, чтобы устроиться.

Пораздумав о своём положении, я решил съездить в Лиссабон и попытаться узнать что-нибудь о моей плантации в Бразилии и о моём компаньоне, который должен был считать меня мёртвым. С этой целью я отплыл на корабле в Лиссабон и прибыл туда в апреле; во всех этих поездках мой слуга Пятница добросовестно сопровождал меня и много раз доказывал мне свою верность.

По приезде в Лиссабон я навёл справки и, к великому моему удовольствию, разыскал моего старого друга, капитана португальского корабля, впервые подобравшего меня в море у берегов Африки. Он состарился и не ходил больше в море, а судно передал своему сыну, который продолжал вести торговлю с Бразилией.

После горячих приветствий с обеих сторон я не преминул спросить о своей плантации и своём компаньоне. Старик сказал мне, что, когда он около девяти лет назад в последний раз уезжал из Бразилии, мой компаньон был ещё жив, но мои доверенные оба умерли. Тем не менее поставленные мной опекуны ежегодно отдавали отчёт о доходах с моей части плантации чиновнику государственного казначейства, который постановил – на случай, если я не вернусь, – конфисковать мою собственность и одну треть доходов с неё отчислять в казну, а две трети – в монастырь. Но если я сам явлюсь или пришлю кого-либо вместо себя требовать моей части, она будет мне возвращена.

Капитан рассказал мне, что мой компаньон страшно разбогател, владея лишь половиной плантации и что преемники поставленных мною опекунов хорошие, честные люди, притом очень богатые, и что они не только помогут мне вступить во владение своим имуществом, но ещё и вручат мне значительную сумму денег, составившуюся из доходов с плантации.

Это несколько удивило меня, и я не без тревоги спросил капитана, как же могло случиться, что опекуны распорядились таким образом моей собственностью, когда он знал, что я составил завещание и назначил его, португальского капитана, своим единственным наследником.

Несколько дней спустя мой старый друг представил мне отчёт о ведении хозяйства на моей плантации в течение первых шести лет моего отсутствия. По расчёту старика оказывалось, что он должен мне четыреста семьдесят золотых мойдоров да ещё шестьдесят ящиков сахару и пятнадцать двойных пачек табаку, погибших вместе с его кораблём, – он потерпел крушение на обратном пути из Бразилии в Лиссабон лет одиннадцать спустя после моего отъезда.

Добряк жаловался на постигшие его несчастья и говорил, что он вынужден был израсходовать мои деньги на покрытие своих потерь и на покупку пая в новом судне.

– Но всё же, мой старый друг, – закончил он, – нуждаться вам не придётся, а когда возвратится мой сын, вы получите деньги сполна. – С этими словами он вытащил старинный кошелёк и вручил мне сто шестьдесят португальских мойдоров золотом, а в виде обеспечения остального долга передал свои документы на владение судном.

Этого я уже не мог допустить: честность и доброта бедного старика глубоко меня растрогали. Поэтому я взял его сто мойдоров и, спросив перо и чернила, написал ему расписку в получении их, а остальные деньги отдал назад, говоря, что, если я получу обратно свою плантацию, я отдам ему и остальное, как я и сделал впоследствии.

После этого старик предложил научить меня, как предъявить свои права на плантацию. И вот меньше чем через семь месяцев я получил от наследников моих доверенных большой пакет с вложением писем и документов, содержащих подробный отчет о прибылях. А также мои доверенные посылали мне доход с плантаций за текущий год: тысячу двести ящиков сахарного песку, восемьсот пачек табаку и остальное золотом.

Ещё в пакете было письмо от моего компаньона. Он сердечно поздравлял меня с возвращением, радовался, что я жив, сообщал мне, как разрослось теперь наше имение и сколько оно даёт ежегодно. Далее мой компаньон горячо упрашивал меня вернуться в Бразилию и вступить во владение своей собственностью, а пока дать ему наказ, как распорядиться ею в случае, если я сам не приеду.

Итак, я неожиданно оказался обладателем более пяти тысяч фунтов стерлингов и поместья в Бразилии, приносящего свыше тысячи фунтов в год дохода. Первым делом я вознаградил своего благодетеля, доброго старика капитана. Я возвратил ему взятые у него сто мойдоров и составил доверенность, давшую ему право ежегодно получать за меня доходы с моей плантации и предоставлявшую ему право на получение из доходов ежегодной пенсии в сто мойдоров.

Теперь надо было подумать о том, куда направить свой путь и что делать с состоянием, доставшимся мне. Как мне казалось, мои интересы в Бразилии призывали меня туда, но я не мог себе представить, как же я уеду, не устроив своих дел и не оставив своего капитала в надёжных руках. Из всех моих родственников и знакомых я не находил ни одного, кому бы я решился доверить целиком своё состояние, чтобы со спокойной душой уехать в Бразилию, и это сильно тревожило меня.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я пришёл к решению самому ехать в Англию и везти деньги с собой. И вот я стал собираться в путь. Устроив свои дела, продав товары и обратив деньги в надёжные бумаги, я мог спокойно двинуться в путь. Но теперь возникло другое затруднение: как ехать в Англию – сухим путём или морем? К морю я, кажется, достаточно привык, а между тем на этот раз мне до странности не хотелось ехать в Англию морем, и, хотя я ничем не мог объяснить это нежелание, оно до того разрослось во мне, что, уже отправив свой багаж на корабль, я передумал и взял его назад.

