Старик-вдовец жил с тремя дочерьми: большая и средняя щеголихи были, а меньшая только о хозяйстве радела, хоть и была собой такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать.

Раз собрался старик в город на ярмарку и говорит: «Ну, дочери мои любезные, приказывайте, чего вам купить на ярмарке». Старшая просит: «Купи мне, батюшка, платье новое». Средняя говорит: «Купи мне, батюшка, шёлковый платочек». А меньшая просит: «Купи мне, батюшка, аленький цветик». Поехал старик на ярмарку, купил старшей дочери платье новое, средней – шёлковый платочек, а цветика аленького во всем городе не нашёл. Уж на самом выезде попадается ему незнакомый старичок, несёт в руках аленький цветик. Обрадовался наш старик, просит встречного: «Продай мне, старинушка, твой аленький цветик!» Отвечает ему встречный старик: «Цветик у меня не продажный, а заветный: цены ему нет и не положено – и я тебе его даром отдам, коли ты мне младшую дочь за моего сына высватаешь».

– А кто же твой сын-то, старинушка? – А сын мой удал добрый молодец, Финист – Ясный сокол, днём под облаками в небе витает, ночью на землю красавцем слетает.

Призадумался наш мужик: не взять цветика – дочку огорчить, а взять – Бог весть за кого придётся замуж отдать! Подумал, подумал, да таки взял цветик; пришло ему в голову, что коли присватается к его дочке Финист – Ясный сокол, да не хорош покажется, так и отказать можно. И только подал ему встречный старик свой аленький цветик, так и пропал у него из глаз, словно и навстречу ему не попадался.

Почесал старик в голове и ещё крепче задумался: «Нечисто дело!» И как приехал домой, отдал старшим дочерям обновы, а меньшой отдаёт аленький цветик и говорит: «Не люб мне твой цветочек, доченька милая, больно не люб!»

– Чем он тебя прогневал, батюшка?

А отец и шепчет ей на ухо: «Цветочек-то этот заветный, цены ему нет, и на деньги его не купить было мне – просватал я тебя встречному старику за его сына, Финиста – Ясна сокола». И рассказал ей всё, что старик о своём сыне ему говорил.

– Не печалься, батюшка! – говорит дочка. – Не суди за глаза моего суженого, авось прилетит – нам полюбится.

И заперлась дочка-красавица в своей светёлке, опустила в воду аленький цветик, отворила окно да и смотрит в синюю даль. Чуть солнце за лес село, откуда ни возьмись взвился перед её окошечком Финист – Ясный сокол, цветные пёрышки, опустился на причилинку, впорхнул в окошечко, ударился об пол и стал добрым молодцем. Испугалась было девушка, чуть-чуть не вскрикнула… да доб-рый молодец ласково взял её за руку, ласково глянул ей в очи, и говорит: «Не бойся меня, моя суженая! Я к тебе до свадьбы каждый вечер летать стану: как ты поставишь на окно аленький цветик, так я и буду к тебе являться. Да вот тебе пёрышко из моего крылышка: чего бы ты ни пожелала, только вый-ди на крылечко да махни перышком – вмиг всё перед тобою явится!»

Поцеловал Финист – Ясный сокол свою невесту и опять в окно выпорхнул. И больно он девушке приглянулся, и стала она с той поры каждый вечер ставить на окно аленький цветик – и, бывало, только поставит, тотчас и спустится к ней удал добрый молодец, Финист – Ясный сокол.

Так прошла вся неделя, пришло воскресенье. Старшие сёстры стали к обедне сбираться, в свои обновы наряжаться и смеются над младшей: «А ты что наденешь? У тебя и обновок-то нету!» Та отвечает: «Ничего, я нынче и дома останусь!»

А сама выждала время, вышла на крылечко, махнула цветным пёрышком в правую сторону, и – откуда ни возьмись – явилась перед ней и карета хрустальная, и кони заводские, и прислуга в галунах золотых, и на ней самой парчовое платье и уборы камней самоцветных. Села в карету красная девица, поехала к церкви.

Как вошла в церковь, так все на неё засмотрелись – и её красоте, и нарядам бесценным дивуются. «Видно, царевна какая-нибудь к нам в церковь пожаловала», – между собой говорят люди добрые.

Как обедня к концу – красавица наша села в карету и домой укатила, подъехала к крылечку, махнула цветным пёрышком в левую сторону: вмиг и карета с прислугой, и наряды богатые – всё из глаз пропало. Пришли домой сёстры, видят, она сидит под окошком, как прежде.

– Ну, сестрица, – говорят они, – что-за красавица нынче была у обедни – просто загляденье, ни в сказке сказать, ни пером написать!

Прошло ещё две недели, ещё два воскресенья – красная девица знай морочит по-прежнему всех: и сестёр, и отца, и весь люд православный! Да в последний раз, как стала она с себя наряды снимать, позабыла вынуть из косы алмазную булавку. Приходят из церкви старшие сёстры, стали ей сказывать про царевну-красавицу, да как взглянули к ней на косу, так в один голос и вскрикнули: «Ах, сестрица! Что это у тебя?»

Красная девица ахнула и убежала в свою светёлку. И стали с той поры за девицей сёстры присматривать, стали у её светёлки по ночам подслушивать, и выследили, высмотрели, как на заре с её окошечка вспорхнул Финист – Ясный сокол, цветные пёрышки, и скрылся за тёмным лесом. И задумали сёстры недоброе: под вечер насыпали они на окно сестриной светёлки битых стёкол, натыкали острых игл и ножей, чтобы Финист – Ясный сокол, как станет на то окно спускаться, накололся о те ножи… И прилетел ночью Финист – Ясный сокол, бился, бился, не мог опуститься на окошечко, только ноженьки себе поколол да крылышки порезал. И запечалился Ясный сокол, вспорхнул и вскричал красной девице: «Прощай, красная девица, прощай, моя суженая! Не видать тебе меня больше в твоей светёлке! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве. Далёк туда путь: башмаки железные износишь, посох чугунный изломаешь, каменную просфору[1] изгложешь прежде, чем найдёшь меня, доб-ра молодца!»

А на девицу тем временем тяжкий сон напал: слышит она сквозь сон эти речи, не может пробудиться. Проснулась под утро, смотрит – на окне ножи да иглы натыканы, а с них кровь так и капает. Всплеснула бедняжка руками, заплакала: «Знать, сестрицы сгубили моего друга милого!» В тот же час собралась она и ушла из дому – искать по белу свету своего друга милого, Финиста – Ясна сокола.

Шла-шла девица частым дремучим лесом, шла болотами ржавыми, шла пустынями бесплодными, наконец пришла к какой-то избушечке. Постучалась в окошечко, примолвила: «Хозяин с хозяюшкой! Укройте меня, девицу, от тёмной ночи!» Вышла на порог старушка: «Милости просим, красная девица! Куда идёшь, голубушка?»

– Ах, бабушка, ищу своего милого, Финиста – Ясна сокола! Не укажешь ли мне, где его найти?

– Нет, я этого и сама не знаю, а вот ступай-ка ты к моей средней сестре: она тебя добру научит. А чтобы ты с пути не сбивалась, так вот тебе клубочек – куда он покатится, туда путь держи!

Ночевала у старушки красна-девица, а наутро, как ей уходить, подарила ей старуха подарочек: вот, говорит, тебе серебряное донце, золотое веретёнце, станешь кудель прясть, золотая нитка потянется, придёт время, мой подарочек пригодится тебе. Сказала ей девица «спасибо» и пошла за клубочком.

Долго ли, коротко ли, прикатился клубочек к другой избушке. Постучалась девица, впустила её другая старушка, опросила девицу и сказала ей: «Далеко же тебе, милая, идти остаётся, да нелегко и сыскать твоего суженого будет. Да вот, как придёшь к старшей сестре, та тебе лучше моего скажет. А от меня вот тебе на дорогу подарочек: серебряное блюдечко да золотое яблочко. Придёт время – пригодятся тебе».

Опять ночь ночевала девица и пошла дальше за клубочком. Идёт лесом всё дальше и дальше, а лес-то всё чернее и гуще, верхушками в самое небо вьётся. Прикатился клубочек к третьей избушке, вышла к девице на порог старушка, вызвалась красную девицу от тёмной ночи укрыть. Рассказала ей девица, куда она идёт и чего ищет.

– Плохо твоё дело, дитятко! – сказала ей старушка. – Твой Финист – Ясный сокол присватался к заморской царевне, скоро жениться собирается… Как выйдешь ты из лесу на берег синя моря, сядь на камешек, возьми серебряное донце, золотое веретёнце, сиди да пряди, выйдет к тебе невеста Финиста – Ясна сокола, станет у тебя то веретёнце покупать – ты за него никаких денег не бери, только проси повидать Финиста – Ясна сокола, цветные пёрышки.

Пошла девица дальше, а лес-то всё реже да реже – а вот и синее море – широкое-раздольное – разлилось перед нею, а там вдали, над взморьем, как жар, загорелись маковки золочёные на теремах белокаменных. «Знать, это и есть царство моего суженого, что там далеко виднеется!» – подумала девица красная, села на камешек, взяла серебряное донце, золотое веретёнце, стала на нём кудель прясть – золотую нитку из неё вытягивать.

И вдруг видит она, идёт к ней но берегу какая-то царевна, с мамками, с няньками, с верными служанками, подошла к ней, на работу её загляделась, и ну торговать у ней серебряное донце с золотым веретёнцем.

– Я тебе, царевна, даром свою работу отдам, только дай мне посмотреть на твоего суженого, на Финиста – Ясна сокола!

Долго не соглашалась царевна, а потом и сказала: «Ну, да вот как он ляжет отдыхать после обеда, так, пожалуй, ступай к нему в горницу, мух отгонять». И взяла она у девицы серебряное донце, золотое веретёнце, пошла в свой терем, опоила Финиста за столом сонным зельем и пустила к нему девицу, когда его непробудный сон одолел.

Сидит девица у его изголовья, а сама слезами, как река, разливается.

– Проснись, пробудись, Финист – Ясный сокол! – говорит она милому. – Издалека я к тебе, красна девица, пришла – железные башмаки истоптала, чугунный посох изломала, каменную прос-фору изглодала, всё тебя, милого, искала!

А Финист спит, не чует, как над ним девица убивается-плачет… Тут вскоре и царевна вошла, красной девице выйти приказала, Финиста – Ясна сокола разбудила.

– Долго я спал, – говорит ей суженый, – и всё-то мне чуялось, что здесь кто-то был, всё надо мной плакал да причитывал…

– Видно тебе во сне это почудилось, – сказала царевна, – я сама всё здесь сидела – мухе прилететь к тебе не дала.

На другой день сидит опять девица на взморье, держит в руках серебряное блюдечко, катает по нему золотым яблочком. Вышла царевна гулять, опять к ней подошла, увидала и просит: «Продай мне свою забаву!»

– Забава у меня не продажная, заветная, дай мне ещё раз на Финиста – Ясна сокола поглядеть, так я тебе её даром отдам!»

– Пожалуй, ступай опять по-вчерашнему с моего суженого мух отгонять.

И опять опоила Финиста сонным зельем и пустила красную девицу к его изголовью. Стала над милым красна-девица плакать, и вдруг капнула ему на щеку из очей её горючая слеза… Очнулся от тяжкого сна Финист – Ясный сокол, говорит: «Ах, что это меня обожгло?»

– Милый, желанный, – говорит ему девица, – издалека к тебе девица пришла, железные башмаки истоптала, чугунный посох изломала, каменную просфору изглодала и всё тебя, милого, искала! Второй день я, девица, над тобою сокрушаюсь, а ты спишь, не пробуждаешься, на мои слова не отзываешься!

Тут только узнал свою милую Финист – Ясный сокол и так обрадовался, что и сказать нельзя. А девица ему рассказала всё, как было: как позавидовали ей злые сёстры, как она странствовала, и как его царевна на забавы меняла. Полюбилась она Финисту лучше прежнего, поцеловал он её в уста сахарные и велел, не мешкая, в колокол ударить, собрать на площадь бояр и князей и всякого чина людей. И стал он у них спрашивать: «Люди добрые, скажите мне, раскиньте умом-разумом: которую невесту мне в жены брать, с которой век коротать – с той ли, которая меня продавала, или с той, которая выкупала?» И решили в один голос люди добрые: «Взять тебе ту, которая тебя выкупала».

Так и сделал Финист – Ясный сокол, цветные пёрышки. Обвенчали его в тот же день с красной девицей. Свадьба была весёлая, шумная, богатая! На той свадьбе и я был, мёд-вино пил, а больше того через край лил: кажись, по усам текло, а во рту словно не бывало!

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь с царицею. У него было три сына – все молодые, холостые, удальцы такие, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Младшего звали Иван-царевич. Говорит им царь таково слово: «Дети мои милые, возьмите себе по стрелке, натяните тугие луки и пустите в разные стороны; на чей двор стрела упадёт, там и сватайтесь».

Пустил стрелу старший брат – упала на боярский двор, прямо против девичьего терема; пустил средний брат – полетела стрела к купцу на двор и остановилась у красного крыльца, а на том крыльце стояла душа-девица, дочь купеческая; пустил стрелу младший брат – и попала та стрела в грязное болото, и подхватила её лягушка-квакушка.

Говорит отцу Иван-царевич: «Как мне за себя квакушку взять? Квакушка не ровня мне!»

– Бери! – отвечает царь. – Знать, судьба твоя такова.

Вот поженились царевичи: старший на боярышне, средний на купеческой дочери, а Иван-царевич на лягуше-квакуше. Призывает их царь и приказывает: «Чтобы жёны ваши испекли мне к завтрему по мягкому белому хлебу».

Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? – спрашивает его лягушка. – Аль услышал от отца своего слово неприятное?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе к завтрему изготовить мягкий белый хлеб.

– Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать, утро вечера мудренее!

Уложила царевича спать, да сбросила с себя лягушечью кожу и обернулась душой-девицей, Василисой Премудрою; вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом: «Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь, приготовьте мягкий белый хлеб, каков ела я у родного моего батюшки».

Наутро проснулся Иван-царевич – у квакушки хлеб давно готов, и такой славный, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен хлеб разными хитростями, по бокам видны города царские и с заставами. Благодарствовал царь на том хлебе Ивану-царевичу и тут же отдал приказ трём своим сыновьям: «Чтобы жёны ваши соткали мне за единую ночь по ковру».

Воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? Аль услыхал от отца своего слово жёсткое, неприятное?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе за единую ночь соткать ему шёлковой ковёр.

– Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать, утро вечера мудренее!

Уложила его спать, а сама сбросила лягушечью кожу и обернулась душой-девицей, Василисою Премудрою; вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом: «Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь шёлковый ковёр ткать, чтоб таков был, на каком я сиживала у родного моего батюшки!» Как сказано, так и сделано. Наутро проснулся Иван-царевич – у квакушки ковёр давно готов, и такой чудной, что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать. Изу-крашен ковёр златом-серебром, пёстрыми узорами. Благодарствовал царь на том ковре Ивану-царевичу и тут же отдал новый приказ, чтобы все три царевича явились к нему на смотр вместе с жёнами.

Опять воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

– Ква-ква, Иван-царевич! Почто кручинишься? Али от отца услыхал слово неприветливое?

– Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка велел, чтобы я с тобою на смотр приходил; как я тебя в люди покажу!

– Не тужи, царевич! Ступай один к царю в гости, а я вслед за тобой буду. Как услышишь стук да гром, скажи: «Это моя лягушонка в коробчонке едет». Вот старшие братья явились на смотр со своими жёнами разодетыми, разубранными, стоят да над Иваном-царевичем смеются: «Что ж ты, брат, без жены пришёл? Хоть бы в платочке принёс! И где ты этакую красавицу выискал? Чай, все болота исходил?»

Вдруг поднялся великий стук да гром, весь дворец затрясся: гости крепко испугались, повскакивали со своих мест и не знают, что им делать; а Иван-царевич говорит: «Не бойтесь, господа! Это моя лягушонка в коробчонке приехала».

Подлетела к царскому крыльцу золочёная коляска, в шесть лошадей запряжена, и вышла оттуда Василиса Премудрая – такая красавица, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Взяла Ивана-царевича за руку и повела за столы дубовые, за скатерти браные. Стали гости пить-есть, веселиться; Василиса Премудрая испила вина, да последки себе за левый рукав вылила, закусила лебедем, да косточки за правый рукав спрятала. Жёны старших царевичей увидали её хитрости, давай и себе тоже делать. После, как пошла Василиса Премудрая плясать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой – сделалось озеро, махнула правой – и поплыли по воде белые лебеди: царь и гости диву дались! А старшие невестки пошли плясать, махнули левыми руками – гостей забрызгали, махнули правыми – кость царю прямо в глаз попала!

Царь рассердился и прогнал их. Тем временем Иван-царевич улучил минуточку, побежал домой, нашёл лягушечью кожу и спалил её на большом огне. Приезжает Василиса-Премудрая, хватилась – нет лягушечьей кожи, приуныла, запечалилась и говорит царевичу: «Ох, Иван-царевич! Что же ты наделал? Если б немножко ты подождал, я бы вечно была твоею; а теперь прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве, у Кощея Бессмертного». Обернулась белой лебедью и в окно улетела.

Иван-царевич горько заплакал, помолился Богу на все на четыре стороны и пошёл куда глаза глядят.

Шёл он близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, попадается ему навстречу старичок. «Здравствуй, – говорит, – добрый молодец! Чего ищешь, куда путь держишь?» Царевич рассказал ему про своё несчастье. «Эх, Иван-царевич! Зачем ты лягушечью кожу спалил? Не ты её надел, не тебе и снимать было! Василиса Премудрая хитрей, мудреней своего отца уродилась; он за то осерчал на неё и велел ей три года квакушею быть. Вот тебе клубок; куда он покатится, ступай за ним смело».

Иван-царевич поблагодарствовал старику и пошёл за клубочком. Идёт чистым полем; попадается ему медведь. «Дай, – думает Иван-царевич, – убью зверя!» А медведь провещал ему: «Не бей меня, Иван-царевич! Когда-нибудь пригожусь тебе».

Идёт он дальше, глядь, а над ним летит селезень; царевич стал лук натягивать, хотел было застрелить птицу, как вдруг провещала она человечьим голосом: «Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе сама пригожусь».

Он пожалел и пошёл дальше. Бежит косой заяц; царевич опять за лук да стрелы, стал целиться, а заяц провещал ему человечьим голосом: «Не бей меня, Иван-царевич! Я сам тебе пригожусь».

Иван-царевич пожалел и пошёл дальше, к синему морю; видит – на песке лежит-издыхает щука-рыба. «Ах, Иван-царевич, – провещала щука, – сжалься надо мною, пусти меня в море».

Он бросил её в море и пошёл берегом. Долго ли, коротко ли, прикатился клубочек к избушке: стоит избушка на курьих ножках, кругом повёртывается. Говорит Иван-царевич: «Избушка, избушка! Стань по-старому, как мать поставила – ко мне передом, а к морю задом». Избушка повернулась к морю задом, к нему передом. Царевич взошёл в неё и видит: на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга, костяная нога, сама зубы точит.

– Гой еси, добрый молодец! Зачем ко мне пожаловал? – спрашивает Баба-яга Ивана-царевича.

– Ах ты, старая! Ты бы прежде меня, доброго молодца, накормила, напоила, в бане выпарила, да тогда б и спрашивала.

Баба-яга накормила его, напоила, в бане выпарила; а царевич рассказал ей, что ищет свою жену Василису Премудрую.

– А, знаю! – сказала Баба-яга. – Она теперь у Кощея Бессмертного. Трудно её достать, нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей, как свой глаз, бережёт.

Указала яга, в каком месте растёт этот дуб; Иван-царевич пришёл туда и не знает, что ему делать, как сундук достать? Вдруг откуда ни взялся прибежал медведь и выворотил дерево с корнем, сундук упал и разбился вдребезги. Выбежал из сундука заяц и во всю прыть наутёк пустился. Глядь, а за ним уж другой заяц гонится, нагнал, ухватил и в клочки разорвал. Вылетела из зайца утка и поднялась высоко-высоко, летит, а за ней селезень бросился; как ударит её – утка тотчас яйцо выронила, и упало то яйцо в море. Иван-царевич, видя беду неминучую, залился слезами; вдруг подплывает к берегу щука и держит в зубах яйцо.

Он взял то яйцо, разбил, достал иглу и отломил кончик: сколько ни бился Кощей, сколько ни метался во все стороны, а пришлось ему помереть! Иван-царевич вошёл в дом Кощея, взял Василису Премудрую и воротился домой. После они жили вместе и долго, и счастливо.

В некотором царстве жил-был купец. Двенадцать лет жил он в супружестве и прижил только одну дочь, Василису Прекрасную. Когда мать скончалась, девочке было восемь лет. Умирая, купчиха призвала к себе дочку, вынула из-под одеяла куклу, отдала ей и сказала:

– Слушай, Василисушка! Помни и исполни последние мои слова. Я умираю и вместе с родительским благословением оставляю тебе вот эту куклу; береги её всегда при себе и никому не показывай; а когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у неё совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью.

Затем мать поцеловала дочку и померла.

После смерти жены купец потужил, как следовало, а потом стал думать, как бы опять жениться. Он был человек хороший; за невестами дело не стало, но больше всех по нраву пришлась ему одна вдовушка. Она была уже в летах, имела своих двух дочерей, почти однолеток Василисе, – стало быть, и хозяйка, и мать опытная. Купец женился на вдовушке, но обманулся и не нашёл в ней доброй матери для своей Василисы. Василиса была первая на всё село красавица; мачеха и сёстры завидовали её красоте, мучили её всевозможными работами, чтоб она от трудов похудела, а от ветру и солнца почернела; совсем житья не было!

Василиса всё переносила безропотно и с каждым днём всё хорошела и полнела, а между тем мачеха с дочками своими худела и дурнела от злости, несмотря на то, что они всегда сидели сложа руки, как барыни. Как же это так делалось? Василисе помогала её куколка. Без этого где бы девочке сладить со всею работою! Зато Василиса сама, бывало, не съест, а уж куколке оставит самый лакомый кусочек, и вечером, как все улягутся, она запрётся в чуланчике, где жила, и потчевает её, приговаривая:

– На́, куколка, покушай, моего горя послушай! Живу я в доме у батюшки, не вижу себе никакой радости; злая мачеха гонит меня с белого света. Научи ты меня, как мне быть и жить и что делать?

Куколка покушает, да потом и даёт ей советы и утешает в горе, а наутро всякую работу справляет за Василису; та только отдыхает в холодочке да рвёт цветочки, а у неё уж и гряды выполоты, и капуста полита, и вода наношена, и печь вытоплена. Куколка ещё укажет Василисе и травку от загару. Хорошо было жить ей с куколкой.

Прошло несколько лет; Василиса выросла и стала невестой. Все женихи в городе присватываются к Василисе; на мачехиных дочерей никто и не посмотрит. Мачеха злится пуще прежнего и всем женихам отвечает:

– Не выдам меньшой прежде старших! – а проводя женихов, побоями вымещает зло на Василисе.

Вот однажды купцу понадобилось уехать из дому на долгое время по торговым делам. Мачеха и перешла на житьё в другой дом, а возле этого дома был дремучий лес, а в лесу на поляне стояла избушка, а в избушке жила Баба-яга: никого она к себе не подпускала и ела людей, как цыплят. Перебравшись на новоселье, купчиха то и дело посылала за чем-нибудь в лес ненавистную ей Василису, но эта завсегда возвращалась домой благополучно: куколка указывала ей дорогу и не подпускала к избушке Бабы-яги.

Пришла осень. Мачеха раздала всем трём девушкам вечерние работы: одну заставила кружева плести, другую чулки вязать, а Василису прясть, и всем по урокам. Погасила огонь во всём доме, оставила одну свечку там, где работали девушки, и сама легла спать. Девушки работали. Вот нагорело на свечке, одна из мачехиных дочерей взяла щипцы, чтоб поправить светильню, да вместо того, по приказу матери, как будто нечаянно и потушила свечку.

– Что теперь нам делать? – говорили девушки. – Огня нет в целом доме, а уроки наши не кончены. Надо сбегать за огнём к Бабе-яге!

– Мне от булавок светло! – сказала та, что плела кружево. – Я не пойду.

– И я не пойду, – сказала та, что вязала чулок. – Мне от спиц светло!

– Тебе за огнём идти, – закричали обе. – Ступай к Бабе-яге! – и вытолкали Василису из горницы.

Василиса пошла в свой чуланчик, поставила перед куклою приготовленный ужин и сказала:

– На́, куколка, покушай да моего горя послушай: меня посылают за огнём к Бабе-яге; Баба-яга съест меня!

Куколка поела, и глаза её заблестели, как две свечки.

– Не бойся, Василисушка! – сказала она. – Ступай, куда посылают, только меня держи всегда при себе. При мне ничего не станется с тобой у Бабы-яги.

Василиса собралась, положила куколку свою в карман и, перекрестившись, пошла в дремучий лес.

Идёт она и дрожит. Вдруг скачет мимо её всадник: сам белый, одет в белом, конь под ним белый, и сбруя на коне белая, – на дворе стало рассветать.

Идёт она дальше, как скачет другой всадник: сам красный, одет в красном и на красном коне, – стало всходить солнце.

Василиса прошла всю ночь и весь день, только к следующему вечеру вышла на полянку, где стояла избушка Бабы-яги; забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские, с глазами; вместо дверей у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – руки, вместо замка́ – рот с острыми зубами. Василиса обомлела от ужаса и стала как вкопанная. Вдруг едет опять всадник: сам чёрный, одет во всём чёрном и на чёрном коне; подскакал к воротам Бабы-яги и исчез, как сквозь землю провалился, – настала ночь. Но темнота продолжалась недолго: у всех черепов на заборе засветились глаза, и на всей поляне стало светло, как середи дня. Василиса дрожала со страху, но, не зная куда бежать, оставалась на месте.

Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали, сухие листья хрустели; выехала из лесу Баба-яга – в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам, остановилась и, обнюхав вокруг себя, закричала:

– Фу-фу! Русским духом пахнет! Кто здесь?

Василиса подошла к старухе со страхом и, низко поклонясь, сказала:

– Это я, бабушка! Мачехины дочери прислали меня за огнём к тебе.

– Хорошо, – сказала Баба-яга, – знаю я их, поживи ты наперёд да поработай у меня, тогда и дам тебе огня; а коли нет, так я тебя съем!

Потом обратилась к воротам и вскрикнула:

– Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь; ворота мои широкие, отворитесь!

Ворота отворились, и Баба-яга въехала, посвистывая, за нею вошла Василиса, а потом опять всё заперлось. Войдя в горницу, Баба-яга растянулась и говорит Василисе:

– Подавай-ка сюда, что там есть в печи: я есть хочу.

Василиса зажгла лучину от тех черепов, что на заборе, и начала таскать из печки да подавать яге кушанье, а кушанья настряпано было человек на десять; из погреба принесла она квасу, мёду, пива и вина. Всё съела, всё выпила старуха; Василисе оставила только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины. Стала яга спать ложиться и говорит:

– Когда завтра я уеду, ты смотри – двор вычисти, избу вымети, обед состряпай, бельё приготовь, да пойди в закром, возьми четверть пшеницы и очисть её от чернушки[2]. Да чтоб всё было сделано, а не то – съем тебя!

После такого наказу Баба-яга захрапела; а Василиса поставила старухины объедки перед куклою, залилась слезами и говорила:

– На, куколка, покушай, моего горя послушай! Тяжёлую дала мне яга работу и грозится съесть меня, коли всего не исполню; помоги мне!

Кукла ответила:

– Не бойся, Василиса Прекрасная! Поужинай, помолися да спать ложися; утро мудреней вечера!

Ранёшенько проснулась Василиса, а Баба-яга уже встала, выглянула в окно: у черепов глаза потухают; вот мелькнул белый всадник – и совсем рассвело. Баба-яга вышла на двор, свистнула – перед ней явилась ступа с пестом и помелом. Промелькнул красный всадник – взошло солнце. Баба-яга села в ступу и выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает. Осталась Василиса одна, осмотрела дом Бабы-яги, подивилась изобилью во всём и остановилась в раздумье: за какую работу ей прежде всего приняться. Глядит, а вся работа уже сделана; куколка выбирала из пшеницы последние зёрна чернушки.

– Ах, ты, избавительница моя! – сказала Василиса куколке. – Ты от беды меня спасла.

– Тебе осталось только обед состряпать, – отвечала куколка, влезая в карман Василисы. – Состряпай с Богом, да и отдыхай на здоровье!

К вечеру Василиса собрала на стол и ждёт Бабу-ягу. Начало смеркаться, мелькнул за воротами чёрный всадник – и совсем стемнело; только светились глаза у черепов. Затрещали деревья, захрустели листья – едет Баба-яга. Василиса встретила её.

– Всё ли сделано? – спрашивает яга.

– Изволь посмотреть сама, бабушка! – молвила Василиса.

Баба-яга всё осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала:

– Ну, хорошо!

Потом крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу!

Явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз. Баба-яга наелась, стала ложиться спать и опять дала приказ Василисе:

– Завтра сделай ты то же, что и нынче, да сверх того возьми из закрома мак да очисти его от земли по зёрнышку, вишь, кто-то по злобе земли в него намешал!

Сказала старуха, повернулась к стене и захрапела, а Василиса принялась кормить свою куколку. Куколка поела и сказала ей по-вчерашнему:

– Молись Богу да ложись спать; утро вечера мудренее, все будет сделано, Василисушка!

Наутро Баба-яга опять уехала в ступе со двора, а Василиса с куколкой всю работу тотчас исправили. Старуха воротилась, оглядела всё и крикнула:

– Верные мои слуги, сердечные други, выжмите из маку масло!

Явились три пары рук, схватили мак и унесли из глаз. Баба-яга села обедать; она ест, а Василиса стоит молча.

– Что ж ты ничего не говоришь со мною? – сказала Баба-яга. – Стоишь как немая!

– Не смела, – отвечала Василиса, – а если позволишь, то мне хотелось бы спросить тебя кой о чём.

– Спрашивай; только не всякий воп-рос к добру ведёт: много будешь знать, скоро состареешься!

– Я хочу спросить тебя, бабушка, только о том, что видела: когда я шла к тебе, меня обогнал всадник на белом коне, сам белый и в белой одежде: кто он такой?

– Это день мой ясный, – отвечала Баба-яга.

– Потом обогнал меня другой всадник на красном коне, сам красный и весь в красном одет; это кто такой?

– Это моё солнышко красное! – отвечала баба-яга.

– А что значит чёрный всадник, который обогнал меня у самых твоих ворот, бабушка?

– Это ночь моя тёмная – всё мои слуги верные!

Василиса вспомнила о трёх парах рук и молчала.

– Что ж ты ещё не спрашиваешь? – молвила Баба-яга.

– Будет с меня и этого; сама ж ты, бабушка, сказала, что много узнаешь – состареешься.

– Хорошо, – сказала Баба-яга, – что ты спрашиваешь только о том, что видала за двором, а не во дворе! Я не люб-лю, чтоб у меня сор из избы выносили, и слишком любопытных ем! Теперь я тебя спрошу: как успеваешь ты исполнять работу, которую я задаю тебе?

– Мне помогает благословение моей матери, – отвечала Василиса.

– Так вот что! Убирайся же ты от меня, благословенная дочка! Не нужно мне благословенных.

Вытащила она Василису из горницы и вытолкала за ворота, сняла с забора один череп с горящими глазами и, на-ткнув на палку, отдала ей и сказала:

– Вот тебе огонь для мачехиных дочек, возьми его; они ведь за этим тебя сюда и прислали.

Бегом пустилась домой Василиса при свете черепа, который погас только с наступлением утра, и, наконец, к вечеру другого дня добралась до своего дома. Подходя к воротам, она хотела было бросить череп.

– Верно, дома, – думает себе, – уж больше в огне не нуждаются.

Но вдруг послышался глухой голос из черепа:

– Не бросай меня, неси к мачехе!

Она взглянула на дом мачехи и, не видя ни в одном окне огонька, решилась идти туда с черепом. Впервые встретили её ласково и рассказали, что с той поры, как она ушла, у них не было в доме огня: сами высечь никак не могли, а который огонь приносили от соседей – тот погасал, как только входили с ним в горницу.

– Авось твой огонь будет держаться! – сказала мачеха.

Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и её дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся – глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло.

Поутру Василиса зарыла череп в землю, заперла дом на замок, пошла в город и попросилась на житьё к одной безродной старушке; живёт себе и поджидает отца. Вот как-то говорит она старушке:

– Скучно мне сидеть без дела, бабушка! Сходи, купи мне льну самого лучшего; я хоть прясть буду.

Старушка купила льну хорошего; Василиса села за дело, работа так и горит у неё, и пряжа выходит ровная да тонкая, как волосок. Набралось пряжи много; пора бы и за тканьё приниматься, да таких бёрд[3] не найдут, чтобы годились на Василисину пряжу; никто не берётся и сделать-то. Василиса стала просить свою куколку, та и говорит:

– Принеси-ка мне какое-нибудь старое бёрдо, да старый челнок, да лошадиной гривы; я всё тебе смастерю.

Василиса добыла всё, что надо, и легла спать, а кукла за ночь приготовила славный стан. К концу зимы и полотно выткано, да такое тонкое, что сквозь иглу вместо нитки продеть можно. Весною полотно выбелили, и Василиса говорит старухе:

– Продай, бабушка, это полотно, а деньги возьми себе.

Старуха взглянула на товар и ахнула:

– Нет, дитятко! Такого полотна, кроме царя, носить некому; понесу во дворец.

Пошла старуха к царским палатам да всё мимо окон похаживает. Царь увидал и спросил:

– Что тебе, старушка, надобно?

– Ваше царское величество, – отвечает старуха, – я принесла диковинный товар; никому, окроме тебя, показать не хочу.

Царь приказал впустить к себе старуху и как увидел полотно – вздивовался.

– Что хочешь за него? – спросил царь.

– Ему цены нет, царь-батюшка! Я тебе в дар его принесла.

Поблагодарил царь и отпустил старуху с подарками.

Стали царю из того полотна сорочки шить; вскроили, да нигде не могли найти швеи, которая взялась бы их работать. Долго искали; наконец царь позвал старуху и сказал:

– Умела ты напрясть и соткать такое полотно, умей из него и сорочки сшить.

– Не я, государь, пряла и соткала полотно, – сказала старуха, – это работа приёмыша моего – девушки.

– Ну так пусть и сошьёт она!

Воротилась старушка домой и рассказала обо всём Василисе.

– Я знала, – говорит ей Василиса, – что эта работа моих рук не минует.

Заперлась в свою горницу, принялась за работу; шила она не покладываючи рук, и скоро дюжина сорочек была готова.

Старуха понесла к царю сорочки, а Василиса умылась, причесалась, оделась и села под окном. Сидит себе и ждёт, что будет. Видит: на двор к старухе идёт царский слуга; вошёл в горницу и говорит:

– Царь-государь хочет видеть искусницу, что работала ему сорочки, и наградить её из своих царских рук.

Пошла Василиса и явилась пред очи царские. Как увидел царь Василису Прекрасную, так и влюбился в неё без памяти.

– Нет, – говорит он, – красавица моя! Не расстанусь я с тобою; ты будешь моей женою.

Тут взял царь Василису за белые руки, посадил её подле себя, а там и свадебку сыграли. Скоро воротился и отец Василисы, порадовался об её судьбе и остался жить при дочери. Старушку Василиса взяла к себе, а куколку по конец жизни своей всегда носила в кармане.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь; у этого царя было три сына, все они были на возрасте[4]. Только мать их вдруг унёс Кощей Бессмертный. Старший сын и просит у отца благословенье искать мать. Отец благословил; он уехал и без вести пропал. Середний сын пождал-пождал, тоже выпросился у отца, уехал, – и тот без вести пропал. Малый сын, Иван-царевич, говорит отцу:

– Батюшка! Благословляй меня искать матушку.

Отец не отпускает, говорит:

– Тех нет братовей, да и ты уедешь: я с кручины умру!

– Нет, батюшка, благословишь – поеду, и не благословишь – поеду.

Отец благословил.

Иван-царевич пошёл выбирать себе коня: на которого руку положит, тот и падёт; не мог выбрать себе коня, идёт доро́гой по городу, повесил голову. Неоткуда взялась старуха, спрашивает:

– Что, Иван-царевич, повесил голову?

– Уйди, старуха! На руку положу, другой пришлёпну – мокренько будет.

Старуха обежала другим переулком, идёт опять навстречу, говорит:

– Здравствуй, Иван-царевич! Что повесил голову?

Он и думает:

– Что же старуха меня спрашивает? Не поможет ли мне она?

И говорит ей:

– Вот, бабушка, не могу найти себе доброго коня.

– Дурашка, мучишься, а старухе не кучишься![5] – отвечает старуха. – Пойдём со мной.

Привела его к горе, указала место:

– Скапывай эту землю.

Иван-царевич скопал, видит чугунную доску на двенадцати замках; замки он тотчас же сорвал и двери отворил, вошёл под землю: тут прикован на двенадцати цепях богатырский конь; он, видно, услышал ездока по себе, заржал, забился, все двенадцать цепей порвал. Иван-царевич надел на себя богатырские доспехи, надел на коня узду, черкасское[6] седло, дал старухе денег и сказал:

– Благословляй и прощай, бабушка!

Сам сел и поехал.

Долго ездил, наконец доехал до горы; пребольшущая гора, крутая, взъехать на неё никак нельзя. Тут и братья его ездят возле горы; поздоровались, поехали вместе; доезжают до чугунного камня пудов в полтораста, на камне надпись: кто этот камень бросит на́ гору, тому и ход будет. Старшие братовья не могли поднять камень, а Иван-царевич с одного маху забросил на́ гору – и тотчас в горе показалась лестница. Он оставил коня, наточил[7] из мизинца в стакан крови, подаёт братьям и говорит:

– Ежели в стакане кровь почернеет, не ждите меня: значит – я умру!

Простился и пошёл. Зашёл на́ гору; чего он не насмотрелся! Всяки тут леса, всяки ягоды, всяки птицы!

Долго шёл Иван-царевич, дошёл до дому: огромный дом! В нём жила царская дочь, утащена Кощеем Бессмертным. Иван-царевич кругом ограды ходит, а дверей не видит. Царская дочь увидела человека, вышла на балкон, кричит ему:

– Тут, смотри, у ограды есть щель, потронь её мизинцем, и будут двери.

Так и сделалось. Иван-царевич вошёл в дом. Девица его приняла, напоила-накормила и расспросила. Он ей рассказал, что пошёл доставать мать от Кощея Бессмертного. Девица говорит ему на это:

– Трудно доступать мать, Иван-царевич! Он ведь бессмертный – убьёт тебя. Ко мне он часто ездит… вон у него меч в пятьсот пудов, поднимешь ли его? Тогда ступай!

Иван-царевич не только поднял меч, ещё бросил кверху; сам пошёл дальше.

Приходит к другому дому; двери знает как искать; вошёл в дом, а тут его мать, обнялись, поплакали. Он и здесь испытал свои силы, бросил какой-то шарик в полторы тысячи пудов. Время приходит быть Кощею Бессмертному; мать спрятала его. Вдруг Кощей Бессмертный входит в дом и говорит:

– Фу-фу! Русской коски[8] слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла! Кто у тебя был? Не сын ли?

– Что ты, Бог с тобой! Сам летал по Руси, нахватался русского духу, тебе и мерещится, – ответила мать Ивана-царевича, а сама поближе с ласковыми словами к Кощею Бессмертному, выспрашивает то-другое и говорит:

– Где же у тебя смерть, Кощей Бессмертный?

– У меня смерть, – говорит он, – в таком-то месте: там стоит дуб, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть.

Сказал это Кощей Бессмертный, побыл немного и улетел.

Пришло время – Иван-царевич благословился у матери, отправился по смерть Кощея Бессмертного. Идёт доро́гой много время, не пивал, не едал, хочет есть до смерти и думает: кто бы на это время попался! Вдруг – волчонок; он хочет его убить. Выскакивает из норы волчиха и говорит:

– Не тронь моего детища, я тебе пригожусь.

