А она с тех пор, как он прошмыгнул мимо, наблюдала за ним и сейчас тоже с него не сводила глаз. Мэттью на неё не смотрел, а если бы и смотрел, всё равно от волнения не смог бы разглядеть то, что открывалось стороннему наблюдателю: девочку лет одиннадцати в очень коротком, тесном и крайне безобразном платье из жёлто-серой байки и в порядком вылинявшей коричневой шапочке, из-под которой торчали две толстых рыжих косы. Личико маленькое, худое и беспокойное, обильно покрытое веснушками. Большой рот. Большие глаза, которые, в зависимости от освещения, казались то зелёными, то серыми.

Более внимательный наблюдатель мог бы добавить, что подбородок у девочки острый и чётко очерченный, глаза необычайно живые и полные задора, рот выразителен, лоб широк и высок и всё в её внешности выдаёт натуру неординарную, а Мэттью Катберт, который к ней приближается, до смешного охвачен робостью.

К счастью для него, он оказался избавлен от самого страшного испытания – заговорить первым. Девочка при его приближении вскочила на ноги, подхватила загорелой рукой потрёпанную старомодную ковровую сумку, а другую протянула ему.

– Полагаю, вы мистер Мэттью Катберт из Зелёных Мансард? – спросила она чистым и мелодичным голосом. – Очень рада встретиться с вами. Я уже опасалась, что вы за мной не приедете, и пыталась представить себе разные обстоятельства, которые вам помешали. Если бы вы и впрямь сегодня не добрались сюда, я уже знала, как поступить. Дошла бы по рельсам вон до той дикой вишни, залезла бы на неё и там переночевала. Мне кажется, совсем не страшно ночевать на дикой вишне, когда она вся в белых цветах, а на небе светит луна. Вам это тоже понравилось бы, мистер Мэттью? Ведь можно вообразить, будто бы это белый мраморный зал, правда? Я была совершенно уверена, что вы приедете за мной завтра, если уж у вас не получилось сегодня.

Мэттью неуклюже взял её тощую ручку в свою, и у него тут же созрело решение.

Сообщить этому существу с сияющими глазами, что произошла ошибка, он был не в состоянии. Оставлять девчушку одну на станции тоже не годилось. Поэтому он счёл наилучшим выходом вернуться с ней вместе в Зелёные Мансарды, а там уж пусть Марилла ей растолкует про путаницу, которая вышла.

– Мне очень жаль, что я опоздал, – застенчиво произнёс он. – Пойдём. Лошадь стоит во дворе. Дай-ка мне твою сумку.

– О, я сама могу её донести, – весело ответила девочка. – В ней всё моё земное имущество, но его так мало, что она очень лёгкая. Только с ней надо уметь обращаться. Это ужасно старая сумка, и, если неправильно взять, у неё ручка отваливается. Ой, как же я рада, что вы всё-таки приехали сегодня! Хотя ночью на дикой вишне тоже было бы здорово. Долго нам ехать? Миссис Спенсер сказала, что восемь миль. Замечательно! Я люблю, когда едешь долго. И так хорошо, что я теперь стану вашей и буду жить у вас. Я ещё никогда не была по-настоящему чьей-то. В приюте ведь хуже всего. Я там провела только четыре месяца, но мне и этого хватило. Полагаю, вы никогда не были сиротой в приюте, поэтому вряд ли меня поймёте. Это хуже всего, что вы могли бы себе представить. Миссис Спенсер сказала, что так говорить дурно, но я же не имела в виду ничего дурного. Правда же, очень просто сказать или сделать что-то плохое, если не знаешь, что это плохо? Люди в приюте скорее даже очень хорошие, знаете ли, но там очень мало простора для воображения. Одни сироты вокруг. Я даже придумывала о них истории. Например, придумала про девочку рядом со мной, что она на самом деле дочь графа, но злая няня её украла, а потом заболела и умерла, прежде чем успела признаться, чей это ребёнок. Днём у меня не было времени придумывать, зато ночью никто не мешал. Лежи себе и придумывай вместо того, чтобы спать. Так я и делала. Поэтому, наверное, такая худая. Я ведь ужасно худая, правда? Кожа да кости. Хотя иногда я люблю вообразить себя хорошенькой, пухленькой и с ямочками на локтях.

Тут спутница Мэттью умолкла, отчасти потому, что, говоря на ходу, запыхалась, а отчасти потому, что они дошли до коляски. Она не проронила ни слова, пока они ехали через городок, а затем спускались с крутого холма, и дорога, проложенная по нему, так глубоко прорезала мягкий грунт, что обочины с цветущими яблонями и стройными белыми берёзами оказались на несколько футов выше голов проезжающих.

Девочка вновь заговорила уже под холмом.

– Правда, она прекрасна? – сорвав ветку дикой сливы, хлестнувшую по борту коляски, спросила она у Мэттью. – Интересно, кого вам напоминает это белое кружевное дерево на склоне?

– Да прямо даже не знаю, – пожал плечами тот.

– Невесту, конечно же, – удивилась девочка, что он не видит столь очевидного. – Всю в белом, с прекрасной, почти прозрачной фатой. Я ещё никогда не видела ни одной невесты, но представляю себе, как они должны выглядеть. Сомневаюсь, что сама когда-нибудь стану невестой. На такой некрасивой девочке никто не захочет жениться, разве что какой-нибудь заграничный миссионер. Миссионерам не пристало быть слишком разборчивыми. Но я очень надеюсь, что белое платье у меня всё-таки будет. Для меня это идеал земного блаженства. Мне очень нравится красивая одежда, а красивого платья у меня никогда в жизни не было. Во всяком случае, я этого не помню. Зато есть о чём мечтать. Знаете, как хорошо, когда представляешь себя роскошно одетой? Утром мне было очень стыдно, что я уехала из приюта в таком безобразном старом байковом платье. Их приходится носить всем сиротам. Эту байку прошлой зимой пожертвовал приюту один торговец из Хоуптона – целых три сотни ярдов. Говорят, потому что продать её никому не смог, но я хочу думать, что по доброте душевной. Так ведь лучше выходит, правда? Только в поезде на меня, по-моему, все смотрели с жалостью. Тогда я постаралась забыть, что́ на мне, и представила, будто еду в прекраснейшем голубом платье, большой шляпе с цветами и перьями, которые чуть покачиваются, и ещё у меня золотые часы, лайковые перчатки и очень изящные ботиночки. Уж если воображать, то самое превосходное, правда? Знаете, я сразу от этого повеселела и уже полностью наслаждалась путешествием к острову. На пароходе меня ничуточки не тошнило. И миссис Спенсер тоже. Обычно она страдает от морской болезни, но в этот раз у неё не осталось времени сосредоточиться на своём плохом самочувствии. Она сказала, это потому, что ей постоянно приходилось следить, как бы я не упала за борт. На пароходе очень интересно, и мне хотелось увидеть как можно больше, ведь другой возможности может не представиться. Поэтому я и ходила повсюду. Миссис Спенсер сказала, что ещё никогда в жизни не сталкивалась с таким поведением. Но если это уберегло её от морской болезни, значит, моё поведение оказалось во благо, правда же? Ой, сколько вишен в цветах! По-моему, этот остров – самое цветущее место на свете! Я уже его обожаю! Так рада, что буду теперь здесь жить! Много раз слышала, как он прекрасен, и уносилась мечтами к нему, воображая, будто сама живу на острове Принца Эдуарда, красивей которого нет в мире. Но разве я могла подумать, что это сбудется? Правда, великолепно, когда мечты сбываются? Какие забавные эти дороги красного цвета! Когда поезд вышел из Шарлоттауна и они стали мелькать за окнами, я спросила у миссис Спенсер, отчего они красные, а она ответила, что не знает, и попросила меня больше не задавать ей вопросов. «Ты, – сказала она, – и так уже задала их больше тысячи». Ну да, предположим, задала. Но ведь если о чём-то не спросишь, то и не узнаешь. Так отчего здесь дороги такого цвета?

– Да прямо как-то и не знаю, – ответил Мэттью.

– Видите! Значит, настал момент выяснить. Правда же, интересно, когда думаешь обо всём непонятном? И сколько же этого вокруг нас! Если бы все обо всём абсолютно всё знали, жить бы стало гораздо скучнее, правда? Никакого простора для воображения, да? Только я, наверное, слишком много болтаю. Люди часто мне это говорят. Если вы тоже скажете, я замолчу. Это трудно, но у меня получится, если себе прикажу.

Но Мэттью совсем не хотел, чтобы она замолчала. Как многим молчунам, ему нравились разговорчивые люди, которые не требуют, чтобы им отвечали, а ещё, к его удивлению, общество девочки доставляло ему всё большее удовольствие. Обычно он опасался девочек даже сильнее, чем взрослых женщин. Готов был провалиться сквозь землю, когда они торопливо проскальзывали мимо него, косясь пугливо, будто ждали, что, если произнесут хоть слово, он разом их проглотит. Так вели себя с ним благовоспитанные девочки Авонли. Но как же от них отличалась эта веснушчатая ведьмочка! Конечно, ему трудновато было уследить за тем, как она с невероятной скоростью перескакивала с одного на другое, однако мысленно он заключил, что «вроде как даже доволен», а потому по обыкновению застенчиво произнёс:

– Да говори сколько надо. Не против я.

– Ой, спасибо! Я вижу, мы с вами славно поладим. Мне так легко, если могу говорить, как только захочется, и так трудно, когда мне велят, чтобы меня не было слышно и видно. Мне, знаете, это миллионы раз приказывали. А ещё люди смеются, когда я начинаю говорить красивыми и возвышенными словами. Но если мысли у меня в это время такие же, их же другими словами не выразишь, правда же?

– Разумное вроде бы соображение, – кивнул Мэттью.

– Миссис Спенсер сказала, что у меня язык подвешен неправильно, но она не права. Он висит крепко и именно там, где надо. А ещё она сказала, что ваша ферма называется Зелёные Мансарды. Мне кое-что удалось про неё расспросить, и я теперь знаю, что она находится рядом с лесом. Это очень хорошо. Обожаю деревья. Возле приюта их, можно сказать, и не было – только несколько совсем чахлых и маленьких возле дома. Они стояли в таких побелённых штуках, вроде сеток, словно тоже сироты. Я не могла смотреть на них без слёз и говорила им: «Бедные вы, бедные! Расти бы вам в лесу рядом с другими деревьями, чтобы возле ваших корней зеленел мох и цвели ландыши, а на ваших ветках сидели бы и пели птицы. Тогда вы стали бы большими и красивыми, а здесь это невозможно, я знаю, да и вы сами знаете». Мне было очень жалко сегодня утром расставаться с ними, ведь к таким существам привязываешься. А ручей в Зелёных Мансардах есть? Об этом я у миссис Спенсер не спрашивала.

– Да. Чуть пониже дома, – пояснил Мэттью.

– Замечательно! Всегда мечтала жить рядом с ручьём, надо же такому случиться!.. Вот если бы все желания так сбывались! Понимаете, я сейчас чувствую себя почти абсолютно счастливой. И была бы совсем абсолютно, а не почти, если бы… Как вы назовёте такой цвет?

И, перекинув через худенькое плечо толстую блестящую косу, она поднесла её к глазам Мэттью. Тот не очень хорошо разбирался в оттенках женских волос, но в данном случае быстро сделал вывод, хотя и ответил по давней привычке вопросом:

– Рыжий, да?

Девочка, откидывая косу за плечо, так шумно выдохнула, словно пыталась избавиться от заполнившей её вплоть до кончиков пальцев ног многолетней скорби.

– Да, рыжий, – обречённо подтвердила она. – Теперь понимаете, почему я не могу быть абсолютно счастлива? Никто с рыжими волосами не может быть счастлив. Веснушки, зелёные глаза и худоба меня волнуют меньше. Я легко могу вообразить вместо них дивную, как лепесток лилии, кожу и сияющие фиалковые глаза, о худобе вообще забываю, но рыжие волосы даже воображение не прогоняет, при всём старании. Сколько раз я говорила себе: «У меня теперь волосы чёрные, как вороново крыло». Говорила, но всё равно знала, что они просто рыжие! Знаете, как мне тяжело? Это будет моей пожизненной скорбью. Я однажды читала про девушку с пожизненной скорбью. У неё, правда, она была не из-за рыжих волос. Волосами она как раз славилась великолепными, цвета старого золота, и они овевали волнами её алебастровый лоб. Ой, вы, кстати, не знаете, что такое алебастровый лоб? Мне так и не удалось это выяснить.

– Боюсь, что не знаю, – откликнулся Мэттью, у которого уже немного кружилась голова – почти как в юности, когда он отважился пойти на пикник и приятель заманил его покататься на карусели.

– Но наверняка это что-то хорошее, раз все считали её божественно красивой, – продолжила девочка. – Вы когда-нибудь думали, каково это – быть божественно красивым?

– Да как-то не приходилось, – чистосердечно признался Мэттью.

– А я вот часто задумываюсь. Вот скажите: если бы вам предложили на выбор стать божественно красивым, до помрачения умным или ангельски хорошим, что вы предпочли бы?

– Прямо даже точно и не знаю, – растерялся Мэттью.

– Я тоже. Никак не могу определиться. Ну и пусть. Всё равно я наверняка никем таким не стану. Уж ангельски хорошей – точно. Миссис Спенсер сказала… Ох, мистер Катберт! Ох, мистер Катберт! Ох, мистер Катберт!

Миссис Спенсер ничего подобного не говорила, девочка не выпала на ходу из коляски, Мэттью не совершил ничего удивительного. Просто наши путники, свернув за угол, выехали на Авеню – так назывался в Ньюбридже отрезок дороги длиной около пятисот ярдов, по обеим сторонам которой какой-то эксцентричный чудак-фермер много лет назад высадил яблони. Теперь их ветви смыкались над дорогой так густо и плотно, что образовывали туннель. В разгар весны этот туннель вскипал белоснежным благоуханным цветом. Сейчас туннель был наполнен лиловым сумраком, а сквозь него далеко впереди сиял, как огромное круглое окно в полутёмном боковом нефе[3] кафедрального собора, промельк подкрашенного заходящим солнцем неба.

Онемев от этой красоты, девочка откинулась на спинку сиденья и, стиснув худенькие руки, воздела восторженное лицо к белокипенному своду, проплывавшему над их головами. Но даже когда они миновали туннель и спустились по длинному склону к Ньюбриджу, она так и продолжала сидеть неподвижно, молча и потрясённо глядя на запад, где заходило солнце, на ослепительном фоне которого фантазия ей рисовала прекрасные видения. Они проехали через Ньюбридж, маленькую шумную деревеньку, где собаки облаивали их, мальчишки улюлюкали им вслед, а любопытные лица таращились на них из окон, но и тут девочка не произнесла ни слова. Следующие три мили пути она провела в полном безмолвии, из чего следовало, что молчать она умеет с той же энергией, что и говорить.

– Ты, верно, устала и проголодалась, – наконец осмелился заговорить Мэттью, признав две эти причины самым вероятным поводом для столь длительного молчания. – Нам пути всего-ничего осталось. Только миля.

Выйдя с глубоким вздохом из мечтательного состояния, девочка посмотрела на своего спутника затуманенным взором, словно душа её, увлечённая ввысь далёкой звездой, ещё не вернулась.

– Ах, мистер Катберт, – прошептала она. – Это белое место, через которое мы проехали… Это белое место… Что это было?

– Ты, должно быть, про Авеню? – основательно, хоть и недолго поразмыслив, ответил Мэттью. – Место такое. Глаз радует.

– Глаз радует? – переспросила она. – Но, по-моему, это не совсем подходящие слова. И красивое тоже не подойдёт. Слишком бледно. Место восхитительное! Восхитительное! Первый раз вижу такое, что совершенно не нужно улучшать воображением. Оно само по себе прекрасно. И у меня здесь, – положила она руку на грудь, – появилась такая странная боль, от которой не плохо, а, наоборот, хорошо. У вас, мистер Катберт, такая боль бывает?

– Ну, прямо не могу припомнить.

– А у меня часто. Всегда, если вижу что-нибудь по-королевски прекрасное. И зря это прекрасное место назвали Авеню. Нужно было назвать его… Дайте подумаю… Белый Путь Радости. Правда, хорошее, образное название? Когда мне не нравится имя какого-нибудь человека или места, я всегда придумываю новое и дальше уже называю именно тем, что придумала. В приюте у нас была девочка, которую звали Хепзиба Дженкинс. Но я всегда называла её Розалией де Вер. И пусть другие люди называют это место Авеню, но для меня оно навсегда теперь будет Белым Путём Радости. А нам действительно осталась только миля до дома? Я и рада, и одновременно мне жаль. Поездка была такой приятной, а мне всегда жалко, когда приятное завершается. Потом, конечно, может произойти что-то ещё приятнее, но ведь в этом никогда нельзя быть уверенной. Очень часто потом, наоборот, случается что-то ужасно неприятное, я-то знаю по собственному опыту. Но я рада, что мы приближаемся к дому. Понимаете, с тех пор, как я себя помню, у меня никогда не было настоящего дома, а теперь я еду в самый настоящий дом, и стоит об этом подумать, как снова чувствую приятную боль. О, как красиво!

Они поднялись на гребень холма, и внизу их взорам открылся пруд, длиной и извилистостью напоминающий реку. Посередине его пересекал мост, и от моста до нижней части пруда, где гряда янтарного цвета песчаных дюн отделяла его от тёмно-синего залива, вода играла и переливалась сменяющими друг друга красками чистейших оттенков – фуксии, розового, немыслимо яркой зелени и множества дивных полутонов, которым так трудно подобрать название. Верхняя часть пруда скрывалась в бахромчатых рощах елей и клёнов, и в их ажурных колышащихся тенях вода казалась полупрозрачной.

Тут и там склонялись к пруду деревья цветущей дикой сливы, походившие на одетых в белое девушек, которые, встав на цыпочки, ловили в водной глади своё отражение. Сладко-протяжный хор лягушек доносился от верхнего берега, где было болото. А на склоне за прудом выглядывал из белого яблоневого сада маленький серый дом с ярко освещёнными окнами, хотя темнота ещё не сгустилась.

– Это пруд Ба́рри, – объяснил Мэттью.

– О, это название мне тоже не нравится. Я назову его… дайте подумать… Озеро Сияющих Вод. Да, именно так будет правильно. Я в этом совершенно уверена. Когда мне удаётся придумать действительно подходящее имя или название, то сердце ёкает и дрожь пробирает. А у вас тоже сердце из-за чего-нибудь ёкает и дрожь пробирает?

Мэттью поразмышлял.

– Ну прямо надо признаться, да. Меня всегда дрожь пробирает, когда копаю грядки под огурцы и поднимаю лопатой мерзких белых личинок. Терпеть их не могу.

– Ну, я думаю, это совсем другая дрожь. Вы же понимаете, что у личинок и Озера Сияющих Вод очень мало общего. А почему его называют прудом Барри?

– Да потому что в том доме над прудом живёт мистер Барри, его усадьба называется Яблоневый склон. Коли б не тот большой куст позади неё, ты б могла уже отсюда увидеть Зелёные Мансарды. Но нам до них ещё надо проехать по мосту да затем обогнуть по дороге полмили.

– А у мистера Барри есть какие-нибудь маленькие девочки? Вернее, не совсем маленькие, а моего приблизительно возраста.

– Есть одна. Около одиннадцати. Звать Диана.

– Ой! – воскликнула девочка с долгим выдохом. – Какое же у неё идеально прекрасное имя!

– Н-ну прямо даже не знаю. Что-то в нём есть такое… ужасно варварское. По мне, лучше Джейн, или Мэри, или ещё какое-нибудь из благоразумных. Но когда Диана эта родилась, у них учитель жильё снимал, и выбрать ей имя они ему дозволили. Вот он Дианой её и нарёк.

– Ах, как мне жалко, что, когда я родилась, никакого такого учителя рядом не было. Ой, мы уже у моста! Значит, мне надо крепко зажмуриться. Потому что я всегда боюсь… Невольно тут же себе представляю: доберёшься до середины, а мост сложится, будто перочинный ножик, и окажешься там зажатой, словно в тисках. Поэтому и зажмуриваюсь. Но потом всё равно открываю глаза. Потому что, когда я чувствую, что до середины уже добралась, мне обязательно нужно увидеть, как он начнёт складываться, если и впрямь начнёт. И с каким грохотом! Эта грохочущая сторона дела мне больше всего нравится. Правда, потрясающе, что в мире столько разного может нравиться? Вот. Мы уже переехали. Теперь оглянусь назад. Доброй ночи, милое Озеро Сияющих Вод! Всегда желаю доброй ночи всему, что мне нравится. И людям тоже, если считаю, что им это будет приятно. Ой, по-моему, эта вода улыбается мне.

Они поднялись ещё на один холм, свернули, и Мэттью сказал:

– Мы уже почти дома. Вон они, Зелёные Мансарды.

– Ой, не надо! – Схватив его за указывающую направление руку, девочка даже глаза зажмурила. – Позвольте мне самой угадать. Уверена, что совершенно правильно угадаю.

И, открыв глаза, она принялась озираться по сторонам. Они находились на гребне холма. Солнце уже зашло, но ландшафт был виден ещё достаточно чётко в мягком послесветии. С западной стороны на фоне тёмно-жёлтого неба чернел шпиль церкви. Внизу раскинулась долина. За ней поло́го шёл вверх склон следующего холма, по которому были уютно разбросаны фермерские владения. Девочка принялась напряжённо, жадно разглядывать их одно за другим, пока внимание её не привлекло то слева, что отстояло дальше всех от дороги, смутно белея цветущими деревьями на фоне сумрака окружающих лесов. Над ним в безоблачном юго-западном небе сияла, как путеводная и полная обещаний, огромная белая звезда.

– Это он, не правда ли? – указала на дом девочка.

Мэттью радостно хлопнул поводьями по спине гнедой.

– Надо ж. Прям догадалась. Видать, миссис Спенсер толково тебе объяснила.

– Да нет, она наоборот мне сказала, что ваша усадьба такая же, как все остальные. У меня даже представления не было, как она выглядит. Но вот мы приехали, и я сразу почувствовала, где мой дом. Ой, я будто во сне! Знаете, у меня рука, наверное, от локтя и выше уже вся в синяках. Мне же сегодня столько раз прямо до тошноты становилось страшно, что просто сплю, и я в доказательство, что не сплю, начинала себя щипать. А потом спохватилась: пусть даже это сон, но, если мне так хорошо в нём, не стану его раньше времени прогонять. И больше руку не щипала. Только ведь всё по-настоящему. И мы уже почти дома.

И она с безмятежным вздохом умолкла, а Мэттью тревожно заёрзал. Одно лишь немного его успокаивало: Марилле, а не ему самому предстоит объяснить этой бесприютной душе, что в доме, о котором она так мечтает, ей не остаться. Они проехали по низине Линдов, окутанной почти полной тьмой, но не настолько полной, чтобы помешать миссис Рэйчел вести наблюдение из своего окна, и она, разумеется, их увидела. Им осталось подняться вверх по склону, за которым длинная подъездная аллея вела к Зелёным Мансардам. К моменту, когда они остановились, Мэттью вдруг охватило страстное желание стремглав унестись как можно дальше от того, что сейчас произойдёт. Он не очень-то сознавал причину чувств, с такой силой накативших на него, но крылась она не в беспокойстве за Мариллу и не в страхе перед проблемами, которые неизбежно им предстояло решать из-за допущенной ошибки. Ужасным было для Мэттью совсем другое. Стоило ему лишь подумать, какое разочарование постигнет девочку, как погаснет в её глазах восторг, внутри у него всё сжималось. Примерно так же он ощущал себя, когда вынужден был участвовать в забое телёнка, ягнёнка или другого невинного существа.

Двор уже тонул в полной тьме под аккомпанемент шелковистого шелеста тополиных листьев.

– Слышите, как деревья во сне бормочут? – спросила девочка, когда Мэттью помог ей выбраться из коляски. – Какие у них, должно быть, приятные сны.

И крепко держа в руках ковровую сумку, где находилось всё её земное имущество, она проследовала за ним в дом.

Девочка в течение всего этого диалога молчала, перебегая глазами с Мэттью на Мариллу, и сияние на её лице мало-помалу сменялось недоумением, пока до неё полностью не дошёл смысл того, о чём они говорили. Тут взор её померк, сумку со всем своим земным достоянием она уронила и, шагнув к ним со стиснутыми руками, горестно выкрикнула:

– Вы меня не хотите! Не хотите, потому что я не мальчик! Мне стоило этого ожидать! Я никому никогда не была нужна! И сегодняшнее, конечно же, не могло долго продлиться. Это было бы слишком прекрасно. Ох, что же мне теперь делать? Я сейчас разревусь!

И она действительно разревелась, сев на стул, положив на стол руки и уткнувшись в них лицом. Марилла и Мэттью, отделённые друг от друга плитой, обменялись осуждающими взглядами. Рыдала девочка бурно и громко, и они совершенно не представляли себе, что с этим можно сделать.

– Ну зря ты, наверное, так сильно плачешь, – наконец нерешительно, словно ступая на незнакомую и опасную территорию, произнесла Марилла.

– Нет, не зря, – подняла к ней заплаканное лицо с подрагивающими губами девочка. – Вы тоже плакали бы, если бы, после того как побыли сиротой, приехали бы туда, где считали, будет ваш дом, и обнаружили, что там не нужны, потому что вы не мальчик. О, для меня это самое трагическое событие.

Суровое лицо Мариллы чуть смягчилось трудно давшейся ей улыбкой, которая словно заржавела от длительного неупотребления.

– И всё-таки не надо больше плакать. Мы же не выгоняем тебя прямо сейчас из дома. Придётся тебе пожить здесь, пока всё не разъяснится. Как тебя зовут?

Девочка на мгновение задумалась.

– Пожалуйста, вы не могли бы называть меня Корделией? – с надеждой спросила она.

– Называть Корделией? Тебя? Это у тебя такое имя?

– Не-ет. Оно не совсем моё, но мне бы ужасно хотелось, чтобы меня называли Корделией. Это так элегантно.

– Представления не имею, о чём ты. Если Корделия не твоё имя, то как тебя-то зовут?

– Энн Ширли, – неохотно призналась она. – О, ну только, пожалуйста, зовите меня Корделией. Вам же, наверное, всё равно, если я мало здесь проживу. А Энн – такое неромантичное имя.

– Неромантичное? – Марилле были чужды подобные выверты. – Чепуха какая. Энн – настоящее, хорошее, простое, разумное имя. И нечего его стыдиться.

– Ой, да я не стыжусь. Но Корделия мне нравится больше, – стала объяснять девочка. – Видите ли, я давно уже представляю себе, что моё имя Корделия. Во всяком случае, последние годы. А раньше, когда была помоложе, представляла себя Джералдиной. Но теперь мне больше нравится Корделия. А если всё-таки хотите называть меня Энн, то, пожалуйста, с «и» на конце.

– А какая разница-то? – поднимая вскипевший чайник, поинтересовалась Марилла с ещё одной ржавой улыбкой.

– Очень большая. Так ведь гораздо лучше. Вот вы произносите имя и сразу в воображении видите, как оно выглядит, если его написать. Я всегда вижу. И Э-н-н выглядит до того куце, а Э-н-н-и гораздо солиднее. Так что, если вы согласитесь называть меня Энни, то постараюсь смириться, что я не Корделия.

– Ну, Энни, то бишь Энн с буквой «и» на конце, можешь ты нам рассказать, как вышла эта ошибка? Мы просили миссис Спенсер привезти нам мальчика. И что же? Никак в приюте все мальчики кончились?

– Да нет, их там полно. Но миссис Спенсер ясно сказала, что вам нужна девочка лет одиннадцати, а тамошняя экономка посоветовала меня. Вы даже не представляете, как я обрадовалась. Всю ночь потом не могла заснуть. Ой, почему же вы мне прямо на станции не сказали, что я вам не нужна? – укоряюще посмотрела она на Мэттью. – Просто оставили бы меня там, и я не увидела бы ни Белый Путь Радости, ни Озеро Сияющих Вод, и мне бы не было так трудно принять, что я здесь не нужна.

– О чём это она? – уставилась Марилла на брата.

– Ну это просто про наш разговор по дороге, – торопливо объяснил тот. – Пойду-ка, знаешь, кобылу отведу в стойло. А ты пока чай приготовь.

– А миссис Спенсер ещё кого-нибудь, кроме тебя, взяла? – продолжила расспросы Марилла после того, как Мэттью ушёл.

– Да. Для себя. Лили Джонс. Ей только пять лет, и она очень красивая. У неё каштановые волосы. Вот если бы я была очень красивая и с каштановыми волосами, вы бы меня оставили?

– Нет. Нам нужен мальчик, чтобы он помогал Мэттью на ферме. Девочка совершенно бесполезна. Сними-ка шляпу, и я её положу вместе с твоей сумкой в прихожей на стол.

Энни кротко исполнила приказание. Мэттью вскоре возвратился. Они сели ужинать. У Энни едва получилось прожевать кусочек хлеба с маслом да клюнуть каплю варенья из диких яблок, которое стояло возле её тарелки в маленькой стеклянной зубчатой мисочке. Больше она ничего не смогла съесть.

– Ты ничего не ешь, – отметила Марилла таким резким тоном, словно, по её мнению, это был серьёзный недостаток.

– Я не могу. Я в пучине отчаяния. Разве вы в состоянии есть, когда пребываете в пучине отчаяния?

– Никогда не была в пучине отчаяния и на сей счёт о себе ничего сказать не могу, – ответила Марилла.

– Никогда? – с удивлением посмотрела на неё девочка. – Но хоть раз пытались представить себе, что вы в пучине отчаяния?

– Нет. Ни разу.

– Тогда, думаю, вам не удастся понять, каково это. Очень неприятное чувство. И если пытаться есть, когда вы им охвачены, в горле встанет комок, и вы ничего не проглотите. Даже шоколадную карамель. Я ела однажды два года назад шоколадную карамель. Потрясающе вкусно. Мне с тех пор часто снится, будто у меня очень много шоколадных карамелек и я прямо сейчас начну их есть, но, как только начинаю это делать, сразу же просыпаюсь. Надеюсь, вы не обижаетесь, что я не могу есть? Ужин у вас очень вкусный, но всё равно не могу.

– Полагаю, она устала, – проговорил Мэттью, до сих пор не произнесший ни слова с момента своего возвращения в дом. – Наверное, лучше её уложить уже, Марилла.

Сестра именно об этом и размышляла. Ожидаемому желанному мальчику был приготовлен диван в маленькой комнатке при кухне, однако при всей аккуратности и чистоте, наведённых там Мариллой, такое место она считала неподходящим для девочки. Положить эту замарашку в гостевой комнате показалось Марилле чересчур. Оставался единственный вариант, а точнее – мансардная комната с восточной стороны дома.

Марилла зажгла свечу и велела Энни следовать за собой. Девочка безучастно повиновалась, захватив по дороге, когда они вышли в прихожую, шляпу и ковровую сумку. Прихожая эта, куда ни глянь, сияла устрашающей чистотой, а мансардная комната сияла ею же ещё сильнее.

Марилла, поставив свечу на треугольный трёхногий столик, принялась разбирать постель.

– Ночная рубашка, я полагаю, у тебя есть? – поинтересовалась она.

Энни кивнула.

– Да. Целых две. Мне сшила их экономка из приюта. Они ужасно короткие. В приюте вечно всего на всех не хватает, поэтому получается всё чересчур коротким и узким. Ну, если приют такой бедный, как наш. Я ненавижу короткие ночные рубашки, но мечтать в них можно не хуже, чем в прекрасных длинных, со шлейфом и оборками вокруг шеи. Это единственное утешение.

– Ты лучше раздевайся и поскорее ложись, а я через несколько минут вернусь к тебе и свечу заберу. Опасаюсь доверить тебе, чтобы ты сама её погасила. Устроишь ещё пожар.

И она ушла, а Энни с тоской огляделась. Побелённые стены были так откровенно голы, что девочке показалось, они сами должны испытывать болезненную стеснительность от своей наготы. Пол тоже гол, за исключением круглого плетёного коврика посередине, каких Энни до сей поры видеть не приходилось. В одном углу стояла кровать с четырьмя низкими столбиками, два на краях изножья, два – на изголовье. В другом углу находился тот самый столик, на котором пока горела свеча и ещё лежала красная бархатная подушечка для иголок, набитая чем-то до того твёрдым, что, казалось, воткни в неё даже самое агрессивное остриё, оно немедленно затупилось бы. Над столиком висело маленькое зеркало размером шесть на восемь дюймов[4]. А посередине между столиком и кроватью было окно с занавеской из льдисто-белого насборенного муслина. И наконец, напротив окна стоял умывальник. Суровость комнаты вызвала у Энни дрожь. Вздохнув, она торопливо сбросила с себя одежду, натянула короткую ночную рубашку, запрыгнула на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, натянула на голову одеяло. Марилла, пришедшая за свечой, смогла обнаружить здесь чьё-то присутствие лишь по разбросанным на полу скудным предметам одежды да по некоторой вздыбленности одеяла на кровати.

Подобрав с осуждающим видом одежду девочки, она аккуратно положила её на треугольный столик, взяла свечу и подошла к кровати.

– Доброй ночи, – это нехитрое пожелание в устах Мариллы прозвучало весьма скованно и неловко, но всё же по-доброму.

Навстречу ему из-под одеяла стремительно высунулось бледное лицо.

– Разве можно желать доброй ночи, если она будет у меня самой худшей в жизни? – округлив изумлённо и без того большие глаза, спросила Энни и снова скрылась под одеялом.

Марилла тихонько хмыкнула и вернулась на кухню, где начала мыть оставшуюся после ужина посуду. Мэттью курил. Верный признак, что он находился в душевном смятении. Обычно он курил редко. Марилла настойчиво убеждала его не предаваться «этой грязной привычке», однако в определённые моменты жизни или времена года у него возникала такая потребность, и тут уж сестра смирялась, понимая, что, дымя трубкой, он выплёскивает чувства, от которых ему уже невмоготу.

– Хорошенькое получилось дельце, – негодующе проговорила она. – Вот что выходит, когда свои пожелания передаёшь другим людям вместо того, чтобы самостоятельно поехать и сделать. Эти родственники Ричарда Спенсера всё перепутали. Придётся теперь тебе или мне отправиться к миссис Спенсер. И девчонку надо вернуть в приют.

– Да. Полагаю, так, – неохотно выдавил из себя Мэттью.

– Полагаешь? – внимательно посмотрела на него сестра. – А сам-то разве не уверен?

– Ну-у она, если так-то вообще, малышка, можно сказать, очень даже и милая. Жаль, Марилла, её обратно в приют, коли ей тут до того понравилось.

– Мэттью Катберт! Уж не ведёшь ли ты к тому, что мы должны оставить её? – спросила Марилла, потрясённая словами брата куда сильнее, чем если бы он вдруг решил встать на голову.

– Ну-у, может… не то чтобы совсем уж так… – Мэттью чувствовал себя загнанным в угол. – Полагаю, едва ли можно надеяться…

– Ну и какой нам будет от неё прок? – перебила его сестра.

– А вдруг ей будет прок от нас? – с ошеломляющей простотой спросил брат, словно призывал её взглянуть на ситуацию иначе.

– Мэттью Катберт, этот ребёнок очаровал тебя. Ясно же вижу! Ты хочешь её оставить.

– Она интересная крошка. Слышала б ты, как она говорила, когда мы со станции ехали.

– О да! Говорить она мастерица. Я это сразу смекнула. И совершенно не в её пользу. Не нравятся мне такие дети, которым слишком много хочется сказать. И девочка-сирота мне без надобности. А если бы оказалась нужна, я бы себе выбрала совсем другую, чем она. Кое-что в ней мне вообще непонятно. Так что отправим её прямиком назад.

– Себе в помощь, для работы, я могу нанять французского парня. А она была бы компанией для тебя, – сказал Мэттью.

– Не жажду себе я такой компании и не собираюсь её оставлять, – отрезала Марилла.

– Как скажешь, – Мэттью поднялся на ноги и убрал в карман трубку. – Я иду спать.

И он отправился спать. И Марилла, домыв тарелки, вскоре последовала его примеру, отойдя ко сну с хмурым лицом. А в восточной мансарде уже отплакалась и заснула одинокая девочка с истосковавшимся по любви сердцем.

За садом спускалось по склону к низине изумрудное поле клевера и бежал ручей. Белые берёзы грациозно выглядывали из подлеска, который так и манил отдохнуть среди папоротников и мхов. Вдалеке высился ещё один холм, тёмно-зелёный и перистый от обилия росших на нём елей и пихт, и сквозь прогалину между ними серел фронтон того самого низкого дома, который Энни видела вчера неподалёку от Озера Сияющих Вод.

Слева, за большими амбарами, тянулись по широким пологим склонам поля, и в самом низу их проблёскивала сверкающая синева моря. Энни медленно обводила взглядом прекрасную картину, жадно впитывая её и старясь не упустить ни малейшей детали. В своём сиротстве она повидала немало неприятных мест. А это было настолько прекрасно, насколько ей рисовалось разве что в мечтах.

И она стояла на коленях, отрешённая от всего, кроме захватывающего пейзажа, пока её не заставила вздрогнуть опустившаяся на плечо рука. Это Марилла неслышно для маленькой мечтательницы появилась в комнате.

– Ты должна быть одета, – бросила она сухо, хотя к сухости вовсе не стремилась. Она просто не знала, как говорить с детьми, и от растерянности становилась резкой и раздражённой.

Энни выпрямилась с глубоким вздохом.

– Правда, это совершенно чудесно? – простёрла она руку на прекрасную картину за окном.

– Дерево-то большое, – кивнула на яблоню Марилла. – И цветов на нём вроде много, но плоды выходят всегда никудышные. Маленькие и червивые.

– О, я говорю не только об этом дереве. Оно тоже, конечно, прекрасно, неимоверно прекрасно, а цветёт так, словно для него это самое главное. Но я имею в виду всё остальное. И сад, и ручей, и лес, и вообще целый этот милый мир. Разве вы сами, когда выдаются такие утра, не чувствуете, как вам всё вокруг дорого? Вам тоже кажется, что ручьи удивительно жизнерадостные? Они ведь постоянно смеются. Даже зимой их смех слышен из-подо льда. Я так рада, что возле Зелёных Мансард есть ручей! Вы, наверное, думаете, какая мне разница, если я здесь не останусь, но для меня очень большая разница. Я теперь всегда буду помнить, что в Зелёных Мансардах есть ручей, даже если больше никогда его не увижу. А если бы его не было, меня бы преследовало ощущение, что он должен быть. Сегодня утром я уже не в пучине отчаяния. По утрам у меня такого не бывает. Разве не прекрасно, что существуют утра? Сперва я проснулась и загрустила, но потом представила себе, будто всё-таки вам нужна и мне суждено здесь остаться на веки вечные. Самое худшее, что нельзя представлять всё время. Рано или поздно приходится останавливаться. И тогда становится больно.

– Тебе бы бросить свои фантазии, одеться и вниз сойти, – сказала Марилла, улучив возможность вставить хоть слово. – Завтрак уже готов. Умой лицо и расчеши волосы. Окно оставь открытым. Одеяло откинь в изножье кровати. Постарайся быть умницей.

И Энни продемонстрировала, что, когда надо, вполне умеет быть умницей. Десять минут спустя она уже оказалась внизу, аккуратно одетая, с расчёсанными и заплетёнными в косы волосами, умытым лицом и исполненная приятного ощущения добросовестно выполненных пожеланий Мариллы. Впрочем, не всех. Откинуть одеяло в изножье кровати Энни забыла.

– Сегодня утром жизнь уже не кажется мне столь беспросветной, как прошлой ночью, поэтому я ужасно голодная, – объявила она, усаживаясь на стул, придвинутый для неё к столу Мариллой. – Я так рада, что утро сегодня солнечное, хотя мне любые утра нравятся. Даже дождливые. Вы тоже считаете, что каждое утро по-своему интересно? Проснулся – и совсем ещё не знаешь, каким дальше будет день, есть простор для воображения. Но я рада, что сегодня не идёт дождь. В солнце гораздо легче быть весёлой и справляться с трудностями. А я чувствую, мне сегодня со многим придётся справиться. Когда читаешь книги про разных героев, очень легко преодолевать вместе с ними любые трудности, но, если на самом деле приходится преодолевать, это совсем не так здорово.

– Ради всего святого, попридержи язык, – не выдержала Марилла. – Ты слишком много болтаешь для маленькой девочки.

И Энни принялась придерживать его с такой тщательностью, что Марилла в итоге даже занервничала от её затянувшегося молчания как от чего-то не вполне естественного. Мэттью тоже придерживал язык, но для него это было обычным делом. Словом, завтрак тем утром получился в Зелёных Мансардах до крайности молчаливым.

Энни вскоре впала в рассеянность, ела механически, задумчиво глядя огромными глазами на голубое небо за окном, но, похоже, не видя его. Марилла занервничала ещё сильнее от странного ощущения, будто этот ребёнок, сидящий сейчас у них за столом, одновременно находится как бы не совсем здесь, будто его унесло на крыльях воображения в придуманную далёкую заоблачную страну. Ну и кому нужен здесь подобный ребёнок? Но больше всего Мариллу сбивало с толку, что Мэттью хотел оставить эту девчонку. И вчера хотел, и утром – Марилла это прекрасно чувствовала – не передумал. И дальше со своего не съедет. Такая уж у её брата натура. Вобьёт себе прихоть в голову и цепляется за неё потом с молчаливым, но стойким упорством. И от этого молчания всё засевшее у него внутри приобретает над ним куда больше власти, чем если бы он говорил о своих желаниях и советовался.

После завтрака Энни, выйдя из мечтательного состояния, вызвалась вымыть тарелки.

– А ты умеешь мыть посуду? – осведомилась Марилла.

– Довольно неплохо. А ещё лучше присматриваю за детьми. У меня в этом такой большой опыт! Жаль, у вас нет никого, за кем я могла бы присматривать.

– Ну я как-то не чувствую нужды в детях, за которыми нужно присматривать. Хватит мне и тебя одной. Прямо не знаю, как с тобой дальше быть. Вот уж задачка… Ох, до чего же Мэттью нелепый!

– А я считаю, что он прекрасный, – решительно возразила Энни. – И очень чуткий. И совершенно не возражал, когда я очень-очень много говорила. Ему это даже понравилось. Мне ещё на станции с первого взгляда стало понятно: он родственная душа.

– Да уж, вы оба достаточно странные, если ты это имеешь в виду под родственными душами, – фыркнула Марилла. – Можешь помыть тарелки. Не жалей горячей воды и обязательно вытри их потом как следует. У меня и без этого дел нынче утром достаточно. А во второй половине надо ещё повидаться с миссис Спенсер в Уайт-Сендс. Ты поедешь со мной, там уж всё и решим про тебя. А когда закончишь с посудой, поднимись наверх и убери постель.

С посудой девочка справилась умело и ловко, как отметила про себя Марилла, внимательно следившая за процессом. Несколько хуже вышло с уборкой постели. Энни ещё не научилась как следует взбивать перину, однако и эту задачу в конце концов одолела достаточно сносно, после чего Марилла, стремясь избавиться от её общества, сказала:

– Ну а теперь беги на улицу да развлекайся, пока обедать не позову.

Энни немедленно бросилась к двери. Лицо у неё сияло, глаза светились… однако на пороге она внезапно остановилась, повернулась и снова подошла к столу. Она стояла с таким видом, будто ярко горевшую свечу внезапно загасили колпачком для тушения.

– Теперь-то что стряслось? – удивлённо взглянула на неё Марилла.

– Я не смею выйти, – откликнулась девочка тоном мученицы, решившей отречься от всех земных радостей. – Мне нет смысла любить Зелёные Мансарды, если я не смогу остаться. А ведь я обязательно их полюблю, если выйду и познакомлюсь со всеми этими деревьями, цветами, фруктовым садом и ручьём. Мне и так уже тяжело. Не хочу, чтобы стало ещё тяжелее. Но я так хочу выйти! Всё меня словно зовёт оттуда: «Энни! Энни! Беги к нам скорее! Стань нам подружкой! Поиграй с нами! Ты нам нужна!» Но лучше не стоит. Какой смысл что-то любить, если тебя от этого оторвут? Вот только удержаться ужасно трудно, если оно настолько вам по душе. Правда? Поэтому я так радовалась, когда ещё думала, что стану здесь жить. «Сколько же тут всего прекрасного, и никто у меня теперь этого не отнимет», – тогда казалось мне. Но это был только краткий сон. Он кончился, теперь я уже смирилась со своей долей и выходить не стану. Иначе лишусь смирения. А скажите, пожалуйста, как зовут эту герань на подоконнике?

– Это яблочная пеларгония.

– Ой, я имела в виду не название, а имя. Ну такое, которое вы сами ей выбрали. Разве вы никак её не назвали? Тогда можно я её назову? Назову её… дайте подумать… Бонни очень ей подойдёт. Можно мне называть её Бонни, пока я тут? Ой, позвольте, пожалуйста!

– Вот уж мне всё равно, – пожала плечами Марилла. – Но какой, скажи мне на милость, смысл нарекать пеларгонию?

– О, я люблю, чтобы каждый предмет на свете носил своё собственное имя. Так они больше становятся похожими на людей. Вот вы говорите: пеларгония. Но мы же не знаем, вдруг ей обидно, что её называют просто пеларгонией. Вам бы, наверное, не понравилось, если бы вас называли просто женщиной. Да, я назову её Бонни. А вишнёвое дерево перед окном моей спальни – Снежной Королевой за то, что оно такое белое. Конечно, цветы на нём будут не всегда, но даже когда их нет, очень легко представить себе, что они потом снова появятся, правда?

– В жизни своей не слышала ничего подобного, – пробормотала Марилла, ретируясь в подвал за картошкой. – Правильно Мэттью сказал. Интересная девочка. Я уже чувствую, как против воли всё чаще задумываюсь: «А дальше-то что она скажет?» Похоже, она и меня уже околдовывает. А уж Мэттью полностью околдован. Вон какими глазами смотрел на меня, когда выходил из дома. И кивнул ещё, будто в напоминание о нашем вчерашнем разговоре. Ох, мог бы он, как другие мужчины, толком всё обсуждать, может, я бы тогда с ним поспорила бы и разубедила. Но что поделаешь с человеком, который лишь молча смотрит на тебя?

Когда она вернулась из паломничества в подвал, Энни, подперев подбородок руками и подняв глаза к небу, вновь уже где-то витала. Так Марилла её и оставила до того, как на столе оказался обед. Когда с ним было покончено, она спросила брата:

– Могу я сегодня взять кобылу и коляску?

Мэттью, кивнув, с тоской глянул на Энни.

– Я собираюсь съездить в Уайт-Сендс и уладить это дело, – перехватив его взгляд, продолжала сестра. – Энни возьму с собой. Полагаю, миссис Спенсер организует её немедленное возвращение в Новую Шотландию. Всё к чаю приготовлю тебе перед отъездом, а вернусь к дойке коров.

Мэттью стойко молчал, вызывая в сестре сожаление о напрасно потраченных словах и уверенность, что сильнее мужчин, не желающих поддерживать разговор, раздражают только ведущие себя так же женщины.

Мэттью запряг гнедую в коляску, и Марилла с девочкой отправились в путь. Мужчина открыл ворота и, когда они медленно проезжали мимо него, наконец, словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, изрёк:

– Коротышка Джерри Бьюот из Крик наведывался сюда поутру, и я сказал, что возьму его в работники на лето.

На сей раз Марилла оставила его слова без ответа, но так хлестнула ни в чём не повинную лошадь, что толстая гнедая, не привыкшая к подобному обращению, вскачь припустилась по дороге. Марилла издалека обернулась. Брат её, раздражающий брат, стоял, опершись на ворота и уныло глядя им вслед.

– Мне в марте исполнилось одиннадцать, – вздохнула Энни, смиряясь с необходимостью придерживаться одних только фактов. – Родилась я в Болингброке, Новая Шотландия. Отца моего звали Уолтер Ширли. Он был учителем Болингброкской средней школы. А маму мою звали Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – прекрасные имена? Я так рада, что у моих родителей были по-настоящему прекрасные имена! Воображаете, какой позор, если бы моего отца звали, к примеру, Джедадия?

– Думаю, не имеет значения, как звать человека, лишь бы вёл себя прилично, – сочла своим долгом Марилла напомнить о главенстве добродетели и морали.

– Ну уж не знаю, – задумалась Энни. – Я вообще где-то однажды прочла, что, как розу ни назови, она всё равно будет пахнуть так же сладко, но мне никогда в это не верилось. Не верю, что роза была бы такой же прекрасной, если бы её назвали, к примеру, чертополохом или скунсовой капустой. Отец мой, конечно, был бы хорошим человеком даже с именем Джедадия, но уверена, что оно стало бы для него тяжким крестом. Моя мама была учительницей в той же школе, но, когда они поженились с отцом, конечно, работать уже перестала. Забота о муже – сама по себе большая ответственность. Миссис Томас мне говорила, они походили на пару младенцев и были бедны как церковные мыши и жили в крошечном жёлтом домике. Я никогда его не видела, но тысячи раз себе представляла. Думаю, что под окном гостиной у них росла жимолость, во дворе перед домом – сирень, у ворот – ландыши, а на окнах были муслиновые занавески. Они придают дому особый вид. Я родилась в этом болингброкском домике. Миссис Томас говорит, что никогда не видела более некрасивого ребёнка: жутко худого, «одни глаза». Но мама считала, что я совершенно прекрасна. Полагаю, матери следует верить больше, чем мнению бедной женщины, которая мыла пол у моих родителей, не так ли? Мне приятно, во всяком случае, что мама была мной довольна. Жаль, если бы я принесла ей разочарование. Прожить-то ей, видите ли, оставалось совсем недолго. Она умерла от лихорадки, когда мне было всего три месяца. Мне ужасно от этого грустно. Прожила бы ещё хоть немножко дольше, тогда я помнила бы, как называла её мамой. Мне кажется, очень приятно, когда человеку есть кому сказать: «Мама». Правда? Через три дня после неё умер, тоже от лихорадки, отец. Ну я и осталась совсем сиротой. Люди не знали, что со мной делать. Так миссис Томас мне объяснила. Видите, даже тогда я уже была никому не нужна. Наверное, это моя судьба. И отец, и мама приехали из дальних краёв. Всем было известно, что в живых у них, кроме меня, не осталось ни одного родственника. Но миссис Томас всё-таки пожалела меня и взяла, хотя сама была абсолютно нищей, да ещё с мужем-пьяницей. Я выросла у неё на руках. Вы случайно не знаете, становятся ли люди, которых так воспитали, лучше других? Наверное, да. Иначе почему миссис Томас, стоило мне напроказничать, всегда осуждающе спрашивала, как я могу быть такой плохой девочкой, когда выросла у неё на руках. Мистер и миссис Томас переехали из Болингброка в Мерисвилль, и я там жила с ними до восьми лет. Помогала присматривать за детьми, которых у них было четверо, все младше меня. Надо признаться, присматривать за ними было хлопотно. Потом мистер Томас упал под поезд и погиб, а его мама пригласила миссис Томас с детьми жить к себе, но меня брать не захотела. Миссис Томас терялась в догадках, что со мной делать, но тут с верховьев реки прибыла миссис Хаммонд и сказала, что берёт меня, раз я умею обращаться с детьми. И увезла меня вверх по реке, на лесосеку, где находился её дом. Очень одинокое место. Будь у меня поменьше воображения, я не смогла бы там жить. У мистера Хаммонда там была лесопилка, а миссис Хаммонд растила восьмерых детей, и шестеро из них у неё три раза подряд родились близнецами. Вообще мне младенцы нравятся, но близнецы три раза подряд – это уж слишком: именно так я твёрдо и заявила миссис Хаммонд, когда появилась последняя пара. Сил моих не было их за собой повсюду таскать.