Я решил ехать всю дорогу сухим путём, а так как я не торопился и не считался с издержками, то этот путь был и самым приятным. А чтобы сделать его ещё более приятным для меня, старик капитан нашёл мне попутчика, англичанина, сына одного лиссабонского купца; кроме того, мы ещё прихватили с собой двух английских купцов и двух молодых португальцев – последние, впрочем, ехали только до Парижа; всех нас собралось шесть человек да пять слуг – купцы и португальцы для сокращения расходов брали с собой только по одному слуге на двоих. Я же взял с собой в качестве слуги одного английского матроса да своего Пятницу, который был слишком непривычен к европейским порядкам, чтобы в дороге заменить мне слугу.

Так я наконец выехал из Лиссабона; мы запаслись всем необходимым, были хорошо вооружены и все вместе составляли маленький отряд; мои спутники почтили меня званием капитана как потому, что я был старше всех годами, так и потому, что у меня было двое слуг, да я же и затеял всё это путешествие.

Я расскажу лишь о некоторых приключениях, случившихся с нами во время этого трудного и утомительного пути.

По прибытии в Мадрид мы все, будучи в первый раз в Испании, пожелали остаться там, чтобы увидеть испанский двор и посмотреть всё, что заслуживало внимания, но, так как лето уже близилось к концу, мы поторопились с отъездом и выехали из Мадрида около половины октября. Доехав до границы Наварры[14], мы получили тревожную весть, что на французской стороне гор выпал глубокий снег, и многие путешественники принуждены были вернуться в Памплону[15] после напрасной и крайне рискованной попытки перебраться через горы.

Добравшись до Памплоны, мы и сами убедились в этом. Для меня, прожившего почти всю жизнь в жарком климате, холод был нестерпим. Притом же было не только тягостно, но и странно: всего десять дней тому назад выехав из Старой Кастилии, где было не только что тепло, а жарко, тотчас же вслед за этим попасть под такой жестокий ледяной ветер, дувший с Пиренейских гор, что мы не могли выносить его, не говоря уже о том, что рисковали отморозить себе руки и ноги.

Бедный Пятница – тот попросту испугался, увидав горы, сплошь покрытые снегом, и ощутив холод, какого ему никогда в жизни не доводилось испытывать.

В довершение всего в Памплоне по приезде нашем продолжал идти снег в таком изобилии и так долго, что все удивлялись необыкновенно раннему наступлению зимы.

Дороги, и прежде не очень доступные, теперь стали непроходимыми; в иных местах снег лежал такой глубокий, что ехать было немыслимо, – здесь ведь снег не затвердевает, как в северных странах, и мы на каждом шагу подвергались бы опасности быть похороненными заживо. В Памплоне мы пробыли целых двадцать дней, затем, видя, что зима на носу и улучшения погоды ожидать трудно, – эта зима во всей Европе выдалась такая суровая, какой не запомнят старожилы, – я предложил своим спутникам поехать в Фуэнтеррабию[16], а оттуда отправиться морем в Бордо, что отняло бы очень немного времени.

Но пока мы судили да рядили, в Памплону прибыли четверо французов, перебравшихся через горы с той стороны с помощью проводника; следуя по окраине Лангедока[17], он провёл их через горы дорогой, где снегу мало и он не особенно затруднял путь, а если и встречался в больших количествах, то был настолько твёрд, что по нему могли пройти и люди, и лошади.

Мы послали за этим проводником, и он обещал провести нас тою же дорогой, и переход не будет нам опасен при условии, что мы хорошо вооружимся, чтобы не бояться диких зверей: по его словам, во время обильных снегов у подножия гор нередко показываются волки. Мы сказали ему, что к встрече с этого рода зверями мы подготовлены достаточно, если только он уверен, что нам не грозит опасность со стороны двуногих волков, которых, как нам говорили, здесь больше всего следует опасаться, в особенности на французской стороне гор.

Он успокоил нас, что на этом пути такая опасность нам не грозит, и мы охотно согласились следовать за ним, равно как и другие двенадцать путешественников со своими слугами, как я уже сказал, ранее пытавшиеся перебраться через горы и вынужденные вернуться обратно.

И вот мы все 15 ноября выехали из Памплоны. Я был поражён, когда вместо того, чтобы двинуться дальше к горам, проводник повернул назад и пошёл по той самой дороге, по которой мы приехали из Мадрида; так мы следовали миль двадцать, переправились через две реки и очутились в ровной местности, где было снова тепло и снега нигде не было видно. Но затем, неожиданно свернув налево, проводник повёл нас к горам другой дорогой, и хотя горы и пропасти внушали нам страх, проводник вёл нас такими извилистыми тропинками, что мы незаметно перевалили на ту сторону хребта, не испытав особенных затруднений от снега. И тут перед нами раскинулись плодородные провинции Лангедок и Гасконь, зелёные и цветущие, но они были ещё далеки, и чтобы добраться до них, предстояло совершить трудный путь.