– Быть так!

Иван-царевич отпустил волка; идёт дальше, видит ворону[9]. «Постой, – думает, – здесь я закушу»! Зарядил ружьё, хочет стрелять; ворона и говорит:

– Не тронь меня; я тебе пригожусь.

Иван-царевич подумал и отпустил ворону; идёт дальше, доходит до моря, остановился на берегу. В это время вдруг взметался щучонок и выпал на берег; он его схватил, есть хочет смертно – думает: «Вот теперь поем!» Неоткуда взялась щука, говорит:

– Не тронь, Иван-царевич, моего детища, я тебе пригожусь.

Он и щучонка отпустил.

Как пройти море? Сидит на берегу да думает; щука ровно знала его думу, легла поперёк моря. Иван-царевич прошёл по ней как по́ мосту; доходит до дуба, где была смерть Кощея Бессмертного, достал ящик, отворил – заяц выскочил и побежал. Где тут удержать зайца! Испугался Иван-царевич, что отпустил зайца, призадумался, а волк, которого не убил он, кинулся за зайцем, поймал и несёт к Ивану-царевичу. Он обрадовался, схватил зайца, распорол его и как-то оробел: утка спорхнула и полетела. Он пострелял, пострелял – мимо! Задумался опять. Неоткуда взялась ворона с воронятами и ступай за уткой, поймала утку, принесла Ивану-царевичу. Царевич обрадел[10], достал яйцо; пошёл, доходит до моря, стал мыть яичко, да и уронил в воду. Как достать из моря? Безмерна глубь! Закручинился опять царевич. Вдруг море встрепенулось – и щука принесла ему яйцо; потом легла поперёк моря. Иван-царевич прошёл по ней и отправился к матери; приходит, поздоровались, и она его опять спрятала. В то время прилетел Кощей Бессмертный и говорит:

– Фу-фу! Русской коски слыхом не слыхать, видом не видать, а здесь Русью несёт!

– Что ты, Кощей? У меня никого нет, – отвечала мать Ивана-царевича.

Кош опять и говорит:

– Я что-то немогу[11].

А Иван-царевич пожимал яичко; Кощея Бессмертного от того коробило.

Наконец Иван-царевич вышел, кажет яйцо и говорит:

– Вот, Кощей Бессмертный, твоя смерть!

Тот на коленки против него и говорит:

– Не бей меня, Иван-царевич, станем жить дружно; нам весь мир будет покорен.

Иван-царевич не обольстился его словами, раздавил яичко – и Кощей Бессмертный умер.

Взяли они, Иван-царевич с матерью, что было нужно, пошли на родиму сторону: по пути зашли за царской дочерью, к которой Иван-царевич заходил вперёд, взяли и её с собой; пошли дальше, доходят до горы, где братья Ивана-царевича всё ждут. Девица говорит:

– Иван-царевич! Воротись ко мне в дом; я забыла подвенечное платье, брильянтовый перстень и нешитые башмаки.

Между тем он спустил мать и царску дочь, с коей они условились дома обвенчаться; братья приняли их, да взяли спуск и перерезали, чтобы Ивану-царевичу нельзя было спуститься, мать и девицу как-то угрозами уговорили, чтобы дома про Ивана-царевича не сказывали. Прибыли в своё царство; отец обрадовался детям и жене, только печалился об одном Иване-царевиче.

А Иван-царевич воротился в дом своей невесты, взял обручальный перстень, подвенечное платье и нешитые башмаки; приходит на́ гору, метнул с руки на́ руку перстень. Явилось двенадцать молодцов, спрашивают:

– Что прикажете?

– Перенесите меня вот с этой горы.

Молодцы тотчас его спустили. Иван-царевич надел перстень – их не стало; пошёл в своё царство, приходит в тот город, где жил его отец и братья, остановился у одной старушки и спрашивает:

– Что, бабушка, нового в вашем царстве?

– Да чего, дитятко! Вот наша царица была в плену у Кощея Бессмертного; её искали три сына, двое нашли и воротились, а третьего, Ивана-царевича, нет, и не знат, где. Царь кручинится об нём. А эти царевичи с матерью привезли какую-то царску дочь, большак жениться на ней хочет, да она посылает наперёд куда-то за обручальным перстнем или велит сделать такое же кольцо, какое ей надо; колдася[12] уж кличут клич, да никто не выискивается.

– Ступай, бабушка, скажи царю, что ты сделаешь; а я пособлю, – говорит Иван-царевич.

Старуха в кою пору скрутилась[13], побежала к царю и говорит:

– Ваше царско величество! Обручальный перстень я сделаю.

– Сделай, сделай, бабушка! Мы таким людям рады, – говорит царь, – а если не сделаешь, то голову на плаху.

Старуха перепугалась, пришла домой, заставляет Ивана-царевича делать перстень, а Иван-царевич спит, мало думает; перстень готов. Он шутит над старухой, а старуха трясётся вся, плачет, ругает его:

– Вот ты, – говорит, – сам-то в стороне, а меня, дуру, подвёл под смерть.

Плакала-плакала старуха и уснула. Иван-царевич встал поутру рано, будит старуху:

– Вставай, бабушка, да ступай понеси перстень, да смотри: больше одного червонца за него не бери. Если спросят, кто сделал перстень, скажи: сама; на меня не сказывай!

Старуха обрадовалась, снесла перстень; невесте понравился:

– Такой, – говорит, – и надо!

Вынесла ей полно блюдо золота; она взяла один только червонец. Царь говорит:

– Что, бабушка, мало берешь?

– На что мне много-то, ваше царско величество! После понадобятся – ты же мне дашь.

Пробаяла это старуха и ушла.

Прошло там сколько время – вести носятся, что невеста посылает жениха за подвенечным платьем или велит сшить такое же, како ей надо. Старуха и тут успела (Иван-царевич помог), снесла подвенечное платье. После снесла нешитые башмаки, а червонцев брала по одному и сказывала: эти вещи сама делает. Слышат люди, что у царя в такой-то день свадьба; дождались и того дня. А Иван-царевич старухе заказал:

– Смотри, бабушка, как невесту привезут под венец, ты скажи мне.

Старуха время не пропустила. Иван-царевич тотчас оделся в царское платье, выходит:

– Вот, бабушка, я какой!

Старуха в ноги ему.

– Батюшка, прости, я тебя ругала!

– Бог простит.

Приходит в церковь. Брата его ещё не было. Он стал в ряд с невестой; их обвенчали и повели во дворец. На дороге попадается навстречу жених, большой брат, увидал, что невесту ведут с Иваном-царевичем, ступай-ка со стыдом обратно. Отец обрадовался Ивану-царевичу, узнал о лукавстве братьев и, как отпировали свадьбу, больших сыновей разослал в ссылку, а Ивана-царевича сделал наследником.

Были себе дед да баба, у них было три сына: два разумных, а третий дурень. Первых баба любила, чисто одевала, а последний всегда был у них в загоне. Прослышали они, что пришла от царя бумага: «Кто состроит такой корабль, чтобы мог летать, за того выдам замуж дочь царевну». Старшие братья решились идти попытать счастья, стали просить у стариков благословенья. Снарядила их мать в путь-дорогу, надавала им съестного и вина фляжку… И дурень начал проситься, чтобы и его отпустили. Мать стала его уговаривать, чтоб не ходил: «Куда тебе, дурню; тебя волки съедят!» Но дурень заладил одно: пойду да пойду! Баба видит, что с ним не сладишь, дала ему на дорогу чёрствый кусок хлеба и фляжку воды и наскоро из дому выпроводила.

Дурень шёл-шёл и повстречал старика. Поздоровались. Старик спрашивает дурня: «Куда идёшь?»

– Да вот, царь обещал отдать свою дочь за того, кто сделает летучий корабль.

– Разве ты можешь сделать такой корабль?

– Нет, не смогу! Где же мне сделать!

– Так зачем же ты идёшь?

– А Бог его знает!

– Ну, если так, – сказал старик, – то садись здесь: отдохнём вместе и закусим; вынимай, что у тебя есть в торбе.

– Да тут такое, что и показать людям стыдно!

– Ничего, вынимай; что Бог дал, то и поснедаем!

Дурень развязал торбу – и глазам своим не верит: вместо чёрствого хлеба лежат белые булки да разные приправы; подал старику. Перекусили, и говорит старик дурню: «Слушай же: ступай в лес, подойди к первому дереву, перекрестись три раза и ударь в то дерево топором, а сам упади наземь ничком и жди, пока тебя не разбудят. Тогда увидишь перед собою готовый корабль, садись в него и лети, куда надобно; да по дороге забирай к себе всякого встречного».

Дурень наш старика благодарствовал, распрощался с ним и пошёл к лесу. Подошёл к первому дереву, сделал всё, как ему было велено: три раза перекрестился, топором по дереву ударил, упал на землю ничком и заснул. Спустя несколько времени начал кто-то будить его. Дурень проснулся и видит готовый корабль; не стал долго думать, сел в него – и полетел корабль по воздуху. Летел-летел, глядь – лежит внизу на дороге человек, ухом к сырой земле припал.

– Здорово, дядя!

– Здорово!

– Что ты делаешь?

– Слушаю, что на том свете делается.

– Садись со мною на корабль.

Тот не захотел отговариваться, сел на корабль и полетели они дальше. Летели-летели, глядь – идёт человек на одной ноге подскакивая, а другая к уху привязана.

– Здорово, дядя! Что ты на одной ноге скачешь?

– Да коли б я другую отвязал, так за один бы шаг полсвета перешагнул!

– Садись с нами!

Тот сел, и опять полетели. Летели-летели, глядь – стоит человек с пищалью, прицеливается, а во что – неведомо.

– Здорово, дядя! Куда метишь? Ни одной птицы не видно.

– Как же! Стану я близко стрелять… мне бы застрелить зверя или птицу верст за сто отсюдова: то по мне стрельба!

– Садись же с нами!

Сел и этот, и полетели они дальше. Летели-летели, глядь – несёт человек за спиною полон мех хлеба.

– Здорово, дядя! Куда идёшь?

– Иду добывать хлеба на обед.

– Да у тебя и так полон мешок за спиною».

– Что тут! Для меня этого хлеба и на один раз укусить нечего.

– Садись-ка с нами.

Сел объедало на корабль, и полетели дальше. Летели-летели, глядь – ходит человек вокруг озера.

– Здорово, дядя, чего ищешь?

– Пить хочется, да воды не найду.

– Да перед тобой целое озеро; что-ты не пьешь?

– Эко! Этой воды на один глоток мне не станет.

– Так садись с нами!

Он сел, и опять полетели. Летели-летели, глядь – идёт человек в лес, а за плечами вязанка дров! – Здорово, дядя! Зачем в лес дрова тащишь?

– Да это не простые дрова.

– А какие ж?

– Да такие: коли разбросать их, так вдруг целое войско явится.

– Садись с нами!

Сел он к ним, и полетели дальше. Летели-летели, глядь – человек несёт куль соломы.

– Здорово, дядя! Куда несёшь солому?

– В село.

– Разве в селе-то мало соломы?

– Да это такая солома, что какое ни будь жаркое лето, а коли разбросать её, так тотчас холодно сделается: снег да мороз!

– Садись и ты с нами.

– Пожалуй.

Скоро прилетели они к царскому двору. Царь на ту пору за обедом сидел, увидал летучий корабль, удивился и послал своего слугу спросить: кто на том корабле прилетел? Слуга подошёл к кораблю, посмотрел и донёс царю, что на корабле всё одно мужичьё прилетело. Царь рассудил, что отдать свою дочь за мужика за простого ему не приходится, и стал думать, как бы от такого зятюшки за год избавиться. Вот и придумал: «Стану я ему задавать разные трудные задачи». Тотчас посылает к дурню с приказом, чтобы он достал ему, пока царский обед покончится, целящей и живущей воды.

В то время как царь отдавал этот приказ своему слуге, первый встречный (тот самый, который слушал, что на том свете делается) услыхал царские речи и рассказал дурню.

– Что же я теперь делать буду? Да я и за год, а может быть, и во весь свой век не найду такой воды!

– Не бойся! – сказал ему скороход, – я за тебя справлюсь.

Пришёл слуга и объявил царский приказ. «Скажи – принесу!» – отозвался дурень, а товарищ его отвязал свою ногу от уха, побежал и мигом зачерпнул на краю света целящей и живущей воды. «Успею, – думает, – воротиться!» Присел под мельницей отдохнуть и заснул.

Царский обед к концу подходит, а его нет как нет; засуетились все на корабле. Первый встречный приник к сырой земле, прислушался и сказал: «Экой! Спит себе под мельницей». Стрелок схватил своё ружьё, выстрелил в мельницу и разбудил тем выстрелом скорохода; скороход побежал и в одну минуту принёс воду: царь ещё из-за стола не встал, а приказ его выполнен как нельзя вернее.

Нечего делать, надо задавать другую задачу! Царь велел сказать дурню: «Ну коли ты такой хитрый, так покажи своё удальство: съешь со своими товарищами за один раз двенадцать быков жареных да двенадцать кулей печёного хлеба». Первый товарищ услыхал и объявил про то дурню. Дурень испугался и говорит: «Да я и одного хлеба за один раз не съем!»

– Не бойся, – отвечал Объедало, – мне ещё мало будет!

Пришел слуга, явил царский указ.

– Хорошо, – сказал дурень, – давайте, будем есть.

Принесли двенадцать быков жареных да двенадцать кулей хлеба печёного; объедало один всё поел. «Эх, – говорит, – мало! Ещё б хоть немножко дали…»

Царь велел сказать дурню, чтобы выпито было сорок бочек вина, каждая бочка в сорок вёдер. Первый товарищ дурня подслушал те царские речи и передал ему по-прежнему; тот испугался: «Да я и одного ведра не выпью».

– Не бойся, – говорит Опивало, – я один за всех выпью; ещё мало будет!

Налили вином сорок бочек; пришёл опивало и без роздыху выпил все до одной; выпил и говорит: «Эх, маловато! Ещё б выпил».

После того царь приказал дурню к венцу готовиться, идти в баню да вымыться; а баня-то была чугунная, и ту велел царь натопить жарко-прежарко, чтоб дурень в ней в одну минуту задохся. Вот раскалили баню докрасна; пошел дурень мыться, а за ним следом идет мужик с соломою: «подостлать-де надо». Заперли их обоих в бане; мужик разбросал солому – и сделалось так холодно, что едва дурень вымылся, как по кадкам вода стала мёрзнуть; залез он на печку и там всю ночь пролежал. Утром отворили баню, а дурень жив и здоров, на печи лежит да песни поёт. Доложили царю, тот опечалился, не знает, как бы ему отвязаться от дурня. Думал-думал и приказал ему, чтобы целый полк войска поставил, а у самого на уме: «Откуда простому мужику войско достать? Уж этого он не сделает!» Как узнал про то дурень, испугался и говорит: «Теперь-то я совсем пропал! Выручали вы меня, братцы, из беды не один раз; а теперь, видно, ничего не поделаешь!»

– Эх ты! – отозвался мужик с вязанкой дров, – а про меня разве забыл?

Пришёл слуга, объявил дурню царский указ: «Коли хочешь на царевне жениться, поставь к завтрему целый полк войска.

– Ладно! Только если царь и после того станет отговариваться, то повоюю всё его царство и царевну за себя насильно возьму.

Ночью товарищ дурня вышел в поле, вынес вязанку дров и давай раскидывать в разные стороны – тотчас явилось несметное войско: и конное, и пешее… Утром увидал царь и в свой черед испугался; поскорей послал к дурню дорогие уборы и платья; велел его во дворец просить, с царевной венчаться. Дурень нарядился в те дорогие уборы, сделался таким молодцом, что и сказать нельзя! Явился к царю, обвенчался с царевною, получил большое приданое и стал разумным да догадливым. Царь с царицею его полюбили, а царевна с ним во весь век век жила – души в нём не чаяла.

В некотором царстве, за тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был сильный, могучий царь. У того царя был стрелец-молодец, а у стрельца-молодца конь богатырский. Раз поехал стрелец на своём богатырском коне в лес поохотиться; едет он дорогою, едет широкою – и наехал на золотое перо жар-птицы: как огонь перо светится! Говорит ему богатырский конь:

– Не бери золотого пера; возьмёшь – горе узнаешь!

И раздумался добрый молодец – поднять перо али нет? Коли поднять да царю поднести, ведь он щедро наградит; а царская милость кому не дорога?

Не послушался стрелец своего коня, поднял перо жар-птицы, привёз и подносит царю в дар.

– Спасибо! – говорит царь. – Да уж коли ты достал перо жар-птицы, то достань мне и самую птицу; а не достанешь – мой меч, твоя голова с плеч!

Стрелец залился горькими слезами и пошёл к своему богатырскому коню.

– О чём плачешь, хозяин?

– Царь приказал жар-птицу добыть.

– Я ж тебе говорил: не бери пера, горе узнаешь! Ну да не бойся, не печалься; это ещё не беда, беда впереди! Ступай к царю, проси, чтоб к завтрему сто кулей белоярой пшеницы было по всему чистому полю разбросано.

Царь приказал разбросать по чистому полю сто кулей белоярой пшеницы.

На другой день на заре поехал стрелец-молодец на то поле, пустил коня по воле гулять, а сам за дерево спрятался. Вдруг зашумел лес, поднялись волны на море – летит жар-птица; прилетела, спустилась наземь и стала клевать пшеницу. Богатырский конь подошёл к жар-птице, наступил на её крыло копытом и крепко к земле прижал; стрелец-молодец выскочил из-за дерева, прибежал, связал жар-птицу верёвками, сел на лошадь и поскакал во дворец. Приносит царю жар-птицу; царь увидал, возрадовался, благодарил стрельца за службу, жаловал его чином и тут же задал ему другую задачу:

– Коли ты сумел достать жар-птицу, так достань же мне невесту: за тридевять земель, на самом краю света, где восходит красное солнышко, есть Василиса-царевна – её-то мне и надобно. Достанешь – златом-серебром награжу, а не достанешь – мой меч, твоя голова с плеч!

Залился стрелец горькими слезами, пошёл к своему богатырскому коню.

– О чём плачешь, хозяин? – спрашивает конь.

– Царь приказал добыть ему Василису-царевну.

– Не плачь, не тужи; это ещё не беда, беда впереди! Ступай к царю, попроси палатку с золотою маковкой да разных припасов и напитков на дорогу.

Царь дал ему и припасов, и напитков, и палатку с золотою маковкой. Стрелец-молодец сел на своего богатырского коня и поехал за тридевять земель; долго ли, коротко ли – приезжает он на край света, где красное солнышко из синя моря восходит. Смотрит, а по синю морю плывёт Василиса-царевна в серебряной лодочке, золотым веслом попихается[14]. Стрелец-молодец пустил своего коня в зелёных лугах гулять, свежую травку щипать; а сам разбил палатку с золотой маковкою, расставил разные кушанья и напитки, сел в палатке – угощается, Василисы-царевны дожидается.

А Василиса-царевна усмотрела золотую маковку, приплыла к берегу, выступила из лодочки и любуется на палатку.

– Здравствуй, Василиса-царевна! – говорит стрелец. – Милости просим хлеба-соли откушать, заморских вин испробовать.

Василиса-царевна вошла в палатку; начали они есть-пить, веселиться. Выпила царевна стакан заморского вина, опьянела и крепким сном заснула. Стрелец-молодец крикнул своему богатырскому коню, конь прибежал; тотчас снимает стрелец палатку с золотой маковкою, садится на богатырского коня, берёт с собою сонную Василису-царевну и пускается в путь-дорогу, словно стрела из лука.

Приехал к царю; тот увидал Василису-царевну, сильно возрадовался, благодарил стрельца за верную службу, наградил его казною великою и пожаловал большим чином. Василиса-царевна проснулась, узнала, что она далеко-далеко от синего моря, стала плакать, тосковать, совсем из лица переменилась; сколько царь ни уговаривал – всё понапрасну. Вот задумал царь на ней жениться, а она и говорит:

– Пусть тот, кто меня сюда привёз, поедет к синему морю, посреди того моря лежит большой камень, под тем камнем спрятано моё подвенечное платье – без того платья замуж не пойду!

Царь тотчас за стрельцом-молодцом:

– Поезжай скорей на край света, где красное солнышко восходит; там на синем море лежит большой камень, а под камнем спрятано подвенечное платье Василисы-царевны; достань это платье и привези сюда; пришла пора свадьбу играть! Достанешь – больше прежнего награжу, а не достанешь – мой меч, твоя голова с плеч!

Залился стрелец горькими слезами, пошёл к своему богатырскому коню.

– Вот когда, – думает, – не миновать смерти!

– О чём плачешь, хозяин? – спрашивает конь.

– Царь велел со дна моря достать подвенечное платье Василисы-царевны.

– А что говорил я тебе: не бери золотого пера, горе наживёшь! Ну да не бойся: это ещё не беда, беда впереди! Садись на меня да поедем к синю морю.

Долго ли, коротко ли – приехал стрелец-молодец на край света и остановился у самого моря; богатырский конь увидел, что большущий морской рак по песку ползёт, и наступил ему на шейку своим тяжёлым копытом. Возговорил морской рак:

– Не дай мне смерти, а дай живота! Что тебе нужно, всё сделаю.

Отвечал ему конь:

– Посреди синя моря лежит большой камень, под тем камнем спрятано подвенечное платье Василисы-царевны; достань это платье!

Рак крикнул громким голосом на всё сине море; тотчас море всколыхалося: сползлись со всех сторон на́ берег раки большие и малые – тьма-тьмущая! Старшо́й рак отдал им приказание, бросились они в воду, и через час времени вытащили со дна моря, из-под великого камня, подвенечное платье Василисы-царевны.

Приезжает стрелец-молодец к царю, привозит царевнино платье; а Василиса-царевна опять заупрямилась.

– Не пойду, – говорит царю, – за тебя замуж, пока не велишь ты стрельцу-молодцу в горячей воде искупаться.

Царь приказал налить чугунный котёл воды, вскипятить как можно горячей да в тот кипяток стрельца бросить. Вот всё готово, вода кипит, брызги так и летят; привели бедного стрельца.

– Вот беда, так беда! – думает он. – Ах, зачем я брал золотое перо жар-птицы? Зачем коня не послушался?

Вспомнил про своего богатырского коня и говорит царю:

– Царь-государь! Позволь перед смертию пойти с конём попрощаться.

– Хорошо, ступай попрощайся!

Пришёл стрелец к своему богатырскому коню и слёзно плачет.

– О чём плачешь, хозяин?

– Царь велел в кипятке искупаться.

– Не бойся, не плачь, жив будешь! – сказал ему конь и наскоро заговорил стрельца, чтобы кипяток не повредил его белому телу.

Вернулся стрелец из конюшни; тотчас подхватили его рабочие люди и прямо в котёл; он раз-другой окунулся, выскочил из котла – и сделался таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Царь увидал, что он таким красавцем сделался, захотел и сам искупаться; полез сдуру в воду и в ту ж минуту обварился. Царя схоронили, а на его место выбрали стрельца-молодца; он женился на Василисе-царевне и жил с нею долгие лета в любви и согласии.

Жил-был царь с царицею, у него было три сына. Посылает он своих сыновей разыскать его молодость. Вот отправились царевичи в путь-дорогу, приезжают к столбу, от которого идут три дороги, и на том столбе написано: вправо идти – молодец будет сыт, а конь голоден; налево идти – молодец будет голоден, а конь сыт; прямо идти – живому не быть. Старший царевич поехал направо, средний – налево, а младший – прямой дорогой. Много ли, мало ли ехал меньшой брат – попадается ему канава глубокая. Не стал долго думать, как через неё переехать; благословился, нахлыстал коня, перескочил на другую сторону и видит избушку возле дремучего леса – на курьих ножках стоит. «Избушка, избушка! Оборотись к лесу задом, ко мне передом». Избушка оборотилась. Входит в неё царевич; там сидит Баба-яга.

– Фу-фу! – говорит. – Доселева русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче русский дух в виду является, в уста мечется! Что, добрый мо́лодец, от дела лытаешь[15] али дела пытаешь?

– Ах ты, старая хрычовка! Не ты бы говорила, не я бы слушал. Ты прежде меня напои-накорми, да тогда и спрашивай.

Она его напоила-накормила, вести выспросила и дала ему своего крылатого коня: «Поезжай, мой батюшка, к моей середней сестре».

Ехал он долго ли, коротко ли – видит избушку, входит – там Баба-яга сидит.

– Фу-фу! – говорит. – Доселева русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче русский дух в виду является, в уста мечется! Что, добрый мо́лодец, дела пытаешь иль от дела лытаешь?

– Эх, тетка! Напои-накорми, тогда и спрашивай.

Она напоила-накормила и стала расспрашивать.

– Какими судьбами занесло тебя в эти страны далекие?

– Отец послал искать свою молодость.

– Ну возьми на смену моего лучшего коня и поезжай к моей старшей сестре.

Царевич немедля пускался в дорогу; долго ли, мало ли ехал – опять видит избушку на курьих ножках. «Избушка, избушка! Стань ко мне передом, а к лесу задом». Избушка повернулась; вошёл – там сидит баба-яга.

– Фу-фу! Доселева русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче русский дух в виду является, в уста мечется! Что, добрый мо́лодец, дела пытаешь иль от дела лытаешь?

– Эх, старая хрычовка! Не накормила, не напоила, да вестей спрашиваешь.

Баба-яга накормила его, напоила, вестей повыспросила и дала ему коня лучше прежних двух.

– Поезжай с Богом! Недалеко есть царство – ты в ворота не езди, у ворот львы стерегут, а нахлыщи коня хорошенько да прямо через тын перемахни, да смотри за струны не зацепи, не то всё царство взволнуется: тогда тебе живому не быть! А как перемахнёшь через тын[16], тотчас ступай во дворец – в заднюю комнату, отвори потихоньку дверь и увидишь, как спит царь-девица; у неё под подушкой пузырёк с живой водой спрятан. Ты возьми пузырёк и назад спеши, на её красоту не заглядывайся.

Царевич сделал всё, как учила его Баба-яга; только одного не выдержал – на девичью красоту позарился… Стал на коня садиться – у коня ноги подгибаются, стал через тын перескакивать – и задел струну. Вмиг всё царство пробудилося, встала и царь-девица и велела коня оседлать; а Баба-яга уж узнала, что с добрым мо́лодцем приключилося, и приготовилась к ответу; только успела она отпустить царевича, как прилетает царь-девица и застает Бабу-ягу всю растрёпанную. Говорит ей царь-девица: «Как смела ты допустить такого негодяя до моего царства? Он у меня был, квас пил, да не покрыл».

– Матушка, царь-девица! Чай, сама видишь, как мои волосы растрепаны; я с ним долго дралась, да сладить не могла.

Две другие бабы-яги то же сказали. Царь-девица бросилась за царевичем в погоню и только что хотела схватить его, как он через канаву перепрыгнул. Говорит ему вслед царь-девица: «Жди меня через три года; на корабле приеду».

Царевич от радости не видал, как к столбу подъехал и как повернул от него в левую сторону; приезжает он на серебряную гору – на горе шатёр раскинут, около шатра конь стоит, ест белоярую пшеницу да пьёт медовую сытицу, а в шатре лежит добрый мо́лодец – его родной братец. Говорит ему меньшой царевич: «Поедем-ка старшего брата отыскивать». Оседлали лошадей и поехали в правую сторону; подъезжают к золотой горе – на горе раскинут шатёр, около него конь ест белоярую пшеницу, пьёт медовую сытицу, а в шатре лежит добрый мо́лодец – их старший брат. Они его разбудили и поехали все вместе к тому столбу, где три дороги сходятся; сели тут отдохнуть. Два старшие брата стали меньшого расспрашивать: «Нашёл ты батюшкину молодость?» – «Нашёл». – «Как и где?» Он рассказал им всё, как было, прилёг на траву и заснул. Братья изрубили его на мелкие куски и разбросали по чистому полю; взяли с собой пузырёк с живой водою и отправились к отцу.

Вдруг прилетает жар-птица, собрала все разбросанные куски, склала их, как следует быть человеку; потом принесла во рту мёртвой воды, вспрыснула – все куски срослися; принесла живой воды, вспрыснула – царевич ожил, встал и говорит: «Как я долго спал!» Отвечает жар-птица: «Век бы тебе спать непробудным сном, если б не я!» Царевич поблагодарил её и пошёл домой; отец его невзлюбил и сослал с глаз долой; так он целые три года и шатался по разным углам.

А как прошло три года, приплывает на корабле царь-девица и посылает к царю письмо, чтобы выслал к ней виновника; а коли воспротивится – она выжжет и вырубит всё царство дотла. Царь высылает к ней старшего сына; тот пошёл к кораблю. Увидали его двое мальчиков, двое сыновей царь-девицы, и стали спрашивать у своей матушки:

– Не этот ли наш батюшка?

– Нет, это ваш дядюшка.

– Как же нам его встретить?

– Возьмите по плётке да проводите назад.

Воротился старший царевич домой, будто несолоно хлебал! А царь-девица с теми же угрозами требует выдачи виноватого; высылает царь другого сына – и с ним то же случилось, что и с первым.

Тут приказал царь отыскивать меньшого царевича, и как скоро его нашли, отец стал посылать на корабль к царь-девице. А он говорит: «Тогда пойду, когда до самого корабля будет выстроен хрустальный мост, а на мосту будет много разных яств и вин наставлено». Нечего делать, построили мост, наготовили яств, припасли вин и медов. Царевич собрал своих товарищей и говорит: «Идите со мной в провожатых, ешьте и пейте, ничего не жалейте!» Вот идёт он по́ мосту, а мальчики кричат:

– Матушка! Кто это?

– Это ваш батюшка.

– Как же нам его встретить?

– Возьмите под ручки и ведите ко мне.

Тут они целовались, обнимались, миловались; а после поехали к царю и поведали ему всё, как было. Царь старших сыновей со двора согнал, а с меньшим начал вместе жить-поживать, добра наживать.

Бывало да живало – жили-были старик да старушка; у них было три сына: первый – Егорушко Залёт, второй – Миша Косолапый, третий – Ивашко Запечник. Вот вздумали отец и мать их женить; послали большого сына присматривать невесту, и он шёл да шёл – много времени; где ни посмотрит на девок, не может прибрать себе невесты, всё не глянутся[17]. Потом встретил на дороге змея о трёх головах и испугался, а змей говорит ему:

– Куда, добрый человек, направился?

Егорушко говорит:

– Пошёл свататься, да не могу невесты приискать.

Змей говорит:

– Пойдём со мной; я поведу тебя, можешь ли достать невесту?

Вот шли да шли, дошли до большого камня. Змей говорит:

– Отвороти камень; там чего желаешь, то и получишь.

Егорушко старался отворотить, но ничего не мог сделать. Змей сказал ему:

– Дак нет же тебе невесты!

И Егорушко воротился домой, сказал отцу и матери обо всём. Отец и мать опять думали-подумали, как жить да быть, послали среднего сына, Мишу Косолапого. С тем то же самое случилось. Вот старик и старушка думали-подумали, не знают, что делать: если послать Ивашка Запечного, тому ничего не сделать!

А Ивашко Запечный стал сам проситься посмотреть змея; отец и мать сперва не пускали его, но после пустили. И Ивашко тоже шёл да шёл, и встретил змея о трёх головах. Спросил его змей:

– Куда направился, добрый человек?

Он сказал:

– Братья хотели жениться, да не смогли достать невесту; а теперь мне черёд выпал.

– Пожалуй, пойдём, я покажу; сможешь ли ты достать невесту?

Вот пошли змей с Ивашком, дошли до того же камня, и змей приказал камень отворотить с места. Ивашко хватил его, и камень как не бывал – с места слетел; тут оказалась дыра в землю, и близ неё утверждены ремни. Вот змей и говорит:

– Ивашко садись на ремни; я тебя спущу, и ты там пойдёшь и дойдёшь до трёх царств, а в каждом царстве увидишь по девице.

Ивашко спустился и пошёл; шёл да шёл, и дошёл до медного царства; тут зашёл и увидел девицу, прекрасную из себя. Девица говорит:

– Добро пожаловать, небывалый гость! Приходи и садись, где место просто[18] видишь; да скажись, откуда идёшь и куда?

– Ах, девица красная! – сказал Ивашко. – Не накормила, не напоила, да стала вести спрашивать.

Вот девица собрала на стол всякого кушанья и напитков; Ивашко выпил и поел и стал рассказывать, что иду-де искать себе невесты:

– Если милость твоя будет – прошу выйтить за меня.

– Нет, добрый человек, – сказала девица, – ступай ты вперёд, дойдёшь до серебряного царства: там есть девица ещё прекраснее меня! – и подарила ему серебряный перстень. Вот добрый молодец поблагодарил девицу за хлеб за соль, распростился и пошёл; шёл да шёл, и дошёл до серебряного царства; зашёл сюда и увидел: сидит девица прекраснее первой. Помолился он богу и бил челом:

– Здорово, красная девица!

Она отвечала:

– Добро пожаловать, прохожий молодец! Садись да хвастай: чей, да откуль, и какими делами сюда зашёл?

– Ах, прекрасная девица! – сказал Ивашко. – Не напоила, не накормила, да стала вести спрашивать.

Вот собрала девица стол, принесла всякого кушанья и напитков; тогда Ивашко попил, поел, сколько хотел, и начал рассказывать, что он пошёл искать невесты, и просил её замуж за себя. Она сказала ему:

– Ступай вперёд, там есть ещё золотое царство, и в том царстве есть ещё прекраснее меня девица, – и подарила ему золотой перстень.

Ивашко распростился и пошёл вперёд, шёл да шёл, и дошёл до золотого царства, зашёл и увидел девицу прекраснее всех. Вот он Богу помолился и как следует поздоровался с девицей. Девица стала спрашивать его: откуда и куда идёт?

– Ах, красная девица! – сказал он. – Не напоила, не накормила, да стала вести спрашивать.

Вот она собрала на стол всякого кушанья и напитков, чего лучше требовать нельзя. Ивашко Запечник угостился всем хорошо и стал рассказывать:

– Иду я, себе невесту ищу; если ты желаешь за меня замуж, то пойдём со мною.

Девица согласилась и подарила ему золотой клубок, и пошли они вместе.

Шли да шли, и дошли до серебряного царства – тут взяли с собой девицу; опять шли да шли, и дошли до медного царства – и тут взяли девицу, и все пошли до дыры, из которой надобно вылезать, и ремни тут висят; а старшие братья уже стоят у дыры, хотят лезть туда же искать Ивашку.

Вот Ивашко посадил на ремни девицу из медного царства и затряс за ремень; братья потащили и вытащили девицу, а ремни опять опустили. Ивашко посадил девицу из серебряного царства, и ту вытащили, а ремни опять опустили; потом посадил он девицу из золотого царства, и ту вытащили, а ремни опустили. Тогда и сам Ивашко сел: братья потащили и его, тащили-тащили, да как увидели, что это – Ивашко, подумали:

– Пожалуй, вытащим его, дак он не даст ни одной девицы! – и обрезали ремни; Ивашко упал вниз.

Вот, делать нечего, поплакал он, поплакал и пошёл вперёд; шёл да шёл, и увидел: сидит на пне старик – сам с четверть, а борода с локоть – и рассказал ему всё, как и что с ним случилось. Старик научил его идти дальше:

– Дойдёшь до избушки, а в избушке лежит длинный мужчина из угла в угол, и ты спроси у него, как выйти на Русь.

Вот Ивашко шёл да шёл, и дошёл до избушки, зашёл туда и сказал:

– Сильный Идолище! Не погуби меня: скажи, как на Русь попасть?

– Фу-фу! – проговорил Идолище. – Русскую коску никто не звал, сама пришла. Ну, пойди же ты за тридцать озёр; там стоит на куриной ножке избушка, а в избушке живёт яга-баба; у ней есть орёл-птица, и она тебя вынесет.

Вот добрый молодец шёл да шёл, и дошёл до избушки; зашёл в избушку, яга-баба закричала:

– Фу, фу, фу! Русская коска, зачем сюда пришла?

Тогда Ивашко сказал:

– А вот, бабушка, пришёл я по приказу сильного Идолища попросить у тебя могучей птицы орла, чтобы она вытащила меня на Русь.

– Иди же ты, – сказала яга-баба, – в садок; у дверей стоит караул, и ты возьми у него ключи и ступай за семь дверей; как будешь отпирать последние двери – тогда орёл встрепенётся крыльями, и если ты его не испугаешься, то сядь на него и лети; только возьми с собою говядины, и когда он станет оглядываться, ты давай ему по куску мяса.

Ивашко сделал всё по приказанью ягой-бабки, сел на орла и полетел; летел-летел, орёл оглянулся – Ивашко дал ему кусок мяса; летел-летел и часто давал орлу мяса, уж скормил всё, а ещё лететь не близко. Орёл оглянулся, а мяса нет; вот орёл выхватил у Ивашка из холки кусок мяса, съел и вытащил его в ту же дыру на Русь. Когда сошёл Ивашко с орла, орёл выхаркнул кусок мяса и велел ему приложить к холке. Ивашко приложил, и холка заросла. Пришёл Ивашко домой, взял у братьев девицу из золотого царства, и стали они жить да быть, и теперь живут. Я там был, пиво пил; пиво-то по усу текло, да в рот не попало.

Далеко-далеко за синим морем, за огненною пучиною, на местах раздольных, среди лугов привольных стоял город высокий, а в том городе царствовал царь Умная Голова с царицею, а как её звали – и знал, да забыл. Жили они долго, и родилась у них на утеху дочь, царевна прекрасная, которую назвали Неоценой; а на другой год родилась и другая дочь, столько же прекрасная, и назвали ту царевну Безценой. Радовался, потешался, гулял, пил, ел и веселился царь Умная Голова на радостях; мёду триста три ведра воеводам выпоил; велел угощать пивом всё свое царство по три дня: кто только хочет, пей – душа мера! Когда окончились все пиры и потехи, начал царь Умная Голова о том думу думать, как ему своих любезных дочерей вспоить, вскормить, вырастить да под злат венец поставить. Велики были царёвы о дочерях заботы! Кормили их только золотыми ложками, спать укладывали на пуховых ложах, покрывали собольими одеялами, и по три няньки было приставлено мух отгонять, когда царевны спать лягут. Повелел царь Умная Голова так дочерей своих беречь, чтобы красное солнышко лучами своими в их терем не заглядывало, роса холодная на них не пала и ветер перелетный пахнуть на них не смел. А для обороны и сохранности приставил царь к дочерям своим семьдесят семь нянек и семьдесят семь дядек – так ему один мудрый человек присоветовал.

Так-то жили да поживали царь Умная Голова с царицей и с двумя дочерями. Прошло не знаю сколько лет, и начали царевны подрастать, полнеть и хорошеть. Начали уже и женихи к царю приезжать, да царь Умная Голова с замужеством дочерей не торопился. Думал он, что если суженый, так его и на коне не объедешь; а не суженый, так хоть тремя цепями железными прикуй, оторвётся. Пока он думал так и рассуждал, слышит он однажды: содом, суматоха! Всполошились, взбегались у него во дворце: няньки плачут, мамки воют, дядьки голосом ревут! Выбежал царь Умная Голова, спрашивает: «Что такое сделалось?» Повалились к нему в ноги семьдесят семь нянек и семьдесят семь дядек. «Виноваты, – говорят, – ведь царевен-то Неоцену и Безцену вихрем унесло!» Чудное дело случилось: вышли царевны в царский сад погулять, пёстрых бабочек половить, красного маку пощипать и наливными яблочками полакомиться. Откуда ни возьмись взвилось над ними чёрное облако, завеяло глаза нянькам и дядькам; а как они опомнились, глаза протёрли, обеих царевен след простыл – видом не видать, слыхом не слыхать! Взъелся, всходился царь Умная Голова. «Всех вас, – говорит, – злой смерти предам, в тюрьме уморю, на воротах велю горохом расстрелять! Как семьдесят семь вас нянек да семьдесят семь вас дядек, а двух царевен устеречь не могли!»

Вот закручинился, запечалился царь Умная Голова; не пьёт, не ест, не спит, всё горюет да тоскует, и пиров у него во дворце нет, и гудков и сопелок не слышно, – только грусть-тоска сидит подле него да унывную песню напевает, как будто ворон зловещий каркает.