Так я жила больше двух лет. Потом мистер Хаммонд умер, а миссис Хаммонд решила больше не заниматься семьёй, раздала своих детей родственникам и уехала в Штаты. Тут я и попала в Хоуптон, потому что больше никто меня брать не хотел. Да и там сперва не хотели. Приют был и так переполнен. Но им пришлось. Я жила там четыре месяца, до самого появления миссис Спенсер.

И Энни шумно выдохнула, таким образом показав, что её история завершилась. Было видно, что она испытывает облегчение. Ей явно не доставляло удовольствия рассказывать о жизни в мире, где она никому не была нужна.

– А в школу тебе когда-нибудь приходилось ходить? – поинтересовалась Марилла, направляя гнедую к дороге вдоль берега.

– Не особенно много. Ходила чуть-чуть в последний год жизни у миссис Томас. Дом в верховьях реки был так далеко от школы, что зимой я ходить туда не могла, а летом начинались каникулы. Пока жила там, училась только весной и осенью. Ну и когда в приюте жила, тоже в школу ходила. Я неплохо читаю и знаю наизусть много стихов. «Битву при Гогенлиндене»[5], «Эдинбург после Флоддена»[6], «Бинген на Рейне»[7], бо́льшую часть «Владычицы озера»[8] и бо́льшую часть «Времён года» Джеймса Томсона[9]. Разве вы не обожаете стихи, от которых по спине просто мурашки бегут? В сборнике чтения для пятого класса есть стихи под названием «Падение Польши»[10]. Вот это сплошные мурашки. Сама я, конечно, в пятом классе ещё не училась, только в четвёртом, но большие девочки мне одалживали почитать свои учебники.

– А эти женщины, миссис Томас и миссис Хаммонд, были добры к тебе? – покосилась Марилла на Энни.

– Ох… – вдруг запнулась та, и на её выразительном лице отразилось смущение. – Они хотели быть как можно добрее и лучше. Я знаю, что это так. А когда люди хотят быть к вам добры, не очень-то обращаешь внимание, если у них это получается не очень. Знаете, им приходилось о многом беспокоиться. Жизнь очень трудна, если у вас муж-пьяница. И довольно сложна, вероятно, если три раза подряд рожать близнецов. Но я совершенно уверена: они хотели ко мне быть добры.

Больше вопросов не последовало, и Энни могла теперь беспрепятственно упиваться безмолвным восторгом, который испытывала от поездки вдоль берега моря. Марилла, рассеянно правя гнедой, погрузилась в тяжёлые размышления. Она без труда представила себя недосказанное девочкой, и истина ей открылась столь горькая, что сердце внезапно сдавило сочувствие. С самого нежного возраста не знать ни любви, ни ласки, ни сострадания! Лишь тяжкий труд, равнодушие и нищета до сих пор выпадали на её долю. Неудивительно, что Энни так обрадовалась возможности обрести настоящий дом. Но, как ни жаль, придётся отправить её назад. Или всё же пойти навстречу необъяснимой прихоти Мэттью и пусть остаётся? Он так ведь настроен на это, а девочка вроде хорошая, учиться любит, соображает быстро.

Разговорчива, правда, слишком, продолжала размышлять Марилла, но и это можно отладить. В её разговорах ни грубости нет, ни скверных слов. И ведёт себя очень прилично. Видно, её родители были из порядочных.

Дорога вдоль берега была лесистой, дикой, пустынной. Справа вдоль неё густо росли низкие ели, стойко выдерживавшие многолетние атаки ветров с залива. Слева нависали утёсы из красного песчаника – местами так близко, что лошадь менее уравновешенная, чем гнедая кобыла Катбертов, могла бы изрядно потрепать нервы своим пассажирам. У подножия утёсов виднелись груды истёртых прибоями скал и маленькие песчаные бухты, так красиво сияющие обилием гальки, словно это была не галька, а драгоценная россыпь. За ними, переливаясь бесчисленными оттенками синего, лежало море. Чайки парили над ним, и солнечный свет серебрил их крылья.

– Ну разве море не чудо? – очнулась наконец Энни от долгого молчания. Глаза её были широко распахнуты. – Когда я жила в Мерисвилле, мистер Томас однажды нанял фургон и отвёз нас всех за десять миль от дома, чтобы провести день на морском берегу. Я наслаждалась каждой минутой того дня, хоть мне пришлось постоянно присматривать за детьми, а потом несколько лет снова и снова уносилась в счастливых мечтах на тот берег. Но здесь море ещё красивее, чем около Мерисвилля. Какие великолепные чайки! Вам хотелось бы быть чайкой? Мне бы хотелось. Ну, если бы я не могла быть человеческой девочкой. Ведь так здорово проснуться на заре, пронестись над этой синевой и так целый день летать и парить здесь, а вечером вернуться в своё гнездо. Я очень хорошо представляю, как могла бы так жить. А скажите, пожалуйста, что это за большой дом прямо там, впереди?

– Это гостиница «Белые Пески». Управляет ей мистер Кирк. Сейчас сезон ещё не начался, но на лето сюда приезжает уйма американцев. По их мнению, наш берег – именно то, что им требуется.

– А я испугалась, что это уже дом миссис Спенсер. Мне так не хочется туда попасть. Там, мне кажется, для меня всё закончится, – печально проговорила девочка.

Миссис Спенсер, подняв шторы на окнах, унеслась спасать булочки. Энни уселась на пуфик. Крепко сжав на коленях руки, она, как заколдованная, со страхом взирала на миссис Блуэтт. Неужели её и впрямь отдадут на попечение этой женщине с костистым лицом и колючими глазами? К горлу у Энни подкатил ком, глаза защипало до боли, и она опасалась, что не сможет сдержать слёз. Возвратившаяся миссис Спенсер, в отличие от неё, была воплощением бодрой энергии. Лицо её разрумянилось и сияло готовностью сразиться с любой умственной, физической или духовной проблемой и, сколь бы трудна она ни оказалась, моментально найти решение.

– Кажется, с этой девочкой произошла ошибка, – начала она, обращаясь к миссис Блуэтт. – У меня было полное впечатление, что мисс и мистер Катберты пожелали удочерить девочку. Именно это мне от них передали, и именно этим я в своих действиях и руководствовалась. Но, оказалось, им нужен мальчик. А так как девочка, по недоразумению оказавшаяся у них, уже здесь, то, если вы со вчерашнего дня ещё не передумали, считаю, она вам вполне подойдёт.

Глаза миссис Блуэтт хищно обшарили Энни с головы до ног.

– Сколько тебе лет и как тебя зовут? – спросила она.

Девочка сжалась под её взглядом.

– Энн Ш-ширли, – заикаясь и не посмев в данном случае настаивать на прибавлении к своему имени буквы «и», выдавила она. – Мне одиннадцать лет.

– Хм-м. Смотреть-то особенно не на что, однако ты жилистая. Не знаю почему, но жилистые оказываются самыми выносливыми. Ну, если я тебя возьму, придётся быть примерной, умной, почтительной и полностью отрабатывать своё содержание. На другое и не рассчитывай. Полагаю, мисс Катберт, вы от неё избавлены. Младший, видите ли, у меня очень капризный. Я уже вся извелась, ухаживая за ним. Так что, если не возражаете, могу забрать её прямо сейчас.

Марилла, глянув на бледную до синевы Энни, поневоле смягчилась. Глаза девочки застыли от ужаса. Это был обречённый взгляд беспомощного существа, вновь загнанного в ловушку, из которой ему недавно, казалось, удалось выбраться. Мариллу вдруг охватила тревожная уверенность: если она не ответит сейчас на безмолвную мольбу девочки о спасении, этот взгляд будет терзать её до конца дней. Больше того, Марилле совершенно не нравилась миссис Блуэтт. Отдать такой женщине чувствительного, нервного ребёнка? Нет, не могла она на это пойти.

– Ну не знаю, – медленно покачала она головой. – Я ведь не говорю, что мы с Мэттью её не оставим. На самом деле, Мэттью как раз настроен оставить. Приехала-то я сейчас, чтобы выяснить, по какой причине произошла ошибка. А сейчас мне лучше всего увезти девочку домой и обсудить вопрос с Мэттью. Я не вправе принимать никаких решений, пока мы не посоветуемся. Если решим, что она у нас не останется, доставлю её к вам завтра вечером либо брат привезёт. А если она у вас не появится, считайте, что мы её приняли. Устроит вас это, миссис Блуэтт?

– А какой у меня выбор? – нелюбезным тоном отозвалась та.

Энни, слушая Мариллу, мало-помалу оттаивала. Лицо её оживало, словно природа, готовая после ненастной ночи воссиять светом ясного дня. Сперва из него ушло отчаяние. Затем появился лёгкий намёк на надежду. А потом глаза её сделались голубыми и яркими, как утренние звёзды. Преображение совершилось стремительно, и миг спустя, когда миссис Спенсер и миссис Блуэтт вышли, чтобы найти рецепт какого-то блюда, за которым последняя сегодня и явилась, Энни стремительно перебежала через комнату к Марилле.

– О мисс Катберт!.. Вы на самом деле сказали, что, возможно, позволите мне остаться в Зелёных Мансардах? – спросила она прерывистым, едва слышным шёпотом, похоже, опасаясь более громким вопросом спугнуть свой единственный шанс. – Вы действительно это сказали или я только вообразила себе?

– Тебе следует научиться управлять своим воображением, Энни, если не отличаешь действительности от фантазий, – хмуро глянула на неё Марилла. – Да, ты слышала, а я сказала именно это. Но не более. Окончательного решения ещё нет. И возможно, мы всё-таки отдадим тебя миссис Блуэтт. Ей-то ты уж точно нужна больше, чем мне.

– Я лучше вернусь обратно в приют, чем жить с ней, – содрогнулась девочка. – Она выглядит точь-в-точь как… буравчик.

Марилла, с трудом подавив улыбку, сочла своим долгом укорить Энни.

– Такой маленькой девочке стыдно так отзываться о взрослой леди, да к тому же незнакомой, – сурово выговорила она. – Вернись на место, сядь тихо, придержи язык и соблюдай приличия.

– Я буду стараться делать, и соблюдать, и вести себя так, как вы захотите, только оставьте меня, – пообещала Энни и замерла на пуфике.

В Зелёных Мансардах Мэттью поджидал их на подъездной аллее. Марилла приметила ещё издали, как беспокойно он там бродит. И так как причина его беспокойства была ей понятна, то она поняла и облегчение, возникшее на его лице, когда он увидел, что она приехала не одна. Марилла, однако, ни слова не сказала ему по этому поводу до того, как они ушли вдвоём на скотный двор доить коров. Там-то она и изложила ему вкратце историю девочки, а также суть беседы с миссис Спенсер и с миссис Блуэтт.

– Да я этой Блуэтт даже собаку не отдал бы, коли та бы мне нравилась! – с редкой страстью воскликнул Мэттью.

– Мне тоже её повадки доверия не внушили, – призналась Марилла. – Но выбор у нас таков: либо отдать Энни ей, либо оставить себе. И поскольку, похоже, ты склонен, чтобы она жила с нами, я тоже готова. Ну то есть вынуждена. Думала, думала и в результате свыклась. Мне теперь кажется, что таков наш долг. Только я никогда не воспитывала детей. Тем более девочек. Опасаюсь, мало что у меня получится. Но постараюсь. В общем, с моей стороны возражений нет, Мэттью. Пусть остаётся.

Лицо у застенчивого Мэттью просияло.

– Ну что ж, я полагал, ты посмотришь на это именно так, Марилла. Она ведь очень забавная малышка.

– Было б гораздо уместнее, если б ты мог мне сказать, что она полезная малышка, – парировала сестра. – Но уж я постараюсь придать ей такое свойство. И запомни, Мэттью: ты не должен вмешиваться в мои методы. Может, конечно, старая дева вроде меня не слишком много знает про воспитание детей, но, полагаю, всё же побольше старого холостяка. Так что предоставь-ка мне наставлять её. Ну а потерплю неудачу, тогда у тебя будет достаточно времени, чтобы самому приложить усилия.

– Ну, ну, Марилла. Делай по-своему, – умиротворяюще проговорил Мэттью. – Только будь к ней, насколько можешь, добра. Ну, конечно, не балуя. Сдаётся мне, она из таких, что, если полюбит, потом в чём угодно послушается.

Марилла фыркнула, тем самым выразив полное недоверие к суждениям Мэттью относительно свойств женской души, и отправилась с вёдрами на маслобойню. «Не стану сегодня вечером ей говорить, что мы оставляем её, – заливая молоко в сепаратор, размышляла она. – Иначе разволнуется и всю ночь потом глаз не сомкнёт. Ну ты, Марилла Катберт, и попалась. Тебе когда-нибудь приходило в голову, что настанет день и ты удочеришь девочку-сироту? Скажи мне кто раньше, удивилась бы и не поверила. Но куда удивительнее, что случилось всё из-за Мэттью, который прежде до дрожи боялся маленьких девочек. Как бы там ни было, мы на это решились, и бог весть что из этого выйдет».

Девочка, вздрогнув, вернулась откуда-то издалека.

– Об этом, – указала она на цветную картину под названием «Христос благословляет маленьких детей». – Просто представила себе вдруг, будто я одна из них. Вот эта девочка в синем платье, которая стоит в углу отдельно от всех и, вероятно, никому не принадлежит. Ну вроде меня. Вам не кажется, что она выглядит одинокой и грустной? Я думаю, у неё нет ни отца, ни мамы, но она тоже жаждет благословения и робко подкрадывается к толпе в надежде, что её никто не заметит, кроме Него. Я знаю, что она чувствует. Уверена, что знаю. Сердце у неё, должно быть, громко стучит, а руки похолодели, как у меня, когда я всё спрашивала, смогу ли остаться. Ей тоже страшно, что Он может не обратить на неё внимания. Но Он, скорее всего, обратит. Вам самой так не кажется? И я пыталась представить себе, как она к Нему незаметненько подбирается – ближе, ещё ближе и ещё, пока не окажется совсем рядом. И вот Он заметил её и опустил ей на волосы руку. Представляете, как затрепетала она от восторга и радости! Жаль только, художник изобразил Его таким грустным. Его всегда почему-то грустным изображают. Вы заметили? А я верю, что на самом деле Он печальным не выглядел. Иначе дети Его испугались бы.

– Энни, – сказала Марилла, удивляясь самой себе, что не прервала её гораздо раньше. – Ты не должна говорить подобное. Это непочтительно. Совершенно непочтительно.

Взгляд Энни стал изумлённым.

– Но я как раз чувствовала себя почтительной просто до невозможности. Я совершенно не хотела быть непочтительной.

– Я тоже думаю, что это не намеренно, но всё равно нельзя говорить о подобном так фамильярно. И ещё одно, Энни. Когда я тебя за чем-нибудь посылаю, это нужно немедленно принести, а не впадать в мечтания и воображения перед картинами. Запомни. А теперь возьми картинку, отправляйся с ней на кухню, сядь там в уголке и выучи наизусть молитву.

Энни приставила картинку к кувшину с цветами яблони, которые сорвала в саду, чтобы украсить обеденный стол (новшество, встреченное Мариллой косым взглядом, но молча), и принялась внимательно изучать её, подперев руками подбородок.

– Мне нравится, – наконец нарушила она молчание, в которое была погружена несколько минут. – Красиво. Я эту молитву однажды уже слышала от директора приютской воскресной школы. Но тогда она мне не понравилась. У него был такой надтреснутый голос… И молитва у него получилась будто бы по обязанности, которую ему не очень приятно выполнять. А ведь она… если и не совсем поэзия, то вызывает во мне такие же чувства, как и стихи. «Отче наш, Сущий на небесах! Да святится имя Твоё!» Это похоже на прекрасную мелодию. О, я так рада, что вы дали мне её выучить, мисс… Марилла.

– В таком случае выучи хорошенько. И помолчи, – коротко бросила ей Марилла.

Энни, наклонив кувшин с цветами поближе к лицу, нежно поцеловала белый бутон, окаймлённый розовой полосой, после чего ещё какое-то время упоённо его разглядывала, а потом спросила:

– Марилла, как вы думаете, у меня может когда-нибудь появиться в Авонли сердечный друг?

– Какой друг?

– Сердечный. Ну, понимаете, такой очень близкий друг, по-настоящему родственная душа, которому я смогу доверить свою собственную душу. Я всю жизнь о таком мечтала, но не надеялась когда-нибудь встретить, а теперь столько моих самых прекрасных мечтаний одновременно сбылось. Вдруг это тоже сбудется? Как вы считаете, это возможно?

– На Яблоневом склоне живёт Диана Барри. Она примерно твоего возраста. Очень милая девочка и, возможно, станет тебе подругой, когда вернётся домой. Она сейчас навещает в Кармоди свою тётю. Однако тебе будет необходимо следить за своим поведением. Миссис Барри – женщина очень придирчивая и позволит дочери общаться только с приличной, умеющей себя вести девочкой.

Энни смотрела на Мариллу сквозь цветы яблони горящими от любопытства глазами.

– А как выглядит эта Диана? Надеюсь, волосы у неё не рыжие? Мне достаточно и того, что я сама рыжая, в сердечной подруге я вовсе такого не вынесу.

– Диана очень хорошенькая. Волосы у неё чёрные, глаза тоже, а щёки румяные. Да к тому же она ещё умная, а это гораздо лучше, чем красивая внешность.

Марилла была не меньшим блюстителем нравственности, чем Герцогиня из «Алисы в Стране чудес», и придерживалась твёрдого убеждения, что всё сказанное ребёнку обязано содержать мораль.

Энни, однако, легкомысленно пропустила мимо ушей моральный вывод, сосредоточившись целиком и полностью на восхитительных возможностях, которые перед ней открывались.

– О, я так рада, что она хорошенькая! Если уж мне самой не суждено быть красивой, пусть хотя бы моя сердечная подруга будет красавицей. Когда я жила с миссис Томас, у неё в гостиной стоял книжный шкаф со стеклянными створками. Книг в нём не было. Вместо них миссис Томас там хранила лучший семейный фарфор, а иногда ещё варенье и маринады, пока их запасы не подходили к концу. В одной створке стекла не было, его разбил мистер Томас, когда как-то вечером находился… не совсем в форме. Но другая створка была цела, и я представляла, будто моё отражение в ней – это другая девочка, которая живёт за стеклом. Я назвала её Кети Морис и часами с ней разговаривала, особенно по воскресеньям, и у нас была очень близкая дружба. Мы представляли себе, что книжный шкаф зачарован, и, знай я заклинание, мне удалось бы пройти сквозь стекло в комнату, где вместо фарфора и припасов миссис Томас находится комната Кети Морис. Она взяла бы меня за руку и отвела в чудесную страну, полную цветов, солнца и фей, и мы стали бы жить там долго и счастливо. Когда я переехала к миссис Хаммонд, у меня чуть сердце не разорвалось от расставания с Кети. Она тоже очень тяжело это пережила. Я точно знаю. У неё прямо слёзы стояли в глазах, когда мы прощались с ней через стекло книжного шкафа.

У миссис Хаммонд книжного шкафа не было, но неподалёку от её дома, чуть выше по реке, была небольшая, продолговатая зелёная долина, а в ней пряталось чудеснейшее эхо. Каждое слово возвращалось, даже если совсем негромко произнести его. И я стала представлять себе, что это не эхо, а маленькая девочка по имени Виолетта. Мы стали с ней дружить, и я полюбила её почти так же, как Кети Морис. То есть не совсем так же, но почти, знаете ли. Вечером, перед отъездом в приют, мы с Виолеттой поговорили в последний раз, и её «Прощай!» вернулось ко мне очень грустным. Я так к ней привязалась, что в приюте уже не решилась представить себе какого-нибудь нового близкого друга. Да там и простора для воображения совершенно не было.

– Думаю, хорошо, что не было, – сухо отреагировала Марилла. – Я такого не одобряю. Ты, похоже, наполовину веришь тому, что нагораживаешь себе воображением. Тем более тебе будет полезно завести настоящую живую подругу. Надеюсь, вся эта ерунда из тебя уйдёт. И даже не вздумай при миссис Барри что-то сболтнуть про своих Кети Морис и Виолетту. Иначе она сочтёт тебя выдумщицей.

– О нет. Конечно, не вздумаю. Это слишком священные воспоминания. Такими не делятся со всеми подряд. Но мне показалось, вам нужно знать о них… Ой, видите? Из большого цветка яблони только что вылетела пчела! Подумать только, какое прекрасное место для жизни – яблоневый цветок. Представляете, до чего потрясающе жить в нём, когда он покачивается на ветерке. Если бы я не была человеческой девочкой, мне бы, наверное, захотелось стать пчелой и жить среди цветов.

– Вчера тебе хотелось стать чайкой, – фыркнула Марилла. – Какая-то ты непоследовательная. И вообще, что тебе было сказано? Молчать и учить молитву. Но, похоже, тебе не даётся молчание, если кто-то находится рядом. Поднимись к себе в комнату и учи.

– Ох, да я выучила её уже всю, кроме последней строчки.

– Всё равно сделай, как я тебе говорю. Поднимись к себе, доучи и оставайся там, пока я не позову тебя помочь мне с чаем.

– А можно я возьму с собой цветы за компанию? – с надеждой спросила Энни.

– Нечего наводить беспорядок в комнате, – запротестовала Марилла. – Вообще не следовало срывать их с дерева.

– Да, я и сама это почувствовала, – вздохнула девочка. – Не нужно сокращать им время прекрасной жизни. Будь я сама цветком яблони, мне не хотелось бы, чтобы меня сорвали. Но соблазн был непреодолим. А как вы поступаете, если столкнётесь с непреодолимым соблазном?

– Энни, ты слышала, что я тебе сказала? Иди в свою комнату.

И Энни, ещё раз вздохнув, поднялась к себе в восточную мансарду и села на стул возле окна.

– Ну вот. Теперь я знаю эту молитву. Выучила последнюю строчку, пока поднималась наверх. А сейчас буду придумывать вещи для этой комнаты, чтобы в моём воображении они остались здесь навсегда. Пол покрыт белым бархатным ковром со множеством розовых роз. На окнах шифоновые занавески, тоже розовые. Стены увешаны гобеленами из золотой и серебряной парчи. Вся мебель из красного дерева. Я никогда не видела красного дерева, но это так роскошно звучит. Диван завален великолепными шёлковыми подушками – розовыми, голубыми, синими и золотыми. Я изящно полулежу на нём и вижу своё отражение в великолепном большом зеркале, которое висит на стене. Я высока, величественна, на мне ниспадающее изящными складками платье из белого кружева, грудь мою украшает жемчужный крест, в волосах переливается жемчуг, волосы у меня цвета полночной тьмы, а кожа бела, как слоновая кость. Зовут меня леди Корделия Фицджеральд… Нет. Почему-то это не кажется настоящим.

Энни дотанцевала до маленького зеркала и принялась разглядывать своё отражение – худенькое лицо и серо-зелёные глаза.

– Ты всего лишь Энни из Зелёных Мансард, – очень серьёзно обратилась она к самой себе. – И сколько ни пробуешь представить себя Корделией Фицджеральд, всё равно видишь себя такой, как сейчас. Но быть Энни из Зелёных Мансард всё равно гораздо приятнее, чем быть Энн из Ниоткуда, не правда ли?

С этими словами она нежно поцеловала своё отражение в зеркале и переместилась к окну.

– Добрый день, дорогая Снежная Королева! Добрый день, берёзки в низине! И тебе добрый день, дорогой серый дом на холме! Интересно, станет ли Диана моей сердечной подругой? Надеюсь, это случится и я её очень полюблю, но всё равно никогда не забуду Кети Морис и Виолетту. Ведь иначе я их очень обижу, а я ненавижу обижать людей, даже девочку из книжного шкафа и девочку-эхо. Я должна хорошо помнить их и каждый день отправлять им воздушный поцелуй.

И Энни отправила на кончиках пальцев два поцелуя сквозь цветы вишни, а затем, подперев подбородок руками, пустилась в плавание по морю грёз.

Когда появилась миссис Рэйчел, Энни в очередной раз вольно бродила по саду среди трепетных трав, на зелень которых ложились румяные пятна вечернего солнца. Отсутствие девочки в доме предоставило доброй леди прекрасный шанс поделиться впечатлениями от своей болезни, и она им не преминула воспользоваться, щедро живописуя каждый симптом и каждый удар пульса с таким явным наслаждением, что Марилла невольно подумала: «Вот ведь, оказывается, даже у гриппа есть свои положительные стороны». Наконец, вдоволь наговорившись на эту тему, миссис Рэйчел перешла к основной цели визита.

– До меня дошли удивительные новости о тебе и Мэттью.

– Не думаю, что ты удивлена больше меня самой, – ответила ей Марилла. – Правда, теперь я уже привыкаю.

– Досадная произошла ошибка, – посочувствовала миссис Рэйчел. – Неужели вы не могли отправить её назад?

– Полагаю, могли бы, но не захотели. Мэттью она пришлась по душе, и, должна сказать, мне самой она нравится, хотя у неё, признаюсь, есть недостатки. Но дом теперь стал совсем другим. Она его оживила.

По неодобрительному выражению лица гостьи Марилла поняла, что говорить этого не следовало.

– Вы взяли на себя большую ответственность, – мрачно произнесла Рэйчел Линд. – Особенно если учесть, что у вас нет ни малейшего опыта воспитания детей. Полагаю, вы мало знаете, что она собой представляет и каков её настоящий характер. Решительно невозможно предугадать, что проявится в подобном ребёнке. Но не хочу, Марилла, тебя разочаровывать.

– А я и не разочарована, – сухо ответила Марилла. – Если уж я что-то решила сделать, то не передумаю. Полагаю, ты хотела увидеть Энни? Сейчас позову её.

Энни прибежала с сияющим от наслаждения прогулкой лицом, но, смущённая неожиданным для неё присутствием незнакомки, растерянно замерла в дверном проёме. Тесное и короткое фланелевое приютское платье, которое ей по-прежнему приходилось носить, разумеется, её не красило. Ноги из-под него казались чересчур длинными. Веснушек на лице прибавилось, и они стали заметнее. А рыжие волосы, растрёпанные ветром, сейчас выглядели особенно рыжими.

– Ну выбрали тебя уж точно не за твою внешность, – решительно прокомментировала миссис Линд.

Она относилась к числу тех очаровательных и всеми любимых людей, которые крайне гордятся своей способностью без смущения и оглядки всегда говорить именно то, что думают.

– Какая же она тощая и некрасивая, Марилла! – продолжала эта прямолинейная женщина. – Подойди-ка сюда, дитя моё. Дай мне получше тебя разглядеть. О, небо! Мыслимы ли такие веснушки! А волосы как морковь. Подойди ближе, дитя моё, тебе сказано.

Энни подошла ближе, однако совсем не так, как хотелось гостье. Преодолев одним длинным прыжком разделявшее их пространство, она остановилась с пылающим от гнева лицом перед миссис Рэйчел. Губы у Энни дрожали, да и всю её трясло.

– Я вас ненавижу, – топнув по полу, сдавленно выкрикнула она. – Я вас ненавижу! Я вас ненавижу! Я вас ненавижу! – повторила Энни, подкрепляя каждый новый выкрик всё более громким топотом. – Как вы смеете называть меня тощей и некрасивой? Как вы смеете говорить, что я веснушчатая и рыжая? Вы грубая, невежливая, бесчувственная женщина!

– Энни! – воскликнула в ужасе Марилла.

Но та с гордо поднятой головой и крепко сжатыми руками продолжала полным негодования взором бесстрашно смотреть в глаза миссис Рэйчел.

– Как вы смеете говорить обо мне такое? – вновь осведомилась она с яростью. – Вам бы понравилось, если бы это кто-то сказал про вас? Вам было бы очень приятно услышать, что вы толстая, неуклюжая и не обладаете ни каплей воображения? И меня не волнует, если я, сказав это, задела ваши чувства. Наоборот, очень надеюсь, что их задела. Вы причинили мне боль сильнее, чем кто-либо прежде. Даже сильнее, чем пьяный муж миссис Томас. И я никогда вам этого не прощу. Никогда! – Топ! – Никогда! – Топ!

– Кто-нибудь видел когда-нибудь такой дикий норов? – возгласила потрясённая миссис Рэйчел.

– Энни, иди в свою комнату и оставайся там, пока я не поднимусь к тебе, – с трудом обрела дар речи Марилла.

Энни разрыдалась, а затем бросилась в прихожую, с такой силой захлопнув за собой дверь, что банки, висевшие на стене крыльца, отозвались сочувственным звоном. Она пронеслась сквозь холл, вихрем взлетела вверх по лестнице, и приглушённый удар, раздавшийся сверху, дал понять: дверь восточной мансарды была захлопнута с той же яростью.

– Ну не завидую, что тебе, Марилла, придётся воспитывать это, – с подчёркнутым торжеством объявила миссис Рэйчел.

Марилла открыла рот, толком не понимая ещё, намерена она извиниться перед гостьей или осудить её. Но, услышав, что та говорит, сама себе изумилась и долго ещё изумлялась впоследствии.

– Тебе не следовало оскорблять её внешность, Рэйчел.

– Марилла Катберт, не хочешь ли ты сказать, что поддерживаешь то кошмарное проявление её вопиюще дурного норова, которое мы сейчас наблюдали? – вознегодовала миссис Рэйчел.

– Нет, – медленно проговорила Марилла. – Я не пытаюсь её извинить, она вела себя очень нехорошо. И я серьёзно поговорю с ней об этом. Но мы должны быть снисходительны. Её никогда не учили вести себя правильно. А ты, Рэйчел, была с ней слишком сурова.

На этом Марилла невольно осеклась, сама себе изумляясь, но миссис Рэйчел сказанного оказалось достаточно, чтобы с оскорблённым видом подняться на ноги.

– Что ж, Марилла, видимо, мне отныне придётся быть очень осторожной в своих словах, раз ты так близко к сердцу принимаешь обострённые чувства привезённых невесть откуда сирот. О нет, можешь не беспокоиться. Я не сержусь. Мне слишком жаль тебя, чтобы во мне осталось место для гнева. Достаточно тебе будет своих проблем с этим ребёнком. Но если прислушаешься к моему совету, а ты, полагаю, не сделаешь этого, хотя я воспитала десять детей и похоронила двоих… Так вот, я бы на твоём месте провела с ней разговор розгой приличного размера. Именно это я считаю самым понятным языком для такого ребёнка. Думаю, её характер полностью соответствует цвету её волос. Ну а за сим доброго вечера тебе, Марилла. Надеюсь, ты по-прежнему будешь часто меня навещать, но сама я вряд ли скоро сюда приду снова, если меня будут здесь оскорблять таким образом. Это нечто новое в моём опыте.

И миссис Рэйчел умчалась прочь с такой скоростью, на какую только способна толстая женщина, которая ходит, переваливаясь с бока на бок. Марилла с очень серьёзным лицом направилась в восточную мансарду, тревожно размышляя, как ей теперь поступить. Происшествие сильно обеспокоило её. Крайне неудачно, что яростная вспышка Энни проявилась в присутствии Рэйчел Линд. Но, удивляясь самой себе, Марилла возмущалась не только выходкой девочки, но и – причём гораздо сильнее – тем унижением, которому её подвергла гостья. Энни, конечно, придётся наказать, в растерянности размышляла Марилла, но как именно? Дружеское предложение розги, которая, по словам Рэйчел, была столь полезна всем её детям, Марилле совсем не понравилось. Она даже мысли не допускала, что можно высечь ребёнка. Следовало найти какой-то другой способ, который помог бы Энни полностью осознать чудовищность своего поступка.

Нарушительницу спокойствия она обнаружила лежащей лицом вниз на кровати, горько плачущей и совершенно не обращающей внимания, что легла на чистое покрывало прямо в грязных ботинках.

– Энни, – произнесла достаточно ласковым тоном Марилла.

Никакого ответа.

– Энни, – с чуть большей суровостью повторила она. – Встань-ка и выслушай, что я тебе скажу.

Та, соскользнув с кровати, уселась на стул рядом с ней и замерла с опухшим и мокрым от слёз лицом, упорно глядя в пол.

– Славно же ты повела себя, Энни. Неужели самой не стыдно?

– Она не имела права меня называть безобразной и рыжей, – вызывающе парировала та.

– Но ты всё равно не должна была позволять себе такую ярость и так разговаривать с ней, Энни. Мне было за тебя стыдно. Очень стыдно. Я надеялась, ты хорошо поведёшь себя с миссис Линд, а ты меня опозорила. Не понимаю, откуда такая ярость. Только из-за того, что миссис Линд назвала тебя рыжей и некрасивой? Но ты ведь сама очень часто говоришь о себе то же самое.

– Есть разница между тем, что сам о себе говоришь и что слышишь про себя от других, – проскулила Энни. – Можно знать про себя одно, но надеяться, что остальные видят вас по-другому. Вы, наверное, теперь думаете, что у меня ужасный характер. Да, я действительно ничего не могла поделать с собой. Во мне всё поднялось, когда она это сказала, стало душить, и мне просто пришлось на неё наброситься.

– Ну должна сказать, показала ты себя во всей красе. Теперь миссис Линд может рассказывать о тебе интересные истории. И она будет рассказывать, не сомневайся. Сильно ты напортила себе, Энни, проявив себя так.

– А вы представьте, как чувствовали бы себя, если бы кто-то назвал вас в глаза тощей и безобразной, – сквозь слёзы проговорила Энни.

Эти слова пробудили в Марилле внезапное воспоминание. Она была совсем крохой, когда услышала разговор двух родственниц. Одна из них сказала о ней, обращаясь к другой: «Жаль, что она такая некрасивая». Эти слова так укололи Мариллу, что она помнила их всю жизнь и забыла, когда ей было уже за пятьдесят.

– Я не говорю, что миссис Линд поступила правильно, – чуть мягче сказала Марилла. – Рэйчел слишком прямолинейна, но это всё равно не оправдывает твоего поведения. Для тебя она незнакомая пожилая женщина, да к тому же моя гостья. Этих трёх причин вполне достаточно для того, чтобы отнестись к ней с уважением. А ты повела себя грубо, дерзко и… – Тут Марилла умолкла, осенённая идеей самого подходящего Энни и вполне справедливого наказания. – И именно потому, – продолжила она, – ты должна пойти к ней, сказать, что тебе очень стыдно за свой плохой характер, и попросить у неё прощения.

– Ни за что так не сделаю, – с мрачной решимостью отказалась девочка. – Наказывайте меня как хотите. Заприте в сырой темнице со змеями и жабами. Кормите меня только хлебом и водой. Я всё снесу и не стану жаловаться. Но я не могу просить прощения у миссис Линд.

– У нас здесь нет обычая запирать людей в тёмных сырых подземельях, – хмыкнула Марилла. – Да и подземельями Авонли не богат. Но извиниться перед миссис Линд ты должна. И сделаешь это. А пока не скажешь мне, что готова, останешься в своей комнате.

– Тогда я останусь здесь навечно, – с тоской отозвалась Энни. – У меня никогда не получится сказать миссис Линд, что мне жаль. Как я смогу, если мне не жаль? Жаль мне на самом деле только одного – что я расстроила вас. А ей я была рада сказать это. И получила огромное удовольствие, что сказала. И не могу говорить, что мне жаль, когда мне не жаль, понимаете? Мне даже вообразить не удастся, будто мне жаль.

– Возможно, к утру твоё воображение заработает лучше, – поднялась Марилла. – Постарайся за ночь обдумать как следует своё поведение и привести в порядок мозги. Ты, кажется, уверяла, что постараешься быть очень хорошей, если мы оставим тебя в Зелёных Мансардах, но сегодня я как-то не заметила с твоей стороны такого старания.

И, оставив Энни, пронзённую этой парфянской стрелой[11], одиноко страдать от бури в душе, Марилла, взволнованная и огорчённая, спустилась на кухню. Спроси её кто-нибудь, на девочку или на себя она сердится сильнее, вряд ли она смогла бы ответить. Но при воспоминании о потрясённом лице Рэйчел Линд губы у Мариллы начинали вздрагивать, и она едва удерживалась от предосудительного желания рассмеяться.

Она глянула на него с едва заметной улыбкой.

– Да не так плохо. Я много разного представляю себе, и это мне помогает скоротать время. В одиночестве, конечно, трудновато, но, по-моему, я мало-помалу привыкну.

И Энни вновь улыбнулась с отвагой приговорённого к одиночному заключению, который не собирается унывать, несмотря на тяжёлую участь.

Мэттью вспомнил, что ему, не теряя времени, необходимо сказать всё, что он собирался, пока не вернулась Марилла.

– Но, Энни, ты не думаешь, что лучше бы сделать это и покончить со всем этим? – прошептал он. – Рано или поздно ведь всё равно придётся. Марилла-то, знаешь, ужасно настойчивая. Мой совет тебе: сделай и избавься.

– Вы имеете в виду извиниться перед миссис Линд?

– Да, извинись. То самое слово, – нетерпеливо продолжал Мэттью. – Просто сгладь ситуацию, как говорится. Вот я о чём.

– Полагаю, я могла бы это сделать ради вас, – начала с задумчивым видом девочка. – Если я скажу, что мне жаль, это будет правдой, так как сейчас мне действительно жаль, хотя вчера вечером не было ни капельки. Я была в ярости. И всю ночь потом тоже злилась. Точно знаю. Три раза просыпалась, и каждый раз в ярости. Но утром это прошло. Я больше не злюсь. Только ощущаю какую-то пустоту. И мне очень стыдно. Но я всё равно не могу представить себе, как скажу об этом миссис Линд. Это… так унизительно. Лучше уж навсегда остаться здесь. Но всё-таки я теперь… Если вы… Если хотите действительно, чтобы я…

– Ну конечно хочу. Очень уж без тебя внизу грустно. Вот прямо пойди, будь хорошей девочкой и сгладь ситуацию. И будешь умницей.

– Ладно, – покорилась Энни. – Скажу Марилле, как только она вернётся, что я готова.

– Правильно. Правильно, Энни. Только не говори ей, что я приходил к тебе и беседовал. Не то она подумает, что я вмешиваюсь, а я обещал ей ничего такого не делать.

– Даже дикие лошади не вытянут из меня этой тайны, – с необычайно серьёзным видом пообещала Энни. – А вообще каким образом, интересно, дикие лошади могут вытянуть из человека тайну?

Но Мэттью, робея от собственного успеха, уже бесшумно исчез и быстро переместился на самый дальний конец лошадиного пастбища, чтобы Марилла по возвращении не догадалась о его тайной миссии.

Марилла была приятно удивлена, когда, едва войдя в дом, услышала жалобный голосок, который звал её со второго этажа.

– Ну что? – спросила она, заглянув к девочке.

– Мне стыдно того, как я себя повела и что говорила. Я готова пойти к миссис Линд и сказать ей об этом.

– Очень хорошо, – за резкостью тона Марилла постаралась скрыть огромное облегчение. Ведь, загоняя коров под навес, она уже растерянно размышляла, что делать, если Энни не сдастся. – Сразу же после дойки отведу тебя к ней.

И после дойки Марилла с Энни направились по дороге. Первая вышагивала гордо и торжествующе, а вторая плелась поникшая и удручённая. На полпути, однако, уныние, словно по волшебству, слетело с неё, плечи расправились, голова поднялась, взгляд устремился к закатному небу, и от всего облика повеяло сдержанным оживлением. Марилла заметила эту перемену и насторожилась. Она-то намеревалась представить пред очи Рэйчел кающуюся грешницу, которой решительно не подобало сиять.

– О чём ты думаешь, Энни? – резко спросила она.

– Я представляю себе, что нужно сказать миссис Линд, – мечтательно отозвалась та.

Всё вроде бы было правильно, не придерёшься, но почему-то Мариллу не покидало чувство, что её план наказания осуществляется совсем иначе, чем был задуман. Энни не должна была выглядеть столь восторженной и сияющей.

Но восторженность и сияние разом погасли, едва Энни оказалась непосредственно перед миссис Линд, которая сидела с вязанием у окна своей кухни. Всё в девочке теперь выражало глубочайшую скорбь и раскаяние. Прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, она опустилась перед изумлённой миссис Рэйчел на колени и с мольбой простёрла к ней руки.

– О миссис Рэйчел, – с дрожью в голосе произнесла она. – Мне никогда не удастся полностью выразить всю глубину своего сожаления, целого словаря не хватит для этого! Вам придётся просто представить, как я раскаиваюсь. Мой поступок по отношению к вам был ужасен. Я опозорила им своих дорогих друзей, Мэттью и Мариллу, которые мне позволили остаться в Зелёных Мансардах, хоть я и не мальчик. Я ужасно злая и неблагодарная девочка и заслуживаю, чтобы порядочные люди меня наказали и навсегда изгнали. С моей стороны было очень гадко впасть в ярость, когда вы про меня сказали правду. Это была правда. Каждое ваше слово было правдой. Волосы у меня рыжие. Я веснушчатая, тощая и безобразная. И то, что я вам сказала, тоже было правдой, но мне не следовало её говорить. О миссис Линд! Пожалуйста! Пожалуйста, простите меня. Если вы откажетесь, это станет горем на всю жизнь для бедной девочки-сироты с ужасным характером. Но я уверена, что вы не откажетесь, правда? Пожалуйста, миссис Линд, скажите, что вы меня прощаете!

И Энни со сложенными, как для молитвы, руками замерла в ожидании приговора. Каждая её интонация, каждое выражение лица, каждый жест были проникновенны и искренни. Марилла и миссис Рэйчел отчётливо это чувствовали. Но Марилла, кроме того, в смятении вдруг поняла, что Энни, следуя по пути униженного раскаяния, упивается своей ролью. Ну и можно ли после такого рассчитывать на положительные плоды воспитания, если Энни превратила его для себя в подобие захватывающей игры?

Достойная миссис Линд, не отягощённая такой проницательностью, восприняла только подробную и пылкую мольбу простить, и негодование совершенно покинуло её добрую, хоть и несколько навязчивую душу.

– Ну, ну, вставай же, дитя моё, – сердечно проговорила она. – Разумеется, я прощаю тебя. Полагаю, что была слишком с тобой сурова, но я человек прямой, и ты просто не должна обращать на это внимания. Волосы у тебя, конечно, и впрямь донельзя рыжие. Но я знала одну девочку (мы с ней вместе учились в школе), у которой волосы были такие же рыжие, как у тебя. Зато, когда она повзрослела, они потемнели и сделались очень красивого каштанового оттенка. Ничуть не удивлюсь, если с твоими случится то же самое.

– О миссис Линд, – с глубоким вздохом поднялась на ноги Энни. – Вы дали мне надежду. Всегда буду считать вас своей благодетельницей. Готова вынести что угодно, только бы мои волосы стали красивого каштанового оттенка, когда повзрослею. Ведь гораздо легче быть хорошей, если имеешь красивые каштановые волосы, вы согласны? А теперь можно мне пойти в ваш сад и посидеть на скамейке под яблонями, пока вы разговариваете с Мариллой? Там гораздо больше простора для воображения.

– Да, конечно. Беги, дитя. И, если хочешь, можешь набрать вот в том углу сада, – показала миссис Рэйчел, – букет жёлтых июньских лилий.

Когда дверь за Энни закрылась, миссис Линд встала, чтобы зажечь лампу.

– Очень странное маленькое создание. Марилла, ты выбрала неудобный стул. Я держу его здесь исключительно для наёмного мальчика-работника. Пересядь на другой. Да, она странный ребёнок, но что-то в ней всё-таки есть. Теперь я уже не так удивлена, что вы с Мэттью её оставили, и мне уже не так вас жалко. Может, с ней и впрямь всё будет в порядке, хотя манера выражаться у неё, конечно, странная. Какая-то… слишком напористая, что ли. Но, наверное, она с этим сумеет справиться, если живёт теперь среди цивилизованных людей. И характер у неё тоже… Вспыльчивый ребёнок. Но в этом есть и хорошая сторона. Вспылит и остынет. Вряд ли она способна лгать и хитрить. Храни нас всех Господь от хитрых детей. Словом, я тебе так скажу, Марилла: в целом она мне даже понравилась.

Из ароматных сумерек фруктового сада девочка вышла навстречу собравшейся домой Марилле с охапкой жёлтых цветов, которые она называла нарциссами, а миссис Линд – июньскими лилиями.

– Я ведь хорошо извинилась, правда? – спросила она, когда они пошли вниз по аллее. – Решила, раз уж мне приходится это делать, то надо сделать как можно тщательнее.

– Ну ты точно сделала это очень тщательно, – последовал комментарий Мариллы. Она сердилась на саму себя сразу по двум причинам. Во-первых, вспомнив, как извинялась девочка, она с трудом подавила смех. А во-вторых, совершенно не понимала, почему совесть её побуждает отругать Энни за такое хорошее извинение. В общем, получалась какая-то ерунда. И, пойдя на компромисс с совестью, Марилла просто добавила: – Надеюсь, отныне ты будешь стараться держать себя в руках, Энни, и у тебя не возникнет новой необходимости приносить подобные извинения.

– Мне это не было бы так трудно, если бы люди перестали надо мной издеваться из-за моей внешности, – вздохнула девочка. – Из-за другого я не злюсь, но так устала, что меня дразнят за рыжие волосы! Я сразу же закипаю. Вы тоже считаете, что, когда я вырасту, волосы у меня станут красивого каштанового цвета?

– Тебе не следует так много думать о своей внешности. Боюсь, Энни, ты очень тщеславная девочка.

– Да как я могу быть тщеславной, когда знаю, что некрасива? – горячо возразила Энни. – Я обожаю красивые вещи, поэтому ненавижу смотреться в зеркало. Сплошное разочарование. Во мне поднимается сразу такая печаль… Точно такая же, как когда я смотрю на какую-нибудь уродливую вещь и жалею её за уродство.

– Красив тот, кто красиво поступает, – прибегла к известной пословице Марилла.

– Мне это уже много раз говорили, но что-то я сомневаюсь, – скептически отреагировала Энни, нюхая нарциссы. – Ох, какие же милые цветы! И очень мило со стороны миссис Линд, что она позволила мне их набрать. Я больше совсем-совсем не обижаюсь на неё. Когда вы извиняетесь и получаете прощение, появляется очень приятное и уютное чувство, правда? До чего же звёзды сегодня яркие! Если бы вы могли жить на звезде, то какую бы из них выбрали? Я бы хотела вон ту прекрасную, ясную и большую, которая над тёмным холмом.

– Энни, попридержи язык, – устало ответила Марилла, не успевая следить за извилистыми путями её мыслей.

И Энни молчала, пока они не свернули на подъездную дорогу к своему дому. Навстречу им дул лёгкий бродяга-ветер, напоённый приятным ароматом влажных от росы молодых папоротников. А сквозь окутанные сумерками ветви деревьев струился из кухонного окна Зелёных Мансард жизнерадостный свет. Энни вдруг вплотную приблизилась к Марилле и вложила руку в её твёрдую сухую ладонь.

– Как прекрасно идти домой, когда знаешь, что это твой родной дом, – трепетно проговорила девочка. – Я ужасно люблю Зелёные Мансарды, а раньше ни одно место, где жила, не любила. И ни одно из них не было мне настоящим домом. Ох, Марилла, я так счастлива. Я могла бы прямо сейчас помолиться, и мне это совсем не показалось бы трудным.

От прикосновения маленькой ручки женщину окатило ласкающей тёплой волной, и она дошла ей до самого сердца, в котором, похоже, забился инстинкт не доставшегося на её долю материнства. Это новое для неё состояние порядком встревожило Мариллу, и она усилием воли взяла себя в руки, отгородившись моралью:

– Если будешь хорошей девочкой, Энни, то всегда будешь счастлива. И тебе никогда не окажется трудно произнести молитву.

– Произнести молитву – это совсем не то же самое, что помолиться, – задумчиво отозвалась девочка. – Но я представлю, будто стала ветром. Подую в верхушках этих деревьев, а когда устану от них, примусь осторожно бродить среди папоротников, потом перелечу в сад миссис Линд, где от меня цветы затанцуют, оттуда – на поле клевера, а с него на Озеро Сияющих Вод, на котором подниму сияющую рябь. Ах, сколько простора для воображения! Поэтому пока замолчу.

– Благодарение Господу за это, – с благоговейным облегчением выдохнула Марилла.

– Лучше выглядеть даже смешно, если все остальные выглядят точно так же, чем оставаться другой только ради практичности, но в одиночестве, – настаивала Энни.

– Так я и ждала, что ты именно это скажешь, – отмахнулась Марилла. – А теперь аккуратно повесь платья в шкаф и садись заниматься. Тебе нужно выучить из пособия, которое я взяла для тебя у мистера Белла, урок к занятию в воскресной школе, потому что ты завтра туда пойдёшь.

И раздражённая Марилла ушла на кухню, оставив девочку с крепко стиснутыми руками разглядывать платья.

– Я так надеялась, что хоть одно из них будет белым и с пышными рукавами, – горестно прошептала она. – Даже молилась о нём, хотя не особо рассчитывала, что Бог найдёт время обеспокоиться платьем для девочки-сироты. Знала, что всё от Мариллы зависит. Хорошо, что я могу представить себе, будто одно из них – белоснежное, муслиновое, с прекрасными кружевами и тройной присборкой-буф на рукавах.

Утром Марилла проснулась с мигренью и поняла, что не сможет сопровождать Энни в воскресную школу.

– Придётся тебе обратиться за помощью к миссис Линд, – сказала она. – Попроси её проследить, чтобы тебя определили в хороший класс, а сама постарайся вести себя прилично. И останься потом на проповедь. Миссис Линд покажет тебе, где в церкви наша скамья. Во время проповеди не зевай по сторонам и не ёрзай. Надеюсь потом от тебя услышать, что всё прошло хорошо.

И Энни отправилась в путь, начало которого прошло безукоризненно. Платье из жёсткого сатина, хоть и вполне приличной длины, свидетельствовавшей, что при покупке на количестве ткани не экономили, тем не менее подчёркивало тщедушие и угловатость фигуры девочки. Да и шляпка, маленькая, простая, плоская, блестящая, так называемая морская, тоже весьма разочаровывала её. И она старалась забыть о ней, силой воображения соорудив себе головной убор с лентами и цветами. Цветы, впрочем, действительно появились ещё до того, как Энни свернула на главную дорогу. Встретив по пути источавшие золотое сияние лютики, которые колыхались под ветром, и усеянный великолепными розами куст шиповника, Энни быстро украсила шляпку роскошным венком. Что бы ни подумали об этом остальные, сама она была вполне довольна достигнутым результатом и весело пошла дальше, гордо держа рыжую голову, увенчанную жёлтым и розовым.

Миссис Линд дома не оказалось, она успела уже уйти, и Энни, ничуть этим не обескураженная, направилась к церкви самостоятельно. На крыльце она обнаружила толпу девочек, большей частью одетых в голубое и розовое. Примкнувшую к ним незнакомку они разглядывали с большим любопытством. Миссис Линд уже успела распространить по Авонли слух о её ужасной вспыльчивости, а Джерри Бьюот, мальчик, которого наняли на работу в Зелёные Мансарды, много кому рассказывал, что она, как сумасшедшая, говорит то сама с собой, то с деревьями и цветами. Девочки, глядя на Энни, принялись перешёптываться, прикрываясь учебниками для воскресных школ, и ни одна из них не предприняла попытки сказать ей хоть слово или, по крайней мере, дружески улыбнуться.

После общей молитвы толпу развели по классам, и Энни оказалась у мисс Робертсон – дамы не первой молодости, уже двадцать лет посвящавшей себя преподаванию в воскресной школе. Педагогический метод её был довольно прост. Она зачитывала вопрос из учебника и, глядя поверх книги на класс, выбирала девочку, которой следовало ответить. Взгляд её очень часто падал на Энни. Благодаря усилиям Мариллы Энни отвечала быстро и правильно, не слишком при этом понимая смысл как вопросов, так и своих ответов. Мисс Робертсон ей не понравилась. В классе она чувствовала себя очень несчастной. У всех остальных девочек были платья с пышными рукавами, и Энни невольно предалась размышлениям, стоит ли жить без них.

– Ну как тебе воскресная школа? – поинтересовалась дома Марилла. Венка на Энни уже не было. Он увял, и она выбросила его по дороге. Это на некоторое время уберегло Мариллу от осведомлённости, в каком виде её подопечная посетила церковь и воскресную школу.