Весь этот день и всю ночь шёл снег, такой сильный, что ехать было нельзя; нас это несколько смутило, но проводник успокоил нас, говоря, что скоро мы будем вне полосы снегов. Действительно, мы с каждым днём спускались всё ниже и подвигались всё дальше на север, вполне доверяясь нашему проводнику.

Часа в два до наступления ночи, в то время как проводник наш был далеко впереди и едва виден, из соседней лощины, прилегавшей к густому лесу, выскочили три волка и вслед за ними медведь. Два волка кинулись на проводника, и будь он в полумиле от нас, они растерзали бы его раньше, чем мы бы успели подоспеть на помощь. Один набросился на его лошадь, другой напал на него самого с такой яростью, что бедный малый не имел ни времени, ни присутствия духа вытащить пистолет и только отчаянно призывал нас на помощь. Рядом со мной ехал мой Пятница; я велел ему скакать вперёд и узнать, в чём дело. Увидев, что творилось с нашим проводником, Пятница погнал свою лошадь прямо к месту схватки, выхватил пистолет и прострелил голову волку.

Это происшествие могло бы напугать и более смелого человека, чем я, и действительно, весь наш отряд всполошился, когда вслед за выстрелом до нас с двух сторон донёсся зловещий волчий вой, повторяемый горным эхом, так что, казалось, волков было множество, да, по всей вероятности, их и в самой деле было не так уж мало.

Как бы там ни было, когда Пятница убил волка, другой волк, набросившийся на лошадь, тотчас же выпустил её и убежал; к счастью, он вцепился ей в голову, ему попадались под зубы бляхи уздечки, и он не причинил ей особенного вреда. Зато человеку пришлось хуже: разъярённый зверь укусил его дважды, один раз в руку и другой – повыше колена, и наш проводник готов был уже свалиться с лошади, когда подоспел Пятница.

Понятно, что, услыхав выстрел, мы прибавили ходу и поскакали так быстро, как только позволяла дорога, – в этом месте спуск был очень крутой. Как только мы выехали из-за деревьев, мы сразу поняли, как Пятница выручил нашего бедного проводника, хотя и не могли разглядеть, что за животное он убил.

Невозможно себе представить более необычайного и захватывающего зрелища, чем последовавшая затем схватка Пятницы с медведем. Бой между ними развеселил нас всех, хотя сначала мы и испугались за моего верного слугу. Медведь – зверь тяжёлый и неуклюжий, он не способен мчаться, как проворный и лёгкий волк; зато он обладает двумя особенностями, которые обыкновенно и сказываются на его поведении. Во-первых, он не нападает на человека, если только человек сам не нападёт на него. А коль вы испугались, самое лучшее – не останавливаться и смотреть в другую сторону, ибо если вы остановитесь и станете пристально смотреть на него, он может принять это за обиду; если же вы чем-нибудь бросите в него и попадёте, хотя бы даже сучком не толще вашего пальца, он уж непременно обидится и оставит все другие дела, чтобы отомстить вам, – и это его первая особенность. А вторая – то, что, если он почувствовал себя обиженным, он днём и ночью будет бежать за вами крупной рысью, пока не нагонит и не отомстит за обиду.

Итак, Пятница выручил из беды нашего проводника и в ту минуту, как мы подъехали к ним, помогал ему сойти с лошади, так как бедняга совсем ослабел от испуга и ран – впрочем, он не столь пострадал, сколько испугался. Вдруг мы увидели выходящего из лесу медведя, это был зверь чудовищной величины. Мы все были поражены его появлением, но на лице Пятницы при виде медведя выразились радость и отвага.

– О! О! О! – вскричал он трижды, указывая на зверя. – О господин, позволь мне с ним поздороваться: мой тебя будет хорошо смеять!

Я удивился, не понимая, чему он так радуется.

– Глупый ты! Ведь он съест тебя!

– Есть меня! Мой его есть, мой вас будет хорошо смеять! Вы все стойте здесь, мой вам покажет смешно. – Он сел на землю, стащил с себя сапоги, надел плоские башмаки, какие носят индейцы, лежавшие у него в кармане, отдал свою лошадь другому слуге и, изготовив ружьё, помчался, как ветер.

Медведь шёл не спеша и никого не трогал; но Пятница, подбежав к нему совсем близко, окликнул его, как будто медведь мог его понять: «Слушай! Слушай! Мой говорит тебе!» Мы следовали за Пятницей поодаль. В это время мы спускались по гасконскому склону и вступили в большой лес, где местность была ровная и довольно открытая, ибо множество деревьев было разбросано то тут, то там.