Но время переходчиво. Век человеческий, словно ткань пестрядевая, что цветами чёрными и красными переткана. Прошло так ещё сколько-то времени, и родилось у царя чадо, только уж не царевна, а царевич. Возрадовался царь Умная голова, назвал он сына Иваном, приставил к нему дядек, пестунов, мудрых учителей, храбрых воевод. И начал Иван-царевич расти да подрастать, будто пшеничное тесто на доброй опаре всходит; растёт не по дням, а по часам, и что за красота диковинная, что за стать молодецкая!

Одно только сокрушало царя Умную Голову: хорош, пригож был Иван-царевич, да не было в нём молодецкой удали, богатырской ухватки… У товарищей голов он не отрывал, рук и ног им не ломал, не любил он играть ни копьём булатным, ни мечом закалённым, крепостей не строил и с воеводами не беседовал. Хорош, пригож был Иван-царевич, удивлял умом-разумом, да только и было у него утехи, что играть на гуслях-самогудах. И играл же Иван-царевич так, что все его заслушивались!

Как положит пальцы на струны, они запоют, загудят таким чудным голосом, что от заунывной песни и глухой заплачет, а от веселой и безногий плясать пойдёт. Хороша песня, да ведь казны царской ею не наполнишь, царства не защитишь и злого ворога не побьёшь…

И велел однажды позвать к себе царь Умная Голова Ивана-царевича, говорит ему: «Сын мой возлюбленный! Хорош ты и пригож, и вельми[19] я тобою доволен. Одно сокрушает меня: не вижу я в тебе молодецкой удали, богатырской ухватки! Не любишь ты копья булатного, не мил тебе меч-кладенец. Вот я стар становлюсь, а есть у нас вороги лихие; придут они к нам; царство наше завоюют, воевод и бояр смерти предадут, и меня с царицей в полон возьмут; а ты защищать нас не учишься». Выслушал Иван-царевич речи царя Умной Головы и говорит ему: «Государь царь-батюшка! Не силой города берут, а хитростью; не дубиной бьют ворога, а повадкой умною. Испытай мою силу богатырскую, испытай удаль молодецкую! Вот слышал я, были у меня две сестры-царевны, и унёс их вихорь перелётный, и весть об них запала, словно метелью замело. Созови всех своих князей, богатырей, сильных воевод и вели им сослужить тебе службу – отыскать царевен-сестёр моих. Пусть берут мечи булатные, копья железные, стрелы калёные, воинства бесчисленные; и если кто тебе такую службу сослужит, отдай тому царство моё, а мне вели у него поварёнком быть, скоморохом слыть. Если ж не возьмутся они сослужить тебе такую службу, я тебе сослужу её, и тогда увидишь ты, что ум-разум острее меча булатного и крепче копья закалённого».

Понравилась царю речь царевича; созвал он бояр, воевод, сильных, могучих богатырей, говорит им: «Есть ли кто из вас, бояре, воеводы, сильные могучие богатыри, такой молодец, чтобы взялся отыскать дочерей моих? Тому я любую из них на выбор дам и полцарства за нею в приданое». Оглянулись друг на друга бояре, воеводы, богатыри, друг за друга прячутся, никто речи начать не смеет… В те поры Иван-царевич поклонился родителю и говорит: «Государь-батюшка! Если никто не берётся тебе сослужить такую некорыстную службишку, благослови меня в путь-дорогу! Пойду я, отыщу сестёр моих, а за то никакого царского твоего жалованья мне не надобно».

– Хорошо, – отвечал царь Умная Голова, – вот тебе мое благословенье. Бери казны, злата, серебра, каменья многоценного… Воинства ли надобно – сто тысяч бери конников да сто тысяч пешей дружины.

– Не надобно мне, – говорит Иван-царевич, – ни серебра, ни злата, ни конных, ни пеших, ни коня богатырского, ни меч, ни копьё. Возьму я с собой только гусли-самогуды звончатые. А ты, государь-царь, дожидайся меня три года: не приеду на четвёртый год, избирай себе наследника.

Вот, по сказанному, как по писанному, принял Иван-царевич отцовское благословение, Богу помолился, взял под мышку свои гусли-самогуды, и пошёл путём-дорогой куда глаза глядят. Где идти, где сестёр найти?

Шёл он шёл близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли – скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Иван-царевич вперед идёт, подвигается, песни на гуслях наигрывает; настанет утро – он встаёт да плетётся своей дорогой; настанет ночь – он ляжет на мураве шёлковой, под широким покрывалом, небесным сводом с чистыми звёздами. И зашёл он, наконец, в лес дремучий. Слышит Иван-царевич: трещит дремучий лес, будто кто его ломает – стукотня, громотня по лесу. «Что ж, – думает Иван-царевич, – двум смертям не бывать, а одной не миновать!» И пошёл страху в глаза… Видит, стоят два леших и дерутся… Один колотит другого дубом коренастым, а другой по рёбрам товарища возит сосной, сажень в пять, – бьются изо всей бесовской силы! Подошёл к ним Иван-царевич, снял гусли и заиграл плясовую. Лешие опешили, затянули какую-то чертовскую песню да как пустились трепака, так до неба копоть поднялась. Плясали они, плясали, уморились, на землю свалились, а Иван-царевич с ними беседу повёл. «Ну, что вы, – говорит, – дерётесь? Вы оба, ребята, лешие исправные; а дурачитесь, словно люди?» Говорит ему один из леших: «Как же нам не драться, рассуди ты сам: шли мы путём-дорогой и нашли находку. Я говорю: моя, а он говорит: моя! Делиться начнём, разделить не можем!»

– А какая ваша находка? – спросил Иван-царевич.

– А вот какая: скатёрка-хлебосолка, сапоги-самоходы да шапочка-невидимочка. Захочешь попить, поесть – расстели скатёрку, и двенадцать молодцов да двенадцать девиц принесут тебе питья медвяные и яства сахарные – ешь не хочу! А пошёл куда-нибудь, надень сапоги-самоходы, – и начнёшь шагать по семи вёрст; а чуть пошажистее, так четырнадцать, так что за тобой птице не улететь и ветру не угнаться. А коли грозит тебе беда неминучая, надень шапочку-невидимку, и сгинешь так, что собака чутьём не отыщет.

– Да о чём же вам драться? Хотите, я поделю находку, если дадите на магарыч?

Лешие согласились, а Иван-царевич и говорит:

– Вот, бегите вы по той дорожке, и кто из вас кого перегонит, тому скатёрка, сапоги и шапка.

– Ахти! – говорят лешие, – да ведь ты нас на ум навёл! Побереги находку, а мы побежим!

И ударились они бежать – только пятки видны, и скрылись за лесом; а Иван-царевич не стал их дожидаться, надел сапоги на ноги, шапочку на голову, скатёрку взял под мышку и был таков – поминай как звали. Лешие прибежали назад – только место знать, где царевич стоял; а Иван-царевич шагал пошажистее, из лесу вышел, видел, как лешие его обгоняли, перегоняли, след нюхали, ничего не нашли и рукой махнули…

Шёл, шёл Иван-царевич путём-дорогой – шагал, шагал, и пришёл во чистое поле; три дороги лежат, а на перекрёстке стоит избушка, на курьих ножках повёртывается. Молвил ей Иван-царевич: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а ко мне передом». Вошёл в избушку Иван-царевич и видит – сидит в избе Баба-яга, костяная нога.

– Фу, фу, фу! – говорит Баба-яга. – Русского духу доселе видом не видано, слыхом не слыхано, а ныне русский дух воочию является! Зачем пожаловал, добрый молодец?

– Ох, ты, – говорит ей Иван-царевич, – баба неразумная! Ты бы меня, доброго молодца, накормила, а потом уж спрашивать стала.

Вскочила Баба-яга, откуда прыть взялась – печку истопила, накормила Ивана царевича и стала его спрашивать:

– Куда ты, добрый молодец, идёшь, куда путь держишь?

– Иду я, – говорит ей Иван-царевич, – ищу сестёр своих, царевну Неоцену и царевну Безцену. А ты, бабушка, если знаешь, скажи: по которой дороге мне идти, где их найти?

– Где живёт царевна Неоцена, знаю, – говорит Баба-яга. – Идти к ней по средней дороге; а живёт она в палатах белокаменных, у старого мужа, Лесного Чуда. Да только дорога трудна, идти далеко, а и придёшь – толку мало: Лесное Чудо съест тебя!

– Ну, бабушка, авось подавится, ведь русский человек костляв, да и Бог не выдаст, так свинья не съест! Прощай, спасибо за хлеб за соль!

И вот зашагал от неё Иван-царевич, смотрит: забелелись в чистом поле каменные палаты Чуда Лесного. Подошёл к ним Иван и видит ворота, а у ворот сидит какой-то бесёнок, говорит: «Пускать не велено!»

– Пусти, приятель, – отвечал ему Иван-царевич, – пусти пожалуйста – на водку дам!

Бесёнок на водку взял, а в ворота всё-таки не пустил. Тут Иван-царевич обошёл палаты кругом и задумал перелезть через стену; полез, перелез, да беды не заметил: на верху стены протянуты были струны, и как только Иван-царевич за одну струну ногой задел, пошли звоны-трезвоны… Глядит Иван-царевич – выскочила на крыльцо сестра его, царевна Неоцена и говорит: «Уж не ты ли пришёл, брат возлюбленный, Иван-царевич?» И обнялись и расцеловались брат с сестрой.

– Куда, – говорит царевна Неоцена, – спрятать мне тебя от Лесного Чуда? Я думаю, что он сейчас придёт!

– Да куда ты меня спрячешь? Ведь я не иголка.

Говорят ещё брат с сестрой – и вдруг загудел вихрь-погода, задрожали палаты, явилось Чудо Лесное, а Иван-царевич шапку-невидимку надел и невидим стал. Чудо Лесное и говорит: «А где у тебя гость, что через стены лез?»

– Никакого гостя у меня нет, – отвечала царевна Неоцена, – а может, воробей летел, крылом зацепил!

– Какой воробей! Я слышу, что здесь русским духом пахнет!

– С чего тебе мерещится? Рыщешь по белу свету, всякого духу наберёшься, да на других и сваливаешь!

– Не сердись, царевна Неоцена, я ведь твоему счастью никакого лиха не причиню, а только мне теперь поесть хочется, так я бы того невежу съел! – сказало Чудо Лесное.

Иван-царевич снял свою шапочку-невидимку, Лесному Чуду поклонился и говорит: «На что же тебе меня есть? Видишь, какой я сухопарый! А лучше я угощу тебя таким завтраком, какого ты отродясь не едал – смотри только, берегись, языка не проглоти!» Развернул Иван-царевич скатёрку-хлебосолку, явились двенадцать молодцов, двенадцать девушек, начали Чудо Лесное угощать – ешь не хочу; ело, ело, ело Чудо Лесное, напилось, наелось, что с места встать не может: где сидело, тут и заснуло.

– Теперь прощай, моя сестра любезная, – сказал ей Иван-царевич, – да скажи ты мне, не знаешь ли ты, где живёт младшая сестра наша, царевна Безцена?

– Знаю, – отвечала ему царевна Неоцена, – ехать к ней по морю-окияну, и живёт она в самой окиянской пучине, у старого мужа, Чуда Морского. Да только дорога трудна, плыть далеко, а толку мало – приплывешь ты к Чуду Морскому, оно и съест тебя.

– Ну, – говорит Иван-царевич, – авось пожует, да не проглотит… Прощай, сестра!

Начал шагать Иван-царевич; и пришёл к морю-окияну. Стоит у берега ладья морская, такая, как русские люди на промысел ходят: снасти лыковые, паруса рогоженные, и сама ладья не гвоздями сбита, а берестой сшита. И на той ладье корабельщики собираются за море-окиян, за Бузайский остров плыть.

– Не возьмете ли, – говорит им Иван-царевич, – меня с собой? За провоз я вам ничего не заплачу, а буду дорогой сказки сказывать, так вам и дороги заметить будет некогда». Согласились корабельщики, поплыли по морю-окияну, проплыли Бузайский остров, Иван-царевич им сказки сказывает, а ладья плывёт да плывёт. Вдруг, откуда ни возьмись, налетела буря, зашумела гроза, затрещала ладья.

– Ахти, – закричали корабельщики, – мы краснобая заслушались, а невдомёк нам, что приплыли мы на окиянскую пучину! Делать нечего – надобно Морскому Чуду дань платить – кидайте жребий: он виноватого сыщет!

Кинули жребий, и упал он на Ивана-царевича.

– Делать, братцы, нечего, – сказал Иван-царевич, – за хлеб-соль спасибо, прощайте, да не поминайте лихом!

Взял он с собой сапоги-самоходы скатёрку-хлебосолку, шапочку-невидимку да гусли-самогуды; раскачали его доброго молодца и бросили в окиянскую пучину. Стихло море, поплыла ладья, а Иван-царевич пошёл, как ключ, ко дну, и прямо стал на ноги в чертогах Морского Чуда, предиковинных, преузорчатых! Сидит Морское Чудо, а подле него царевна Безцена, и говорит Чудо Морское: «Вот, давно не ел я свежего мяса, а оно и само мне в руки идет, – здорово, приятель! Поди-ка сюда, я посмотрю, с которого конца начать тебя!»

Тут Иван-царевич начал говорить, что он брат царевне Безцене, и что так у добрых не водится, людьми не обедают.

– Вот ещё, – закричало Морское Чудо, – в чужую обитель со своим уставом пришёл!

Видит Иван-царевич, что быть худу, взял гусли-самогуды и как заиграл заунывную, так Чудо Морское разрюмилось[20], вздыхать стало, словно кузнечными мехами дует, плачет, охает, словно иголку съело; а тут как приударит Иван-царевич «Чарочки по столику похаживают» – так не только что другое, и чертоги-то его сами подбоченились, да плясать пустились; а Чудо-Морское, как пошло в присядку, так и не унять – ногами топает, пальцами щёлкает, глазами хлопает, а рожей такие штуки корчит, что рыбы смотреть сбежались, хохочут-помирают. Понатешилось Чудо-Морское.

Ну, – говорит, – такого молодца грешно есть! Оставайся, живи у нас, садись, гость будешь. Эй, вы, сельди, щуки, лещ, окуни! Подавайте на стол, кормите, поите, дорогого гостя».

Сели Иван-царевич, царевна Безцена и Чудо Морское, пили, ели, прохлаждались. Кит перед ними немецкую пляску сплясал, сельди хором песни пели, а караси на разных инструментах играли. После обеда Чудо Морское задремало, а царевна Безцена говорит: «Брат мой возлюбленный! Рада я тебе, дорогому гостю; а все же уходи поскорее. Проснётся Чудо Морское, съест оно тебя, если под лихой час придётся!»

– Скажи мне, сестра любезная, – отвечал Иван-царевич, – как мне сестру нашу Неоцену от Чуда Лесного, а тебя от Чуда Морского избавить?

– Если хочешь, так можешь счастья отведать, да только плохо верится. Есть тут за морем-окияном царство великое; а царит в нём не царь, а царица по названию Царь-девица. Если ты к ней в царство проберёшься, в её заповедные сады войдёшь, то Царь-девица тебе супругой будет, и только она может нас освободить и к отцу к матери воротить. Да только та беда – стража у неё строгая, никому на берег выйти не дают – пушками уставлено, копьями утыкано, и на каждом копье по голове воткнуто – и все головки тех молодцов, что к Царь-девице свататься приезжали. Бывали цари, царевичи, короли, королевичи, сильные могучие богатыри, и с войском приходили, и с кораблями приплывали, да ничего сделать не могли: все на копья угодили!

– Вот, – говорит Иван-царевич, – есть чего бояться! Страшна гроза небесная, да велика и милость Божия. Ты скажи только, как мне до царства Царь-девицы добраться?

– Добраться туда мудрёное ли дело? Дам я тебе моего любимого осетра; садись на него и поезжай, а дорогу показывать поплывёт перед вами мой скороход, стерлядь носатая.

Простились брат с сестрой, сел Иван-царевич на осетра, погоняет, а стерлядь вперед плывёт, путь показывает. Раки встречаются, Ивану-царевичу усами честь отдают, в барабаны клещами бьют, а мелкую рыбу с дороги гонят.

По морю не то, что посуху: нет ни пенька, ни задоринки, дорога гладкая: катись, что по маслу! Катит Иван-царевич, надел шапочку-невидимку, смотрит, что сторожа Царь-девицы глаза таращат, вдаль глядят, а под носом ничего не видят, а сами мечи точат, стрелы острят. А Иван-царевич к берегу подъехал, осётр его к пристани причалил, поклонился, на водку попросил, – и вышел на берег Иван-царевич, мимо сторожей прошёл, не поклонился, в заповедные сады вошёл, словно хозяин; ходит, расхаживает, любуется, ест яблоки наливчатые…

Вот ждёт-пождёт Иван-царевич, видит, что прилетели к пруду двенадцать белых голубиц, ударились о землю и стали двенадцать девиц, таких прекрасных, как звёзды небесные, и таких дородных, что кровь с молоком! Между ними Царь-девица павой ходит и говорит: «Подруги мои любезные! Жарко стало – видите, как солнышко горячо печёт! Станем мы купаться, нас здесь лихой глаз не сглазит. Стоит у меня по берегу такая крепкая стража, что и муха мимо неё не проскочит».

– Муха не проскочит? Так вот же и проскочила! – сказал Иван-царевич, снял шапку-невидимку, и низко Царь-девице поклонился.

Царь-девица и подруги её, по девичьему обычаю, разахались, раскричались, думают бежать, да не бегут, хотят не глядеть, да поглядывают, прищурясь.

– Царь-девица, и вы, красные девицы, – молвил Иван-царевич, – чего вы меня боитесь? Ведь я не медведь, не кусаюсь, сердца неволей не возьму, а коли есть из вас моя суженая, так я ей ряженый.

Тогда Царь-девица раскраснелась, как маков цвет, подала Ивану-царевичу руку белую, говорит: «Добро пожаловать, доб-рый молодец! Царь ли ты царевич, король ли ты королевич, не знаю; а если ты пришёл ласковым гостем, так и приём тебе будет приветливый. Приходили ко мне невежды, грубияны, хотели девичье сердце силой взять, чего от начала света не слыхано. Пойдём в мои чертоги белокаменные, в мои терема хрустальные».

Услышал народ, что пришёл к их царевне, Царь-девице, жених по сердцу, толпой привалили старый и малый, шумят, гамят, веселятся нараспашку… Велела Царь-девица отдать им свой царский погреб, на радости в бубны и литавры бить, на гудках играть; а на другой день весёлым пирком и свадебку играли. И были пиры по три дня, было веселье по три недели. И говорит потом Иван-царевич супруге своей о том, как бы его сестёр, одну от Лесного Чуда, а другую от Морского Чуда освободить.

– Супруг мой возлюбленный, Иван-царевич! – отвечала она ему. – Чего я для тебя не сделаю? Пошлите мне ерша-подьячего да воробья-писаря, пусть напишут указы Лесному Чуду и Морскому Чуду – отпустить сестёр Ивана-царевича, а не то я велю их в приказ привести и злой смерти предать!

И написали ёрш-подъячий да воробей-писарь указы, и послали их. И нечего было делать Лесному Чуду и Морскому Чуду! Отпустили они царевну Неоцену и царевну Безцену. Написал Иван-царевич грамотку отцу своему, царю Умной Голове: «Видишь, царь государь, не все берут силой, да храбростью, а также умом и хитростью! И гусли-самогуды иногда пригодятся не хуже меча-кладенца, хоть и есть присловье, будто плетью обуха не перестегаешь. Приезжай ко мне, батюшка, в гости, а я к тебе и сам с супругой да с сёстрами буду! Готовь пир богатый, а я тебе многолетнего здравия желаю». И начал Иван-царевич жить-поживать, добра наживать; и жил он долго, царствовал славно, угощал меня исправно, то-то я и сказку про него сложил забавно.

Далеко, далеко, в некотором царстве, в некотором государстве стоял город, и царствовал в том городе царь Горох с царицей Морковью. Много было у него мудрых бояр, богатых князей, сильных, могучих богатырей, а простого вой-ска – без одного сто тысяч человек. Жили в том городе всякие люди, купцы честные-бородатые, и плуты хитрые-тароватые, ремесленники немецкие, красотки шведские, пьяницы русские, а в слободах пригородных мужички землю пахали, хлеб засевали, муку мололи, на базар возили, а выручку пропивали.

В одной из слобод стояла хата старая, а жил в ней старик с тремя сыновьями: Фомой, Пахомом да Иваном. Хитёр был старик, не только умён; и где-то случись ему быть с бесом; поразговорился он с ним, подпоил его и выведал у него многие и великие тайны, и начал делать такие чудеса, что соседи прозвали его знахарем, колдуном, а другие величали шутовым кумом. Чудеса делал старик великие: сушит ли кого зазноба сердечная, поклонись только ему – даст корешок какой-то, и красная девица не отойдёт от тебя; пропажа ли сделалась – поворошит на воде, бери только ярыжку земского, да и ступай по краденое к вору, как по положенное, берегись только, чтобы ярыжка не утащил.

Вот, как ни хитёр был старик, а только того не угораздил, чтобы дети по нём пошли. Двое-то ещё были-таки туда и сюда: не то что чересчур умны, не то что чересчур плуты, вперёд не забегали, сзади не отставали. И женились они, и детей нажили. А третий сам женат не был, да и старик об нём не заботился, потому что третий сын его был дурачок, простота сердечная, трёх перечесть не умел, только пил да ел, да спал, да на печи лежал. Так что же о таком человеке заботиться – проживёт лучше умного! А впрочем, Иван был такой смирный, что водой не замутит: попроси опояску, а он и кафтан отдаст; возьми рукавицы, так он и шапкой в придачу поклонится, и за то все Ивана любили, и звали его Иванушкою-дурачком, а дурачок – оно, конечно, сродни дураку, но всё-таки поласковее.

Жил, жил наш старик с сыновьями, и пришлось ему умирать. И созвал к себе старик трёх сыновей своих, говорит им: «Дети мои любезные! Пришёл мне час смертный, а вы исполните моё завещание – каждый из вас приходи ко мне на могилу и проведи ночь со мной; первую ты, Фома, вторую ты, Пахом, а третью ты, Иванушка-дурачок!» Двое старших как люди умные обещали отцу исполнить его слово, а дурачок ничего не обещал, а только в голове почесал.

Умер старик. Похоронили его, поели блинов и кутьи, запили, и на первую ночь надобно идти к нему на могилу старшему сыну, Фоме. Лень ли ему было, страшно ли, только говорит он Иванушке-дурачку: «Мне завтра рано вставать, хлеб молотить – поди ты вместо меня на могилу к отцу».

– Ладно, – отвечал Иванушка-дурачок, взял в запас краюху хлеба, пошёл на могилу, лёг и захрапел.

Вот ударила полночь – могила зашевелилась, завыл ветер, застонала сова-полуночница, свалился камень гробовой, старик вышел из могилы и спрашивает: «Кто здесь?»

– Я, – говорит Иванушка-дурачок.

– Хорошо, – отвечал старик, – сын мой любезный, я награжу тебя за то, что меня послушал!

Едва только успел слово промолвить, запели петухи, и старик свалился в могилу. Пришёл Иванушка-дурачок домой, завалился на печку, брат у него Спрашивает: «Ну что?» – «Да, ничего, всю ночь проспал, только проголодался – есть хочется».

На другую ночь надобно идти на отцовскую могилу другому брату, Пахому. Подумал он, подумал, да и говорит Иванушке-дурачку: «Мне завтра рано вставать, на торг нужно – поди ты вместо меня на могилу к отцу».

– Пожалуй, – отвечал Иванушка-дурачок, взял на запас пирог с кашей, пошёл на могилу и лёг себе спать. Вот наступила полночь – могила заколебалась, загудел вихорь, запорхала стая воронов, упал с могилы камень гробовой, старик вышел из могилы, спрашивает: «Кто здесь?»

– Я, – говорит Иванушка-дурачок.

– Хорошо, – отвечает старик, – сын мой возлюбленный, не забуду того, что ты меня не ослушался!

Чуть только успел это сказать, запели петухи, и старик повалился в могилу. Прибрёл Иванушка-дурачок, забрался на печку, а брат у него спрашивает: «Ну, что?» – «Да, ничего», – говорит Иванушка. На третью ночь говорят братья Иванушке-дурачку: «Теперь твоя очередь идти к отцу на могилу. Завет отцовской исполнить надобно!» «Ништо!» – отвечал Иванушка-дурачок, взял про запас лепёшку, зипунишко накинул, приходит на могилу, и рухнул в полночь камень гробовой с могилы, вышел старик, спрашивает: «Кто тут?»

– Я, – говорит Иванушка-дурачок.

– Хорошо, – отвечал старик, – сын мой послушный, недаром исполнял ты завет мой – будет тебе награда по заслуге! – И возопил он необычным голосом, залился соловьиным посвистом: «Гей, ты, Сивка-Бурка, вещий-каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!»

И чудится Иванушке-дурачку, как конь бежит, под ним земля дрожит, очи, словно жар, горят, из ушей дым клубами валит; прибежал, стал, будто в землю врос, говорит человеческою речью: «Что тебе надобно?»

Старик в одно ушко к нему влез, прохладился, умылся, нарядился, и в другое ушко вылез такой молодец, что ни вздумать, ни сгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать.

– Вот, – сказал, – тебе, сын дорогой, конь мой удалой; а ты, конь, лошадь добрая, служи ему, как мне служил!

Только что успел слово выговорить, захлопали крыльями, запели щебетуны деревенские, петухи утренние, свалился колдун в могилу, и травка зелёная проросла на ней. Идёт Иванушка-дурачок нога за ногу; пришёл, растянулся в переднем углу, храпит, только стены дрожат. «Что?» – спрашивают у него братья; а он и отвечать не стал, только рукой махнул.

Вот и начали они жить да поживать, старшие братья с умом, а меньшой с дурью. Живут; день за днём, как баба нитки на клубок мотает, – день прошёл, так и до них дошёл. И слышат они в один день: ездят по всей стране воеводы, с трубачами и с литаврщиками, с бубнами и с котлами, в трубы трубят, в бубны бьют, объявляют на базарах и на перекрёстках царскую волю; а воля царская такова: была у царя Гороха и у царицы Морковки единородная дочь, царевна Бактриана, царству наследница, такая красавица, что как на солнышко глянет, так солнышку стыдно, а на месяц посмотрит, так месяцу совестно.

И думали царь с царицей, за кого бы им свою дочь в замужество отдать, чтобы царству был правитель, на бою защитник, в царском совете судья, царю в старости помощник, а после кончины наследник. Искали царь с царицей, чтобы жених был удалой молодец, богатырь-красавец, царевне полюбился и её полюбил.

За его любовью дело не стало бы, да вот беда: сама царевна никого не любила. Станет ей царь-отец говорить о каком-нибудь женихе, одна речь: «Не люб!» Начнёт ли царица-мать о ком-нибудь речь закидывать, один ответ: «Не мил!» Говорят, наконец, царь Горох и царица Морковка: «Дочь наша милая, дитя умолено, распрекрасная царевна Бактриана, пора тебе выбрать жениха. Смотри-ка, ведь у нас сваты, послы царские и королевские, пороги обили, весь погреб выпили, а ты всё-таки себе друга по сердцу не выбрала!»

Говорит им царевна: «Государь мой батюшка, государыня моя матушка, жалею я вашего горя и хочу я послушать вашей воли, и пусть судьба порешит, кому быть моим суженым. Постройте вы терем в тридцать два венца, а вверху его окно косящатое. Сяду я, царевна, в тереме под окном, а вы клич кликните. Пусть съезжаются всякие люди: цари, короли, царевичи, королевичи, могучие богатыри и удалые молодцы, и кто вспрыгнет на борзом коне до моего окна, и со мною перстнем разменяется, тому я невеста, а вам он сын и наследник».

Послушались царь с царицей умной речи. «Хорошо», – говорят. Велели строить терем узорчатый в тридцать два венца дубовых, построили его, разукрасили, одели веницейским бархатом с жемчужными подвесами, с золотыми разводами, и кликнули клич, с голубями вести разослали, ко всем царям послов отправили, чтобы съезжались все в царство царя Гороха и царицы Морковки; и кто вспрыгнет на удалом коне через тридцать два венца дубовых и с царевной Бактрианой перстнем разменяется, тому она невеста, а царство за ней приданое, будет ли царь, король, царевич, королевич, или хоть вольный казак с богатырской ухваткой, и ни роду у него, ни племени…

Объявили день. Повалил народ на луга, где построен царевнин терем, как будто звёздами унизан, а сама она под окном сидит, жемчугами изукрашена, в бархате, в парче, в каменьях самоцветных. Шумит, гудит толпа народная, как море-окиян. Царь с царицей на своём престоле сидят, а вокруг них вельможи, бояре, воеводы, богатыри. И ездят, гарцуют, рыщут, свищут женихи царевны Бактрианы, а как взглянут на терем, душа замрёт. Пытались молодцы – разъедутся, расскачутся, прыгнут, да о землю и ударятся, как овсяные снопы, народу на посмешище.

В ту пору, как съезжались попробовать удали женихи царевнины, и братья Иванушки-дурачка вздумали идти посмотреть, что там делается. Собираются, а Иванушка-дурачок говорит: «Возьмите и меня с собою!»

– Ну, дурак, – отвечали ему братья, – сиди дома, да кур стереги. Куда тебе!

– Вестимо, – сказал он, пошёл в курятник и залёг там.

А как ушли его братья, побрёл Иванушка-дурачок в чистое поле, на широкое раздолье, крикнул молодецким голосом, свистнул богатырским посвистом: «Гей ты, Сивка-Бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой!»

И вот конь удалый бежит, земля дрожит, из очей пламя пышет, из ушей дым столбом. Молвил он человеческим языком: «На что я тебе надобен?» Иванушка-дурачок в одно ушко влез, умылся, причесался, а в другое ушко вылез такой молодец, что и в книгах не писано, а не только воочию не видано. И сел он на своего доброго коня, бил его по крутым рёбрам плёткою шелка шемаханскаго; и конь его разъяряется, от земли подымается, выше леса стоячего, ниже облака ходячего, большие реки вплавь плывёт, малые хвостом застилает, между ног горы пропускает. Прискакал Иванушка-дурачок к терему царевны Бактрианы, взвился ясным соколом, через тридцать венцов перескочил, только двух не достал и умчался вихрем пролётным. Народ шумит: «Лови! Держи!» Царь вскочил, царица ахнула, народ дивуется.

Воротились братья Иванушки-дурачка, и между собою разговаривают: «Уж был молодец – только двух венцов не достал!»

– Братья, да ведь это я был! – говорит им Иванушка-дурачок.

– Молчи ты! Тебе ли быть – лежи на печи да ешь калачи!

На другой день опять собираются братья Иванушки-дурачка на царскую потеху, а Иванушка-дурачок молвил им: «Возьмите и меня с собою!»

– Ну, дурак, – отвечали ему братья, – сиди дома да воробьёв с гороху гоняй вместо чучела! Куда тебе!

– И то дело! – сказал он, пошёл в горох, засел да воробьёв гоняет.

И как ушли его братья, поплёлся Иванушка-дурачок в чистое поле, на широкое раздолье, гаркнул молодецким голосом, зашипел богатырским посвистом: «Гей ты, Сивка-Бурка, вещий каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!»

И вот конь удалый бежит, земля дрожит, из-под копыт искры сыплются, в очах огонь горит, из ушей клубом дым валит. Сказал он человеческой речью: «На что тебе я надобен?»

Иванушка-дурачок в одно ушко коню влез, а в другое ушко вылез такой молодец, что и в сказках не слыхано, а не только наяву не видано. И сел он на своего храброго коня, бил его по железным рёбрам плёткою черкасскою. И конь его разъяряется, от земли подымается, выше леса стоячего, ниже облака ходячего; раз скокнёт – верста старомерная, другой скакнёт, через реку махнёт, а в третий скакнул, был у терема; взлетел, как орёл по поднебесью, тридцать один венец перескочил, только одного венца не достал, и улетел ветром перелётным. Народ кричит: «Лови! Держи!» Царь вскочил, царица ахнула; князья и бояре рты разинули.

Воротились братья Иванушки-дурачка, и начали между собой разговаривать. «Ну уж сегодня был молодец, лучше вчерашнего – только одного венца не достал!»

– Братья! Да ведь это был я! – говорит им Иванушка-дурачок.

– Молчи ты. Тебе ли быть – лежи за печью, не суйся с речью!

На третий день опять собираются братья Иванушки-дурачка на великое позорище, а Иванушка-дурачок сказал им: «Возьмите и меня с собою!»

– Ну, дурак, – отвечали ему братья, – сиди дома да свиньям корм в корыте размешивай! Куда тебе!

– Пожалуй! – сказал он, вышел на задний двор, начал свиней кормить, да с ними вместе и хрюкает.

А как ушли его братья, потащился Иванушка-дурачок в чистое поле, на широкое раздолье, возопил молодецким голосом, залился богатырским посвистом: «Гей, ты, Сивка-Бурка, вещий каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!»

И вот конь удалый бежит, земля дрожит, где ступит – ключ из земли бьёт, где копытом ударит – там озеро выступает, из очей огонь пышет, из ушей дым облаком расстилается. Провещал он человечьим голосом: «На что тебе я надобен?»

Иванушка-дурачок в одно ушко коню влез, в другое вылез, молодец такой, что красной девушке во сне не пригрезится, и сто мудрецов, думай сто лет, так не выдумают. Ударил он коня по хребту, подтянул узду, сел в седло, да как пустится, так ветру перелётному не долететь за ним, а ласточке-касаточке и спорить нечего. Летит он тучей небесною, гремит его кольчуга серебряная, русые кудри по ветру вьются; прилетел перед царевнин терем, ударил коня по рёбрам, взыграл конь его, будто лютый зверь, перепрыгнул тридцать два венца. Схватил Иванушка-дурачок царевну Бактриану руками богатырскими, поцеловал в уста сахарные, обменялся с нею кольцами, и бурею понёсся по лугу, топчет встречного-поперечного. Успела только царевна влепить ему в лоб звезду алмазную – и след простыл богатыря могучего. Народ шумит: «Лови! Держи!» Царь Горох вскочил, царица Морковка ахнула, а советники царские размахнули руками врознь, и слова не вымолвят.

Воротились братья Иванушки-дурачка и начали судить и рядить: «Ну, уж сегодня был молодец, лучше всех, – жених нашей царевне! Да кто бы такой?»

– Братья! Да ведь это был я! – говорит им Иванушка-дурачок.

– Молчи ты, тебе ли быть – ешь пироги с грибами, а язык держи за зубами!

Велел царь Горох окружить город крепкою стражею, впускать каждого, не выпускать никого, и под смертною казнью объявил, чтобы все, от старого до малого, шли к его царским хоромам, лоб показывали: не найдётся ли у кого во лбу алмазная звезда, которую влепила жениху своему царевна. С утра, спозаранку, толпится народ. У каждого лоб осматривают – нет как нет звезды. Уж и к обеду дело, а в царских хоромах и стола не накрывают. Вот по указу царскому пошли показать лбы свои братья Иванушки-дурачка, и говорит он: «Возьмите и меня с собой!»

– Ну, – отвечали братья, – сиди в углу да мух гоняй! Да что ты лоб-то тряпицами завязал, аль разбил его сдуру?

– Вчера, как вы ушли, так я не разглядел, ударился лбом о двери – дверь-то уцелела, а на лбу у меня шишка вскочила.

Вот как ушли братья, пошёл и Иванушка-дурачок под то окошко косящатое, где сидела царевна, пригорюнясь. Увидели его царские ярыжки, говорят: «Что ты лоб завязал? Покажи, нет ли у тебя во лбу звезды!» Иванушка-дурачок им не даётся смотреть, отнекивается. Начали ярыжки шуметь, услышала царевна, велела позвать к себе Иванушку-дурачка, сняла тряпицу со лба у него – ан звезда у него во лбу. Взяла она Иванушку-дурачка за руку, повела его к царю Гороху и говорит: «Вот, государь-батюшка, мне жених суженый, а тебе зять и наследник!» Делать было нечего – велел царь пир готовить, обвенчали Иванушку-дурачка с царевной, три дня пили-ели, прохлаждались, всяческими забавами забавлялись; братьев Иванушки-дурачка царь пожаловал в воеводы, дал им по деревне да по большому дому.

Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Братья Иванушки-дурачка были умные; а как богаты стали, не диво, что все ум их узнали. И как стали братья Иванушки-дурачка людьми большими, начали они гордиться и хвастаться, мелкую челядь и во двор к себе не пускали, да и старые воеводы и бояре, когда приходили к ним, на крыльце шапки снимали.

Вот и пришли к царю Гороху бояре, говорят: «Царь-государь! Похваляются братья твоего зятя, будто знают они, где растёт яблонь с серебряными листьями, с золотыми яблоками, и хотят тебе ту яблонь добыть».

Призвал к себе царь братьев Иванушки-дурачка, сказал, чтобы они добыли яблонь с серебряными листьями, золотыми яблоками, и как они ни отговаривались, должны были ехать. Велел им царь отпустить на дорогу лошадей из царской конюшни, и поехали они путём-дорогою, добывать яблонь с серебряными листьями, с золотыми яблоками. А в те поры поднялся Иванушка-дурачок, взял лошадь хромую, сел на неё задом наперед и поехал из города. Выехал он в чистое поле, ухватил хромую лошадь за хвост, кинул её на поле, говорит: «Слетайтесь, сороки, вороны! Вот вам завтрак!» И кликнул себе своего доброго коня, влез в одно ушко, вылез в другое, и повёз его конь на восток, туда, где росла яблонь с серебряными листьями, с золотыми яблоками, на серебряных водах, на золотых песках, вырвал её с корнем, поехал назад, и, не доехавши до города царя Гороха, разбил шатёр с серебряной маковицей, лёг отдыхать.

По той дороге едут братья его, носы повесили, не знают, что сказать царю в оправданье, и увидели шатёр, а подле него яблонь, разбудили Иванушку-дурачка, стали у него торговать, дают три воза серебра.

– Яблонь у меня, господа, не продажная, а заветная, – сказал им Иванушка-дурачок. – А завет невелик: отрезать по пальцу у правой ноги.

Думали братья, думали – была не была! Отрезал у них Иванушка-дурачок по пальцу, отдал им яблонь, привезли они её к царю и расхвастались.

– Вот, – говорят, – царь, ездили мы далеко, много нужды потерпели, а твоё повеленье исполнили.

Возрадовался царь Горох, учинил пир великий, велел в бубны бить, в сурны и в сопели играть, наградил братьев Иванушки-дурачка, дал им по городу и службу их похвалил.

Тогда заговорили ему другие бояре и воеводы: «Невелика служба привезти яблонь с серебряными листьями, с золотыми яблоками. Похваляются братья твоего зятя службою больше: съездить за Кавказские горы, и привезти тебе Свинку – золотую щетинку, с серебряными клыками, с двенадцатью поросятами».

Призвал к себе царь Горох братьев Иванушки-дурачка, говорит, чтобы привезли они Свинку – золотую щетинку, с серебряными клыками, с двенадцатью поросятами; и как они ни отнекивались, ослушаться не посмели. И поехали они путём-дорогой добывать на царскую потеху Свинку – золотую щетинку, с серебряными клыками, с двенадцатью поросятами. А в те поры поднялся Иванушка-дурачок, надел на корову седло, сел задом наперёд и поехал из города. Выехал он в чистое поле, ухватил корову за рога, кинул её на поле, говорит: «Сбегайтесь, серые волки и красные лисицы! Вот вам на обед!» И кликнул он себе своего доброго коня, влез в одно ушко, в другое вылез, и повёз его конь на южную сторону, привёз в леса дремучие, где гуляла на свободе Свинка – золотая щетинка, рыла коренья серебряными клыками, а за нею ходили её двенадцать поросят.