– Мне совсем не понравилось там. Это было ужасно, – ответила она.

– Энни Ширли! – с осуждением воскликнула Марилла.

Девочка, шумно вздохнув, уселась в кресло-качалку, поцеловала листок на Бонни и приветственно помахала цветущей фуксии.

– Возможно, им было одиноко, пока меня не было, – объяснила она Марилле. – Теперь про воскресную школу. Я вела себя хорошо, в точности так, как вы просили. Миссис Линд дома не оказалось, и мне пришлось идти одной. Я зашла в церковь вместе с другими девочками, села там в уголке у окна. Мистер Белл прочитал очень длинную молитву. Я могла бы ужасно устать, пока он дошёл до конца, но окно выходило на Озеро Сияющих Вод, и я на него смотрела, представляя себе разные потрясающие вещи.

– Тебе следовало не отвлекаться на это, а слушать мистера Белла.

– Но он ведь не со мной разговаривал, а с Богом, – возразила Энни. – Хотя, по-моему, без малейшего интереса. Так, словно думал, что Бог слишком далеко и всё равно его не услышит. А над Озером Сияющих Вод склонялось множество берёз, и сквозь их ветви и листья падал солнечный свет – вниз, вниз, глубоко под воду. О Марилла! Это было как прекрасный сон. Я так воодушевилась, что даже сказала: «Боже, спасибо Тебе за чудесный вид!» Несколько раз сказала.

– Надеюсь, не вслух? – с тревогой осведомилась Марилла.

– О нет. Совсем шёпотом. Ну а когда мистер Белл закончил, мне велели идти вместе с ученицами мисс Робертсон в классную комнату, где она с нами занимается. Девочек, кроме меня, было шесть, и все они были в платьях с пышными рукавами. Я попыталась представить, что у меня тоже пышные рукава, но не получилось. Знаете почему? Потому что очень легко представлять их пышными, когда я одна в восточной мансарде, и совсем невозможно, если рядом со мной другие девочки, у которых настоящие пышные рукава.

– В воскресной школе не о рукавах нужно думать, а заниматься. Тебе это ясно, надеюсь?

– О да. И мне пришлось отвечать на очень много вопросов. Мисс Робертсон так часто их задавала… Я считаю, с её стороны нечестно всё время только спрашивать. Мне, между прочим, самой хотелось очень о многом её спросить, но я не стала. Она мне не показалась родственной душой. После вопросов девочки стали читать наизусть псалмы[12], которые им было задано выучить к этому уроку. Мисс Робертсон у меня спросила, знаю ли я какой-нибудь. Я ответила, что не знаю, но могу прочитать наизусть стихотворение «Собака на могиле своего хозяина» из хрестоматии для чтения в третьем классе. Не псалом, конечно, но такое грустное и меланхоличное, что вполне могло бы им быть. Но мисс Робертсон слушать его отказалась и велела мне выучить к следующему воскресенью псалом девятнадцатый. Я потом уже в церкви его прочитала. Очень хороший и звучит так трагически! Он меня очень впечатлил. Теперь я буду ждать следующего воскресенья, чтобы прочитать его наизусть. Всю неделю буду тренироваться. После урока я попросила мисс Робертсон показать мне в церкви вашу скамью, потому что миссис Линд находилась слишком далеко от меня. Сидела я, как могла, неподвижно, а текст был «Откровения Иоанна Богослова», третья глава, второй и третий стихи. Очень длинный текст. Я бы на месте священника выбрала что-нибудь покороче и поинтереснее. И проповедь он произнёс очень длинную. Полагаю, подогнал её под размер текста. Получилось у него совершенно неинтересно. По-моему, ему не хватает воображения. Но я особенно его и не слушала, а дала волю мыслям и стала думать о всяком-разном.

Марилла в растерянности металась между долгом и справедливостью. Долг призывал её строго осудить Энни за такие слова о священнике. Но как осудишь, если многое из сказанного сейчас, особенно насчёт проповеди мистера Белла, Марилла сама ощущала уже много лет? Как повернётся язык возразить, если в устах этого маленького, отверженного обществом существа словно обрели вдруг ясность и чёткую форму её, Мариллы, собственные соображения?

Энни и впрямь дрожала, лицо её было напряжено.

– Ох, Марилла, вы тоже волновались бы, если бы вам предстояла вот-вот встреча с девочкой, которая, как вы надеетесь, станет вашим сердечным другом и чьей маме вы можете не понравиться, – жалобно объяснила она, поспешив за шляпой.

К Яблоневому склону они пошли коротким путём – через ручей, а потом вверх через еловую рощу на холме. На стук Мариллы кухонная дверь серого дома почти сразу же отворилась, и они увидели миссис Барри – высокую черноволосую и черноглазую женщину с очень решительной линией рта, заставлявшей подозревать, что с детьми она очень строга.

– Как поживаешь, Марилла? – вежливо обратилась она к гостье. – Заходи. А это, – перевела она взгляд на Энни, – видно, та самая девочка, которую вы с Мэттью взяли?

– Да, это Энн Ширли, – подтвердила Марилла.

– С буквой «и» на конце, – поторопилась добавить та, даже в таком волнении, как сейчас, не забыв внести ясность насчёт своего имени.

Но миссис Барри то ли её не услышала, то ли не поняла и просто пожала ей руку с вопросом:

– Ну как дела?

– Спасибо, мэм. Тело здоро́во, хотя духом я сильно помята, – очень серьёзно ответила Энни, тут же довольно громким шёпотом обратившись к Марилле: – В этом не было ничего высокопарного?

Диана, устроившись на софе, читала книгу, которую выронила при появлении гостей. Девочка была очень хорошенькой, с такими же, как у матери, глазами и волосами. Однако румяное лицо отражало весёлый нрав, доставшийся ей от отца.

– Это моя дочь Диана, – представила её миссис Барри. – Диана, отведи Энни в сад и покажи ей свои цветы. Это будет тебе куда полезнее, чем ломать глаза над книгой. Она чересчур много читает, – посетовала миссис Барри, повернувшись к Марилле, когда девочки направились на улицу. – И я не могу помешать, потому что отец ей в этом потворствует и её одобряет. А она как уткнётся в книгу – не оторвёшь. Очень рада, что у неё наконец появится подружка. Надеюсь, станет теперь больше гулять вместе с ней.

В саду, заполненном мягким закатным светом, который струился сквозь тёмные ряды елей, вытянувшихся по западной стороне, Энни и Диана остановились возле клумбы с тигровыми лилиями. Роскошный цветущий сад Барри привёл бы Энни в немыслимый восторг, если бы она не переживала сейчас столь волнующий для неё момент. Старые ивы и высокие пихты кольцом окружали цветник. Под сенью деревьев пышно разрослись тенелюбивые цветы. Чистые дорожки, окаймлённые ракушками, пересекали сад прямыми чёткими линиями, словно расстеленные алые ленты. А между ними, на клумбах, каких цветов только не было! Ярко-розовые сердцецветы, великолепные малиновые пионы, белые пахучие нарциссы и колючие, но милые шотландские розы, розовые, синие и белые водосборы, бледно-сиреневая мыльнянка, кустики полыни, канареечника и мяты, лиловые орхидеи, бледно-жёлтые нарциссы, ковёр из белого донника с нежно-ароматными перистыми веточками, алый шалфей с яростно-красными стрелами, чопорные белые герани… Казалось, даже солнце каждый вечер с неохотой уходило из этого сада, и пчёлы здесь немолчно гудели, и ветры, по ошибке забредшие, ласково шуршали и мурлыкали.

Девочки какое-то время молча друг друга разглядывали, и наконец Энни выдохнула низким шёпотом:

– О Диана, как ты думаешь, я могу тебе хоть немного понравиться? Ну, достаточно для того, чтобы стать твоим сердечным другом?

Диана рассмеялась. Она часто так делала, прежде чем заговорить.

– Думаю, да, – от души подтвердила она. – Я очень рада, что ты теперь живёшь в Зелёных Мансардах и мне будет с кем играть. Других девочек моего возраста поблизости нет. А моя сестра ещё слишком маленькая.

– Ты готова поклясться? – спросила Энни.

– Проклясться? – поражённо уставилась на неё Диана. – Но ведь это ужасно – кого-то проклясть.

– Да нет, – засмеялась Энни. – Не проклясть, а дать клятву, что ты навсегда и навеки готова стать моей сердечной подругой. В этом нет ничего плохого. Просто надо торжественно произнести клятву и пообещать.

– Ну тогда я не возражаю, – с облегчением проговорила Диана. – А как мы это сделаем?

– Мы должны взяться за руки, – серьёзно и деловито приступила к ритуалу Энни. – Происходить это должно над водой, но мы просто представим, что эта дорожка – бегущая вода. Ну вот, теперь я первая произнесу клятву. Я торжественно клянусь быть верной сердечной подруге Диане Барри, пока существуют солнце и луна. Теперь твоя очередь. Только имя замени на моё.

Диана произнесла клятву, рассмеявшись до и после, а затем сказала:

– Ты странная девочка, Энни. Я уже слышала, что ты странная, но мне кажется, ты мне очень понравишься.

Когда Марилла собралась домой, Диана проводила их с Энни до бревенчатого моста. Девочки шли в обнимку и расстались со множеством обещаний вместе провести время завтра после обеда.

– Ну что, Диана показалась тебе родственной душой? – полюбопытствовала Марилла, когда они с Энни оказались в саду Зелёных Мансард.

– О да! – воодушевлённо откликнулась девочка, не заметив в вопросе изрядной доли сарказма. – Ах, Марилла, я сейчас чувствую себя самой счастливой девочкой на острове Принца Эдуарда. Уверяю вас, что сегодня вечером буду молиться с искренней доброй волей. Мы с Дианой завтра собираемся построить в берёзовой роще мистера Уильяма Белла домик для игр. Можно нам будет взять для него обколотую фарфоровую посуду, которая лежит в сарае? У Дианы день рождения в феврале, а у меня в марте. Вам не кажется, что это невероятное совпадение? Диана даст мне почитать книгу. Великолепную, говорит, и необыкновенно захватывающую. И ещё покажет мне место в лесу, где растут рисовые лилии. Вы тоже считаете, что у Дианы очень выразительные глаза? Как бы мне хотелось тоже иметь выразительные глаза. Она собирается научить меня песне «Нелли в орешнике». А ещё подарит мне картинку, чтобы я повесила её у себя в комнате. Это очень хорошая картинка с прекрасной леди в голубом шёлковом платье. Диане дал её продавец швейных машин. Жаль, я ничего не могу подарить Диане. Я на целый дюйм её выше, а она немного толще меня, но она говорит, ей хотелось бы быть худой, потому что это гораздо изящнее. Боюсь, она просто успокаивала меня. Мы с ней скоро пойдём на берег собирать ракушки. А ещё договорились назвать родник у бревенчатого моста Пузырьками Дриады. Необыкновенно элегантное название, правда? Я однажды читала историю про родник, который так назывался. По-моему, Дриада – это что-то вроде взрослой феи.

– Ну я всего лишь надеюсь, что ты не заболтаешь Диану до смерти, – усмехнулась Марилла. – И, будь любезна, запомни, прежде чем строить планы: всё время играть ты не будешь. И даже основную часть времени. У тебя есть работа, и тебе нужно её выполнять.

Но, даже несмотря на такое ограничение, чаша счастья Энни была полна, а Мэттью её переполнил. Возвратившись из магазина в Кармоди, он со смущённым видом протянул ей небольшой свёрток.

– Ты говорила, что любишь шоколадные конфеты. Ну и вот тебе они, – сказал он, виновато покосившись на Мариллу.

Та хмыкнула.

– Это испортит ей зубы и желудок. Эй, девочка, не смотри так уныло. Можешь съесть, если уж он тебе купил. Хотя лучше бы принёс мятных леденцов. Они полезнее. И не съедай всё сразу, иначе тебе станет плохо.

– О нет. Конечно не буду! – с жаром воскликнула Энни. – Только одну съем сегодня. А можно мне половину конфет отдать Диане? Если я с ней поделюсь, вторая половина для меня станет в два раза вкуснее. Теперь у меня тоже для неё что-то появилось в подарок. О, как я рада!

– Вот что я могу про неё сказать, – обратилась к брату Марилла, когда Энни убежала в свою комнату. – Она не жадная. Очень этим довольна. Больше всего не люблю в детях скупость. Ах, чтоб меня! Всего три недели, как она у нас появилась, а мне кажется, была здесь всегда. Не могу представить себе это место без неё. Только не надо, Мэттью, твоих взглядов с выражением «а я же тебе говорил». Они даже у женщин раздражают, а в мужчинах и вовсе невыносимы. Излишне напоминать. Сама признаю: да, я была не права, я рада, что Энни у нас осталась, я всё сильнее к ней привязываюсь. И хватит об этом.

Марилла ещё несколько раз за вечер поднималась к себе в комнату, искала брошь, но так и не нашла. Посещение перед сном пленницы восточной мансарды тоже не принесло никаких результатов. Энни по-прежнему уверяла её, что не виновата в исчезновении броши, и только укрепляла уверенность удручённой женщины в обратном.

На следующее утро она рассказала о происшествии Мэттью. Тот был сбит с толку и озадачен. Он не мог так быстро потерять доверие к Энни, но и от факта не мог отмахнуться.

Наконец он с трудом признал, что обстоятельства вроде бы и впрямь складываются против неё.

– А ты уверена? Брошь не могла завалиться куда-нибудь за бюро? – только и смог он предположить.

– Я его отодвинула да к тому же вытащила все ящики. В каждую щёлочку заглянула, – ответила сестра. – Броши нет, а девчонка врёт, что её не брала. Такова, Мэттью Катберт, голая, непредвзятая и безобразная правда, которую нам с тобой придётся принять.

– Ну и что ты собираешься делать? – уныло глянул на неё Мэттью, испытывая облегчение только от одного: не ему, а Марилле предстоит разбираться с этой скверной историей, в которую он совсем не хотел вмешиваться.

– Будет сидеть в своей комнате, пока не признается, – мрачно проговорила сестра, вспомнив, насколько успешно уже сработал однажды этот воспитательный метод. – А там посмотрим. Скажет, куда дела брошь, может, её удастся найти. Но всё равно, Мэттью, мы должны наказать Энни.

– Это уж ты сама. – И брат спешно схватил шляпу, намереваясь как можно скорее выйти из дома. – Я вмешиваться не стану. Ты же сама меня отстранила.

Сестра почувствовала себя всеми покинутой. Не идти же за советом к миссис Линд! В восточную мансарду она направилась с напряжённым лицом, и оно сделалось ещё более суровым, когда Энни снова отказалась признаться, настойчиво утверждая, что не выносила брошь из комнаты. Перед приходом Мариллы она явно плакала. Сердце Мариллы сжалось от жалости, и, хотя удалось подавить её усилием воли, к ночи она чувствовала себя «совершенно раздавленной».

– Ты останешься в этой комнате, пока я не услышу от тебя признания. Можешь не сомневаться, – повторила она на исходе вторника.

– Но завтра же пикник! – воскликнула Энни. – Вы же не помешаете мне пойти? Просто отпустите меня на него, и тогда после я снова стану сидеть здесь сколько угодно – с радостью. Но я должна пойти на пикник.

– Ты не пойдёшь на пикник и вообще никуда не пойдёшь, пока не признаешься, Энни.

– Ох, Марилла, – трагически выдохнула пленница.

Но та уже удалилась, плотно затворив за собою дверь.

Утро было будто создано для пикника. Вокруг Зелёных Мансард раздавалось пение птиц. Лёгкий, почти незаметный ветерок приносил в открытые двери и окна упоительный аромат белых лилий, который духом благословения витал по дому. Берёзки в низине качали ветвями в ожидании, когда Энни ответит на их приветствие из окна восточной мансарды. Но девочки возле окна не было.

Марилла, поднявшись к ней с завтраком, застала Энни уныло сидящей на кровати. Бледная, растрёпанная, с крепко сжатыми губами и сверкающими глазами, она проговорила:

– Марилла, я готова признаться.

– Наконец-то. – Марилла поставила поднос на стол. Воспитательный метод опять возымел успех, но на сей раз это вызвало у неё не торжество, а горечь. – Я слушаю, что ты мне скажешь, Энни.

– Я взяла аметистовую брошь, – начала та, словно повторяя выученный урок. – Взяла точно так, как вы и предполагали, но, когда вошла в комнату, я ещё это делать не предполагала. Но потом я её приколола себе на грудь, и она выглядела так красиво, что меня охватил непреодолимый соблазн. Я представила, как будет здорово пойти с ней в Дикую Свободу и там вообразить себя леди Корделией Фицджеральд. Гораздо легче, Марилла, вообразить себя леди Корделией, когда на вас аметистовая брошь, чем когда на вас её нет. Мы с Дианой делали себе ожерелья из рябины, но ведь рябина – ничто по сравнению с аметистами. Поэтому я взяла брошь и надеялась, что успею положить её на место, прежде чем вы вернётесь, а чтобы подольше ей наслаждаться, пошла дальним путём. И вот на мосту через Озеро Сияющих Вод мне захотелось снять её, чтобы ещё раз полюбоваться. Ах, как прекрасно она сияла на солнце! Но внезапно она выскользнула у меня из пальцев и полетела вниз, вниз, сверкая сиреневым… и навечно канула в сияющие воды озера. Вот и всё, в чём я могу признаться.

Марилла почувствовала прилив небывалого гнева. Эта девчонка взяла без спроса и потеряла её драгоценную брошь! Как только язык у неё повернулся так спокойно, бойко и без зазрения совести изложить все подробности? Похоже, она совсем не раскаивается.

– Энни, ты совершила ужасный поступок, – с трудом сдерживая гнев, произнесла Марилла. – Боюсь, я ещё не встречала настолько нехорошей девочки.

– Да, полагаю, это действительно так, – согласно кивнула та. – И я, естественно, буду наказана. Только, Марилла, пожалуйста, сделайте это прямо сейчас. Я хочу пойти на пикник с чистой совестью.

– Пикник? – возмущённо переспросила Марилла. – Ни на какой пикник ты, Энни Ширли, не пойдёшь. Именно это будет твоим наказанием. И оно ещё слишком мягко за то, что ты сотворила.

– Не пойду на пикник? – вскочив на ноги, девочка крепко схватила обеими руками руку Мариллы. – Но вы же мне обещали, что я пойду. О Марилла! Я должна пойти на пикник! Вспомните о мороженом. Кто знает, вдруг мне больше никогда не выпадет шанс его попробовать.

Марилла с каменным лицом вырвала руку из цепких ладоней девочки.

– Тщетно меня упрашивать, Энни. Ты не пойдёшь на пикник. Это решено окончательно, и ни слова больше.

Энни, поняв, что Марилла непоколебима, стиснула руки, пронзительно вскрикнула, бросилась лицом вниз на кровать, охваченная разочарованием и отчаянием, и разрыдалась так, что её затрясло.

– Святые угодники! – воскликнула Марилла, выйдя на лестницу. – Сдаётся мне, эта девочка сумасшедшая. Ни один ребёнок в здравом уме так себя не повёл бы. А если у неё с головой всё в порядке, значит, она совсем никудышная. Боюсь, Рэйчел с самого начала была права. Но я, уж если взялась за плуг, назад не оглядываюсь.

Утро было унылое. Марилла яростно занимала себя работой, и когда других дел не осталось, выскребла крыльцо и полки в маслобойне. Им это вовсе не требовалось, они и так сияли чистотой, но это требовалось Марилле, которая потом ещё прошлась граблями по двору.

Когда наступило время обеда, она крикнула:

– Энни, иди обедать!

Поверх перил возникло заплаканное лицо.

– Я не хочу обедать, Марилла, – всхлипывая, ответила девочка. – Не могу ничего есть. Моё сердце разбито. Когда-нибудь вы почувствуете угрызения совести из-за того, что сделали, но я вас прощаю. Вспомните, когда придёт время, что я вас простила, но, пожалуйста, не просите меня сегодня ничего есть, особенно отварную свинину и зелень. Это очень неромантично, когда настигает беда.

Марилла в крайнем раздражении вернулась на кухню и обрушила всю скопившуюся горечь на Мэттью, который тоже чувствовал себя очень несчастным. Он метался между соображениями справедливости и любовью к Энни.

– Ну не стоило ей брать брошь, Марилла. И врать про это тоже, – уныло признал он, с тоской оглядев тарелку с неромантическими свининой и зеленью. Казалось, он полностью разделял мнение Энни, что такая еда не годится для душевных кризисов. – Но она такая маленькая и такая забавная… Тебе не кажется, что жестоко не отпускать её на пикник, коли она на него так настроилась?

– Мэттью Катберт, ты меня поражаешь. Я считаю, ей слишком легко сошло это с рук. И она, кажется, не осознаёт, насколько плохо себя вела. Вот что меня больше всего тревожит. Будь ей действительно стыдно, ещё куда бы ни шло. А ты тоже хорош – постоянно находишь ей оправдания. Я же вижу.

– Ну она такая маленькая, – жалобно повторил брат. – И следует сделать ей скидку. Сама знаешь: воспитания-то она никакого не получила.

– Вот теперь она именно его и получает, – парировала сестра.

Ответ её, возможно, не убедил Мэттью, но он умолк, и обед прошёл очень тоскливо. Лишь наёмный мальчик-работник Джерри Бьюот был вполне жизнерадостен, что Марилла восприняла как личное оскорбление.

Когда посуда после обеда была вымыта, бисквит испечён, а куры накормлены, Марилла вспомнила, что в понедельник, вернувшись из Общества помощи и снимая свою лучшую кружевную шаль, заметила на ней небольшую дыру. Самое время пойти и зашить.

Шаль, убранная в коробку, лежала в сундуке. Едва Марилла достала её, как на ней под солнечным светом, щедро лившимся в комнату сквозь оплетённое лозами винограда окно, заиграли фиолетовые блики. Женщина ахнула. Это была аметистовая брошь, зацепившаяся булавкой за шаль. Не что иное, как её драгоценная брошь!

– Господи, помилуй! – потрясённо воскликнула Марилла. – Это что ещё такое? Вот моя брошь в целости и сохранности, а я-то была уверена, что она лежит на дне пруда Барри. Но тогда зачем эта девчонка призналась, будто её потеряла? Сдаётся мне, наши Зелёные Мансарды кто-то околдовал. Теперь-то я точно всё вспомнила: когда я пришла вечером в понедельник, то на минуту положила шаль на бюро. Видимо, тогда брошь за неё и зацепилась. Ну и дела…

И Марилла с брошью в руках отправилась к девочке. Энни, уже наплакавшись, грустно сидела у окна.

– Энни Ширли, – сурово проговорила Марилла. – Я только что нашла брошь. Она была на моей кружевной шали. И теперь мне хотелось бы знать, что за чушь ты мне наплела сегодня утром.

– Ну вы же сказали, что будете держать меня здесь, пока я не признаюсь. И так как другого пути пойти на пикник у меня не оставалось, то я решила признаться. Вчера вечером перед сном придумывала, придумывала, пока история не получилась интересной, а потом повторяла её снова и снова, чтобы ничего не забыть. Но всё оказалось напрасно. Вы же всё равно не пустили меня на пикник.

Марилле стало смешно и в то же время мучительно стыдно.

– Энни, это что-то неслыханное! Но я была не права и признаю это. Мне не следовало сомневаться в твоих словах. Ведь ты никогда не лгала. И, конечно, с твоей стороны было неправильно нагораживать на себя напраслину. Но я сама тебя к этому подтолкнула, и если ты меня простишь, то и я прощаю тебя. Давай начнём всё сначала. А теперь готовься к пикнику.

Энни взвилась, как ракета.

– Ой, Марилла, разве ещё не слишком поздно?

– Нет. Сейчас всего два часа. Они едва ли собрались, и до чаепития ещё остаётся целый час. Умойся, причеши волосы и надень своё клетчатое платье, а я пока соберу тебе корзинку. Выпечки для неё в доме полно. Джерри сейчас запряжёт гнедую и доставит тебя прямо на место.

– О Марилла! – воскликнула Энни уже на бегу к умывальнику. – Пять минут назад я была так несчастна, что лучше бы вообще не родиться, а теперь не поменялась бы местами даже с ангелом!

Вечером Энни вернулась в Зелёные Мансарды счастливая и утомлённая пикником до состояния совершеннейшего блаженства.

– О Марилла! Я сегодня совершенно сногсшибательно провела время! Сногсшибательно – это новое слово. Я сегодня услышала его от Мэри Элис Белл. Правда, очень выразительное слово? Всё было восхитительно. Нам устроили великолепный чай. А потом мистер Хармон Эндрюс катал нас по Озеру Сияющих Вод, по шесть человек в лодке. И Джейн Эндрюс чуть не выпала за борт. Она наклонилась сорвать кувшинки, и если бы мистер Эндрюс не успел поймать её за пояс, то упала бы и, скорее всего, утонула бы. Жаль, что это произошло не со мной. Почти утонуть – это такой романтический опыт! Я могла бы потом рассказывать захватывающую историю. И мороженое мы тоже ели. Даже не знаю, как его описать, но оно грандиозное!

Тем же вечером Марилла, занявшись штопкой, сказала Мэттью:

– Должна признаться по справедливости, что ошиблась, но урок хорошо усвоила. Как подумаю о признании Энни, смех разбирает. Хотя смеяться, верно, не следует. Это же была ложь. Но почему-то она мне кажется куда безобиднее, чем если бы то, что она напридумывала, оказалось правдой. Да и я хороша… Энни порой трудно понять, но я уверена, что в будущем с ней всё окажется хорошо. И уж совершенно точно дому, где она живёт, скука не грозит.

– Вряд ли по ней действительно гуляли влюблённые, но мы с Дианой сейчас читаем потрясающую книжку, и в ней есть аллея, которая так называется, поэтому и нам тоже захотелось, – объяснила она Марилле. – Очень красивое название, вам не кажется? И очень романтичное. Правда, у нас пока никак не получается представить там влюблённых, но эта аллея мне всё равно страшно нравится. Ведь на ней можно думать вслух и не бояться, что тебя кто-то сочтёт сумасшедшей.

Утром Энни выходила одна и шла по аллее Влюблённых до ручья, где встречалась с Дианой. Дальше они шагали вместе под аркой из клёнов к бревенчатому мостику.

– Клёны – очень общительные деревья, – уверяла Энни. – Они всё время шумят, как будто что-то нам шепчут.

Миновав аллею, подруги направлялись через поле мистера Барри к Озеру Ив, за которым находилась Фиалковая долина – небольшой зелёный овражек, прятавшийся под сенью густого леса мистера Эндрю Белла.

– Сейчас, конечно, фиалок там нет, – объясняла Энни Марилле. – Но Диана говорит, весной их – миллионы! Можете себе представить, Марилла? Просто дух захватывает. Поэтому я и назвала её Фиалковой долиной. Диана говорит, что никто лучше меня не умеет придумывать необычные названия разным местам. Приятно быть в чём-то непревзойдённой, правда? А Берёзовую тропу назвала Диана. Ей так захотелось, а я согласилась. Такое название, конечно, может придумать каждый, но Берёзовая тропа – всё равно красивейшее место на свете, Марилла.

Не только Энни, но и все, набредавшие на эту тропу, оставались о ней такого же мнения. Довольно узкая и извилистая, она спускалась по длинному пологому склону холма через лес мистера Белла, где падающий на неё свет, проходя бесчисленное количество изумрудных экранов, становился безупречно чистым, словно чистейшей воды бриллиант. По обеим сторонам тропинки белели молодые берёзки с гибкими ветвями, густые папоротники перемежались со звездчатками, дикими ландышами и кустами кроваво-красной ривины[14]. Воздух был наполнен восхитительно-пряным ароматом, а слух ласкала чудесная музыка, сотканная из птичьих криков и то смеющегося, то шелестящего в кронах деревьев ветра. Иногда, если вести себя тихо, можно было увидеть перебегающего тропинку кролика, но с Энни и Дианой такого почти никогда не случалось.

В долине тропа выходила на главную дорогу, к еловому холму, от которого было совсем недалеко до школы.

Школа Авонли расположилась в здании с белёными стенами и широкими окнами. Внутри стояли удобные старомодные парты с откидывающимися крышками, которые были сплошь покрыты инициалами и каракулями, оставленными тремя поколениями школьников. Здание стояло в стороне от дороги, за ним темнел сумеречный еловый лес и журчал ручей, в который тёплой порой дети опускали принесённые из дома бутылки с молоком, чтобы оно сохранялось до обеда прохладным и свежим.

Отправив первого сентября Энни в школу, Марилла не находила себе места от волнения. Энни была такой странной девочкой – сможет ли она поладить с другими детьми? Сумеет ли придерживать свой язык во время уроков? И как у неё сложится всё остальное?

Однако, вопреки тревогам Мариллы, дела у Энни пошли гораздо лучше, чем можно было ожидать. После первого же учебного дня она вернулась домой в превосходнейшем настроении.

– Я думаю, здешняя школа мне понравится, – объявила она. – Об учителе у меня, правда, сложилось не очень высокое мнение. Он всё время подкручивает усы и строит глазки Присси Эндрюс. Знаете, Присси Эндрюс уже взрослая – ей шестнадцать лет. Она готовится к вступительным экзаменам, на следующий год будет их держать в Королевскую учительскую академию в Шарлоттауне. Тилли Боултер сказала, что учитель насмерть втюрился в Присси. У неё прекрасная кожа и вьющиеся каштановые волосы, которые она очень элегантно укладывает. Присси всегда садится на длинную скамью позади класса, и учитель там тоже чаще всего сидит, чтобы, по его собственным словам, объяснять ей трудные темы. Но Руби Гиллис заметила, как он что-то написал на грифельной доске Присси, а она, прочитав, стала красной, как свёкла, и захихикала. И Руби Гиллис совершенно не верит, что это было связано с объяснением трудной темы.

– Энни Ширли! Чтобы я больше не слышала от тебя подобного об учителе! – резко одёрнула её Марилла. – Ты ходишь в школу не критиковать его, а учиться. Думаю, он может чему-нибудь тебя научить. Вот и учись. Это и есть твоё дело. И я хочу, чтобы ты раз и навсегда поняла: тебе не следует приносить домой из школы всякие сплетни о нём. Я это не поощряю. Надеюсь, ты хорошо вела себя?

– Конечно же, хорошо, – уверенно подтвердила Энни. – И это совсем не так трудно, как вам кажется. Сидим мы вместе с Дианой. Наше место прямо у окна, и мы можем смотреть вниз, на Озеро Сияющих Вод. В школе много хороших девочек. Мы сногсшибательно с ними повеселились за обедом. Очень приятно, когда есть много девочек, с которыми так интересно играть, но Диана, естественно, нравится мне больше всех, и так будет всегда. Я обожаю Диану. Вот только я ужасно отстаю от остальных. Они уже проходят пятую часть учебника, а я – только четвёртую. Мне даже стыдно. Зато ни у кого из них нет такого воображения, как у меня. Я это очень быстро обнаружила. У нас сегодня было три урока: география, история Канады и диктант. Мистер Филипс сказал, что у меня позорное правописание. Он поднял мою грифельную дощечку, чтобы все могли видеть, сколько в ней отмечено ошибок. Я очень расстроилась, Марилла. По-моему, он мог обойтись с новой ученицей повежливее. Руби Гиллис дала мне яблоко. София Слоан одолжила прекрасную розовую открытку с надписью: «Можно проводить тебя домой?» Я завтра ей верну её. А Тилли Боултер позволила мне носить целый день её кольцо из бисера. Можно я возьму часть жемчужных бусинок со старой подушечки для иголок, которая лежит на чердаке, чтобы сделать из них своё собственное кольцо? О Марилла, Джейн Эндрюс мне рассказала, что Минни Макферсон ей рассказала, как слышала, что Присси Эндрюс говорила Саре Гиллис, что у меня очень красивый нос. Первый комплимент за всю мою жизнь, Марилла! Вы даже не представляете, какое странное чувство он во мне вызвал. У меня действительно красивый нос? Я знаю: вы-то мне скажете чистую правду.

– С твоим носом всё в порядке, – крайне кратко и сдержанно ответила Марилла. Втайне она считала, что у Энни очень хорошенький носик, но совершенно не собиралась сообщать ей это.

С тех пор достаточно гладко минули три недели, и вот теперь свежим сентябрьским утром Энни с Дианой беспечно шагали по Берёзовой тропе – две самые счастливые девочки в Авонли.

– Думаю, Гилберт Блайт сегодня появится в школе, – говорила Диана. – Он всё лето гостил в Нью-Брансуике у своих кузенов и вернулся домой только в субботу вечером. Он жутко красивый, Энни, но так дразнит девочек, что просто портит нам жизнь.

По тону её легко было догадаться: «испорченная жизнь» ей вполне по душе.

– Гилберт Блайт? – спросила Энни. – Это его имя написано на стене у крыльца рядом с именем Джулии Белл, а над ними крупно: «Обратите внимание»?

– Да, – энергично тряхнула головой Диана. – Но я уверена: Джулия Белл совершенно ему не нравится. Я слышала собственными ушами, как он однажды сказал, что по её веснушкам можно учить таблицу умножения.

– Ох, только не надо про веснушки! – взмолилась Энни. – Неделикатно со мной говорить про них, когда у меня их так много. Но, я считаю, ужасно глупо писать на стене «обратите внимание» про мальчиков и девочек. Пусть только кто-нибудь посмеет написать моё имя рядом с именем какого-нибудь мальчишки! Хотя вряд ли кому-то захочется, – поторопилась добавить она и вздохнула.

С одной стороны, ей и впрямь не хотелось видеть своё имя на стене у крыльца, но с другой, было несколько унизительно сознавать несбыточность для себя подобной угрозы.

– Ерунда, – возразила Диана, чьи чёрные глаза и блестящие локоны вызывали такую бурю в сердцах авонлийских учеников, что её имя фигурировало в полудюжине надписей. – Это же просто шутки. И я бы на твоём месте не была так уверена, что твоё имя там не появится. Чарли Слоан в тебя насмерть втюрился. Он сказал своей маме, что ты самая умная девочка в школе. А это гораздо лучше, чем быть красивой.

– Вот уж нет, – покачала головой женственная до глубины души Энни. – Предпочла бы красивой быть, а не умной. А на Чарли Слоана мне вообще наплевать. Не выношу пучеглазых мальчиков. Если кто-нибудь напишет моё имя рядом с его, я не переживу этого, Диана Барри. Но быть лучшей в классе, конечно, приятно.

– Теперь в твоём классе будет Гилберт. А он привык быть первым, – предупредила подругу Диана. – Ему уже четырнадцать, но занимается он всего по четвёртой части. Это из-за болезни отца, которого отправили четыре года назад для лечения в Альберту[15]. Гилберт уехал с ним вместе и там почти не учился, а вернулись домой они только год назад. Теперь, когда Гил вовсю занимается, тебе, Энни, трудно будет остаться первой.

– А я этому рада, – быстро проговорила та. – Невозможно гордиться по-настоящему, если ты первая среди девяти- или десятилетних девочек и мальчиков. Вчера я вышла вперёд, например, когда правильно написала слово «ажиотаж». Джози Пай тоже вызвалась правильно написать, но она подглядела в учебнике. Мистер Филипс этого не заметил, потому что смотрел на Присси Эндрюс, но я-то видела. И посмотрела на неё леденящим презрительным взглядом, от которого она сделалась красной, как свёкла, и в результате написала с ошибкой.

– Эти девчонки Пай вообще обманщицы, – возмущённо отреагировала Диана, когда они перелезали через забор у главной дороги. – И очень наглые. Герти Пай вчера поставила свою бутылку с молоком на моё место в ручье. Ты когда-нибудь видела такое? Я теперь вообще с ней не разговариваю.

Уже в классе Диана прошептала Энни, улучив момент, когда мистер Филипс отправился к задней скамье помочь Присси Эндрюс с латынью:

– Гилберт Блайт сидит через проход от тебя. Посмотри на него, сама сразу увидишь, до чего он красивый.

Энни, конечно, посмотрела, тем более что момент был очень удобный: в это время Гилберт Блайт был всецело поглощён тем, что тайком пришпиливал булавкой к спинке скамьи косу сидевшей перед ним Руби Гиллис. Это был высокий мальчик с вьющимися каштановыми волосами. Карие глаза его озорно поблёскивали, губы изгибались в поддразнивающей полуулыбке. Вскоре Руби Гиллис, на своё несчастье, встала, чтобы отнести учителю решённые примеры, и тут же упала обратно на скамью с таким визгом, будто у неё выдрали добрую половину волос. Все сидящие в классе разом повернулись, а мистер Филипс уставился на неё таким строгим взглядом, что она заплакала. Гилберт быстренько спрятал булавку и с подчёркнуто сосредоточенным видом уткнулся в учебник, однако, едва сумятица улеглась, поймал взгляд Энни и заговорщицки ей подмигнул.

– Гилберт, конечно, красив, но, по-моему, он очень наглый, – поделилась с Дианой впечатлением Энни. – Не слишком вежливо подмигивать незнакомой девочке.

Но это была лишь прелюдия к тому, что произошло во второй половине учебного дня.

Мистер Филипс снова сидел на задней скамье, объясняя Присси Эндрюс что-то из алгебры. Обделённые его вниманием прочие ученики занимались кто чем: ели зелёные яблоки, перешёптывались, рисовали на грифельных досках, гоняли взад-вперёд по проходу между рядами парт сверчков на привязи из ниток. Гилберт Блайт пытался встретиться взглядом с Энни, но тщетно. Ей совершенно не было дела ни до Гилберта Блайта, ни до прочих одноклассников. Подперев подбородок руками, она перенеслась далеко-далеко, в великолепную вымышленную страну грёз, и перед её мысленным взором проносились видения одно пленительнее другого.

Но если уж Гилберт Блайт решил потратить время и силы, чтобы девочка на него посмотрела, то терпеть неудачу был не намерен. Она должна была обратить на него внимание, эта рыжеволосая девчонка Ширли с маленьким острым подбородком и большими глазами, не похожими на глаза всех других девочек из авонлийской школы.

Протянув руку через проход, он ухватил длинную рыжую косу Энни, легонько потряс её в воздухе и громким шёпотом произнёс:

– Морковка, эй, Морковка!

Глаза девочки яростно полыхнули. Чудесные видения разом рассыпались в прах. Пылающий гневом взор заволокли слёзы.

– Ты мерзкий и отвратительный мальчишка! – свирепо выкрикнула она. – Как ты посмел?

И бряк! Энни обрушила свою грифельную доску на голову Гилберта, которая (доска, а не голова, к счастью) раскололась на две половинки.

В школе Авонли всегда с воодушевлением воспринимали скандалы, этот же доставил всем особенное удовольствие.

– А-ах! – разнеслось нестройным хором по классу, и в этом восклицании ужас смешался с восторгом.

У Дианы перехватило дыхание. Руби Гиллис, склонная к экзальтации, разрыдалась. Чарли Слоан забыл о своей команде сверчков, и они от него удрали, а сам он с разинутым ртом наблюдал за развитием драмы.

Мистер Филипс, пройдя вперёд по проходу, тяжело опустил руку на плечо Энни.

– Ну и что это значит? – сурово вопросил он.

Она промолчала. Было немыслимо ответить перед всем классом, что её обозвали «морковкой». Но тут Гилберт решительно произнёс:

– Это моя вина, мистер Филипс. Я дразнил её.

Но мистер Филипс, не обратив на его слова внимания, подчёркнуто сокрушённо изрёк:

– Мне удивительно видеть в моей ученице такую вспыльчивость и такой несносный характер, – заявил он столь возмущённым и недоумённым тоном, словно честь учиться у него сама по себе избавляла натуры учеников от любых отрицательных черт. – Энни, подойди к доске и оставайся там до конца занятий.

Она предпочла бы порку этому наказанию, от которого её впечатлительная душа сжалась сильнее, чем от удара хлыста. Лицо её побелело и застыло. А мистер Филипс, стоило ей встать у доски, написал мелом прямо над её головой:

«У Энн Ширли очень плохой характер. Энн Ширли должна научиться собой управлять».

Затем он громко прочёл это вслух, чтобы даже первоклассники, ещё не умевшие читать письменные буквы, поняли смысл написанного на доске.

И Энни весь остаток учебного дня простояла под позорными словами. Она не плакала и не опускала голову. Гнев, кипевший у неё в сердце, стал ей поддержкой в испытанном унижении. Оскорблённая, но не сломленная, с раскрасневшимися от полыхавших в ней чувств щеками, она стойко выдерживала как сочувственные взгляды Дианы и ободряющие кивки Чарли Слоана, так и злорадные ухмылки Джози Пай. На Гилберта Блайта она вообще не смотрела. И никогда больше не станет с ним разговаривать!

Когда уроки закончились и Энни, высоко вскинув рыжую голову, прошествовала к выходу, Гилберт попытался перехватить её у крыльца.

– Мне ужасно жаль, что я посмеялся над твоими волосами, Энни, – сокрушённо прошептал он. – Честно, очень жаль. Не злись на меня.

Она пренебрежительно прошла мимо, не удостоив его даже взглядом и не показав, что услышала.

– Ох, как ты так можешь, Энни! – выдохнула Диана наполовину с упрёком, наполовину с восхищением, когда они достигли главной дороги.

Диана чувствовала, что сама никогда не смогла бы остаться глуха к мольбе Гилберта.

– Я никогда не прощу Гилберта Блайта, – твёрдо проговорила Энни. – А мистер Филипс к тому же нарочно написал моё имя без «и» на конце. Железо вошло в мою душу, Диана.

Та не имела ни малейшего представления, что подразумевалось под «железом в душе», но чувствовала: дела обстоят ужасно.

– Не обращай внимания, что Гилберт посмеялся над твоими волосами, – начала она успокаивать Энни. – Он над всеми девочками подтрунивает. И над моими волосами издевался за то, что они чёрные. Дюжину раз обозвал меня вороной, но я никогда раньше не слышала, чтобы он хоть раз извинился.

– Между вороной и морковкой пролегает бездонная пропасть, – с достоинством подчеркнула Энни. – Гилберт Блайт экстраординарно задел мои чувства, Диана.

Возможно, история тем и завершилась бы, постепенно забывшись, но, как правило, если произошла одна «экстраординарность», жди следом другую. Так произошло и на сей раз.

Школьники Авонли часто проводили длинную дневную перемену, собирая смолу для жвачки в еловой роще мистера Белла, за холмом, по другую сторону от его большого пастбища. Оттуда они могли наблюдать за домом Эбена Райта, где учитель снимал жильё. Вот только расстояние от еловой рощи до школы было в три раза больше, чем от аллеи мистера Блайта, по которой пролегал путь мистера Филипса, из-за чего ученики прибегали в школу, сильно запыхавшись и опоздав примерно минуты на три.

На следующий день после конфликта мистера Филипса охватил один из периодически на него нападавших приступов реформаторства. Перед тем как отправиться на обед, он объявил, что по возвращении ожидает увидеть учеников на своих местах, тех же, кого не увидит, ждёт наказание.

Все мальчики и некоторые девочки направились, как обычно, в рощу мистера Белла, но на сей раз каждый твёрдо решил не задерживаться и, набрав смолы на одну жвачку, вовремя прибыть к началу урока. Сосновая роща была, однако, так соблазнительна, жёлтые сгустки смолы так манили к себе! Дети самозабвенно охотились за ними, обирая один ствол за другим. Чувство быстротекущего времени им вернул крик часового, роль которого поручили в тот день Джимми Гловеру.

– Учитель идёт! – проорал он с вершины старой громадной ели.

Девочки (они на деревья не лазили) первыми бросились к школе и вбежали в неё вовремя, но без единой секунды в запасе. Мальчики, вынужденные спускаться с высоких елей, прибыли значительно позже. Энни же, которая смолу не собирала, а, сплетя венок из рябчиков[16], просто прогуливалась в нём в самом дальнем конце рощи, как мифическое лесное существо, спохватилась последней. Бежала она, однако, с оленьей прытью и бойко втиснулась в толпу мальчиков возле школьных дверей. Вместе с ними она влетела внутрь в тот момент, когда мистер Филипс аккуратно вешал шляпу.

Краткий прилив реформаторской энергии в нём уже схлынул, ему было лень наказывать всех опоздавших. Но раз посулил кару, то исполняй – и ради сохранения своего педагогического авторитета мистер Филипс решил выбрать козла отпущения, чтобы продемонстрировать: он не бросает слов на ветер. Запыхавшаяся, растрёпанная Энни с забытым на голове и съехавшим набекрень венком показалась ему вполне подходящей кандидатурой.

– Энн Ширли, раз уж ты, как всем теперь ясно, любишь компанию мальчиков, я сегодня тебя порадую, – ехидно произнёс он. – Сними с головы цветы и сядь рядом с Гилбертом Блайтом.

Мальчики захихикали. Диана, сочувственно сморщившись, сняла венок с головы подруги и крепко сжала ей руку. Энни, словно окаменев, уставилась на учителя.

– Ты слышала, что я сказал, Энн Ширли? – строго осведомился он.

– Да… сэр… – медленно произнесла она. – Но я не думала, что вы это всерьёз.

– Уверяю тебя, совершенно серьёзно, – подтвердил он с прежним ехидством, которое было ненавистно как Энни, так и всем остальным девочкам и мальчикам в этом классе. Оно предвещало намерение учителя ударить кого-то из них по самому уязвимому месту. – Немедленно подчинись.

Энни дёрнулась было возразить, но сдержалась. С высокомерным видом она поднялась на ноги, шагнула через проход к парте Гилберта Блайта, села с ним рядом и опустила лицо в сложенные на парте руки. Руби Гиллис удалось заметить, каким было это лицо, прежде чем оно скрылось от посторонних глаз. «Всё белое и в краснющих пятнах, – рассказывала она другим девочкам по дороге домой. – Страшно искажённое».

Для Энни свет жизни померк. Среди дюжины виновных не меньше наказана почему-то только она. И не просто наказана, а позорно. Её заставили сесть с мальчиком. И не просто с мальчиком, а с Гилбертом Блайтом. Это был невыносимый позор. Энни не знала, сможет ли пережить такое. Гнев, стыд и унижение переполняли её.

Остальные ученики сперва глазели на неё и Гилберта, перешёптываясь, хихикая и толкая друг друга локтями, но скоро им это наскучило, и каждый занялся своим делом. Да и какой интерес смотреть, если Энни не поднимала головы, а Гилберт с таким усердием погрузился в дробные числа, словно был полностью поглощён ими.

Когда мистер Филипс объявил урок истории завершённым, Энни, которая тоже должна была сдать задание, не двинулась с места. Впрочем, это прошло совершенно мимо внимания учителя. Его занимала иная задача. Он сочинял стихи под названием «Посвящение Присцилле», и ему никак не давалась в них трудная рифма.

Гилберт, улучив момент, когда на них не смотрели, извлёк из ящика в парте маленькое розовое леденцовое сердце с золотой надписью «Ты милая» и сунул его под руку Энни. Та брезгливо взяла его двумя пальцами, бросила на пол, затем поднялась, растоптала его каблуком в пыль и снова уселась в прежней позе, даже не поглядев на Гилберта.

Когда учебный день завершился, Энни демонстративно опустошила ящик своей парты, вытащив из него планшетку с бумагой, ручку, чернила, Библию, учебник арифметики и несколько других книг, вслед за чем аккуратно сложила все эти предметы поверх своей треснувшей грифельной доски.

– Зачем ты тащишь это домой? – поинтересовалась Диана, когда они с Энни вышли на дорогу, так как раньше спросить не осмеливалась.

– Я больше не вернусь в школу, – ответила Энни.

Диана, ахнув, уставилась на подругу, пытаясь сообразить, правильно ли её поняла.

– Разве Марилла позволит тебе остаться дома?

– Ей придётся. Я никогда больше не стану учиться у этого человека.

– О Энни! – Диана чуть не заплакала. – Какая ты злая… А что я буду без тебя делать? Мистер Филипс меня посадит с этой противной Герти Пай. Я знаю, он точно заставит, потому что Герти сидит одна. Вернись завтра в школу, Энни.

– Я почти всё на свете готова для тебя сделать, Диана, – с грустью проговорила та. – Позволила бы, чтобы меня разорвали на части, если бы это потребовалось для твоего спасения. Но не надрывай мне понапрасну душу просьбой вернуться в школу.

– Да ты просто представь себе, сколько интересного пропустишь, – продолжила уговоры страдающая Диана. – Мы собираемся на следующей неделе построить новый прекрасный дом у ручья. Будем играть в мяч. Ты же ещё никогда не играла в мяч, а это так увлекательно! Новую песню разучим – Джейн Эндрюс, кстати, её почти уже разучила. А Элис Эндрюс принесёт на следующей неделе новую книгу Пэнси[17], и мы станем внизу у ручья читать её вслух по очереди, каждая по главе. Тебе же очень нравятся чтения вслух, Энни.

Но Энни была непреклонна и не собиралась изменять решение не ходить больше в школу к мистеру Филипсу. Об этом она, придя домой, немедленно известила Мариллу.

– Ерунда, – ответила ей Марилла.

– Совершенно не ерунда, – укоряюще на неё глядя, твёрдо стояла на своём девочка. – Неужели вы не понимаете? Меня оскорбили.

– Оскорбили её… Вот ещё глупости. Пойдёшь туда завтра, как обычно.

– О нет, – покачала головой Энни. – Я туда не вернусь, Марилла. Стану учиться дома, постараюсь быть хорошей, придерживать язык, насколько получится, но, уверяю вас, в школу больше не возвращусь.

Лицо Энни дышало таким непреклонным упрямством, что Марилле сделалось ясно: преодолеть протест будет очень нелегко. Вот почему, весьма мудро решив пока не возражать, она сочла за лучшее сперва посоветоваться с Рэйчел. «Сбегаю к ней вечерком, – размышляла она. – С Энни сейчас бесполезно спорить. Она слишком взвинчена, а я знаю, какой она может быть упрямой, если ей что-то втемяшилось в голову. Сдаётся мне, по её рассказу, мистер Филипс сильно переусердствовал. Но с девочкой это обсуждать не годится. Обсужу с Рэйчел. Она десятерых детей отправила в школу и должна многое понимать. Да и слухи о том, что там было сегодня, наверняка успели до неё дойти».

Миссис Линд она по обыкновению застала за бодрым вязанием одеял.

– Полагаю, ты знаешь, почему я пришла, – немного смущённо начала Марилла.

Кивок миссис Рэйчел подтвердил её предположение.

– Полагаю, из-за того, что Энни учудила в школе. Тилли Боултер по дороге из школы домой зашла ко мне и рассказала.

– И как теперь быть? – вздохнула Марилла. – Энни говорит, что в школу больше не вернётся. Ни разу ещё она не являлась домой настолько раздражённой. Я с первого дня, как она учиться пошла, ждала каких-нибудь трудностей. Не могло всё быть абсолютно гладко – она ведь такая чувствительная. Что посоветуешь, Рэйчел?

– Ну раз уж ты меня спрашиваешь, – с довольным видом ответила миссис Линд, которая обожала, когда у неё просили совета, – я бы на твоём месте для начала уступила ей. Считаю, что мистер Филипс и впрямь не прав. Детям, конечно, этого говорить не следует. Да и вчера он вполне справедливо наказал Энни за то, что она не сдержалась и вспылила. Иное дело сегодня. Он должен был наказать вместе с Энни всех остальных детей, которые опоздали, вот в чём дело. И сажать девочек в наказание вместе с мальчиками я считаю неприличным. Тилли Боултер искренне возмущалась. Она полностью на стороне Энни и говорит, остальные ученики тоже. Энни у них удивительно популярна. Никогда не подумала бы, что ей так хорошо удастся с ними сойтись.

– То есть считаешь, мне действительно стоит её оставить дома? – изумилась Марилла.