Пятница следовал за медведем по пятам и скоро поравнялся с ним, а поравнявшись, поднял с земли большой камень и запустил в него. Камень угодил зверю в голову; он отскочил от него, как от каменной стенки, но всё же Пятница добился своего – плут ведь нисколько не боялся и сделал это только для того, чтобы медведь погнался за ним и чтобы, как он выразился, «показать смешно».

Лишь только медведь почувствовал прикосновение камня и, повернувшись, увидел обидчика, он пустился вслед за Пятницей вразвалку, но такими огромными шагами, что и лошади пришлось бы удирать от него в галоп.

Пятница мчался, как ветер, прямо на нас, как будто ища у нас защиты, и мы решили все разом стрелять в медведя, чтоб выручить моего слугу, хотя я искренне рассердился на него – зачем он погнал на нас медведя, когда тот шёл по своим делам совсем в другую сторону и не обращал на нас внимания.

– Ах ты, собака! – крикнул я. – Хорошо же ты нас насмешил! Беги скорее, вскакивай на лошадь и дай нам застрелить зверя!

Он услышал и закричал мне в ответ:

– Нет стрелять! Нет стрелять! Стоять тихо, будет очень смешно! – И бежал дальше вдвое скорее медведя. Потом внезапно свернул, припустил ещё быстрее и мигом вскарабкался на дерево, бросив ружьё на землю, шагах в шести от ствола.

Медведь вскоре добежал до дерева и первым делом остановился возле ружья, понюхал его, но не тронул и полез на дерево, как кошка, несмотря на свою чудовищную грузность. Я был поражён безрассудным поведением моего слуги и при всём желании не мог найти здесь ничего смешного, пока мы не подъехали ближе.

Подъехав к дереву, мы увидели, что Пятница забрался на тонкий конец большого сука, а медведь дошёл до половины сука, до того места, где сук становился тоньше и гибче.

– Ого! – крикнул нам Пятница. – Теперь вы увидите: мой будет учить медведя танцевать. – И он начал подпрыгивать и раскачивать сук; медведь зашатался, но не тронулся с места и только оглядывался, как бы ему вернуться назад подобру-поздорову; при этом зрелище мы действительно смеялись от души. Но Пятнице было мало этого: увидев, что медведь стоит смирно, он стал звать его, как будто медведь понимал по-английски: – Что же ты не идёшь дальше? Пожалста, иди дальше. – И перестал трясти и качать ветку. Медведь словно понял, что ему было сказано, полез дальше; тут Пятница снова запрыгал, и медведь опять остановился.

Мы думали, что теперь-то и следует прикончить его, и крикнули Пятнице, чтоб он стоял смирно, что мы будем стрелять в медведя, но он горячо запротестовал: «О, пожалста! Пожалста, мой сам будет стрелять сичас!» Словом, Пятница так долго плясал на суку, и медведь так уморительно перебирал ногами, что мы действительно нахохотались вдоволь, но всё-таки не могли себе представить, чего, собственно, добивается отважный индеец. Сначала мы думали, что он хочет стряхнуть медведя наземь, но для этого медведь был слишком хитёр: он не заходил настолько далеко, чтобы потерять равновесие, и крепко цеплялся за ветку своими огромными лапами и когтями, так что мы положительно недоумевали, чем кончится эта потеха.

Но Пятница скоро вывел нас из недоумения. Видя, что медведь крепко уцепился за сук и что его не заставишь идти дальше, он заговорил:

– Ну, ну, твой не идёт, мой идёт, мой идёт! Твой не хочет идти ко мне, мой хочет к себе. – С этими словами он передвинулся на тонкий конец сука, который согнулся под его тяжестью, и осторожно по ветке соскользнул на землю и побежал к своему ружью.

– Ну, Пятница, – сказал я ему, – что ты ещё затеял? Почему ты не стреляешь в него?

– Не надо стрелять! – сказал Пятница. – Теперь ещё не надо стрелять; теперь мой стрелять, мой убьёт, когда твой будет ещё смеяться. – И в самом деле, он опять рассмешил нас. Когда медведь заметил, что его враг исчез, он стал пятиться назад, но осторожно, не спеша и на каждом шагу оглядываясь, пока не добрался до ствола; затем по-прежнему задом наперёд полез вниз по дереву, цепляясь когтями и осторожно, одну за другой, передвигая ноги. Тут-то, раньше чем зверь успел стать на землю задними ногами, Пятница подошёл к нему вплотную, вставил ему в ухо дуло своего ружья и застрелил медведя на месте.

Проказник обернулся посмотреть, смеёмся ли мы, и, видя, что мы довольны, сам захохотал во всё горло.

– Так мы убиваем медведь в наша страна! – сказал он.

– Как же вы убиваете? – спросил я. – Ведь у вас нет ружей.

– Нет, ружей нет, зато есть много, много длинные стрелы.

История с медведем нас развлекла, но всё же мы были в глухом месте, проводника нашего сильно потрепали волки, и мы не знали, что предпринять; волчий вой всё ещё отдавался в моих ушах.