Накинул Иванушка-дурачок на свинку шёлковый аркан, забрал поросят в торока[21], поехал назад, и, не доезжая немного до города царя Гороха, разбил шатёр с золотою маковицей, лёг отдыхать. По той дороге едут братья его, не знают, как к царю явиться?.. Вдруг видят шатёр, и подле него на шёлковом аркане привязана Свинка – золотая щетинка, с серебряными клыками, с двенадцатью поросятами. Разбудили они Иванушку-дурачка, стали у него свинку торговать; дают три мешка каменьев самоцветных.

– Свинка у меня, господа, не продажная, а заветная, – сказал им Иванушка-дурачок. – А завет невелик: отрезать по пальцу у правой руки.

Погадали, погадали братья – без ума люди живут, как без пальцев не прожить! Дали отрезать Иванушке-дурачку по пальцу; отдал он им свинку, а они привезли её к царю, и пуще прежнего расхвастались.

– Вот, – говорят, – царь, ездили мы за моря дальние, леса непроходимые, пески сыпучие, натерпелись голоду и холоду, а твоё повеленье исполнили.

Возрадовался царь, что есть у него такие слуги верные, затеял пир на весь мир, наградил братьев Иванушки-дурачка, возвёл их в большие бояре и не нахвалится их службою.

Тогда заговорили ему другие бояре и воеводы: «Невелика, царь, служба, привезти Свинку – золотую щетинку, с серебряными клыками, с двенадцатью поросятами. Свинья все-таки свинья, хоть и золотая щетина! А похваляются братья твоего зятя службою больше: добыть тебе из конюшни Змея Горыныча кобылицу золотогривую, с алмазными копытами».

Призвал к себе царь Горох братьев Иванушки-дурачка, говорит, чтобы добыли они из конюшни Змея Горыныча кобылицу золотогривую, с алмазными копытами. Тут братья Иванушки-дурачка начали клясться, что они таких слов не говаривали. Царь и слушать ничего не захотел.

– Берите, – говорит, – казны без счёта, и войска сколько хотите. Приведёте вы мне кобылицу золотогривую, будете первыми по мне, а не приведёте – из воевод вас опять в лапотники разжалую!

Вот и поехали добрые молодцы, горе-богатыри, плетутся нога за ногу, а куда ехать, сами не ведают. А в те поры поднялся Иванушка-дурачок, сел на палочку верхом, выехал в чистое поле, на широкое раздолье, кликнул своего доброго коня, влез в одно ушко, в другое вылез; и повёз его конь на западную сторону, на великий остров, где Змей Горыныч стерёг в железной конюшне, за семью замками, за семью дверями, кобылицу золотогривую, с алмазными копытами.

Ехал он, ехал, близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, приехал Иванушка-дурачок на остров, три дня сражался со змеем, пока убил его, три дня сбивал замки и ломал двери, вывел за гриву кобылицу золотогривую, поехал обратно, и, не доезжая сколько-то вёрст, остановился, раскинул шатёр с алмазной маковицей и лёг отдыхать. Вот по той дороге едут братья его, не знают, что сказать царю Гороху! Вдруг услышали, что поле дрожит – то кобылица ржёт золотогривая! Смотрят, в сумерках светлёхонько – то, как жар, горит грива её золотая. Остановились, разбудили Иванушку-дурачка, стали у него кобылицу торговать; дают ему по мешку каменьев самоцветных.

– Кобылица у меня, господа, не продажная, а заветная, – сказал им Иванушка-дурачок. – А завет невелик – отрезать по уху у каждого!

Братья и спорить не стали. Отрезал у них Иванушка-дурачок по уху, отдал им кобылицу; привели они к царю кобылицу золотогривую, с алмазными копытами, и тут-то расхохлились, тут-то расфуфырились и лгут-хвастают, так, что уши вянут.

– Ездили мы, – говорят царю, – за тридесять земель, за море-океан, дрались со Змеем Горынычем, и вот он у нас уши обкусал; а мы для тебя ни живота, ни имения не жалели, кровь рекой проливали, и на службе твоей изувечились и обнищали.

Царь Горох на радости отмерил им казны без счёта, сделал их первыми по себе боярами и затеял такой пир, что царская ли кухня не велика, а и на той три дня стряпали; а на угощенье царских погребов не достало, и на пиру посадил царь братьев Иванушки-дурачка, одного по правую руку, другого по левую.

И шёл пир горой: в полсыта гости наедались, в полпьяна гости напивались, шумели, что пчёлы в улье, когда увидели, входит в палату удалый молодец, Иванушка-дурачок, в том самом виде, как он тридцать два венца перескочил. И как увидели его братья, один чуть чарой вина не поперхнулся, а другой чуть куском жареного лебедя не подавился – руками развели, глаза выпучили, слова не вымолвят. Иванушка-дурачок царю – тестю своему поклонился, рассказал, как добывал яблонь с серебряными листьями, с золотыми яблоками, а потом Свинку – золотую щетинку, с двенадцатью поросятами, да кобылицу золотогривую с алмазными копытами; выложил и пальцы и уши, за которые купили их у него братья.

Тогда осерчал царь Горох, ногами затопал, велел братьев Иванушки-дурачка мётлами выгнать – одного послал свиней пасти на скотный двор, а другого индюков стеречь на птичий двор. Иванушку-дурачка посадил он подле себя и сделал его набольшим над боярами и первым над воеводами. Долго они пировали на радостях, пока всё съели и всё выпили. И начал Иванушка-дурачок царством управлять, и правил мудро и грозно; а по смерти тестя заступил на его место. Детей у него было много, подданные его любили, соседи боялись, а царица Бактриана и в старости была такая же красавица.

Жил-был мужик с бабой, и был у них один сын, да и тот, хоть добрый, а и разумом плох, и к работе крестьянской неспособен.

– Муж-муженёк! – говорит баба, – в нашем сыне мало толку будет, как он всё у нас на готовых хлебах жить станет; давай отделим его, пускай живёт сам по себе и сам себе хлеб промышляет.

И отделили они сына; дали ему одну плохонькую лошаденку, худой домишко в лесу да петуха с пятью курочками. И зажил Кузинька один-одинёшенек в темном лесу…

Пронюхала лисонька, что у неё в лесу, под рукою курочки завелись, и повадилась она к Кузиньке ходить. Пошел Кузинька раз на охоту, и только он – из дому, а лисичка тут как тут; прибежала, заколола курочку, изжарила и скушала. Воротился Кузинька, хвать – нет одной курочки. И думает: «Верно коршун утащил?»

На другой день идёт опять на охоту. Попадается ему навстречу лисичка и спрашивает: «Куда, Кузинька, идёшь?» – «На охоту, лисичка». – «Ну прощай!» И тотчас побежала к нему в избу, заколола другую курочку, изжарила и скушала.

Пришёл домой Кузинька, хватился – курочки нет! И вспало ему на ум: «Уж не лисичка ли кушает моих курочек?»

Вот на третий день он крепко-накрепко заколотил у себя в избе окна и двери, а сам пустился на промысел. Откуда ни возьмись лисичка, спрашивает: «Куда идёшь, Кузинька?» – «На охоту, лисичка». – «Ну, прощай!» И побежала к дому Кузиньки; а он поворотил назад, да за нею следом. Обошла лисичка кругом всей избы, видит: окна и двери заколочены крепко-накрепко; как в избу попасть? Взяла, да и спустилась в трубу. Тут Кузинька и накрыл лисичку.

– Вот, – говорит, – какой вор ко мне жалует. Постой же, сударушка, я тебя теперь живу из рук не выпущу.

Взмолилась лисичка Кузиньке: «Не убивай меня! Я тебе богатую невесту высватаю, только уж не пожалей, изжарь для меня одну курочку с масличком, да пожирнее».

Подумал-подумал Кузинька, да и зарезал для лисички ещё одну курочку: «На, кушай, лисонька, на здоровье!» Поела лиса, губы облизала и говорит: «Тут за лесом есть царство грозного и сильного царя Огня; а жена у него – царица Молния; дочь у них – прекрасная царевна; я её за тебя и высватаю».

– Кто за меня бедного пойдет?

– Молчи, не твоя забота.

И пустилась лисица к царю Огню и к царице Молнии. Прибегает к ним, входит во дворец их с низким поклоном и говорит: «Здравствуй, сильный могучий царь Огонь и грозная царица Молнийца».

– Здорово, лиса, что хорошенького скажешь?

– Да вот, пришла я к вам свахою. У вас есть невеста, а у меня жених молодец, Кузьма Скоробогатый.

– Где же он схоронился, что сам не приехал?

– Да ему нельзя из своего княжества отлучиться. Он там над зверями княжит и всё за ними охотится.

– Вот какого ты нам жениха припасла! Ну, пойди к нему, скажи, пусть пришлёт нам сорок оброков серых волков, тогда мы его сватовство примем.

Побежала лисичка на царские заповедные луга, что под самым лесом, и ну на тех лугах кататься. Бежит волк и говорит: «Видно сыто поела, кумушка, что кататься вздумала?»

– Ещё бы не сытно! Ведь я у царя с царицей на пиру была. Да неужели, куманек, тебя туда не звали? Ведь там нас, зверей, куниц-соболей, было видимо-невидимо! Медведи там и по сю пору ещё все сидят, объедаются…

Волк и стал просить: «Лисонька, не сведёшь ли и меня к царю на пир?»

– Отчего не свести? Ты вот поди, собери на завтра сорок сороков вашей братии серых волков – я вас туда и сведу.

Собрались на другой день волки, и лиса привела их к царским палатам белокаменным, рядком их поставила и докладывает царю: «Сильный, могучий царь Огонь и грозная царица Молнийца! Наречённый зять ваш прислал вам подарок: кланяется вам стадом серых волков в сорок сороков».

Царь приказал всех волков загнать в ограду, а сам и говорит лисе: «Коли нареченный зять прислал нам волков в подарок, так пусть теперь столько же медведей пришлет». Побежала лисица к Кузиньке, велела зажарить еще одну курочку, пообедала сытно и пустилась на царские заповедные луга: пришла да и давай под самым лесом на траве кататься. А из лесу тем временем вышел медведь косматый да и смотрит на лисицу.

– Ну, кума-лиса! – говорит он. – Видно ты очень сыта, что так весело по траве кататься вздумала?

– Ещё бы не сыта! Ведь я у царя в гостях была; нас там разных зверей, куниц-соболей, было видимо-невидимо! Волки и теперь ещё там пируют, объедаются!

Мишка и давай просить лисицу: «Лисонька, не сведёшь ли уж ты и меня на царский обед?»

– Да вот, собери на завтра сорок сороков чёрных медведей, так я вас и сведу, пожалуй; а ведь для одного-то тебя царские повара и готовить не захотят.

Поплёлся косолапый в лес, клич по всем медведям кликнул и собрал их, сколько лиса приказала; а та привела их к царским палатам белокаменным, поставила в ряд и докладывает: «Сильный могучий царь Огонь и грозная царица Молнийца, наречённый зять ваш кланяется вам стадом в сорок сороков чёрных медведей». Царь приказал и медведей загнать в ограду, а сам говорит лисе: «Коли наречённый зять прислал нам столько волков да медведей в подарок, так пусть же теперь пришлёт нам сорок сороков куниц да соболей».

Лисичка опять к Кузиньке, велела ему зажарить последнюю курочку и с петушком, и когда их скушала на здоровье, пустилась на тех же царских заповедных лугах по траве кататься. Бегут мимо соболь с куницею, спрашивают: «Где ты, лукавая лиса, так жирно покушала?»

– То-то вы в лесу живёте, а того не знаете, что я теперь у царя в великом почёте. Сегодня к нему волков да медведей на пир водила: по сю пору от царского кушанья оторваться не могут, будто с роду ничего жирного не едали…

Соболь с куницей и стали лису просить: «Кумушка, голубушка! Сведи ты нас к царю; мы хоть издали посмотрим, как другие едят»…

– Коли соберётся вас, куниц и соболей, сорок сороков, так будет у царя про всех вас завтра пир готов. А двоих вас к нему и во двор не пустят.

Собрались на другой день соболи да куницы, и всех их отвела лиса к царю Огню, поклонилась ему от будущего зятя стадом в сорок сороков соболей да куниц. Принял царь подарок и говорит: «Спасибо! Скажи наречённому зятю, чтобы сам к нам приезжал; мы на него поглядим, и он на невесту посмотрит».

На другой день опять прибегает во дворец лисица. Царь её и спрашивает: «Где же наш зять наречённый?» А лисица отвечает: «Приказал тебе низко кланяться и сказать, что сегодня никак к тебе быть не может». – «Что же так?» – «Да крепко занят: к тебе в отъезд собирается, так теперь все свои богатства пересчитывает. Вот и у тебя тоже приказал просить четверика: нужно ему серебряные деньги перемеривать; свои-то четверики все под золотом заняты».

Царь без отказу дал лисе четверик, а сам себе и говорит: «Ай да лиса! Какого зятя-то нам припасла! Четвериками серебро да золото меряет!» Забегает на другой день лисица во дворец, и отдает царю его четверик (а сама в него по краям везде мелкого серебра понатыкала), и говорит: «Наречённый твой зять Кузьма Скоробогатый, приказал тебе низко кланяться и сказать, что он сегодня со всеми богатствами к тебе прибудет».

Царь обрадовался и всё к приему дорогого гостя велел приготовить. А лисица пустилась к Кузиной избушке; там Кузя уж второй день голодный-преголодный на печи лежал, её ожидал. Говорит ему лисица: «Ну, чего ты лежишь? Я тебе невесту у царя Огня да у царицы Молнийцы высватала. Поедем к ним в гости и свадьбу сыграем».

– Что ты, лиса! – говорит ей Кузя. – В уме ли ты? Куда я поеду, когда мне и одеться-то не во что».

– Ступай, запрягай свою лошадь! Ни о чём не заботься.

Вывел Кузя свою клячонку из-под навеса, покрыл её рогожкой, подтянул верёвкой, взвалился на нее, поплёлся рысцой за лисицей. Стали уж они ко дворцу приближаться, а им на пути, на дороге мостик попадается.

– Слезай с лошади, – говорит лисица Кузиньке, – пили поскорей столбы у этого моста.

Кузинька из всех сил пилить принялся и подпилил столбы. Мост и рухнулся…

– Раздевайся донага. Кидай лошадь и всю одежду в воду, а сам по песку катайся, да меня дожидайся.

Сказала это лисица, а сама к царю и царице бежит да издали ещё кричит: «Ай, батюшки, беда! спасите!»

– Что случилось, лисонька? – допрашивает её царь.

– А то, что мосты в вашем царстве не крепки; наречённый зять ваш поехал к вам со всеми своими богатствами, а мост-то и подломился под ним – и все люди его, и богатство потонуло, да и сам он еле жив у моста лежит!

Царь расхлопотался, кричит на слуг: «Поскорей собирайтесь, захватывайте одежду мою царскую, несите к Кузьме Скоробогатому, спасайте его от смертной напасти!» Поскакали царские посланные к мосту: видят, там Кузинька на песке валяется. Подняли они его, умыли и обули, в царское платье нарядили, волосы ему в кольца завили и с почётом во дворец проводили. А царь на радостях, что наречённый зять его от такой опасности спасся, велел в колокола звонить, из пушек палить и свадьбу немедля снарядить. И обвенчали Кузиньку на царевне, и зажил он в доме тестя припеваючи, и лисицу в большом почёте при дворе своём оставил, пока ей при дворе житьё не наскучит и опять она в лес не захочет.

Давно было, не в наше время, в некотором царстве, в некотором государстве жил-был славный царь Афрон Андронович. Было у него три молодца сына: старший Дмитрий-царевич, средний Василий-царевич да младший Иван-царевич. Сыновья Афроновы все уже были на возрасте: младшему семнадцатый год пошёл, а самому царю Афрону и за шестой десяток перевалило. И сгрустнулось однажды царю Афрону, как подумал он, поглядел на своих сыновей молодцов. «Вот, – думает, – хорошо им, молодым, жить, на свет божий радоваться, а ко мне вот уж и старость приближается, того и гляди ещё недуги разные одолеют и белый свет немил станет… Как мне быть? Как бы старости избыть?..»

Думал он так, думал, да и заснул. И привиделся царю сон, будто где-то, за тридевять земель, в тридесятом государстве, живёт царевна Ненаглядная Красота, трёх мамок дочка, трёх бабок внучка, девяти братьев сестра, и будто у той царевны под изголовьем сулея[22] с живой водой хранится; а кто этой воды изопьёт – на тридцать лет моложе станет.

Как только пробудился царь Афрон от сна, сейчас и детей своих, и думных людей собрал и говорит им: «Разгадайте вы мне мой сон, люди умные, советники мои разумные, как мне быть? Где бы мне эту царевну разыскать?» Помолчали люди умные, советники думные, длинные седые бороды расправили, погладили, за ухом почесали и так царю Афрону ответствовали: «Царь государь! Хоть видом и не видали, а слыхом-то слыхали и мы про ту царевну Ненаглядную Красоту и про сулею с живой водой бесценную; а как её найти, каким путём до неё дойти, то нам неведомо!»

Как только услышали это три царевича, так в один голос и стали проситься у своего царя-батюшки: «Батюшка царь! Благослови нас на все четыре стороны ехать, людей посмотреть, себя показать и царевну Ненаглядную Красоту разыскать». Отец согласился, наделил их на дорогу, распрощался с ними ласково и отпустил на все четыре стороны.

Два старших брата на правую руку из городских ворот поехали, а младший, Иван-царевич, – на левую. Только что с версту, не более, старшие от дома отъехали, как попадается им навстречу старый человек и спрашивает их: «Куда вы это, молодцы, собрались? Далеко ли путь держите?» А царевичи ему: «Убирайся ты, старый хрыч! Какое тебе дело?» Ничего не сказал старичок и пошёл своею дорогою.

А царевичи ехали, ехали и день, и другой, и неделю, да в такую глушь заехали, что только небо да земля: ни жилья, ни души человеческой. И в самом-то глухом месте, в самой трущобе, повстречали они другого старичка, ещё постарше первого.

– Здравствуйте, добрые молодцы! – говорит он царевичам. – От дела ле-таете али дела пытаете?

– Вестимо, дела пытаем! Едем у царевны Ненаглядной Красоты сулею с живой водой добывать.

– Нет, добрые молодцы! – говорит им встречный старичок. – Лучше и не пытайтесь туда доехать.

– Отчего же бы так?

– А вот отчего: на том пути есть три реки широкие и великие, а на тех реках три перевоза: на первом перевозе отсекут вам по правой руке, на втором – по левой, а на третьем – и головы долой!

Закручинились царевичи-братья, повесили буйные головы ниже могучих плеч, а сами и думают: «Не то отцову голову, не то свою жалеть? Лучше уж мы подобру-поздорову назад воротимся да подождём у моря погоды». И вернулись они назад, да так за сутки пути от дома отдыхать в поле задумали, шатры с золотыми маковками раскинули, коней на траву пустили и сами так порешили: «Станем тут жить-поживать, брата поджидать, в гульбе время коротать…»

А с Иваном-царевичем иное на пути приключилось. Повстречал и он того старичка, который братьям его попался на дороге, и его тоже спросил тот старичок: «Куда, молодец, собрался? Далеко ли путь держишь?» А Иван-царевич ему в ответ: «Тебе какое дело? Я с тобой и говорить не хочу!» Да потом, отъехав немного, одумался: «Зачем же я так грубо старику ответил? Старые-то люди догадливы! Авось он меня на ум наведет».

Повернул он коня, настиг старика и говорит: «Постой, дедушка! Не расслышал я, о чём ты меня спрашивал?»

– Спрашивал тебя, далеко ли ты путь держишь?

– Да вот, дедушка, еду отыскивать царевну Ненаглядную Красоту, трёх мамок дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру, хочу у неё живой воды для царя-батюшки добыть.

– Ну, – сказал старичок, – исполать[23] тебе, доброму молодцу, что учтиво ответ держал; за то и я тебя на ум наставлю; тебе туда на простом коне не доехать!

– Да где мне непростого-то коня взять?

– А вот где: вернись домой, прикажи конюхам всех лошадей твоего батюшки согнать к синему морю: которая лошадь наперед выдвинется, забредёт в воду по самую шею, и как станет пить – на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!

– Спасибо на добром слове, дедушка!

Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе из отцовских коней богатырского коня, ночь переночевал и только было хотел на другое утро выехать, в седло садиться, как его конь проговорил ему человеческим голосом: «Иван-царевич, припади к земле; я тебя трижды пихну, чтобы в тебе силушки богатырской поприбыло». Раз пихнул, и другой пихнул, а в третий не стал.

– Вижу, – говорит, – что ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля на себе не снесёт.

Сел Иван-царевич на коня, оделся в доспехи ратные, взял из отцовской оружейной палаты древний богатырский меч-кладенец и отправился в путь-дорогу.

Едет он день, едет неделю, и месяц, и два, и три, да в такие места заехал, что конь его по колени в воде, по грудь в траве бредёт, а ему, доброму молодцу, и есть нечего. И вот в самой глуши наезжает Иван-царевич на избушку убогую; стоит избушка на курьих ножках, а в ней Баба-яга, костяная нога лежит, из угла в угол протянулась. Вошёл в избушку царевич, говорит: «Здравствуй, бабушка!»

– Здравствуй, Иван-царевич! Что ты – от дела лытаешь али дела пытаешь?

– Дела пытаю, бабушка! Еду за тридевять земель, в тридесятое государство, отыскиваю царевну Ненаглядную Красоту, хочу у неё живой воды для царя батюшки добыть!

– Хоть видом не видала, а слыхом слыхала; только тебе туда не добраться, – отвечает ему Баба-яга.

– Отчего бы так?

– Оттого, что есть на пути три перевоза: на первом тебе правую руку отсекут, на другом – левую, на третьем – голову долой.

– Ну, бабушка, одна голова не бедна. Поеду, что Бог даст!

– Эх, Иван-царевич! Лучше назад воротись, ты ещё млад-юноша – нигде в опасных местах не бывал, больших страхов не видал.

– Нет, бабушка, коли взялся за гуж, не говори, что не дюж!

Попрощался он с Бабой-ягой и поехал дальше; и подъезжает к первому перевозу. Видит, перевозчики на другой стороне спать полегли. Стоит Иван-царевич на берегу и думает: «Если я им голосом крикну – навек оглушу; если во весь свист свистну – перевоз потоплю». И свистнул он в полсвиста; перевозчики тотчас от сна вскочили и переправили его через реку!

– Что вам за работу, братцы? – спрашивает Иван-царевич.

– Да что много запрашивать? Давай правую руку! – заголосили в одно слово перевозчики.

– Ну нет! Рука мне самому надобна! – отозвался Иван-царевич да как выхватит меч-кладенец; махнул направо, махнул налево – всех перевозчиков лос-ком положил[24] и поехал дальше.

Так миновал он ещё два перевоза. Подъезжает наконец к тридесятому царству, а на рубеже там стоит дикий человек – ростом с лесом ровен, толщиной, словно копна большая, стоит, держит в руках коренастый дуб. Говорит великан Ивану-царевичу: «Куда ты, червяк, едешь?»

– Еду в царство к царевне Ненаглядной Красоте, живой воды для царя-батюшки добывать.

– Куда тебе, коротышке! Я здесь сто лет стерегу её царство, навидался богатырей – не тебе чета молодцы приезжали, да и те от моей руки пали; вон их кости лежат. А ты что? Как есть червяк!

Видит царевич, что ему великана не одолеть, и повернул коня в сторону; ехал, ехал, в самую чащу леса заехал, и наткнулся на избушку, а в той избушке сидит стародревняя старушка. Как увидела она доброго молодца, так тотчас и говорит: «Здравствуй, Иван-царевич! Зачем тебя Бог сюда занёс?» Рассказал ей царевич всё без утайки. Сжалилась над ним старушка, достала с печки зелье волшебное и клубочек.

– Ступай, – говорит, – в чистое поле, разведи костёр и брось в огонь это зелье; да смотри, сам-то за ветром стой, чтобы на тебя дымом от костра не пахнуло. От этого дыма уснёт великан крепким сном; ты сруби ему голову, а потом покати перед собой клубочек и поезжай, куда он покатится. Доведёт тебя клубочек до тех самых мест, где царствует царевна Ненаглядная Красота. А царевна та девять дней гуляет да девять дней после того богатырским сном у себя во дворце отдыхает; только ты смотри, в ворота не езди, а прямо через тын на всём скаку перескакивай, да за струны не зацепи; не то всё царство всполошишь: тогда тебе живому не бывать. А как перескакнёшь через тын, тотчас ступай во дворец, в заднюю комнату, отвори потихоньку дверь да из-под подушки царевниной сулею с живой водой и вытащи. Да взяв сулею, назад поскорее спеши, на царевнину красоту не заглядывайся, не то не сдобровать тебе, доброму молодцу.

Поблагодарил Иван-царевич старуху и всё по её приказанию выполнил. Как развёл костёр, бросил в него зелье, так и потянуло дымом в ту сторону, где стоял настороже дикий человек; помутилось у великана в очах, стал он зевать да потягиваться, лёг на сырую землю и крепко-накрепко заснул. Иван-царевич отрубил ему голову, покатил клубочек и пустился дальше.

Ехал он, ехал, вон уж и золотой дворец виднеется из-за зелени – вдруг от дворца по дороге пыль столбом, а в той пыли видно, как копья да доспехи блещут, слышен многих коней топот. Клубочек с дороги сам в сторону покатился… Иван-царевич за ним следом, свернул с пути, залез в кусты, а коня на траву пастись пустил. И видит он из-за кустов, что выехала царевна Ненаглядная Красота со своим войском в зелёные луга тешиться. И всё то войско царевнино из одних девиц набрано: та красна, а та ещё краше! А всех краше, ненагляднее сама царевна.

Разбила она шатёр на лугу и девять дней со своим войском разными играми потешалась; а царевич, словно голодный волк, из засады своей на царевну смотрел, глаз с неё не сводил и насмотреться не мог.

Наконец на десятый день, как все в златоверхом царевнином тереме заснули, он, на всём скаку разогнавши коня, в теремной сад через тын перескочил, коня к дереву привязал, а сам, как вор, крадучись, во дворец пробрался, в ту самую горенку, где на пуховой постели раскинувшись, косы русые разметавши, лежала царевна Ненаглядная Красота и спала непробудным богатырским сном.

Вытащил царевич из-под её изголовья сулею с живой водой и хотел было бежать поскорее, да молодецкое сердце не вытерпело – наклонился он к царевне и трижды поцеловал её в уста сахарные. И только он успел из терема выйти, сесть на коня да, через тын перескочивши, на дорогу выехать, как пробудилась от его поцелуев Ненаглядная Красота, вскочила на свою быстролетную кобылицу и пустилась за Иваном-царевичем в погоню.

Припустил Иван-царевич доброго коня своего во всю прыть, за узду шёлковую дёргает, по бокам плетью охлестывает… И провещал конь человеческим голосом: «За что бьёшь ты меня, Иван-царевич? От той кобылицы ни зверю лесному, ни птице небесной не уйти, не укрыться: она бежит – земля дрожит, быстрые реки с берега на берег перескакивает, холмы да удолья между ног пропускает!»

И только успел он то слово вымолвить, как наехала царевна на доброго молодца, ударила его с размаха мечом и в самую грудь угодила. Упал царевич с коня на сырую землю; ясные очи закрываются, алая кровь запекается… Глянула ему в глаза Ненаглядная Красота, и взяла её жалость великая: видит она, что другого такого красавца-юношу во всём свете не сыскать! И приложила она к его ране руку белую, омочила из сулеи живой водой – и вдруг заживилась его рана, и встал Иван-царевич здрав и невредим.

– Возьмёшь меня за себя замуж?»

– Возьму, царевна!

– Ну, так поезжай же в своё царство, и коли через три года ты меня не забудешь, так буду я тебе женой, а ты мне мужем.

И простились наречённые жених с невестой, и разъехались в разные стороны. Долго Иван-царевич ехал и видит наконец на горе шатёр с золотой маковицей раскинут, а около шатра два добрых коня едят белояровую пшеницу, пьют медовую водицу, а в шатре том лежат его старшие братья, пьют, едят, забавляются, разными играми потешаются. Стали старшие братья меньшого расспрашивать: «Добыл ли ты живой воды для батюшки?»

– Добыл, – говорит им спроста Иван-царевич, да все без утайки и рассказал, как что было.

Позвали его братья с собою пировать, напоили допьяна, вынули у него из-за пазухи сулею с живой водой, а его самого в пропасть бросили… Летел, летел в ту пропасть Иван-царевич и упал в самое подземное царство.

– Ну, – думает, – пришла гибель неминучая! Отсюда и путей на ту сторону не сыскать!

И пошёл он по подземному царству. Шёл-шёл, видит, уж и день коротается, к ночи подвигается; и набрел, наконец, на жилое место: стоит у самого моря двор, что город; изба, что терем. Царевич к крыльцу, с крыльца в сени, из сеней в избу, Богу помолился и ночевать попросился. А в избе сидит старуха, старая-престарая, вся в морщинах, вся седая; говорит она: «Ночуй, пожалуй, добрый молодец! Да скажи, куда тебя несёт!»

– Старый ты человек, бабушка, а неучтиво меня спрашиваешь! Ты прежде напои, накорми да спать положи, тогда уж вестей и спрашивай.

Старуха царевича напоила, накормила, спать положила и стала расспрашивать. И сказал ей Иван-царевич: «Был я в тридесятом царстве у царевны Ненаглядной Красоты в гостях, а теперь домой к батюшке-царю Афрону возвращаюсь, с дороги сбился; не покажешь ли ты мне пути на родину?»

– Я и сама, царевич, этого не ведаю, вот уже и двадцатый десяток на этом свете живу, а про царя Афрона не слыхивала. Ну, да теперь спи спокойно; а заутра соберу я двоих разведчиков, может, из них кто-нибудь и знает.

На другой день встал царевич раненько, умылся беленько, вышел со старухой на крыльцо, и вскричала старуха громким голосом: «Эй, вы! Рыбы морские плавучие да гады земные ползучие, слуги мои верные, собирайтесь сюда до единого!»

Тотчас синее море всколыхалося, собирается рыба большая и маленькая, собирается всякой гад, пластом к берегу идёт – воду укрывает.

– Не знает ли кто, где на всём свете живет царь Афрон и каким путём отсюда в его царство пробраться?

Отвечают все гады и рыбы в один голос: «Видом не видали, слыхом не слыхали!» Обернулась старуха в другую сторону, закричала: «Эй, вы, звери лесные рыскучие! Птицы воздушные летучие! Слуги вы мои верные, собирайтесь сюда, слетайтесь, сходитесь все до единого!»

Набежало зверья лесного видимо-невидимо, налетело птицы всякой тучи тучами, стала их старуха о царе Афроне спрашивать, и все в один голос старухе кричат: «И видом-то мы не видали, и слыхом-то не слыхали!»

– Ну, царевич, больше некого и спрашивать!

Только было хотели в избу войти, как в воздухе засвистало, зашумело, налетела Могол-птица, денной свет крыльями закрыла, и у самой избы пала на землю.

– Ты где бывала, отчего запоздала? – крикнула на нее старуха.

– А я далече летала, в самое царство царя Афрона, на край света белого.

– Ну, так тебя же мне и надобно, сослужи мне службу верою-правдою: снеси туда Ивана-царевича.

– Рада бы снести, да больно много пропитанья надобно: ведь туда три года лететь придется.

– Бери сколько надобно.

И снарядила бабушка Ивана-царевича: уставила на птицу чан воды да мясом корзину плетеную доверху наложила, и дала ему в руки кол железный.

– Вот, – говорит, – как полетишь на Могол-птице, и станет она к тебе оглядываться, так ты ей тотчас на коле кус говядины и подай.

Сказал ей спасибо Иван-царевич, сел на Могол-птицу – и вмиг она взвилась и помчала его, как вихорь, по воздуху. Летит она, летит, долго летит, а сама то и дело оглядывается на царевича, то и дело говядину с кола склевывает. И видит Иван-царевич, что корзина-то уже к концу идёт… Говорит он Могол-птице: «Эй ты, Могол-птица, мало тебе пропитанья осталось; пади на сырую землю, запасу я тебе ещё бочку мяса разного». Отвечает ему Могол-птица: «В уме ли ты, Иван-царевич? Здесь под нами леса дремучие, грязи вязучие, коли туда опустимся, так нам с тобой отсюда по конец века не выбраться».

Вот царевич и всю говядину скормил, и корзину с чаном с птицы спихнул, а Могол-птица опять летит и оборачивается, пропитанья требует… Что делать? Вырезал Иван-царевич из своих ног икры и подал их на коле Могол-птице Она проглотила их и опустила Ивана-царевича на луга зеленые, на травы шёлковые, на цветы лазоревые. Как соскочил с неё наземь Иван-царевич, так Могол-птица икры его и выхаркнула, к ногам ему приложила, слюной намазала, и пошёл царевич путём-дорогою крепко и бодро. Подходит он к столице царя Афрона, своего батюшки родного, и видит над городом что-то недоброе творится: толпы народа по улицам бродят из конца в конец; царёвы думные люди по городу разъезжают, у всех что-то выспрашивают да словно растерянные седыми головами покачивают. И стал царевич встречных спрашивать: «Что за притча над городом сотворилась?» Отвечают ему люди добрые: «Приплыла к царству нашему царевна Ненаглядная Красота, на сорока кораблях привезла с собою войско бесчисленное, требует от царя, чтобы выдал он ей Ивана-царевича, который её три года назад ото сна потревожил, поцеловал в уста сахарные; а коли не выдаст, всё царство выжечь-вырубить собирается».

– Ну, кстати же я пришёл! Мне ту царевну и надобно!

И прямо пошёл к царевне на корабль. Тут они целовались, миловались, в божьей церкви обвенчались, а после к царю Афрону поехали и всё ему поведали. Царь Афрон старших сыновей со двора прогнал, наследства лишил, а с меньшим стал жить да поживать и добра наживать.

У одного старика жена была больно сварлива. Ни днём, ни ночью старик от неё покоя не знал: то ворчит, то бранится за всякую малость; а чуть только старик начнёт ей в чём-нибудь перечить, она сейчас за помело либо за ухват – мигом его из избы выгонит. Одна и была у старика утеха: уйдёт от старухи в поле, расставит лучки да тенёта[25], в дудочки всякие посвистывает, всякую пташку божию в сети свои заманивает, и как принесёт домой добычи побольше, старуху на сутки, а иногда и на двое задобрит и поживёт день-другой в покое.

Вышел он так однажды в поле, расставил тенёта и поймал в них журавля. «Вот это дело! – думает старик. – Как принесу я журавля к старухе, да мы его убьём и зажарим, долго она на меня ворчать не будет».

А журавль, словно угадал его мысли, да и говорит ему человеческим голосом: «Не носи ты меня домой и не бей, а дай мне по-прежнему жить на свободе – будешь ты для меня милее отца родного, да и я тебе не хуже сына послужу». Удивился старик такой речи и выпустил журавля на свободу.

За то, что он домой пришёл с пустыми руками, старуха на него с такой бранью накинулась, что старик в дом и войти не посмел, так и заночевал на дворе под крылечком. Утром ранёшенько вышел он в поле и только хотел было расставлять тенёта, как видит, что к нему его вчерашний журавль идёт и в длинном своем клюве сумку какую-то держит.

– Ты, – говорит, – вчера меня на свободу выпустил, а я тебе сегодня подарочек принёс. Скажешь мне за него спасибо. Вот, посмотри!

Положил он сумку на землю и крикнул: «Двое из сумы!» Откуда ни возьмись выскочили из сумы два молодца, поставили столы дубовые, постлали скатерти браные, а на них яства и питья всякого видимо-невидимо. Отведал старик такую сласть, какой на веку ему даже издали не случалось видеть, наелся он, напился и только было хотел из-за стола встать, как журавль крикнул: «Двое в суму!» И столов со всеми яствами и питьями как не бывало.

– Возьми эту суму, – говорит журавль, – и снеси её к старухе.

Поблагодарил его старик и пошёл к себе домой. Да вдруг и припади ему охота своей добычею перед кумой похвалиться. Зашёл он к куме, поздоровался с ней и с её тремя дочерями и говорит: «Собери-ка мне поужинать чем Бог послал». Собрала кума, что в печи было, поставила перед кумом, кланяется, просит откушать. А кум-то чванится, говорит куме: «Плоха твоя еда! То ли дело мой-то дорожный запас. Хочешь, угощу тебя?» – «Ну, угости».

Старик сейчас за суму, поставил её на пол да как крикнет: «Двое из сумы!» Откуда ни возьмись выскочили из сумы два молодца, поставили столы дубовые, покрыли их скатертью браною, а на них-то поставили питья и яства всякие, каких куме отроду и видать не приводилось. Наелась, напилась кума с дочерями, да и задумала недоброе – унести у кума суму обманом. И подластилась она к куму, говорит: «Голубчик-куманёк! Ты, чай, устал сегодня в день-деньской, так на ночь-то попариться не хочешь ли? У нас, кстати, для тебя и баенка топится».

Кум от бани не отказался, повесил суму в избе на стену, а сам и ушёл в баню париться. А кума сейчас приказала своим дочерям сшить такую же точно суму, как старикова, и когда они сшили, подсунула свою суму старику, а его суму у себя оставила. Старик ничего не заметил и пошёл к себе домой весёлый-превесёлый: песни поёт, подсвистывает, а как стал к дому подходить, закричал своей старухе: «Жена! А, жена! Поздравляй меня с подарком от журавля-сына!» Глядит на него старуха и думает: «Уж не выпил ли он где дорогой-то! То-то я его проучу!» А старик, как вошёл в избу, сейчас суму среди пола поставил, наклонился над ней и ну кричать: «Двое из сумы!» А из сумы – никого. Он и другой раз: «Двое из сумы!» И опять никого. Старуха как увидела это, разразилась на него бранью всякою, налетела на мужа бурею, ухватила по дороге помело мокрое – едва он от неё успел увернуться да из избы выскочить.

Заплакал бедняк, опять пошёл в поле на прежнее место. Думает: «Авось опять журавля встречу да такую же суму от него получу». А журавль уж и тут; и точно – с сумой старика дожидается. «Вот тебе и ещё такая же сума, и эта тебе пригодится не хуже прежней».

В пояс ему старик поклонился и чуть не бегом домой припустил. Да на дороге-то и взяло его сомненье: «А что, если эта сума-то не такая, как та, да я опять перед старухой-то оплошаю – уж тогда мне от неё будет и под землёй не спрятаться! А ну-ка: „Двое из сумы!“» Как только сказал он, выскочили из сумы два молодца с длинными палками в руках и давай его бить, приговаривая: «Не заходи к куме, не льстись на медовые речи!» И били они старика до тех пор, пока он наконец не догадался сказать: «Двое в суму!» Тогда молодцы в суму и спрятались. «Ну, – думает старик, – похвастал я некстати перед кумой тою сумкою, а уж этой и кстати похвалиться будет. Авось она у меня и эту украсть захочет? То-то спасибо скажет!»

И пришёл он к куме весёлый такой, повесил суму свою на стену и говорит: «Истопи-ка мне, кума, баньку». – «Изволь, родимый». Пошёл старик в баню: парится не парится, только время проводит. А кума созвала своих дочерей, усадила за стол и говорит: «Двое из сумы!» И выскочили из сумы те же молодцы с длинными палками и давай куму бить, приговаривая: «Отдай старикову суму!» Посылает кума старшую дочь за стариком, просит: «Позови куманька из бани, скажи, что двое совсем меня избили». А старик отвечает из бани: «Я ещё не испарился!» Посылает кума младшую дочь, а кум из бани отвечает: «Я ещё голову не мыл!» А двое-то молодцов всё бьют куму, приговаривая: «Отдай старикову суму!» Не стало терпенья у кумы – велела принести украденную суму и бросить старику в баню… Тогда и старик вышел из бани, сказал: «Двое в суму!» И молодцев с палками как будто не бывало.

Вот старик взял обе сумы, да и пошёл домой. Подходит к дому, опять кричит: «Поздравляй меня, жена, с подарком от журавля-сына!» А старуха-то злится, уж и помело приготовила. Но старик, как вошёл, сказал: «Двое из сумы!», и тотчас столы перед старухой явились, и двое молодцев поставили на те столы всякого питья и кушанья вдоволь. Наелась, напилась старуха и разнежилась. «Ну, муженек! – говорит она. – Я тебя более бить не буду!»