– Да. И я бы вообще больше не заговаривала с ней о школе. Подожди. Наберись терпения. Уверяю тебя, Марилла, примерно через неделю Энни остынет и сама захочет снова туда пойти. Вот увидишь. Но если начнёшь сейчас силком загонять её на уроки, то неизвестно, во что это может вылиться, и проблем у тебя появится ещё больше. Тут, по-моему, чем меньше суетиться, тем лучше. Вряд ли она что-то особенное пропустит. Мистер Филипс – учитель-то никудышный. И порядки развёл возмутительные. На младших вообще почти не обращает внимания, занимается только подготовкой старших к экзаменам в академию. Ему бы не позволили снова преподавать в этом году, но его дядя – основной попечитель и водит за нос двух остальных, уверяя, что у племянника огромный педагогический дар. А те и уши развесили. Дар у него!.. Держи карман шире. Куда только катится образование на острове? – покачала головой миссис Рэйчел, словно намекая, что, поручи попечительство о просвещении в их провинции ей, порядок был бы полностью обеспечен.

Марилла послушалась совета подруги и больше ни словом не заговаривала с Энни о школе, представив ей право учить уроки дома. Энни добросовестно это делала, занималась домашними делами, играла с Дианой в прохладных лиловых осенних сумерках, а при встречах с Гилбертом Блайтом на дороге или в воскресной школе проходила с ледяным презрением мимо, ничуть не смягчаясь его явными попытками расположить её к себе. Даже миротворческие шаги Дианы не приносили плодов. Энни, похоже, вознамерилась ненавидеть Гилберта Блайта до конца жизни. И с той же пылкостью, от всего сердца, как ненавидела Гилберта Блайта, она любила Диану.

– Ну и что на сей раз случилось? – спросила однажды Марилла, вернувшись из сада с полной корзиной яблок и обнаружив Энни с залитым слезами лицом у окна в сумеречной комнате.

– Это из-за Дианы, – стала объяснять девочка, шумно всхлипывая. – Я так люблю Диану, Марилла. Никогда не смогу жить без неё. Но мне ведь ясно: когда мы вырастем, она выйдет замуж, уедет и покинет меня, и… Ах, что мне делать тогда? Я ненавижу её мужа. Яростно ненавижу! Я всё это так ясно вообразила себе – и свадьбу, и остальное… Диану в белоснежной одежде с вуалью, прекрасную, как королева, и себя – подружкой невесты. Я тоже в прекрасном платье с пышными рукавами, но сердце моё разбито. Горе своё я, конечно, скрываю и улыбаюсь. А затем мы с Дианой проща-а-аемся. – и, не в силах больше сдерживаться, Энни зашлась в горьких рыданиях.

Марилла торопливо отвернулась, пряча зардевшееся лицо, но все её усилия оказались бесполезны. Рухнув на первый попавшийся стул, она разразилась таким искренним и громким смехом, что Мэттью, который шёл в это время через двор, поражённый, замер. За всю предыдущую жизнь ему ни разу не приходилось слышать, чтобы сестра так смеялась.

– Ну, Энни Ширли, – сказала Марилла, наконец, обретя дар речи. – Если тебе охота брать взаймы неприятности, то уж проси их в долг дома! Хотя воображения, вижу, тебе уж точно не занимать.

– Нет, конечно. Ещё чего, чайным сервизом с букетами роз. Ты ведь знаешь: я достаю его только для священника и для Общества помощи. Поставь старый, коричневый. Можешь открыть к чаю маленький жёлтый горшочек с вишневым вареньем. Его уже пора съесть. Похоже, оно начинает засахариваться. Порежь фруктовый пирог. Печенье возьмите и сдобное, и имбирное.

– Я уже представляю себе, как сижу во главе стола и наливаю чай, – мечтательно проговорила Энни. – И спрашиваю Диану, нужен ли ей сахар. Вообще-то я знаю: он ей не нужен, она не любит чай с сахаром, но всё равно обязательно спрошу, как будто не знаю. А потом начну уговаривать, чтобы она взяла ещё кусочек пирога или съела ещё одну порцию вишнёвого варенья. О Марилла, как же чудесно даже просто подумать об этом! А можно мне, когда она придёт, отвести её снять шляпу в гостевую комнату и потом посидеть с ней вместе в парадной гостиной?

– Нет. Сгодится вам и обычная гостиная. Кстати, там на второй полке шкафа есть полбутылки малинового сиропа. Он остался после вчерашнего торжества в церкви. Допейте его, если хотите, с печеньем. Мэттью рано не жди. Он будет возить на корабль картошку и возвратится домой только к ужину.

Энни опрометью кинулась мимо Пузырьков Дриады вверх по еловой тропинке к Яблоневому склону, чтобы как можно скорее пригласить подругу на чай. И та, одетая в одно из своих лучших парадных платьев, явилась к ней тотчас же после того, как Марилла отбыла на собрание. Обычно Диана забегала к Энни, распахнув по-свойски без стука заднюю дверь, но на сей раз чинно постучалась в парадную. И когда Энни, тоже одетая в парадное платье, так же чинно её пригласила зайти, они чопорно пожали друг другу руки, словно впервые в жизни увиделись. Неестественная торжественность сопровождала их и в восточной мансарде, где гостья снимала шляпу, а затем те десять минут, которые девочки провели в гостиной, застыв на стульях наподобие каменных изваяний.

– Как поживает твоя мама? – вежливо поинтересовалась Энни, будто сегодня утром сама не видела миссис Барри, в самом что ни на есть добром здравии и бодром присутствии духа собиравшую яблоки.

– Очень хорошо, спасибо. Полагаю, мистер Катберг сегодня занят поставкой картофеля на судно «Лили Сендс», не так ли? – осведомилась Диана, которую именно Мэттью сегодня доставил в своей повозке к мистеру Хармону Эндрюсу.

– Да, у нас в этом году очень хороший урожай картошки. Надеюсь, у твоего отца тоже?

– Весьма. Спасибо. А яблоки вы уже все собрали?

– О да. Почти все. – Едва это произнеся, Энни забыла о светских манерах, взвилась со стула и воскликнула: – Бежим в сад. Марилла нам разрешила срывать любые яблоки, которые на деревьях ещё остались. Возьмём немного сладких красных. Марилла очень щедра. У нас с тобой к чаю будет фруктовый пирог, вишнёвое варенье… Ой, – осеклась она. – Плохая манера рассказывать гостям, что для них приготовлено. Поэтому я не скажу тебе, чем она разрешила нам запивать печенье, а только назову буквы «м» и «с». И цвет у него ярко-красный. Я люблю ярко-красные напитки, а ты? Они в два раза вкуснее напитков другого цвета.

Яблони с огромными толстыми ветвями, склонявшимися под тяжестью плодов к земле, оказались до того восхитительными, что девочки провели в саду бо́льшую часть второй половины дня. Особенно был уютен тенистый уголок, где заморозки пока пощадили зелень, а от лучей осеннего солнца туда доходило ещё достаточно тепла. Девочки ели там яблоки и, не умолкая, болтали. Диане было нужно так много всего рассказать про школу! Ей теперь приходилось сидеть с Герти Пай, и она её ненавидела. В первую очередь из-за того, что Герти умудрялась постоянно скрипеть своим карандашом, и Диану от этого корёжило. Руби Гиллис при помощи колдовского способа полностью избавилась от бородавок, уверяя, что (честное слово!) ей помогла магическая галька старухи Мэри Джо из Крика. Требовалось потереть бородавки камешком, а затем в полнолуние бросить его через левое плечо. Так Руби и поступила, после чего все бородавки исчезли. Имя Чарли Слоана теперь красуется на крыльце рядом с именем Эми Уайт, которая из-за этого дико злится. Сэм Боултер нагрубил мистеру Филипсу во время урока, тот его выпорол, а отец Сэма, явившись в школу, потребовал, чтобы мистер Филипс не смел больше прикасаться ни к одному из его детей. У Метти Эндрюс теперь есть новый красный капор и новая синяя шаль с кисточками, и она от этого так развоображалась, что прямо тошнит. А Лиззи Райт перестала разговаривать с Мейми Уилсон из-за того, что взрослая сестра Мейми Уилсон увела кавалера у взрослой сестры Лиззи Райт. По Энни все очень скучают и ждут, когда она снова вернётся в школу, Гилберт Блайт даже…

Но Энни не захотела слушать про Гилберта Блайта. Поэтому, вскочив на ноги, она сказала, что самое время вернуться и выпить малинового сиропа. На второй полке стенного шкафа в гостиной его, однако, не оказалось. Тогда Энни проверила самую верхнюю. Бутылка стояла там, но не с краю, а в глубине. Энни поставила её на поднос вместе с двумя стаканами и принесла на стол.

– Угощайся, Диана, пожалуйста, – светски проговорила она. – Самой мне пока не хочется после всех этих яблок.

Диана, налив себе полный стакан, полюбовалась ярко-красным цветом напитка, затем изящно чуть отпила его.

– Вкуснейший малиновый сироп, Энни, – тут же рассыпалась она в похвалах. – Даже не представляла себе, что малиновый сироп может быть таким замечательным.

– Очень рада, что тебе понравилось. Пей сколько хочешь, а я сейчас сбегаю подкину дрова в огонь. Человеку, которому поручают вести хозяйство, приходится помнить об очень многих обязанностях, не правда ли?

Когда она вернулась из кухни, Диана уже допивала второй стакан сиропа. Энни, помня о долге радушной хозяйки, немедленно принялась её уговаривать не стесняться, а выпить ещё, на что подруга охотно согласилась.

Стаканы были достаточно большие, а сироп после третьей порции понравился Диане даже сильнее, чем после двух предыдущих.

– Самое вкусное из всего, что я когда-либо пила, – объявила она. – Намного вкуснее, чем сироп миссис Линд, хотя она своим очень хвасталась. Но у вашего даже запах какой-то совсем другой. Гораздо приятнее.

– Вполне естественно, что этот сироп лучше, чем у миссис Линд, – ответила преданная своему дому Энни. – Марилла известна своим кулинарным искусством. Она и меня пытается научить готовить, но, уверяю тебя, это очень тяжёлый труд. В кулинарии так мало простора для воображения. Надо действовать чётко по правилам. Вот, например, когда я последний раз делала пирог, муку в него положить забыла, потому что у меня начала придумываться история про нас с тобой, Диана.

Ты в ней была безнадёжно больна оспой, все тебя покинули, но я храбро подошла к твоей кровати, выхаживала тебя и вернула к жизни. А потом сама заболела оспой и умерла. Похоронили меня на кладбище там, где растут тополя, а ты посадила на моей могиле розовый куст, поливала его своими слезами и до конца своих дней не забывала подругу юности, которая ради тебя пожертвовала своей жизнью. Ну и я так расчувствовалась, Диана, что слёзы лились у меня по щекам во время готовки этого пирога, и про муку я начисто забыла. А она, оказывается, была очень важна. Марилла сильно тогда рассердилась, да и неудивительно. Я для неё большое испытание. И на прошлой неделе снова её огорчила из-за подливы для пудинга.

Этот сливовый пудинг мы ели во вторник на ужин, но половина его и почти полный кувшинчик подливы ещё оставались. Марилла велела мне отнести и то и другое в кладовку и там как следует накрыть, чтобы стояло свежим до следующего обеда. Я собиралась всё в точности так и сделать, но по пути к кладовой вдруг представила себя католичкой с разбитым сердцем, которая приняла постриг, чтобы провести оставшуюся жизнь в уединении монастыря. Ну и совершенно забыла накрыть кувшинчик. Спохватилась только наутро. Вообрази же мой ужас, Диана, когда я добежала до кладовой и обнаружила в кувшине с подливой утонувшую мышь! Я выловила её ложкой и выкинула во двор, а ложку потом в трёх водах вымыла. Марилла тогда занималась дойкой коров. Я хотела, когда она возвратится, с ней посоветоваться, не отдать ли подливу свиньям, но потом представила себя морозной феей, которая ходит по лесу, спрашивает у деревьев, какими им хочется быть, красными или жёлтыми, и тут же их желание исполняет. А Марилла ещё, вернувшись, отправила меня собирать яблоки, и про подливу я так и не вспомнила. А именно в тот самый день к нам приехали из Спенсервилля мистер и миссис Честер Росс. Ты сама знаешь, до чего они щепетильные и всё у них по высшему разряду. Особенно у миссис Росс. Так вот, ужинаем мы вместе с ними, я изо всех сил стараюсь вести себя как образцовая девочка: вежливо, чинно, – пусть, думаю, миссис Росс убедится, что я хоть и не хорошенькая, но женственная, – и вдруг вижу: Марилла несёт на десерт в одной руке пудинг, а в другой кувшинчик с подливой.

Диана, то был ужасный момент! Я, всё мигом вспомнив, вскочила со стула. «Марилла! – кричу. – Нельзя подавать этот соус! Я вам просто забыла сказать, что в нём мышь утонула!» О Диана! Проживи я даже сто лет, никогда не забуду, как посмотрела на меня миссис Честер Росс. Лучше бы было мне тогда провалиться сквозь землю. Она же такая идеальная хозяйка. Воображаю, что она подумала о нас. Марилла сделалась красной, как пламя, однако не проронила тогда ни слова, а просто унесла соус и вместо него полила пудинг клубничным вареньем. Даже мне его предложила, но я не смогла съесть ни ложечки. У меня будто раскалённые угли на голове горели. Досталось мне от Мариллы только потом, после отъезда мистера и миссис Росс… Диана, что это с тобой?

Диана поднялась на неверных ногах со стула и вновь тут же села, обхватив голову руками.

– Мне… Мне как-то… Очень нехорошо, – пролепетала она заплетающимся языком. – Я должна прямо сейчас… домой.

– Как домой? Нам же надо ещё попить чаю, – в отчаянии возразила Энни. – Пойду заварю его.

– Мне нужно домой, – с упорной решительностью повторила Диана.

– Но я должна угостить тебя чаем, – принялась умолять её Энни. – Съешь хоть немного фруктового пирога и вишнёвого варенья. Приляг ненадолго на диван, и тебе сразу станет лучше. В чём тебе нехорошо? Что болит?

– Мне надо домой, – только и удалось ответить Диане.

– Никогда не видела, чтобы гости хотели домой, прежде чем выпьют чаю, – ещё сильнее расстроилась Энни. – О Диана! Может быть, ты действительно заразилась оспой? Если так, я правда буду действительно ухаживать за тобой. Никогда тебя не оставлю. Но мне всё-таки хочется, чтобы ты дождалась чая. Где тебе нехорошо?

– Голова страшно кружится, – наконец объяснила Диана.

Она и впрямь сильно шаталась. Разочарованная до слёз Энни принесла ей шляпу, проводила её до сада Барри и, прорыдав весь обратный путь до Зелёных Мансард, вернулась домой. Там она с сожалением убрала в шкаф недопитый малиновый сироп, а затем принялась заваривать чай для Мэттью и Джерри, не испытывая к этому занятию ни малейшего интереса.

На следующий день, в воскресенье, с восхода до заката дождь лил как из ведра, и Энни из дома не выходила, а в понедельник отправилась по поручению Мариллы к миссис Линд. Возвратилась она очень быстро, вихрем миновала подъездную аллею и ворвалась на кухню с залитым слезами лицом.

– Ну и что на сей раз пошло не так? – спросила в тревоге и недоумении Марилла, глядя, как Энни упала ничком на диван, содрогаясь от рыданий. – Надеюсь, ты не надерзила опять миссис Линд?

В ответ послышались только ещё более громкие всхлипыванья.

– Энни Ширли, если я тебе задаю вопрос, то рассчитываю получить на него ответ. Сядь-ка немедленно и объясни, почему ты плачешь.

Та села – воплощённая трагедия.

– Миссис Линд заходила сегодня к миссис Барри, и миссис Барри была в ужаснейшем состоянии, – прорыдала Энни. – Она сказала, что я в субботу напоила Диану и отправила домой в позорнейшем состоянии. И ещё сказала, что я насквозь дурная и злая девочка и она никогда-никогда больше не позволит Диане со мной играть. О Марилла! Я сражена горем.

Марилла в полном недоумении уставилась на неё.

– Напоила Диану? – ошеломлённо произнесла она, когда обрела дар речи. – Кто-то из вас двоих определённо сошёл с ума: либо ты, либо миссис Барри. Чем ты угощала Диану?

– Всего лишь малиновым сиропом, – всхлипнула Энни. – Никогда не думала, что от малинового сиропа может такое произойти, даже если его выпить целых три стакана, как она. Но с Дианой вдруг стало твориться что-то… прямо как иногда с мужем миссис Томас. Хотя я совершенно не собиралась её напоить.

– Напоить? Вот глупости, – пробормотала Марилла, направляясь к стенному шкафу в гостиной.

На глаза ей сразу попалась бутылка, в которой она без труда узнала ёмкость с остатками своего домашнего черносмородинового вина трёхлетней давности. В Авонли её вино из чёрной смородины славилось, хотя некоторые адепты[18] строгих нравов – среди них и миссис Барри – решительно осуждали употребление любого вина. Но где же малиновый сироп? Не обнаружив его на полках, Марилла вдруг вспомнила, что он стоит не здесь, как она уверяла Энни, а в погребе.

Губы её против воли подрагивали, когда она с бутылкой вина в руке возвратилась на кухню.

– Энни, у тебя и впрямь особый дар влипать в неприятности. Ты дала Диане вместо малинового сиропа черносмородиновое вино. Неужели ты сама не заметила разницы?

– Так я же его и не пробовала, – объяснила Энни. – Вы же сказали, что это малиновый сироп, а мне хотелось быть как можно… как можно гостеприимнее. Но Диане стало ужасно плохо, и она захотела уйти домой. Миссис Барри сказала миссис Линд, что Диана явилась совершенно пьяная, а когда она её спросила, что случилось, только глупо смеялась, а потом пошла спать и очень долго спала, но миссис Барри по запаху сразу всё поняла. А у Дианы весь следующий день болела голова. Миссис Барри очень возмущена. И она никогда не поверит, что я поступила так не нарочно.

– Думаю, ей стоило наказать за невоздержанность Диану. Это же надо – выпить три больших стакана, – отрезала Марилла. – От такого количества малинового сиропа её тоже затошнило бы. Теперь эта история окажется на руку всем, кто против моего вина из смородины. Правда, я уже три года его не делаю – с тех самых пор, как выяснилось, что священник тоже не одобряет такие напитки. А бутылка осталась только на случай болезни. Ну, ну, девочка, не плачь. Ты-то уж вовсе ни в чём не виновата, хотя мне и досадно, что так получилось.

– Марилла, я плачу от отчаяния. Сердце моё разбито. Все звёзды против меня. Мы с Дианой разлучены навеки. О, могла ли я что-то такое предположить, когда мы с Дианой клялись в вечной дружбе!

– Не глупи, Энни. Когда миссис Барри поймёт, что ты это сделала не нарочно, то всё наладится. Тебе просто нужно пойти к ней сегодня вечером и объяснить, что вышла ошибка. Ведь ясно: в этом нет твоей вины.

– Я ужасно боюсь встретиться лицом к лицу с оскорблённой мамой Дианы, – вздохнула Энни. – Может быть, вы сходите, Марилла? К вам она отнесётся совсем по-другому, чем ко мне. И она скорее выслушает вас и поверит.

– Хорошо, так и сделаю, – согласилась Марилла, подумав, что это будет и впрямь гораздо лучше. – И не плачь больше, Энни. Скоро всё образуется.

Она ушла, а Энни с трепетом дожидалась её возвращения и, едва увидев её из окна кухни, выбежала навстречу.

– О Марилла, вижу по вашему лицу, что всё безнадёжно. Миссис Барри не согласилась меня простить?

– Миссис Барри!.. – свирепо произнесла Марилла. – Из всех неразумных женщин, которых мне доводилось знать, в ней разума меньше всего. Сколько ни говорила ей об ошибке, всё равно не верит, что ты не виновата. А главное, снова начала зудеть про моё вино из чёрной смородины. Я ей и сказала, что даже это вино так не действует, если не вылакать три больших стакана подряд, и что если бы мой ребёнок так глупо повёл себя, то я устроила бы ему хорошую взбучку.

С этими словами очень расстроенная Марилла удалилась в дом, оставив несчастную Энни страдать на крыльце. Повздыхав немного, девочка с непокрытой головой шагнула в стылые осенние сумерки, решительно перешла через скошенное осеннее поле клевера, бревенчатый мост и поднялась вверх по склону через еловую рощу, освещённую маленькой бледной луной, висевшей над западной частью леса.

Отворив дверь в ответ на робкий стук, миссис Барри обнаружила на пороге Энни. Губы её дрожали, в глазах застыла мольба.

Лицо миссис Барри окаменело. Она была переполнена множеством предрассудков и антипатий, и если гневалась, то гневом холодным – а такой, как известно, преодолеть труднее всего. В определённой степени её извиняла уверенность, что поступок Энни был продиктован злым умыслом, но она твёрдо решила оградить Диану от этой дружбы, которая отныне казалась ей опасной и грозящей дурным влиянием.

– Что тебе надо? – с неприязнью спросила она.

– О миссис Барри, – молитвенно сложила руки Энни. – Простите меня, пожалуйста! Я не собиралась спаивать Диану. Разве могла я пойти на такое? Вы просто представьте себя девятилетней девочкой-сиротой, которую взяли на воспитание добрые люди и у которой на всём белом свете есть только один-единственный сердечный друг. Стали бы вы его специально спаивать? Я, честное слово, думала, что это всего лишь малиновый сироп. Я твёрдо была уверена. О, только, пожалуйста, не запрещайте Диане дружить со мной. Если вы это сделаете, то покроете мою жизнь тёмным облаком беспросветного горя.

Окажись перед Энни не миссис Барри, а добрая миссис Линд, сердце её мгновенно растаяло бы. Но миссис Барри только сильней разозлилась, а выспренние обороты речи и мелодраматические жесты Энни вызвали подозрение, что она над ней издевается. И миссис Барри проговорила с холодной жестокостью:

– Ты мне не кажешься девочкой, подходящей для дружбы с Дианой. Возвращайся-ка лучше домой и старайся вести себя поприличнее.

– А вы не позволите мне… – голос у Энни дрожал. – Можно хотя бы один разок увидеть Диану, чтобы попрощаться?

– Диана уехала со своим отцом в Кармоди, – сообщила миссис Барри и скрылась в доме, громко захлопнув за собой дверь.

Энни вернулась домой в том ровном отчаянии, при котором уже не плачут.

– Последняя надежда рухнула, – сообщила она Марилле. – Я пошла и сама извинилась, но миссис Барри вела себя со мной так оскорбительно! Я не считаю её хорошо воспитанной женщиной. Теперь если что-то и можно сделать, то только молиться. Но и на это у меня мало надежды. Видите ли, Марилла, я сомневаюсь, что даже сам Бог может как-то повлиять на такого упрямого человека, как миссис Барри.

– Энни, ты не должна этого говорить, – призвала её к порядку Марилла, пытаясь изо всех сил справиться с подступающим смехом, приступы которого в последнее время накатывали на неё всё чаще.

И когда она рассказывала вечером всю историю Мэттью, то, уже не сдерживаясь, смогла от души посмеяться.

А позже, зайдя перед сном в восточную мансарду, она обнаружила, что заплаканная Энни спит, и её лицо приняло необычайно мягкое и сочувственное выражение.

– Бедная малышка, – прошептала Марилла, убирая с опухшего от слёз лица Энни выбившуюся прядь рыжих волос.

А затем нагнулась и поцеловала её в раскрасневшуюся щёку.

– Тогда я тоже консерватор, – решительно поддержала Энни. – Тем более что Гил… ну, некоторые из мальчиков в школе – либералы. Полагаю, мистер Филипс тоже либерал. Потому что папа Присси Эндрюс – либерал, а Руби Гиллис говорит, что если ухаживаешь за девушкой, то должен придерживаться одинаковых с её мамой взглядов в религии, а с папой – в политике. Это правда, Мэттью?

– Ну я как-то прямо не знаю, – снова затруднился он с ответом.

– А вы когда-нибудь за кем-то ухаживали, Мэттью?

– Н-ну, это как посмотреть. Вроде бы никогда, – озадаченно проговорил Мэттью, которому за всё время существования подобное даже не приходило в голову.

– Но вообще это должно быть довольно интересно – Энни с задумчивым видом подпёрла подбородок руками. – Вам так не кажется, Мэттью? Руби Гиллис сказала, что, когда вырастет, у неё будет толпа поклонников и все будут без ума от неё, но, мне кажется, это чересчур утомительно. Я предпочла бы одного и в здравом уме. Хотя Руби Гиллис хорошо разбирается в этих вопросах. У неё так много старших сестёр, а миссис Линд однажды сказала, что все девушки Гиллис расходятся как горячие пирожки. Мистер Филипс почти каждый вечер ходит повидаться с Присси Эндрюс. Он говорит, это для того, чтобы помочь ей с уроками. Но Миранда Слоан тоже готовится поступать в академию, и она гораздо глупее Присси, поэтому помощь нужна ей гораздо больше, а мистер Филипс ни разу вечером не зашёл к ней позаниматься. Ох, Мэттью, как многое в этом мире оказывается выше моего понимания!

– Ну не могу сказать, что и сам всё хорошо понимаю, – признался Мэттью.

– Что ж, полагаю, мне надо доделать уроки. Пока всё как следует не затвержу, не позволю себе взяться за книгу, которую дала Джейн. Это ужасное искушение, Мэттью. Даже когда поворачиваюсь к полке спиной, всё равно книгу вижу. Джейн сказала, что обрыдалась над ней, а я люблю, когда книга вызывает у меня слёзы. Пожалуй, мне лучше её отнести в стенной шкаф в гостиной и там запереть, а ключ отдать вам. И не возвращайте его мне, пока не будут сделаны все уроки, даже если буду на коленях умолять вас. Сопротивляться искушению – это, конечно, правильно, но гораздо лучше, когда не можешь получить ключ от него. Вот запру книгу и сбегаю в погреб за коричными яблоками. Хотите яблок, Мэттью?

– Д-даже не знаю.

Мэттью не ел яблок, но хорошо знал, как любит их Энни.

Она торжествующе выбиралась из погреба с полной тарелкой красновато-коричневых яблок, когда снаружи послышался топот торопливых шагов по заиндевевшим доскам дорожки. Затем дверь кухни распахнулась, и внутрь влетела Диана Барри – бледная, запыхавшаяся, в кое-как намотанной на голову шали. Энни от неожиданности выронила из рук свечу и тарелку, которые упали на пол погреба, да так и остались до следующего дня. Свеча к тому времени давно догорела, покрыв яблоки слоем застывшего воска, так что Марилле, обнаружившей это, оставалось лишь возблагодарить Господа за спасение от пожара.

– Что случилось, Диана? – вскричала Энни. – Твоя мама больше не запрещает нам видеться?

– О Энни! Скорее! Идём! – Диана была в панике. – Минни Мэй ужасно больна. У неё круп[20]. Мэри Джо, молодая служанка, просто не знает, что делать. Мама с отцом уехали в город. За доктором съездить некому. А Минни Мэй совсем плохо. Ох, Энни, я так напугана…

Мэттью без единого слова схватил кепку, пальто и, скользнув мимо Дианы, исчез в темноте двора.

– Пошёл запрягать гнедую. Сейчас поедет за доктором в Кармоди, – пояснила Энни, тоже успевшая надеть капор и пальто. – Я поняла это так же ясно, как если бы он сказал. Мы с Мэттью – родственные души, и мне его мысли понятны даже без слов.

– Он, наверное, не найдёт доктора в Кармоди, – всхлипывала Диана. – Я знаю, что доктор Блэр на митинге. И доктор Спенсер, должно быть, тоже. А Мэри Джо никогда ещё не видела никого с крупом. И миссис Линд уехала. О Энни!..

– Не плачь, Ди, – бодро откликнулась Энни. – Я знаю, что надо делать при крупе. Ты забываешь, у миссис Хаммонд трижды рождались близнецы. А когда приходится присматривать за тремя парами близнецов, поневоле накапливается большой опыт. У них у всех регулярно был круп. Подожди, я прихвачу бутылку с ипекакуаной[21], возможно, у вас дома её нет, и побежим.

И девочки, взявшись за руки, поспешили по аллее Влюблённых и через покрытое ледяным настом поле за аллеей, потому что более короткий путь через лес был завален снегом. Энни, хотя и очень тревожилась за Минни Мэй, не осталась равнодушна к романтике ситуации и редкой возможности разделить её со столь родственной душой, как Диана. Ночь выдалась ясная и морозная, наполненная тенями цвета чёрного дерева. Заснеженный склон холма серебрился. Огромные звёзды сияли над молчаливыми полями. Тут и там высились островерхие ели с запорошёнными снегом ветвями. Ветер посвистывал в них. А Энни думала, до чего восхитительно после долгой разлуки нестись сквозь эту таинственную красоту рука об руку с сердечной подругой.

Трёхлетняя Минни Мэй и впрямь была серьёзно больна. Она лежала в беспамятстве на кухонном диване и горела от сильного жара. Её хриплое дыхание разносилось по всему дому. Мэри Джо, юная пухленькая служанка-француженка с залива, которую миссис Барри наняла присматривать за детьми на время своего отсутствия, беспомощно металась по дому с таким видом, что было ясно: даже что-то сообразив, она всё равно ничего не смогла бы предпринять.

Энни взялась за лечение умело и быстро.

– У Минни действительно круп. Это, конечно, плохо, но я видела и похуже. Прежде всего нам нужно очень много горячей воды. Мэри Джо, – Энни осуждающе взглянула на служанку, – в этом чайнике даже на чашку не хватит. Вот, я налила полный. А ты, Мэри Джо, подкинь дров в огонь. Не в обиду тебе будет сказано, но, обладай ты хоть капелькой воображения, давно бы сама до этого додумалась. Я сейчас раздену Минни Мэй и уложу в постель. Диана, найди для неё мягкую байковую рубашку. Но сначала дадим Минни Мэй ипекакуану.

Минни Мэй не хотела пить ипекакуану, но присмотр за тремя парами близнецов не прошёл для Энни даром. Больную успешно напоили лекарством, и не один, а несколько раз за эту тревожную ночь. Обе девочки хлопотали около больной, а Мэри Джо с перепугу развела такой жаркий огонь и вскипятила столько воды, что хватило бы на целый госпиталь и ещё, вероятно, осталось бы.

Мэттью привёз врача только к трём часам ночи, потому что пришлось ехать за ним в Спенсервилль. Впрочем, больной к этому времени уже стало лучше, и она крепко спала.

– Я чуть-чуть не отчаялась окончательно, – рассказывала доктору Энни. – Ей становилось всё хуже и хуже, пока не сделалось так плохо, как не было даже близнецам Хаммондов. Даже последней паре. Я уже думала, что она задохнётся. Я влила в неё всю ипекакуану до последней капли из этой бутылки. И, когда давала последнюю дозу, сказала… Нет, не Диане и не Мэри Джо сказала, а только самой себе, потому что не хотела их пугать заранее, но про себя я сказала: «Это последняя надежда, и, боюсь, её очень мало». Но прошло три минуты, и она откашлялась, и ей стало лучше. Только представьте себе моё облегчение, доктор! У меня даже слов нет, чтобы его выразить. Есть вещи, которые очень трудно выразить словами.

– Да, знаю, – кивнул доктор, глядя на Энни так, словно думал о ней что-то такое, чего тоже не мог выразить словами.

Слова у него нашлись позже, когда он сказал вернувшимся мистеру и миссис Барри:

– Эта рыжеволосая девочка Катбертов – просто умница! Смею заверить вас, она спасла вашему ребёнку жизнь. Если бы не она, то к тому времени, как я добрался к вам, было бы уже поздно. Её навыки и присутствие духа для девочки такого возраста необычайны. И какие же у неё были глаза, когда она объясняла мне ситуацию! Никогда ещё не видел подобных.

Энни возвращалась домой чудесным, одетым в белый иней зимним утром. Веки её от усталости и недосыпа отяжелели, но словоохотливость не оставила, и она неутомимо болтала с Мэттью, пока они пересекали длинное поле и шли под сказочно сверкающей кленовой аркой по аллее Влюблённых.

– О Мэттью! Разве это не чудесное утро? Мир выглядит так, словно Бог только что, прямо сейчас, придумал его для нашего удовольствия, правда? Эти деревья… Похоже, их можно сдуть. Пуф-ф – и они улетят. Я так рада, что живу в мире, где есть белый иней, а вы? И ещё теперь рада, что у миссис Хаммонд были целых три пары близнецов. Если бы их не было, я бы не знала, как помочь Минни Мэй. Мне теперь жаль, что я сердилась на миссис Хаммонд за такое количество близнецов… Ох, Мэттью, как же я хочу спать! Я не смогу пойти в школу. Я даже сидеть с открытыми глазами не смогу, а уж соображать – и подавно. Но, с другой стороны, если останусь дома, то Гил… некоторые другие станут первыми в классе. А я этого не хочу. Так трудно потом возвращать себе первое место. Хотя, конечно, чем труднее, тем больше удовольствия, когда добьёшься, правда?

– Ну я так-то думаю, ты справишься, – Мэттью сочувственно поглядел на её бледное лицо и тени, залёгшие под глазами. – Просто ложись спать и хорошенько выспись.

И Энни легла, и сон её был столь долог и крепок, что пробудилась она, когда прошло даже время обеда, и Марилла, вернувшаяся домой, вязала на кухне в свете бело-розового зимнего дня.

– О Марилла! – воскликнула Энни. – Вам удалось увидеть премьер-министра? Какой он?

– Ну премьер-министром его выбрали точно не за прекрасную внешность. И уж наверняка не за нос, – усмехнулась та. – Но говорить он умеет. Могу гордиться, что я консерватор. А Рэйчел Линд – либерал, и встреча с ним ей вообще была ни к чему. Обед в духовке. И возьми себе в кладовке сливовое варенье. Думаю, ты голодна. Мэттью мне всё рассказал про прошлую ночь. Какое счастье, что ты знала, как поступать. Я-то с крупом никогда в жизни не сталкивалась. А теперь помолчи, пока не поешь. По тебе видно, что слова из тебя так и рвутся – пусть подождут.

У Мариллы тоже были новости для Энни, но она решила придержать их, потому что не сомневалась: едва услышав, Энни немедленно забудет про такие прозаические вещи, как аппетит и обед. Марилла дождалась, пока будет съеден обед и опустеет блюдце со сливовым вареньем, и лишь после этого сказала:

– Сегодня утром к нам приходила миссис Барри поблагодарить тебя, Энни, но я не стала тебя будить. Она сказала: ты спасла жизнь Минни Мэй, и ей, миссис Барри, очень жаль, что она так себя повела в истории со смородиновым вином. Ей, мол, теперь совершенно ясно, что ты не собиралась спаивать Диану, и она надеется, что ты простишь её и ваша добрая дружба с Дианой продолжится. Если хочешь, сходи сегодня вечером повидаться со своей сердечной подругой. Сама она прийти не сможет: простудилась ночью. А теперь, Энни Ширли, ради бога, не взлети на воздух.

Предостережение это было вполне уместно. Лицо у Энни словно озарилось пламенем и приняло одухотворённо-возвышенное выражение, а затем она так стремительно и легко вскочила, что, казалось, вот-вот и в самом деле её унесёт в поднебесье.

– О Марилла! Можно мне прямо сейчас пойти, не помыв посуду? Я потом её вымою, когда вернусь, но прямо сейчас, в такой захватывающий момент, не могу заниматься чем-то неромантичным вроде мытья посуды.

– Да, да, беги, – снисходительно кивнула Марилла. – Энни Ширли! Да ты никак с ума сошла! Вернись немедленно и надень на себя что-нибудь. Ну да… С тем же успехом можно обращаться к ветру. Ушла на мороз без капора и без шали, несётся по саду, косы развеваются. Будет милость Господня, если она простуду не подхватит.

Домой Энни возвращалась вприпрыжку сквозь снег и лиловые сумерки. Высоко в небе, на юго-западе, сияла, весело подмигивая одинокой путнице, огромная, похожая на жемчужину звезда. Бледно-золотистый далёкий мерцающий блеск придавал особую таинственность белым заснеженным низинам и тёмным еловым чащам. Звон колокольчика, доносившийся от саней, ехавших где-то среди холмов, походил на бубенчики эльфийских шляп. И песня, льющаяся на уста Энни прямо из сердца, звучала чудесно.

– Вы видите перед собой совершенно счастливого человека, – объявила Энни Марилле. – А, я совершенно счастлива, несмотря даже на свои рыжие волосы. Моя душа сейчас выше рыжих волос. Миссис Барри поцеловала меня, заплакала, сказала, что ей очень жаль и что она в вечном долгу передо мной. Мне сделалось очень неловко, Марилла, и я постаралась как можно вежливее ответить: «Миссис Барри, у меня на вас нет обиды, но уверяю вас, что не собралась спаивать Диану. Поэтому просто давайте скроем прошлое покровом забвения». По-моему, я достойно выразилась. Вы согласны, Марилла? У меня было такое чувство, будто я собрала горящие уголья на голову[22] миссис Барри.

Мы с Дианой прекрасно провели время. Она показала мне новый, очень необычный узор, который вяжут крючком. Диану ему научила её тётя из Кармоди, а в Авонли ни одна душа не знает о нём, и мы дали друг другу торжественную клятву не разглашать секрета. Диана подарила мне красивую открытку с венком из роз и стихами:

Коль можешь ты меня, как я тебя, любить,Лишь только смерть одна нас может разлучить.

И это правда, Марилла. Мы собираемся попросить мистера Филипса, чтобы он разрешил нам снова сидеть вместе, а Герти Пай пусть пересядет к Минни Эндрюс. Мы очень элегантно пили чай. Миссис Барри достала свой лучший фарфор, будто бы я – настоящая взрослая гостья. Ох, передать не могу, какой это восторг! Ради меня ещё никто никогда не ставил на стол свою лучшую фарфоровую посуду. Мы ели фруктовый пирог, и фунтовый кекс[23], и пончики, и два вида варенья. И миссис Барри спросила меня, выпью ли я ещё чаю. И сказала своему мужу: «Па, передай-ка Энни печенье, которое рядом с тобой стоит». До чего же, наверное, замечательно быть взрослой, если такое удовольствие доставляет, даже если с тобой обращаются как со взрослой, когда ты ещё не взрослая. Правда, Марилла?

– Ну не знаю, – коротко вздохнула Марилла.

– Не важно. Я в любом случае, когда вырасту, стану разговаривать с маленькими девочками, как будто они тоже взрослые, и никогда не буду смеяться, если они начнут говорить пышными выражениями. По собственному опыту знаю, что это очень обидно. После чая мы с Дианой варили ириски. Получилось не очень. Наверное, из-за того, что мы никогда их раньше не делали. Диана заставила меня помешивать в кастрюльке, а сама смазывала маслом тарелки, а я помешивать забыла, и ириски чуть-чуть пригорели. А потом, когда мы поставили их остывать, по одной тарелке прошёлся кот, и пришлось выбросить всё, что на ней было. Но всё равно готовить было очень весело.

На прощанье миссис Барри попросила меня приходить к ним как можно чаще. А Диана стояла у окна и посылала мне воздушные поцелуи, пока я не дошла до аллеи Влюблённых. Знаете что, Марилла? Сегодня вечером мне хочется помолиться, и, думаю, в честь такого события я сочиню совершенно новую молитву.

Энни помнила и через десять минут вернулась, хотя ни один смертный, наверное, никогда не поймёт, каких усилий ей стоило ограничить всего десятью минутами столь важную встречу. Впрочем, даже такое краткое время она использовала по максимуму.

– О Марилла, что вы скажете? – в невероятном возбуждении воскликнула Энни, вернувшись домой. – Завтра у Дианы день рождения, и её мама сказала, что она приглашает меня после школы к ним домой, и я должна остаться у них с ночёвкой, а ещё из Ньюбриджа приедут на больших санях её кузены, чтобы поехать на концерт в зале Клуба декламаций. И они нас с Дианой тоже возьмут на концерт. То есть, конечно, если вы мне разрешите. А ведь вы разрешите, правда, Марилла? О, как же я взволнована!

– Тогда лучше успокойся. Нигде с ночёвкой ты не останешься и никуда не поедешь. Тебе будет лучше дома в твоей кровати. И на этом клубном концерте тебе тоже делать нечего. Я бы вообще запретила пускать в такие места маленьких девочек.

– Но я уверена, что Клуб декламаций очень приличный, – возразила Энни.

– Вполне допускаю, что так и есть, но тебе незачем раскатывать по концертам да гулять по ночам. Неподходящее это занятие для детей. Удивляюсь, как миссис Барри отпускает Диану.

– Но завтра же ведь совершенно особенный случай! У Дианы всего один день рожденья в году. Это, Марилла, такое редкостное событие. А на концерте Присси Эндрюс прочтёт «И колокол тем вечером не возвестил о комендантском часе». Это очень хорошая высокоморальная поэма Роуз Хартвик Торп[24] о героической девушке, которая спасла от смертной казни своего возлюбленного. Мне будет очень полезно её услышать. А хор споёт четыре прекрасные песни, такие же возвышенные, как псалмы. Ох, Марилла, в концерте даже священник участвует! Он обратится к нам с напутственным словом. Это же почти то же самое, что проповедь. Пожалуйста, можно я пойду, Марилла? И ещё, – выложила Энни последний козырь, – миссис Барри говорит, что мы с Дианой переночуем на кровати в гостевой комнате. Представляете, какой чести удостоилась ваша маленькая Энни!

– Это честь, без которой тебе придётся обойтись, Энни. Отправляйся в кровать, и ни слова больше о подобном.

Едва Энни в слезах уныло отправилась спать, Мэттью, вроде бы крепко спавший в гостиной на протяжении этого разговора, открыл глаза и решительно заявил:

– Знаешь, Марилла, я считаю, ты должна отпустить Энни.

– А я так не считаю, – решительно возразила сестра. – Кто этого ребёнка воспитывает, ты или я?

– Ну, в общем, ты, – вынужден был признать брат.

– Вот и не вмешивайся.

– Ну это как бы не вмешательство – иметь своё мнение. А моё мнение, что Энни надо отпустить.

– А я и не сомневаюсь. Ты Энни и на Луну отпустишь, если такое взбредёт ей в голову, – покачала головой сестра. – Ночёвку у Дианы я бы, пожалуй, даже позволила, если бы не этот концерт. Вот он-то совершенно меня не устраивает. Поедет она туда и, скорее всего, простудится, да ещё забьёт себе голову разной ерундой, разволнуется и на неделю выбьется из колеи. Мне уже понятен её характер, и я гораздо лучше тебя знаю, Мэттью, что ей на пользу, а что во вред.

– А я думаю, ты должна её отпустить, – твёрдо настаивал брат.

Он не умел подбирать аргументы в пользу своих суждений, зато крепко стоял на своём. Марилла, обречённо вздохнув, замолчала.

На следующее утро, когда Энни, вымыв после завтрака посуду, возилась в кладовой, Мэттью, направляясь к амбару, остановился и вновь повторил сестре:

– Я считаю, ты должна отпустить Энни, Марилла.

На мгновение показалось, что Марилла вот-вот произнесёт какое-то весьма крепкое слово, однако она сдержалась и, покоряясь неизбежному, ответила:

– Очень хорошо. Может ехать, поскольку ничто иное тебя не устраивает.

Энни, услышав, вылетела с мокрой тряпкой в руке из кладовой.

– О Марилла, Марилла! Повторите, пожалуйста, снова эти благословенные слова!

– Мне кажется, одного раза вполне достаточно, – проворчала Марилла. – Это дело Мэттью, а я умываю руки. Только потом, если заболеешь пневмонией, ночуя в чужой кровати или выйдя на холод из душного зала, обвиняй не меня, а Мэттью. Да ты пол весь закапала грязной водой, Энни Ширли! Никогда ещё не приходилось мне видеть такого неаккуратного ребёнка.

– О Марилла, я знаю, что я для вас – огромное испытание, – покаянно кивнула Энни. – Я допускаю столько ошибок! Но, с другой стороны, подумайте, скольких ошибок я теперь уже не допускаю, хотя могла бы. Сейчас принесу немного песка и отскребу все эти пятна, прежде чем идти в школу. О Марилла! Я так настроилась сердцем на этот концерт! Мне никогда в жизни не приходилось бывать на концертах. И когда другие девочки в школе их обсуждают, знаете, какой обделённой я себя чувствую? Вот Мэттью меня понял. Он вообще всегда меня понимает. Так приятно, когда тебя понимают, Марилла.

Тем утром Энни была чересчур взволнована, чтобы сосредоточиться на занятиях, и Гилберт сперва обошёл её в правописании, а затем разгромил в устном счёте, однако побеждённая почувствовала куда меньшее унижение, чем обычно. Все её мысли и чувства были поглощены грядущим концертом и ночёвкой в гостях. Весь день они обсуждали с Дианой и то и другое, и будь на месте мистера Филипса более строгий учитель, их ожидало бы неминуемое наказание.

Другие школьники только о концерте и говорили, и Энни чувствовала, что просто не пережила бы, если бы оказалась его лишена. Клуб декламаций Авонли, собиравшийся в течение зимы один раз в две недели, уже провёл несколько коротких бесплатных выступлений, но сегодняшний концерт считался большим мероприятием. Вход на него был платным. Билет стоил десять центов. Вся выручка предназначалась в помощь авонлийской библиотеке. Участники концерта несколько недель репетировали свои номера, и школьники с большим нетерпением ждали их выступления, тем более что многие «артисты» приходились им братьями или сёстрами. На концерт собирались все ученики авонлийской школы старше девяти лет, кроме Керри Слоан. Её отец, как и Марилла, был убеждён, что маленьких девочек нельзя отпускать на вечерние мероприятия. Бедная Керри рыдала весь день, уткнувшись в учебник грамматики, и считала дальнейшую свою жизнь абсолютно бессмысленной.

После уроков волнение Энни усилилось и неуклонно росло, пока не завершилось подлинным блаженством на концерте. До концерта у них с Дианой состоялось «очень элегантное» чаепитие, а затем – восхитительное переодевание в Дианиной комнате наверху. Диана уложила волосы Энни в модном стиле «помпадур»[25], а Энни повязала Диане бант одним из известных ей особых и очень красивых способов. Затем подруги принялись экспериментировать с укладкой волос на затылке, перепробовав по крайней мере дюжину. Наконец они были готовы. Щёки у них разрумянились, глаза сверкали. Энни, правда, на секунду кольнуло сравнение её собственного простого чёрного беретика и бесформенного серого пальто с узкими рукавами, сшитого дома, с Дианиными задорной меховой шапочкой и модным жакетиком. Но она вовремя вспомнила, что у неё есть воображение, которое ей поможет скрыть недостатки своего гардероба.

Вскоре прибыли кузены Мюрреи из Ньюбриджа. Вся компания весёлой гурьбой погрузилась в устланные соломой сани, укуталась меховыми дохами и устремилась к залу. Поездка доставила Энни огромное наслаждение. Сани скользили по атласно-ровным дорогам, снег уютно похрустывал под полозьями, и санные колокольчики звучали сказочно-праздничной музыкой.

Великолепный закат освещал заснеженные холмы и тёмно-синие воды залива Святого Лаврентия, и Энни казалось, что они едут внутри огромной чаши, окаймлённой жемчугом и сапфиром, которую до краёв заполнил оранжевый свет заходящего солнца.

– О Диана, – Энни сжала под меховым пологом руку подруги в варежке. – Тебе это не напоминает прекрасный сон? Я сейчас выгляжу как обычно или иначе? Я чувствую себя совсем не обычно, и мне кажется, это должно отразиться на моей внешности.

– Ты выглядишь замечательно, – ответила ей Диана, которой только что именно это сказал один из кузенов, и она сочла своим долгом передать полученный комплимент подруге. – У тебя прелестный цвет лица.

Программа концерта представляла собой, по крайней мере для одного зрителя, «серию острых ощущений», и, как потом сказала Энни Диане, «каждое последующее ощущение было острее предыдущего».

Когда Присси Эндрюс в новой розовой блузке, с ниткой жемчуга на гладкой белой шее и настоящими гвоздиками в волосах (по слухам, учитель посылал за ними в город) продекламировала: «Поднималась по скользкой тёмной лестнице, без единого лучика света»[26], – Энни вздрогнула, всецело охваченная сопереживанием героине стихотворения. Когда хор запел «Высоко над полем нежных маргариток», Энни воздела взор к потолку, будто он был расписан фресками с ангелами; когда Сэм Слоан принялся рассказывать и показывать, как Сокери высаживал наседку на яйца, Энни так хохотала, что сидящие рядом с ней тоже расхохотались, куда больше увлечённые её смехом, чем давно всем известной комической сценкой. Речь Марка Антония над телом убитого Юлия Цезаря, которую мистер Филипс продекламировал с небывалым пафосом, в конце каждой фразы обращая взгляд к Присси Эндрюс, вселила в Энни такую жажду борьбы против тирании, что она немедленно и восстала бы, найдись рядом хоть один древний римлянин, готовый возглавить мятеж.

Только один номер её ни в малейшей мере не заинтересовал, а именно: декламация Гилбертом Блайтом знаменитого стихотворения «Бинген на Рейне». Взяв у Роды Мюррей книгу, Энни читала, пока выступление не завершилось, а после него сидела, как каменное изваяние, хотя Диана едва не отбила себе ладони аплодисментами.

Пресыщенные роскошным времяпрепровождением подруги вернулись домой к одиннадцати часам, предвкушая невероятное удовольствие от обсуждения концерта. Но дом семейства Барри встретил их темнотой и безмолвием. Похоже, все уже спали. Энни с Дианой на цыпочках прокрались в длинную узкую гостиную, чтобы пройти из неё в гостевую. Комната встретила их приятным теплом. Тусклое уютное сияние углей в камине слегка освещало её.

– Давай разденемся здесь, – предложила Диана. – Здесь так хорошо и тепло.

– Разве мы не чудесно провели время? – восторженно выдохнула Энни. – Должно быть, здорово выйти на сцену и что-нибудь продекламировать. Как ты думаешь, Диана, нас когда-нибудь позовут?

– Когда-нибудь – обязательно. Они постоянно приглашают старших школьников. Гилберт Блайт часто у них выступает, а ведь он всего на два года нас старше. О Энни, как ты могла притворяться, будто не слушаешь его?! Ведь когда он произносил: «Есть другая, мне не сестра», – то смотрел прямо на тебя.

– Диана, – с достоинством откликнулась Энни, – ты мой сердечный друг, но я даже тебе не позволю говорить со мной об этом человеке. Ты готова ложиться? Тогда давай проверим, кто первая добежит до гостевой кровати и запрыгнет в неё.

Идея Диане понравилась, и обе девочки, оставшись только в нижнем белье, пронеслись по длинной гостиной, влетели в дверь гостевой комнаты, одновременно кинулись на кровать и… Под ними что-то зашевелилось, послышались охи, вскрик и не очень внятное, но сердитое восклицание:

– Силы небесные!

Не помня себя от страха, девочки слетели с кровати, кинулись вон из комнаты и, достигнув гостиной, замерли там, почему-то встав на цыпочки.

– Ой, кто это? Что это было? – постукивая зубами от холода и испуга, прошептала Энни.

– Это была тётя Джозефина, – уже сообразив, в чём дело, задохнулась от смеха Диана. – Да, Энни, это точно она, хоть и непонятно, откуда она взялась. Ой, я знаю: она будет в ярости! Это совершеннейший ужас… но как же смешно!

– А кто такая тётя Джозефина?

– Тётя отца. Живёт в Шарлоттауне. Она жутко старая, уж семьдесят лет ей точно есть, и я не могу представить, что она когда-то была маленькой девочкой. Мы вообще-то ждали её в гости, но не думали, что она приедет так скоро. Она жутко чопорная и живёт по правилам. Ох, и поднимет она шум из-за того, что сейчас случилось! А нам теперь придётся спать вместе с Минни Мэй. Ты даже не представляешь, как она брыкается!

К первому завтраку мисс Джозефина Барри не явилась.

– Хорошо вчера провели время, девочки? – приветливо улыбнувшись, спросила миссис Барри. – Я хотела дождаться вашего возвращения и предупредить, что приехала тётя Джозефина, но меня одолела такая сонливость, что я легла спать. Надеюсь, Диана, ты не потревожила нашу тётю?