Этот вой и близость ночи заставили нас поспешить, иначе мы сдались бы на просьбы Пятницы и, конечно, сняли бы шкуру с медведя: зверь был такой огромный, что дело стоило того, но нам оставалось пройти ещё около десяти миль, и проводник торопил нас; мы оставили медведя и пошли дальше.

Земля здесь была покрыта снегом, хотя не таким глубоким и опасным, как в горах; мы потом узнали, что хищные звери, гонимые голодом, спустились с гор в лес и в долины в поисках пищи и натворили в деревнях много бед: пугали поселян, задрали множество овец и лошадей и даже несколько человек. Путь наш лежал через опасное место, и проводник сообщил, что мы непременно встретим волков, если в этих краях они ещё водятся; то была небольшая лощина, окружённая лесом, и узкое ущелье вело через него в селение, где мы решили заночевать.

Оставалось с полчаса до заката солнца, когда мы вошли в первый лесок, а когда вышли из него на равнину, солнце уже село. В этом первом лесу не случилось ничего особенного, если не считать того, что на небольшой прогалине мы видели пять больших волков, быстро перебежавших дорогу, один вслед за другим, словно они гнались за какой-то добычей; нас они не заметили и через несколько мгновений скрылись. Наш проводник просил нас быть настороже, полагая, что вслед за этими волками появятся и другие.

Мы ехали, озираясь и держа ружья наготове, но волков не видели, пока не выбрались из леса, тянувшегося мили полторы, на равнину. Здесь, на равнине, действительно приходилось ехать с оглядкой: первое, что нам бросилось в глаза, была мёртвая лошадь и над нею с дюжину волков за работой – не могу сказать, за едой, потому что они уже сожрали всё мясо и теперь обгладывали кости.

Мы не сочли удобным мешать их пиршеству, да и они не обратили на нас особенного внимания. Пятнице очень хотелось выпалить в них, но я не допустил этого, находя, что у нас и без того достаточно хлопот, а может оказаться и ещё больше. Мы не дошли и до половины равнины, как вдруг слева от нас раздался ужаснейший волчий вой, и сейчас же вслед за тем мы увидали стаю волков, бегущих прямо на нас в ряд, словно регулярная армия под командой опытных офицеров. Я не знал, как их следует встретить, но подумал, что единственное средство – сомкнуться в тесный ряд; так мы и сделали. А чтобы не было больших промежутков между выстрелами, я велел стрелять через одного, а нестреляющим держать ружья наготове для второго залпа на случай, если волки не повёрнут назад после первого; тех, кому приходилось стрелять в первую очередь, я предупредил, чтоб они не заряжали ружья снова, но держали бы наготове пистолеты, ибо у всех нас было по ружью и по паре пистолетов, так что при этой системе мы, разделившись надвое и стреляя по очереди, могли дать шесть залпов подряд. Впрочем, в этом не оказалось надобности, ибо после первого же залпа враг остановился как вкопанный, испугавшись равно и грохота, и огня; четыре волка были убиты на месте, несколько раненых повернули назад, оставив за собой на снегу кровавый след. Остальные остановились. Вспомнив, что, по рассказам, самые свирепые животные боятся человеческого голоса, я велел всей нашей компании крикнуть разом как можно громче и убедился, что в таких рассказах есть доля правды: услыхав наш крик, волки отступили и обратились в бегство. Тогда я велел дать другой залп, им вслед, – волки пустились в галоп и скрылись из виду за деревьями.

Воспользовавшись затишьем, мы стали перезаряжать ружья, а чтобы не терять времени, продолжали ехать; едва мы приготовились к новому залпу, как услыхали дикий шум в том лесу, куда направлялись.

Надвигалась ночь, и с каждой минутой становилось темнее; шум усиливался, и мы без труда могли различить в нём рычание и вой этих дьявольских созданий; неожиданно мы увидели перед собой целых три стаи волков – одну слева, одну позади и одну впереди нас, – мы, казалось, были окружены волками; они не нападали на нас, и мы продолжали свой путь, подгоняя лошадей, насколько возможно, но дорога была ухабистой, и лошади могли бежать только крупной рысью. Так мы доехали до опушки второго леса и были крайне удивлены, увидев у просеки несметное множество волков.

Вдруг на другом конце просеки раздался выстрел; из леса выбежала лошадь, осёдланная и взнузданная: она неслась вихрем, а за нею мчались во всю прыть шестнадцать или семнадцать волков; лошадь далеко опередила их, но мы были уверены, что она не выдержит долго безумного бега и волки в конце концов нагонят её; так оно, вероятно, и вышло. В просеке, откуда выбежала лошадь, взорам нашим представилось ужасное зрелище: мы увидали трупы ещё одной лошади и двух человек, растерзанных хищными зверями. Один из них был, по всей вероятности, тот самый, который стрелял, – возле него лежало заряженное ружьё; но голова его и верхняя часть туловища были изгрызены.