А старик-то после стола убрал эту суму подальше, а другую-то будто нечаянно и оставил на лавке в избе. Захотелось старухе самой посмотреть, как старикова сума действует; она и скажи: «Двое из сумы!» Как выскочат оттуда два молодца с длинными палками, как примутся они бить старуху, а сами всё приговаривают: «Не бей старика! Не брани старика!» Кричит старуха благим матом, кличет старика к себе на помощь… Сжалился над нею старик, вошёл в избу, сказал: «Двое в суму!» – двое в суму и спрятались.

С тех пор старик со старухою зажили так мирно, так дружно, что старик своей старухой и теперь везде похваляется, тем и сказка кончается.

У Ивана-царевича было три сестры: Марья-царевна, Ольга-царевна да Анна-царевна. Отца и матери у них давно уж не было; и отец с матерью, умирая, сыну наказывали: «Кто первый за твоих сестёр станет свататься, за того и отдавай их – при себе сестёр не держи долго».

Вышел однажды царевич с сёстрами в зелёный сад погулять, чёрные думы разогнать. Вдруг находит на небо туча чёрная, встаёт гроза страшная. «Пойдём, сестрицы, домой!» – говорит Иван-царевич. Только вступили они во дворец, как грянул гром, расселся потолок над их головами и влетел к ним в горницу, неведомо откуда, ясен сокол; как влетел и ударился об пол, обернулся добрым молодцем и говорит Ивану-царевичу: «Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я к тебе гостем ходил, а теперь пришёл сватом, хочу к твоей сестрице Марье-царевне присвататься». – «Коли люб ты сестрице, я ее не унимаю – пусть идёт с Богом». Марья-царевна согласилась; сокол женился на ней и унёс её в свое царство.

Дни за днями идут, часы за часами бегут – целого года как не бывало; однажды пошёл Иван-царевич с двумя сёстрами в зелёный сад погулять. Опять встаёт туча с вихрем, с молнией, опять зовёт царевич сестёр домой, чтобы от грозы укрыться. И только они за порог дворца вступили, как ударил гром, распалась крыша на дворце на полы и влетел орёл; ударился он об пол, стал добрым молодцем и посватал Ольгу-царевну. Согласилась царевна и вышла за орла замуж; орёл подхватил и унёс её в свое царство.

Минул и ещё один год, и опять то же случилось; вышел Иван царевич с сестрицею в сад погулять, застала их в саду гроза и понудила домой вернуться; а как вернулись, ударил вдруг гром и влетел во дворец ворон; ударился ворон об пол, и сделался молодцем: прежние были хороши, а этот ещё тех лучше.

– Иван-царевич, – говорит он, – отдай за меня Анну-царевну.

– Я с сестрицы воли не снимаю; коли люб ты ей, пусть идёт за тебя.

Вышла за ворона Анна-царевна, и унёс он её в свое царство. Остался Иван-царевич один-одинёшенек, прожил так год без сестёр да и соскучился. «Дай, – говорит, – поеду, проведаю, как замужем сёстры живут». И поехал.

Ехал он ехал и наезжал в чистом поле на шатры белые и в них на рать несметную. Спрашивал царевич: «Чьё тут войско стоит, стан раскинуло»? И отвечали ему: «Стоит здесь станом войско Марьи Моревны, прекрасной королевны».

Захотелось Ивану-царевичу повидать королевну, и подъехал он к самому её шатру, и вышла из шатра красавица-королевна, стала Ивана-царевича спрашивать: «Куда тебя Бог несёт, королевич? По воле аль по неволе в путь-дороженьку снарядился»? Отвечает ей царевич: «Иль ты не знаешь, королевна, что добры молодцы по неволе не ездят?» – «Ну, коли дело не к спеху, так погости у меня в шатре». Иван-царевич согласился, дня два в шатре её пожил, полюбился Марье Моревне и женился на ней. Поехали они вместе в государство Марьи Моревны и стали там жить весело и счастливо.

Прожили они так сколько-то времени, и вздумалось королевне объехать своё царство. Покидает она весь свой дворец на Ивана-царевича и приказывает: «Везде ходи, за всем присматривай, только вот в этот покой не моги заглядывать». А на дверях того покоя висел пудовой замок, в большие кольца продет, и вся дверь обита была толстыми железными листами.

Не вытерпел Иван-царевич! Как уехала Марья Моревна, так сейчас к той двери бросился, замок отомкнул, засовы тяжёлые отодвинул, толкнул дверь коленом… и заскрипели, завизжали ржавые петли, размахнулись крепкие двери… Глянул внутрь покоя Иван-царевич и видит, что там, под самым потолком, на восьми крюках, на двенадцати цепях висит страшное чудище – старик какой-то дряхлый, костлявый, худой как спица, на голове ни волоса, весь в морщинах, на руках и ногах, как у зверя, когти, а за спиною крылья, как у летучей мыши; глаза так и горят у него, будто две свечки, так в темноте и светятся!..

– Кто ты таков? – спросил его Иван-царевич.

– Я Кощей Бессмертный, здесь уж десятый год мучаюсь, в этом потайном покое у Марьи Моревны, крепкими заговорами заклятый, волшебными цепями прикованный. Сжалься надо мною, добрый молодец: дай мне водицы испить – сов-сем в горле пересохло.

Царевич принёс ему ведро воды; он выпил и ещё запросил: «Мне одним ведром не залить жажды; дай ещё»! Царевич другое ведро подал. Выпил Кощей и ещё запросил, а как осушил третье ведро – вернулась к нему вся его власть и сила прежняя… Порвал он цепи, тряхнул чёрными крыльями, высадил из того покоя целую стену и вихрем взвился вверх, повыше леса стоячего, пониже облака ходячего.

– Спасибо, Иван-царевич, – крикнул Кощей, улетая, – ты мне Марью Моревну руками отдал! Не видать тебе её теперь, как ушей своих.

И нагнал он на дороге Марью Моревну – прекрасную королевну, разметал в стороны её богатую свиту, подхватил её и унёс за тридевять земель в своё треклятое царство. А Иван-царевич горько заплакал, снарядился в путь-дорогу и такой зарок на себя наложил: «Что бы ни случилось со мною, а разыщу я Марью Моревну!»

Идёт день, идёт другой, на рассвете третьего дня видит чудесный дворец, у дворца ветвистый дуб, а на том дубу ясного сокола. Слетел сокол с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем, и закричал: «Ах, шурин мой любезный! Добро пожаловать! Как тебя Господь милует?»

Выбежала из дворца Марья-царевна, встретила Ивана-царевича радостно, стала про его здоровье расспрашивать, про свое житьё рассказывать. Погостил у них царевич три дня, говорит: «Не могу гостить дольше – иду отыскивать жену мою, Марью Моревну, прекрасную королевну».

– Трудно тебе будет сыскать её, – отвечает ему зять-сокол, – оставь у нас на всякий случай свою серебряную ложечку; будем на неё смотреть, про тебя вспоминать…

Иван-царевич так и сделал и пошёл своей дорогой. Шёл день, шёл другой; на рассвете третьего видит – дворец, ещё лучше первого; а возле того дворца дуб стоит, на дубу орёл сидит. Слетел орёл с дерева, ударился оземь, обернулся добрым молодцем, и закричал: «Вставай, Ольга-царевна! Принимай нашего милого братца!»

Выбежала из дворца царевна, стала братца целовать-обнимать, про своё житьё-бытьё ему сказывать, а об его житье спрашивать. Рассказал им Иван-царевич про своё горе, прогостил у них три дня, а там в дорогу собираться стал; и говорит ему орёл: «Трудно тебе сыскать Марью Моревну! Оставь у нас на всякий случай с руки твоей золотой перстенёк; будем на него смотреть, тебя вспоминать, о тебе вести узнавать».

Так Иван-царевич и сделал, а сам дальше отправился и на третий день очутился у дворца своего третьего зятя – ворона. Зять с сестрой ему обрадовались, угощать стали, у себя жить оставляли. «Нет! – сказал Иван-царевич, – не могу, иду искать жёнушку свою любезную». Отвечает ему зять-ворон: «Трудно тебе будет отыскать её; оставь нам на всякий случай свой серебряный свисток: будем на него смотреть, тебя вспоминать, о тебе вести собирать; авось и удастся нам тебя из тяжкой напасти высвободить». Так и сделал Иван-царевич и пошёл далее.

Долго-долго шёл он, широкие реки вплавь переплывал, глубокие озёра кругом огибал, на высокие горы взбирался-карабкался, в глубокия пропасти ползком опускался, через тёмные дремучие леса по звёздам пробирался и дошёл наконец до границы царства Кощеева, отыскал его высокие, тёмные хоромы, миновал широкие ворота, прошёл извилистые переходы и попал в тот покой, где Марья Моревна у Кощея укрыта была.

Увидала она своего милого, залилась слезами, бросилась к нему на шею, и промолвила: «Ах, Иван-царевич! Зачем ты меня не послушал, заглянул в тот покой потаённый, где Кощей Бессмертный прикован был?»

– Прости, Марья Моревна, не поминай старого, лучше поедем со мною, пока нет здесь Кощея; авось не догонит!

Собрались и поехали. А Кощей на охоте был, к вечеру домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

Отвечает Кощею добрый конь: «Иван-царевич у тебя в палатах побывал, увёз Марью Моревну».

– А можешь ли ты их догнать?

– Можно пшеницы нажать, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть, да тогда уж вдогон ехать!

Помчался Кощей быстрее вихря, нагнал Ивана-царевича с Марьей Моревной и говорит: «Ну, на первый раз тебя прощаю за то, что водой меня напоил; и в другой раз прощу, а в третий – берегись! Не сдобровать тебе будет!» Отнял Марью Моревну и умчал в своё царство, а Иван царевич сел на камень да и заплакал… Поплакал, поплакал да опять и воротился в Кощеево царство, к Марье Моревне. Опять просит: «Поедем, Марья Моревна».

– Ах, Иван-царевич, что за прок в том, что мы бежим: Кощей нас опять на своём коне догонит.

– Ну и пускай догонит… Мы хоть часок-другой проведём вместе.

Собрались и поехали. А Кощей тем временем с охоты домой возвращается и опять под ним добрый конь спотыкается. Аль опять какую невзгоду чуешь? – спрашивает его Кощей.

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну увёз.

– А сможешь ли их догнать?

– Можно ячменю нажать, смолотить, пива наварить, допьяна напиться, до отвалу выспаться, да тогда вдогон ехать – и то нагоним.

Помчался Кощей, нагнал Ивана-царевича, отнял у него Марью Моревну, и говорит: «Ведь я же тебе сказывал, что ты её как своих ушей не увидишь!» А Иван-царевич опять за своё – опять воротился за Марьей Моревной, говорит: «Поедем!»

– Ах, Иван-царевич! Ведь коли на этот раз Кощей тебя догонит, так уж верно погубит.

– Пускай губит! Без тебя жить не могу!

И опять поехали, и опять нагнал их Кощей Бессмертный, напал на Ивана-царевича, изрубил его в мелкие куски, положил их в смоленую бочку, скрепил ту бочку железными обручами и бросил в синее море…

В то самое время у зятьев Ивана-царевича его серебро да золото почернело. «Ах, – говорят они, – видно с ним недоброе приключилось!» Сокол Соколович полетел на море, поднял сильные ветры, взволновал так всё море, что оно бочку на берег выкатило. Орёл Орлович схватил ту бочку в когти, занес её высоко-высоко за облака и бросил её оттуда наземь – бочка о землю разбилась вдребезги. А Ворон Воронович принёс под крыльями воды целительной да живительной и спрыснул Ивана-царевича. Вскочил царевич, потянулся да и говорит: «Как я долго спал!»

– Ещё бы дольше проспал, кабы не мы! – отвечали зятья. – Ну да теперь ты верно не пойдёшь больше к Кощею?

– Нет, братцы! Я от своего, пока жив, не отстану!

И опять пошёл к Марье Моревне. Улучил он время, когда Кощея дома не было, и явился милой жёнушке здрав и невредим. Обрадовалась Марья Моревна, уж и не знала, как его приласкать и куда усадить, да и говорит своему мужу: «А я всё о тебе думала, всё у Кощея выспрашивала, где он такого доброго коня себе добыл? И сказал он мне, что за тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненною рекою, живёт баба-горынинка, и есть у неё такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света объезжает. Много у неё и других таких же славных кобылиц. Кощей у неё три года в пастухах был, ни одной кобылицы не упустил: за то ему баба-горынинка и подарила жеребёнка».

– А как же он через огненную реку туда пробирался?

– А вот есть у него такой платок: только стоит махнуть вправо три раза, и сделается высокий-высокий мост, и огонь до ног не достанет. Я этот платочек на всякий случай припрятала.

Простился Иван-царевич, взял тот платочек и пустился за тридевять земель за огненную реку к бабе-горынинке, добывать себе волшебного коня.

Долго-долго шёл он, не пивши, не евши, и попалась ему навстречу заморская птица, с целым выводком малых птенцов-деток. И говорит себе Иван-царевич: «Съем-ка я одного цыплёночка».

– Не ешь, Иван-царевич! – просит заморская птица. – Придёт время, пригожусь тебе.

Пошёл царевич дальше, видит в лесу, в дупле, пчелиный улей. «Вот оно и кстати, – говорит себе Иван-царевич, – с голоду хоть медку поем». А пчелиная матка из улья отзывается: «Не тронь моего мёду, Иван-царевич! Придёт время, пригожусь тебе». И побрёл дальше царевич голодный-преголодный, и пришёл к тому месту, где стоял дом бабы-горынинки: кругом дома высокий тын, а на всякой тынинке по молодецкой головушке – только один кол у самых ворот стоит ещё незанятый.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, Иван-царевич! Зачем пожаловал?

– Пришёл у тебя богатырского коня заслужить.

– Изволь, царевич! У меня не трудна ведь и службишка: не год, а всего только три дни служить; коли упасёшь моих кобылиц, дам тебе жеребёночка; а нет, то не гневайся: торчать и твоей головушке на последнем колышке.

Напоила его, накормила баба-горынинка и велела за дело приниматься. Только выгнал он кобылиц в поле, кобылицы задрали хвосты, и все врозь по лугу разбежались; не успел царевич глазами вскинуть, а их уж и след простыл. Заплакал Иван-царевич, бросался туда-сюда искать свой табун, а потом с горя да с истомы сел на камень и заснул. Солнышко уж на закате, прилетает заморская птица, будит Ивана-царевича: «Вставай, царевич! Кобылицы твои давно все домой загнаны!»

Царевич и пошёл домой и слышит, как баба-горынинка кричит-шумит на своих кобылиц: «Зачем домой воротились?» Отвечают ей кобылицы: «Ёще бы нам не воротиться, когда налетело птиц со всего света видимо-невидимо, чуть нам глаза не выклевали». – «Ну смотрите же, не бегайте завтра по зелёным лугам, а рассыпьтесь по дремучим лесам».

Наутро погнал Иван-царевич кобылиц в поле, и они по-вчерашнему в один миг у него из глаз умчались. Царевич уж и знает, что искать их – напрасно время тратить, и сел на камень, плакал, плакал да и уснул. Чуть солнышко за лес село, прилетела пчелиная матка, говорит: «Вставай царевич! Кобылицы все собраны, да смотри, как воротишься домой, бабе-горынинке на глаза не показывайся, а пойди в конюшню и спрячься за яслями. Есть там, на навозе валяется, годовалый жеребёнок, весь паршивый! Ты укради его да в полночь и беги с ним на свою сторону».

Так и сделал Иван-царевич. Чуть улёгся под ясли, и слышит, как баба-горынинка шумит-кричит на своих кобылиц: «Зачем воротились?» – «Ещё бы нам не воротиться, когда налетело со всего света пчёл видимо-невидимо, и давай нас всех жалить до крови».

В глухую полночь Иван-царевич вывел из конюшни паршивого жеребёнка, взнуздал, вскочил на него да и был таков. Как только переехал он по своему мосту огненную реку, так тотчас махнул платком влево два раза и остался через реку мост тоненький-претоненький, – такой, что и пешехода ему поднять не под силу. А баба-горынинка, как только проснулась поутру, так и почуяла, что Иван-царевич сгиб да пропал, и догадалась, что он от неё на паршивом жеребёнке умчался. Погналась она за ним в погоню, недосмотрела, что мост-то на огненной реке чуть жив, еле держится, поскакала по мосту и только добралась до средины, мост под ней обломился, и баба – чубурах в реку, тут ей и лютая смерть приключилась.

А Иван-царевич паршивого жеребёнка в заповедных лугах своих откормил, медовой сытой отпоил: стал из него чудный богатырский конь. И поехал он на том коне в Кощеево царство, взял свою жёнушку на коня к себе, и помчались они оттуда восвояси быстрей птицы. Кощей тем временем домой ворочался, под ним конь спотыкается.

– Что, кляча, спотыкаешься? Аль опять невзгоду почуял?

– Иван-царевич приезжал, Марью Моревну увёз.

– А сможешь ли их догнать?

– Не знаю, теперь под ними конь не хуже твоего; коли нам и удастся догнать, так тебе тогда несдобровать.

– Нет, не потерплю, – говорит Кощей, – поеду в погоню!

И нагнал он Ивана-царевича, и только хотел было ссечь ему саблей буйную голову, как обернулся конь Иван-царевича и говорит коню Кощееву: «Или ты не признал меня? Я твой меньшой брат, и стыдно мне видеть, что ты служишь такому чудищу поганому! Сбрось его наземь да растопчи копытами!»

Послушался меньшого старший брат, сбросил Кощея с себя и убил его до смерти. А царевич навалил на Кощея большой костёр, развёл огонь, спалил на нем нечистое чудище и пепел его по ветру в поле чистом развеял. Потом Марья Моревна села на Кощеева коня, а Иван-царевич на своего, и поехали они по зятьям своим, в гости. Куда ни приедут, везде праздник, везде пир горой, все говорят: «Ну Иван-царевич, не чаяли мы тебя в живых видеть! Ну, да не даром ты и хлопотал: такой красавицы, как Марья Моревна, во всём свете поискать – другой не найти!» Так они у всех побывали, погостили, попировали; а потом поехали в своё царство, стали там жить-поживать и добра наживать.

Жил-был купец, и было у него два сына, Дмитрий да Иван. Прощался однажды с сыновьями отец, отпускал их на ночь, и сказал им: «Ну, дети! Кому что во сне привидится, всё мне наутро поведайте; а кто из вас утаит свой сон, тому не сдобровать будет».

Наутро приходит к отцу старший сын и сказывает: «Снилось мне, батюшка, будто брат Иван высоко летал до поднебесью на двенадцати орлах».

– Ладно, – говорит отец, – а тебе, Ваня, что привиделось?

– Да такое нескладное, батюшка, что и сказать нельзя.

– Что же бы такое? Говори!

– Нет, не скажу!

– Говори, когда я тебе приказываю.

– Нет, не скажу и не скажу!

Разгневался купец на младшего сына, задумал его наказать за ослушание, позвал своих приказчиков, приказал Ивана раздеть донага и привязать на распутье к столбу крепко-накрепко. Сказано – сделано: схватили Ивана приказчики, свели далеко-далеко от дома на распутье, где семь дорог сходятся, привязали его к столбу за руки да за ноги и бросили одинокого на произвол судьбы… Плохо пришлось доброму молодцу: солнце его печёт, комары да оводы в кровь искусали, голод и жажда в конец измучили… На Иваново счастье, случилось ехать по одной из тех семи дорог молодому царевичу; увидел он купеческого сына, сжалился над ним и велел его от столба отвязать, в свою одежу нарядить, от лютой смерти избавить.

Привёз царевич Ивана во дворец, накормил, напоил, стал расспрашивать: «Кто тебя к столбу привязал?»

– Родной батюшка на меня прогневался.

– А за что же бы такое? Верно, вина твоя была немалая?

– Я и точно его ослушался: не хотел рассказать ему, что мне во сне привиделось!

– И за этакую-то малость он тебя на такую лютую казнь осудил! Ах он, шальной! Из ума что ли он выжил? Да что же тебе такое во сне привиделось?

– Что привиделось, о том и тебе тоже не скажу, царевич!

– Как не скажешь? Мне-то? Царевичу? Я тебя от лютой смерти избавил, а ты мне и такой малости в угоду сделать не хочешь? Говори сейчас, не то не сдобровать тебе будет!

– Ну нет, царевич! Я на своём слове твёрд: отцу не сказал и тебе не скажу!

Воспылал царевич неутолимым гневом, закричал своим слугам и приспешникам: «Эй, вы, слуги мои верные, возьмите этого негодного грубияна, наденьте ему на руки тяжёлые кандалы, набейте ему на ноги тесные колодки да бросьте в мои погреба глубокие!»

Не задумались слуги над царским приказом: схватили Ивана – купеческого сына, сковали по рукам, по ногам и засадили раба божьего в каменный мешок. Ни много, ни мало прошло времени, и вздумал царевич жениться на Елене Премудрой, первой в свете красавице и умнице; собрался он и поехал в чужедальнее государство за ту Елену Премудрую свататься.

Только он уехал, случилось на другой же день его сестрице-царевне гулять по саду возле той самой темницы, где Иван – купеческий сын посажен был. Увидал он царевну через окошечко решётчатое, закричал он громким голосом: «Матушка-царевна, не жениться твоему братцу без моей помощи!»

– Кто ты таков? Отзовись, – окликнула его царевна.

Назвал себя Иван по имени и ещё добавил: «Я чай, ты слыхала, царевна, об хитростях да мудростях Елены Премудрой? Слыхал и я не раз, что уж она многих женихов на тот свет спровадила; верь же мне, что и твоему брату без меня не жениться, а разве головой поплатиться».

– А ты берёшься помочь царевичу?

– И хотел бы помочь, да у сокола крылья связаны и пути ему все заказаны.

Приказала царевна выпустить Ивана из темницы и дала ему полную волю делать всё, что ему вздумается, лишь бы брату её, царевичу, жениться помог. И вот Иван – купеческий сын набрал себе перво-наперво товарищей, молодец к молодцу и лицом между собою схожи, словно родные братья. Нарядил он их в одинаковые кафтаны, по одной мерке шитые; подобрал им коней в одну масть, голос в голос, волос в волос – сели и поехали. И было тех молодцов-товарищей с Иваном – купеческим сыном ровно двенадцать человек. Ехали они день, ехали другой, на третий подъезжают к дремучему лесу, и говорит Иван товарищам: «Стойте, братцы, есть тут над оврагом старое дерево, дуплистое, ветвистое – нужно мне в его дупло заглянуть, своё добро оттуда добыть». Поехал по приметам к дереву, сунул руку в дупло и вытащил из него шапку-невидимку; спрятал её за пазуху и вернулся к товарищам.

Приехали они в царство Елены Премудрой, подъехали к стольному городу, разыскали царевича и просятся у него: «Возьми нас к себе на службу, царевич, будем тебе радеть от чистого сердца». Подумал-подумал царевич, да и говорит: «Как таких молодцов на службу не принять – авось на чужбине они мне пригодятся?» И определил им всем: кому конюхом, кому поваром быть, а Ивану при себе безотлучно состоять приказал.

На другой день нарядился царевич по-праздничному и поехал к Елене Премудрой свататься. Приняла она его ласково, всякими яствами и дорогими напитками угощала и говорит царевичу: «Я не прочь за тебя замуж выйти; только наперёд выполни моих три задачи. Если выполнишь, буду я тебе жена верная; а не выполнишь, не сносить тебе буйной головы на могучих плечах».

– Что пугать раньше времени? Задавай задачу, Елена Премудрая!

– Вот тебе задача моя: будет у меня готово завтра, а что – не скажу; и к тому, что не знаешь, ухитрись принести своё под пару.

Пошёл домой от дворца царевич больно не весел, ниже плеч буйную головушку повесил. Попадается ему Иван навстречу, говорит: «Поделись со мною своим горем – тебе легче, царевич, будет».

– Да вот, – говорит царевич, – задала мне Елена задачу, что ни один мудрец в свете не разгадает, – и рассказал Ивану всё по порядку.

– Ну, – говорит Иван, – это ещё не очень большая беда! Молись Богу да ложись спать; утро вечера мудренее, завтра дело рассудим.

Царевич лёг спать, а Иван – купеческий сын надел шапку-невидимку да поскорей во дворец, через все покои пробежал и в самую опочивальню к Елене Премудрой пробрался. И слушает он, как она тем временем своей любимой служанке наказывает: «Возьми эту золотую парчу, отнеси её к моему башмачнику, пусть он сделает башмачок на мою ногу, да как можно скорее». Побежала служанка, а за ней следом Иван пошёл. Принялся мастер за работу; так и кипит в руках у него дело, так и спорится: молоточком постукивает, шилом покалывает – живо сделал башмачок и поставил на окошко. Иван – купеческий сын взял тот башмачок и сунул его за пазуху. Засуетился мастер: что за притча такая? Из глаз работа сгинула-пропала. Уж он искал-искал, все уголки обшарил – всё понапрасну! «Вот так чудо! – думает. – Никак нечистый со мной пошутил?» Нечего делать, опять взялся за шило, сработал другой башмачок и послал со служанкой к Елене Премудрой.

А Иван опять за ней, как тень, во дворец прокрался в своей шапке-невидимке, за плечами у Елены Премудрой стал и видит, что она за столик села, стала вышивать башмак золотом, крупным жемчугом унизывать, самоцветными камнями сплошь усаживать. Вынул Иван из-за пазухи свой башмачок и сам тоже давай делать: какой она возьмет камушек, такой и он выбирает; где она приткнёт жемчужину, там и он возьмёт, присадит.

Кончила работу Елена Премудрая, смотрит на башмачок, не налюбуется; улыбнулась, да и думает: «Посмотрим, с чем-то завтра царевич покажется?»

А Иван – купеческий сын будит на другой день царевича раным-рано, на заре, и даёт ему из-за пазухи свой башмачок. «Поезжай, – говорит, – к своей суженой, покажи ей этот башмачок, в нём её первая задача!» Умылся, нарядился царевич, поскакал к суженой, смотрит – у неё в покоях её бояре да вельможи, да люди думные все налицо, все в сборе. Заиграла, загремела славная музыка, отворились двери из внутренних покоев, и вышла Елена Премудрая, словно лебедь белая выплыла, на все стороны поклонилась, а царевичу в особицу; потом вынула из кармана башмачок, крупным жемчугом унизанный, самоцветными каменьями усаженный, а сама глядит на царевича, усмехается. Все гости-бояре, вельможи и люди думные, сколько их в палате ни было, так и впились в царевича глазами…

Говорит царевич Елене Премудрой: «Хорош твой башмачок, да без пары он ни на что не пригоден. Ну, да уж так и быть: подарю я тебе другой, такой же точно!» И вынул свой башмачок из кармана, и поставил его рядышком с тем. Вся палата так и ахнула! В один голос закричали бояре, вельможи и думные люди: «Ай да царевич! Достоин жениться на нашей царевне, Елене Премудрой!»

– А вот увидим ещё! – промолвила царевна. – Как-то он другую задачу выполнит! Жду тебя завтра сюда же, царевич, и вот тебе моя задача: к моему незнаемому, неразумному, в перья, в каменья наряженному, принеси и своё под пару, такое же неразумное, в такие же перья да каменья наряженное.

Поклонился царевич и вышел вон сумрачней вчерашнего. «Ну, – думает, – теперь уж верно не сносить мне головы на плечах!» А ему опять навстречу Иван – купеческий сын, опять утешает его с усмешечкой: «Полно, мол, царевич, печалиться! Молись Богу да ложись спать – утро вечера мудренее». Уложил Ивана-царевича, а сам скорей за шапку-невидимку да во дворец; и как раз поспел в то время, когда царевна отдавала приказ своей любимой служанке: «Сходи на птичий двор да принеси мне уточку». Служанка на птичий двор, а Иван за нею; она подхватила уточку под мышку, а Иван селезня сунул за пазуху, и тем же путем назад пришли. Села опять Елена Премудрая к столику, взяла утку, убрала ей крылья лентами, хохолок – яхонтами, на шею ожерелье жемчужное ей повесила; а Иван-то всё смотрит и то же самое творит над своим селезнем.

На другой день опять царевич в ту же палату входит; опять те же в палате бояре да вельможи все в сборе, опять загремела музыка, отворились двери во внутренние покои – Елена Премудрая оттуда вышла, словно пава выплыла. За ней сенные девушки вынесли золотое блюдо, и видят все, что на нём под белым убрусом[26] что-то живое копошится. Тихо-тихо подняла Елена Премудрая убрус с блюда, выпустила уточку и спрашивает царевича: «Угадал ли ты мою загадку?»

– Как не угадать! – говорит царевич. – В этой задаче нет ничего и мудрёного, – а сам сейчас руку в шапку и выпустил своего нарядного селезня.

Все бояре и вельможи в один голос так и ахнули, закричали: «Ай да молодец же, царевич! Достоин взять за себя Елену Премудрую!» Елена Премудрая бровки нахмурила и говорит: «Нет, постойте; пусть исполнит наперёд мою третью задачу; коли он точно молодец, пусть принесёт мне три волоса из головы да три волоса из бороды моего деда, морского царя: тогда я готова за него идти замуж».

Воротился домой царевич темней осенней ночи, ни на что смотреть не хочет, ни с кем не говорит. «Не тужи, царевич!» – успел ему шепнуть на ухо Иван – купеческий сын, а сам за шапку-невидимку, да опять во дворец; видит, что Елена Премудрая в свою колымагу садится, собирается ехать на сине море. И наш Иван в своей шапке-невидимке туда же в колымагу сел и во всю прыть на царевниных борзых конях понёсся к синему морю.

Приехала Елена Премудрая к синему морю, села под скалой прибрежною на большой камень, обернулась лицом к морю синему, стала вызывать морского царя, своего дедушку. Закипело, как в бурю, сине море; и при ясной погодушке вздулась пучина волною великою, заломилась наверху сребро-пенистым гребнем, подкатилась к прибрежью, словно ласкаючись, разбилась легохонько о злат-прибрежный песок, растеклась хрустальными струйками, разметала по бережку жемчужные раковинки – и поднялся из воды по пояс старый, старый дед: на голове копна-копной, седины курчавые серебром на солнце блестят, отливаются, на густые брови космами падают; а лицо, словно мхом, поросло густо-нагусто золотой бородой – на грудь широкой волной опускается, по плечам рассыпается, прикрывает тело до пояса.

Опёрся морской дед о камни своими гусиными лапами, глянул в очи Елены Премудрой своими зелёными очами и вымолвил: «Здравствуй, внучка желанная! Давно я с тобою не видался, давно ты меня не ласкала… А ну-ка, расчеши мне головушку». И припал он ко внучке на колени косматой своей головищею и забылся сладкою дремою… А Елена Премудрая стала по волосам деда гладить, стала седые кудри на пальцы наматывать, в кольца свивать, стала деду на ухо ласковые речи нашёптывать, тихой песенкой его убаюкивать, и как только увидела, что заснул её дед, она и вырвала у него из головы три серебряные волоса. А Иван – купеческий сын у ней из под рук целый пучок выхватил. Дед проснулся, глянул на внучку и промолвил спросонья: «Никак ты с ума сошла? Ведь больно!»

– Прости, дедушка, – говорит Елена Премудрая, – давно я тебе кудрей твоих не разбирала – все-то перепутались.

Дед и не дослушал её, опять захрапел; а царевна немного спустя у него из бороды три волоска вырвала. Иван купеческий сын думает: «И мне нужно», схватил деда за бороду, да целую горсть волос из неё и вырвал… Взревел морской дед, очнулся от сна, да в пучину как бухнет – только пузырья вверх…

На другой день выходит царевна в палату и думает: «Ну, теперь уж царевич мне наверно попался!» И показывает она царевичу три волоса золотых да три серебряных.

– Что, царевич, добыл ли ты такого дива?

– Ну, царевна! Нашла чем хвастаться! Да не хочешь ли я тебе этой дряни по целому пучку подарю!

Завопила вся палата от удивленья, как царевич и точно из-за пазухи вытащил дедовы волосы. Рассердилась Елена Премудрая, побежала в свою опочивальню, стала смотреть в волшебную книгу и видит, что не царевич хитёр, а слуга его любимый – Иван – купеческий сын. Воротилась она к гостям и говорит тихо, вкрадчиво таково: «Не один ты, царевич, мои загадки разгадывал; помогал тебе твой любимый слуга, Иван… Хотелось бы мне посмотреть на доброго молодца – пришли его ко мне поскорей»…

– У меня, царевна, не один слуга, а целых двенадцать.

– Да ты того пришли, которого Иваном зовут.

– Да их и всех зовут Иванами.

– Ну, пусть все приедут, – а сама про себя думает: «Уж я отыщу виноватого».

Прислал царевич своих слуг: явились во дворец двенадцать молодцов, все на одно лицо, рост в рост, волос в волос, голос в голос. «Кто между вами набольший?» А те все разом и загорланили: «Я набольший! Я набольший!» – «Ну, – думает Елена, – так вас не поймала, изловлю другим способом». И велела подать одиннадцать простых чарок, а двенадцатую золотую; налила те чарки дорогим вином и стала добрых молодцов подвивать. А из них никто на простые чарки и глядеть не хочет: все к золотой потянулись и давай её вырывать друг у друга – только шуму наделали да вино расплескали! Видит царевна, что не удалась её штука, и велела слугам царевича во дворце ночевать. С вечера их досыта накормили, напоили, на мягкие перины спать уложили. Как заснули добрые молодцы крепким сном, так и пришла к ним в покой Елена Премудрая, заглянула в свою волшебную книгу и тотчас угадала, который из них Иван – купеческий сын; взяла она ножницы и остригла ему волосы на левом виске, думает: «По этому знаку я завтра его узнаю и казнить велю». Прежде всех проснулся по утру Иван – купеческий сын, схватился за голову и видит – висок-то острижен! Вскочил с постели и давай будить товарищей. «Скорее, – говорит, – берите, братцы, ножницы, стригите себе виски». Через час времени позвали их к Елене Премудрой. Смотрит царевна, а у них у всех виски острижены.

С досады ухватила она свою волшебную книгу и закинула её за печку, позвала к себе царевича и говорит: «Выхожу за тебя замуж! Готовься к свадьбе!» И посылает царевич вперёд своих доб-рых молодцев, говорит Ивану: «Поезжай к сестре, прикажи всё к свадьбе изготовить». Приехал Иван к царевне, рассказал ей о брате и приказание передал.

– Спасибо тебе, доброму молодцу, верному слуге, на твоей службе, – говорит Ивану царевичева сестра, – скажи теперь сам, чем мне тебя пожаловать?

– Да чем пожаловать? – отвечал Иван – купеческий сын. – Прикажи на старое место в темницу посадить. Как его царевна ни уговаривала, он таки настоял на своём.

Приезжает царевич с невестою, встречают его все вельможи, бояре и гости торговые, с удачей поздравляют, хлеб-соль ему подносят… Народу собралось столько, что хоть по головам ступай!

– А где же Иван, мой верный слуга? – спрашивает царевич. – Отчего я его здесь не вижу? Докладывает ему царевна: «Ты же сам приказал его за какой-то сон в темницу посадить».

– Как так, да неужто это тот самый!

– Тот самый, я его только на время к тебе в помощь отпускала.

Приказал царевич привести к себе Ивана, бросился ему на шею, залился слезами, просит не поминать его лихом.

– А знаешь ли ты, царевич, – говорит Иван – купеческий сын, – ведь я потому тебе и не рассказал своего сна, что мне тогда во сне все то привиделось, что после с тобой приключилось! Ну, сам посуди, сказал бы я тебе это, ты бы меня верно полоумным счёл?

И наградил царевич Ивана, сделал его после себя во всём царстве набольшим; а Иван выписал к себе отца с братьями и стали все вместе жить поживать, добра без счёта наживать.

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был старик со старухою, и был у них сын Мартынка. Всю жизнь свою занимался старик охотою, бил зверя и птицу, тем и сам кормился, и семью питал. Пришло время – заболел старик и помер. Мартынка с матерью потужили-поплакали, да делать-то нечего: мёртвого назад не воротишь. Пожили с неделю и приели весь хлеб, что в запасе был. Видит старуха, что больше есть нечего, надо за денежки приниматься. А старик-то оставил им двести рублей. Больно не хотелось ей починать кубышку, однако, сколько ни крепилась, а начинать нужно – не с голоду ж помирать!

Отсчитала сто рублей и говорит сыну:

– Ну, Мартынка, вот тебе сто рублей; пойди попроси у соседей лошадь, поезжай в город да закупи хлеба; авось как-нибудь зиму проживём, а весной станем работу искать.

Мартынка выпросил телегу с лошадью и поехал в город. Едет он мимо мясных лавок – шум, брань, толпа народу. Что такое?

А то мясники изловили охотничью собаку, привязали к столбу и бьют её палками; собака рвётся, визжит, огрызается…

Сжалился Мартынка над бедной собакой и говорит мясникам: «Братцы! За что вы бьёте бедного пса так немилостиво?»

– Как его не бить, когда он целую тушу говядины испортил?

– Полно, братцы, не бейте – лучше мне продайте.

– Пожалуй, купи, – говорят, шутя, мясники, – только мы за этакое сокровище меньше ста рублей не возьмём.

– Ну, сто так сто, – отвечал им Мартынка, вынул деньги и отдал за собаку.

А собаку ту Журкой звали. Приехал Мартын домой, мать и спрашивает его: «Что купил?»

– А вот Журку купил, – отвечает ей сын.

Мать на него с бранью набросилась, стала его укорять: «Не стыдно ли тебе? Нам скоро есть будет нечего, а ты на поганого пса сколько денег извел». На другой день опять посылает старуха своего сына в город и говорит: «Вот тебе последние наши сто рублей – купи хлеба запас, последние поскрёбышки по закромам собрала да лепёшку спекла, а завтра и того не будет!»

Приехал Мартынка в город, стал по улицам ходить да присматриваться, и видит – мальчишка зацепил кота верёвкой за шею и тащит к воде.

– Постой, – закричал Мартын, – куда Ваську тащишь?

– Тащу топить его.

– За какую провинность?

– Блудлив очень: целого гуся стянул.

– Не топи, лучше продай мне.

– Купи за сто рублей, – сказал мальчик.

– Ну, сто так сто – бери деньги. – И взял у мальчишки Ваську.

– Что купил, сынок, – спросила мать?

– А вот кота Ваську.

– А ещё-то что?

– Коли б деньги остались, может быть, купил бы ещё что-нибудь.

– А-а-а, так ты вот какой беспутный! – закричала на сына старуха. – Ступай же из дома вон, ищи себе хлеба по чужим людям!

Не посмел Мартын матери прекословить, взял с собою Журку да Ваську и пошёл в соседнее село работы искать. Навстречу ему мужик богатый.

– Куда, свет, идёшь?

– В батраки хочу наняться.

– Ступай ко мне, только я работников без ряды[27] беру: прослужишь год, так в накладе не будешь.

Согласился Мартын и без устали целый год на того мужика работал. Пришёл срок к расплате, повёл мужик Мартына в амбар, показал ему на два полных мешка, и говорит: «Какой хочешь, тот и бери!» Смотрит Мартын: в одном мешке серебро, а в другом песок, – и раздумался: «Это видно штука-то неспроста придумана. Дай возьму я песок, что-то из этого выйдет?»

Взвалил Мартын мешок с песком на спину и пошёл искать другого места. Шёл-шёл и забрёл в тёмный, дремучий лес. Среди леса поляна, на поляне огонь горит, в огне девица сидит, да такая красавица, что посмотреть любо! И говорит красавица: «Мартын – вдовий сын, если хочешь добыть себе счастье, избавь меня! Засыпь это пламя песком, который ты за верную службу получил».