Диана хранила сдержанное молчание, но с Энни они обменялись через стол виновато-весёлыми улыбками.

Сразу же после завтрака Энни поспешила домой и целый день пребывала в неведении о происходившем у Барри после её ухода. Но вечером, отправившись по поручению Мариллы к миссис Линд, услышала от этой достойной леди:

– Судя по всему, вы с Дианой до полусмерти перепугали старую добрую мисс Барри. – Это прозвучало весьма строго, хотя глаза миссис Линд весело посверкивали. – Миссис Барри заходила ко мне недавно по дороге в Кармоди. Она очень обеспокоена. Старая мисс Барри проснулась сегодня в ужаснейшем настроении. А у неё и без того, скажу я тебе, характер совсем не сахар. С Дианой она теперь вовсе не разговаривает.

– Диана не виновата. Это я предложила бежать наперегонки в постель, – сокрушённо призналась Энни.

– Я так и знала, – миссис Линд откровенно радовалась собственной догадке. – Так я и знала, что эта идея родилась в твоей голове. Но из-за неё возникло множество неприятностей, вот в чём дело. Старая мисс Барри намеревалась погостить у них месяц, но сегодня заявила, что и на день больше не останется и в воскресенье вернётся в город. Вернулась бы даже сегодня, сказала она, если бы было кому её отвезти. Она собиралась оплачивать четверть стоимости Дианиных уроков музыки, но сегодня объявила, что не станет этого делать для такой скверной девчонки. О-о, полагаю, сегодня утром семейству Барри было не до веселья. Старуха богата, и они хотели бы поддерживать хорошие отношения с ней. Разумеется, сама миссис Барри ничего подобного не говорила, но я-то неплохо разбираюсь в людях. Вот так.

– Ну до чего же я невезучая, – посетовала Энни. – Вечно попадаю в передряги, да ещё втягиваю в них лучших своих друзей, ради которых готова пролить всю кровь по капельке. Вот объясните мне, миссис Линд, почему так происходит?

– Потому что ты чересчур безрассудна и импульсивна, дитя моё, вот почему. Ты не даёшь себе труда остановиться и поразмыслить, прежде чем сказать или сделать то, что пришло тебе в голову, а немедленно говоришь это или делаешь.

– Но это же лучшая часть придуманного, – возразила Энни. – Когда в голове возникает что-нибудь интересное и захватывающее, то неудержимо хочется сразу это осуществить. А если остановишься и начнёшь думать, то всё испортишь. Разве вы сами такого никогда не чувствовали, миссис Линд?

Миссис Линд не чувствовала, продемонстрировав это мудрым покачиваньем головы.

– Ты должна научиться хоть ненадолго задумываться, Энни. Возьми на вооружение пословицу: «Подумай, прежде чем прыгать». Особенно если собралась прыгнуть в гостевую кровать, – хохотнула миссис Линд, очень довольная своей шуткой, которая ей казалась верхом остроумия.

Энни, однако, было совсем не до шуток. Распрощавшись с миссис Линд, она с крайне сосредоточенным и задумчивым видом направилась через заснеженные поля к Яблоневому склону.

Диана встретила её у кухонной двери.

– Твоя тётя Джозефина очень на нас рассердилась? – спросила Энни.

– Да, – ответила ей Диана, сдержанно хихикнув и бросив опасливый взгляд на затворённую дверь гостиной. – Она от ярости чуть не прыгала, Энни. Жутко разбушевалась. Меня назвала самой невоспитанной девочкой, которую когда-нибудь видела. Мои родители, по её словам, должны стыдиться, что так плохо меня воспитали. И она у нас не останется. Мне-то всё равно, но папа с мамой очень расстроились.

– Но почему ты ей не сказала, что это я виновата? – спросила Энни.

– Да как же я могла? – возмутилась Диана. – Энни Ширли, я не ябеда – это во-первых. А во-вторых, я виновата ровно столько же, сколько и ты.

– Ну тогда я пойду к ней и сама скажу, – решила Энни.

Диана поражённо уставилась на неё.

– Энни Ширли, ты этого не сделаешь. Она же тебя заживо съест.

– Не пугай меня больше, чем я уже сама боюсь, – ответила Энни. – Предпочла бы подойти к жерлу заряженной пушки, но придётся пойти к вашей тёте, Диана. Это моя вина, и я должна признаться. К счастью, у меня уже накопился опыт признаний.

– Она в гостиной, – сообщила Диана. – Но я не посмела бы к ней войти и сомневаюсь, что твой поступок пойдёт на пользу.

С таким напутствием Энни и отправилась в логово льва: подойдя к двери гостиной, она деликатно в неё постучала.

– Войдите, – послышался изнутри резкий голос.

Мисс Джозефина Барри, сухая, чопорная и суровая, яростно вязала возле камина. Глаза её за стёклами очков в золотой оправе сердито сверкали, и было ясно, что она всё ещё кипит гневом. Она развернулась в кресле, ожидая увидеть Диану, но увидела девочку с бледным лицом и огромными, полными отваги, смешанной с леденящим ужасом, глазами.

– Ты кто? – без церемоний осведомилась Джозефина Барри.

– Энни из Зелёных Мансард, – дрожащим голосом отозвалась вошедшая, привычно сложив ладони. – Я пришла признаться, если вы мне позволите.

– В чём?

– В том, что, когда мы вчера вечером прыгнули на кровать, где вы спали, именно я предложила это сделать. Уверяю вас, Диане этого никогда бы в голову не пришло. Она очень женственная, мисс Барри. И вы должны понять, что обвиняете её совершенно несправедливо.

– Ах, значит, я должна. Но, насколько я помню, Диана тоже приняла в этом участие. Что за безобразие творится в приличном доме?

– Но мы ведь всего-навсего веселились. Думаю, что теперь, когда мы извинились, вы должны нас простить, мисс Барри. Во всяком случае, пожалуйста, простите Диану. Дайте ей возможность брать уроки музыки. Она так мечтала о них. А я-то знаю, каково это – мечтать о чём-то и не получить. Если вам нужно на кого-то сердиться, сердитесь лучше на меня. Я с ранних лет жизни привыкла, что на меня сердятся, и отношусь к этому гораздо легче, чем Диана.

К этому времени бо́льшая часть ярости ушла из глаз старой леди, сменившись задорным интересом. Но голос её всё ещё звучал сурово:

– Не считаю оправданием то, что вы всего-навсего веселились. Когда я была маленькой, девочки не позволяли себе столь неподобающих развлечений. Знаешь ли, каково это – когда после длинного трудного путешествия тебя пробуждают от крепкого сна две большие девочки, которые на тебя прыгнули?

– Не знаю, но могу вообразить, – ответила Энни. – Уверена: это очень неприятно. Но давайте взглянем с другой точки зрения. У вас есть воображение, мисс Барри? Если да, представьте себя на нашем месте. Мы же не знали, что в кровати кто-то есть, и вы нас чуть не до смерти перепугали. И мало того что нас охватил жуткий ужас – нам ещё не удалось переночевать в гостевой комнате, хотя нам именно это обещали. Вы-то, полагаю, привыкли спать в гостевых комнатах. Вот и представьте себе, что почувствовали бы, если бы были девочкой-сиротой, которая ещё никогда не удостаивалась такой чести.

Последние искры ярости в глазах мисс Барри к этому времени погасли, и она вдруг засмеялась. Смех её достиг ушей Дианы, в безмолвной тревоге ожидавшей на кухне, и вызвал у той вздох облегчения.

– Боюсь, моё воображение несколько заржавело. Я давно уже им не пользовалась, – сказала мисс Барри. – Что ж, согласна, ваши претензии на сочувствие столь же правомерны, как и мои. И впрямь – как посмотреть. Сядь-ка рядом и расскажи мне про себя.

– К сожалению, не могу, – твёрдо произнесла Энни. – То есть мне очень хотелось бы, потому что вы кажетесь мне очень интересной леди и даже, возможно, родственной душой, хотя и не очень на неё похожи, но, видите ли, мой долг сейчас – вернуться домой к мисс Марилле Катберт. Мисс Марилла Катберт – очень добрая женщина. Она старается правильно меня воспитывать, но это очень неблагодарная работа. Вы не должны её винить за мой прыжок на кровать. Но прежде чем я уйду, скажите мне, пожалуйста, прощаете ли вы Диану и останетесь ли в Авонли так долго, как собирались.

– Вероятно, я так и сделаю, если ты станешь время от времени приходить ко мне побеседовать.

На исходе того же дня тётя Джозефина, подарив Диане серебряный браслет и объявив мистеру и миссис Барри, что чемоданы её уже распакованы, заявила без обиняков:

– Я остаюсь, чтобы как следует познакомиться с этой девочкой Энни. Она забавляет меня. А встретить в моём возрасте интересного человека – большая редкость.

Марилла, узнав об этой истории, только заметила:

– А я ведь предупреждала.

Эти слова были адресованы Мэттью.

Мисс Джозефина Барри оставалась в гостях больше месяца и была куда менее придирчива, чем обычно. Её хорошее настроение поддерживала Энни. Они крепко подружились, и перед отъездом мисс Барри сказала ей:

– Запомни, девочка Энни: как только окажешься в моём городе, ты непременно должна меня навестить. Гарантирую тебе ночёвку в самой гостевой кровати из всех моих лучших гостевых комнат.

– Тётя Джозефина всё-таки оказалась родственной душой, – заметила позже Энни в разговоре с Мариллой. – Глядя на неё, такого, конечно, не скажешь. Вот у Мэттью родственная душа сразу видна, а у мисс Барри её надо искать, но в конце концов становится ясно, что она есть. Родственных душ, оказывается, куда больше, чем я думала раньше. И я рада, что их в мире так много.

В тот же вечер Марилла направилась к миссис Линд, объяснив цель своего визита причиной вполне обыденной, а именно возвращением пяльцев для лоскутных одеял, взятых на время прошлой зимой. Стоит ли её упрекать, что она вспомнила про эти загостившиеся у неё пяльцы благодаря вполне понятному интересу к новому священнику, который с ней разделяло большинство жителей Авонли? В этот день к миссис Линд вереницей потянулись должники, возвращая вещи, которые миссис Линд одалживала, порой даже не рассчитывая получить назад.

Новый священник, да ещё с женой, оказался объектом вполне объяснимого жгучего любопытства для маленького и столь бедного событиями сельского поселения. Старый священник, мистер Бентли, тот самый, которому, по мнению Энни, не хватало воображения, прослужил в Авонли восемнадцать лет, появившись там уже вдовцом и вдовцом оставаясь, несмотря на то, что молва регулярно женила его на какой-нибудь незамужней прихожанке. В феврале он подал в отставку и уехал из этих мест. Многие сожалели о нём. Хоть он и не отличался даром проповедника, однако люди относились к нему с симпатией и доверием.

После его отставки воскресные службы в Авонли довольно долго проводили кандидаты на вакантное место. Одни нравились прихожанам больше, другие меньше. Слушала их, затаившись в углу старой скамьи Катбертов, и рыжая девочка, которая потом щедро делилась своими наблюдениями с Мэттью. Марилла от этих обсуждений категорически отказалась.

– Мистер Смит мне не кажется подходящим, Мэттью. Миссис Линд говорит, что с подачей проповеди у него совсем плохо. Но главный его недостаток такой же, как и у мистера Бентли: у них обоих отсутствует воображение. А у мистера Терри его, наоборот, слишком много. Оно заносит его не меньше, чем меня в случае с Призрачным лесом. К тому же миссис Линд считает сомнительными его богословские постулаты[28]. Мистер Гришэм – человек очень хороший и очень религиозный, но он рассказывал слишком много забавных историй и изо всех сил старался рассмешить прихожан. По-моему, это не очень достойно. Священники не должны заискивать, правда, Мэттью? Мистер Маршалл кажется мне привлекательным. Но миссис Линд навела о нём справки, и выяснилось, что он не женат и даже не помолвлен. Она считает это большим недостатком для священника Авонли. Ведь он может потом жениться на какой-нибудь из прихожанок, а это, вполне вероятно, может привести к недоразумениям и проблемам. Миссис Линд – дальновидная женщина и в таких делах разбирается, правда, Мэттью? Поэтому я рада, что выбрали мистера Аллана. Он мне понравился. Проповедь у него была интересной. И молился он искренне, от души, а не по привычке. Миссис Линд, правда, тоже считает его неидеальным, но сама же и сказала, что за семьсот пятьдесят долларов годового жалованья нам нечего рассчитывать на идеального. А с богословскими постулатами у мистера Аллана полный порядок. Миссис Линд его тщательно расспросила об этом. И ещё она знает родственников его жены. Они очень почтенные люди. А женщины в этой семье – самые хорошие хозяйки. Миссис Линд говорит, что мужчина со здравыми взглядами и женщина, хорошо ведущая дом, – идеальное сочетание для семьи священника.

Священник и его жена, молодая супружеская чета приятной наружности, ещё пребывавшая в счастливом состоянии медового месяца, были полны самых радужных надежд, планов и устремлений на избранном жизненном поприще. Авонли принял их сразу с открытым сердцем. И старым, и молодым понравился искренний молодой человек, наделённый высокими идеалами, и изящная, небольшого роста, добродушная женщина, деятельно принявшая на себя роль хозяйки дома. Энни достаточно быстро распознала в миссис Аллан ещё одну родственную душу и сильно к ней привязалась.

– Миссис Аллан совершенно прекрасна, – заявила она однажды после воскресного обеда. – Она взяла наш класс в воскресной школе и оказалась великолепной учительницей. Между прочим, сразу сказала, что считает несправедливым, когда учитель только задаёт вопросы. А именно об этом я всегда и думала, Марилла. Теперь нам разрешено задавать любые вопросы. «Спрашивайте у меня что хотите», – сказала миссис Аллан. И я много всего у неё спросила. Я умею задавать вопросы, Марилла.

– Вот уж не сомневаюсь, – с выражением подтвердила та.

– А больше никто у неё ничего не спросил, кроме Руби Гиллис, – продолжала Энни. – Она спросила, будет ли этим летом воскресная школа снова устраивать пикник. Мне её вопрос показался неуместным. К уроку он отношения не имел, а проходили мы историю про Даниила в логове львов. Но миссис Аллан просто улыбнулась и ответила, что, она полагает, пикник состоится. У неё такая очаровательная улыбка… И такие изысканные ямочки на щеках… Я так мечтаю о ямочках на щеках, Марилла! Я уже совсем не такая худая, как тогда, когда сюда приехала, но ямочек на щеках по-прежнему нет. Если бы они у меня появились, я стала бы положительно влиять на людей. Миссис Аллан сказала, что мы должны стараться положительно влиять на людей. Она всё объясняет так мило и весело. Никогда раньше не думала, что религия может быть такой жизнерадостной. Мне раньше казалось, это какая-то меланхолия, но у миссис Аллан она совершенно другая. Мне нравится быть христианкой, если можно быть такой, как она, и совсем не хотелось бы быть такой христианкой, как мистер директор воскресной школы Белл.

– Нехорошо с твоей стороны так говорить о мистере Белле, – одёрнула её Марилла. – Он по-настоящему хороший человек.

– О, конечно же, он хороший, но, похоже, совсем не получает от этого удовольствия. Если бы я могла быть хорошей, то от радости целыми днями пела и танцевала бы. Миссис Аллан, полагаю, уже чересчур стара, чтобы петь и танцевать. И конечно, это не подобает жене священника, но я всё равно чувствую, как ей радостно, что она христианка, и уверена: она была бы христианкой, даже если бы знала, что в рай попадёт и без этого.

– Вероятно, нам следует пригласить мистера и миссис Аллан на чай, – задумчиво проговорила Марилла. – Они уже побывали почти у всех, кроме нас. Дай-ка подумать… Следующая среда вполне подойдёт. Но Мэттью не говори ни слова. Если узнает заранее, у него уж найдётся предлог куда-нибудь улизнуть в этот день из дома. К мистеру Бентли-то он так привык, что уже совсем его не стеснялся, но знакомиться с новым священником ему будет трудно. А уж жена и вовсе перепугает его до полусмерти.

– Буду хранить тайну, как мёртвая, – пообещала Энни. – Но… Ах, Марилла, вы позволите мне по этому случаю испечь торт? Я ужасно хочу сделать что-нибудь для миссис Аллан. Вы же знаете, я научилась неплохо делать многослойные торты.

В понедельник и вторник в Зелёных Мансардах шли большие приготовления. Визит священника и его жены к чаю считался делом серьёзным, и Марилла решительно настроилась на приём, который затмит всех прочих хозяек Авонли.

Энни была вне себя от волнения и восторга. Во вторник вечером, когда они вместе с Дианой сидели на красных камнях возле Пузырьков Дриады, выводя смолистыми пихтовыми веточками радужные круги на воде, она поделилась с подругой своим беспокойством.

– Всё готово, Диана, кроме моего торта, который мне предстоит испечь завтра утром, и содового печенья, которое Марилла испечёт прямо к чаю. Можешь не сомневаться: мы с ней провели два очень насыщенных дня. Принимать семью священника – это очень большая ответственность. Раньше мне никогда ни к чему подобному не приходилось готовиться. Посмотрела бы ты сейчас на нашу кладовку – вот это, скажу тебе, зрелище! Холодец из курицы и холодный язык, два вида желе – красное и жёлтое, лимонный пирог со взбитыми сливками, вишнёвый пирог, три вида печенья, кекс с цукатами, Мариллино знаменитое варенье из жёлтых слив, которое она хранит специально для священников, и фунтовый кекс. А ещё будут мой слоёный торт, Мариллино печенье, свежеиспечённый хлеб и старый. Старый – это на случай, если у священника несварение желудка. Мисс Линд утверждает, что у всех священников есть несварение, но я полагаю, у мистера Аллана его пока нет. Он ещё слишком мало проработал священником, чтобы это успело плохо сказаться на его организме. Ох, Диана, как только подумаю о своём торте, меня просто в дрожь бросает. Вдруг он окажется неудачным? Прошлой ночью мне даже приснился страшнющий гоблин. Он гнался за мной, а вместо головы у него был слоёный торт.

– Да успокойся. Всё у тебя прекрасно получится, – принялась заверять её Диана, которая по натуре была утешительницей. – Во всяком случае, тот торт, который мы ели в Дикой Свободе пару недель назад, я смело могу назвать образцом элегантности.

– Только у тортов есть противное свойство выходить неудачными как раз тогда, когда хочешь, чтобы они получились самыми лучшими, – вздохнула Энни, пустив по воде особенно густо обмазанную смолой веточку. – Что ж, главное – не забыть о муке, а в остальном положиться на провидение. Ой, погляди, Диана, какая прекрасная радуга получилась! Как ты думаешь, когда мы уйдём, дриада появится и повяжет её себе на голову вроде косынки?

– Ты же знаешь, дриады не существуют, – сказала Диана.

Причиной такого ответа была её мама, которая до того рассердилась, узнав о Призрачном лесе, что Диана с тех пор предпочитала не поддаваться рискованным полётам воображения и благоразумно утратила веру даже в безобидных дриад.

– Но так легко представить, что они есть, – возразила Энни. – Я каждый вечер гляжу перед сном в окно и думаю: а вдруг здесь в самом деле сидит дриада и расчёсывает локоны, глядя в ручей вместо зеркала? А иногда по утрам я ищу её следы на росе. Диана, я не хочу отказываться от своей веры в дриаду.

В среду утром Энни поднялась на рассвете. Волнение не позволило ей спать дольше, да к тому же она подхватила насморк, побродив вечером в ледяной воде ручья. Но в столь знаменательный день убавить её интерес к кулинарии могло бы лишь воспаление лёгких с высочайшей температурой. Позавтракав, она приступила к изготовлению торта.

– Уверена, что на сей раз ничего не забыла, – сказала она с протяжным выдохом, когда коржи наконец оказались в духовке. – Как вы думаете, Марилла, бисквит поднимется? Вдруг разрыхлитель плохой? Я взяла его из новой банки, а миссис Линд говорит, что никогда нельзя быть уверенной, что купила качественный разрыхлитель, когда сплошь и рядом подсовывают подделки. Она говорит, правительству давно пора заняться этим вопросом, но не дождёшься, пока у власти стоят консерваторы. Марилла, что будет, если коржи не поднимутся?

– У нас много всего и без этого, – невозмутимо отнеслась к её опасениям та.

Коржи поднялись и вышли из духовки воздушными, лёгкими, как золотая пена. Энни, раскрасневшись от радости, промазала их слоями рубинового желе. Воображение уже рисовало ей миссис Аллан, которая с удовольствием ест её торт и, возможно, даже просит ещё кусочек.

– Вы, конечно, достанете лучший сервиз, Марилла. Можно я украшу стол папоротниками и шиповником?

– Пустое, – фыркнула Марилла. – Главное на столе – еда, а не легкомысленные украшения.

– Но миссис Барри украшала для них стол цветами, – в словах Энни таилась хитрость библейского змея. – И священнику очень понравилось. Он сказал, что пирует не только желудком, но и глазами. По-моему, это замечательный комплимент.

– Делай как знаешь, – согласилась Марилла, не желая ни в чём уступать пальму первенства миссис Барри или кому-то ещё в Авонли. – Только учти: на столе должно остаться достаточно места для тарелок и для еды.

Ни в папоротниках, ни в шиповнике, ни в собственном вкусе, ни в стремлении затмить миссис Барри недостатка у Энни не было. Её стараниями стол приобрёл такой вид, что священник с женой, едва сев за него, хором воскликнули:

– О, как красиво!

– Это дело рук Энни, – с мрачной покорностью побеждённой сочла своим долгом отметить Марилла.

А миссис Аллан так улыбнулась Энни, что та ощутила себя на вершине блаженства.

Мэттью был с ними. Каким образом его удалось заманить на это торжественное чаепитие, ведали лишь Господь Бог да Энни. Марилла лишь безнадёжно махнула рукой, видя, в какую застенчивость брат впал, узнав о визите. Но у Энни нашлись для него нужные слова, и теперь он сидел за столом в своём лучшем костюме и белом воротничке и весьма живо беседовал со священником. С миссис Аллан он, правда, не обменялся ни словом. Подобная смелость уже выходила за грань его возможностей.

Всё шло прекрасно, пока не настала очередь торта Энни. Миссис Аллан, успев попробовать множество разнообразных блюд, принялась было отказываться, но вмешалась Марилла.

– О миссис Аллан, – сказала она, увидев, до чего грустным сделалось лицо девочки. – Попробуйте хоть кусочек. Энни сделала его специально для вас.

– В таком случае я просто обязана попробовать, – засмеялась миссис Аллан и взяла пухлый треугольничек торта.

Её примеру последовали остальные. Миссис Аллан, отщипнув кусок ложечкой, начала жевать. Лицо её приняло странное выражение, однако она не произнесла ни слова. Наблюдательная Марилла, заметив странную реакцию гостьи, спешно попробовала сама.

– Энни Ширли! – немедленно воскликнула она. – Что ты такое, о Небо, туда положила?

– Ничего, кроме указанного в рецепте, – откликнулась, чувствуя неладное, Энни. – С ним что-то не в порядке?

– Не в порядке? Да он отвратительный! Мистер Аллан, даже и не пытайтесь есть это. А вот ты, Энни, попробуй сама. Каким ароматизатором ты воспользовалась?

– Ванилью, Марилла, – с покрасневшим от удивления и унижения лицом пробормотала девочка, попробовав торт. – Только ваниль, Марилла, – озадаченно повторила она. – О, это, должно быть, всё-таки виноват разрыхлитель. Были насчёт него у меня подозрения…

– Разрыхлитель? Глупости, – отрезала Марилла. – Сбегай-ка и принеси бутылку ванильной эссенции, которую ты брала.

Сбегав в кладовку, Энни вернулась с бутылочкой, до половины наполненной коричневатой жидкостью. Жёлтая этикетка на бутылке свидетельствовала, что это «Ванильная эссенция высшего качества».

Марилла, вытащив пробку, понюхала содержимое.

– Господи, помилуй! Энни, ты сдобрила торт болеутоляющей микстурой. Я на прошлой неделе разбила бутылку с лекарством и перелила то, что осталось, в пустую бутылку из-под ванильной эссенции. Это моя вина, я совсем забыла предупредить тебя. Но как же сама-то ты, ради всего святого, не унюхала?

Чувствуя себя полностью опозоренной, Энни расплакалась.

– Я не могла! У меня такой сильный насморк!

И она убежала в свою мансарду, где бросилась на кровать и так разрыдалась, словно её уже ничто в мире не могло утешить.

С лестницы почти сразу же послышались шаги, дверь восточной мансарды открылась.

– О Марилла! – сквозь рыдания простонала Энни, по-прежнему уткнувшись лицом в подушку. – Я навеки опозорена, и никогда мне этого не пережить. Все всё скоро узнают. В Авонли всё всегда становится явным. Диана спросит меня, как получился торт, и мне придётся сказать ей правду. Теперь я навечно обречена оставаться для всех той девочкой, которая приправила торт болеутоляющей микстурой. Гил… то есть мальчики в школе никогда не перестанут над этим смеяться. О Марилла! Если в вашей душе теплится хоть искра сострадания, не заставляйте меня сейчас спуститься и вымыть посуду. Я обязательно её вымою, когда священник и его жена уйдут. Я не могу после всего этого смотреть в глаза миссис Аллан. И никогда уже не смогу. Она, наверное, думает, что я пыталась её отравить. Миссис Линд говорит, что знает одну сироту, которая хотела отравить своего благодетеля. Конечно, микстура от боли не ядовитая. Её принимают внутрь, но только не в тортах. Объясните, пожалуйста, это миссис Аллан.

– А давай-ка ты сейчас встанешь и всё ей расскажешь сама, – раздался весёлый голос в ответ.

И Энни, вскочив с кровати, увидела, что рядом с ней стоит, ласково на неё глядя, не Марилла, а миссис Аллан.

– Хватит плакать, моя дорогая девочка, – встревоженная не на шутку её трагическим видом, подчёркнуто бодро произнесла она. – Это всего лишь забавная оплошность. Такое могло произойти с кем угодно.

– О нет. Надо быть мной, чтобы такое произошло, – уныло отозвалась Энни. – Я же мечтала сделать для вас самый вкусный торт, миссис Аллан.

– Знаю, моя дорогая, и ценю твою доброту и заботу не меньше, чем если бы с тортом всё оказалось в порядке. А теперь вытри слёзы. Давай спустимся, и ты покажешь мне свой цветник. Мисс Катберт сказала, что у тебя есть собственный уголок в саду. Давай посмотрим? Я очень интересуюсь цветами.

Энни позволила увести себя вниз и утешить, размышляя о предопределённости родственных душ и сильнее прежнего убеждаясь, что миссис Аллан – родственная ей душа. Торт с микстурой больше ни словом не упоминался, а когда гости ушли, Энни почувствовала, что проведённое с ними время доставило ей гораздо больше удовольствия, чем можно было бы ожидать, учитывая её кулинарный провал.

Но, проводив гостей, Энни всё-таки скорбно вздохнула.

– Разве не удовольствие думать, Марилла, что завтра настанет новый день, в котором ещё нет ошибок?

– Гарантирую, что ты совершишь их множество, – усмехнулась Марилла. – Не видела человека, который оказался бы способен тебя в этом превзойти, Энни.

– Да, это так, – с грустью признала она. – Но не кажется ли вам, Марилла, что в этом есть обнадёживающая сторона? Я ведь никогда не совершаю дважды одну и ту же ошибку.

– Не вижу в этом особенной пользы, если ты постоянно совершаешь новые.

– Но, Марилла, как же вы не понимаете? Ошибкам, как и всему на свете, есть предел. Значит, когда я совершу их все по одной, с ними будет покончено. Это, по-моему, очень утешительное соображение.

– Ну что же, – хмыкнула Марилла. – Тогда самое время пойти и отдать свой торт свиньям. Им нельзя накормить ни одного человека. Даже Джерри Бьюота.

Признавшись себе, что заметных успехов на этом поприще не достичь, Марилла сдалась, да Энни, собственно, и не нужно было что-то уравновешивать. Крушение очередной вожделенной надежды или заманчивого плана повергало её в «пучины отчаяния», но от малейшего радостного события дух её столь же стремительно взмывал до небес, и одно состояние вполне компенсировалось другим. Марилла не поверила бы, скажи ей кто-нибудь, что именно такой, а не образцово-спокойной девочкой ей Энни и нравится, но на самом деле именно так и было.

В этот вечер Энни легла спать, не помня себя от отчаяния, потому что Мэттью сообщил ей, что с северо-востока дует сильный ветер и из-за этого он опасается назавтра проливного дождя. В шорохе листьев тополя за окном Энни слышался шум дождя. В далёком рёве залива, чёткий и звонкий ритм которого она всегда обожала, теперь чудилось угрожающее предвестие шторма – трагическое предвестие для девочки, всей душой ожидавшей прекрасного дня. Утро, казалось ей, никогда не наступит. Но всему приходит конец, даже ночи накануне дня, когда вы приглашены на чай в дом священника. И когда утро, вопреки предсказанием Мэттью, оказалось ясным, настроение Энни достигло предела восторженности.

– О Марилла, я сегодня такая, что хочется любить всех, кого вижу! – воскликнула она, моя после завтрака посуду. – Вы даже представить себе не можете, какой хорошей я себя чувствую. Вот бы это продлилось подольше. Мне кажется, что всегда могла бы быть образцовой девочкой, если бы меня каждый день просто приглашали на чай. Ох, Марилла, это же торжественное событие. Я так тревожусь – вдруг поведу себя как-то неправильно? Знаете, я ведь ещё никогда не ходила на чай в дом священника и не уверена, знаю ли все правила этикета. То есть вообще-то с тех пор, как живу здесь, я читаю «Семейный вестник», а там есть рубрика «Этикет», но вдруг что-нибудь не запомнила и совершу какую-то глупость или чего-то не сделаю, хотя это обязательно полагается сделать? Вот, например, хорошая ли манера взять ещё одну порцию того, что очень хочется?

– Беда твоя, Энни, в том, что ты слишком много думаешь о себе. Подумай лучше о миссис Аллан: как ей доставить радость и удовольствие, – дала очень здравый и содержательный совет Марилла.

– Ох, как вы правы, Марилла! – благодарно воскликнула Энни. – Буду стараться совсем о себе не думать.

Визит, очевидно, прошёл без сколько-нибудь существенных нарушений «этикета», поскольку Энни вернулась, едва не порхая в сумерках под высоким небом, украшенным шафрановыми и розовыми шлейфами облаков. Охваченная блаженством, она уселась на каменную плиту из красного песчаника возле кухонной двери и положила усталую голову на покрытые клетчатой юбкой колени Мариллы.

Ветерок нёс прохладу с золотящихся длинных полей. Он дул над западными еловыми холмами и посвистывал в тополях. На небе сияли звёзды. Одна из них, особенно ясная, висела над фруктовым садом. На аллее Влюблённых, среди папоротников и шуршащих ветвей, мелькали светлячки. И Энни казалось, что ветер, звёзды и светлячки и весь мир вокруг слились в единое милое и прекрасное чудо.

– О Марилла! Я восхитительно провела время. Чувствую, этот день прожит мной не напрасно. И сохраню это чувство навеки, даже если меня больше никогда не пригласят в дом священника. Миссис Аллан встретила меня у двери. На ней было великолепное платье из бледно-розового органди с дюжинами оборок и рукавами до локтей. Она выглядела совсем как серафим[29]. Знаете, я действительно начинаю думать, что мне хотелось бы, когда вырасту, стать женой священника. Священник, возможно, не будет возражать против моих рыжих волос. Такие мирские вещи его не должны волновать. С другой стороны, жене священника требуется природная образцовость. А я не такая. Поэтому, наверное, нет смысла об этом думать. Вы же знаете, Марилла: есть люди образцово-хорошие от природы, а есть другие. Вот я как раз из других. Миссис Линд говорит, что я полна первородного греха. А если так, можно сколько угодно стараться стать образцово-хорошей, но всё равно не добьёшься такой образцовости, как у тех, кто хорош от природы. Мне кажется, это очень похоже на геометрию. А всё-таки вы не считаете, что старания, если они серьёзны, тоже чего-то стоят? Миссис Аллан природно хорошая. Я обожаю её. Таких людей, как она или Мэттью, можно полюбить сразу и безоговорочно. Но вы же, Марилла, знаете, что есть другие, вроде миссис Линд. Чтобы их полюбить, нужно очень постараться. Не обойдёшься без убеждения, что ты должна любить их: ведь они так много знают, так много трудятся для церкви. Но приходится постоянно напоминать себе об этом, иначе забудешь. В доме священника была ещё одна девочка из воскресной школы в Уайт-Сендс. Её зовут Лоретта Бредли. Очень милая девочка. Не совсем родственная душа, но всё равно мне понравилась. Чай у нас был очень элегантный. Я неплохо соблюдала все правила этикета. После чая миссис Аллан играла на рояле и пела. И нас с Лореттой уговорила петь. По мнению миссис Аллан, у меня хороший голос и мне нужно петь в хоре воскресной школы. Вы не представляете, как меня взволновала эта мысль! Я давно мечтаю там петь, как Диана, но мне казалось, что нечего даже надеяться на это. Лоретте пришлось рано вернуться домой из-за большого концерта, который сегодня будет в Уайт-Сендс, и сестра Лоретты что-то там декламирует. Лоретта сказала, американцы два раза в месяц устраивают концерты в гостинице. Сборы от них идут на поддержку шарлоттаунской больницы. Некоторых людей из Уайт-Сендс приглашают выступить, и Лоретта надеется, что её тоже когда-нибудь пригласят. Я была потрясена.

После того как она ушла, мы с миссис Аллан поговорили по душам. Я ей всё рассказала: и про миссис Томас, и про близнецов, про Кети Морис и Виолетту, и про то, как оказалась в Зелёных Мансардах, и про трудности с геометрией. И вы не поверите, Марилла, но миссис Аллан призналась, что тоже не в ладах с геометрией. Ох, как же это меня ободрило! А когда я уже уходить собралась, в дом священника пришла миссис Линд. И как вам такая новость, Марилла? Совет попечителей нанял нового учителя. Женщину! Её зовут мисс Мюриэл Стейси. Разве не романтичное имя? Миссис Линд говорит, в Авонли никогда ещё не было учителя-женщины. По мнению миссис Линд, это опасное новшество. А по-моему, наоборот, очень здорово, что теперь нас будет учить женщина. Даже и не знаю теперь, как доживу две недели до начала занятий, до того хочется поскорее увидеть её.

Энни, подняв голову, ответила сама:

– Не пугайтесь, Марилла. Я просто шла по коньку крыши и свалилась. Подозреваю, у меня вывихнута лодыжка. Но в этом есть и хорошая сторона: я ведь могла сломать себе шею.

– Когда я разрешила тебе пойти на эту вечеринку, то должна была предположить, что ты выкинешь нечто подобное, – обличительно-резко, как констатируют неизбежное, отозвалась Марилла. – Заносите её в дом, мистер Барри, и уложите на диван. Господи, помилуй! Ребёнок в обмороке!

Марилла не преувеличивала. Сбылось одно из давних желаний Энни: боль в ноге обеспечила ей вполне полноценный обморок.

Мэттью, вызванный с поля, где собирал урожай, спешно отправился за врачом, вскоре привёз его, и тот обнаружил ущерб куда более серьёзный, чем предполагалось. Лодыжка у Энни была не вывихнута, а сломана.

Вечером Марилла, поднявшись с подносом в восточную мансарду, услышала в темноте жалобный возглас, который донёсся от кровати:

– Разве вам не жалко меня, Марилла?

– Это был твой собственный выбор, – ответила та, опуская штору и зажигая лампу.

– Именно потому вам и стоит меня пожалеть, – продолжала девочка. – Ведь когда сама виновата, это особенно тяжело. Страдать по чужой вине мне было бы гораздо легче. Вот вы, например, Марилла, как поступили бы, если бы кто-то вас вызвал на спор пройти по коньку крыши?

– Вот ещё чушь! Осталась бы на твёрдой земле, и пусть бы они успорились, – твёрдо проговорила Марилла.

– У вас есть сила духа, Марилла, а у меня нет. Я чувствовала, что не смогу вынести презрение Джози Пай. Она же потом злорадствовала бы всю мою жизнь. Мне кажется, я уже так сильно наказана, что вам не нужно сердиться на меня, Марилла. И знаете, падать в обморок, оказывается, совсем неприятно. А ещё доктор очень больно вправлял мне лодыжку. Теперь я не смогу ходить шесть или даже семь недель. И не увижу новую учительницу… Она же уже перестанет быть новой, когда я снова появлюсь в школе. И Гил… все остальные в классе меня обгонят. Ох, я несчастнейшая из смертных! Но постараюсь мужественно это перенести, если вы не будете на меня сердиться.

– Ладно, ладно, я не сержусь, – ответила ей Марилла. – Ты просто невезучий ребёнок. В этом нет никакого сомнения. Но, как ты сама говоришь, тебе самой от этого и страдать. А теперь давай-ка поужинай.

– Мне повезло, что у меня такое воображение, разве не так, Марилла? Оно мне сильно поможет пережить это время. Вот как вы думаете, что делают люди с отсутствием воображения, если вдруг ломают кости?

За семь ближайших недель у Энни было достаточно поводов благословлять своё воображение. Впрочем, помогало не только оно. Её навещали часто, и приходили к ней многие. Ни дня она не проводила в одиночестве. Порой её навещали сразу несколько одноклассниц, принося цветы, новые интересные книги и рассказывая обо всех событиях, происходивших в мире подростков Авонли.

– Все были так хороши и добры ко мне, Марилла, – сказала Энни в тот знаменательный день, когда оказалась в состоянии прохромать по комнате. – Не слишком приятно провести столько времени в кровати, но есть и светлая сторона. Я узнала, как много у меня друзей. Даже директор воскресной школы Белл ко мне приходил. Он действительно очень хороший человек. Не родственная душа, конечно, но всё-таки он мне нравится. Я теперь очень жалею, что раньше критиковала его проповеди. Мне теперь кажется, он всё-таки думает о том, что произносит. Вот только произносит так, будто думает совсем о другом, хотя мог бы произносить гораздо лучше, если бы приложил немного усилий. Я ему, в общем, на это достаточно прозрачно намекнула. Верней, поделилась собственным опытом, как свои короткие личные молитвы делаю интересными. А он рассказал мне, как мальчиком тоже сломал себе лодыжку. Очень трудно себе представить, что директор воскресной школы Белл когда-то был мальчиком. Даже воображение имеет свои пределы, и мне не удалось это представить. Сколько ни пробовала, он всё равно оставался с седыми бакенбардами и в очках. Ну почти таким же, как выглядит в воскресной школе, только маленького роста. А вот миссис Аллан очень легко представить девочкой. Миссис Аллан навещала меня целых четырнадцать раз! Разве этим нельзя гордиться, Марилла? Ведь она жена священника и так занята. И всё равно была такой жизнерадостной, когда меня навещала. И ни разу мне не сказала, что я сама виновата и теперь остаётся надеяться, что это послужит мне хорошим уроком. А миссис Линд именно это мне и говорила, когда навещала, и, между прочим, таким тоном, что чувствовалось: возможно, она и надеется, но совершенно в это не верит. И даже Джози Пай ко мне приходила. Я постаралась принять её настолько вежливо, насколько могла. Думаю, она сожалеет, что вынудила меня пройти по коньку. Ведь если бы я убилась, она бы всю жизнь потом несла бремя раскаяния. Но самой верной остаётся Диана. Она каждый день приходила подбодрить меня. Ох, как же я рада, что скоро снова пойду в школу! Мне столько уже всего рассказали о новой учительнице! Все девочки считают её очень милой. Диана сказала, что у неё самые прекрасные светлые вьющиеся волосы и очаровательные глаза. Одевается она тоже очень красиво. И буфов на рукавах у неё больше, чем у кого-нибудь в Авонли. Она каждую вторую пятницу устраивает декламацию, и каждый должен подготовить какой-нибудь отрывок для чтения или принять участие в диалоге. Даже представить себе такое – и то удовольствие. Джози Пай, правда, сказала, что она ненавидит декламации, но у неё же совершенно отсутствует воображение. Диана, Руби Гиллис и Джейн Эндрюс готовят к следующей декламации диалог под названием «Утренний визит». А по тем пятницам, когда декламации не бывает, мисс Стейси отправляется с учениками в лес. Это называется «полевой урок», на котором они изучают папоротники, цветы и птиц. А ещё по утрам и в конце каждого учебного дня они делают физкультурные упражнения. И всё это появилось благодаря тому, что теперь у нас учитель-женщина. Миссис Линд говорит, что ни о чём подобном в жизни не слышала, но мне это новшество кажется замечательным. Уверена, мисс Стейси станет мне родственной душой.

– А я уверена в одном, Энни Ширли: падение с крыши Барри ничуть не повредило твоему языку, – сказала Марилла.

– Так она-то именно так и судит, Марилла, что у меня получается лучше всех, и никакой тут нет с моей стороны нескромности. Как я могу быть нескромной, когда у меня настолько не ладится с геометрией? Вернее, на самом деле в последнее время я начала немного разбираться в ней. Мисс Стейси так хорошо объясняет, что почти сразу становится ясно. Но всё-таки я, наверное, никогда не смогу полностью разобраться в геометрии. Это очень унизительно. А с сочинениями у меня хорошо, и я пишу их с удовольствием. Мисс Стейси чаще всего позволяет нам выбрать тему самостоятельно. Но на следующей неделе мы будем писать о какой-нибудь выдающейся личности. Это трудный выбор. Ведь выдающихся личностей было так много! И наверное, это потрясающе – быть выдающейся личностью, чтобы о тебе писали сочинения даже после того, как ты умер. О, мне так хочется стать выдающейся!.. Я думаю, что, когда вырасту, стану медсестрой и поеду с Красным Крестом – посланницей милосердия на поле боя. Но это в том случае, если не смогу стать заграничным миссионером. Заграничный миссионер – это так романтично! Но чтобы им стать, нужно быть очень хорошей, и, боюсь, у меня это не получится. А ещё мы каждый день делаем зарядку. Она помогает нам стать сильными и способствует пищеварению.

– Способствует… Вот глупости, – отмахнулась Марилла, считающая зарядку совершеннейшей ерундой.

Впрочем, и полевые уроки, и пятничные декламации, и сочинения, и зарядка бледнели перед проектом, который мисс Стейси предложила школьникам в ноябре. К рождественским праздникам они должны были подготовить концерт и провести его в зале Клуба декламаций. Полученные средства предполагалось потратить на приобретение школьного флага.

Все ученики как один с восторгом поддержали этот план и немедленно начали готовиться к концерту. Но сильнее остальных это событие взволновало Энни Ширли. Замысел новой учительницы она приняла всей душой и с замирающим от восторга сердцем – пусть даже Марилла и относилась к нему с явной прохладой, считая глупостью и пустой тратой времени.

– Забивают вам голову ерундой. Только попусту тратите время, которое лучше было бы уделить занятиям, – ворчала она. – Не одобряю я, когда дети устраивают концерты и бегают на репетиции. Сплошное тщеславие, суета да бездельничанье.

– Не забывайте, Марилла, какая благородная у нас цель, – возражала Энни. – Флаг поможет воспитывать в нас патриотизм.

– Вздор! – оставалась при своём мнении Марилла. – Много ли патриотизма у вас в головах? Вы только и думаете, как повеселее провести время.

– Но ведь прекрасно, если патриотизм сочетается с развлечениями, – доказывала ей Энни. – Знали бы вы, Марилла, до чего увлекательно готовить концерт! Диана споёт на нём соло, а ещё у нас будут шесть хоровых номеров. Я участвую в двух драматических сценах: «Общество борьбы со сплетнями» и «Королева фей». А завершится концерт живой картиной «Вера, Надежда и Милосердие». В ней участвуют Диана, Руби и я – все в белом и с распущенными волосами. Я буду Надеждой, у которой руки сложены как в молитве, а взор устремлён ввысь. Вот так, – показала Энни. – И ещё мне предстоит декламация. Я буду репетировать на чердаке. У меня там в одном из текстов истошные стоны. Знаете, Марилла, как трудно впечатляюще истошно стонать? Джози Пай жутко злится, что не получила роль, которую хотела. Она была уверена, что ей дадут сыграть в «Королеве фей» королеву. Даже подумать смешно. Вы, Марилла, когда-нибудь видели такую толстую королеву фей, как Джози? Королевы фей всегда стройные. У нас её играет Джейн Эндрюс, а я играю фрейлину. Джози сказала, что фрейлина с рыжими волосами – это просто смехотворно и ещё хуже, чем толстая королева, но я не обращаю на неё внимания. У меня на голове будет венок из белых роз, а туфельки мне одолжит Руби Гиллис. Феям обязательно нужны туфельки. Ведь не может же фея носить ботинки, да ещё с окованными носами! Сцена будет украшена венками из еловых лап с розовыми бумажными розами. Мы будем выходить на сцену парами, как только публика усядется на места, и этот выход будет сопровождаться маршем, который Эмми Уайт сыграет на органе. О Марилла, я знаю, что вы не в таком восторге, как я, но неужели вы совсем не волнуетесь, хорошо ли ваша Энни себя проявит?

– Единственное, о чём я волнуюсь, – это чтобы ты проявила хорошее поведение. Всей душой жду, когда эта ваша суета закончится и ты наконец успокоишься. Ты же сейчас ни на что не годишься, твоя голова забита сценами да диалогами, и просто чудо, что свой язык ты ещё не истрепала до дыр.

Энни, вздохнув, поняла, что сочувствия от Мариллы ждать тщетно, и вышла на задний двор, освещённый молодым месяцем. Его серебряные лучи струились с зеленовато-яблочного неба сквозь оголённые ветви тополя. Мэттью колол дрова. Энни села на колоду и, уверенная, что в нём-то уж точно найдёт благодарного слушателя, принялась рассказывать про подготовку концерта.

– Ну я прямо думаю, это будет хороший концерт. И уверен, ты там со всем, что твоё, славно справишься, – улыбнулся он, глядя на дышащее вдохновением и энергией лицо Энни.

Эти две души были абсолютно родственны, и Мэттью не уставал благодарить небеса за то, что отстранён от воспитания Энни. Ведь, сложись иначе, он бы вечно разрывался между сочувствием к её склонностям и обязанностью придерживаться принятых правил. Но поскольку сей тяжкий крест ему не грозил, то он мог, по словам сестры, «потакать Энни сколько угодно». Впрочем, Мэттью был искренне уверен, что небольшое потакание порой приносит куда больше пользы, чем самая добросовестная и справедливая строгость.

Увы, измена знакомому торговцу не привела к желаемым результатам. В связи с расширением бизнеса мистер Лоусон увеличил штат продавцов, наняв племянницу своей жены. Она-то и предстала перед ошеломлённым Мэттью вместо хозяина или его сына, которых он рассчитывал увидеть. Это была энергичная девушка с высокой пышной причёской, большими карими глазами, которые она то и дело томно закатывала, широкой обескураживающей улыбкой, подчёркнуто модно одетая, да к тому же ещё с блестящими серебряными браслетами на руках, звеневшими при малейшем её движении. Мэттью, смущённый уже одним видом существа женского пола, при виде этих браслетов впал в ступор.

– Что желаете, мистер Катберт? – бодро и вкрадчиво осведомилась Люсилла Харрис, постукивая обеими руками о прилавок.

– У вас вот… это самое… есть какая-нибудь… какие-нибудь… Ну, скажем так, какие-нибудь садовые грабли? – запинаясь, промямлил Мэттью.

Мисс Харрис пришла в некоторое изумление, и её не следовало за это винить. Стояла середина декабря – далеко не то время, когда людям требуются садовые грабли.

– Думаю, парочка с прошлого лета у нас ещё осталась. Но они на складе. Пойду принесу, – тем не менее ответила она.

Пока её не было, Мэттью изо всех сил пытался собрать всю свою волю для новой попытки. Но, видимо, девушка возвратилась чересчур быстро, поэтому на её новый вопрос: «Что-нибудь ещё сегодня, мистер Катберт?» – он ответил:

– Ну, коли уж вы предлагаете, я могу взять… то есть посмотреть… Купить немного… Ну, это, знаете ли… семена травы.

Если мисс Харрис и раньше слышала от людей, что Мэттью Катберт несколько странноват, то теперь у неё складывалось впечатление, что он вовсе не в своём уме.

– Мы получим семена травы только весной, а сейчас, к сожалению, ничем не могу вам помочь, – вымолвила она.

– О да… конечно… как вы правильно говорите, – пятясь к двери в обнимку с граблями, выдавил из себя Мэттью.

Уже у порога он спохватился, что не заплатил. Это вынудило его с тоскливым видом вернуться к прилавку, и, пока мисс Харрис отсчитывала ему сдачу, он попытался ещё раз мобилизовать внутренние ресурсы.

– Ну а теперь, если не трудно… я бы тоже хотел… ещё хотел… то есть хотел бы посмотреть… на… сахар.

– Белый или коричневый? – терпеливо поинтересовалась девушка.

– Ох… ну прямо… коричневый.

Мэттью уносило всё дальше в сторону от желанного платья.

– Вон там стоит бочка, – показала, звякнув браслетами, продавщица. – Единственный вид, который у нас имеется.

– Я… я возьму двадцать фунтов, – сказал Мэттью, и на лбу у него выступили крупные капли пота.

Он окончательно пришёл в себя, лишь проехав половину пути до дома. «Ужасный опыт, – подумал он. – И поделом мне за предательство своего магазина. Нечего было в чужой наведываться».

По возвращении он убрал грабли в сарай для садовых инструментов, а сахар отнёс Марилле.

– Коричневый? – удивилась она. – Что тебя дёрнуло так много его купить? Знаешь же, как я редко им пользуюсь. Кладу его только в кашу для наёмных работников да в коричневый кекс. Но Джерри уволился, а кекс давно уже испечён. И сахар-то ужасно некачественный: крупный, тёмный. Уильям Блэр такого обычно не держит.

– Я… я подумал, может, как-нибудь пригодится, – пробурчав это, Мэттью сбежал.

Ещё раз обдумав со всех сторон ситуацию, он понял, что справиться с ней он сможет только при помощи безопасной женщины. О Марилле и речи идти не могло. Он чувствовал, что она зарубит его идею на корню. А кроме неё для Мэттью во всём Авонли оставалась единственная женщина, у которой ему не страшно было просить совета, и звали её миссис Линд. К ней он и обратился.

Добрая леди мигом перехватила инициативу у загнанного мужчины.

– Выбрать для вас платье в подарок Энни? Не сомневайтесь, я сделаю это. Завтра же поеду в Кармоди и займусь. Вы что-то уже присмотрели?

– Нет.

– Тогда выберу на свой вкус. Полагаю, красивый оттенок насыщенного коричневого ей будет очень к лицу. У Блэра как раз появилась замечательная ткань «глория». Кстати, я и сшить могу сама. Ведь если платье будет шить Марилла, девочка догадается обо всём раньше времени – какой уж тут сюрприз? А мне это нисколько не трудно. Сошью по выкройке своей племянницы Дженни Гиллис. У них с Энни фигуры похожи, как две капли воды. Да, именно так и сделаю.

– Что ж, очень вам благодарен и… и… даже не знаю… но хотел… Я думаю, рукава сейчас делают как-то иначе, чем раньше. Если я не прошу слишком многого, то пусть они будут такие… по-новому.

– Пышные? Ну конечно. Можете не беспокоиться, Мэттью. Сделаю по последней моде, – заверила миссис Линд.