Это зрелище наполнило нас ужасом, и мы не знали, куда направить путь, но волки скоро заставили нас решиться: они окружили нас в надежде на новую добычу; я уверен, что их было не меньше трёхсот. На наше счастье у опушки леса, немного в стороне от дороги, лежало несколько огромных деревьев. Я повёл свой маленький отряд к этим деревьям; по моему предложению, все мы спешились и, укрывшись за одним длинным деревом, как за бруствером, образовали треугольник, поместив лошадей в середине.

И хорошо, что мы это сделали, ибо тотчас же волки напали на нас с невиданной доселе яростью. Они с рычанием бросились к нам, вскочили на бревно, служившее нам прикрытием, как будто рассчитывая на верную добычу; я думаю, ярость их ещё увеличивалась тем, что мы укрыли за собой наших лошадей, на которых они, собственно, и нацеливались. Я велел своим стрелять, как прежде, – через одного, и выстрелы их были так метки, что с первого же залпа многие волки были убиты; но этого оказалось недостаточно: необходимо было стрелять непрерывно, ибо волки лезли на нас, как черти: задние подталкивали передних.

После второго залпа нам показалось, что волки приостановились, и я надеялся, что они уйдут; но это продолжалось одно мгновение – сейчас же подоспели другие; мы дали по ним ещё два залпа из пистолетов и, думается мне, этими четырьмя залпами убили штук семнадцать или восемнадцать да ранили вдвое, но волки продолжали наступать.

Мне не хотелось слишком поспешно тратить наши заряды, поэтому я кликнул своего слугу – не Пятницу, который был занят другой работой: он с необычайной быстротой и ловкостью успел уже зарядить снова своё и моё ружьё, – и, дав ему пороховницу, велел посыпать порохом дорожку вдоль бревна, да пошире. Он повиновался и едва успел отойти, как волки опять полезли на нас через пороховую дорожку. Тогда я, щёлкнув незаряженным пистолетом возле самого пороха[18], зажёг его, и волки, которые были на бревне, обожглись, а с полдюжины их свалились или, вернее, спрыгнули на нас, шарахнулись в сторону от огня; с этими мы живо расправились, а остальные так испугались яркого света, казавшегося ещё страшнее от густой тьмы вокруг, что немного отступили. Тут я в последний раз скомандовал стрелять всем вместе, а затем мы все разом крикнули, и волки показали нам тыл; осталось только около двадцати раненых, корчившихся на земле; мы моментально кинулись на волков и принялись рубить их саблями, рассчитывая, что визг и вой этих тварей будут понятнее их товарищам, чем наши выстрелы; так оно и вышло: волки все убежали и оставили нас в покое.

Убили мы волков шестьдесят, и, будь в лесу светло, они, наверное, поплатились бы ещё дороже. Когда поле битвы было таким образом очищено, мы двинулись дальше, так как нам оставалось пройти ещё около трёх миль. По пути мы не раз ещё слышали в лесу завывания хищников и, казалось, видели, как они мелькали между деревьями, но снег слепил нам глаза, и разглядеть хорошенько мы не могли. Через час или около того мы добрались до городка, где решили заночевать, и нашли там всех вооружёнными и в страшном переполохе; оказалось, что накануне ночью волки и несколько медведей ворвались в городок и страшно перепугали всех жителей, так что теперь они были вынуждены сторожить день и ночь, оберегая свой скот, да и самих себя.

На следующее утро нашему проводнику стало так худо, рука и нога у него так распухли от укусов волка, что он был не в состоянии ехать дальше, и нам пришлось взять другого. С этим новым проводником мы доехали до Тулузы, где климат тёплый, местность красивая и плодородная и нет ни снега, ни волков. Когда мы рассказали в Тулузе наши дорожные приключения, нам сообщили, что встреча с волками в большом лесу у подножия гор, в особенности в такую пору, дело самое обыкновенное, и немало любопытствовали, что же то был за проводник, который решился повести нас такой дорогой в это суровое время года, и считали чудом, что волки не растерзали нас всех.

Наш рассказ о том, как мы бились с волками, прикрывая собой лошадей, вызвал общее порицание; все говорили, что при таких условиях было пятьдесят шансов против одного, что мы все будем растерзаны волками, так как их разъярил именно вид лошадей – их лакомой пищи. Обыкновенно они пугаются первого же выстрела, но тут, будучи страшно голодны и оттого свирепы и ещё видя перед собой так близко лошадей, они забыли об опасности. Но если бы мы не спешились и стреляли, не сходя с лошадей, волки не рассвирепели бы так, ибо, когда они видят на лошади человека, они не смеют считать её своей собственностью, как в тех случаях, когда лошадь бывает одна. Нам говорили ещё, что, если бы мы бросили лошадей на произвол судьбы, волки накинулись бы на них с такой жадностью, что мы успели бы за это время благополучно уйти, тем более что нас было много и все мы имели огнестрельное оружие.

О своём путешествии по Франции я не могу сообщить ничего особенного – ничего, кроме того, о чём уже рассказывали другие путешественники, и притом гораздо интереснее, чем я. Из Тулузы я приехал в Париж, потом, не останавливаясь там долго, дальше, в Кале, и благополучно высадился в Дувре 14 января, совершив своё путешествие в самую суровую и холодную пору года.