«И вправду! – подумал Мартынка. – Чем на спине этакую тяжесть таскать, лучше человеку пособить». Развязал мешок и весь песок свой на огонь высыпал. Огонь тотчас погас, а красная девица обернулась змеею, вскочила доброму молодцу на грудь, обвилась кольцом вокруг его шеи и провещала: «Не бойся меня, Мартын – вдовий сын! Иди смело за тридевять земель, в подземное царство, где мой батюшка царствует. Только помни: будет он тебе давать много злата и серебра, и камней самоцветных – ты ничего не бери, а проси у него с мизинного перста колечко. То кольцо непростое: перекинешь его с руки на руку – тотчас двенадцать молодцов явятся, и что бы им ни было приказано, все за единую ночь выполнят».

Отправился молодец в дальний путь-дорогу, долго ли, коротко ли шёл, стал подходить к тридесятому царству и очутился наконец в таком месте, где поперёк дороги лежал огромный камень. Тут змея соскочила с его шеи, ударилась о сырую землю и сделалась по-прежнему красной девицей.

– Ступай за мной! – говорит она Мартыну и показала ему лазейку под камнем.

Долго шли они подземным ходом и вышли на широкое поле, под ясное небо, а на том поле дворец был выстроен – весь порфировый, с золотой кровлей чешуйчатой, с золотыми островерхими маковицами.

– Вот тут и живёт отец мой, царь этой подземельной стороны, – сказала Мартыну красная девица.

Вошли во дворец странники, и встретил их царь ласково, поприветствовал.

– Дочь ты моя милая, – сказал он красной девице, – не чаял я тебя увидеть здесь! Где же ты столько лет пропадала?

– Свет ты мой, батюшка! И совсем бы я пропала, кабы не этот добрый человек: он меня от смерти неминучей спас!

Обернулся царь, посмотрел на Мартына приветливо и говорит:

– Спасибо тебе, добрый молодец! Готов я тебя за твою добродетель наградить, чем ты пожелаешь: бери злата, серебра и каменьев самоцветных, сколько душа твоя захочет.

– Спасибо и тебе, царь-государь, на добром слове. Только мне ни камней самоцветных, ни золота, ни серебра не надобно, а коли будет такая твоя милость, коли точно меня хочешь пожаловать, дай мне колечко с твоей царской руки с мизинного перста. Стану я на то колечко посматривать, тебя вспоминать; а сыщу себе невесту по нраву, так ей подарю…

Царь тотчас снял кольцо, отдал Мартыну и примолвил: «Изволь, добрый молодец, владей кольцом на здоровье! Только с уговором: никому не сказывай, что кольцо у тебя непростое – сам себе беду накличешь».

Мартын – вдовий сын сказал царю «спасибо», взял кольцо и пустился обратно тем самым путём, каким в подземельное царство пришёл. Воротился он на родину, отыскал свою мать-старуху, и стали они вместе жить да поживать без всякой нужды и печали. Казалось бы, так Мартыну и жить – не тужить; так нет, захотелось Мартыну жениться, да ещё и жену-то взять за себя не ровню, королевскую дочку. Пристал он к матери, посылает её свахою.

– Ступай, – говорит, – к самому королю, высватай за меня прекрасную королевну.

– Эх, сынок, – говорит ему мать-старуха, – рубил бы ты дерево-то по себе, лучше бы вышло. А то вишь что выдумал! Как я пойду к королю за тебя его дочь сватать, не сносить будет ни тебе, ни мне головы на плечах.

– Ничего не бойся, матушка! Коли я посылаю, значит, смело иди. Да без ответа от короля ко мне и не ворочайся!

Поплелась старуха в королевский дворец. Вошла она на королевский двор да так без доклада и лезет к самому королевскому крыльцу. Ей часовые руками машут, знаками показывают, что там никому ходить не приказано: она и в ус не дует – лезет, да и всё тут.

Набежали тут королевские слуги всякие, ухватили старуху под руки, хотели её потихоньку с крыльца долой свести – так куда! Старуха подняла такой крик, такую брань, так на всех накинулась, что и сам король в своей высокой резной палате услыхал шум и в окошко на двор выглянул: видит, что слуги его тащат с крыльца какую-то старуху, не пускают её в королевские покои, а старуха упирается и кричит благим матом: «Не пойду отсюда! Я к королю за добрым делом пришла!» Велел король допустить к себе старуху.

Вошла старуха в резную палату и видит – в переднем углу, на высоком резном стуле, на подушках червчатого бархата сидит король, думу думает среди своих вельмож и советников. Помолилась старушка на иконы и поклонилась королю низехонько.

– Что скажешь, старушка? – король вымолвил.

– Да вот пришла к твоей милости, не во гнев будь тебе сказано: пришла я к тебе свахою.

– Что ты, баба, или не в своём уме? – промолвил король и насупился.

– Нет, король-батюшка, не изволь гневаться, изволь ответ дать: у тебя товар – дочка-красавица, у меня купец – сын-молодец, такой умница, такой хитрец и на все руки мастер, что тебе зятя лучше и не надобно. Вот ты и скажи мне напрямик – отдашь или нет свою дочку за моего сына?

Слушал-слушал старуху король и сначала было темней ночи нахмурился, да потом думает: «Стоит ли на глупую старуху мне, королю, гневаться?» И подивились советники королевские – видят, у короля на лбу морщины разгладились, посмотрел он на старуху с усмешкою:

– Коли сын твой такой хитрец да на все руки мастер, так пусть он мне за единые сутки построит богатейший дворец насупротив моего, а между тем дворцом и моим пусть повесит хрустальный мост, да чтобы по сторонам того моста росли кудрявые яблони, с золотыми и серебряными яблоками, а на тех яблонях распевали бы райские птицы. А по правую руку от хрустального моста пусть построит пятиглавый собор, золотые маковки: было бы где ему венец с моей дочкой принять, было бы где и свадьбу сыграть. А коли сын твой всего этого не выполнит, то за дерзость твою и его велю я вас смолой вымазать, в пуху, в перьях выкатать, да на посмешище добрым людям в клетках на площадь вывесить.

И ещё светлей король улыбнуться изволил, а вельможи да советники его со смеху покатились, в один голос его мудрость хвалить стали; сами думают: «То-то мы натешимся, как нам старуху с сыном в клетках показывать станут! Вестимое дело, скорее у него борода на ладони вырастет, нежели он такую мудрую задачу выполнит». А старуха так и обомлела.

– Что же, – говорит королю, – это твоё последнее государское слово? Так и сыну передать прикажешь?

– Так и сыну передай: коли задачу выполнит, отдам за него дочку; а не выполнит, в клетку вас обоих засажу.

Идёт старуха домой еле жива, из стороны в сторону так и шатается, горючими слезами заливается; увидала Мартынку, вопит ему издали: «Сказывала я тебе, сынок, руби по себе дерево! Вот теперь и пропали наши головушки!» И всё она сыну рассказала, как было.

– Полно, матушка, – говорит Мартынка, – молись-ка Богу, да ложись почивать: утро вечера всегда мудренее.

А сам вышел за избу, перекинул колечко с руки на руку, и как явились к нему двенадцать молодцов, как спросили: «Что тебе угодно?» Он и передал им королевскую задачу. Отвечали двенадцать молодцов: «К завтрему всё будет готово!»

Проснулся царь на другой день, видит: перед самым дворцом его другой дворец высится; ведёт к тому дворцу хрустальный мост, по бокам моста стоят кудрявые яблоньки, висят на них золотые яблоки, распевают на тех яблонях птицы райские; а по правую руку от моста, как жар горят на солнце, золотые соборные маковки, и гудит-звонит на все стороны соборный колокол… Пришлось королю слово сдержать – скрепился он, наградил зятя большим чином, дал за дочкой богатое приданое и выдал её замуж. Велик был пир, рекой лилось на нём вино, мёд-пиво – пьяное…

Живёт Мартын во дворце своём; сладко пьёт, сладко ест, как сыр в масле катается. Только королевне больно не по сердцу он приходится: её злоба берёт, как подумает, что выдали её не за царя-царевича, не за короля-королевича, не за славного князя заморского, а за простого Мартына – вдовьего сына! И стала она всё подумывать, как бы ей от своего мужа немилого избавиться! Стала она к нему ластиться, стала за ним ухаживать, во всём ему угождать да прислуживать, а сама между тем, как останется с ним с глазу на глаз, об его мудростях да хитростях выспрашивать…

И случилось однажды, когда он у короля в гостях бывши, подпил да подгулял порядком и, вернувшись домой, лёг отдыхать, пришла к нему королевна, стала его умасливать, хорошими речами убаюкивать да крепким мёдом упаи-вать – и добилась-таки своего: рассказал ей Мартын про своё волшебное кольцо, научил её как с ним обращаться следует. И чуть только заснул-захрапел Мартынка, сняла у него королевна с мизинного пальчика волшебное кольцо, вышла на широкий двор, перекинула колечко с руки на руку. Тотчас явилось пред ней двенадцать молодцов: «Что угодно? Что надобно?»

– Чтобы к утру не было здесь ни дворца, ни моста, ни собора, а по-прежнему стояла старая избушка. Бросьте в ней этого пьяницу, а меня от него унесите в тридесятое царство.

– Будет исполнено! – отвечали в один голос двенадцать молодцов.

Утром проснулся король, хотел зятя с дочкой проведать, вышел на крыльцо, глядь: ни дворца, ни моста, ни собора, ни сада. На месте их стоит одна ветхая избушка, на бок скривившись, еле деряштся[28]. Послал король к зятю, приказал его к себе привести, стал его допрашивать, а Мартынка смотрит ему в глаза и хоть бы слово вымолвил. Приказал король судить своего зятя, зачем-де обольстил его волшебством и сгубил его дочку, прекрасную королевну, и осудили Мартынку посадить в высокий каменный столб, не давать ему ни есть, ни пить: пусть помрёт с голоду.

И вспомнили тут Журка да Васька, как Мартынка их от злой смерти спас, сошлись вместе, стали совет держать. Журка-то ворчит да гневается, за хозяина готов бы всех в клочья изорвать, да невмочь! А Васька мурлычит да ластится, да лапкой бархатной за ухом чешет, а сам про себя думу думает… И придумал блудливый кот, говорит Журке: «Пойдём-ка по городу, как только встретится нам калачник с лотком, ты ему живо подкатись под ноги, сбей у него лоток с головы; да смотри, не сплошай, а я тотчас похватаю калачи, да и потащу их к хозяину».

Сказано – сделано; побежали кот с Журкой по городу, повстречали калачника… Несёт лоток на голове, по сторонам посматривает, громким голосом покрикивает: «Калачи горячи! Сейчас из печи!» Подкатился ему Журка под ноги, споткнулся калачник, встряхнулся лоток, калачи с лотка посыпались… Да пока в сердцах-то калачник за Журкой гонялся, Васька все калачи в кусты потаскал. Потом прибежали кот с Журкой к башне, где был Мартынка посажен, притащили с собою запасы хлебные, вскарабкался Васька вверх; влез в окошечко, окликает хозяина: «Жив ли?»

– Еле жив, – отвечает Мартынка, – совсем отощал без еды; не чаял я, что придётся мне помирать голодной смертью.

– Постой, не тужи, мы тебя накормим, – говорит ему Васька, и давай ему таскать снизу то булочку, то калачик…

Натаскал Васька хозяину большой запас; и говорит: «Идём мы с Журкой, хозяин, в тридевятое царство добывать тебе обратно твоё волшебное кольцо. Смотри же, чтобы хватило тебе хлеба до нашего возвращения». Попрощались оба с хозяином и отправились в дальний путь.

Бежали, бежали, везде следы разнюхивали да по следу дорогу распознавали, везде к речам людским прислушивались, везде около других собак да кошек вертелись, о королевне расспрашивали и дознались, наконец, что они недалеко от того тридевятого царства, куда она двенадцати молодцам перенести себя приказала.

Прибегают они в то царство, подходят ко дворцу, подружились там со всеми кошками да собаками, у всех о королевнином житье-бытье расспрашивают, о волшебном кольце речь заводят – никто им ничего путного сказать не может.

И случилось однажды Ваське во дворцовом подполье охотиться… Подстерёг он большую толстую мышь, набросился на нее, впустил в нее свои кривые когти, хочет её с головы начинать. Взмолилась ему большая мышь:

– Васенька! Не тронь меня, не губи! Авось я тебе пригожусь: что смогу, всё для вас сделаю. А погубишь меня, мышиного царя, пропадёт без меня всё моё мышиное царство.

– Так и быть, – говорит Васька, – я тебя пощажу, только ты мне вот какую службу сослужить должен: в этом дворце живёт королевна, нашего хозяина злая жена; утащила она у него чудодейное колечко; добудь ты мне его во что бы то ни стало, а до той поры я тебя из когтей не выпущу.

– Ладно, попытаюсь, – говорит мышиный царь и ну пищать, свой народ сзывать.

Собралось видимо-невидимо мышей, и больших, и малых; обсели кота Ваську, ждут, что им из-под Васькиных когтей мышиный царь говорить станет.

И сказал им мышиный царь: «Кто из вас возьмётся добыть от королевны чудодейное колечко, тот меня спасёт от злой смерти и того я по себе набольшим поставлю».

Вызвался один мышонок, говорит: «Я в королевниной опочивальне часто бываю, видел, что королевна какое-то колечко пуще глаза бережёт: днём носит его на мизинном пальце, а ночью в рот за щеку кладёт. Пожалуй, я возьмусь достать тебе это колечко».

И побежал мышонок в королевнину спальню, дождался ночи, и как только королевна заснула, всполз к ней на постель, вытащил из перины лебяжьего пуху и насыпал ей под нос. Попал королевне пух и в нос, и в рот, вскочила она, зачихала, закашлялась и выплюнула волшебное колечко на кроватный ковёр. А мышонок его сейчас подхватил и отнёс мышиному царю на избавленье.

Побежали Васька с Журкой к хозяину, понесли ему кольцо чудодейное. Долго ли, коротко ли шли они, однако ж дошли и к той башне прибежали, в которой Мартынка на голодную смерть был посажен. Кот сейчас полез в окошко, хозяина окликает: «Жив ли Мартын – вдовий сын?»

– Еле в чём душа держится: третий день, как без хлеба сижу.

– Ну, теперь прошли твои беды! Будет опять на твоей улице праздник: мы тебе твоё кольцо принесли.

Обрадовался Мартынка, стал кота гладить, а кот к нему ластится, свои песенки под нос мурлыкает; а под башней внизу Журка прыгает, от радости визжит и лает, и вверх подскакивает. Взял Мартынка, перекинул кольцо с руки на руку – явились двенадцать молодцов: «Что угодно? Что надобно?»

– Пить, есть давайте мне досыта, да чтобы целый день у меня в башне играла знатная музыка.

Как заиграла музыка, так и донесли царю люди добрые, что в башне у Мартынки что-то недоброе творится.

– Ему бы, – говорят, – кажется, давно и в живых быть не приходится, а у него в башне такое веселье идёт: ножами, тарелками стучат, стаканами звенят, и такая знатная музыка играет, что заслушаться можно!

Посылает к башне король нарочного: тот пришёл и заслушался; посылает король своих первых сановников – те все стали и уши развесили… Пришёл к башне и сам король, и на самого от той музыки словно столбняк нашёл. А Мартынка опять призвал своих молодцов, говорит им: «Поставьте по-старому мой прежний дворец, перекиньте от него к королевскому дворцу мост хрустальный, рядом с дворцом чтобы был по-прежнему собор пятиглавый, да чтобы во дворце была моя неверная жена!»

Чуть пожелал, так всё и сделалось. И вышел он из башни, взял тестя-короля за руку, повёл во дворец, привёл в тот покой, где королевна в страхе да в трепете злой смерти себе ожидала, и сказал королю:

– Тестюшко любезный! Много мне бед пришлось от твоей дочки пережить, как мы её будем судить?

– Зять ты мой милый! Смени гнев на милость, усовести её добрым словом, и живите по-прежнему.

И послушал Мартын своего тестя, простил жене её козни и до конца жизни ни с колечком, ни с Журкой да Васькой не разлучался и никаких напастей не ведал.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, а у того царя было три сына. И говорят однажды дети отцу: «Милостивый государь-батюшка! Благослови нас по белу свету поездить, на людей посмотреть, себя показать, своего счастья поискать!» Благословил отец, они поехали в разные стороны.

Младший сын Иван-царевич в тот же день заплутался, ездил-ездил по лесу и выехал на поляну; а на поляне лежит палая лошадь, и около той падали собралось много-премного всякого зверя, птицы и гада. Как завидели звери Ивана-царевича, так отделился от птиц ясен-сокол, подлетел к царевичу, сел ему на плечо и говорит: «Иван-царевич! Раздели нам эту лошадь; лежит она здесь давным-давно, а мы всё из-за неё спорим, и как поделить её – не придумаем».

Слез царевич с своего добра коня и разделил падаль: зверям – кости, птицам – мясо, кожа – гадам, а голова – муравьям.

– Спасибо, Иван-царевич! – говорят ему в один голос и звери, и птицы, и гады. – За твою услугу, можешь ты теперь обращаться в любого зверя, в любую птицу, в любого гада; только скажи: хочу быть ясным соколом, по поднебесью летать, или хочу быть малым мурашом, по былиночкам ползать – и будет тебе по желанию.

Поблагодарил зверей, птиц и гадов Иван-царевич и поехал дальше. Ехал, ехал он, и прибыл в дальнее царство. И говорят ему того царства люди:

– Всем бы у нас жить хорошо, и привольно, и сыто, да стряслась у нас беда великая – около нашего стольного города есть гора хрустальная, и в той горе с недавних нор три страшные змея гнездиться стали, и каждый день к себе в гору то людей, то скот тащат, да так уж вот почти полцарства к себе в гору перетаскали.

– Так неужели же не нашлось у вас никого, кто бы против тех чудовищ вышел и в самое бы их гнездо проник…

– Нет, добрый молодец, не нашлось такого удальца!

И пошёл Иван-царевич к царю того царства, говорит:

– Царь-государь! Не примешь ли ты меня к себе на службу?

– Как не принять такого молодца! Мне такие молодцы нужны; я и то ни день, ни ночь не сплю – всё думаю, как бы мне мою дочь от змеев уберечь, а они то и дело, каждый день к себе красных девиц в гору таскают, всю страну мою разоряют.

И остался Иван-царевич у того царя на службе, и стал ко всему присматриваться да прислушиваться. И точно, что ни день, то беда: то один, то другой к царю с плачем да с воплями идут, на своё горе жалуются… Один кричит: «Царь-государь! У меня трёхглавый змей последнюю коровушку унёс!» А другой вопит: «Царь-государь! У меня трёхглавый змей дочку-невесту похитил!»

И все царя в один голос молят: «Царь-батюшка! Выищи ты нам такого человека на всём белом свете, который бы нас от тех чудовищ избавить мог: такому удальцу мы бы все свои животы отдали!»

А царь и голову повесил и только знай из казны своей всех оделяет… И говорит ему Иван-царевич:

– Царь-государь! Прискучило мне твоё разоренье видеть, слезы да вопли слышать – хочу я своей удали попытать и либо голову сложить, либо тех чудовищ сокрушить.

– Жаль мне тебя, добрый молодец, ни за что погибнешь.

– Уж за это я и в ответе буду, только ты прикажи мне своё царское стадо пасти и, чтобы с ним ни случилось, на меня не посетуй!..

– Не то, что стадом, а хоть и всей казной моей распоряжайся – только нашему горю пособи.

Нарядился Иван-царевич стариком-пастухом, погнал своё стадо к самой хрустальной горе. Вдруг застучало-загремело в горе, вылетел из неё трёхглавый змей и кричит Ивану-царевичу:

– Не за своё дело взялся, Иван-царевич! Где бы сражаться доброму молодцу, а он стадо пасёт! Давай сюда трёх коров!

– Жирно будет! – отвечает царевич. – Я и сам-то в суточки ем по одной уточке, а ты трёх коров захотел. Нет тебе ни одной!

Змей на него распалился, бросился, а Иван-царевич обернулся ясным соколом, выклевал ему очи, да и порубил ему одну за другой все три головы.

На другой день опять у хрустальной горы пасёт царское стадо Иван-царевич, и опять застучало, загремело в горе, вылетел оттуда шестиглавый змей, требует у царевича шесть коров. А Иван-царевич и говорит: «Нет тебе ни одной!» Змей зашипел в ярости, на царевича кинулся, а тот опять обернулся ясным соколом, выклевал у змея его огненные очи, да у слепого и порубил все шесть голов.

И разнеслась в народе молва про удаль и храбрость Ивана-царевича, и повалил народ ему навстречу, когда он вечером к городу стадо царское погнал… Все его, как благодетеля, встречают, руки у него целуют, шапки вверх кидают. Сам царь на дворцовое крыльцо к нему вышел и говорит ему: «Будь ты мне вместо сына родного и моему царству наследником – вот тебе в невесты моя единая дочь». И вывел царевну, и подвел её к Ивану-царевичу, а народ-то ликует, кричит: «Нашему царю слава, и нашему избавителю слава!»

У царя не пиво варить, не вино курить, – сряду же на другой день и свадьбу назначили. Да сыграть-то её не успели!.. Прибежали утром к царю царевнины девушки, говорят: «Царь-батюшка! Опять на нас беда стряслась нежданно-негаданно! Нынче только было вышла с нами царевна в сад погулять – откуда ни возьмись двенадцатиглавый змей: подцепил её на крыло и унёс в хрустальную гору».

Заплакал царь, как малый ребёнок, кличет к себе Ивана-царевича, молит-просит его: «Помоги моему горю, выручи дочь от хищника, спаси свою невесту от лютой смерти!» Не заставил себя просить Иван-царевич: шапку на брови, да нож за пояс – и в путь.

Приходит к хрустальной горе, обернулся малым мурашиком и пролез через скважинку в самую середину горы. Видит он там, в хрустальной палате на скамьях, крытых червчатым бархатом, сидят красные девицы, так слезами и разливаются, а между красными девицами и его невеста-царевна сидит, пригорюнившись, слёзы ронит…

– Не плачь, красная девица, – говорит ей Иван-царевич, – я тебя из неволи пришёл избавить.

– Не избавить тебе нас из неволи, добрый молодец! Нас только тот избавит, кто двенадцатиглавого змея побьёт, пополам рассечёт, из груди у него сердце вырвет, из сердца его семечко вынет, то семечко зажжёт да к хрустальной горе поднесёт – тогда она растает, и все мы на волю выйдем!

– А где мне того змея найти?

– Ступай на батюшкино озеро, туда он каждое утро на водопой летает, из того озера силу набирает.

Вышел опять Иван-царевич из хрустальной горы на вольный свет, пришёл к царю и говорит: «Царь-государь, завтра, раным-рано, до солнечного восхода, прикажи поставить на берег твоего озера бочку-сороковку зелена вина, чтобы было чем подкрепиться, как стану со змеем биться». Выкатили бочку зелена вина на берег озера, вышиб у неё дно Иван-царевич, а сам залёг за куст – змея дожидается. Чуть только стал туман рассеиваться, зашумело-загремело в воздухе и спустился к озеру двенадцатиглавый змей, стал из озера воду тянуть и вдруг увидел Ивана-царевича.

– Ты здесь зачем, червяк негодный! Чего тебе надобно?

– А затем я здесь, чтобы с тобою в бой вступить, от тебя царство избавить.

– Где же тебе со мной биться? Моя сила в озере; пока я из него всей воды не выпью, до тех пор ты и не одолеешь меня.

– А моя сила в этой бочке: как стану в бою слабеть, только стоит хлебнуть один глоток из неё, так хоть три дня бейся – не устанешь.

И стал он со змеем биться… Бился, бился и нарочно отошёл от своей бочки. А змей-то думает: «Погоди, я всю силу твою в конец уничтожу», – да как кинется на бочку-сороковку, как ухватит её, да как выпьет её одним духом – так тут же и упал, и ослабел на месте, охмелевши. А добрый молодец недолго думал, подскочил к нему, все головы ему ссёк, сердце у него из груди вырвал, из сердца семечко вынул, зажёг его и бросил на хрустальную гору. И вмиг та гора растаяла, и все, кто в ней были, на вольный свет вышли… То-то слёз было, то-то радости! Тут Иван-царевич и счастье своё нашёл, с царевной обвенчался… И я сам на той свадьбе был, мёд-пиво пил, три дня был без ног, да с неделю головы поднять не мог.

Помер старик со старухою, оставили по себе сына-малолетка и в бедности, и не в разуме. Взял его дядя к себе, стал кормить, поить, а как вырастил, заставил овец пасти. И призывает он однажды племянника, хочет попытать его ум-разум и говорит ему: «Вот тебе стадо баранов, гони их на ярмарку и получи с них барыш, да так, чтобы и ты с баранами был бы сыт, и бараны были бы целы, и все до единого налицо».

«Как тут быть?» – думал сиротинка; выгнал баранов в чистое поле, сел при дороге, да и задумался. Идёт мимо его красна девица и спрашивает:

– О чём ты, добрый молодец, задумался?

– Как не задуматься? Дядя меня, сиротинку, вконец изобидел – такую задал задачу, что я, сколько ни ломал головы, никак разрешить не могу.

– Какую же задачу он тебе задал?

– А вот, говорит, поди на ярмарку и баранов туда же гони, и получи с них барыш, да так, чтобы и ты с баранами был бы сыт, и бараны были бы целы, и все до единого налицо.

– Ну, эта задача нехитрая, – говорит девица, – остриги баранов, снеси волну их на ярмарку и продай – вот у тебя и барыш с них будет, и бараны останутся в целости, и ты сам с ними из барыша прокормишься.

Парень поблагодарил девицу да так и сделал: остриг баранов, волну с них на ярмарке продал, пригнал домой стадо и вырученные деньги дяде принёс.

– Хорошо, – говорит дядя племяннику, – только ведь ты верно это не своим разумом надумал? Чай тебя научил кто-нибудь?

Парень признался.

– И точно, – говорит, – не своим разумом, шла мимо меня красная девица, она и научила.

– Вот бы тебе эту разумницу в жёны себе высватать хорошо было! А то ты сирота, у тебя ни кола, ни двора, да и разумом-то ты не очень боек…

– Что же, – говорит сиротинка дяде, – я на ней жениться не прочь…

– Ну, так вот, ещё для меня одну службу сослужи: свези в город хлеб на базар. Как его продашь да назад вернёшься, так я за тебя ту девицу и сосватаю.

Повёз племянник в город дядин хлеб продавать и съехался на дороге с мельником-богачом.

– Ты в город, что ли? – спрашивает мельник.

– В город, на базар, дядин хлеб продавать.

– Ну, так поедем до города вместе.

– Поедем.

Едут они путём-дорогою, мельник в своей одноколке, на сытом гнедом коне, а сиротинка в своей тележонке, на плохой соловенькой кобылке. Остановились рядком в поле ночевать; коней отпрягли, а сами спать полегли. И случись так в ту же ночь, что соловенькая кобылка принесла жеребёнка. Богач-мельник раньше сиротинки проснулся, увидел жеребёнка и загнал его под свою одноколку. Как проснулся сиротинка, так и завязался между ними горячий спор. Сиротинка говорит: «Мой жеребёнок, потому его моя кобылка принесла». А жадный мельник говорит: «Нет, мой! Потому твоя кобылка под моей одноколкой ожеребилась».

Спорили-спорили, дошло дело до суда, и как в город приехали, пошли в суд тягаться. И говорит им судья: «У нас в городе такой порядок на суде заведён: кто хочет судиться, тот прежде всего должен четыре загадки отгадать. Вот вы и скажите мне: что всего в свете сильнее и быстрее? Что всего в свете жирнее? Что всего мягче? И что всего милее?» И положил им судья три дня сроку на ответ. «Коли мои загадки отгадаете, рассужу вашу тяжбу по правде; а нет – не прогневайтесь».

Пошёл богатый мельник к своей мельничихе и рассказал ей, как было дело и какие ему судья загадки загадал. «Все твои загадки немудреные, – говорит мельничиха, – если спросят тебя, что всего на свете сильнее да быстрее, так ты скажи им, что у моего батюшки караковая лошадь была, такая-то сильная да прыткая, что зайца догоняла. А коли спросят, что всего жирнее, так разве ты не знаешь – у нас в хлеву второй год боров кормится: такой стал жирный, что его и ноги, вон, не держат. Ну, третья загадка, что всего в свете мягче – вестимо дело, пуховик – уж мягче ничего не выдумаешь. А как спросят, что всего в свете милее, ты так и скажи: что же всего милей мужу, как не жена?» На том и порешили.

А сиротинка вышел из города в поле, сел при дороге и закручинился. Сидит он, да о своём горе думает; а по дороге мимо него идёт та же красная девица.

– О чём опять, добрый молодец, закручинился?

– Да вот задал мне судья такие четыре загадки, что мне их во весь век не разгадать будет, – и рассказал девице, как всё дело было. Девица усмехнулась, да и говорит:

– Ступай ты к судье, да и скажи ему: сильней и быстрей всего в свете – ветер; жирнее всего – земля: что ни рас-тёт, что ни живёт на ней – всех она питает! Мягче всего – рука: на что бы ни лёг человек, а всё руку под голову положит. А уж милее сна ничего нет на свете.

Поклонился сиротинушка в пояс девице и говорит ей: «Спасибо тебе, разумница, что ты меня из беды выручила».

Как прошло три дня да сошёлся на суде сиротинушка с мельником, так и сказали они судье свои разгадки. А на суде на ту пору сам царь присутствовал. Полюбились ему ответы сиротинки, приказал он порешить тяжбу в его пользу, а мельника из суда со стыдом прогнать. Потом и говорит царь сиротинушке:

– Сам ли ты до этих отгадок дошёл или кто-нибудь научил?

– Коли правду сказать, так не сам: научила меня отгадкам красная девица.

– Хорошо она тебя научила: должно быть, она разумница. Поди же ты к ней и от моего имени скажи ей вот что: коли она такая мудрая да разумная, так пусть завтра наутро ко мне явится: ни тычком, ни на лошади, ни нагая, ни одетая, и с гостинцем да без подарочка. Сумеет она это выполнить – по-царски её награжу, над старшими старшей поставлю.

Вышел опять сиротинка за город и опять запечалился; говорит себе: «Я даже не знаю, не ведаю, где найти мне красную девицу, а тут ещё и задачу какую ей передать приказано». Только он это успел подумать, а по дороге мимо него идёт опять та же девица-разумница. Рассказал ей сиротинка, как царю его разгадки понравились, как он сам красную девицу захотел повидать и её мудрость испытать, и как её наградить посулил.

Подумала девица и говорит сиротинке: «Достань ты мне козла долгобородого да сеть большую рыболовную, да поймай мне пару воробьёв. Завтра утром мы здесь же сойдёмся, и если я от царя получу награду, так с тобой поделю её поровну».

Исполнил сиротинка приказание девицы и стал её на другое утро поджидать на дороге. Пришла девица, скинула с себя сарафан и окуталась сетью рыболовною с головы до ног; потом села на козла, взяла в руки по воробью и приказала себя во дворец вести.

Привёз её молодец к царю во дворец; а она царю поклонилась и говорит:

– Вот, царь-государь, прибыла я к тебе ни пешком, ни на лошади, ни нагая, ни одетая, привезла тебе и гостинец, да не подарочек.

– А где же он у тебя? – спрашивает царь.

– А вот здесь, – и подаёт девица царю живых воробьёв.

Только было хотел он их взять у неё из рук, как воробьи вспорхнули и улетели.

– Ну, – говорит царь, – вижу, что ты умом со мной потягаться можешь; оставайся же у меня во дворце; ходи-присматривай за моими детками, а я тебе положу за это богатое жалованье.

– Нет, царь-государь, не могу принять этой милости: я обещала доброму молодцу за его услуги, что поделюсь с ним наградою.

– Ну вот ты и мудра, и разумна, а в этом деле спуталась, рассудить не сумела; я тебе даю место важное и почётное, с большим жалованьем, а ты этой награды с молодцом разве поделить не можешь?

– Да как же поделить-то?

– А вот как, разумница: коли люб тебе добрый молодец, так выйди ты за него замуж: и почёт, и жалованье, и труды, и горе, и радость светлая – всё у мужа с женою пополам бывает.

– Разумен и ты, царь-государь! Я тебе и перечить больше не стану, – сказала красная девица и вышла она за сиротинку замуж.

И хоть был сиротинка умом не боек, да сердцем прост и добр, и с разумной женой прожил весь век и в счастье, и в довольстве.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицею; детей у них не было. Стали они бога молить, чтоб создал им детище во младости на поглядение, а под старость на покормление; помолились, легли спать и уснули крепким сном.

Во сне им привиделось, что недалеко от дворца есть тихий пруд, в том пруде златопёрый ёрш плавает, коли царица его скушает, сейчас может забеременеть. Просыпались царь с царицею, кликали к себе мамок и нянек, стали им рассказывать свой сон. Мамки и няньки так рассудили: что во сне привиделось, то и наяву может случиться.

Царь призвал рыбаков и строго наказал поймать ерша златопёрого.

На заре пришли рыбаки на тихий пруд, закинули сети, и на их счастье с первою же тонею попался златопёрый ёрш. Вынули его, принесли во дворец; как увидала царица, не могла на месте усидеть, скоро к рыбакам подбегала, за руки хватала, большой казной награждала; после позвала свою любимую кухарку и отдавала ей ерша златопёрого с рук на руки.

– На, приготовь к обеду, да смотри, чтобы никто до него не дотронулся.

Кухарка вычистила ерша, вымыла и сварила, помои на двор выставила; по двору ходила корова, те помои выпила; рыбку съела царица, а посуду кухарка подлизала.

И вот разом забрюхатели: и царица, и её любимая кухарка, и корова, и разрешились все в одно время тремя сыновьями: у царицы родился Иван-царевич, у кухарки – Иван, кухаркин сын, у коровы – Иван Быкович.

Стали ребятки расти не по дням, а по часам; как хорошее тесто на опаре поднимается, так и они вверх тянутся. Все три молодца на одно лицо удались, и признать нельзя было, кто из них дитя царское, кто – кухаркино и кто от коровы народился. Только по тому и различали их: как воротятся с гулянья, Иван-царевич просит бельё переменить, кухаркин сын норовит съесть что-нибудь, а Иван Быкович прямо на отдых ложится.

По десятому году пришли они к царю и говорят:

– Любезный наш батюшка! Сделай нам железную палку в пятьдесят пудов.

Царь приказал своим кузнецам сковать железную палку в пятьдесят пудов; те принялись за работу и в неделю сделали. Никто палки за один край приподнять не может, а Иван-царевич, да Иван, кухаркин сын, да Иван Быкович между пальцами её повертывают, словно перо гусиное.

Вышли они на широкий царский двор.

– Ну, братцы, – говорит Иван-царевич, – давайте силу пробовать; кому быть большим братом.

– Ладно, – отвечал Иван Быкович, – бери палку и бей нас по плечам.

Иван-царевич взял железную палку, ударил Ивана, кухаркина сына, да Ивана Быковича по плечам и вбил того и другого по колена в землю. Иван, кухаркин сын, ударил – вбил Ивана-царевича да Ивана Быковича по самую грудь в землю; а Иван Быкович ударил – вбил обоих братьев по самую шею.

– Давайте, – говорит царевич, – ещё силу попытаем: станем бросать железную палку кверху; кто выше забросит – тот будет больший брат.

– Ну что ж, бросай ты!

Иван-царевич бросил – палка через четверть часа назад упала, а Иван Быкович бросил – только через час воротилась.

– Ну, Иван Быкович, будь ты большой брат.

После того пошли они гулять по саду и нашли громадный камень.

– Ишь какой камень! Нельзя ль его с места сдвинуть? – сказал Иван-царевич, упёрся в него руками, возился, возился – нет, не берёт сила.

Попробовал Иван, кухаркин сын, – камень чуть-чуть подвинулся. Говорит им Иван Быкович:

– Мелко же вы плаваете! Постойте, я попробую.

Подошёл к камню да как двинет его ногою – камень ажно загудел, покатился на другую сторону сада и переломал много всяких деревьев. Под тем камнем подвал открылся, в подвале стоят три коня богатырские, по стенам висит сбруя ратная: есть на чём добрым молодцам разгуляться!

Тотчас побежали они к царю и стали проситься:

– Государь-батюшка! Благослови нас в чужие земли ехать, самим на людей посмотреть, себя в людях показать.

Царь их благословил, на дорогу казной наградил; они с царём простились, сели на богатырских коней и в путь-дорогу пустились. Ехали по долам, по горам, по зелёным лугам и приехали в дремучий лес; в том лесу стоит избушка на курячьих ножках, на бараньих рожках, когда надо – повёртывается.

– Избушка, избушка, повернись к нам передом, к лесу задом; нам в тебя лезти, хлеба-соли ести.

Избушка повернулась. Добрые молодцы входят в избушку – на печке лежит Баба-яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок.

– Фу-фу-фу! Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух на ложку садится, сам в рот катится.

– Эй, старуха, не бранись, слезь-ка с печки да на лавочку садись. Спроси: куда едем мы? Я добренько скажу.

Баба-яга слезла с печки, подходила к Ивану Быковичу близко, кланялась ему низко:

– Здравствуй, батюшка Иван Быкович! Куда едешь, куда путь держишь?

– Едем мы, бабушка, на реку Смородину, на калиновый мост; слышал я, что там не одно чудо-юдо живёт.

– Ай да Ванюша! За дело хватился; ведь они, злодеи, всех приполонили, всех разорили, ближние царства шаром покатили.

Братья переночевали у Бабы-яги, поутру рано встали и отправились в путь-дорогу. Приезжают к реке Смородине; по всему берегу лежат кости человеческие, по колено будет навалено! Увидали они избушку, вошли в неё – пустёхонька, и вздумали тут остановиться.

Пришло дело к вечеру. Говорит Иван Быкович:

– Братцы! Мы заехали в чужедальнюю сторону, надо жить нам с осторожкою; давайте по очереди на дозор ходить.

Кинули жребий – доставалось первую ночь сторожить Ивану-царевичу, другую – Ивану, кухаркину сыну, а третью – Ивану Быковичу. Отправился Иван-царевич на дозор, залез в кусты и крепко заснул. Иван Быкович на него не понадеялся; как пошло время за полночь – он тотчас готов был, взял с собой щит и меч, вышел и стал под калиновый мост.

Вдруг на реке воды взволновалися, на дубах орлы закричали – выезжает чудо-юдо шестиглавое; под ним конь споткнулся, чёрный ворон на плече встрепенулся, позади хорт[29] ощетинился. Говорит чудо-юдо шестиглавое:

– Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься, а ты, пёсья шерсть, ощетинилась? Аль вы думаете, что Иван Быкович здесь? Так он, добрый молодец, ещё не родился, а коли родился – так на войну не сгодился; я его на одну руку посажу, другой прихлопну – только мокренько будет!

Выскочил Иван Быкович:

– Не хвались, нечистая сила! Не поймав ясна сокола, рано перья щипать; не отведав добра молодца, нечего хулить его. А давай лучше силы пробовать: кто одолеет, тот и похвалится.

Вот сошлись они – поравнялись, так жестоко ударились, что кругом земля простонала. Чуду-юду не посчастливилось: Иван Быкович с одного размаху сшиб ему три головы.

– Стой, Иван Быкович! Дай мне роздыху.

– Что за роздых! У тебя, нечистая сила, три головы, у меня всего одна; вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем.

Снова они сошлись, снова ударились; Иван Быкович отрубил чуду-юду и последние головы, взял туловище – рассёк на мелкие части и побросал в реку Смородину, а шесть голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку вернулся. Поутру приходит Иван-царевич.

– Ну что, не видал ли чего?

– Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетала.

На другую ночь отправился на дозор Иван, кухаркин сын, забрался в кусты и заснул. Иван Быкович на него не понадеялся; как пошло время за полночь – он тотчас снарядился, взял с собой щит и меч, вышел и стал под калиновый мост.

Вдруг на реке воды взволновалися, на дубах орлы закричали – выезжает чудо-юдо девятиглавое; под ним конь споткнулся, чёрный ворон на плече встрепенулся, позади хорт ощетинился. Чудо-юдо коня по бёдрам, ворона по перьям, хорта по ушам:

– Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься, а ты, пёсья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что Иван Быкович здесь? Так он ещё не родился, а коли родился – так на войну не сгодился; я его одним пальцем убью!

Выскочил Иван Быкович:

– Погоди – не хвались, прежде Богу помолись, руки умой да за дело примись! Ещё неведомо – чья возьмёт!