«С удовольствием увижу, как эта бедная девочка наконец-то будет одета во что-то приличное, – подумала она, когда Мэттью удалился. – Вещи, которые для неё шьёт Марилла, просто нелепы. Меня сто раз уже подмывало ей это высказать, но я сдерживалась. Марилла терпеть не может советов. Думает, что ей самой всё известно о воспитании детей, хоть она и старая дева. Вырастила бы их с моё, тогда поняла бы, что единого и подходящего для всех метода не существует. Дети – не слагаемые в арифметике, где от перемены мест сумма не меняется. Каждый человек из плоти и крови требует своего подхода. Марилла этого не понимает, вот в чём её ошибка. Ей кажется, что некрасивыми платьями она воспитает в Энни смирение, а на самом деле породит только зависть и недовольство. Полагаю, девочка прекрасно понимает, что её одежда отличается от того, что носят её подруги. Но подумать только: Мэттью Катберт обратил на это внимание! Мужчина, проспавший шестьдесят с лишним лет, вдруг проснулся».

В следующие две недели Мариллу не оставляло подозрение, что её брат поглощён какой-то затеей, но какой именно, она поняла только в канун Рождества, когда миссис Линд принесла новое платье. Марилла восприняла это довольно мирно, хоть её вовсе не убедило дипломатичное объяснение Рэйчел, что Мэттью попросил сшить платье её, а не собственную сестру исключительно из опасения, как бы Энни не догадалась заранее о подарке.

– Вот, значит, почему Мэттью ходил две недели с такой загадочной ухмылкой, – сухо, но без особого раздражения проговорила она. – Так и догадывалась, что он какую-то глупость задумал. На мой взгляд, у Энни и без того достаточно платьев. Осенью я сшила их ей целых три: хороших, тёплых, практичных. А всё, что сверх этого, – просто ненужная расточительность. Рэйчел, на эти рукава у тебя ушло столько ткани, что из неё можно сшить целый лиф для платья. А ты, Мэттью, только потакаешь тщеславию Энни, хотя она уже и без того самодовольна, как павлин. Что ж, надеюсь, она наконец успокоится. Она ведь бредила этими рукавами с тех самых пор, как они появились, но с просьбой их сшить обратилась ко мне всего один раз. Это же глупость! Они с каждым годом становятся всё пышней и уже похожи на воздушные шары. Если так пойдёт дальше, то тем, кто их носит, скоро придётся проходить в двери боком.

Вопреки опасениям жителей Авонли, что Рождество в этом году будет зелёным, снег накануне всё-таки смилостивился и выпал. Через заиндевевшее окно своей мансарды Энни счастливым взором оглядывала преобразившиеся окрестности. Ели в Призрачном лесу торжественно опушились снегом. Берёзы и дикие вишни стояли словно осыпанные жемчугом. Вспаханные поля были похожи на белоснежные волны, а морозный воздух, казалось, слегка позванивал. Сбегая по лестнице вниз, Энни запела. Чистый и звонкий голос её разнёсся по всему дому.

– Счастливого Рождества, Марилла! Счастливого Рождества, Мэттью! – воскликнула она, оказавшись на кухне. – Разве это не по-настоящему счастливое Рождество7 Я так рада, что оно белое! Любое другое Рождество кажется каким-то ненастоящим, правда? Зелёное Рождество ведь на самом деле совсем не зелёное, а противно линялое, коричневое и серое. И почему только людям приходит в голову его называть зелёным? Почему… почему… почему… Мэттью! Это для меня? О Мэттью!

Мэттью робко высвободил платье из бумажных пут и протянул его Энни, краем глаза с опаской косясь на Мариллу. Та с презрительным видом наполняла чайник, хотя украдкой весьма заинтересованно наблюдала за происходящим.

Энни в благоговейной немоте смотрела на платье. Какое же оно было красивое! Мягкая коричневая ткань «глория» отливала шёлковым блеском. Юбка, присборенная, с изящнейшими оборками по низу… Лиф узкий, с небольшими рюшами и воротничком из тонкого кружева… Венчали это великолепие рукава с длинными манжетами до локтей и двумя превосходными буфами над ними, которые отделялись друг от друга рядами оборок и бантиков из коричневой шёлковой ленты.

– Это рождественский подарок для тебя, Энни, – застенчиво произнёс Мэттью. – Но почему… почему ты, Энни… Тебе не понравилось?.. Ну ладно… ладно…

В глазах Энни стояли слёзы.

– Не понравилось? – Положив платье на стол, она молитвенно сложила руки. – О Мэттью! Оно совершенно исключительное. Я никогда не смогу достойно отблагодарить вас! Вы только взгляните на эти рукава! Это просто счастливый сон.

– Ну, ну, давайте завтракать, – прервала её Марилла. – Я считаю, что это платье совершенно тебе не нужно. Но коли уж Мэттью его приобрёл, то обращайся с ним аккуратно. Миссис Линд ещё оставила тебе ленту для волос. Коричневую. В тон платья. И садись-ка за стол.

– Не понимаю, как можно завтракать в такой романтический момент своей жизни! – воскликнула исполненная восторга Энни. – Нет, это будет слишком обыденно. Предпочитаю устроить себе пир для глаз и любоваться платьем. Я так рада, что пышные рукава по-прежнему в моде. Я бы, наверное, не пережила, если бы они вышли из моды, прежде чем у меня появилось такое платье. Понимаете, я бы тогда всю жизнь чувствовала, что пропустила их. А как чудесно со стороны миссис Линд подарить мне ещё и ленточку! Теперь уж мне просто необходимо стать очень хорошей. Мне всегда в такие моменты становится жаль, что это не так, и я принимаю решение стать образцовой. Только его потом очень трудно выполнить из-за непреодолимых соблазнов. Но теперь я буду стараться изо всех сил.

После обыденного завтрака появилась Диана. Она неслась к дому Катбертов по заснеженному мосту – яркая фигурка в малиновом пальто. Диана выбежала ей навстречу.

– С Рождеством, Диана! О, это чудесное Рождество! Сейчас ты увидишь нечто великолепное! Мэттью мне подарил прекраснейшее платье с такими рукавами, что лучше и представить себе нельзя.

– У меня тоже есть кое-что для тебя, – тяжело дыша после пробежки, проговорила Диана. – Вот, держи, – протянула она Энни коробку. – Тётя Джозефина прислала нам целый ящик всего. И это для тебя. Я бы ещё вчера вечером принесла, но посылку доставили уже в темноте, а идти через Призрачный лес мне не хотелось.

Энни открыла коробку. Сверху лежала открытка, на которой было написано: «Девочке Энни с пожеланием счастливого Рождества!» А под открыткой обнаружилась пара изящных туфелек с бисерной отделкой на носах, с атласными бантиками и блестящими пряжками.

– Ох-х! – выдохнула Энни. – Это, пожалуй, даже слишком. Должно быть, я сплю.

– Я бы скорей назвала это провиденциальным, – старательно выговорила последнее слово Диана. – Разве не благословение, что тебе теперь не придётся одалживать туфли у Руби? У неё ноги больше твоих на два номера, и было бы очень обидно слышать, как ты ими шаркаешь по сцене. Джози Пай очень разочаруется, что этого не произойдёт. Кстати, имей в виду, что Роб Райт отправился после репетиции домой вместе с Герти Пай. Можешь себе представить?

В этот день авонлийские школьники пребывали в лихорадочном волнении. Нужно было украсить зрительный зал перед концертом, а затем провести генеральную репетицию. А вечером состоялся концерт, имевший оглушительный успех. Публики пришло столько, что небольшой зал оказался заполненным до предела. Все выступили превосходно, но самой яркой звездой была Энни. Даже завистливая Джози Пай не могла этого отрицать.

– Какой блестящий вечер! – с придыханием говорила Энни Диане, когда они вместе шли после концерта домой и яркие звёзды сияли высоко над их головами на чёрном небе.

– Всё прошло очень хорошо. Думаю, мы заработали около десяти долларов, – отметила практичная Диана. – Знаешь, мистер Аллан собирается отправить заметку о нашем концерте в шарлоттаунские газеты.

– О Диана! Неужели мы увидим в газете свои имена? Как подумаю, прямо мурашки по телу. Ты пела невероятно элегантно. Я гордилась тобой больше, чем ты можешь себе представить, а когда тебя вызывали на бис, говорила себе: «Это моей сердечной подруге выпала такая честь!»

– Ну а твои декламации всех просто потрясли, Энни. Особенно та, грустная.

– Ой, Диана, я так нервничала… Совершенно разволновалась, когда мистер Аллан объявил моё выступление. Даже не помню, как дошла до сцены. У меня было такое чувство, будто бы миллионы глаз буравят меня насквозь. В какой-то момент мне показалось, что я вообще не смогу начать. А потом вспомнила о своих прекрасных пышных рукавах, и они придали мне храбрости. Я же должна теперь соответствовать своим рукавам, Диана. Ну и начала, и мне казалось, мой собственный голос доносится до меня откуда-то издалека. Сделалось так легко, словно мне все откуда-то тихо нашёптывали, а я просто, как попугай, повторяла. Очень предусмотрительно с моей стороны, что я догадалась как следует отрепетировать эти декламации на чердаке. Иначе бы так удачно сегодня не вышло. Я впечатляюще стонала?

– Да, конечно. Ты прекрасно стонала, – заверила её Диана.

– А когда я возвращалась на место, то увидела, что старая миссис Слоан вытирает слёзы. Знаешь, Диана, как замечательно, если сумел растрогать кого-то до самого сердца? И так романтично принять участие в концерте, правда? Вот уж действительно неизгладимое впечатление.

– Мальчики тоже прекрасно сыграли сценку, – сказала Диана. – Гилберт Блайт был великолепен, Энни, и я считаю твоё обращение с ним ужасным. Нет, погоди. Я не стану молчать, пока ты не дослушаешь. Когда ты после «Королевы фей» убежала со сцены, у тебя из волос выпала одна роза, а Гил её подобрал и засунул себе в нагрудный карман. Вот! Уверена, что тебе, такой романтичной, приятно это услышать.

– Для меня не имеет ровно никакого значения, что делает этот человек, – бросила свысока Энни. – Никогда о нём вообще не думаю.

Тем вечером Марилла и Мэттью, впервые за последние двадцать лет побывавшие на концерте, засиделись на кухне у очага уже после того, как Энни легла спать.

– Ну прямо думаю, наша Энни справилась лучше всех других, – с гордостью проговорил Мэттью.

– Да, это так, – признала Марилла. – Она умный ребёнок, Мэттью. И выглядела тоже очень хорошо. Я вообще-то была против этой концертной суеты, но, полагаю, всё же особенного вреда в ней нет. Ну и я сегодня очень гордилась Энни, хотя и не намерена ей об этом говорить.

– Ну а я гордился и так прямо ей и сказал, перед тем как она спать ушла, – признался Мэттью. – Надо бы нам посмотреть, что мы сможем сделать для неё в будущем, Марилла. Думаю, со временем ей потребуется куда больше, чем школа в Авонли.

– У нас пока есть время поразмыслить, – отозвалась сестра. – В марте ей только исполнится тринадцать. Хотя сегодня вечером я вдруг заметила, как она выросла. Миссис Линд сшила платье чуть длинноватым, и Энни в нём кажется такой высокой… И растёт она быстро, и учится хорошо. Думаю, лучшим местом для неё в будущем станет Королевская академия. Вот это и постараемся ей устроить. Но ещё год или два говорить на эту тему преждевременно.

– Ну размышлять-то и раньше не повредит, – остался при своём мнении Мэттью. – Чем больше думаешь о таком, тем лучше.

– Ещё через три года мы сможем делать себе высокие причёски, – сказала Диана. – Элис Белл всего шестнадцать, а она уже укладывает волосы наверх. По-моему, это смешно, и я сама подожду до семнадцати.

– Будь у меня такой кривой нос, как у Элис Белл, я бы не… Ой, нет, – спохватилась Энни. – Лучше промолчу о том, чего бы не делала на её месте, потому что иначе выйдет ужасно немилосердно. К тому же я сравниваю её нос со своим, а это тщеславие. Боюсь, я слишком много думаю о своём носе с тех самых пор, как давным-давно услышала по его поводу комплимент и он стал для меня большим утешением. Ой, Диана, посмотри! Кролик! Обязательно надо его запомнить для нашего сочинения. Я считаю, что зимний лес так же прекрасен, как летний. Он белый, заснеженный. Будто бы спит и видит прекрасные сны.

– Мне нравится эта тема. С удовольствием напишу о зимнем лесе, когда придёт время, но тема сочинения, которое мисс Стейси нам задала к следующему понедельнику, просто ужасна, – вздохнула Диана. – Зачем ей понадобилось, чтобы мы написали историю, которую сами придумаем?

– Но это же легче лёгкого, – возразила Диана.

– Тебе-то конечно. У тебя есть воображение. А что делать тому, кто без него родился? Ты-то, наверное, уже придумала и написала свою историю.

Энни кивнула, стараясь изо всех сил скрыть добродушное самодовольство, но оно всё равно отразилось на её лице.

– Я написала её в прошлый понедельник вечером, и называется она «Ревнивая соперница, или Их разлучит только смерть». Я прочитала Марилле. Она сказала, что это чушь и ерунда. Потом прочитала Мэттью. Он сказал, что всё нормально. Вот такая критика мне нравится. Это трогательная и грустная история. Я плакала, когда писала её. Мои героини – две прекрасные девы, Корделия Монморанси и Джералдина Сеймур. Они жили в одной и той же деревне и были очень друг к другу привязаны. Корделия – по-королевски величественная брюнетка с копной тёмных волос и жгучим, огненным взором. И столь же по-королевски величественная Джералдина, но с волосами, как золотая парча, и бархатистым взором лиловых глаз.

– Никогда не видела людей с лиловыми глазами, – Диану охватило сомнение в правдоподобности этого образа.

– Я тоже, – призналась Энни. – Просто представила себе. Хотелось чего-то из ряда вон выходящего и необычайного. У Джералдины также было алебастровое чело. Теперь я знаю, что такое алебастр. Одно из преимуществ тринадцатилетнего возраста: узнаёшь куда больше разного, чем знала в двенадцать.

– Ну и что же произошло с Корделией и Джералдиной? – заинтересовалась их судьбой Диана.

– До шестнадцати лет они росли бок о бок в счастье и красоте, а потом в их деревню приехал Бертрам де Вере и влюбился в красавицу Джералдину. Однажды лошадь, запряжённая в её карету, вдруг понесла, а он спас жизнь Джералдине. Она потеряла сознание в его объятиях, и он целых три мили нёс её домой на руках – ведь карета-то была вдребезги разбита. Но оказалось, что я не могу себе представить, как он делает ей предложение, потому что собственного опыта у меня пока нет. И я спросила у Руби Гиллис. Мне казалось, она должна знать – ведь у неё уже так много сестёр вышли замуж. Она мне рассказала, что однажды спряталась возле холла в кладовке и подслушала, как Малкольм Андрес делал предложение её сестре Сьюзен. Он первым делом сообщил, что его отец передал ему их ферму, а потом и спрашивает: «Как ты посмотришь, милая, если мы с тобой этой осенью образуем семью?» А Сьюзен ему ответила: «Да. Нет. Не знаю. Мне нужно сначала подумать». Вот так быстренько они и обручились. Но, по-моему, это было не очень романтичное предложение. Пришлось мне самой придумывать, как получится. И получилось очень красиво и поэтично. Бертрам встал на одно колено, – хоть Руби и говорит, что теперь это уже не принято. А Джералдина ответила ему длинной речью на целую страницу. Это мне очень трудно далось, Диана. Пять раз переписывала, но теперь считаю, что получился шедевр. Бертрам подарил Джералдине кольцо с бриллиантами и рубиновое ожерелье и сказал, что медовый месяц они проведут, путешествуя по Европе, он ведь был несметно богат. Но над их счастьем уже нависла чёрная тень. Корделию, едва узнала она о помолвке подруги с Бертрамом, обуяла скрытая ярость, ибо она сама была тайно в него влюблена. Её привязанность к Джералдине сменилась жгучей ненавистью, особенно после того, как она увидела ожерелье и кольцо. И Корделия поклялась себе, что Джералдина никогда не выйдет замуж за Бертрама. Коварно прикидываясь близкой подругой, она однажды вечером заманила её на мост и столкнула с него в стремительный, бурный поток. Но напрасно надеялась Корделия, что они с Джералдиной были одни. Бертрам оказался поблизости, он услышал торжествующий смех Корделии и всё увидел и мгновенно кинулся в бурный поток, воскликнув: «Я спасу тебя, дорогая моя, несравненная Джералдина!» Но, увы, он забыл, что не умеет плавать, и оба они утонули, сжимая друг друга в крепких объятиях. Вскоре тела их выбросило на берег. Похоронили их вместе, в одной могиле, и похороны были очень величественные. Я считаю, Диана, что завершать истории величественными похоронами гораздо более романтично, чем свадьбами. Ну а Корделия от угрызений совести вскоре сошла с ума, и её заперли в сумасшедшем доме. По-моему, это очень поэтичное возмездие за её преступление.

– Это совершенно прекрасно, – выдохнула Диана, явно принадлежавшая к той же школе критиков, что и Мэттью. – Не понимаю, как тебе удаётся придумывать такие истории, Энни! Ах, мне бы хоть чуточку твоего воображения…

– Оно у тебя появилось бы, если бы ты его развивала, – бодро откликнулась Энни. – У меня только что возникла идея. Диана, давай создадим свой клуб сочинителей рассказов и будем их писать для практики как можно больше. Возможно, тебе на первых порах будет трудно, но ты можешь рассчитывать на мою помощь, пока у тебя самой не начнёт получаться. Так ты разовьёшь своё воображение. Мисс Стейси очень это приветствует. Только воображение нужно направлять в правильную сторону. Это мне посоветовала миссис Аллан после того, как я рассказала ей о Призрачном лесе. Она считает, что моё воображение тогда пошло по неправильному пути.

Клуб сочинителей рассказов был создан и начал действовать. Сперва число его членов ограничивалось только Энни и Дианой, потом к ним присоединились Джейн Эндрюс и Руби Гиллис, а следом за ними ещё две девочки почувствовали необходимость развить воображение. Мальчиков не приглашали, хотя Руби Гиллис и утверждала, что с ними работа пошла бы ещё интенсивнее.

– Это невероятно интересно! – сообщила Энни Марилле. – Каждая девочка читает вслух свой рассказ, а затем мы его обсуждаем. Все сочинения потом будут свято храниться, чтобы дойти до наших потомков. Каждая из нас выбрала себе псевдоним. Я, например, Розамунда Монморанси. Все девочки неплохо справляются. Руби Гиллис несколько сентиментальна. В её рассказах чересчур много любви. А как известно, когда чего-нибудь слишком много, то это даже хуже, чем слишком мало – вы же сами знаете, Марилла. У Джейн, наоборот, никакой любви нет вовсе. Она объяснила, что если о ней напишет, то будет чувствовать себя очень глупо, когда начнёт читать вслух. А в рассказах Дианы слишком много убийств. Это из-за того, что она иногда не может придумать, как поступить со своими героями, и ей приходится от них избавляться. Я часто подсказываю девочкам темы, но мне нетрудно. У меня в голове миллион разных историй.

– Я думаю, это ваше писание – самая большая глупость из всех, что раньше взбредали тебе на ум, – фыркнула Марилла. – Забиваете головы ерундой вместо того, чтобы с пользой потратить время на уроки. И читать-то эти рассказы – один вред, а уж самим сочинять ещё хуже.

– Марилла, но мы же стараемся, чтобы во всех рассказах была мораль, – с жаром принялась защищать своё начинание Энни. – Я всегда на этом настаиваю. Хорошие люди в наших рассказах вознаграждаются, а плохих ждёт наказание. Мы воспитываем у читателей благородные чувства. Мораль – великая вещь. Так говорит мистер Аллан. Я прочла им с миссис Аллан один из своих рассказов, и они сочли его мораль превосходной. Только почему-то смеялись в неподходящих местах. Мне больше нравится, когда люди плачут. Джейн и Руби почти всегда плачут, когда я дохожу до трагических мест. Диана написала о нашем клубе тёте Джозефине, и та попросила обязательно прислать ей несколько рассказов. Мы переписали четыре лучших, отправили, и мисс Джозефина Барри ответила, что ей никогда ещё не приходилось читать ничего столь забавного. Это нас несколько озадачило. Ведь мы ей послали страшно трагические истории, в которых почти все умерли. Но я рада, что мисс Барри они понравились. Это значит, наш клуб несёт миру добро, а именно это, как говорит миссис Аллан, должно быть нашей целью в любом деле. Я очень хочу сделать это своей целью во всём, но иногда за каким-нибудь развлечением забываю. Надеюсь, что, когда вырасту, стану хоть немного похожа на миссис Аллан. Как вы думаете, Марилла, у меня есть надежда на это?

– Сомневаюсь, – получила она не слишком оптимистичный ответ. – Уверена, миссис Аллан не была такой глупой и забывчивой девочкой, как ты.

– Но она не сразу стала такой хорошей, как сейчас, – с очень серьёзным видом проговорила Энни. – Она мне призналась, что была ужасно озорной девочкой и постоянно попадала в разные переделки. Меня это так ободрило. Наверное, нехорошо с моей стороны радоваться тому, что другие люди были плохими и озорными. Миссис Линд говорит, что её шокирует, когда она узнаёт о чьём-то плохом поведении – даже если этот человек был тогда совсем маленьким. Однажды она услышала, как священник признался, что в детстве украл из кладовой своей тёти клубничный пирог. И у миссис Линд с тех пор совершенно пропало к нему уважение. Но я бы совсем по-другому отнеслась к этому. По-моему, с его стороны, наоборот, благородно признаться в таком поступке. Это может удержать многих нынешних мальчиков от чего-нибудь дурного, чтобы им потом не пришлось стыдиться и раскаиваться. А многих его слова ободрят. Они поймут, что, даже совершив проступок, можно потом стать священником. Вот как я это понимаю, Марилла.

– А я понимаю, – откликнулась та, – что сейчас самое время закончить мытьё посуды. Из-за своей болтовни ты возишься с ней на полчаса больше, чем надо. Учись заканчивать дела, прежде чем начинать разговоры.

– Получит же у меня мисс Энни, когда вернётся домой, – мрачно посулила она, нарезая щепу для растопки с гораздо большей энергией, чем требовалось.

Мэттью уже вернулся с поля и терпеливо ждал ужина в своём уголке.

– Вечно с Дианой где-то болтается, – кипела Марилла. – То рассказы пишет, то роли репетирует, то ещё какой-нибудь ерундой занимается, напрочь забывая и о времени, и о своих обязанностях. Необходимо её окоротить, хоть бы миссис Аллан и говорила, что она самый умный и самый милый ребёнок из всех ей известных. Может, конечно, оно и так. Энни достаточно умна и мила, но голова у неё забита всякими глупостями. И никогда не знаешь, какая проявится в следующий раз. Не успеет она остыть после одной, как уже другая на подходе. Ни больше ни меньше!.. Ох, я сейчас повторяю то же самое, что говорила на собрании Рэйчел Линд. Меня это страшно возмутило, и хорошо, что миссис Аллан заступилась за Энни. Не вмешайся она, я сама бы наговорила Рэйчел всякого… Да, у Энни полно недостатков, этого не отнимешь. Но её воспитанием занимаюсь я, а не Рэйчел Линд, которая отыскала бы недостатки в самом архангеле Гаврииле, если бы он жил в Авонли. И всё-таки уходить из дома, когда ей велено позаботиться об ужине, – полное безобразие. Раньше, при всех её недостатках, Энни всё-таки была послушной и обязательной. Прискорбно, что сегодня в ней проявились совсем другие качества.

– Ну я прямо не знаю, – наконец произнёс терпеливый Мэттью, до сих пор молча слушавший, как сестра изливает негодование. Его многолетний опыт подсказывал, что Марилла справится с делами гораздо быстрее, если ей не возражать. – Возможно, ты слишком торопишься осуждать её. Не называй её ненадёжной, не убедившись, что она ослушалась без серьёзной причины. Может, у неё есть какое-то объяснение. Энни – мастер всё объяснять.

– Её здесь нет, хотя ей было велено сидеть дома, – не вняла доводам брата Марилла. – Думаю, ей не так-то просто будет убедить меня в своей правоте. И конечно, я не сомневалась, что ты встанешь на её сторону, Мэттью. Только не забывай, кто воспитывает Энни.

К тому времени, как Марилла приготовила ужин, уже совсем стемнело, но Энни по-прежнему нигде не было видно: ни дома, ни на мосту, ни бегущей вверх по аллее Влюблённых, ни с виноватым видом спешащей по саду к двери… Марилла мрачно вымыла посуду и собралась спуститься в подвал. Ей понадобилась свеча, и она решила взять подсвечник, что обычно стоял на столе у Энни. Там-то, в восточной мансарде, едва её залил свет от зажжённой свечи, и обнаружилась пропавшая Энни. Она лежала на кровати, уткнув лицо в подушки.

– Святые угодники! – вырвалось у изумлённой Мариллы. – Ты что, спала, Энни?

– Нет, – донёсся приглушённый подушкой ответ.

– Значит, заболела? – Марилла встревоженно приблизилась к кровати.

Энни зарылась в подушки ещё глубже, точно стремясь навсегда спрятаться от людских глаз.

– Нет, но, пожалуйста, уходите, Марилла. Не надо на меня смотреть. Я в бездне отчаяния. Мне безразлично теперь, кто будет первым в классе, кто напишет лучшее сочинение или будет петь в хоре воскресной школы. Такие мелочи для меня уже не играют роли, потому что моя карьера завершена. О Марилла, пожалуйста!.. Уходите и не смотрите больше на меня.

– Кто-нибудь когда-нибудь слышал подобное, хотела бы я знать? – пробормотала озадаченная Марилла. – Энни Ширли, что с тобой? Что ты опять учудила? Вставай сейчас же и расскажи мне. Сию минуту, тебе говорят. Вот так. Ну, в чём дело?

Энни против воли, но покорно сползла с кровати на пол.

– Мои волосы, Марилла. Посмотрите на них, – прошелестел её полный отчаяния шёпот.

Марилла, подняв свечу, присмотрелась. Волосы, спадавшие волнами Энни на спину, действительно выглядели очень странно.

– Что ты сделала с ними, Энни Ширли? Они же зелёные.

Назвать этот цвет зелёным можно было только условно: странный, тускло-бронзовый, с неровными прядями исконного рыжего, которые лишь усиливали ужасающий эффект. Никогда прежде Марилле не приходилось видеть ничего более странного.

– Да, они зелёные, – простонала Энни. – Мне казалось, что ничего нет хуже рыжих волос, но теперь я знаю – зелёные в десять раз хуже. О Марилла, вы даже не представляете, сколь безгранично я несчастна!

– Я не представляю, как тебе это удалось, но намерена выяснить, – сказала Марилла. – Отправляйся-ка на кухню, иначе замёрзнешь: здесь холодно. Там и расскажешь, что ты натворила. Я-то ждала чего-нибудь подобного: ты почти два месяца прожила без неприятностей. Так и знала: не к добру эта тишь да гладь. Ну и что же стряслось с твоими волосами?

– Я их покрасила.

– Покрасила? Покрасила волосы? Энни Ширли, разве не знаешь, что это неприлично?

– Знаю, что это немного неприлично, – подтвердила Энни. – Но мне казалось, есть смысл побыть немного неприличной, если в результате избавишься от рыжих волос. Я учла возможные потери. И чтобы сгладить последствия, приняла решение образцово вести себя во всём остальном.

– Ну приди мне блажь покрасить волосы, я бы выбрала всё же нормальный цвет, а не зелёный, – ехидно заметила Марилла.

– А я и не выбирала зелёный, – уныло объяснила Энни. – Когда решаешься быть какой-то особенно нехорошей, то ради стоящей цели. Он мне сказал, после этого волосы станут глубокого и красивого цвета воронова крыла. Он твёрдо это обещал. Могла ли я сомневаться, что именно так и будет? Я ведь знаю, как неприятно, когда твёрдо уверяешь в чём-нибудь, а в твоих словах сомневаются. И миссис Аллан говорит, что мы не должны никого подозревать во лжи, за исключением случаев, когда у нас есть твёрдые доказательства. Теперь-то у меня есть доказательство. Зелёные волосы для любого твёрдое доказательство. Но тогда у меня ещё его не было, и я поверила буквально каждому его слову.

– Чьему каждому слову? Кто тебе это сказал? Кого ты имеешь в виду?

– Торговцу, который был здесь сегодня днём. У которого я купила краску.

– Энни Ширли! Сколько раз тебе ещё повторить, чтобы ты не пускала в дом этих итальянцев? Вот уж совсем не надо, чтобы они сюда шастали.

– Я это помню и в дом его не пустила, а сама к нему вышла и плотно закрыла за собой дверь. Он показывал мне свои товары на ступеньках крыльца. И он вовсе не итальянец, а немецкий еврей, с большим коробом очень интересных вещей. Такой симпатичный человек, и так ему трудно приходится в жизни. Он сказал, что работает до полного изнеможения. Жена и дети его остались в Германии, и ему нужно скопить достаточно денег на их переезд сюда. Он так трогательно говорил об этом и о том, как тоскует по своей семье… У меня от сочувствия сердце сжалось, и я поняла, что должна хоть немного его поддержать. Тут мне на глаза и попался пузырёк с краской для волос, а торговец мне объяснил, что после неё любые волосы делаются великолепного глубокого цвета воронова крыла, и к тому же она не смывается. Я тут же представила себя с прекрасными, чёрными, как вороново крыло, волосами, и соблазн оказался непреодолим. Но краска стоила семьдесят пять центов, а у меня из личных денег осталось только пятьдесят. Мне кажется, у этого торговца всё-таки очень доброе сердце, потому что он ради меня согласился продать мне за пятьдесят, хотя, по его словам, это было практически даром. Так вот, я купила, и он ушёл, и тогда я поднялась к себе и нанесла старой щёткой для волос краску на свои волосы, как написано в инструкции. Всю бутылку израсходовала и, ох, Марилла, как же раскаялась, увидев, во что превратились мои волосы!.. И с тех пор не перестаю раскаиваться.

– Ну надеюсь, раскаяние пойдёт тебе во благо, – сурово произнесла Марилла. – Может, поймёшь наконец, куда способно завести твоё тщеславие. Но что теперь с тобой делать, даже не представляю. Вымой-ка голову хорошенько, а дальше посмотрим.

Энни щедро использовала и воду, и мыло, но с тем же успехом могла надеяться смыть с волос их естественную рыжину. Преувеличив все прочие достоинства своей краски, торговец проявил честность в одном: она действительно не смывалась.

– О Марилла, и что же теперь? – расплакалась Энни. – Мне этого никогда не пережить. Люди уже забыли о всех моих прежних ошибках: и про торт с микстурой, и про сироп для Дианы, и про скандал с миссис Линд… Но этого уж точно никогда не забудут. Я прослыву недостойной. Ох, Марилла, вот уж действительно, «в сколь путаную сеть мы попадаем, когда ко лжи впервые прибегаем». Это стихи, но совершенная правда. Ох, как будет смеяться теперь Джози Пай! Марилла, я не могу смотреть в лицо Джози Пай. Я самая несчастная девочка на острове Принца Эдуарда.

Несчастье Энни продолжалось неделю, в течение которой она никуда не ходила, то и дело принимаясь мыть голову. Диана, единственная из всех девочек посвящённая в роковую тайну, поклялась её свято хранить и, к чести своей, слово сдержала.

В конце недели Марилла решилась на кардинальную меру.

– Мыть бесполезно, – категорически заявила она. – Это необыкновенно стойкая краска. Выйти из дома в таком виде ты не можешь. Значит, единственный выход – постричь тебя.

Губы у Энни задрожали, однако, поняв, что доводы Мариллы хоть и горьки, но справедливы, она с обречённым видом принесла ножницы.

– Раз так, пожалуйста, Марилла, состригите уж сразу всё, и покончим с этим. Сердце моё разбито. Какое неромантическое несчастье! В книгах девочки теряют волосы или от тяжёлой болезни, или когда продают их, чтобы выручить деньги на какое-нибудь доброе дело. Уверена, я согласилась бы потерять свои волосы вот так, но совершенно неутешительно лишиться их из-за того, что покрасилась в зелёный цвет, правда? Я буду рыдать всё время, пока вы их стрижёте, если это вам не помешает. Мне очень грустно.

И Энни рыдала. А позже, когда она поглядела в зеркало, её лицо выразило подлинное отчаяние. Марилла основательно потрудилась, так как пришлось состричь очень много волос, и результат, очень мягко говоря, был совсем не к лицу Энни. Едва увидев своё отражение, она отвернула зеркало к стене с восклицанием:

– Никогда больше не посмотрюсь в него! Хотя нет, – и она вдруг повернула зеркало обратно. – Я буду смотреть! Пусть это станет мне наказанием за то, что я так себя вела. Буду смотреть на себя каждый раз, как вхожу в свою комнату, и понимать, как я безобразна. И запрещу себе воображать, будто это не так. Раньше я думала, что вовсе не горжусь своими волосами, а теперь понимаю, что гордилась, ещё как! Они были такие длинные, густые, вьющиеся… хоть и рыжие. Теперь, наверное, скоро что-нибудь случится с моим носом.

В школе никто, кроме Дианы, не знал об истинной причине происшедшего, поэтому появление Энни произвело сенсацию. Джози Пай, конечно, не преминула объявить, что она похожа на пугало.

– Знаете, я ей ничего не ответила, – рассказывала Энни в понедельник вечером Марилле, которая лежала на диване после очередного приступа мигрени. – Безропотно сносить подобные слова я считаю частью своего покаяния. Очень обидно, когда тебя называют пугалом, и мне хотелось много всякого ей ответить, но я не стала. Ограничилась одним, очень коротким, презрительным взглядом, а потом простила её. Когда удаётся кого-то простить, чувствуешь себя очень добродетельной, правда, Марилла? Отныне я направлю всю волю и всю энергию на то, чтобы всегда быть хорошей. Конечно, я знаю: было бы лучше, если бы я давно уже поступала только хорошо. Но иногда так трудно делать что-то очень правильное. Я действительно хочу стать хорошей, Марилла. Как вы, как миссис Аллан и мисс Стейси. Чтобы, когда я вырасту, вы могли мной гордиться. Диана сказала, что, когда волосы у меня немного отрастут, я смогу носить чёрную бархатную ленточку с бантиком сбоку. Она говорит, мне это очень пойдёт и будет очень романтично. Но я опять слишком много болтаю, Марилла. Боюсь, что у вас от этого голова ещё сильней заболит.

– Моей голове уже лучше, – ответила ей Марилла. – Но днём прихватило. Приступы эти всё чаще. Придётся, видно, к врачу пойти. А что до твоей болтовни, я не против. Успела уже к ней привыкнуть, – так Марилла дала понять, что слушает Энни с удовольствием.

– Да, – подтвердила та. – И, на мой взгляд, очень красивые. – И она бросила восхищённый взгляд на короткие шелковистые кудри сердечной подруги, повязанные изящной чёрной бархатной ленточкой с кокетливым бантиком.

Девочки стояли на берегу пруда у подножия Яблоневого склона, где берег вдавался в воду небольшим, окаймлённым берёзами острым мысом. В конце его красовался деревянный причал для рыбацких и охотничьих лодок. Этим летом Энни и Дианой проводили здесь бо́льшую часть времени, и Руби с Джейн часто к ним присоединялись. Время Дикой Свободы ушло в прошлое, так как весной мистер Белл безжалостно вырубил кружок берёз на своём дальнем пастбище. Энни романтично оплакала оставшиеся от них пеньки, но скоро утешилась. На четырнадцатом году жизни они с Дианой стали слишком взрослыми для детских игр в дом, а берег пруда предоставлял им простор для гораздо более увлекательных занятий. Здесь великолепно ловилась форель, и девочки научились достаточно ловко управлять плоскодонкой, которую мистер Барри приобрёл для охоты на уток.

Идея разыграть сцену похорон Лилейной Девы Элейн принадлежала Энни. «Королевские идиллии» Теннисона они проходили прошлой зимой. Суперинтендант образования[34] включил эти стихи в список обязательных произведений для всех англоязычных школ острова Принца Эдуарда, и многострадальный шедевр Теннисона подвергался беспощадному разбору: его анализировали, делили на части и переворачивали до тех пор, пока он почти не утрачивал смысл. В конце концов и Лилейную Деву Элейн, и Ланселота, и Гвиневру, и короля Артура Энни стала воспринимать как вполне реальных людей. Часто её посещала тайная несбыточная мечта самой попасть в Камелот[35], поскольку эпоха короля Артура казалась ей идеалом романтизма.

Замысел её был встречен с воодушевлением. Девочки обнаружили, что, если оттолкнуть плоскодонку от причала, её понесёт течением вниз под мост и дальше, пока она не сядет на мель у другого мыса, образованного изгибом пруда. Они часто плавали в лодке именно так, и для задуманной постановки лучшего нельзя было желать.

– Что ж, буду Элейн, – неохотно сдалась под натиском подруг Энни. С одной стороны, она была довольна главной ролью, с другой – по-прежнему сомневалась, что имеет на неё право со своим цветом волос. – Тогда, – немедленно начала распоряжаться она, – ты, Руби, будешь королём Артуром, ты, Дейзи, Гвиневрой, а Диана – Ланселотом. Но сперва вы побудете братьями и отцом Элейн. Без старого немого слуги придётся обойтись. Ему всё равно не хватило бы в плоскодонке места, после того как я в неё лягу. Барку нужно застелить чёрной парчой. Диана, старая шаль твоей мамы отлично подойдёт.

Старая шаль была тут же доставлена. Энни расстелила её по плоскодонке, улеглась и застыла со сложенными на груди руками.

– О да. Она действительно выглядит мёртвой, – нервно прошептала Руби Гиллис, глядя на неподвижное лицо Энни среди мерцающих теней, которые на него отбрасывали ветви берёз. – Вы считаете правильным это изображать? Миссис Линд говорит, что всякое лицедейство совершенно безнравственно.

– Мнение миссис Линд сейчас неуместно, Руби, – строго глянула на неё Энни. – То, что мы собираемся разыграть, произошло за несколько сотен лет до того, как миссис Линд вообще родилась. Джейн, укрой-ка меня, а я замираю и умолкаю. Глупо Леди Элейн двигаться и разговаривать, если она уже умерла.

Джейн всё выполнила на высшем уровне. Покрывала из золотой ткани не оказалось, но его прекрасно заменил чехол для фортепиано из жёлтого японского крепа. А цветок синего ириса смотрелся в безжизненной руке невезучей Лилейной Девы Элейн ничуть не менее торжественно, чем белая лилия, добыть которую в это время года было невозможно.

– Теперь она готова, – объявила Джейн. – Целуем её в навеки заледеневший прекрасный лоб. Ты, Диана, скажешь: «Сестра, прощай навсегда». А ты, Руби, скажешь: «Прощай, милая сестрёнка». И вы должны произнести это как можно печальнее. Энни, ради всего святого, улыбнись немного. У Теннисона ведь сказано: «Она и в смерти будто улыбалась». Вот. Теперь хорошо. Отталкиваем барку от берега.

Плоскодонку толкнули, проскрежетав её дном о вбитый возле причала кол. Диана, Джейн и Руби выждали немного, убедились, что барку понесло течением к мосту, и помчались через лес, через дорогу, а затем вниз, к нижнему мысу, где им предстояло сыграть Ланселота, Гвиневру и короля Артура, встречающих Лилейную Деву Элейн.

Несколько минут Энни плыла, всецело захваченная романтикой ситуации, и упивалась ей, пока не была выведена из роли событием совсем неромантическим. Лодка начала протекать и наполняться водой так стремительно, что скончавшейся Леди Элейн пришлось срочно вскочить на ноги. Подняв золотую ткань и чёрную парчу, она ошеломлённо уставилась на длинную щель в дне барки, сквозь которую хлестала вода. Острый кол на пристани проткнул дно насквозь. Энни этого не знала, но мгновенно осознала опасность, в которой оказалась.

Плоскодонка так стремительно наполнялась водой, что доплыть в ней до нижнего мыса не было никакой надежды. С вёслами, может, и удалось бы, но девочки оставили их на причале.

Энни издала сдавленный вопль, которого никто не услышал. Лицо и даже губы её побелели, но здравомыслия она не утратила. У неё был только один шанс на спасение. Всего один.

– Я ужасно перепугалась, – рассказывала она на другой день миссис Аллан. – Мне казалось, что лодка подходила к мосту целую вечность, а вода в ней всё прибывала и прибывала. Я молилась, миссис Аллан, очень искренне, но глаз не закрывала. Ведь Бог мог спасти меня одним-единственным способом: позволить лодке подплыть как можно ближе к одной из опор моста, по которой я смогу выбраться наверх. Вы же знаете, эти опоры – просто старые стволы деревьев, на них много сучков и всяких углублений. И вот я молилась, но и сама старалась не оплошать, поэтому очень внимательно следила за лодкой. И повторяла снова и снова: «Дорогой Бог! Отнеси её, пожалуйста, как можно ближе к мосту, а дальше я справлюсь сама!» В таких обстоятельствах некогда думать, чтобы молиться красиво и длинно, но моя молитва была услышана. Лодка наткнулась прямо на опору. Я с чехлом и шалью через плечо ухватилась за неё, вскарабкалась на сучок и прижалась к старому скользкому стволу, не в силах пошевелиться. Это было ужасно неромантично, но вы же не думаете о романтике, когда только что избежали подводной могилы. Я вознесла благодарственную молитву, а затем ухватилась за сваю изо всех сил и стала ждать помощи. Потому что мне было ясно: без помощи я на сушу не выберусь.

Лодка, медленно пройдя под мостом, почти сразу же и затонула на самой середине пруда. Руби, Джейн и Диана, ждавшие её прибытия к нижнему мысу, это увидели. Ни секунды не сомневаясь, что она скрылась в пучине вместе с Лилейной Девой Элейн, девочки на мгновенье застыли и онемели, а затем с оглушительным визгом кинулись через лес, поля и дорогу, не догадавшись остановиться и бросить хоть один взгляд в сторону моста.

Энни, отчаянно вцепившаяся в ненадёжную опору, видела, как они мчатся, до неё доносились их вопли. Это внушало надежду, что вскоре подоспеет помощь. Но минуты шли, положение, в котором застыла невезучая Лилейная Дева Элейн, доставляло ей всё больше неудобств, а помощи так и не было. Где же девочки? Её начала охватывать паника. Вдруг они, все три, прямо на дороге упали в обморок? Тогда никто ничего не узнает и не придёт. А вдруг она совсем устанет и у неё не останется сил держаться?.. Энни глянула вниз, в зловещие зелёные глубины. Они стелились у неё под ногами длинными маслянистыми тенями. Она содрогнулась. Воображение щедро рисовало ей разные ужасы. Мышцы ныли от напряжения. Сколько времени она ещё сможет здесь провисеть?

Боль в мышцах стала невыносимой, и руки готовы были вот-вот разжаться, когда под мост вплыл на плоскодонке Хармона Эндрюса… Гилберт Блайт.

Случайно бросив на опоры взгляд, он пришёл в величайшее изумление при виде белого до прозрачности личика с огромными глазами, переполненными ужасом и одновременно презрением.

– Энни Ширли, как ты здесь оказалась? – крикнул он и, не дожидаясь ответа, подгрёб к опоре.

Энни вцепилась в протянутую руку. Иного выхода у неё не было. Мгновение спустя она оказалась в лодке – измученная, раздражённая, закутанная в промокшую чёрную шаль и жёлтый чехол – и села на корме. Излучать презрение к своему спасителю было не слишком удобно.

– Что случилось, Энни? – спросил Гилберт, взявшись за вёсла.

– Мы играли в Элейн, – холодно пояснила Энни, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Мне надо было плыть в Камелот на барке, то есть на лодке-плоскодонке, но она вдруг стала наполняться водой. Счастье ещё, что эта опора вовремя оказалась на пути. Девочки побежали за помощью, но, может, ты будешь так любезен, что довезёшь меня к причалу?

Гилберт с большим удовольствием оказался так любезен и догрёб к причала, где Энни, отвергнув его попытку помочь, легко перепрыгнула из лодки на берег, а затем бросила свысока:

– Очень вам признательна.

И отвернулась.

Гилберт выпрыгнул следом за ней и взял её за руку.

– Послушай, Энни, почему бы нам с тобой не стать друзьями? Мне ужасно стыдно, что я тогда посмеялся над твоими волосами. Но я не со зла, я просто хотел пошутить. Понимаю, это была очень глупая шутка. Но с тех пор прошло столько времени… Теперь у тебя очень красивые волосы, я правда так думаю. Давай будем друзьями.

Он произнёс это торопливо, с волнением, словно боясь, что она убежит, не дослушав. Энни на мгновение заколебалась. Сквозь броню её оскорблённого чувства собственного достоинства пробралось неожиданное ощущение, что ей приятен взгляд его ореховых глаз. Так приятен, что даже сердце, к её удивлению, сильно забилось. Но почти сразу же на неё вновь накатила горечь старой обиды. Сцена двухлетней давности вспомнилась живо и зримо. Нет, не могла она забыть унижения, которому Гилберт подверг её перед всей школой! И с яростью, которая более взрослому человеку могла показаться бы просто смешной, она подчёркнуто холодным и неприязненным тоном проговорила:

– Нет, я никогда не буду вашим другом, Гилберт Блайт. Решительно не желаю им становиться.

– Прекрасно! – Щёки Гилберта заалели, и он резко прыгнул в лодку. – Энни Ширли, я больше никогда не буду предлагать тебе дружбу. Мне на это полностью наплевать.

И он стремительно отчалил от берега, а Энни направилась вверх по заросшей папоротниками тропинке под клёнами. Она шла, гордо вскинув голову, но в душе её тлело сожаление, что она так ответила Гилберту. Конечно, тогда он ужасно её оскорбил, но всё же… И вдруг она подумала, что большим облегчением было бы сесть и как следует выплакаться. На неё разом навалилось всё: и раскаяние, и пережитый страх, и усталость от неимоверных усилий, благодаря которым ей удалось удержаться на опоре моста.

Миновав половину тропинки, она увидела Диану и Джейн. В состоянии, близком к безумию, они мчались обратно к пруду. Им не удалось никого позвать на помощь. Родителей Дианы не было дома. Узнав об этом, Руби Гиллис закатила истерику. Оставив её самостоятельно успокаиваться, Диана и Джейн побежали через Призрачный лес и через ручей в Зелёные Мансарды, но и там было пусто. Марилла уехала в Кармоди, а Мэттью заготавливал сено на дальнем поле.

– О Энни! – Диана, плача от радости и облегчения, кинулась ей на шею. – Мы думали… О Энни, мы думали… Мы думали… что… ты… утонула. И чувствовали себя… убийцами… Потому что… уговорили тебя стать Элейн. Руби в истерике. О Энни, как же ты спаслась?

– Залезла на опору, – устало ответила Энни. – А потом Гилберт Блайт плыл мимо на лодке мистера Эндрюса и довёз меня до берега.

– Ох, Энни, как же это прекрасно с его стороны! Это так романтично! – воскликнула Джейн, которая наконец отдышалась и смогла заговорить. – Конечно же, теперь ты станешь с ним разговаривать.

– Конечно же нет, – отрезала Энни с мгновенно вернувшейся неколебимостью. – И я не желаю больше ничего слышать о романтичности, Джейн Эндрюс! Девочки, мне очень жаль, что вы так испугались. Видимо, я и впрямь рождена под несчастливой звездой. Что ни делаю, это приносит моим друзьям одни неприятности. Мы потеряли лодку твоего папы, Диана. Подозреваю, нам никогда больше не позволят кататься по этому пруду.

Подозрение Энни оправдалось полностью и даже немного больше. Узнав подробности этого дня, семейства Барри и Катбертов пришли в ужас.

– У тебя когда-нибудь появится разум, Энни? – простонала Марилла.

– Думаю, да, – отвечала ей Энни, после того как выплакалась в благодатном уединении восточной мансарды, успокоив таким образом нервы и возвратив оптимизм. – Перспектива стать разумной для меня теперь реальна как никогда.

– И на чём же основана твоя уверенность? – поинтересовалась Марилла.

– На том, что сегодня мне удалось усвоить новый и очень важный урок. С тех пор как я стала жить в Зелёных Мансардах, каждая ошибка мне помогала избавиться от какого-нибудь серьёзного недостатка. После случая с аметистовой брошкой мне никогда не придёт в голову брать чужие вещи. Призрачный лес научил меня сдерживать своё воображение, а торт с микстурой – быть внимательнее на кухне. После окраски волос я избавилась от тщеславия и теперь не думаю ни о волосах, ни о своём носе… ну или думаю очень редко. И, наконец, сегодняшний день избавил меня от излишней романтичности. Я пришла к выводу, что в Авонли романтизм бесполезен. Возможно, он был хорош много столетий назад в Камелоте, окружённом высокими башнями, но сейчас романтика не в чести. Я убеждена, Марилла, вы скоро увидите, как изменилось моё отношение к ней.

– Очень на это надеюсь, – скептически покачала головой Марилла.

Но едва она вышла из кухни, как Мэттью, до сих пор молча сидевший в своём углу, положил руку Энни на плечо и застенчиво шепнул:

– Ты уж совсем-то от своей романтики не отказывайся. Чуток её не повредит. Так сказать, малость. Чтобы не чересчур. Оставь её себе, Энни.

– Не стану об этом думать совсем, пока точно не узнаю, что меня отпускают, – решила Энни. – Если не выйдет, меня ждёт сильное разочарование, и я его не перенесу. А если получится, то очень удачно, что к этому времени будет готово моё новое пальто. Марилла считала, что новое пальто мне не нужно. Она говорила, вполне сгодится и старое, хватит с меня и нового платья. А платье, Диана, очень красивое: синее и очень модное. Марилла теперь мне шьёт очень модные платья, чтобы Мэттью больше не просил шить миссис Линд. Я так рада. Гораздо легче быть хорошей, когда у тебя есть модная одежда – во всяком случае, мне. Хотя, наверное, тем, кто хороши от природы, это не так уж важно. В общем, Мэттью сказал, что мне нужно новое пальто. Марилле пришлось купить прекрасную синюю ткань, и теперь мне шьёт пальто настоящая портниха из Кармоди! Я стараюсь не представлять себе, что иду в воскресенье по церковному проходу, а на мне всё новое… Неправильно представлять такое, но оно как-то само по себе представляется, помимо моей воли. И ещё у меня теперь есть красивая шляпка. Мне её купил Мэттью, когда мы с ним были в Кармоди. Знаешь, она такая!.. Из синего бархата, по последнему крику моды, отделана золотым шнуром и золотыми кисточками. Твоя новая шляпка, Диана, тоже очень элегантная. И очень идёт тебе. В прошлое воскресенье ты её надевала в церковь, и когда ты туда вошла, меня просто распирало от гордости, что у меня такая элегантная сердечная подруга. Ты считаешь, нам неприлично так много думать о своей одежде? Марилла говорит, что это тщеславие. Но всё равно это так интересно, правда?

Марилла дала согласие на поездку. Было решено, что мистер Барри отвезёт девочек в Шарлоттаун, в тридцати милях от Авонли. Доставив Диану и Энни на место, мистер Барри намеревался к вечеру того же дня возвратиться домой, поэтому выезд был назначен очень рано. Однако во вторник охваченная восторгом Энни проснулась, едва рассвело.

Глянув в окно, она убедилась, что день предстоит хороший. Чистое небо над Призрачным лесом серебрилось. Сквозь просвет между деревьями Энни видела мансарду Дианы со светящимся окном. Значит, подруга тоже уже встала. К тому времени как Мэттью развёл на кухне огонь и Марилла приготовила завтрак, Энни была полностью готова к выезду. Слишком взволнованная, чтобы есть, а потому скорей отсидев за столом, чем позавтракав, она припустилась в новой модной шляпке и новом пальто через ручей, мимо елей, вверх к Яблоневому склону, где её уже ждали мистер Барри и Диана.