Теперь я был у цели и скоро вступил во владение всем своим недавно приобретённым богатством, ибо по квитанциям, привезённым мною с собой, мне уплатили здесь без всяких промедлений.

Моей главной руководительницей и советчицей была здесь добрая старушка, вдова капитана. Она была весьма благодарна мне за присылку денег и не жалела для меня ни трудов, ни забот, а я ей во всём доверял и ни разу не имел повода раскаяться в этом.

Я уже стал подумывать о том, не поручить ли мне ей свои товары и деньги и не отправиться ли обратно в Лиссабон и затем в Бразилию, но всё же решил остаться дома и, если представится возможность, продать свою плантацию.

О последнем я написал в Лиссабон своему старому другу, и тот ответил мне, что продать её – дело нетрудное, но, если я дам ему разрешение действовать от моего имени, он находит более выгодным предложить мою часть имения двум купцам, управлявшим ею теперь вместо прежних опекунов, – людям очень богатым, живущим в Бразилии и знающим настоящую цену моей плантации. Капитан не сомневался, что они охотно купят мою часть и дадут за неё на четыре-пять тысяч больше всякого другого покупателя.

Я признал его доводы вполне убедительными и поручил ему сделать это предложение, а через восемь месяцев вернувшийся из Португалии корабль привёз мне письмо, в котором мой старый друг сообщал, что купцы приняли предложение и поручили своему поверенному в Лиссабоне уплатить мне тридцать три тысячи золотых. Я подписал составленный по всей форме акт о продаже, присланный мне из Лиссабона, и отправил его назад старику, а тот прислал мне чеки на тридцать три тысячи. Помимо этой единовременно уплаченной суммы, покупатели обязались ещё выплачивать капитану по сто мойдоров ежегодно.

Так завершился первый период моей жизни, полной случайностей и приключений, похожей на мозаику, подобранную самим провидением, столь пёструю, какая редко встречается в этом мире.

Читатель подумает, что, достигнув такого благополучия, я уже не стал подвергать себя игре случая; так оно и было бы, если бы обстоятельства пришли мне на помощь, но я привык к бродячей жизни, и у меня не было ни семьи, ни многочисленной родни и даже, несмотря на моё богатство, обширных знакомств. А потому, хоть я и продал своё поместье в Бразилии, я никак не мог выкинуть из головы этой страны, и меня сильно тянуло опять постранствовать по свету, в особенности побывать на своём островке и посмотреть, живут ли там ещё бедные испанцы и как обходятся с ними оставленные мною негодяи-матросы.

Мой истинный друг, вдова капитана, очень меня отговаривала от этого и умела так повлиять на меня, что я почти семь лет прожил безвыездно в Англии. За это время я взял на своё попечение двух племянников. Старшего я воспитал как дворянина и в своей духовной завещал ему известную сумму. Другого я готовил в моряки: через пять лет я снарядил для него хорошее судно и отправил в море; этот самый юноша впоследствии увлёк меня, уже старика, в дальнейшие приключения.

Тем временем я сам до некоторой степени обжился в Англии, так как прежде всего женился – небезвыгодно и вполне удачно во всех отношениях, и от этого брака у меня было трое детей – два сына и одна дочь. Но когда жена моя умерла, а племянник мой с хорошей прибылью возвратился из путешествия в Испанию, склонность моя к скитаниям в чужих краях и его докучливые приставания превозмогли всё; он уговорил меня отправиться с ним на корабле в Ост-Индию в качестве купца, имеющего собственный товар. Это случилось в 1694 году.

Во время этого плавания я посетил свою новую колонию на острове, виделся там с моими преемниками – испанцами и узнал всю историю их жизни и жизни тех негодяев, которых я там оставил. Мне рассказали, как сначала они притесняли бедных испанцев, как они враждовали и затем снова мирились с ними, объединялись и вновь расходились, как испанцы в конце концов вынуждены были прибегнуть к насильственным мерам, как подчинили их себе и как справедливо они обращались с этими негодяями. Эта история была полна столь разнообразных и чудесных приключений, сколь и моя собственная, в особенности в той своей части, где шла речь о сражениях их с караибами, в разное время появлявшимися на острове, а также о всяческих улучшениях, произведённых ими на острове. Тут я узнал также, как пятеро поселенцев совершили нападение на соседний материк и захватили в плен одиннадцать мужчин и пять женщин, от которых к моему прибытию на остров родилось около двадцати малышей.

Я пробыл на острове дней двадцать. Снабдив поселенцев всем необходимым, особенно оружием, порохом, пулями, одеждой, инструментами, я оставил там также двух привезённых мною из Англии работников, а именно: плотника и кузнеца.

Кроме того, считая весь этот остров своей неотъемлемой собственностью, я разбил его землю на участки и поделил их между поселенцами сообразно их желаниям. Устроив всё таким образом, я убедил поселенцев не покидать остров и уехал.