Как махнёт богатырь своим острым мечом раз-два, так и снёс у нечистой силы шесть голов; а чудо-юдо ударил – по колена его в сыру землю вогнал.

Иван Быкович захватил горсть земли и бросил своему супротивнику прямо в очи. Пока чудо-юдо протирало свои глазища, богатырь срубил ему и остальные головы, взял туловище – рассёк на мелкие части и побросал в реку Смородину, а девять голов под калиновый мост сложил.

Наутро приходит Иван, кухаркин сын.

– Что, брат, не видал ли за ночь чего?

– Нет, возле меня ни одна муха не пролетала, ни один комар не пищал!

Иван Быкович повёл братьев под калиновый мост, показал им на мёртвые головы и стал стыдить:

– Эх вы, сони, где вам воевать? Вам бы дома на печи лежать!

На третью ночь собирается на дозор идти Иван Быкович; взял белое полотенце, повесил на стенку, а под ним на полу миску поставил и говорит братьям:

– Я на страшный бой иду; а вы, братцы, всю ночь не спите да присматривайтесь, как будет с полотенца кровь течь: если половина миски набежит – ладно дело, если полна миска набежит – всё ничего, а если через край польёт – тотчас спускайте с цепей моего богатырского коня и сами спешите на помощь мне.

Вот стоит Иван Быкович под калиновым мостом; пошло время за полночь, на реке воды взволновалися, на дубах орлы раскричалися – выезжает чудо-юдо двенадцатиглавое; конь у него о двенадцати крылах, шерсть у коня серебряная, хвост и грива – золотые. Едет чудо-юдо; вдруг под ним конь споткнулся; чёрный ворон на плече встрепенулся, позади хорт ощетинился. Чудо-юдо коня по бедрам, ворона по перьям, хорта по ушам.

– Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься, а ты, пёсья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что Иван Быкович здесь? Так он ещё не родился, а коли родился – так на войну не сгодился; я только дуну – его и праху не останется!

Выскочил Иван Быкович:

– Погоди – не хвались, прежде Богу помолись!

– А, ты здесь! Зачем пришёл?

– На тебя, нечистая сила, посмотреть, твоей крепости испробовать.

– Куда тебе мою крепость пробовать? Ты муха передо мной!

Отвечает Иван Быкович:

– Я пришёл с тобой не сказки рассказывать, а насмерть воевать.

Размахнулся своим острым мечом и срубил чуду-юду три головы. Чудо-юдо подхватило эти головы, черкнуло по ним своим огненным пальцем – и тотчас все головы приросли, будто и с плеч не падали! Плохо пришлось Ивану Быковичу; чудо-юдо стало одолевать его, по колена вогнал в сыру землю.

– Стой, нечистая сила! Цари-короли сражаются, и те замиренье делают; а мы с тобой ужли будем воевать без роздыху? Дай мне роздыху хоть до трёх раз.

Чудо-юдо согласилось; Иван Быкович снял правую рукавицу и пустил в избушку. Рукавица все окна побила, а его братья спят, ничего не слышат. В другой раз размахнулся Иван Быкович сильней прежнего и срубил чуду-юду шесть голов; чудо-юдо подхватило их, черкнуло огненным пальцем – и опять все головы на местах, а Ивана Быковича забил он по пояс в сыру землю.

Запросил богатырь роздыху, снял левую рукавицу и пустил в избушку. Рукавица крышу пробила, а братья всё спят, ничего не слышат. В третий раз размахнулся он ещё сильнее и срубил чуду-юду девять голов; чудо-юдо подхватило их, черкнуло огненным пальцем – головы опять приросли, а Ивана Быковича вогнал он в сыру землю по самые плечи.

Иван Быкович запросил роздыху, снял с себя шляпу и пустил в избушку; от того удара избушка развалилася, вся по брёвнам раскатилася.

Тут только братья проснулись, глянули – кровь из миски через край льётся, а богатырский конь громко ржёт да с цепей рвётся. Бросились они на конюшню, спустили коня, а следом за ним и сами на помощь спешат.

– А! – говорит чудо-юдо. – Ты обманом живёшь; у тебя помощь есть.

Богатырский конь прибежал, начал бить его копытами; а Иван Быкович тем временем вылез из земли, приловчился и отсёк чуду-юду огненный палец. После того давай рубить ему головы: сшиб все до единой, туловище на мелкие части разнял и побросал всё в реку Смородину.

Прибегают братья.

– Эх вы, сони! – говорит Иван Быкович. – Из-за вашего сна я чуть-чуть головой не поплатился.

Поутру ранёшенько вышел Иван Быкович в чистое поле, ударился оземь и сделался воробышком, прилетел к белокаменным палатам и сел у открытого окошечка.

Увидала его старая ведьма, посыпала зёрнышков и стала сказывать:

– Воробышек-воробей! Ты прилетел зёрнышков покушать, моего горя послушать. Насмеялся надо мной Иван Быкович, всех зятьёв моих извёл.

– Не горюй, матушка! Мы ему за всё отплатим, – говорят чудо-юдовы жёны.

– Вот я, – говорит меньшая, – напущу голод, сама выйду на дорогу да сделаюсь яблоней с золотыми и серебряными яблочками: кто яблочко сорвёт – тот сейчас лопнет.

– А я, – говорит середняя, – напущу жажду, сама сделаюсь колодезем; на воде будут две чаши плавать: одна золотая, другая серебряная; кто за чашу возьмётся – того я утоплю.

– А я, – говорит старшая, – сон напущу, а сама перекинусь золотой кроваткою; кто на кроватке ляжет – тот огнём сгорит.

Иван Быкович выслушал эти речи, полетел назад, ударился оземь и стал по-прежнему добрым молодцем. Собрались три брата и поехали домой.

Едут они дорогою, голод их сильно мучает, а есть нечего. Глядь – стоит яблоня с золотыми и серебряными яблочками; Иван-царевич да Иван, кухаркин сын, пустились было яблочки рвать, да Иван Быкович наперёд заскакал и давай рубить яблоню крест-накрест – только кровь брызжет!

То же сделал он и с колодезем и с золотою кроваткою. Сгибли чудо-юдовы жены.

Как проведала о том старая ведьма, нарядилась нищенкой, выбежала на дорогу и стоит с котомкою. Едет Иван Быкович с братьями; она протянула руку и стала просить милостыни.

Говорит царевич Иван Быковичу:

– Братец! Разве у нашего батюшки мало золотой казны? Подай этой нищенке святую милостыню.

Иван Быкович вынул червонец и подаёт старухе; она не берётся за деньги, а берёт его за руку и вмиг с ним исчезла. Братья оглянулись – нет ни старухи, ни Ивана Быковича, и со страху поскакали домой, хвосты поджавши.

А ведьма утащила Ивана Быковича в подземелье и привела к своему мужу – старому старику.

– На тебе, – говорит, – нашего губителя!

Старик лежит на железной кровати, ничего не видит: длинные ресницы и густые брови совсем глаза закрывают. Позвал он двенадцать могучих богатырей и стал им приказывать:

– Возьмите-ка вилы железные, подымите мои брови и ресницы чёрные, я погляжу, что он за птица.

Богатыри подняли ему брови и ресницы вилами; старик взглянул:

– Ай да молодец, Ванюша! Дак это ты взял смелость с моими детьми управиться! Что ж мне с тобою делать?

– Твоя воля, что хочешь, то и делай, я на всё готов.

– Ну да что много толковать, ведь детей не поднять; сослужи-ка мне лучше службу: съезди в невиданное царство, в небывалое государство и достань мне царицу – золотые кудри, я хочу на ней жениться.

Иван Быкович про себя подумал: «Куда тебе, старому чёрту, жениться, разве мне, молодцу!»

А старуха взбесилась, навязала камень на шею, бултых в воду и утопилась.

– Вот тебе, Ванюша, дубинка, – говорит старик, – ступай ты к такому-то дубу, стукни в него три раза дубинкою и скажи: «Выйди, корабль! Выйди, корабль! Выйди, корабль!» Как выйдет к тебе корабль, в то самое время отдай дубу трижды приказ, чтобы он затворился; да смотри не забудь! Если этого не сделаешь, причинишь мне обиду великую.

Иван Быкович пришёл к дубу, ударяет в него дубинкою бессчетное число раз и приказывает:

– Всё, что есть, выходи!

Вышел первый корабль; Иван Быкович сел в него, крикнул:

– Все за мной! – и поехал в путь-дорогу.

Отъехав немного, оглянулся назад – и видит: сила несметная кораблей и лодок! Все его хвалят, все благодарят.

Подъезжает к нему старичок в лодке:

– Батюшка Иван Быкович, много лет тебе здравствовать! Прими меня в товарищи.

– А ты что умеешь?

– Умею, батюшка, хлеб есть.

Иван Быкович сказал:

– Фу, пропасть! Я и сам на это горазд; однако садись на корабль, я доб-рым товарищам рад.

Подъезжает к лодке другой старичок:

– Здравствуй, Иван Быкович! Возьми меня с собой.

– А ты что умеешь?

– Умею, батюшка, вино-пиво пить.

– Нехитрая наука! Ну да полезай на ко-рабль.

Подъезжает третий старичок:

– Здравствуй, Иван Быкович! Возьми и меня.

– Говори: что умеешь?

– Я, батюшка, умею в бане париться.

– Фу, лихая те побери! Эки, подумаешь, мудрецы!

Взял на корабль и этого; а тут ещё лодка подъехала; говорит четвёртый старичок:

– Много лет здравствовать, Иван Быкович! Прими меня в товарищи.

– Да ты кто такой?

– Я, батюшка, звездочёт.

– Ну, уж на это я не горазд; будь моим товарищем.

Принял четвёртого, просится пятый старичок.

– Прах вас возьми! Куда мне с вами деваться? Сказывай скорей: что умеешь?

– Я, батюшка, умею ершом плавать.

– Ну, милости просим!

Вот поехали они за царицей – золотые кудри. Приезжают в невиданное царство, небывалое государство; а там уже давно сведали, что Иван Быкович будет, и целые три месяца хлеб пекли, вино курили, пиво варили. Увидал Иван Быкович несчётное число возов хлеба да столько же бочек вина и пива; удивляется и спрашивает:

– Что бы это значило?

– Это всё для тебя наготовлено.

– Фу, пропасть! Да мне столько в целый год не съесть, не выпить.

Тут вспомнил Иван Быкович про своих товарищей и стал вызывать:

– Эй вы, старички-молодцы! Кто из вас пить-есть разумеет?

Отзываются Объедайло да Опивайло:

– Мы, батюшка! Наше дело ребячье.

– А ну, принимайтесь за работу!

Подбежал один старик, начал хлеб поедать: разом в рот кидает не то что караваями, а целыми возами. Всё приел и ну кричать:

– Мало хлеба; давайте ещё!

Подбежал другой старик, начал пиво-вино пить, всё выпил и бочки проглотил.

– Мало, – кричит. – Подавайте ещё!

Засуетилась прислуга; бросилась к царице с докладом, что ни хлеба, ни вина недостало.

А царица – золотые кудри приказала вести Ивана Быковича в баню париться. Та баня топилась три месяца и так накалена была, что за пять вёрст нельзя было подойти к ней. Стали звать Ивана Быковича в баню париться; он увидал, что от бани огнём пышет, и говорит:

– Что вы, с ума сошли? Да я сгорю там!

Тут ему опять вспомнилось:

– Ведь со мной товарищи есть! Эй вы, старички-молодцы! Кто из вас умеет в бане париться?

Подбежал старик:

– Я, батюшка! Моё дело ребячье.

Живо вскочил в баню, в угол дунул, в другой плюнул – вся баня остыла, а в углах снег лежит.

– Ох, батюшки, замёрз, топите ещё три года! – кричит старик что есть мочи.

Бросилась прислуга с докладом, что баня совсем замёрзла, а Иван Быкович стал требовать, чтоб ему царицу – золотые кудри выдали. Царица сама к нему вышла, подала свою белую руку, села на корабль и поехала.

Вот плывут они день и другой; вдруг ей сделалось грустно, тяжко – ударила себя в грудь, оборотилась звездой и улетела на небо.

– Ну, – говорит Иван Быкович, – совсем пропала! – Потом вспомнил: – Ах, ведь у меня есть товарищи. Эй, старички-молодцы! Кто из вас звездочёт?

– Я, батюшка! Моё дело ребячье, – отвечал старик, ударился оземь, сделался сам звездою, полетел на небо и стал считать звёзды; одну нашёл лишнюю и ну толкать её! Сорвалась звёздочка со своего места, быстро покатилась по небу, упала на корабль и обернулась царицею – золотые кудри.

Опять едут день, едут другой; нашла на царицу грусть-тоска, ударила себя в грудь, оборотилась щукою и поплыла в море. «Ну, теперь пропала!» – думает Иван Быкович, да вспомнил про последнего старичка и стал его спрашивать:

– Ты, что ль, горазд ершом плавать?

– Я, батюшка, моё дело ребячье! – ударился оземь, оборотился ершом, поплыл в море за щукой и давай её под бока колоть. Щука выскочила на корабль и опять сделалась царицею – золотые кудри.

Тут старички с Иваном Быковичем распростились, по своим домам пустились; а он поехал к чудо-юдову отцу.

Приехал к нему с царицею – золотые кудри; тот позвал двенадцать могучих богатырей, велел принести вилы железные и поднять ему брови и ресницы чёрные. Глянул на царицу и говорит:

– Ай да Ванюша! Молодец! Теперь я тебя прощу, на белый свет отпущу.

– Нет, погоди, – отвечает Иван Быкович, – не подумавши сказал!

– А что?

– Да у меня приготовлена яма глубокая, через яму лежит жёрдочка; кто по жёрдочке пройдёт, тот за себя и царицу возьмёт!

– Ладно, Ванюша! Ступай ты наперёд.

Иван Быкович пошёл по жёрдочке, а царица – золотые кудри про себя говорит:

– Легче пуху лебединого пройди!

Иван Быкович прошёл – и жёрдочка не погнулась; а старый старик пошёл – только на середину ступил, так и полетел в яму. Иван Быкович взял царицу – золотые кудри и воротился домой; скоро они обвенчались и задали пир на весь мир. Иван Быкович сидит за столом да своим братьям похваляется:

– Хоть долго я воевал, да молодую жену достал! А вы, братцы, садитесь-ка на печи да гложите кирпичи!

На том пиру и я был, мёд-вино пил, по усам текло, да в рот не попало; тут меня угощали: отняли лоханку от быка да налили молока; потом дали калача, в ту ж лоханку помоча. Я не пил, не ел, вздумал утираться, со мной стали драться; я надел колпак, стали в шею толкать!

В некоем государстве жил-был король; у него было три дочери красоты неописанной. Король берёг их пуще глаза своего, устроил подземные палаты и посадил их туда, словно птичек в клетку, чтобы ни буйные ветры на них не повеяли, ни красно солнышко лучом не опалило. Раз как-то вычитали королевны в одной книге, что есть чудный белый свет, и когда пришёл король навестить их, они тотчас начали его со слезами упрашивать:

– Государь ты наш батюшка! Выпусти нас на белый свет посмотреть, в зелёном саду погулять.

Король принялся было их отговаривать. Куда! И слышать не хотят; чем больше отказывает, тем они пуще к нему пристают. Нечего делать, согласился король на их неотступную просьбу.

Вот прекрасные королевны вышли в сад погулять, увидали красное солнышко, деревья и цветы и несказанно возрадовались, что им волен белый свет; бегают по́ саду – забавляются, всякою травкою любуются, как вдруг подхватило их буйным вихрем и унесло высоко-далеко – неведомо куда. Мамки и няньки всполошилися, побежали к королю докладывать; король тотчас разослал во все стороны своих верных слуг: кто на след нападёт, тому посулил большую награду пожаловать. Слуги ездили-ездили, ничего не проведали, с чем поехали – с тем и назад воротились. Король созвал свой большой совет, стал у думных бояр спрашивать, не возьмётся ли кто разыскать его дочерей? Кто это дело сделает, за того любую королевну замуж отдаст и богатым приданым на всю жизнь наделит. Раз спросил – бояре молчат, в другой – не отзываются, в третий – никто ни полслова! Залился король горючими слезами:

– Видно, нет у меня ни друзей, ни заступников! – и велел по всему государству клич кликать: не выищется ли кто на такое дело из простых людей?

А в то самое время жила-была в одной деревне бедная вдова, и было у неё трое сынов – сильномогучих богатырей; все они родились в одну ночь: старший с вечера, середний в полночь, а меньшой на ранней утренней зоре, и назвали их по тому: Вечорка, Полуночка и Зорька. Как дошёл до них королевский клич, они тотчас взяли у матери благословение, собрались в путь и поехали в столичный град. Приехали к королю, поклонились ему низко и молвили:

– Многолетно здравствуй, государь! Мы пришли к тебе не пир пировать, службу служить; позволь нам поехать, твоих королевен разыскать.

– Исполать[30] вам, добрые мо́лодцы! Как вас по имени зовут?

– Мы – три брата родные: Зорька, Вечорка и Полуночка.

– Чем же вас на дорогу пожаловать?

– Нам, государь, ничего не надобно; не оставь только нашей матушки, призри её в бедности да в старости.

Король взял старуху, поместил во дворец и велел кормить её и поить со своего стола, одевать-обувать из своих кладовых.

Отправились добрые мо́лодцы в путь-дорогу; едут месяц, и другой, и третий, и заехали в широкую пустынную степь. За той степью дремучий лес, а у самого лесу стоит избушка; постучались в окошко – нет отзыва, вошли в двери – а в избушке нет никого.

– Ну, братцы, останемся здесь на время, отдохнём с дороги.

Разделись, помолились Богу и легли спать. Наутро меньшой брат Зорька говорит старшему брату Вечорке:

– Мы двое на охоту пойдём, а ты оставайся дома да приготовь нам обедать.

Старший брат согласился; возле той избушки был хлевец полон овец; вот он, долго не думая, взял что ни есть лучшего барана, зарезал, вычистил и зажарил к обеду. Приготовил всё как надобно и лёг на лавочку отдохнуть. Вдруг застучало, загремело – отворилась дверь и вошёл старичок, сам с ноготок, борода с локоток, глянул сердито и закричал на Вечорку:

– Как смел в моём доме хозяйничать, как смел моего барана зарезать?

Отвечает Вечорка:

– Прежде вырасти, а то тебя от земли не видать! Вот возьму щей ложку да хлеба крошку – все глаза заплесну!

Старичок с ноготок ещё пуще озлобился:

– Я мал, да удал!

Схватил горбушку хлеба и давай его в голову бить, до полусмерти прибил, чуть-чуть живого оставил и бросил под лавку; потом съел зажаренного барана и ушёл в лес. Вечорка обвязал голову тряпицею, лежит да охает. Воротились братья, спрашивают:

– Что с тобой подеялось?

– Эх, братцы, затопил я печку, да от великого жару разболелась у меня головушка – весь день как шальной провалялся, не мог ни варить, ни жарить!

На другой день Зорька с Вечоркою на охоту пошли, а Полуночку дома оставили: пусть-де обед приготовит. Полуночка развёл огонь, выбрал самого жирного барана, зарезал его, поставил в печь; управился и лёг на лавку. Вдруг застучало, загремело – вошёл старичок, сам с ноготок, борода с локоток, и давай его бить-колотить; чуть-чуть совсем не ухлопал! Съел жареного барана и ушёл в лес. Полуночка завязал платком голову, лежит под лавкою и охает. Воротились братья:

– Что с тобой? – спрашивает Зорька.

– Угорел, братцы! Всю головушку разломило, и обеда вам не готовил.

На третий день старшие братья на охоту пошли, а Зорька дома остался; выбрал что ни есть лучшего барана, зарезал, вычистил и зажарил. Управился и лёг на лавочку. Вдруг застучало, загремело – идёт во двор старичок, сам с ноготок, борода с локоток, на голове целый стог сена тащит, а в руках большой чан воды несёт; поставил чан с водою, раскидал сено по двору и принялся овец считать. Видит – опять не хватает одного барана, рассердился, побежал в избушку, бросился на Зорьку и крепко ударил его в голову. Зорька вскочил, ухватил старичка за длинную бороду и ну таскать вповолочку во все стороны; таскает да приговаривает:

– Не узнав броду, не суйся в воду!

Взмолился старичок, сам с ноготок, борода с локоток:

– Смилуйся, сильномогучий богатырь! Не предавай меня смерти, отпусти душу на покаяние.

Зорька вытащил его на двор, подвёл к дубовому столбу и в тот столб забил ему бороду большим железным клином; после воротился в и́збу, сидит да братьев дожидается. Пришли братья с охоты и дивуются, что он цел-невредим. Зорька усмехается и говорит:

– Пойдёмте-ка, братцы, ведь я ваш угар поймал, к столбу привязал.

Выходят на двор, смотрят – старичок с ноготок давно убежал, только половина бороды на столбе мотается; а где он бежал, тут кровь лилась. По тому следу добрались братья до глубокого провала. Зорька пошёл в лес, надрал лыков, свил верёвку и велел спустить себя под землю. Вечорка и Полуночка спустили его под землю. Очутился он на том свете, отвязался от цепи и пошёл куда глаза глядят. Шёл-шёл – стоит медный дворец; он во дворец, встречает его младшая королевна – краше цвета алого, белей снегу белого, и ласково спрашивает:

– Как зашёл сюда, добрый мо́лодец, по воле аль по неволе?

– Твой родитель послал вас, королевен, разыскивать.

Она тотчас посадила его за стол, накормила-напоила и даёт ему пузырёк с сильной водою:

– Испей-ка этой водицы, у тебя силы прибавится.

Зорька выпил тот пузырёк и почуял в себе мощь великую.

– Теперь, – думает, – хоть кого осилю!

Тут поднялся буйный ветер, королевна испугалась:

– Сейчас, – говорит, – мой змей прилетит! – взяла его за руку и схоронила в другой комнате.

Прилетел трёхглавый змей, ударился о сырую землю, обернулся молодцем и закричал:

– А! Русским духом пахнет… Кто у тебя в гостях?

– Кому у меня быть? Ты по Руси летал, там русского духу набрался – оттого и здесь тебе чудится.

Змей запросил есть и пить; королевна принесла ему разных кушаньев и напитков, а в те напитки подсыпала сонного зелья. Змей наелся-напился, стало его в сон бросать; он заставил королевну искать у себя в головах, лёг к ней на колени и заснул крепким сном. Королевна вызвала Зорьку; тот вышел, размахнул мечом и отрубил змею все три головы; потом разложил костёр, сжёг змея поганого и пустил пепел по чистому полю.

– Теперь прощай, королевна! Пойду искать твоих сестёр, а как найду – за тобой ворочусь, – сказал Зорька и пошёл в дорогу; шёл-шёл – видит серебряный дворец, в том дворце жила середняя королевна. Зорька убил тут шестиглавого змея и пошёл дальше. Долго ли, коротко ли – добрался он до золотого дворца, в том дворце жила старшая королевна; он убил двенадцатиглавого змея и освободил её от заключения. Королевна возрадовалась, стала домой собираться, вышла на широкий двор, махнула красным платочком – золотое царство в яичко скаталось; взяла то яичко, положила в карман и пошла с Зорькою-богатырём за своими сестрицами. Те то же самое сделали: скатали свои царства в яички, забрали с собой и отправились к провалу.

Вечорка и Полуночка вытащили своего брата и трёх королевен на белый свет. Приезжают они все вместе в своё государство; королевны покатили в чистом поле своими яичками – и тотчас явились три царства: медное, серебряное и золотое. Король так обрадовался, что и рассказать нельзя; тотчас же обвенчал Зорьку, Вечорку и Полуночку на своих дочерях, а по смерти сделал Зорьку своим наследником.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. На его царском дворе была коновязь с золотыми кольцами. И привиделся однажды царю такой сон: будто у той коновязи привязан чудный конь – что ни шерстинка, то серебринка, а во лбу светел месяц. Проснулся царь поутру и приказал клич кликать: «Кто этот сон рассудит и коня того достанет, за того свою дочь отдаю и полцарства в придачу». Собралось на тот царский клич множество князей, бояр и знатных господ; думали, думали – никто не может того сна растолковать, никто не берётся коня доставать. Наконец выискался какой-то старенький, седенький мужичок-серячок, да и говорит царю: «Твой сон – не сон, а быль; на таком точно коне, как ты во сне видел, приезжал к тебе нынче ночью мужичок – сам с перст, усы на семь верст; хотел он твою дочку-красавицу из крепкого терема украсть».

– Спасибо тебе, добрый человек за толкование; не скажешь ли ты мне теперь, кто мне того коня добыть может?

– Скажу, царь-государь! Есть у меня трое сыновей, сильномогучих богатырей. Всех их жена моя в одну ночь родила: старшего с вечера, среднего в полночь, меньшого на утренней заре; и назвали мы их Зорькой, Вечоркой и Полуночкой! Нет им равных в твоём царстве ни по силе, ни по храбрости; так вот, не прикажешь ли им, государь-батюшка, поехать, тебе того чудного коня добыть.

– Пускай едут, старинушка! Пус-кай берут моей казны сколько надобно, а я от своего слова не пячусь: кто из них мне коня добудет, тому царевну и полцарства отдам.

На другой день рано утром въехали на царский двор три брата-богатыря: Зорька, Вечорка и Полуночка – один другого лицом краше, один другого плечами шире, осанкой молодцеватее!

Вошли они к царю, на иконы помолились, на все стороны поклонились, а царю низенько в особицу.

– Многолетно здравствуй, царь-государь! Пришли мы к тебе не пир пировать, а тяжёлую службу служить, чудного коня тебе из дальних стран добыть, того коня, что тебе во сне привиделся.

– Исполать вам, добрые молодцы! Чем же вас на дорогу пожаловать?

– Нам, государь, ничего не надобно; не оставь только наших батюшки с матушкой: призри их в бедности да в старости.

– Коли так, поезжайте с Богом в путь-дороженьку! А я ваших стариков велю во дворце у себя поместить, со своего царского стола велю их поить-кормить, из своих царских кладовых велю их обуть-нарядить, всяким добром наделить.

Отправились добрые молодцы в дальний путь. Едут они и день, и другой, и третий – всё только небо у них над головой да степь широкая со всех сторон. Наконец въехали они за той степью в дремучий лес и крепко обрадовались: у самой опушки стоит избушка и возле избушки – хлевец полон овец.

– Вот, – говорят они, – будет где нам и голову приклонить и от пути отдохнуть.

Постучались в избу – нет отзыва; заглянули в неё – пустёхонько. Вошли братья, разделись, Богу помолились и спать полегли. На утро пошли Зорька с Полуночкой в лес на охоту, и говорят Вечорке: «Останься дома, да приготовь нам обед».

Старший брат согласился, всё в избе прибрал, потом пошёл в хлевец, выбрал самого жирного барана, зарезал, вычистил и зажарил к обеду. Только успел он на стол собрать и сел было под окно братьев поджидать, вдруг застучало-загремело в лесу, распахнулась дверь на пяту и вошёл в избу мужичок – сам с перст, усы на семь верст, далеко за спиной у него волочатся. Как вошёл в избу, глянул на Вечорку исподлобья и закричал на него громовым голосом: «Как же ты смел в моём доме хозяйничать? Как смел моего барана резать?» А Вечорка смотрит на него, усмехается. «Ты бы, – говорит, – чем кричать-то, так прежде бы вырос; а то вон тебя и от земли-то не видать! Возьму щей ложку да хлеба крошку – все глаза тебе залеплю!» Мужичок – сам с перст отвечает ему: «Видно, ты не знаешь, что я и мал да удал!»

Да как сдёрнет богатыря с лавки, как начнёт его из угла в угол таскать да об стены головой бить – едва живого бросил его под лавку, а сам схватил со стола жареного барана, съел его с косточками – и был таков. Воротились братья, спрашивают: «Что с тобой? Зачем голову обвязал?» А Вечорке и стыдно сказать, что этакий гад его так употчевал, и говорит он братьям: «Угорел я без вас, не мог ни варить, ни жарить».

На другой день Зорька с Вечоркой на охоту ушли, а Полуночка остался обед готовить. Как только поспел у него обед, так опять налетел вихрь и в избу вошёл мужичок – сам с перст, усы на семь верст, избил Полуночку, изувечил, под лавку бросил, обед весь съел – и был таков. Опять воротились братья, спрашивают: «Что с тобой, братец? Зачем голову тряпицей обвязал?»

– Угорел, братцы! – отвечает Полуночка, – и всю головушку разломило, и обеда вам оттого не успел приготовить.

На третий день старшие братья на охоту пошли, а Зорька один в избе остался и думает: «Что-нибудь не ладно! Недаром два дня сряду братья на угар жаловались!»

И стал он присматривать да прислушивать: не пришёл бы кто, не застал бы врасплох его. Выбрал барана, зарезал, очистил, зажарил, на стол поставил – и вдруг застучало, загремело в лесу, бежит во двор мужичок – сам с перст, усы на семь верст, на голове стог сена несёт, в руках чан воды тащит; поставил среди двора чан с водой, раскидал сено по всему двору и принялся овец считать. Видит, опять не хватает одного барана, распалился гневом, затопал ножонками, бросился в избу и схватился с Зорькой бороться… Да Зорька-то не чета братьям был: схватил он мужичка за усы, да и давай его таскать по избе вповолочку, а сам приговаривает: «Не узнав броду, не суйся в воду!» Заметался мужичок из стороны в сторону, вырвался из Зорькиных железных лап, концы усов у него в горсти оставил, да и ну скорей бежать от него… Зорька за ним – да куда тебе! Он как пух полетел и из глаз у него сгиб да пропал!

Воротился Зорька в избу и сидит под окном, поджидает братьев любезных. Пришли братья и дивуются, что он цел и невредим, и обед готов. А Зорька вытащил из-за пояса концы длинных усов, что у чудища вырвал, и говорит братьям, посмеиваясь: «Вот, братцы, я ваш угар за пояс заткнул! И вижу я, что вы мне не товарищи ни но силе, ни по храбрости: поеду я один чудного коня добывать, а вы ступайте-ка назад в деревню, землю пахать». Простился с братьями и поехал.

На самом выезде из лесу наткнулся Зорька на ветхую избёнку и слышит, в той избёнке кто-то жалобно кричит: «Кто меня напоит да накормит, тому и я пригожусь». Вошёл добрый молодец в избу и видит, что на печи лежит безногий-безрукий, жалобно стонет, пить-есть просит. Напоил-накормил его Зорька и спрашивает: «Кто ты таков?»

– Был я богатырь не хуже тебя, да вот у мужичка – сам с перст съел я барана, так он и сделал меня на век калекой. А за то, что ты надо мной сжалился, меня напоил-накормил, я тебя научу, как чудного коня достать.

– Научи, добрый человек.

– Ступай на ближнюю реку, сними на ней перевоз, круглый год перевози, ни с кого денег не бери – сам увидишь, что будет!

Пошёл Зорька на реку, снял перевоз и круглый год на нём всех перевозил безденежно. И случилось ему однажды перевозить трёх старцев-странников. Вышли старцы на берег, стали свои дорожные кошели развязывать, и вынул один полную пригоршню золота, другой – скатного жемчуга, третий – самоцветных камней.

– Вот тебе за перевоз, добрый молодец, – говорят старцы.

– Не могу я с вас ничего взять, – говорит им Зорька, – потому я здесь всех перевожу без платы, по обещанию.

– А по какому?

– Ищу я чудного коня, что ни шерстинка, то серебринка, да нигде его найти не могу; так вот мне добрые люди посоветовали здесь перевоз снять, сказали: увидишь, что будет.

– Ну, спасибо тебе, доброму молодцу, что ты в своём слове твёрд – можем мы тебя на путь наставить. Вот тебе колечко на мизинчик, только пересади его с руки на руку – все желанья твои исполнятся!

И пошли старцы своей дорогой, а Зорька сейчас надел кольцо на другую руку, да и говорит: «Пусть я сейчас же в тех местах буду, где мужичок – сам с перст живёт и своего коня пасёт!»

И вдруг подняло его вихрем и мигнуть он не успел – очутился перед глубокой пропастью в глухом ущелье и видит, что по ту сторону пропасти сидит на краю мужичок – сам с перст, усы на семь верст, и около него ходит чудный конь, что ни шерстинка, то серебринка, во лбу светел месяц, во гриве звёзды частые.

– Здравствуй, добрый молодец! – кричит Зорьке чудовище. – Зачем сюда пожаловал?

– Хочу у тебя твоего коня отнять.

– Нет, ни тебе, ни кому не отнять его у меня будет. Стоит мне только за гриву его взять да к краю этой пропасти подвести, никто нас с ним вовеки веков не сыщет.

– Ну, так поменяемся.

– Изволь, поменяться могу я с тобою: ты мне дочь своего царя сюда приведи, а я тебе коня из полы в полу отдам.

– Хорошо, – говорит Зорька, а сам сейчас смекнул, как чудовище провести.

Пересадил он свой перстень с руки на руку, говорит: «Пусть здесь передо мною сейчас же очутится красавица царевна!» И глазом моргнуть не успел, явилась перед ним царевна, вся бледная, перепуганная, пала перед ним на колени, просит, молит: «Добрый молодец! За что ты меня от отца похитил? Пощади мою молодость!» А Зорька и шепчет ей: «Хочу вот это чудище провести! Сделаю вид, будто тебя на коня меняю, у чудища в жёнах оставляю, а сама-то ты возьми этот перстень, да как захочешь домой вернуться, только пересади его с руки на руку, да скажи: “Хочу булавочкою обернуться, к Зорьке за ворот заткнуться” – там уже увидишь, что будет».

Как уговорился Зорька с царевною, так и вышло. Променял он чудищу царевну на чудного коня, надел на коня сбрую богатырскую, сел и поехал своей дорогой, а мужичок – сам с перст вслед ему насмехается.

– Хорош, – кричит, – добрый молодец, на коня променял красную девицу.

Не отъехал еще Зорька двух-трёх вёрст, слышит, что-то его под воротом закололо. Ощупал, видит – булавочка; бросил ее оземь – перед ним очутилась красная девица, стоит – слёзы родит, домой к родимому батюшке просится. Посадил Зорька царевну с собою на коня и помчал её во всю богатырскую прыть. Приезжает он к царю во дворец, застаёт царя в злой кручине. Говорит ему царь: «Не рад я, добрый молодец, и твоей верной службе, не надобен мне и добытый тобою конь – нечем мне и наградить тебя по достоинству!»

– Отчего же бы так, царь-батюшка?

– Оттого, добрый молодец, что у меня дочь без вести пропала.

– Ну, ты это, царь-государь, не кстати задумал со мной шутки шутить: царевна мне сейчас из своего терема кланялась…

Бросился царь к дочке в терем, обнял её и подвёл к доброму молодцу: «Вот тебе твоя награда, а мне утеха». И взял царь коня, дочь за Зорьку замуж отдал и полцарства дал за нею в приданое. Зорька и теперь с молодой женой живёт, ею не налюбуется, своим счастьем да удачею не нарадуется, не нахвалится.

В некотором царстве был у царя единый сын: Петром-царевичем звали. Только было стал Пётр-царевич в зрелый возраст входить, помер у него отец. И думает Пётр-царевич: «Прежде чем начать царством править, дай поеду по белу свету постранствую, посмотрю, как где люди живут?» И поручил он мудрым советникам всё своё царство, а сам поехал странствовать.

Долго он по белу свету из страны в страну ездил, везде ко всему присматривался да прислушивался, набрался всякой мудрости и думал было домой возвращаться, да заехал по пути в большой торговый город и думает: «Дай-ка ещё этот город осмотрю, а там и домой пора». Отдал он слугам убрать свою лошадь; а сам по улицам походить пошёл. Идёт царевич торговой площадью – и видит, что на той площади человека кнутом нещадно бьют, а человек стоит не ворохнётся, молчит, повесив голову. И стал царевич спрашивать, за что того человека немилосердно бьют? Отвечают ему люди добрые: «Задолжал он именитому купцу десять тысяч руб-лей да в срок и не выплатил, за то его и бьют». Сжалился над ним Пётр-царевич, вынул деньги и того человека из-под кнута выкупил. Чуть только успел он от того места отойти, вдруг слышит, что бежит за ним следом тот самый человек и кричит ему: «Спасибо тебе, царевич! За твоё доб-ро и я тебе отплатить должен!» Посмот-рел на него царевич, да и говорит: «Чем же ты отплатить мне можешь?»

– А вот чем: ты, царевич, уже на возрасте и жениться тебе давно пора, а я тебе в жёны достану первую в свете красавицу и умницу – Василису Кирбитьевну.

– Спасибо, добрый молодец! А как тебя звать?

– Зови меня Булатом-молодцем: я тебе не хуже булата верой и правдой послужу.

– А где же живёт моя невеста?

– Живёт она за тридевять земель, в тридесятом царстве, и отец её, грозный царь Кирбит, собирается её замуж за Змея Горыныча выдать.

Купил царевич Булату-молодцу коня и доспех богатырский, и поехали они вместе в тридесятое царство.

Приехали в царство, подъезжают к Кирбитовым палатам, показывает царевичу Булат-молодец высокий терем с золотым верхом; и увидел царевич в том тереме, у окошечка косящатого[31], сидит девица-раскрасавица, сама слёзно плачет. Приглянулась та девица царевичу, и говорит он товарищу: «Пойдём к царю Кирбиту, посватаемся за Василису Кирбитьевну».

– В уме ли ты, царевич! – отвечает Булат-молодец. – Или ты не слышал, что царь Кирбит обещал свою дочь за Змея Горыныча выдать, а о других женихах и слышать не хочет? Оттого-то, вон, девица и плачет, словно река льётся. Нет! Уж коли приглянулась тебе Василиса Кирбитьевна, так ты меня попроси: я для тебя её из терема достану.

– Ах, Булат-молодец, коли ты мне эту службу сослужишь, так будешь ты для меня дороже брата родного!

И точно, только что ночь наступила, подкрался Булат-молодец к терему, взобрался вверх по стене не хуже кошки, стукнул-брякнул в окошечко косящатое и говорит душе-красной-девице: «Не пугайся, прекрасная царевна! Я к тебе сватом от Петра-царевича прислан, хочет он взять тебя за себя замуж, избавить от Змея Горыныча». Обрадовалась Василиса Кирбитьевна, говорит Булату-молодцу: «Готова за царевичем хоть на край света идти, лишь бы от Змея Горыныча уйти». И взял Булат царевну на могучие плечи, спустился с ней бережно вниз по стене терема и привёл к царевичу. Посадил царевич девицу на своего коня, и поскакали добрые молодцы из Кирбитова царства во всю конскую прыть.

Присылает утром царь Кирбит и видит, что у терема дочери окно выбито и сама она из терема похищена. Сильно царь разгневался и выслал за дочерью погоню по всем дорогам. И вот, много ли, мало ли ехали наши витязи, заслышал Булат-молодец погоню вдали, снял с руки перстень, спрятал за пазуху и говорит жениху с невестою: «Поезжайте вперёд! Я перстень свой обронил, так назад ворочусь, перстня своего поищу». Унимает его Василиса Кирбитьевна: «Хочешь, я тебе вместо твоего свой перстень отдам».

– Никак нельзя, Василиса Кирбитьевна, моему-то перстню ведь и цены нет: давала мне его родная матушка, приговаривала: «Носи, не теряй, меня не забывай!»

Тотчас повернул коня, назад поскакал, встретил рать-силу великую, всю притоптал, прирубил и нагнал царевича, будто ни в чём не бывало. Вскоре настигла их тёмная ночь, раскинули они шатёр, царевну под шатром спать уложили, а сами у входа стали. И говорит Булат-молодец царевичу: «Я теперь приусну, а ты царевну покарауль». Растянулся на земле, седло под голову и захрапел. Царевич стоял-стоял, утомился, присел у шатра, да и забылся сладким сном.

Откуда ни возьмись Змей Горыныч над тем шатром высоко взвился и стал кружить в воздухе… Видит он, что спят добрые молодцы, спит и красная девица, и спустился он на землю – одним крылом шатёр сбил, другим девицу на спину подхватил и понёс её в свои горы железные, в свои тёмные палаты… Проснулась девица, смотрит – и видит: несёт её Змей Горыныч на своём чешуйчатом хребте, могучими крыльями широко машет, зелёными глазами на неё нежно смотрит и спускается в своё тёмное ущелье, а в ущелье том как жар горят все окна в его высоких хоромах.