Путь был долгим, но девочки наслаждались каждой проведённой в нём минутой. Было так приятно ехать по увлажнённым росой дорогам в красноватом свете зари. Всюду расстилались отдыхающие после снятого урожая поля. В воздухе чувствовалась хрустальная свежесть. Клубы лазурного тумана тянулись по долинам к холмам и там исчезали. Дорога то ныряла в лес, где листья клёнов алели, словно флаги, то упиралась в реку – и, проезжая по мосту, Энни слегка ёжилась от старого, волнующего чувства опасности, – то извивалась по берегу залива между рыбацкими хижинами, выбеленными ветрами и непогодой, то поднималась на холмы, откуда открывался вид на изгибы вершин и ясное небо. Но где бы ни проходила дорога, всё оказывалось интересно и становилось темой для обсуждения.

Был уже почти полдень, когда они въехали в город и остановились на улице, где стоял старинный особняк «Буки», прятавшийся в глубине участка за зеленью вязов и буков. Мисс Барри их встретила в дверях. Чёрные глаза её весело блестели.

– Ты наконец-то навестила меня, девочка Энни. Как же ты выросла, милое дитя! Уже выше меня. И выглядишь прекрасно. Но, смею предположить, ты это и сама знаешь.

– Нет, не знаю, – с лучезарной улыбкой откликнулась Энни. – Знаю только, что у меня стало гораздо меньше веснушек, и очень благодарна за это судьбе, но даже не смела надеяться на какие-нибудь другие изменения к лучшему. Если вы их заметили, мисс Барри, я очень рада.

Дом мисс Барри был обставлен с потрясающим великолепием, как Энни впоследствии доложила Марилле. Девочки из Авонли были потрясены роскошью гостиной, где мисс Барри их оставила и ушла отдать распоряжения насчёт обеда.

– Разве это не похоже на дворец? – благоговейно оглядывалась Диана. – Я никогда раньше не бывала у тёти Джозефины и даже представить себе не могла, насколько её дом грандиозен. Хотелось бы мне, чтобы Джулия Белл увидела это. Она так важничает из-за их гостиной…

– Бархатный ковёр, шёлковые шторы, – подхватила Энни. – Раньше я могла увидеть всё это только в мечтах, Диана. Но, знаешь, мне было бы неуютно жить среди этого всего. Здесь очень много вещей, и все они настолько великолепны, что не остаётся простора для воображения. А воображение – это одно из утешений, когда ты беден. Можно придумать себе гораздо больше, чем у тебя есть.

Пребывание в городе стало для обеих девочек рубежом, от которого они ещё долго потом отсчитывали время. Эти несколько дней оказались насыщены удовольствиями.

В среду мисс Барри отвезла их на выставку, и они провели там весь день.

– Это было незабываемо, – позже докладывала Энни Марилле. – Даже представить себе не могла ничего настолько интересного. Не знаю, какой раздел мне понравился больше всего. Наверное, целых три: с лошадьми, с цветами и с рукоделиями. Джози Пай получила первый приз за вязаное кружево, и я за неё очень рада. Действительно рада. И рада тому, что смогла искренне порадоваться за неё. Ведь если мне удалось порадоваться успеху Джози, значит, я стала лучше, правда, Марилла? Хармон Эндрюс получил второй приз за яблоки гравенштайн. А мистер Белл – первый приз за свинью. Диана сказала, что, по её мнению, очень смешно, когда директор воскресной школы получает приз за свинью. Мне непонятно, что тут смешного, а вам, Марилла? Но Диана сказала, что теперь не сможет без смеха смотреть, как он торжественно молится. Клара Луиза Макферсон получила приз за живопись, а миссис Линд – за домашнее масло и молоко. Я считаю, наш Авонли оказался неплохо представлен, правда, Марилла? Миссис Линд была на выставке в тот же день, что и мы, и только там я окончательно поняла, как же она мне нравится. Так приятно было увидеть знакомое лицо среди множества незнакомых. Ведь там собрались тысячи людей, Марилла, и я среди них чувствовала себя такой незначительной.

Мисс Барри повела нас на трибуну смотреть скачки. Миссис Линд на них не пошла. Она называет скачки мерзостью и убеждена, что её долг как человека воцерковленного избегать их, подавая людям благой пример. Но на трибунах всё равно собралось очень много народа, и, полагаю, отсутствие миссис Линд ни на кого из них не повлияло.

Мне, наверное, не следует слишком часто посещать скачки. Они чересчур увлекательные. Диану охватил азарт. Она даже предложила мне поспорить на десять центов, что победит рыжая лошадь. Я в её победу не верила, но от пари отказалась, потому что хотела потом рассказать всё-всё о своей поездке миссис Аллан и чувствовала, что о таких вещах, как пари, жене священника рассказывать не стоит. Не надо делать того, о чём потом не расскажешь жене священника. Дружба с женой священника – это как дополнительная совесть. И я очень рада, что отказалась от пари, потому что рыжая лошадь действительно выиграла. Значит, я лишилась бы тогда своих десяти центов. Видите, Марилла, добродетель уже сама по себе – награда. А ещё мы видели, как один мужчина летал на воздушном шаре. Я бы тоже хотела полететь. Это же так захватывающе! Другой мужчина, с маленькой птичкой, предсказывал всем, кто пожелает, судьбу. Платите ему десять центов, и маленькая птичка вытягивает бумажку, на которой всё про это написано. Мне она предсказала, что я выйду замуж за смуглого черноволосого мужчину, очень богатого, но к нему придётся долго плыть по воде. Я потом внимательно приглядывалась к смуглым темноволосым мужчинам, но ни один из них меня не заинтересовал. Видно, пока ещё рановато приглядываться. О, это был совершенно незабываемый день, Марилла! Я так устала, что потом очень долго не могла заснуть. Мисс Барри устроила нас в гостевой комнате, как и обещала, – в очень элегантной комнате. Но спать в ней оказалось вовсе не так уж потрясающе. Вот что самое худшее во взрослении, и я это всё лучше понимаю, Марилла. Многое из того, о чём очень мечтал ребёнком, оказывается совсем не таким чудесным, когда позже вырастаешь и твои мечты сбываются.

В четверг днём девочки катались по парку, а вечером мисс Барри повела их в Музыкальную академию, на концерт знаменитой примадонны мадам Селицки.

– О Марилла, это было неописуемо! Я была в таком восторге, что даже говорить не могла – представляете, как я была потрясена? Я просто застыла в ошеломлённом восхищении. Мадам Селицки – необыкновенная красавица, в белом атласе и бриллиантах. Когда она запела, я вообще забыла обо всём и только чувствовала, что мне уже больше никогда не будет трудно быть хорошей. Иногда со мной такое случается, когда я смотрю на звёзды. На глазах у меня выступили слёзы, но это были счастливые слёзы. А когда всё закончилось, мне стало ужасно грустно, и я сказала мисс Барри, что, наверное, больше не смогу вернуться к нормальной жизни. Но она нашла выход из этого положения. Сказала, что если мы перейдём улицу, зайдём в ресторан и закажем мороженое, то это избавит меня от печали. Вроде бы это так приземлённо, но, оказалось, она была совершенно права. Марилла, как же невероятно здорово беззаботно лакомиться вкуснейшим мороженым после одиннадцати часов вечера! Диана тут же сказала, что считает себя рождённой для городской жизни. А мисс Барри спросила меня, для чего я считаю себя рождённой, но мне не хотелось отвечать сразу. Я сказала, что прежде должна подумать, и подумала, когда легла спать – это же самое лучшее время для размышлений. И вот я пришла к выводу, что не рождена для городской жизни. Меня это радует. Конечно, приятно время от времени поесть мороженого в шикарном ресторане после одиннадцати часов вечера, но каждый день я бы этого не хотела. Мне гораздо приятнее в это время уже спать и даже во сне слышать в восточной мансарде, как ветер гуляет в елях за ручьём, и знать, что на небе светят яркие звёзды. Утром за завтраком я всё объяснила мисс Барри, а она рассмеялась. Она почему-то всегда смеялась, стоило мне начать какой-нибудь разговор, даже когда речь шла об очень серьёзных вещах. Мне это не очень понравилось. Но зато она очень гостеприимная старая дама и принимала нас абсолютно по-королевски.

В пятницу за девочками приехал мистер Барри. Надо было возвращаться домой.

– Ну, надеюсь, вы получили удовольствие? – полюбопытствовала мисс Барри, прощаясь.

– Конечно же, – подтвердила Диана.

– А ты что скажешь, девочка Энни?

– Я наслаждалась каждой минутой! – И, обняв от души мисс Барри, Энни поцеловала её.

Диану этот поступок ошеломил. Сама она ни за что бы не решилась на такое, но мисс Барри, похоже, осталась довольна. Стоя на веранде, она провожала их взглядом, пока кабриолет мистера Барри не скрылся из вида, и лишь после этого возвратилась в свой огромный дом. Без двух юных существ он показался ей пустым и унылым. Мисс Барри печально вздохнула. Эта пожилая леди была довольно эгоистичной и заботилась только о себе, а людей оценивала лишь по тому, могут ли они быть ей полезны или способны ли её развлечь. Энни, бесспорно, её забавляла. Но, к своему удивлению, мисс Барри вдруг обнаружила, что неиссякающий оптимизм Энни, её искренность, очаровательная непосредственность и прелестная внешность притягивают её куда больше, чем забавная манера выражаться. «Когда до меня дошёл слух, что Марилла Катберт взяла сироту из приюта, я посчитала её старой дурой, – размышляла в одиночестве мисс Джозефина. – Но теперь вижу: она, скорее всего, не ошиблась. Насколько мне самой жилось бы радостнее и счастливей в этом доме рядом с таким ребёнком!»

Обратный путь оказался для Энни с Дианой так же приятен, как и поездка в город, а может, даже приятнее, потому что они возвращались домой. Когда после Уайт-Сендс дорога пошла вдоль берега, и зачернела вдали на фоне шафранового неба россыпь авонлийских холмов, и девочки увидели, как воды залива переливаются в лунном свете танцующей рябью, и услышали шорох волн о камни, и вдохнули чистый прохладный воздух, пахнущий морем, им стало ясно, как они за четыре дня соскучились по всему этому.

– Прекрасно жить и возвращаться домой! – воскликнула Энни, проносясь по бревенчатому мосту через ручей.

Свет из окон и распахнутой двери Зелёных Мансард дружелюбно приветствовал её. Она видела, как холод осенней ночи отступает перед мерцанием жаркого пламени в очаге.

Миновав склон, Энни вбежала в кухню.

– Вернулась, значит. – Марилла отложила в сторону вязание.

– Да. Ох, как хорошо вернуться! – просияла Энни. – Хочется всё здесь расцеловать. Даже часы. Жареная курица, Марилла? Неужели вы приготовили её для меня?

– Да. Для тебя, – кивнула Марилла. – Ты же после поездки наверняка голодная, и тебе нужно съесть что-нибудь вкусное. Давай-ка скорей раздевайся, и мы поужинаем, как только придёт Мэттью. Признаюсь, я рада, что ты вернулась. Без тебя здесь было очень пусто, и ещё никогда четыре дня не тянулись так долго.

После ужина Энни, усевшись возле огня между Мариллой и Мэттью, дала им подробный отчёт о своей поездке.

– Я прекрасно провела время, – со счастливым видом проговорила она в заключение. – Чувствую, эта поездка станет целой эпохой в моей жизни. Но всё-таки лучше всего оказалось вернуться домой.

– Была у нас? Ой, как жаль, что вы меня не позвали. Мы с Дианой были поблизости, в Призрачном лесу. В лесах сейчас так чудесно! Все маленькие растения – папоротники, атласники, ягоды ежевики – исчезли, будто кто-то укрыл их до весны покрывалом из листьев. Я вообразила, как маленькая фея в шарфе из радуги прокралась на цыпочках в ночь последнего полнолуния и сделала это. Но Диана не хотела слушать про фею. Она до сих пор не может забыть, как мама её отругала за призраков, которыми мы населили лес, и это подавило её воображение… Миссис Линд говорит, что Миртл Белл – подавленное существо. Я спросила у Руби Гиллис, почему она подавленная, и Руби ответила, что жених разорвал с Миртл помолвку, но Руби Гиллис все причины видит только в молодых людях и помолвках, и чем старше становится, тем у неё с этим хуже. Молодые люди хороши на своём месте, и нельзя ими объяснять любое явление в жизни. Мы с Дианой всерьёз подумываем твёрдо пообещать друг другу, что никогда не выйдем замуж, останемся добропорядочными старыми девами и будем вечно жить вместе. Правда, Диана ещё не решилась окончательно. Она думает, что, возможно, будет благороднее выйти замуж за кого-нибудь дикого, лихого, нехорошего молодого человека и исправить его. Знаете, мы с Дианой много сейчас разговариваем на серьёзные темы. Мы чувствуем, что теперь, когда стали старше, уже как-то неловко говорить о всяких детских глупостях. Это так серьёзно, когда тебе уже почти четырнадцать… В прошлую среду мисс Стейси водила нас, девочек-подростков, к ручью и беседовала с нами об этом. Она сказала, что привычки, которые мы приобретаем в подростковом возрасте, формируют характер. К двадцати годам он уже будет полностью сформирован, и его не изменить. А это фундамент всей будущей жизни, и, если он шаткий, на нём ничего стоящего не построишь. Мы с Дианой серьёзно обсудили это, возвращаясь из школы, и решили быть очень осторожными, вырабатывать исключительно добропорядочные привычки, учиться всему, чему сможем, и поступать как можно более благоразумно. Тогда к двадцати годам наши характеры точно уж сформируются правильно. Ох, Марилла, как ужасно думать о том, что тебе будет двадцать… Это звучит пугающе: старо и взросло. Но почему мисс Стейси к нам заходила сегодня днём?

– Именно это я и хочу тебе рассказать, Энни, если ты мне позволишь вставить хоть слово. Она говорила о тебе.

– Обо мне? – Энни вдруг очень смутилась, а потом, вспыхнув, выпалила: – Я знаю, что именно. Я сама собиралась вам честно рассказать, но забыла. Мисс Стейси вчера застукала меня на уроке истории за чтением романа «Бен-Гур» вместо учебника. Джейн Эндрюс одолжила мне его почитать во время обеденной перемены. Но я так увлеклась сценой гонки на колесницах, что, когда начался урок, не смогла оторваться. Мне очень хотелось узнать, чем всё закончится, хоть я не сомневалась, что Бен-Гур победит. Иначе нарушилась бы поэтическая справедливость. На парте у меня лежала раскрытая «История Канады», а под партой лежал на коленях «Бен-Гур». Со стороны казалось, будто я изучаю историю Канады, а на самом деле читала «Бен-Гура». Как тут было заметить, что ко мне подошла мисс Стейси? Поднимаю голову, а она на меня укоряюще смотрит… Передать не могу, до чего мне стало стыдно, особенно когда Джози Пай захихикала. Мисс Стейси отобрала у меня «Бен-Гура», но ничего не сказала, а после урока попросила меня задержаться и стала объяснять, что поступок мой плох сразу по двум причинам. Во-первых, я зря тратила время, которое должна была уделить учёбе, а во-вторых, обманывала учительницу, прикидываясь, будто читаю учебник истории Канады, когда на самом деле читала роман. О Марилла, до этого момента мне даже в голову не приходило, что я её обманываю. Мне стало горько до слёз. Я плакала, просила у мисс Стейси прощения, обещала, что никогда больше так не поступлю, во искупление целую неделю не стану даже смотреть на «Бен-Гура», хотя очень хочу узнать, чем закончились гонки на колесницах. Но мисс Стейси ответила, что не требует от меня никаких жертв и, если я всё поняла, ей достаточно. Поэтому, я считаю, с её стороны не очень хорошо приходить и жаловаться на меня.

– Мисс Стейси совсем на тебя не жаловалась, Энни. Не путай свою нечистую совесть с целью её прихода. И перестань таскать в класс романы. Ты и без того слишком много их читаешь. Когда я была девочкой, мне даже глядеть не позволяли на всякие романчики.

– Как вы можете называть «Бен-Гура» романчиком! Это же очень религиозная книга! – возмутилась Энни. – Может, конечно, слишком увлекательная для воскресного чтения, но я ведь читаю её только по будним дням. Я теперь не читаю ни одной книги, прежде чем мисс Стейси и миссис Аллан не сочтут её подходящей для девочки почти четырнадцати лет. Это мисс Стейси взяла с меня такое обещание, когда застала меня за чтением «Ужасной тайны зала с привидениями». Мне её дала Руби Гиллис. О Марилла, это такой захватывающий и жуткий роман! У меня кровь стыла в жилах. Но мисс Стейси считает его глупой и вредной книгой. И когда она мне это сказала, я без труда дала ей обещание не читать больше ничего подобного. Только было мучительно трудно вернуть Руби этот роман, не узнав, чем всё закончилось. Но любовь к мисс Стейси помогла мне справиться с любопытством. Чем только не пожертвуешь и чего только не сделаешь, когда действительно хочешь порадовать человека.

– Наверное, мне пора зажечь лампу и заняться делами, – перебила её Марилла. – Смотрю, тебе не слишком интересно, что сказала мисс Стейси. Гораздо больше тебя волнует звук собственного голоса.

– Нет, я, конечно, хочу знать, Марилла! Ни слова не скажу больше. Я знаю, что говорю слишком много, но очень стараюсь это преодолеть. И хотя я говорю слишком много, но, если бы вы узнали, сколько всего ещё мне хочется сказать, но я удерживаюсь, вы бы наверняка похвалили меня. Расскажите же, Марилла, пожалуйста!

– Мисс Стейси решила организовать класс из самых успевающих учеников, которые хотят готовиться к вступительным экзаменам в Королевскую академию. Она будет проводить с ними дополнительный часовой урок каждый день после основных занятий. Сегодня она приходила узнать, хотим ли мы с Мэттью, чтобы ты училась в этом классе. Что скажешь, Энни? Ты хотела бы поступить в академию и потом стать учителем?

– О Марилла! – выпрямив сложенные по-турецки ноги, девочка встала на колени и молитвенно сложила руки. – Это была мечта всей моей жизни. Вернее, последних шести месяцев – с тех самых пор, как Руби и Джейн заговорили о подготовке к экзаменам в академию. Я просто об этом молчала. Мне казалось, у меня нет надежды, но, конечно же, я очень хочу стать учителем. Только… это ведь ужасно дорого. Мистер Эндрюс сказал, что учёба Присси ему обошлась в сто пятьдесят долларов. А она не была тупицей в геометрии.

– Пусть это тебя не волнует. Мы с Мэттью решили сделать для тебя всё, что можем, и дать хорошее образование. Убеждена, что девушке необходима профессия, которой она способна сама себя обеспечить, – неважно, понадобится ей это в жизни или нет. Пока мы с Мэттью живы-здоровы, Зелёные Мансарды всегда будут твоим домом. Но кто знает, что ждёт нас дальше? Надо быть готовым ко всему. Присоединяйся к этому классу, Энни, и, если желаешь, сдавай вступительные экзамены.

– О Марилла, спасибо! – Энни крепко её обняла и, глядя ей в лицо, продолжила: – Я безумно благодарна вам с Мэттью. Буду учиться изо всех сил и стараться, чтобы вы мной гордились. Особых успехов в геометрии от меня, конечно, не ждите, но в остальном, полагаю, достигну хорошего уровня, если как следует потружусь.

– Смею надеяться, у тебя неплохо получится. Мисс Стейси считает тебя умной и прилежной, – Марилла, не желая льстить тщеславию Энни, умолчала о похвалах, щедро расточённых учительницей. – Только не впадай в крайности и не стремись убиться над книгами. Спешить некуда, у тебя есть до поступления ещё целых полтора года. Но мисс Стейси считает, что начать заниматься следует заранее, чтобы хорошо подготовиться.

– Я буду заниматься гораздо больше, чем когда-нибудь прежде, – упоённо проговорила Энни. – Ведь теперь у меня есть цель. Миссис Аллан считает, у всех должна быть в жизни цель и к ней нужно неуклонно стремиться. Только сперва нужно проверить, достойная ли это цель, а уж потом стремиться… Но стать учителем, как мисс Стейси, по-моему, очень достойная цель, правда, Марилла? Учитель – очень благородная профессия.

Подготовительный класс вскоре открылся. В него перешли Гилберт Блайт, Энни Ширли, Руби Гиллис, Джейн Эндрюс, Джози Пай, Чарли Слоан и Муди Сперджон Макферсон – но не Диана. Родители не собирались отдавать её в Королевскую академию. Энни восприняла это как катастрофу: ведь с того самого дня, когда Минни Мэй болела крупом, их ещё ни разу не разлучали. И когда класс впервые остался на дополнительный урок, а Диана, медленно выйдя из школы, направилась к дому одна по Берёзовой аллее и Фиалковой долине, Энни едва удержалась, чтобы не кинуться вслед за подругой. К горлу подкатил ком, и, пряча слёзы, Энни спешно укрыла лицо за учебником латинской грамматики. Ни за что в жизни она не позволила бы увидеть своих слёз Гилберту Блайту и Джози Пай!

– Ох, Марилла, увидев, как Диана уходит одна, я вкусила горечь смерти – так в прошлое воскресенье сказал в своей проповеди мистер Аллан, – с грустью призналась вечером Энни. – Было бы замечательно, если бы Диана тоже готовилась к поступлению. Но не может быть всё идеально в этом неидеальном мире. Миссис Линд так считает. Она, конечно, не утешительница, но у неё здравый взгляд на вещи. Я думаю, в подготовительном классе будет интересно. Джейн и Руби пошли в него, чтобы стать учительницами. Это предел их желаний. Руби Гиллис говорит: «Закончу академию, поработаю года два, а потом выйду замуж». А Джейн, наоборот, хочет всю жизнь учительствовать, а замуж вовсе не собирается, потому что преподавателям платят жалованье, а от мужа денег не жди. Попросишь у него долю от продажи яиц или масла, он тут же принимается недовольно рычать… Думаю, Джейн так рассуждает из-за своего печального опыта. Миссис Линд называет отца Джейн брюзгой, и он, по её словам, противнее снятого молока. Джози Пай идёт в академию, только чтобы получить образование. Она сказала, что не нуждается в заработках, в отличие от тех сирот, которых содержат из милости. Муди Сперджон собирается стать священником. Миссис Линд говорит, с такими именем и фамилией ему больше и становиться некем. Наверное, гадко с моей стороны, Марилла, но меня ужасно смешит, что человек с лицом Муди Сперджона будет священником. Оно у него такое странное: пухлое, с маленькими голубыми глазками, а уши торчат, как лопухи. Но, возможно, когда он вырастет, лицо у него будет выглядеть умнее. Чарли Слоан думает о карьере политика и собирается стать членом парламента, но миссис Линд говорит, что ему это никогда не удастся, потому что все Слоаны – люди честные, а в политике процветают лишь негодяи.

– А кем намерен стать Гилберт Блайт? – поинтересовалась Марилла, когда Энни уже начала перелистывать жизнеописание на латыни Юлия Цезаря.

– Понятия не имею о намерениях Гилберта Блайта, если они вообще у него есть, – презрительно проговорила она.

Соперничество их теперь приняло острую форму. Раньше лишь Энни вкладывала в него страсть и ярость, а Гилберт сражался за право быть первым учеником вполне добродушно, но сейчас он был полон решимости превзойти её и оказался достойным противником. Одноклассники давно молча смирились с лидерством этих двоих, признали его и даже не пытались их догнать. Битва шла один на один.

С тех пор как Энни отвергла его мольбу о прощении, Гилберт будто не замечал её существования – за исключением соперничества в учёбе. С другими девочками он разговаривал, шутил, обменивался книгами и разными головоломками, обсуждал уроки и планы, порой провожал кого-нибудь из них из воскресной школы или после собраний Клуба декламаций, но её игнорировал. И Энни обнаружила, что ей очень неприятно, когда её игнорируют.

Тщетно пыталась она убедить себя, гордо встряхивая головой, что ей это безразлично. В глубине её своенравного женского сердечка ей не было безразлично. Представься ей шанс вернуть тот день на Озере Сияющих Вод, она бы поговорила с Гилбертом совсем иначе. Ибо, к немалому своему удивлению и сильной растерянности, Энни вдруг обнаружила, что обида, столько времени побуждавшая её ненавидеть Гилберта, ушла, и ушла как раз в тот момент, когда была особенно нужна.

Энни усиленно возрождала в памяти унижение, которое пережила по милости Гилберта, но понимала, что оно уже не вызывает гнева в её душе. Она простила ему обиду ещё около Озера Сияющих Вод – простила, но сама не поняла этого. А теперь было уже поздно. И оставалось только держаться так, чтобы ни Гилберт, ни Диана, ни кто-либо другой даже не заподозрили, как ей жаль своего отталкивающего и до отвращения гордого ответа на предложенную Гилбертом дружбу.

Она скрывала свои чувства с большим мастерством, поэтому Гилберт, возможно, не столь безразличный к ней, как показывал, не мог утешиться сознанием того, что его безразличие её затрагивает, и лишь немного приободрялся, наблюдая за её беспощадными и незаслуженными насмешками над Чарли Слоаном.

В остальном зима шла в круговерти приятных обязанностей и учёбы. Дни скользили один за другим, как золотые бусины, сплетённые в ожерелье года. Энни была счастлива, поглощена происходящим и воодушевлена. Ей приходилось готовить массу уроков и рьяно отстаивать своё первенство на уроках, читать восхитительные книги, разучивать новые песни на репетициях хора воскресной школы и проводить чудесные воскресные вечера в доме священника, с миссис Аллан. И вдруг, совсем незаметно для Энни, к Зелёным Мансардам подобралась весна, и весь мир снова зацвёл.

К этому времени учёба уже слегка утомила всех, и подготовительный класс, остававшийся в школе дольше остальных, с завистью поглядывал в окна на счастливчиков, которые бежали сломя голову по зелёным аллеям, пушистым лесным полянам и луговым тропинкам. Латинские глаголы и французские упражнения утратили тот острый вкус новизны, который так явственно ощущался в холодные зимние месяцы. Даже Энни и Гилберт расслабились, накал их борьбы слегка угас.

Словом, окончание семестра было встречено с большой радостью всеми, включая учительницу. Впереди засияли в розовом свете длинные каникулы.

– Вы неплохо поработали в этом году, – сказала мисс Стейси в последний учебный вечер. – И все до одного вполне заслужили весёлые летние каникулы. Желаю вам провести их как можно лучше. Гуляйте побольше на свежем воздухе, запасайтесь энергией и целеустремлённостью к следующему учебному году. Это поможет вам продержаться. Ведь следующий год – последний перед вступительными экзаменами. А значит, накал борьбы возрастёт.

– А вы вернётесь к нам в следующем году? – спросила Джози Пай.

Джози никогда не стеснялась задавать такие вопросы, но сейчас все остальные ученики были ей за это благодарны. Никто, кроме неё, не решился бы выяснять это у мисс Стейси. Но все жаждали ясности, встревоженные слухами о том, что учительнице предложили место в начальной школе в её родном городе и она уедет.

Класс, затаив дыхание, ждал ответа.

– Да, думаю, что останусь, – сказала мисс Стейси. – Сначала я почти решилась перейти в другую школу, но, если честно, так к вам привязалась, что не могу вас оставить, пока не доведу до выпуска.

– Ура! – воскликнул Муди Сперджон.

Никогда ещё он не проявлял эмоции так открыто и краснел потом целую неделю, вспоминая об этом.

– Ой, я так рада! – просияла Энни. – Дорогая мисс Стейси! Если бы вы не вернулись, это стало бы для меня катастрофой. Не уверена, что мне хватило бы сил продолжать занятия с другим учителем.

Вечером Энни убрала все учебники в старый сундук на чердаке, заперла его, а ключ бросила на дно ящика для одеял.

– В каникулы не хочу даже видеть учебники, – объяснила она Марилле. – Я корпела над ними целый год и так усиленно занималась геометрией, что каждую теорему выучила наизусть так, что от зубов отскакивает. Самое время отдохнуть и дать полную волю своему воображению. Ох, Марилла, только не беспокойтесь! Полная воля будет в разумных рамках. Но я хочу действительно весело провести это лето. Может быть, оно последнее перед моим взрослением… Миссис Линд говорит, если я буду и дальше расти так, как сейчас, то мне придётся носить более длинные юбки. Она говорит, я уже превратилась в сплошные ноги и глаза. А если у меня появятся длинные юбки, придётся им соответствовать и вести себя очень достойно. Боюсь, верить в фей будет не вполне прилично. Значит, этим летом я буду в них верить всем сердцем, и, надеюсь, у нас получатся очень весёлые каникулы. Руби Гиллис скоро празднует день рождения. Затем состоится пикник воскресной школы. А в следующем месяце будет миссионерский концерт. И ещё мистер Барри обещал свозить нас с Дианой как-нибудь вечером в гостиницу «Белые Пески», и мы там пообедаем. У них, знаете, вечером устраивают обеды. Джейн Эндрюс однажды была на одном обеде прошлым летом и говорила, что там всё ослепительно: и сияние электрических люстр, и цветы, и дамы в роскошных платьях. Джейн тогда впервые соприкоснулась с настоящей светской жизнью и говорит, что не забудет этого до самой смерти.

На другой день к Марилле наведалась миссис Линд, обеспокоенная её отсутствием на последнем собрании Общества помощи. Это отсутствие означало, что в Зелёных Мансардах что-то стряслось.

– В четверг у Мэттью прихватило сердце, – неохотно пояснила Марилла. – Я не хотела оставлять его одного. О да, сейчас уже всё в порядке. Но меня тревожит, что приступы у него стали случаться чаще, чем прежде. Доктор ему велел беречься и избегать волнений. Это, положим, довольно просто: Мэттью волнений не ищет и никогда не искал. Но ему также запрещена любая тяжёлая работа. С тем же успехом доктор мог бы запретить Мэттью дышать. Он не может без работы. Да что же ты в дом не заходишь, Рэйчел? На чай останешься?

– Ну, если ты так настаиваешь, – ответила миссис Линд, которая, в общем, и не собиралась поступить иначе.

Они уютно расположились в гостиной, пока Энни заваривала чай и пекла к нему горячие булочки – такие лёгкие, белые и воздушные, что их не могла раскритиковать даже миссис Линд.

– Должна отметить, Энни оказалась очень умной девочкой, – признала миссис Рэйчел, когда Марилла вышла её проводить до конца аллеи. – Она, вероятно, тебе очень помогает?

– Да, – кивнула Марилла. – Она стала очень уравновешенной и надёжной. Раньше я опасалась, что ей никогда не преодолеть легкомыслия, но теперь спокойно ей доверяю.

– Ни за что бы не подумала так в тот первый день, когда пришла на неё посмотреть три года назад. О, моё бедное сердце! Забуду ли я когда-нибудь эту истерику? Вернулась я от вас вечером и сказала Томасу: «Попомни мои слова, недалёк час, когда Марилла Катберт будет горько оплакивать свой глупый поступок!» Прямо так и сказала. Но я ошиблась и очень этому рада. Я не из тех, Марилла, кого не заставишь признать свою ошибку. Нет, это не про меня. Уж точно не про меня. Я ошибалась насчёт Энни, но это немудрено. Свет не видел такого странного, необычного ребёнка! Ну и как её можно было понять? Она совсем не поддавалась правилам для обычных детей. Но до чего же она изменилась и похорошела за эти три года! Очень красивая девушка, хотя не могу сказать, что мне нравятся такие бледные большеглазые девушки. Мне больше по вкусу яркость и цвет, как у Дианы Барри и Руби Гиллис. Руби Гиллис внешне и впрямь эффектна. Но когда она и Диана находятся рядом с Энни, то кажутся слишком банальными. В них всего чересчур – словно два крупных ярких пиона рядом с нежным июньским ирисом. Кстати, почему Энни называет ирисы нарциссами?

– Я хочу вам сейчас кое-что сказать и узнать ваше мнение, Марилла, – выпалила Энни в порыве откровенности. – Меня очень тревожит это, особенно если я об этом думаю во второй половине воскресенья. Мне действительно хочется стать хорошей. И больше всего мне этого хочется, когда я с вами, или с мисс Стейси, или с миссис Аллан. Чтобы все мои поступки вам нравились и были приятны. Но с миссис Линд у меня это никогда не получится. Рядом с ней я вечно себя ощущаю плохой. Меня неудержимо тянет делать всё совершенно не так, как она советует. Как вы думаете, почему? Из-за того, что я неисправимая грешница, закосневшая в своих заблуждениях?

Марилла, задумавшись на мгновение, рассмеялась.

– Если и так, то мы с тобой два сапога пара, Энни. Рэйчел и на меня частенько действует подобным образом. Мне кажется, она гораздо лучше оказывала бы благое влияние, как ты это называешь, если бы не навязывала всем свои правила. Жаль, нет такой заповеди, которая бы запрещала пилить людей. Впрочем, зря я так говорю, наверное. Рэйчел – истинная христианка, и намерения у неё самые лучшие. В Авонли не найдёшь добрее души. И от работы она никогда не отлынивает.

– Ой, как я рада, что вы чувствуете то же самое! – с явным облегчением от её слов вздохнула Энни. – Теперь у меня душа спокойна, и больше по этому поводу волноваться не стану. Но, боюсь, скоро меня начнёт волновать что-нибудь другое. Постоянно появляются новые вопросы, которые озадачивают. Только в одном разберёшься, а на подходе уже другой. Столько всего необходимо обдумать и понять, когда взрослеешь. Всё время по разным поводам думаю: правильно что-то или нет. Взросление – это очень серьёзно, правда, Марилла? Но с такими друзьями, как вы, и Мэттью, и миссис Аллан, и мисс Стейси, легко можно вырасти стоящим человеком, и если из меня его не получится, то целиком и полностью по моей вине. На мне сейчас, я думаю, лежит большая ответственность. Человеку ведь дан всего один шанс правильно повзрослеть. Вот, предположим, я повзрослею неправильно, и обратно уже не вернуться, чтобы начать всё сначала. Я за лето выросла на два дюйма, Марилла. Мистер Гиллис измерил меня на вечеринке у Руби. Как хорошо, что вы сшили мне новые платья подлиннее. Я так рада, Марилла! Особенно тёмно-зелёному платью. И замечательно, что вы к нему добавили воланы. Разумеется, я понимаю: необходимости в них совершенно не было, но они так модны нынешней осенью. У Джози Пай на всех платьях воланы. И мне от своих так уютно… По-моему, они мне помогут лучше учиться.

– Ну что ж, видно, оно того стоило, – признала Марилла.

Мисс Стейси, оставшаяся в авонлийской школе, обнаружила у своих подопечных огромную жажду работать. Особенно это касалось подготовительного класса. Они, словно воины древних времён, всё туже препоясывали чресла[37] по мере того, как учебный год подходил к концу. В предвкушении решающего боя под названием «поступление» души у всех уходили в пятки. Что, если на вступительных экзаменах их ждёт провал?..

Мысль эта терзала Энни всю зиму, постоянно, даже в воскресные дни, и полностью вытесняла из её головы размышления на теологические или нравственные темы. Да и ночь не приносила ей желанного покоя, потому что Энни то и дело снились списки поступивших, во главе которых красовалось имя Гилберта Блайта, а её имя отсутствовало.

Тем не менее занятия проходили весело, зима пролетала чередой счастливых дней, а соперничество в классе приобретало всё бо́льшую остроту и увлекательность. Сколько же неведомых миров открывалось Энни, сколько новых мыслей и устремлений её посещало! Сколько новых знаний она жадно впитывала, глядя нетерпеливым взором в будущее! «Холм за холмом возникал впереди, Альпы вставали за Альпами»[38].

Мисс Стейси, тактичная, остроумная, обладающая достаточной широтой взглядов, пробудила в учениках жажду думать, осмысливать, исследовать и даже совершать собственные небольшие открытия. Она поощряла в своих подопечных стремление искать собственные пути, а не идти старыми, давно проторёнными тропами. Это изрядно шокировало и миссис Линд, и школьных попечителей, с большим сомнением воспринимавших любой выход за рамки устоявшихся правил.

Свободное время Энни теперь проводила гораздо разнообразнее, чем прежде. Памятуя о рекомендации доктора из Спенсервилля, Марилла сняла запрет на длительные прогулки, и Энни посещала Клуб декламаций, устроивший в этот зимний сезон сразу несколько концертов, ходила на вечеринки и наслаждалась катанием на санях и коньках.

Она росла так быстро, что Марилла, однажды встав с ней рядом, неожиданно для себя увидела: девочка уже выше её.

– Как же ты вытянулась, Энни! – воскликнула она, едва веря своим глазам.

Неожиданно Марилла почувствовала горечь утраты: с каждой парой дюймов роста уходил в прошлое тот странный ребёнок, которого она научилась любить, а на его месте оказалась высокая пятнадцатилетняя девушка с серьёзным задумчивым взглядом и гордо поднятой головой. Эту девушку Марилла любила столь же сильно, как прежнюю Энни, но теперь к любви примешивалось смутное ощущение потери. И когда Энни вечером ушла с Дианой на молитвенное собрание, Марилле, оставшейся в зимних сумерках кухни, стало так одиноко, что она поддалась слабости и расплакалась.

За этим занятием её застиг Мэттью. Войдя с улицы, он замер, не выпуская из рук зажжённого фонаря. Марилла при виде его недоумённо-испуганного лица рассмеялась сквозь слёзы.

– Это из-за Энни. Она так выросла… Следующей зимой, вероятно, уедет от нас. Мне будет очень не хватать её.

– Она сможет часто приезжать домой, – утешил её Мэттью. Для него Энни навсегда осталась той маленькой энергичной девочкой, которую он вёз июньским вечером четыре года назад домой со станции Брайт-Ривер. – К тому времени, Марилла, ветку железной дороги дотянут до Кармоди.

– Но это не то же самое, как сейчас, когда она здесь всё время, – всё ещё всхлипывая, ответила Марилла. – Хотя… Разве мужчина это поймёт?

Энни изменилась и внутренне. Она стала гораздо молчаливее, хотя, возможно, мечтала и воображала себе столько же, сколько и раньше.

– Ты теперь вдвое меньше болтаешь, Энни, – отметила как-то Марилла. – И пышными словами почти не пользуешься. Что случилось?

Энни зарделась, тихонько хихикнула, поглядела в окно на плющ, который уже ответил теплу весеннего солнца крупными красными почками, и, задумчиво придавив подбородок указательным пальцем, сказала:

– Да как-то не хочется много говорить. Гораздо приятнее думать о красивом и милом и потом сохранять эти мысли в душе, как сокровища. Не хочу больше, чтобы надо мной смеялись или мне удивлялись. И пышные выражения мне теперь ни к чему. Я теперь достаточно взрослая и вроде бы имею полное право так говорить, но мне жаль тратить на них время. Да и не так они хороши, как мне раньше казалось. А мисс Стейси говорит, что простые слова куда выразительнее и лучше. И просит нас писать сочинения чистым, простым языком. Мне это сначала так трудно давалось! Я же привыкла нагромождать красивые слова одно на другое – все, какие только приходили в голову, а приходило их очень много, бесконечно много… Но теперь я научилась обходиться без них и вижу сама: так гораздо лучше.

– А что стало с вашим сочинительным клубом? Давно о нём от тебя не слышу.

– Его больше не существует. У нас нет на него времени. Да он нам и наскучил. Глупо было писать о любви, убийствах, тайных побегах с возлюбленными и всяких ужасах. Мисс Стейси просит нас сочинять для практики какой-нибудь рассказ, но мы не должны касаться ничего такого, о чём сами понятия не имеем и чего не могло произойти в Авонли и в нашей собственной жизни. Наши работы она потом подробно разбирает, и мы тоже в этом участвуем. Я раньше даже не подозревала, что в моих сочинениях столько недостатков, а когда поняла, мне стало ужасно стыдно. И когда я научилась отыскивать их, то хотела вообще отказаться от сочинительства. Но мисс Стейси сказала, что у меня всё получится, если я буду сама себе суровым критиком. Теперь я стараюсь им быть.

– У тебя осталось всего два месяца до поступления. Думаешь, сможешь сдать экзамены?

Энни поёжилась.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что всё будет в порядке, а иногда такой страх накатывает… Мы старались заниматься как можно лучше. И мисс Стейси нас хорошо подготовила. Но кто знает? У каждого есть какое-нибудь слабое место. У меня геометрия, у Джейн латынь, у Руби и Чарли алгебра, у Джози арифметика. А Муди Сперджон сказал: «Чует моё сердце, провалюсь на истории Англии». Мисс Стейси устроит нам пробные экзамены, такие же трудные, как при поступлении в академию, и оценивать нас станет так же строго, как там. После этого мы получим полное представление о том, что нас ждёт. Ох, Марилла, скорее бы это уже началось и закончилось! Я просыпаюсь по ночам и думаю, что мне делать, если не поступлю.

– Пойдёшь ещё на год в школу, а потом опять попытаешься, – спокойно ответила Марилла.

– Да у меня, наверное, никогда больше духа не хватит. Провал будет таким позором! Особенно если Гил… ну, другие поступят. Я ужасно нервничаю на экзаменах. Это может сильно мне навредить. Вот бы иметь такие нервы, как у Джейн Эндрюс! Её ничто не смущает.

Энни вздохнула и, оторвав взгляд от заманчивого весеннего мира с его ласковым ветерком, синевой и колдовством проклюнувшейся в саду зелени, решительно взялась за книгу. Будут, конечно, другие вёсны, но Энни чувствовала: если она провалит экзамены, ей уже никогда не прийти в себя настолько, чтобы сполна наслаждаться ими.

– Нет, я ослеплена изнутри, – ответила Энни. – Хочется сказать сто тысяч слов, но они не приходят. Мне ведь даже не снилось такое. Хотя нет… Один раз я всё же позволила себе подумать на миг: «А что, если я стану первой?» Но мне это сразу же показалось ужасно тщеславным и самонадеянным. А теперь, извини, Диана, но мне нужно прямо сейчас сбегать на поле и рассказать Мэттью. Остальные пусть подождут немного. Потом, конечно, и к ним тоже сбегаем.

Они помчались вниз, на поле за сараем, где Мэттью сворачивал в рулоны скошенное сено. Там же, возле ограды, беседуя с Мариллой, стояла миссис Линд.

– О Мэттью! Я прошла! Первой! Вернее, одной из двух первых! Я не тщеславна, а благодарна!

– Ну я же так прямо и говорил, Энни, что ты всех их за пояс заткнёшь, – глядя на список, откликнулся Мэттью.

– Должна сказать, ты неплохо справилась, Энни, – подхватила Марилла, пытаясь сдержанностью похвалы скрыть огромную гордость успехом своей воспитанницы от критического взгляда миссис Линд.

Но миссис Линд оказалась далека от критики.

– Я полагаю, она хорошо себя проявила, и скажу с полной определённостью: ты, Энни, честь и гордость для своих друзей! – воскликнула эта добрая женщина.

Вечер завершился для Энни в доме священника, где они очень серьёзно и откровенно поговорили с миссис Аллан. Затем она возвратилась домой, перед сном встала на колени возле окна своей мансарды и от всего сердца вознесла молитву, благодаря Бога за прошлое и смиренно прося о будущем. И когда голова её коснулась белоснежной подушки, к ней один за другим стали приходить сны, такие яркие и прекрасные, какие снятся только в счастливом девичестве.

– Только не говори о своём отъезде сегодня, – отмахнулась Диана. – Даже думать о нём не хочу, до того мне становится грустно. А я хочу веселиться сегодня вечером. Что ты будешь читать, Энни? Волнуешься?

– Нисколечко. Я же часто читала на публике. Буду читать «Клятву девы»[40], она такая трогательная. Лаура Спенсер выступит с чем-то юмористическим, но я предпочитаю вызывать у людей не смех, а слёзы.

– А что ты прочитаешь на бис, если вызовут?

– Им и в голову не придёт вызывать меня на бис, – усмехнулась Энни, хоть втайне надеялась, что вызовут, и уже воображала, как утром за завтраком расскажет об этом Мэттью. – Поспешим, Диана. Я слышу, что Джейн и Билли уже приехали.

Билли Эндрюс пожелал, чтобы Энни заняла место рядом с ним на переднем сиденье. Она села туда с неохотой, потому что предпочла бы составить компанию девочкам и весело болтать с ними всю дорогу. Для веселья Билли был неподходящей компанией. Лет двадцати, высокий, толстый, флегматичный, с круглым невыразительным лицом, он к тому же совершенно не умел поддерживать разговор. Он восхищался Энни, и его распирало от гордости при мысли, что эта красивая стройная девушка едет с ним рядом. Однако, когда она, отвлекаясь от девочек, с которыми разговаривала через плечо, бросала ему какую-нибудь вежливую фразу, он так терялся в поисках ответа, что ему оставалось лишь улыбаться или смущённо хмыкать.

Атмосфера праздника царила даже на дороге, заполненной множеством экипажей, которые направлялись к «Белым Пескам». Весёлые голоса и смех разносились по всей округе. Гостиница была ярко освещена.

Дама из концертного комитета встретила Энни у входа и сопроводила её в гримёрку, где уже собрались члены шарлоттаунского филармонического клуба. Взглянув на них, Энни вдруг почувствовала себя деревенской замарашкой. Платье её, казавшееся в восточной мансарде верхом изящества, теперь представилось ей блёклым и заурядным в окружении шуршащих шелков и кружев. Жемчужные бусы померкли рядом с ослепительно сверкающими бриллиантами на статной красивой даме. И какой жалкой показалась Энни крохотная Дианина белая роза по сравнению с яркими экзотическими цветами на нарядах других дам!

Сняв шляпу и жакет, Энни в отчаянии забилась в дальний уголок, испытывая острое желание как можно скорее вернуться в свою милую комнатку.

Ещё хуже она почувствовала себя на сцене большого зала гостиницы. Электрический свет бил в глаза, запах духов дурманил, гул голосов не давал сосредоточиться. Как же Энни хотела оказаться среди зрителей, вместе с Дианой и Джейн, которые беззаботно болтали в заднем ряду! Но она стояла, зажатая между полной леди в розовых шелках и высокомерной девушкой в белом кружевном платье. Полная леди то и дело поворачивалась к Энни и пристально глядела на неё сквозь очки. Энни, и так уже взвинченная, едва сдерживалась, чтобы не вскрикнуть. А кружевная девица развлекала свою подругу, громко вещая «о деревенских простушках» и «доморощенных сельских талантах», над которыми собиралась позабавиться на этом концерте. Энни трясло, в ней крепла уверенность, что она будет ненавидеть эту девицу до конца своих дней.

В довершение несчастий Энни среди постояльцев гостиницы оказалась профессиональная чтица, которая согласилась выступить и поразила публику, едва выйдя на сцену: стройная, темноволосая, гибкая, в прекрасном платье из мерцающей, словно сотканной из лунного света, ткани. При первых же звуках её мелодичного голоса, при первых словах, произнесённых выразительно и просто, зал замер. Энни, забыв обо всём, внимала ей, не отводя сияющих глаз, а когда выступление завершилось, закрыла лицо руками, с ужасом сознавая, что никогда больше не решится что-либо читать на сцене. Как же она заблуждалась, считая себя способной декламировать! Ах, если бы только можно было прямо сейчас оказаться в Зелёных Мансардах!

И тут объявили её выход. Кружевная девушка вздрогнула и смущённо поёжилась, глядя, как она пошла к сцене. Ей явно было невдомёк, что Энни не из «своих». Но та, охваченная волнением, не заметила этого своеобразного и выразительного комплимента. Ноги едва держали её. Голова кружилась. Лицо было так бледно, что Диана и Джейн тревожно стиснули руки.

А Энни впервые в жизни переживала сценический страх. Весь прежний опыт сейчас не спасал её. Раньше она выступала перед иной публикой и в других помещениях. Страх накатывал на неё волнами, лишая сил и энергии.

Всё было непривычно, ошеломительно, блистательно: драгоценности дам в вечерних платьях, надменные лица, атмосфера богатства и образованности. Как не походило это на их Клуб декламаций с простыми скамьями, заполненными доброжелательными друзьями, знакомыми, соседями. «Эта публика будет безжалостна, – думала Энни. – Наверное, они, как та девушка в кружевном платье, пришли позабавиться моими «сельскими» стараниями».

Она чувствовала себя здесь чужой, нежеланной. Провал казался неизбежным. Ноги её дрожали, сердце колотилось, она не могла вымолвить ни слова. Ещё миг, и она убежала бы прочь, сознавая, что это бегство станет её вечным унижением и позором.

И тут взгляд её широко раскрытых от ужаса глаз неожиданно натолкнулся на Гилберта Блайта. Он сидел в самом конце зала, чуть подавшись вперёд, и улыбался – злорадно и торжествующе, как показалось Энни.

На самом деле ничего подобного не было. Гилберт наслаждался концертом, но больше всего – именно Энни, чья изящная фигурка в белом платье очень эффектно выглядела на фоне ярко-зелёных пальм, нарисованных на заднике сцены. Злорадно и торжествующе улыбалась Джози Пай, приехавшая вместе с Гилбертом и сидевшая с ним рядом, но Энни вовсе её не заметила, а если бы и заметила, ей было бы всё равно. При виде Гилберта её словно пронзил электрический разряд. Она глубоко вдохнула и гордо вскинула голову. Энергия и решимость, секунду назад, казалось, совершенно утраченные, разом вернулись к ней. Она скорее умерла бы прямо здесь, на сцене, чем позволила бы Гилберту Блайту насладиться её провалом. Не дождётся он её провала! Никогда не дождётся!

Страх и нервозность прошли. Она начала читать чистым, свободно льющимся, звучным голосом, который легко заполнил зал, доходя до последних рядов. Ни разу она не сбилась, ни разу не изменила задуманных интонаций и декламировала так свободно, страстно и выразительно, как никогда прежде.

Взрыв долгих аплодисментов был ей наградой. Раскрасневшись от смущения и удовольствия, она вернулась за сцену. Кто-то энергично пожал ей руку. Энни подняла глаза. Руку её продолжала трясти полная важная леди в очках и розовом платье.

– Дорогая моя, ты великолепно справились, – пропыхтела она. – Я плакала, как ребёнок. Действительно плакала. Слышишь? Тебя вызывают на бис. Обязательно выйди.

– Ой, боюсь, я не смогу, – очень серьёзно ответила Энни. – Но я должна. Иначе Мэттью будет разочарован. Он говорил, что меня обязательно вызовут на бис.

– Вот и не разочаровывай Мэттью, – засмеялась розовая леди.

И Энни снова вышла на сцену. Улыбающаяся, разрумянившаяся, с сияющими глазами, она прочитала ещё несколько своих любимых стихотворений, снискала ещё больший успех и ушла под оглушительные аплодисменты.

Остаток вечера стал её подлинным триумфом. Когда концерт завершился, толстая розовая леди, оказавшаяся женой американского миллионера, взяла Энни под своё крыло. Она представляла её всем своим знакомым, и все они были очень любезны. Профессиональная чтица мисс Эванс сообщила Энни, что у неё замечательный голос и она «прекрасно интерпретирует» выбранные для чтения тексты. И даже белокружевная девушка не поскупилась на томный комплимент.

Торжественный ужин был устроен в большом, роскошно убранном обеденном зале. Диана и Джейн как приехавшие вместе с Энни тоже были приглашены. А Билли, придя в ужас от подобной чести, предпочёл загодя удрать к экипажу и лошадям, где и дождался весело выбежавших из гостиницы девочек.

– О, как хорошо, – тихо проговорила Энни, глядя на чистое небо и на луну, повисшую вдалеке над тёмными елями.

Ночь была прекрасная, тихая. Издалека доносилось гулкое бормотание моря, и тёмные скалы чернели вдали, будто мрачные великаны на вечной страже зачарованных берегов.

– Разве не прекрасно мы провели время? – сказала Джейн, когда они тронулись в путь. – Вот бы стать богатой американкой, проводить лето в гостинице, носить драгоценности, платья с глубокими вырезами и каждый божий день есть мороженое и салат с курицей. Уверена, это куда веселее, чем быть школьной учительницей. Ты читала просто великолепно, Энни, хотя мне сначала показалось, что у тебя ничего не получится. Но потом ты выступила гораздо лучше, чем даже мисс Эванс.

– Не говори так, Джейн, – осадила её Энни. – Глупо нас сравнивать. Мисс Эванс профессионал, а я всего-навсего школьница, немного научившаяся декламировать. Мне, конечно, приятно, что вам понравилось, но мисс Эванс была в тысячу раз лучше.