Прибыв в Бразилию, я купил там и отправил поселенцам парусное судно, гружённое различными необходимыми для них вещами. Кроме того, я послал на остров семь женщин, которые могли бы там поступить в услужение или стать жёнами тех, кто захотел бы на них жениться. Что же касается оставшихся на острове англичан, то они сделались честными и трудолюбивыми работниками после того, как их принудили к подчинению и выделили участки в их владение. Я отправил также из Бразилии пять коров, из которых три должны были отелиться, несколько овец и свиней.

Дальнейшие истории о том, как триста караибов, явившись на остров, напали на поселенцев и разорили их плантации, как поселенцы дважды сражались с полчищем дикарей и потерпели сначала поражение, потеряв в схватке одного человека, но затем – после бури, уничтожившей неприятельские пироги, – перебили и уморили голодом всех остальных врагов; как поселенцы вернули себе свои плантации и поныне живут на острове, – всё это вместе с описанием поистине удивительных происшествий и некоторых новых приключений из моей собственной жизни последующих десяти лет, может быть, будет потом рассказано мною особо.

Об авторе

Даниель Дефо (1660–1731) – английский писатель и публицист, автор более 500 книг и статей самой разной тематики.

Потомок фламандских предпринимателей, сын лондонского мясника, Даниель Дефо получил духовное образование, но отказался принимать священный сан и занялся торговлей. Без сомнения, его коммерческий опыт позже нашёл своё отражение на страницах его знаменитого романа.

Бурная история Англии второй половины XVII века с её революциями, переворотами и гражданскими войнами колесом прокатилась по судьбе писателя. Он участвовал в восстаниях и сражениях, писал сатирические статьи и памфлеты. Увы, яркий литературный талант и острый язык сослужили ему плохую службу.

За откровенное вольнодумство Даниель Дефо был приговорён к штрафу, тюремному заключению и к троекратному стоянию у позорного столба. В Ньюгейтской тюрьме он написал «Гимн позорному столбу», и восторженные почитатели его творчества усыпали путь узника к этому столбу цветами и устроили овацию.

После освобождения из заключения, уже в зрелом возрасте, Даниель Дефо написал свой первый роман: «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим». Эта книга принесла ему мировую славу и стала вершиной его творчества. Позже Дефо написал ещё два романа о Робинзоне: «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо» и «Серьёзные размышления Робинзона Крузо». Однако они не получили такой оглушительной известности даже в России, несмотря на то что в одном из романов автор отправил главного героя путешествовать по Сибири.

В истории мировой литературы Даниель Дефо остался именно как автор «Жизни и удивительных приключений Робинзона Крузо» – великолепного произведения, утверждающего несокрушимость человеческого духа и разума.

О художнике

Владимир Михайлович Канивец (р. 1957 г.) – профессиональный художник-график и иллюстратор из Санкт-Петербурга. Читателям хорошо известны его работы к произведениям детской мировой классики. Владимир Михайлович создал иллюстрации к стихам и сказкам Корнея Чуковского, стихотворениям Владимира Маяковского, рассказам Виктора Драгунского и Николая Носова, сказкам и рассказам Джанни Родари, сказкам Редьярда Киплинга и многим другим книгам. С творчеством художника хорошо знакомы более 4,5 миллиона юных читателей в нашей стране, и с каждой новой книгой их становится всё больше.

Безусловными бестселлерами стали оформленные Владимиром Михайловичем сборники стихотворений о природе А. С. Пушкина, С. А. Есенина, А. А. Фета, Ф. А. Тютчева. Безупречно воплощая описания авторов, художник словно заглядывает вам в душу и угадывает образ, возникающий в вашем сознании при чтении стихов. Пейзажи Владимира Канивца побуждают читателей по-новому увидеть и оценить красоту и величие русской природы, родной страны.

Работая над серией книг А.М. Волкова «Волшебник Изумрудного города», Владимир Канивец сохранил традиционные мотивы, заложенные выдающимися мастерами Н. Радловым и Л. Владимирским, но при этом создал яркие, выразительные, запоминающиеся образы, точно передающие характеры известных героев, и открыл читателям удивительную и прекрасную Волшебную страну с её самыми загадочными и неповторимыми уголками: от диких пустынь до Подземного царства.

Работы, созданные мастером к произведениям «Сказание о Кише», «Белый клык», «Зов предков», «Сердца трёх» Джека Лондона; «Гризли» и «Бродяги Севера» Джеймса Кервуда; «Рассказы о животных» Эрнеста Сетон-Томпсона, вызывают неизменное восхищение читателей. Словно наяву встают перед нами великое белое безмолвие Севера, неприступные скалы и девственные дебри, бушуют лесные пожары и проливаются живительные ливни… Завораживающие пейзажи, сменяя друг друга на страницах книги, создают ощущение экскурсии по залам художественного музея.

Высокий профессионализм и требовательное отношение к своей работе сделали Владимира Михайловича Канивца одним из самых известных современных художников-иллюстраторов. Читатели уверены: книга, над которой работал Владимир Канивец, – безусловно, самый лучший подарок из всех возможных.