– А я хочу передать тебе комплимент, Энни, – весело глянула на неё Диана. – Вернее, мне кажется, что это был комплимент, потому что он именно так и прозвучал. Ну, хотя бы отчасти это точно был комплимент. Я имею в виду американца, который сидел прямо за нами с Джейн. Очень красивый и романтичный мужчина с угольно-чёрными волосами и глазами. Джози Пай говорит, что он выдающийся художник и что бостонская кузина её матери замужем за человеком, который учился вместе с ним в школе. И мы слышали – скажи, Джейн, – как он спросил: «Кто эта девушка с такими роскошными тициановскими волосами? Я хотел бы написать её портрет». Вот так, Энни. А что такое тициановские волосы?

– Да просто-напросто рыжие, – засмеялась Энни. – Тициан – очень известный художник, который любил писать женщин с рыжими волосами.

– А вы видели бриллианты на всех этих леди? – никак не могла успокоиться Джейн. – Они ослепительны. Разве вам не хотелось бы стать богатыми, девочки?

– Мы богаты, – убеждённо отозвалась Энни. – У каждой из нас на счету по шестнадцать прожитых лет. И мы счастливы больше любой королевы, потому что, кто больше, кто меньше, обладаем воображением. Взгляните на эти деревья, на море, девочки, на эти тени и лунное серебро… За ними словно встаёт что-то ещё, незримое и прекрасное. Разве, имея миллион долларов, мы станем острей ощущать красоту? Неужели вам хотелось бы превратиться в таких леди, пусть даже с миллионами долларов и бриллиантовыми ожерельями? Хотелось бы стать такими, как кружевная девушка, и жить с кислым и презрительным видом, будто сделали миру одолжение, родившсь на свет? Или та розовая леди… Она милая и добрая, но до того толстая и коротенькая, что у неё вообще нет никакой фигуры. Или даже мисс Эванс. Вы видели её грустный взгляд? Нужно быть очень несчастной, чтобы в глазах появилась такая грусть. Ты же знаешь, Джейн Эндрюс, что не захотела бы.

– Я не знаю наверняка, – с сомнением в голосе произнесла Джейн. – Думаю, бриллианты могут сильно утешить человека.

– Ну а я никем не согласна быть кроме самой себя, даже если всю жизнь буду лишена бриллиантов, – твёрдо проговорила Энни. – Я Энни Ширли из Зелёных Мансард, Энни Ширли с ниткой жемчуга. И меня это абсолютно устраивает. Потому что Мэттью вместе с этими бусами подарил мне столько любви, сколько не приобретёшь за все драгоценности мадам Розовое платье.

– Ох, Марилла, спасибо! Это прекрасно! – воскликнула Энни. – По-моему, вы ко мне чересчур добры, и мне с каждым днём становится всё трудней вас покинуть.

Зелёное платье вышло ровно с таким количеством сборок, оборок и складок, какое только мог допустить хороший вкус Эмили Гиллис. Однажды вечером Энни надела его специально для Мэттью и Мариллы и прочла им «Клятву девы». Марилла, глядя на вдохновенное её лицо и следя за изящной жестикуляцией, мысленно возвратилась к другому вечеру, когда впервые увидела странного испуганного ребёнка в нелепейшем платье жёлто-коричневого цвета и со слезами на глазах. От этого воспоминания на глазах у самой Мариллы выступили слёзы.

– Да, моё чтение всегда вызывает у людей слёзы, – весело проговорила Энни и, наклонившись, легонько поцеловала Мариллу в щёку. – Я считаю это успехом.

– Но я плачу не из-за твоего чтения, Энни, – возразила Марилла, даже мысли не допускавшая, что способна до такой степени растрогаться от «всякой поэтической ерунды». – Просто невольно вспомнила, какой маленькой девочкой ты была, и вдруг стало жаль, что ты ей не осталась, несмотря на все твои тогдашние странности. А теперь ты уезжаешь, такая высокая, стройная, стильная… Такая другая в этом платье. Как будто ты вовсе и не из Авонли… И как подумаю об этом, мне становится одиноко.

– Марилла! – Энни вмиг опустилась перед ней на колени, обхватила ладонями её морщинистое лицо и, с нежностью глядя в глаза, продолжила: – На самом деле я совершенно не изменилась. Просто я как дерево, за которым ухаживают и подрезают ветви, чтобы оно росло правильно и красиво. Настоящая я – здесь. Та же самая. И навечно, куда бы ни пришлось уехать и как ни измениться внешне, в душе буду вашей маленькой Энни, которая всё больше любит вас, и Мэттью, и дорогие Зелёные Мансарды с каждым новым днём своей жизни.

Энни прижалась юной свежей щекой к морщинистой щеке Мариллы и погладила по плечу Мэттью. Марилла многое отдала бы, чтобы обрести способность своей воспитанницы облекать чувства в слова, потому что ей хотелось сказать очень многое. Но чего не дано, того не дано. И Марилла просто прижала к себе и крепко обняла свою дорогую девочку, мечтая никогда не отпускать.

Мэттью, скрывая повлажневшие глаза, заторопился на улицу под чистую синеву летнего звёздного неба, прошёл по двору до калитки и тополей и там тихо пробормотал с гордостью:

– Я прямо думаю, она нисколько у нас не избаловалась. И то, что я временами в её воспитание вмешивался, дурного не принесло. Она умная, хорошая и любящая. Вот что у неё главней всего остального. Она – наше с Мариллой благословение. Ничего не случалось на свете лучше той ошибки, которую допустила миссис Спенсер. Да и не случай это был, я уверен, а самый настоящий перст Господень. Сам Всевышний послал её нам. Вот именно так, по-моему.

И вот наступил день отъезда. Ясным сентябрьским утром, после моря слёз, пролитых при расставании с Дианой, и сдержанного, бесслёзного прощания с Мариллой, Энни отправилась с Мэттью в Шарлоттаун. Но Диана, едва коляска с сердечной подругой скрылась из вида, вытерла слёзы и отправилась со своими кузенами из Кармоди на пляжный пикник в Уайт-Сендс, где от души развлеклась, а Марилла яростно набросилась на совершенно ненужную работу, борясь с горчайшей душевной болью – болью, которая жжёт, гложет, и никакими слезами её не смыть.

Улёгшись в постель, Марилла с острой тоской ощутила безжизненную тишину маленькой комнаты в противоположном конце коридора, за дверью которой уже не слышалось дыхание юной жизни. Тогда и она уткнулась в подушку, зарыдав с такой силой, что сама ужаснулась, когда немного пришла в себя. Ибо не подобало так тосковать по земному смертному существу.

Энни, как и все поступившие из Авонли, добралась до места достаточно рано, чтобы успеть к началу занятий. Первый учебный день прошёл в приятной, волнующей суете распределения по классам и знакомства с преподавателями и студентами. По совету мисс Стейси Энни решила начать обучение сразу на втором курсе. Гилберт Блайт поступил точно так же. Это давало возможность уже через год, а не через два получить лицензию учителя первой категории – но для достижения успеха надо было и усилий приложить в два раза больше. Джейн, Руби, Джози, Чарли и Муди Сперджон, не столь амбициозные, предпочли получать лицензию второй категории.

В классе среди пятидесяти незнакомых студентов Энни почувствовала себя неуютно. Вернее, один темноволосый молодой человек, сидевший далеко от неё, был ей знаком, но это знакомство вряд ли могло спасти её от одиночества. И всё же, отметила про себя Энни, то, что они с Гилбертом Блайтом вновь оказались в одном классе, можно считать удачей. Значит, их соперничество будет продолжаться.

«Теперь я обязана справиться, – думала она. – Похоже, он настроен на победу и намерен окончить академию с медалью. Кстати, я раньше не замечала: у него очень симпатичный подбородок. Энергичный и волевой. Жаль, что Джейн и Руби не захотели получить лицензию первой категории. С ними мне было бы веселее. Хотя, наверное, когда познакомлюсь со всеми, то не буду чувствовать себя как кошка на чужом чердаке. Интересно, с кем из девушек удастся подружиться? Конечно, я обещала Диане, что ни одна девочка в академии не станет для меня так же важна, как она. Диана – моя сердечная подруга, но могут же у меня быть и несердечные. Например, вон та кареглазая девочка в алой блузке, яркая и румяная. Или та бледная, белокурая, которая смотрит в окно. У неё прекрасные волосы, и, по-моему, она любит мечтать. Хорошо бы познакомиться с обеими. Можно было бы гулять вместе, обняв друг друга за талию, придумывать друг другу забавные прозвища… А вдруг они вовсе не хотят знакомиться? Ох, как одиноко».

Вечером, когда Энни оказалась в своей новой комнате, одиночество пронзило её с новой силой. Девочки из Авонли жили в городе, у приютивших их родственников. Мисс Джозефина Барри пригласила Энни к себе, но от «Буков» до академии было очень далеко, и мисс Барри нашла пансион, заверив Мэттью и Мариллу, что это наилучший вариант.

– Хозяйка – обедневшая благородная леди, вдова британского офицера, – объяснила она. – Она очень придирчиво выбирает постояльцев, и неподходящей компании для Энни можно не опасаться. Еда хорошая, улица тихая, а до академии совсем близко.

Всё именно так и было, но нисколько не помогало Энни унять тоску по дому. Комнатка, оклеенная тусклыми обоями, без единой картины на стене, с узкой железной кроватью и пустым книжным шкафом, нагоняла на неё уныние. С комком в горле она вспомнила свою милую восточную мансарду, где всё было так созвучно её душе: и аромат душистого горошка из сада, и луна, повисшая над тёмными елями, и журчание ручья у подножия холма, и свет в окне Дианиной комнаты… Здесь всего этого не было. За окном были скучная улица, чужие люди и небо, перечёркнутое проводами. Энни с трудом удерживала подступившие к глазам слёзы.

«Я не буду плакать. Это глупо и признак слабости. Ну вот, с носа уже скатилась слеза… И ещё одна… Надо срочно подумать о чём-нибудь смешном, но… Всё смешное связано с Авонли. Ох, ещё хуже стало. Четвёртая, пятая слеза… В следующую пятницу поеду домой, только до неё, кажется, целых сто лет. Мэттью, наверное, уже подъезжает к дому. Марилла стоит у ворот, ждёт, когда он появится на аллее. Шестая, седьмая, восьмая… Бесполезно считать. Слёзы катятся одна за другой. Не могу не плакать. Я не хочу не плакать. Лучше уж выплакаться сразу».

И поток слёз непременно пролился бы, не приди в этот момент Джози Пай. Знакомое лицо так обрадовало Энни, что она забыла, насколько ей несимпатична Джози. Сейчас это не имело значения – перед Энни возникла частичка авонлийской жизни. И она воскликнула совершенно искренне:

– Я так рада, что ты зашла!

– Ты плакала! – с фальшивым сочувствием заметила Джози. – Тоскуешь по дому, да? До чего же некоторые дают волю своим чувствам. Я, кстати, вовсе не собираюсь убиваться по Авонли. Здесь, в городе, так весело – никакого сравнения с авонлийским захолустьем. Удивляюсь, как я вообще смогла там так долго прозябать. Не реви, Энни. Тебе это очень не идёт. Глаза и нос покраснеют, и ты вся целиком будешь казаться красной. Как шикарно я сегодня провела время в академии! Наш преподаватель французского – душка. А какие у него усы!.. Кстати, у тебя найдётся чем перекусить? Умираю от голода. Марилла наверняка уложила тебе с собой пирожков, поэтому я и зашла, хотя Фрэнк Стокли звал меня в парк, прогуляться и послушать оркестр. Мы с ним живём в одном пансионе. Фрэнк классный. Кстати, он сегодня тебя заметил и спросил меня: «Кто эта рыжая девушка?» Ну, я ему объяснила, что ты сирота, которую Катберты взяли на воспитание, а больше мне и сказать было нечего.

Энни уже размышляла, не лучше ли провести время в слезах и тоске по дому, чем в обществе Джози Пай, когда появились Джейн и Руби. На груди у обеих красовались фиолетово-алые ленточки – цветов академии. И поскольку Джози с Джейн «не разговаривала», то замолчала, став относительно выносимой.

– Ох, – заговорила Джейн. – Кажется, с утра я прожила уже несколько недель. Мне бы нужно сидеть дома и зубрить Вергилия. Этот противный старикан-профессор задал нам выучить к завтрашнему дню двадцать строк из него. Но я совершенно не в силах сосредоточиться. О Энни! Это следы слёз? Если ты действительно плакала, признайся. Восстанови моё самоуважение. Я сама рыдала, пока не пришла Руби, и мне было бы приятно оказаться не единственной глупышкой. О, пирог! Дашь крохотный кусочек? Спасибо. У него настоящий вкус Авонли.

Руби, заметив на столе у Энни ежегодник академии, полюбопытствовала, не собирается ли подруга вступить в борьбу за золотую медаль. Та, покраснев, подтвердила её догадку.

– О, я вспомнила! – вмешалась Джози Пай. – Академия всё же получит одну из стипендий Эйвери. Это выяснилось сегодня. Вы, конечно, об этом знать не можете, а мне рассказал Фрэнк Стокли. Его дядя входит в Совет управляющих. В академии об этом сообщат только завтра.

Стипендия Эйвери! Сердце у Энни забилось. Горизонты её честолюбивых устремлений расширились как волшебству. До сих пор она думала, что наивысшим успехом для неё будет выпуск с лицензией учителя первой категории и, возможно, ещё с медалью. Но если она получит стипендию Эйвери, то сможет пройти курс искусств в университете Редмонда и получить степень бакалавра… Прежде чем умолкла Джози, Энни успела увидеть себя в мантии и плоской четырёхугольной шапочке.

Эйвери, богатый промышленник из Нью-Брансуика, завещал значительную часть своего огромного капитала для присуждения стипендий тем выпускникам школ и академий приморских провинций, которые показали лучшие результаты в изучении английского языка и английской литературы. Стипендиат получал тысячу долларов, покрывающих четыре года обучения в Редмондском университете. После некоторых споров стипендию Эйвери выделили и для академии в Шарлоттауне.

Неудивительно, что Энни отправилась спать с пылающими щеками. «Если стипендию Эйвери присуждают за заметные успехи, я её выиграю, – твёрдо решила она. – Мне для этого хватит и упорства, и трудолюбия. О, как же Мэттью будет гордиться, если я стану бакалавром! Как же это прекрасно – иметь высокие цели. И как я рада, что они у меня есть. Стоит достигнуть одной, как тут же появляется новая, ещё более высокая. Как же интересно становится жить!»

– Я не думала, что такой тип девушек, как Руби, может нравиться Гилберту Блайту, – прошептала однажды Джейн на ухо Энни.

Та была с ней согласна, но даже ради стипендии Эйвери не стала бы обсуждать Гилберта Блайта. Однако она не раз думала, как неплохо было бы иметь такого друга, как Гилберт: шутить с ним, болтать, обмениваться впечатлениями от книг, занятий и делиться жизненными планами. У таких, как Гилберт, есть планы на жизнь, думала Энни, а с Руби Гиллис говорить на эти темы бесполезно.

К размышлениям Энни о Гилберте не примешивалось никаких нежных чувств. Мальчиков она воспринимала пока лишь как возможных или невозможных приятелей. И если бы у них с Гилбертом завязалась дружба, ей было бы безразлично, с кем ещё из девочек он дружит и кого из них провожает домой. Дружить Энни умела, подруг у неё было много, но она смутно чувствовала, что дружба с молодым человеком может оказаться полезной, расширить горизонты её суждений и представлений о жизни. Нет, она не облекала свои чувства в точные слова, но иногда думала: если бы однажды Гилберт проводил её со станции домой по осенним полям и заросшим папоротниками тропинкам, то они нашли бы множество тем для интересных и весёлых разговоров о мире вокруг, о своих мечтах и надеждах. Гилберт умный, у него свой, особый взгляд на вещи. Он полон жизни, хочет взять от неё как можно больше и привнести в неё сам всё, что только ему по силам. От разговоров с ним Руби Гиллис приходила в замешательство. Она как-то призналась Джейн Эндрюс, что половина его рассуждений до неё вообще не доходит. Разговаривать с ним – всё равно что с Энни Ширли, когда на неё накатывает заумность. А ей, Руби, всех этих обсуждений книг и прочей скуки хватает и на занятиях. И вообще проводить время с Фрэнком Стокли куда веселее: он такой забавный и заводной. Но Гилберт гораздо красивее Фрэнка. И Руби никак не могла определиться, кому из них отдать предпочтение.

В академии у Энни постепенно сложился узкий круг друзей, так же, как она, наделённых воображением и жаждой достичь заметных успехов. Особенно близко она подружилась со Стеллой Мейнард, румяной девушкой в алой блузке, и с задумчивой Присциллой Грант – и с удивлением обнаружила, как обманчива бывает внешность. Бледная и, казалось, полностью отрешённая от мирских радостей Присцилла была неистощима на озорство, шалости и шутки. А яркая черноглазая Стелла постоянно витала в облаках фантазий, лелея в душе такие же радужные мечты, как и Энни.

После рождественских каникул студенты из Авонли перестали ездить на выходные домой и усиленно погрузились в занятия. К этому времени в академии уже сложилось достаточно чёткое представление обо всех студентах. Их склонности, способности и возможности стали всем очевидны. На золотую медаль могли претендовать только трое: Гилберт Блайт, Энни Ширли и Льюис Уилсон. Со стипендией Эйвери дело обстояло сложнее: предварительно её мог получить один из шести учеников. Лучше прочих чувствовал себя толстый забавный деревенский юноша с бугристым лбом и в залатанном пальто: бронзовая медаль по математике была ему уже обеспечена.

Руби Гиллис снискала славу самой красивой девушки в академии. Среди студенток второго курса главной красавицей признали Стеллу Мейнард, хотя небольшая, но взыскательная часть голосов была отдана за Энни Ширли. Этель Марр, по вердикту компетентных судей, носила самые модные причёски. Джейн Эндрюс, простоватая, трудолюбивая, добросовестная Джейн, заслужила признание на конкурсе домоводства. И даже Джози Пай добилась известности как самая острая на язык молодая леди, учившаяся в академии. Словом, все бывшие питомцы мисс Стейси так или иначе обратили на себя внимание.

Энни трудилась усердно и плодотворно. Соперничество с Гилбертом Блайтом было столь же напряжённым, как в авонлийской школе, но уже без прежней ярости. На курсе многие и не догадывались об этом противостоянии, да и сама Энни теперь хотела не победить Гилберта Блайта, а выиграть у достойного противника. Триумф был очень желанен, но она знала, что проигрыш не станет для неё катастрофой.

Находилось время и для приятных занятий. Бо́льшую часть воскресного досуга Энни проводила в «Буках»: сопровождала мисс Барри в церковь, после чего они вместе обедали. Хозяйка дома, по её собственному признанию, «значительно постарела», что, впрочем, не отразилось ни на блеске в её глазах, ни на остроте языка, который она оттачивала на ком угодно, но только не на Энни. Та по-прежнему оставалась любимицей этой скептически настроенной леди.

– Лучше Энни девушки не найти, и она постоянно совершенствуется, – говорила она. – Другие девушки раздражают меня своей нескончаемой однообразностью. А в Энни переливается неисчислимое множество разных оттенков – куда больше, чем цветов в радуге, – и каждым из них любуешься, до того он красив и чист. Не уверена, что она осталась такой же забавной, как в детстве, но её нельзя не любить, и это очень приятно. Заставлять себя любить кого-то очень скучно и утомительно.

Весна пришла нежиданно. Боярышник зарозовел на холмах, ещё недавно покрытых снегом, по-прежнему белевшим кое-где подтаивающими островками. Леса и долины Авонли окутал зелёный туман. Но измученные авонлийцы из академии обсуждали только экзамены.

– С трудом верится, что семестр почти позади, – сказала Энни. – Прошлой осенью казалось, до конца курса вечность. И вот уже на следующей неделе экзамены. Кажется, кроме них вообще ничто не имеет значения, но стоит увидеть эти каштаны (смотрите, какие огромные набухли на них почки) или синий туман в конце улицы – и экзамены уже не кажутся такими важными.

Джейн, Руби и Джози, зашедшие к ней, посмотрели на подругу удивлённо. Мысли об экзаменах владели ими безраздельно – какие могут быть почки и туманы? Энни может себе это позволить – она непременно всё сдаст и получит лицензию. А им каждый экзамен грозил провалом, который (они совершенно в этом не сомневались) ужасно скажется на всей дальнейшей их жизни.

– За последнее время я похудела на семь фунтов, – пожаловалась Джейн. – И говорить себе «не волнуйся» бессмысленно. Я буду волноваться. Волнение даже немного помогает. Оно даёт… ну, такое чувство, что чем-то занята. Ужасно, если я провалюсь после целого года в академии. Столько денег было потрачено!

– А мне плевать, – презрительно скривила губы Джози. – Не сдам в этом году, вернусь в следующем. Мой отец может себе это позволить. Энни, слышала новость? Фрэнк Стокли говорит, профессор Тремейн сказал, что золотую медаль точно получит Гилберт Блайт, а стипендия Эйвери почти наверняка достанется Эмили Клей.

– Спасибо, Джози, – рассмеялась Энни. – Завтра, возможно, я из-за этого и огорчусь, но сейчас действительно чувствую, что никакая стипендия Эйвери для меня не сравнится с фиалками, которые совсем скоро появятся из земли в низине за Зелёными Мансардами, и с маленькими папоротниками, которые, наверное, уже проклюнулись на аллее Влюблённых. Получу я стипендию Эйвери или нет, эта красота всё равно останется со мной. Я сделала всё, что могла, и теперь понимаю смысл слов «радость борьбы». Если боролся честно, по мере сил, даже проигрыш оказывается достойным. И хватит, девочки, говорить об экзаменах. Взгляните лучше на это небо! Оно словно бледно-зелёная арка над домами. Представляете, до чего прекрасны сейчас под ним тёмно-лиловые буковые леса под Авонли?

– Джейн, что ты собираешься надеть на выпускной бал? – перевела разговор на более интересующую её тему Руби.

Джейн и Джози ответили в унисон, и разговор их закрутился в водовороте моды, но Энни его не слушала. Облокотившись на подоконник, она неслась мечтами по закатному небу над крышами и шпилями города, и перед её мысленным взором сияла такая яркая картина будущего, какая может быть создана лишь оптимизмом молодости. Где-то там, вдалеке, всё было возможно и подвластно ей, Энни Ширли. Грядущие годы маячили в розовом тумане. И каждый год сулил ей новую розу, чтобы в итоге они – одна за другой – сплелись в роскошный венок.

Энни, расхохотавшись, забросала подругу уже порядком увядшими нарциссами из букета, вручённого ей в академии.

– Стелла Мейнард – самая милая девушка в мире, за исключением одной другой, и эта другая – ты, Диана! Я люблю тебя даже больше, чем прежде, и мне столько всего нужно тебе рассказать… Только потом. А сейчас я просто ужасно рада, что ты сидишь здесь и я вижу тебя. Сил нет, как устала от этой безумной гонки. Завтра лягу в саду на траву и два часа пролежу, совершенно ни о чём не думая.

– Ты потрясающе справилась, Энни. Но если ты получила Эйвери, то уже не пойдёшь преподавать в школу?

– Нет. С сентября у меня начнётся учёба в Редмонде. Правда, чудесно? Надеюсь, за три месяца этих славных каникул у меня появится большой запас новых целей. Джейн и Руби собираются преподавать. Как хорошо, что все мы, даже Муди Сперджон и Джози Пай, успешно закончили!

– Попечители из Ньюбриджа уже предложили Джейн школу. Гилберт Блайт тоже будет преподавать. Он вынужден. У его отца нет средств, чтобы оплатить ему дальнейшее образование, и он собирается сам заработать нужную сумму. Думаю, станет учителем в нашей школе. Мисс Эймс вроде бы решила уволиться.

Эта новость оказалась для Энни неожиданной и порядком её огорчила. Она-то была почти уверена, что Гилберт тоже собирается в Редмонд. И как ей теперь быть без их вдохновляющего соперничества? Не потускнеет ли для неё честь учёбы в современном колледже совместного обучения без её друга-врага? Останется ли столь же заманчивой перспектива получить степень бакалавра?

Наутро за завтраком Энни бросилось в глаза, как плохо выглядит Мэттью. Даже волосы стали гораздо седее, чем год назад.

– Марилла, Мэттью здоров? – решилась спросить она, когда он вышел из дома.

– В том и беда, что нет, – с тревогой отозвалась та. – Этой весной, Энни, у него с сердцем стало ещё хуже, а он совсем не щадит себя. Я очень о нём беспокоилась, но в последнее время ему стало получше. К тому же мы наняли хорошего работника. Теперь Мэттью передохнёт и, надеюсь, поправится. Да и ты теперь дома. Это уж точно его подбодрит.

Энни, перегнувшись через стол, обхватила ладонями лицо Мариллы.

– Вы тоже выглядите хуже, чем я привыкла. Более усталой. Боюсь, слишком много работаете. Нужно вам отдохнуть, раз я теперь дома. Мне требуется всего один выходной. Хочу обойти свои любимые места и вспомнить прежние мечты. Потом придёт ваша очередь лениться, а я поработаю.

Марилла ласково посмотрела на неё.

– Дело не в работе, а в моих головных болях. Они стали слишком частыми. И болит где-то прямо за глазами. Доктор Спенсер так тщательно подбирал мне очки – возился, возился, а толку от них никакого. В конце июня на остров приедет известный окулист, и мистер Спенсер советует мне обязательно показаться ему. Наверное, так и сделаю. А то мне уже и читать, и шить тяжело. А ты, Энни, очень успешно справилась. Получить в один год лицензию первой категории и стипендию Эйвери… Пусть миссис Линд сколько угодно твердит, что от гордости до греха один шаг, а высшее образование для женщин – прямой путь к гордыне, который уводит их в сторону от истинного предназначения. Ни единому слову её не верю. Кстати о Рэйчел… Слышала ли ты что-нибудь в последнее время про банк Эбби?

– Слышала, он ненадёжен, – ответила Энни. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что Рэйчел говорит то же самое. Она заходила на прошлой неделе и сказала, что об этом ходят слухи. Мэттью очень забеспокоился. У нас ведь всё скопленное до последнего пенни лежит в этом банке. Я-то хотела держать деньги в банке Сейвингса, но старый мистер Эбби был большим другом нашего с Мэттью отца. Отец всегда держал деньги в его банке, и Мэттью казалось, такому человеку спокойно можно доверять.

– Да он ведь уже очень стар и давно только числится хозяином банка, а управляет им на самом деле его племянник, – поделилась Энни тем, что ей было известно.

– После того как Рэйчел нам сообщила о слухах, мне показалось, что самое разумное – поскорее забрать наши деньги, – продолжала Марилла. – Мэттью сперва согласился, но вчера мистер Рассел заверил его, что с банком всё в порядке.

Свой «выходной» Энни провела прекрасно. Все милые ей места дождались её теми же, как она их покинула. День стоял ясный, наполненный золотом солнца и почти без теней. Взгляд радовало обилие цветов. Энни понежилась два часа на траве во фруктовом саду, потом пошла к Пузырькам Дриады, Озеру Ив, Фиалковой долине, пообедала в доме священника с миссис Аллан и, наконец, направилась с Мэттью по аллее Влюблённых к дальнему пастбищу, чтобы пригнать оттуда коров.

Пронизанный закатом лес великолепным тёмно-зелёным массивом спускался с вершины западного холма к самому подножию. Мэттью шёл медленно. Энни старательно подстраивала свои пружинящие шаги под его тяжёлую походку.

– Вы слишком много работали сегодня, Мэттью, – с укором сказала она. – Позвольте себе хоть немного расслабиться.

– Ну я прямо как-то не могу, – ответил он, отворяя ворота во двор, чтобы впустить коров. – Старею я, видишь ли, Энни, однако по мне куда лучше, когда об этом не вспоминаешь. Сызмальства тяжко работал и предпочту умереть в упряжке.

– Если бы я оказалась мальчиком, как вы и хотели тогда, то могла бы теперь во всём помогать вам, и работа для вас стала бы гораздо приятнее. Жаль, что это не так.

– Ну тебя-то я не променял бы и на дюжину самых славных мальчишек, – похлопал её по руке Мэттью. – Заметь, даже дюжина их для меня ни в какое с тобой сравнение не идёт. И стипендию Эйвери разве мальчик взял? Не-ет, девочка. Девочка Энни. Моя девочка, которой я очень горжусь.

И он, застенчиво улыбаясь, пошёл по двору.

Энни, бережно подхватив эту сценку, унесла её к себе в комнату, где долго потом сидела перед сном у окна, вспоминая о прошлом и мечтая о будущем. А за окном туманно белела Снежная Королева, лягушки пели за Яблоневым склоном, и луна высоко висела над елями.

Эта ночь навсегда запомнилась Энни. Ведь она оказалась последней чудесной тихой благоухающей ночью перед тем, как жизни её коснулось горе. Горе, после ледяного прикосновения которого жизнь никогда не остаётся прежней.

Всё затихло в Зелёных Мансардах, лишь когда их укутала ночь. Гроб с телом Мэттью Катберта стоял в гостиной. Седые длинные волосы обрамляли его застывшее навеки лицо. Теперь оно выглядело спокойным. Губы Мэттью сложились в мягкой улыбке, словно он просто спал и видел хороший сон. Вокруг него были разложены цветы – милые старомодные цветы, посаженные ещё матерью Мэттью и Мариллы в первый год замужества. Мэттью всегда относился к ним с безмолвной нежностью. Теперь Энни собрала их и принесла ему – последнее, что она могла для него сделать.

Чета Барри и миссис Линд в эту ночь остались в Зелёных Мансардах. Диана, подойдя к восточной мансарде и увидев сидевшую у окна подругу, спросила с нежностью:

– Энни, милая, тебе хотелось бы, чтобы я провела с тобой эту ночь?

– Спасибо, Диана, – очень серьёзно отозвалась та, глядя Диане в глаза. – Надеюсь, ты не обидишься и поймёшь меня. Мне сейчас необходимо остаться одной. С тех пор как это случилось, я ни секунды не провела в одиночестве. А мне нужны полное уединение и молчание. Иначе я не смогу осознать… Мне до сих пор кажется то, что Мэттью по-прежнему жив, то, что он, наоборот, умер давным-давно и с тех самых пор меня душит тупая непроходимая боль.

Смысл её слов и её поведения был не очень ясен Диане. Гораздо понятней было неистовое горе Мариллы, захлестнувшее её с такой мощью, что все границы привычной сдержанности рухнули под его напором. Энни же внешне была каменно спокойна. Не понимая её бесслёзных мук, Диана впала в недоумение, но покорилась и деликатно ушла, предоставив подруге провести в одиночестве самую горестную в жизни ночь.

Одиночество, надеялась Энни, должно принести ей слёзы. Она приходила в ужас оттого, что не может пролить ни слезинки по Мэттью, которого так любила и который был так добр к ней. По Мэттью, с которым она вчера ещё гуляла на закате и который теперь неподвижно лежит в тёмной гостиной с застывшим навсегда лицом. Она опустилась перед окном на колени и, глядя на звёзды из окутанной мраком комнаты, начала молиться.

Наконец усталость взяла своё. Энни заснула, но среди ночи проснулась, и в тишине на неё вдруг нахлынули воспоминания о последнем вечере с Мэттью. Лицо его встало перед ней как наяву, и слова, которые он произнёс у ворот, зазвучали в ушах: «Моя девочка… Девочка Энни, которой я очень горжусь…» И тогда хлынули слёзы. Энни рыдала, казалось, выплакивая самоё сердце. Марилла услышала и поспешила к ней.

– Ну, ну, дорогая, не убивайся так. Его уже не вернёшь. Не надо так… так плакать. Я и сама не смогла с собой справиться. Он всегда был хорошим и добрым братом. Но Богу виднее.

– О, просто дайте мне поплакать, Марилла, – прижалась к ней Энни. – Когда плачешь, не так больно. Побудьте немного со мной. Обнимите меня. Я не хотела, чтобы со мной осталась Диана. Она хорошая, милая, добрая, но это не её горе. Она где-то вне его и помочь мне не может. Это наше горе, ваше и моё. О Марилла, как же теперь нам без Мэттью?

– Мы есть друг у друга, Энни. Не знаю, что делала бы, если тебя бы здесь не было… если бы ты вообще у нас не появилась. О Энни! Я, возможно, строга и резка, но помни всегда: я люблю тебя так же сильно, как Мэттью. Вот, наконец сумела тебе это сказать. Я не умею раскрывать своё сердце, но раз уж сейчас такой момент, когда могу, то знай, Энни: я люблю тебя больше, чем если бы ты была моей плотью и кровью. Ты для меня радость и утешение с тех самых пор, как приехала в Зелёные Мансарды.

Два дня спустя Мэттью навсегда покинул свой дом. Его унесли прочь от полей, которые он возделывал, от садов, которые он любил, и от деревьев, которые он посадил. А затем Авонли вернулся к обычной жизни, и даже в Зелёных Мансардах дела потекли по-прежнему, и жизнь наладилась. Но отныне её сопровождало мучительное чувство потери.

Это привычное русло порой казалось Энни немыслимым и невыносимым. Как они могут жить по-прежнему, но без Мэттью? Чувство стыда и раскаяния охватывало её всякий раз, когда она замечала, что восходы солнца над елями и бледно-розовые бутоны, раскрывающиеся в саду, вновь вызывают у неё радость, и общество Дианы доставляет ей удовольствие, и в ответ на её шутки она от души смеётся. Прекрасный мир красоты и дружбы не утратил способности волновать ей сердце, будить воображение и отвлекал её множеством голосов от самого сильного потрясения в жизни.

– Мне теперь кажется, что, когда я чему-то радуюсь, то будто бы предаю Мэттью, – поделилась однажды вечером Энни с миссис Аллан. – Мне постоянно его не хватает, но жизнь и мир всё равно для меня прекрасны и интересны. Сегодня Диана сказала что-то смешное, и я прямо задохнулась от хохота, хотя думала, что мне уже никогда не будет весело. И, наверное, не должно быть.

– Пока Мэттью был здесь, ему нравились и твой смех, и то удовольствие, которое ты получаешь от всего, что тебя окружает, – ласково ответила миссис Аллан. – Теперь его с нами нет, но ему несомненно хочется видеть тебя счастливой и радостной. Не следует закрывать сердце от дарованных нам утешений. Но я понимаю твои чувства. Все мы когда-нибудь их испытываем и ужасаемся от сознания, что какая-то мелочь доставила нам удовольствие, а дорогого нам человека уже нет с нами и мы не можем поделиться с ним радостью. Тогда и возникает раскаяние. Мы будто бы предаём своё горе, когда возрождается наш интерес к жизни.

– Сегодня днём я пошла к Мэттью на кладбище, чтобы посадить розовый куст, – задумчиво проговорила Энни. – Отросток шотландской розы, той, что много лет назад посадила его мама. Мэттью больше всего любил эти розы – мелкие, милые, на шипастых стеблях. И я вдруг испытала такую радость, что могу их посадить на его могиле, будто бы он ещё жив и мне удалось доставить ему удовольствие. Надеюсь, у него на небесах теперь появятся точно такие же розы. Вернее, души тех маленьких роз, которые он столько лет своей жизни любил, собрались там, чтобы встретить его. Ой, мне пора возвращаться. Марилла дома одна, а в сумерках ей становится совсем одиноко.

– Боюсь, ей станет ещё более одиноко, когда ты осенью уедешь в университет, – покачала головой миссис Аллан.

Энни попрощалась с ней и побрела к Зелёным Мансардам. Марилла сидела на ступеньке крыльца, и Энни устроилась рядышком с ней. Дверь за их спинами была открыта. Её подпирала большая морская раковина, глянцевое нутро которой словно напиталось цветом морского заката.

Сорвав несколько веточек жёлтой жимолости, Энни заправила их себе в волосы. Теперь при малейшем движении головы её окутывал восхитительный аромат, который она ловила, как благословение.

– Доктор Спенсер нанёс мне визит, пока тебя не было, – сообщила Марилла. – Он настаивает, чтобы я показалась этому известному окулисту, который завтра приедет в город. Думаю, лучше и впрямь пойти, чтобы всё выяснить. Буду очень ему благодарна, если у меня наконец появятся правильные очки. Побудешь здесь одна, пока я съезжу? Мартин меня повезёт, а ты займись глажкой и выпечкой.

– Не беспокойтесь, справлюсь. Диана составит мне компанию. И поглажу я всё прекрасно, и испеку. Можете быть уверены: не накрахмалю опять носовые платки и пирог не приправлю микстурой от боли.

Марилла рассмеялась.

– Как же ты вечно что-нибудь путала раньше, Энни! То и дело с тобой приключались какие-то казусы, как с одержимой. Помнишь, как ты покрасила волосы?

– Да уж, этого мне никогда не забыть. – Энни коснулась тяжёлой косы, уложенной вокруг головы. – Иногда мне смешно от того, как я раньше страдала от цвета своих волос. Но ведь меня и в самом деле тогда сильно мучили и волосы, и веснушки. Веснушки исчезли, а цвет волос стал таким, что все теперь называют его каштановым. Все, кроме Джози Пай. Она мне вчера заявила, что, по её мнению, я теперь даже более рыжая, чем раньше, или, по крайней мере, кажусь такой в чёрном платье. И спросила, могут ли люди когда-нибудь привыкнуть быть рыжими. Я уже почти отказалась от намерения хорошо относиться к Джози Пай. Я честно пыталась, предприняла массу усилий, но хорошее отношение к Джози Пай никаким усилиям не поддаётся.

– Джози из Паев, – неприязненно произнесла Марилла. – От этой семейки ничего другого ждать не стоит. Может, они и приносят обществу какую-то пользу, но я думаю, что пользы от них не больше, чем от шипов на розе. Джози собралась работать в нашей школе?

– Нет. Она возвращается на второй курс в академию. Муди Сперджон и Чарли Слоан тоже. Джейн и Руби будут преподавать. Им уже дали места: Джейн в Ньюбридже, а Руби где-то на западе.

– Гилберт Блайт тоже будет преподавать?

– Да, – последовал односложный ответ.

– Вот он, кажется, симпатичный парень. – Марилла глянула вдаль, словно что-то припоминая. – Видела его в прошлое воскресенье в церкви. Высокий и мужественный. Очень похож на своего отца в том же возрасте. Мы с ним когда-то были хорошими друзьями. Люди даже считали его моим женихом…

Энни повернулась к ней крайне заинтригованная.

– Ох, Марилла, а что потом? Почему вы не…

– Мы поссорились. Потом он попросил прощения, а я его не простила. Собиралась простить попозже, потому что в тот момент ещё злилась на него и хотела сперва наказать. А он всё принял всерьёз и больше уже не вернулся. Все Блайты ужасно самолюбивые. Мне всегда… жаль немного, что упустила возможность простить.

– Значит, и в вашей жизни было немного романтики, – тихо сказала Энни.

– Ну можно сказать и так. Глядя на меня, не подумаешь, верно? Но не суди о людях по внешности. Все забыли уже про меня и Джона. Да я и сама забыла. Но в прошлое воскресенье увидела Гилберта, и всё вспомнилось.

Марилла, сев у окна, подняла на неё глаза, полные запрещённых ей окулистом слёз, и дрожащим голосом проговорила:

– Он слышал, что я продаю Зелёные Мансарды, и собирается купить.

– Купить? Купить Зелёные Мансарды? – Энни не верила своим ушам. – Нет, Марилла! Вы же на самом деле, конечно, не собираетесь их продавать.

– Не вижу я иного выхода, Энни, сколько ни думала. Будь у меня глаза в порядке, я вполне могла бы управляться здесь с хорошим наёмным работником. Но сложилось-то всё по-иному. Если я полностью ослепну, как тогда вести дела? Ох, никогда не предполагала, что доживу до того дня, когда придётся продать свой дом. Но дела будут идти только хуже, а закончится тем, что ферму никто не купит. В лопнувшем банке лежали все наши деньги до последнего цента, да ещё Мэттью взял несколько кредитов прошлой осенью. Миссис Линд посоветовала мне продать Зелёные Мансарды как можно быстрее и поселиться… где-нибудь. Полагаю, имела в виду, у неё. Ферма маленькая, постройки старые. Много за неё даже сейчас не дадут, но на жизнь вырученного вполне хватит. Удачно, что ты стипендией обеспечена, Энни. Жаль только, что теперь у тебя не будет дома, куда ты сможешь приезжать на каникулы. Но, думаю, ты справишься.

И Марилла, не выдержав, разрыдалась.

– Вы не должны продавать Зелёные Мансарды, – решительно проговорила Энни.

– О Энни, думаешь, я пошла бы на это, останься хоть маленькая надежда? Но выхода нет. Я с ума сойду – одна и слепая. Зрение пропадёт, я точно знаю.

– Марилла, вы будете здесь не одна, а со мной. Я не поеду в Редмонд.

– Не поедешь в Редмонд? – подняла на неё измученное лицо Марилла. – Почему? Что ты имеешь в виду?

– Именно то, что сказала. Я откажусь от этой стипендии. Я так решила ещё в тот вечер, когда вы вернулись от окулиста. Неужели вы могли подумать, что я оставлю вас в беде после того, как вы столько для меня сделали? Я всё хорошо обдумала, и у меня уже есть план. Слушайте. Мистер Барри готов на следующий год арендовать у нас землю. Значит, об этом вам не надо беспокоиться. А я буду преподавать. Я подала заявление на работу в нашей школе, но не уверена, что получится. Попечители уже предложили это место Гилберту Блайту. Ну ничего, наймусь в Кармоди. Мистер Блэр сказал прошлым вечером, что в той школе меня возьмут. Конечно, это не так удобно, как в Авонли, но я смогу ездить отсюда на работу в тёплое время, а зимой – приезжать по выходным. Для этого мы с вами оставим себе лошадь. О Марилла, я уже всё себе представила! Я буду читать вам вслух, поднимать настроение. Не будет никакой скуки и одиночества. Мы с вами заживём весело, счастливо и уютно.

Марилла смотрела на неё так, будто слышала всё это во сне, а не наяву.

– О Энни, будь ты рядом со мной, не сомневаюсь, у меня бы и в самом деле всё было прекрасно. Но я не позволю тебе приносить такую ужасную жертву ради меня.

– Ерунда какая! – весело рассмеялась Энни. – С моей стороны нет никакой жертвы. Самым ужасным для меня была бы потеря Зелёных Мансард. Мы обязаны сохранить наш любимый старый дом. И не возражайте мне больше. Моё решение окончательно и бесповоротно. Я не поеду в Редмонд, стану преподавать, а вам ничуть не следует беспокоиться на сей счёт.

– Но твои устремления… они…

– Я такая же целеустремлённая, как и прежде, – перебила Энни. – Просто у меня изменилась цель. Теперь я стремлюсь, во-первых, стать самым лучшим учителем, во-вторых, сохранить вам зрение, а в-третьих, самостоятельно пройти курс, который изучила бы в университете. О, у меня множество замыслов, Марилла! Я вынашивала их целую неделю. Я посвящу жизни здесь все свои силы и верю, что это место воздаст мне за труды всем лучшим, что только в нём есть. После выпуска из академии дальнейшая жизнь представлялась мне ровной прямой дорогой, на которой видно всё до самого конца. Но теперь на пути появился внезапный поворот. Что за ним, я не знаю, но хочу верить в самое лучшее. Марилла, в неизвестности тоже таится очарование! У меня дух захватывает, когда я пытаюсь представить дорогу, которая откроется за поворотом: всё это зелёное великолепие, игру света и теней, холмы и низины…

– Но я не имею права позволить тебе отказаться от стипендии.

– Вы не в силах мне помешать, – задиристо продолжила Энни. – Мне уже шестнадцать с половиной лет, да к тому же я упряма, как мул – так мне однажды сказала миссис Линд. О Марилла, не надо меня жалеть! Я этого не люблю, да и смысла в этом нет. Я в самом деле всей душой радуюсь, что остаюсь в своих дорогих Зелёных Мансардах. Никто не сможет любить их так, как мы с вами, Марилла, а значит, наш долг – сохранить их.

– Благослови тебя Бог, моя девочка! – окончательно сдалась Марилла. – Я чувствую, что ты даришь мне новую жизнь. Я не могу заставить тебя уехать в Редмонд, хотя должна была бы это сделать, но, думаю, в моих силах воздать тебе сторицей[41] за всё.

Слух о решении Энни отказаться от учёбы в университете и остаться дома быстро распространился по Авонли и стал предметом всеобщего обсуждения. Многие добрые авонлийцы, не подозревая о слепоте, грозившей Марилле, сочли поступок Энни необъяснимой глупостью. Многие, но не миссис Аллан, которая высказала Энни столь пылкое одобрение, что на глаза у неё навернулись слёзы.

Добрая миссис Линд тоже одобрила её решение. Застав однажды их с Мариллой у парадной двери, где они полюбили проводить уютные летние сумерки, наполненные ароматом мяты, она грузно опустилась на каменную ступеньку, возле которой высились розовые и жёлтые мальвы, выдохнула с облегчением и произнесла:

– Начинаю радоваться, просто когда сажусь. Весь день носить на ногах двести фунтов – не так уж мало. Велико твоё счастье, Марилла, что ты худая. Надеюсь, ты это ценишь. Ну, Энни, я слышала, ты отказалась от университета. Полностью поддерживаю. У тебя и так больше образования, чем нужно женщине. Негоже нам, подобно мужчинам, забивать себе головы латынью, греческим и прочей ерундой.

– Но я всё равно собираюсь учить и латынь, и греческий, миссис Линд, – засмеялась Энни. – Пройду университетский курс искусств здесь, в Зелёных Мансардах, и выучу столько же, как если бы уехала туда.

– Энни Ширли, да ты угробишь себя! – всплеснула руками добрая леди.

– Вовсе нет. Это пойдёт мне на пользу. Я не собираюсь переутомляться. Буду, как говорит Жена Джосайи Аллена[42], искать золотую середину. В долгие зимние вечера у меня будет достаточно свободного времени, а к рукоделию я не особенно склонна. Знаете, мне предстоит работать в Кармоди.

– Не знала. Я думала, ты станешь нашей учительницей. Слышала, что попечители решили пригласить тебя в школу в Авонли.

Энни вскочила на ноги.

– Миссис Линд, это правда? Они же обещали это место Гилберту Блайту.

– Так и было. Но Гилберт узнал, что тебе нужна работа, и тут же отправился к попечителям. Вчера вечером он присутствовал на их заседании и договорился, чтобы наша школа досталась тебе, а ему – школа в Уайт-Сендс. Он сделал это ради того, чтобы ты могла проводить больше времени с Мариллой, и, должна сказать, это славный и благородный поступок с его стороны. И подлинное самопожертвование. Ведь в Уайт-Сендс ему придётся платить за жильё, а он копит деньги на обучение в университете. Когда Томас рассказал мне об этом, я очень порадовалась за вас с Мариллой.

– Мне кажется, я не должна принимать это предложение, – смущённо пробормотала Энни. – Для Гилберта Блайта это слишком большая жертва. Он должен остаться здесь.

– Думаю, ты его не убедишь. Он уже подписал договор с попечителями в Уайт-Сендс, и ты своим отказом ничего не добьёшься. Бери нашу школу без разговоров. Кстати, там больше не будет ни одного Пая. Джози – последняя из этого выводка, и хорошо, что последняя. Двадцать лет в нашей школе обязательно учился кто-то из Паев – мне кажется, с единственной миссией: не давать покоя учителям. О, а что это свет в окне дома Барри так мигает?

– Это Диана сигналит мне, чтобы я к ней зашла, – с улыбкой объяснила Энни. – Пользуемся нашим старым методом. Извините, я побегу узнать, что ей надо.

И Энни понеслась, как олень, по покрытому клевером склону, а затем её скрыл из вида Призрачный лес. Миссис Линд проводила её снисходительным взглядом.

– Сколько в ней ещё осталось от ребёнка!..

– Но ещё больше в ней теперь от взрослой женщины, – с заметной резкостью парировала Марилла.

Но в последнее время резкости в ней сильно убавилось. Это отметила и миссис Линд, сказав тем же вечером своему Томасу:

– А Марилла-то Катберт размякла.

На следующий день перед закатом Энни отправилась на маленькое авонлийское кладбище – посадить для Мэттью свежие цветы и полить шотландскую розу. Она пробыла там до самых сумерек, наслаждаясь тишиной и покоем этого места, где так дружелюбно шуршали тополя и перешёптывались травы, растущие между могилами. Когда настала пора возвращаться домой, Энни отправилась по длинному склону холма к Озеру Сияющих Вод. Солнце уже садилось. С высоты перед ней как на ладони раскинулся весь Авонли, подёрнутый дымкой первых сумерек, словно «обитель древнего покоя»[43]. В воздухе веяло свежим ароматом клеверных полей. Между деревьями поблёскивали освещённые окна домов. Вдали лиловело и таинственно бормотало море. Небо на западе переливалось множеством великолепных мягких оттенков.

– Дорогой старый мир! – прошептала Энни, всей душой принимая эту красоту. – Как же ты прекрасен, и как я рада здесь жить…

Из ворот дома Блайтов на склоне холма вышел, насвистывая, высокий юноша. Это был Гилберт Блайт. Он увидел Энни, и свист замер на его губах. Вероятно, он, вежливо приподняв шляпу, прошёл бы мимо, не окликни она его и не протяни приветственно руку.

– Гилберт, – сказала Энни, краснея, – я хочу поблагодарить тебя! Ты отказался от нашей школы ради меня. Это очень великодушно с твоей стороны, и я очень ценю твой поступок.

Гилберт пылко пожал ей руку.

– Да ничего особенного. Я рад, что сумел оказать тебе небольшую услугу. Теперь мы можем стать друзьями? Ты наконец простила мне ту глупую шутку?

Энни, смеясь, попыталась высвободить руку из его ладони, но безуспешно.

– Я простила тебя ещё в тот день на пруду, только сама тогда ещё не поняла. И вела себя как упрямая гусыня. Мне… Ну уж признаваться, так полностью: мне с тех самых пор очень жаль.

– Тогда отныне мы станем лучшими друзьями! – воскликнул Гилберт. – Мы созданы быть друзьями. Ты столько времени испытывала судьбу, Энни. А я знаю, что мы можем не раз выручить друг друга. Ты ведь собираешься дальше учиться, правда? Я тоже. Пойдём, провожу тебя до дома.

– Кто это шёл с тобой по аллее? – с пристальным любопытством взглянула Марилла на Энни, когда та вошла в кухню.

– Гилберт Блайт, – ответила она, с досадой чувствуя, что краснеет. – Я с ним встретилась на холме Барри.

– Вот уж не думала, что вы с Гилбертом Блайтом такие хорошие друзья, чтобы целых полчаса болтать у калитки, – слегка усмехнулась Марилла.

– Раньше мы были хорошими врагами, – улыбнулась Энни. – Но сегодня нам показалось, что лучше отныне быть хорошими друзьями. Марилла, неужели мы и вправду умудрились простоять возле калитки целых полчаса? Мне казалось, не больше пяти минут. Но, понимаете, нам же надо наверстать целых пять лет, которые мы потеряли.

Энни потом долго сидела возле распахнутого окна. В этот вечер всё было в гармонии с её радостным настроением: вишни в цвету, воздух, пронизанный запахом мяты, звёзды, мигающие над остроконечными елями в низине, и свет в окне Дианы на холме.

Горизонты Энни значительно сузились с той ночи, когда она на этом же самом месте мечтала о будущем после выпуска из академии. Но даже если дорога, по которой она двинется дальше, станет не шире тропинки, на всём её протяжении будет цвести тихое счастье. Радость труда, достойных стремлений и близкой дружбы будет главным спутником Энни. Сила воображения, которой она одарена от природы, будет снова и снова уносить её в мир фантазий и грёз. И за очередным поворотом дороги её всегда будет ждать что-то новое.

«Бог на небесах, и с миром всё в порядке»,

– прошептала Энни.