Очнулись на заре витязи и видят: шатёр на боку и нет в нём Василисы Кирбитьевны. Заплакал царевич, а Булат и говорит ему: «Нечисто дело! Твою невесту унёс, видно, Змей Горыныч, и плакать теперь недосуг; поедем, авось её разыщем». Долго-долго они ехали – наезжают на большое стадо, и пасут то стадо два пастуха. Спрашивают витязи: «Чьё это стадо?» – «Змея Горыныча». Расспросили подробно витязи: «Далеко ли Змей живёт, и как к нему проехать, и в какое время стадо домой загоняют и куда его на ночь запирают?» Как рассказали им пастухи всё по порядку, так витязи с коней слезли, пастухов схватили, к дереву накрепко привязали, а сами нарядились в их платье и погнали стадо домой.

А тем временем Василиса Кирбитьевна в крепких чертогах Змея Горыныча сидит, плачет, сокрушается, горючими слезами обливается. Приходит к ней девушка-чернавушка, говорит: «Царевна! Ты с утра ничего не кушала! Дай я тебе хоть молочка принесу, вон, я вижу, пастухи-то наши из поля стадо пригнали». Прибежала она потом к царевне с чашкою молока, да и говорит ей с усмешкою: «Пастухи-то над нами насмехаются, озорничать стали – один опустил в молоко свой золот-перстень». Царевна выпила молоко и видит, что на дне чашки лежит перстень Петра-царевича. То-то она обрадовалась! Бросилась на шею к девушке-чернавушке, говорит ей: «Милая, хорошая! Приведи ко мне тех пастухов!»

Привела девушка царевича с Булатом-молодцем. Как увидела их царевна, тотчас о слезах и думать позабыла, за стол их усадила, всякими яствами накормила и питьями напоила. И говорит ей Булат-молодец: «Скажи нам, царевна, как бы нам тебя от Змея Горыныча избавить?» Царевна молчит; а девушка-чернавушка в беседу вступает, говорит витязю: «Коли вы меня отсюда увезёте, с собою в ваше царство возьмёте, так я скажу вам, как Змея извести».

– Говори, красная девица! Всё для тебя сделать готовы.

– Змея Горыныча только тот убить может, кто ему в сердце меч по самую рукоять всадит; а у него, как раз против сердца, есть под левым крылом одно место, чешуёй не покрыто, и он то место пуще глаза бережёт; по земле ползёт – к земле прижимает, по воздуху летит – крылом прокрывает.

– Так как же в то место мечом-то попасть? – спросил Булат-молодец.

– А вот как: ступай, добрый молодец, на ту тропиночку, по которой Змей к реке каждый вечер ходит, когда ночью с охоты в свои палаты возвращается. Вырой на той тропинке яму, засядь в неё и выжидай того времени, когда он через ту яму поползёт; да снизу-то и всади ему меч в сердце по самую рукоять, коли хватит у тебя на то бодрости и храбрости.

Пошёл Булат-молодец, вырыл на тропинке яму, засел в неё, меч наготове держит, врага дожидается… Чуть только смеркаться стало, слышит он, как Змей Горыныч к реке ползёт, словно целый обоз по дороге идёт: и шипит, и свистит, и чешуями, как доспехом, гремит. Как только стал Змей через яму переползать, Булат-молодец увидел то место, что чешуёй не покрыто, и всадил ему в сердце меч свой по самую рукоятку. Хлынула из Змея чёрная кровь – чуть Булата-молодца в яме не потопила. Стал Змей в кольца свиваться, по траве, по кустам кататься, и говорит Булату-молодцу: «За меня есть кому отомстить, а будет ли кому тебя от беды неминучей искупить?» Сказал и издох.

А Булат в Змеевы палаты вернулся, Змеевы сокровища забрал, девушку-чернавушку к себе на седло посадил, а царевич – царевну, и восвояси поехали.

Ехали-ехали, и настигла их в пути тёмная ночь. Раскинули шатёр, разложили костёр и спать полегли; один Булат-молодец на часах стоит. В глухую полночь прилетели двенадцать голубиц, покружились около костра, ударили крыло о крыло, и стали двенадцать девиц.

– Ну, Булат-молодец и Пётр-царевич! Убили вы нашего брата, Змея Горыныча, увезли нашу невестушку, Василису Кирбитьевну – не будет и вам добра: как приедет царевич домой, как велит вывести свою собачку любимую, она вырвется у псарей и разорвёт царевича на мелкие части. А кто это слышит, да ему скажет – тот по колена каменный будет.

Обернулись голубицами и улетели. Через час времени прилетают другие двенадцать голубиц, покружились около костра, ударили крыло о крыло, стали двенадцать девиц.

– Ну, Булат-молодец и Пётр-царевич! – говорят они. – Убили вы нашего братца, Змея Горыныча, увезли нашу невестушку, Василису Кирбитьевну, не будет и вам доб-ра: как приедет царевич домой, как велит к себе вывести своего любимого коня, тот конь у конюхов вырвется, убьёт царевича до смерти. А кто это слышит, да ему скажет, тот по пояс каменный будет!

Обернулись голубицами и чуть только отлетели – прилетают третьи двенадцать голубиц, обёртываются в двенадцать девиц и вслух говорить начинают:

– Ну, Булат-молодец и Пётр-царевич, убили вы нашего братца, Змея Горыныча, увезли нашу невестушку, Василису Кирбитьевну – не сдобровать и вам будет: как приедет царевич домой, велит вывести свою любимую корову, от которой сызмала молочком питался, и вырвется та корова у скотника, вскинет царевича на рога, расшибёт его в мелкие крохи… А кто нас видит да слышит, да ему скажет – тот весь каменный будет.

Как они это сказали, обернулись голубицами и полетели, а тем временем и ночь прошла, и светать стало. Проснулись в шат-ре царевич с царевною и с девушкой-чернавушкой и отправились в путь.

Вот только царевич в своё царство приехал, тотчас сыграл свадьбу с Василисой Кирбитьевной, и поселились в своих богатых палатах белокаменных. Спустя день либо два говорит царевич жене своей: «Хочешь, я покажу тебе свою любимую собаченьку? Как был я маленький, всё с ней забавлялся». Булат-молодец услыхал это и стал у крыльца. Вывели псари собаку царевича, показывают, а та вырвалась от них, прямо к царевичу на крыльцо бросилась… Да Булат-молодец не допустил, махнул мечом, и разрубил собаку на полы[32]. Разгневался царевич, да за старую службу промолчал, ничего не сказал…

На другой день приказал царевич вывести напоказ своего любимого коня и говорит жёнушке милой: «Вот, посмотри, это тот самый, на котором я сызмала кататься привык». Вдруг конь порвал аркан, у конюха вырвался и скачет прямо на царевича. Булат-молодец и тут не дал маху: подпустил коня близёхонько и с размаху отрубил ему голову. Царевич пуще прежнего прогневался. «Ну, – говорит, – ты, Булат-молодец, не в свою голову играешь! Прощу ещё на этот раз твою дерзость неслыханную, а вперёд берегись»…

На третий день велел царевич к жене на показ привести свою корову любимую: «Вот, говорит, посмотри, жёнушка милая, это та самая бурёнушка, от которой я сызмала молоком питался». И только было хотел её из своих рук покормить, а корова та вырвалась у скотника, бросилась к царевичу – хочет его на рога вскинуть… Не сплошал Булат-молодец: как ударит между рогами мечом бурёнушку, так и положил её на месте. Тут царевич так разгневался, что и говорить не мог… Затрясся весь, кричит слугам, приспешникам: «Возьмите этого ослушника, бросьте его в погреба глубокие, а поутру казните лютой смертью». И говорит Булат-молодец царевичу: «Погоди казнить меня, я и сам помру! Дай мне только наперёд тебе три речи вымолвить». И рассказал он царевичу про ту ночь, когда он на часах стоял: рассказал про первых голубиц – окаменел по колена; рассказал про вторых – окаменел по пояс, рассказал про третьих – наземь упал и тотчас же весь каменный стал. Горько стал по нём плакать царевич с супругою, приказал поднять его бережно и поставить в особой палате; и каждый день потом стал он с Василисой Кирбитьевной в ту палату ходить и всё о верном Булате-молодце горевать да тужить.

Так-то и много лет прошло. Успели у Петра-царевича и Василисы Кирбитьевны детки – сын да дочка – народиться, успели и подрасти, и поумнеть, и ходить, и говорить научиться… И крепко они тех деток любили, много на них утешались и радовались, а всё же и Булата-молодца забыть не могли.

Однажды сидит Пётр-царевич над каменным Булатом-молодцем, горько плачет, верного слугу вспоминает и слышит – из камня голос раздаётся: «Что ты надо мною плачешь? Мне и так тяжело!»

– Как мне не плакать? Ведь я же тебя загубил.

– Ты загубил, ты и спасти можешь: есть у тебя двое детей – сын да дочь; поди, отрежь у них руки, помажь меня той кровью – я тотчас оживу.

Пётр-царевич сказал об этом Василисе Кирбитьевне, и пошли они, отрезали у спящих детей руки по локоть, помазали Булата-каменного, и тотчас он ожил… И спрашивает Булат у царевича и его жены: «Что, небось, жалко вам, что деток-то для меня искалечили!»

– Жалко, Булат-молодец!

– Так ступайте же вы в их опочиваленку – посмотрите, что с ними сталось?

Пришли отец с матерью, заглянули к деткам в кроватки и глазам не верят – видят, что детки их спят, раскинувшись, во сне улыбаются, обеими ручонками от мух отбиваются. Отец с матерью так обрадовались, что в первый раз после свадьбы задали пир на весь крещённый мир. Я на том пиру был – все горя позабыл; мёду-пива мне недостало – да на душе-то весело стало!

Жил мужик с женою, и у них были три дочери: две – нарядницы, затейницы, а третья – простоватая, и зовут её сестры, а за ними и отец, и мать, дурочкой. Дурочку везде толкают, во всё помыкают, работать заставляют; она не молвит и слова, на всё готова: и траву полет, и лучину колет, коровушек доит, уточек кормит. Кто что ни спросит, всё дура приносит: «Дура, поди! За всем, дура, гляди!» Едет мужик с сеном на ярмарку обещает дочерям гостинцев купить. Одна дочь просит:

– Купи мне, батюшка, кумачу на сарафан.

Другая дочь просит:

– Купи мне алой китайки[33].

А дура молчит да глядит.

Хоть дура, да дочь; жаль отцу, и её спросил:

– Чего тебе, дура, купить?

Дура усмехнулась и говорит:

– Купи мне, свет-батюшка, серебряное блюдечко да наливное яблочко.

– Да на что тебе? – сёстры спросили.

– Стану я катать яблочком по блюдечку да слова приговаривать, которым научила меня старушка – за то, что я ей калач подала.

Мужик обещал и поехал.

Близко ли, далеко ли, мало ли, долго ли был он на ярмарке, сено продал, гостинцев купил: одной дочери алой китайки, другой кумачу на сарафан, а дуре серебряное блюдечко да наливное яблочко; возвратился домой и показывает. Сёстры рады были, сарафаны пошили, а на дуру смеются да ждут, что она будет делать с серебряным блюдечком, с наливным яблочком. Дура не ест яблочко, а села в углу, приговаривает:

– Катись-катись, яблочко, по сереб-ряному блюдечку, показывай мне города и поля, леса и моря, и гор высоту и небес красоту!

Катится яблочко по блюдечку, наливное по серебряному, а на блюдечке все города один за другим видны, корабли на морях и полки́ на полях, и гор высота, и небес красота; солнышко за солнышком катится, звёзды в хоровод собираются. Так всё красиво на диво, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Загляделись сёстры, а самих зависть берёт: как бы выманить у дуры блюдечко. Но она своё блюдечко ни на что не променяет.

Злые сёстры похаживают, зовут, подговаривают:

– Душенька сестрица! В лес по ягоды пойдём, земляничку сберём.

Дурочка блюдечко отцу отдала, встала да в лес пошла; с сёстрами бродит, ягоды сбирает и видит, что на траве заступ лежит. Вдруг злые сёстры заступ схватили, дурочку убили, под берёзкой схоронили, а к отцу поздно пришли, говорят:

– Дурочка от нас убежала, без вести пропала; мы лес обошли, её не нашли, видно, волки съели!

Жалко отцу – хоть дура, да дочь! Плачет мужик по дочери; взял он блюдечко и яблочко, положил в ларец да за-мкнул; а сёстры слезами обливаются.

Водит стадо пастушок, трубит в трубу на заре и идёт по леску овечку отыскивать, видит он бугорок под берёзкой в стороне, а на нём вокруг цветы алые, лазоревые, над цветами тростинка. Пастушок молодой срезал тростинку, сделал дудочку, и – диво дивное, чудо чудное – дудочка сама поёт-выговаривает: «Играй, играй, дудочка! Потешай света-батюшку, мою родимую матушку и голубушек сестриц моих. Меня, бедную, загубили, со свету сбыли за серебряное блюдечко, за наливное яблочко». Люди слышат – сбежались, вся деревня за пастухом оборотилась; пристают к пастуху, выспрашивают, кого загубили? От расспросов отбою нет.

– Люди добрые! – пастух говорит. – Ничего я не ведаю, а искал в лесу овечку и увидал бугорок, на бугорке цветочки, над цветочками тростинка; срезал я тростинку, сделал себе дудочку, сама дудочка играет-выговаривает.

Случился тут отец дурочки, слышит пастуховы слова, схватил дудочку, а дудочка сама поёт: «Играй, играй, дудочка, родимому батюшке, потешай его с матушкой. Меня, бедную, загубили, со свету сбыли за серебряное блюдечко, за наливное яблочко».

– Веди нас, пастух – говорит отец, – туда, где срезал ты тростинку.

Пошёл за пастухом он в лесок на бугорок и дивится на цветы прекрасивые, цветы алые, лазоревые. Вот начали разрывать бугорок и мёртвое тело отрыли. Отец всплеснул руками, застонал, дочь несчастную узнал, и лежит она убитая, неведомо кем загубленная, неведомо кем зарытая. Добрые люди спрашивают, кто убил-загубил её? А дудочка сама играет-выговаривает: «Свет мой батюшка родимый! Меня сёстры в лес зазвали, меня бедную загубили за серебряное блюдечко, за наливное яблочко; не пробудишь ты меня от сна тяжкого, пока не достанешь воды из колодезя царского». Две сестры завистницы затряслись, побледнели, а душа как в огне, и признались в вине; их схватили, связали, в тёмный погреб замкнули до царского указа, высокого повеленья; а отец в путь собрался в город престольный.

Скоро ли, долго ли – прибыл в тот город. К дворцу он приходит; вот с крыльца золотого царь-солнышко вышел, старик в землю кланяется, царской милости просит. Возговорит царь-надежа:

– Возьми, старик, живой воды из царского колодезя; когда дочь оживёт, представь её нам с блюдечком, яблочком, с лиходейками-сёстрами.

Старик радуется, в землю кланяется и домой везёт скляницу с живою водою; бежит он в лесок на цветной бугорок, отрывает там тело. Лишь он спрыснул водой – встала дочь перед ним живой и припала голубкой на шею отцу. Люди сбежались, наплакались. Поехал старик в престольный город; привели его в царские палаты. Вышел царь-солнышко, видит старика с тремя дочерьми: две за руки связаны, а третья дочь – как весенний цвет, очи – райский свет, по лицу заря, из очей слёзы катятся, будто жемчуг падают. Царь глядит, удивляется; на злых сестёр прогневался, а красавицу спрашивает:

– Где ж твоё блюдечко и наливное яблочко?

Тут взяла она ларчик из рук отца, вынула яблочко с блюдечком, а сама царя спрашивает:

– Что ты, царь-государь, хочешь видеть: города ль твои крепкие, полки́ ль твои храбрые, корабли ли на́ море, чудные ль звёзды на́ небе?

Покатила наливным яблочком по серебряному блюдечку, а на блюдечке-то один за одним города выставляются, в них полки́ собираются со знамёнами, со пищалями, в боевой строй становятся; воеводы перед строями, головы перед взводами, десятники перед десятнями; и пальба, и стрельба, дым облако свил, всё из глаз закрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное по серебряному: на блюдечке море волнуется, корабли как лебеди плавают, флаги развеваются, с кормы стреляют; и стрельба, и пальба, дым облако свил, всё из глаз закрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное по серебряному: в блюдечке всё небо красуется, солнышко за солнышком кружится, звёзды в хоровод собираются. Царь удивлён чудесами, а красавица льётся слезами, перед царём в ноги падает, просит помиловать.

– Царь-государь! – говорит она. – Возьми моё серебряное блюдечко и наливное яблочко, лишь прости ты сестёр моих, за меня не губи ты их.

Царь на слёзы её сжалился, по прошенью помиловал; она в радости вскрикнула, обнимать сёстер бросилась.

Царь глядит, изумляется; взял красавицу за руки, говорит ей приветливо:

– Я почту доброту твою, отличу красоту твою. Хочешь ли быть мне супругою, царству доброй царицею?

– Царь-государь! – отвечает красавица. – Твоя воля царская, а над дочерью воля отцовская, благословенье родной матери; как отец велит, как мать благословит, так и я скажу.

Отец в землю поклонился, послали за матерью – мать благословила.

– Ещё к тебе слово, – сказала царю красавица, – не отлучай родных от меня; пусть со мною будут и мать, и отец, и сёстры мои.

Тут сёстры ей в ноги кланяются.

– Недостойны мы! – говорят они.

– Всё забыто, сёстры любезные! – говорит она им. – Вы родные мне, не с чужих сторон, а кто старое зло помнит, тому глаз вон!

Так сказала она, улыбнулась и сестёр поднимала; а сёстры в раскаянье плачут, как река льются, встать с земли не хотят. Тогда царь им встать приказал, кротко на них посмотрел, во дворце остаться велел. Пир во дворце! Крыльцо всё в огнях, как солнце в лучах; царь с царицею сели в колесницу, земля дрожит, народ бежит: «Здравствуй, – кричат, – на многие века!»

Жил-был старик, у него были кот да петух. Старик ушёл в лес на работу, кот унёс ему есть, а петуха оставили стеречь дом. На ту пору пришла лиса.

Так лиса пела, сидя под окном. Петух открыл окошко, высунул головку и посмотрел: кто тут поёт? Лиса схватила петуха в когти и понесла его в гости. Петух закричал:

– Понесла меня лиса, понесла петуха за тёмные леса, в далёкие страны, в чужие земли, за тридевять земель, в тридцатое царство, в тридесятое государство. Кот Котонаевич, отыми меня!

Кот в поле услыхал голос петуха, бросился в погоню, достиг лису, отбил петуха и принёс домой.

– Мотри[34] ты, Петя-петушок, – говорит ему кот, – не выглядывай в окошко, не верь лисе; она съест тебя и косточек не оставит.

Старик опять ушёл в лес на работу, а кот унёс ему есть. Старик, уходя, заказывал петуху беречь дом и не выглядывать в окошко. Но лисица стерегла, ей больно хотелось скушать петушка; пришла она к избушке и запела:

Петух ходил по избе да молчал. Лиса снова запела песенку и бросила в окно горошку. Петух съел горошек и говорит:

– Нет, лиса, не обманешь меня! Ты хочешь меня съесть и косточек не оставишь.

– Полно ты, Петя-петушок! Стану ли я есть тебя! Мне хотелось, чтоб ты у меня погостил, моего житья-бытья посмотрел и на моё добро поглядел! – и снова запела:

Петух лишь выглянул в окошко, как лиса его в когти. Петух закричал:

– Понесла меня лиса, понесла петуха за тёмные леса, за дремучие боры, по крутым бережкам, по высоким горам; хочет лиса меня съести и косточек не оставити!

Кот в поле услыхал, пустился в погоню, петуха отбил и домой принёс:

– Не говорил ли я тебе: не открывай окошка, не выглядывай в окошко, съест тебя лиса и косточек не оставит. Мотри, слушай меня! Мы завтра дальше пойдём.

Вот опять старик на работе, а кот ему хлеба унёс. Лиса подкралась под окошко, ту же песенку запела; три раза пропела, а петух всё молчал. Лиса говорит:

– Что это, уж ныне Петя нем стал!

– Нет, лиса, не обманешь меня, не выгляну в окошко.

Лиса побросала в окошко горошку и пшенички и снова запела:

Кикереку-петушок,Золотой гребешок,Масляна головка!Выгляни в окошко,У меня-то хоромы большие,В каждом углуПшенички по мерочке:Ешь – сыт, не хочу!

Потом прибавила:

– Да посмотрел бы ты, Петя, сколько у меня редкостей! Да покажись же ты, Петя! Полно, не верь коту. Если бы я съести хотела тебя, то давно бы съела; а то, вишь, я тебя люблю, хочу тебе свет показать, уму-разуму тебя наставить и научить, как нужно жить. Да покажись же ты, Петя, вот я за угол уйду! – и к стене ближе притаилась.

Петух на лавку скочил и смотрел издалёка; хотелось ему узнать, ушла ли лиса. Вот он высунул головку в окошко, а лиса его в когти и была такова.

Петух ту же песню запел; но кот его не слыхал. Лиса унесла петуха и за ельничком съела, только хвост да перья вет-ром разнесло. Кот со стариком пришли домой и петуха не нашли; сколько ни горевали, а после сказали:

– Вот каково не слушаться!

Жил себе дед да баба. Дед говорит бабе:

– Ты, баба, пеки пироги, а я поеду за рыбой.

Наловил рыбы и везёт домой целый воз. Вот едет он и видит: лисичка свернулась калачиком и лежит на дороге. Дед слез с воза, подошёл к лисичке, а она не ворохнётся, лежит себе как мёртвая.

– Вот будет подарок жене, – сказал дед, взял лисичку и положил на воз, а сам пошёл впереди. А лисичка улучила время и стала выбрасывать полегоньку из воза всё по рыбке да по рыбке, всё по рыбке да по рыбке. Повыбросала всю рыбу и сама ушла.

– Ну, старуха, – говорит дед, – какой воротник привёз я тебе на шубу.

– Где?

– Там, на возу, – и рыба и воротник.

Подошла баба к возу: ни воротника, ни рыбы, и начала ругать мужа:

– Ах ты, старый хрен! Такой-сякой! Ты ещё вздумал обманывать!

Тут дед смекнул, что лисичка-то была не мёртвая; погоревал, погоревал, да делать-то нечего.

А лисичка собрала всю разбросанную по дороге рыбу в кучку, села и ест себе. Навстречу ей идёт волк:

– Здравствуй, кумушка!

– Здравствуй, куманёк!

– Дай мне рыбки!

– Налови сам, да и ешь.

– Я не умею.

– Эка, ведь я же наловила; ты, куманёк, ступай на́ реку, опусти хвост в прорубь – рыба сама на хвост нацепляется, да смотри, сиди подольше, а то не наловишь.

Волк пошёл на́ реку, опустил хвост в прорубь; дело-то было зимою. Уж он сидел, сидел, целую ночь просидел, хвост его и приморозило; попробовал было приподняться: не тут-то было.

– Эка, сколько рыбы привалило, и не вытащишь! – думает он. Смотрит, а бабы идут за водой и кричат, завидя серого:

– Волк, волк! Бейте его! Бейте его!

Прибежали и начали колотить волка – кто коромыслом, кто ведром, чем кто попало. Волк прыгал-прыгал, оторвал себе хвост и пустился без оглядки бежать.

– Хорошо же, – думает, – уж я тебе отплачу, кумушка!

А лисичка-сестричка, покушамши рыбки, захотела попробовать, не удастся ли ещё что-нибудь стянуть; забралась в одну избу, где бабы пекли блины, да попала головой в кадку с тестом, вымазалась и бежит. А волк ей навстречу:

– Так-то учишь ты? Меня всего исколотили!

– Эх, куманёк, – говорит лисичка-сестричка, – у тебя хоть кровь выступила, а у меня мозг, меня больней твоего прибили; я насилу плетусь.

– И то правда, – говорит волк, – где тебе, кумушка, уж идти; садись на меня, я тебя довезу.

Лисичка села ему на спину, он её и понёс. Вот лисичка-сестричка сидит, да потихоньку и говорит:

– Битый небитого везёт, битый небитого везёт.

– Что ты, кумушка, говоришь?

– Я, куманёк, говорю: битый битого везёт.

– Так, кумушка, так!

– Давай, куманёк, построим себе хатки.

– Давай, кумушка!

– Я себе построю лубяную, а ты себе ледяную.

Принялись за работу, сделали себе хатки: лисичке – лубяную, а волку – ледяную, и живут в них. Пришла весна, волчья хатка и растаяла.

– А, кумушка! – говорит волк. – Ты меня опять обманула, надо тебя за это съесть.

– Пойдем, куманёк, ещё поконаемся[35], кому-то кого достанется есть.

Вот лисичка-сестричка привела его в лес к глубокой яме и говорит:

– Прыгай! Если ты перепрыгнешь через яму – тебе меня есть, а не перепрыгнешь – мне тебя есть.

Волк прыгнул и попал в яму.

– Ну, – говорит лисичка, – сиди же тут! – и сама ушла.

Идёт она, несёт скалочку в лапках и просится к мужичку в избу:

– Пусти лисичку-сестричку переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку.

Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, скалочку под печку. Рано поутру лисичка встала, сожгла свою скалочку, а после спрашивает:

– Где же моя скалочка? Я за неё и гусочку не возьму!

Мужик – делать нечего – отдал ей за скалочку гусочку; взяла лисичка гусочку, идёт и поёт:

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к другому мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, гусочку под печку.

Её пустили. Она легла сама на лавочку, хвостик под лавочку, гусочку под печку. Рано утром она вскочила, схватила гусочку, ощипала её, съела и говорит:

– Где же моя гусочка? Я за неё индюшечку не возьму!

Мужик – делать нечего – отдал ей за гусочку индюшечку; взяла лисичка индюшечку, идёт и поёт:

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к третьему мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, индюшечку под печку.

Её пустили. Вот она легла на лавочку, хвостик под лавочку, индюшечку под печку. Рано утром лисичка вскочила, схватила индюшечку, ощипала её, съела и говорит:

– Где же моя индюшечка? Я за неё не возьму и невесточку!

Мужик – делать нечего – отдал ей за индюшечку невесточку; лисичка посадила её в мешок, идёт и поёт:

Стук, стук, стук! – стучится она в избу к четвёртому мужику.

– Кто там?

– Я – лисичка-сестричка, пустите переночевать.

– У нас и без тебя тесно.

– Я не потесню вас; сама лягу на лавочку, хвостик под лавочку, а мешок под печку.

Её пустили. Она легла на лавочку, хвостик под лавочку, а мешок под печку. Мужик потихоньку выпустил из мешка невесточку, а впихал туда собаку. Вот поутру лисичка-сестричка собралась в дорогу, взяла мешок, идёт и говорит:

– Невесточка, пой песни! – а собака как зарычит. Лисичка испугалась, как шваркнет мешок с собакою да бежать.

Вот бежит лисичка и видит: на воротах сидит петушок. Она ему и говорит:

– Петушок, петушок! Слезь сюда, я тебя исповедаю: у тебя семьдесят жён, ты завсегда грешон.

Петух слез; она хвать его и скушала.

Летала сова – весёлая голова; вот она летала, летала и села, да хвостиком повертела, да по сторонам посмотрела и опять полетела; летала, летала и села, хвостиком повертела да по сторонам посмотрела… Это присказка, сказка вся впереди.

Жили-были на болоте журавль да цапля, построили себе по концам избушки. Журавлю показалось скучно жить одному и задумал он жениться.

– Дай пойду посватаюсь к цапле!

Пошёл журавль – тяп, тяп! Семь вёрст болото месил; приходит и говорит:

– Дома ли цапля?

– Дома.

– Выдь за меня замуж!

– Нет, журавль, нейду за тя замуж; у тебя ноги долги, платье коротко, сам худо летаешь, и кормить-то меня тебе нечем! Ступай прочь, долговязый!

Журавль, как не солоно похлебал, ушёл домой.

Цапля после раздумалась и сказала:

– Чем жить одной, лучше пойду замуж за журавля.

Приходит к журавлю и говорит:

– Журавль, возьми меня замуж!

– Нет, цапля, мне тебя не надо! Не хочу жениться, не беру тебя замуж. Убирайся!

Цапля заплакала со стыда и воротилась назад.

Журавль раздумался и сказал:

– Напрасно не́ взял за себя цаплю; ведь одному-то скучно. Пойду теперь и возьму её замуж.

Приходит и говорит:

– Цапля! Я вздумал на тебе жениться: поди за меня.

– Нет, журавль, нейду за тя замуж!

Пошёл журавль домой.

Тут цапля раздумалась:

– Зачем отказала? Что одной-то жить? Лучше за журавля пойду!

Приходит свататься, а журавль не хочет.

Вот так-то и ходят они по сю пору один на другом свататься, да никак не женятся.

Один сильный да могучий князь женился на прекрасной княжне и не успел ещё на неё наглядеться, не успел с нею наговориться, не успел её наслушаться, а уж надо было им расставаться, надо было ему ехать в дальний путь, покидать молодую жену на чужие руки. Много княгиня плакала, много и князь её уговаривал, заповедал ей не покидать своего высокого терема, с дурными людьми не водиться, худых речей не слушать, чужих женщин оберегаться. Княгиня всё обещала исполнить. Князь уехал, а она заперлась в своём покое – сидит, не выходит.

Долго ли, коротко ли, только сидит она однажды в тереме под окошком, слезами обливается; а к окну подходит какая-то женщинка, на вид такая простая, сердечная, оперлась на клюку локотком, подперла рукой подбородок, да и говорит ей вкрадчиво, ласково: «Что ты, княгинюшка, всё скучаешь? Хоть бы вышла из терема, на Божий свет бы поглядела, хоть бы по садику по зелёному прошлась, тоску бы свою размыкала».

Долго княгиня отнекивалась, всё слушать речей этой женщины не хотела, а наконец и подумала: «По саду походить не беда, дай пройдусь разочек, другой». А сама того и не ведает, что эта женщинка-то ведьма была, её погубить пришла, её счастью позавидовавши. Пошла с ней княгиня по саду и заслушалась речей её умных да вкрадчивых. А в саду под горой разливалась ключевая хрустальная вода.

– А что, – говорит женщинка, – день-то такой жаркий, солнце во всю мочь палит, а водица такая студёная, так прохладой и плещет, не искупаться ли нам здесь?

– Ах, нет, нет, не хочу! – сказала княгиня, а сама подумала: «Отчего бы и нет? Искупаться не беда!»

Скинула сарафанчик да и прыг в воду. И только она окунулась, ведьма ударила её по спине. «Плыви ты, – говорит, – белою уточкой». А ведьма тотчас нарядилась в её платье, убралась, намалевалась и села на место княгинино в тереме, ожидать князя. И только щенок вякнул, колокольчик звякнул, она уж и бежит ему навстречу, бросилась князю на шею, целует, милует. Князь так обрадовался, что и руки к ней первый протянул и не распознал, что перед ним не его жена, а злая ведьма.

А белая уточка, живучи в светлой реченьке, нанесла яичек, вывела деточек, двух хороших, а третьего заморышка, – и деточки её вышли ребяточки. Она их вырастила, стали они по реченьке ходить, злату рыбку ловить, лоскутики собирать, кафтаники сшивать, да выскакивать на бережок, да заглядывать на лужок. Говорила им мать: «Ведьма меня погубила, и вас погубит!» Дети матери не слушали, нынче поиграют на травке, завтра побегают по муравке, дальше да больше, и забрались на княжий двор. Ведьма их чутьём узнала, зубами со злости заскрипела; а сама прикинулась такой ласковой, зазвала в хоромы деточек, накормила, напоила и спать уложила, и велела людям разложить на дворе огни, навесить на них котлы, наточить ножи. Легли два братца и заснули, а заморышек – его, чтобы не застудить, мать приказала им в пазушке носить – заморышек-то и не спит, все слышит, все видит. Ночью пришла ведьма к их двери, и спрашивает: «Спите вы, детки, или нет?» Заморышек отвечает за братьев своих: «Мы спим не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезать: костры кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!»

«Не спят», – думает ведьма, ушла от двери, походила, походила, да опять под двери: «Спите, дети, или нет?» Заморышек опять за братьев кричит из-за подушки: «Мы спим не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезать: костры кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!»

«Да что же это всё один голос? – думает ведьма. – Дай-ка я загляну». Отворила она потихоньку дверь, видит – оба братца спят крепким сном… Она их и загубила.

Зовёт, ищет поутру белая уточка своих малых деточек; не идут на зов её детки милые. Зачуяло беду её сердце; встрепенулась она и полетела на княжой двор. На княжом дворе – белы, как платочки, холодны, как пласточки – лежат братцы рядочком. Кинулась она к ним, бросилась, крылышки распустила, деточек обхватила, материнским голосом завопила:

И услышал князь её причитания, зовёт к себе ведьму, говорит: «Жена, слышишь ли ты небывалое?» – «Это тебе так чудится! Эй, слуги, велите утку со двора прогнать!» Её прогонят, а она облетит кругом, да опять к деткам:

Почуял князь что-то недоброе и закричал: «Поймайте мне белую уточку!» Все его приказ исполнять бросились, а белая-то уточка кругом летает и никому не даётся; вышел наконец и сам князь на крыльцо, она к нему на руки и пала. Взял её князь бережно за крылышко и говорит: «Стань белая берёза у меня назади, а красная девица у меня впереди». И обернулась белая уточка но прежнему княгиней-красавицей, научила, как достать в сорочьем гнезде пузырёк с водою живящей и говорящей, сбрызнула деток живящей водой – они встрепенулись, сбрызнула говорящей – они заговорили. И очутилась разом у князя вся семья его жива и цела, и стали они все вместе жить да поживать, добра наживать, худо забывать.

А ведьму по княжому приказу к лошадиному хвосту привязали, по чистому полю размыкали. Мясо её птицы хищные поклевали, кости её ветры буйные разметали, и не осталось от неё ни следа, ни памяти.

Жили себе дед да баба; дед овдовел и женился на другой жене, а от первой жены осталась у него девочка. Злая мачеха её не полюбила, била её и думала, как бы вовсе извести. Раз отец уехал куда-то, мачеха и говорит девочке:

– Поди к своей тётке, моей сестре, попроси у неё иголочку и ниточку – тебе рубашку сшить.

А тётка эта была Баба-яга, костяная нога.

Вот девочка не была глупа, да зашла прежде к своей родной тётке.

– Здравствуй, тётушка!

– Здравствуй, родимая! Зачем пришла?

– Матушка послала к своей сестре попросить иголочку и ниточку – мне рубашку сшить.

Та её и научает:

– Там тебя, племянушка, будет берёзка в глаза стегать – ты её ленточкой перевяжи; там тебе ворота будут скрипеть и хлопать – ты подлей им под пяточки маслица; там тебя собаки будут рвать – ты им хлебца брось; там тебе кот будет глаза драть – ты ему ветчины дай.

Пошла девочка; вот идёт, идёт и пришла.

Стоит хатка, а в ней сидит Баба-яга, костяная нога, и ткёт.

– Здравствуй, тётушка!

– Здравствуй, родимая!

– Меня матушка послала попросить у тебя иголочку и ниточку – мне рубашку сшить.

– Хорошо, садись покуда ткать.

Вот девочка села за кросна[36], а Баба-яга вышла и говорит своей работнице:

– Ступай, истопи баню да вымой племянницу, да смотри, хорошенько; я хочу ею позавтракать.

Девочка сидит ни жива, ни мертва, вся перепуганная, и просит она работницу:

– Родимая моя! Ты не столько дрова поджигай, сколько водой заливай, решетом воду носи, – и дала ей платочек.

Баба-яга дожидается; подошла она к окну и спрашивает:

– Ткёшь ли, племянушка, ткёшь ли, милая?

– Тку, тётушка, тку, милая!

Баба-яга и отошла, а девочка дала коту ветчинки и спрашивает:

– Нельзя ли как-нибудь уйти отсюдова?

– Вот тебе гребешок и полотенце, – говорит кот, – возьми их и убеги; за тобою будет гнаться Баба-яга, ты приклони ухо к земле и как заслышишь, что она близко, брось сперва полотенце – сделается широкая-широкая река; если ж Баба-яга перейдёт через реку и станет догонять тебя, ты опять приклони ухо к земле и как услышишь, что она близко, брось гребешок – сделается дремучий-дремучий лес; сквозь него она уже не проберётся!

Девочка взяла полотенце и гребешок и побежала; собаки хотели её рвать – она бросила им хлебца, и они её пропустили; ворота хотели захлопнуться – она подлила им под пяточки маслица, и они её пропустили; берёзка хотела ей глаза выстегать – она её ленточкой перевязала, и та её пропустила. А кот сел за кросна и ткёт: не столько наткал, сколько напутал. Баба-яга подошла к окну и спрашивает:

– Ткёшь ли, племянушка, ткёшь ли, милая?

– Тку, тётка, тку, милая! – отвечает грубо кот.

Баба-яга бросилась в хатку, увидела, что девочка ушла, и давай бить кота и ругать, зачем не выцарапал девочке глаза.

– Я тебе сколько служу, – говорит кот, – ты мне косточки не дала, а она мне ветчинки дала.

Баба-яга накинулась на собак, на ворота, на берёзку и на работницу, давай всех ругать и колотить. Собаки говорят ей:

– Мы тебе сколько служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала.

Ворота говорят:

– Мы тебе сколько служим, ты нам водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица подлила.

Берёзка говорит:

– Я тебе сколько служу, ты меня ниточкой не перевязала, она меня ленточкой перевязала.

Работница говорит:

– Я тебе сколько служу, ты мне тряпочки не подарила, а она мне платочек подарила.

Баба-яга, костяная нога, поскорей села на ступу, толкачом погоняет, помелом след заметает, и пустилась в погоню за девочкой. Вот девочка приклонила ухо к земле и слышит, что Баба-яга гонится, и уж близко, взяла да и бросила полотенце: сделалась река такая широкая-широкая! Баба-яга приехала к реке и от злости зубами заскрипела; воротилась домой, взяла своих быков и пригнала к реке; быки выпили всю реку дочиста. Баба-яга пустилась опять в погоню. Девочка приклонила ухо к земле и слышит, что Баба-яга близко, бросила гребешок: сделался лес такой дремучий да страшный! Баба-яга стала его грызть, но сколь ни старалась, не могла прогрызть, и воротилась назад.

А дед уже приехал домой и спрашивает:

– Где же моя дочка?

– Она пошла к тётушке, – говорит мачеха.

Немного погодя и девочка прибежала домой.

– Где ты была? – спрашивает отец.

– Ах, батюшка! – говорит она. – Так и так – меня матушка посылала к тётке попросить иголочку с ниточкой – мне рубашку сшить, а тётка, Баба-яга, меня съесть хотела.

– Как же ты ушла, дочка?

Так и так – рассказывает девочка. Дед как узнал всё это, рассердился на жену и расстрелил её; а сам с дочкою стал жить да поживать, да добра наживать. И я там был, мёд-пиво пил: по усам текло, в рот не попало.

Вы знаете, что есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые Бога не боятся, своего брата не стыдятся: к таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой маленькой; взяли её эти люди, выкормили и на свет Божий не пустили, над работою каждый день занудили, заморили; она и подаёт, и прибирает, и за всех и за всё отвечает.

А были у её хозяйки три дочери большие. Старшая звалась Одноглазка, средняя – Двуглазка, а меньшая – Триглазка; но они только и знали у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работа́ла, их обшивала, для них и пряла и ткала, а слова доброго никогда не слыхала. Вот то-то и больно – ткнуть да толкнуть есть кому, а приветить да приохотить нет никого!

Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:

– Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать.

А коровушка ей в ответ:

– Красная де́вица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.

Так и сбывалось. Вылезет красная де́вица из ушка – всё готово: и наткано, и побелено, и покатано. Отнесёт к мачехе; та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а ей ещё больше работы задаст. Хаврошечка опять придёт к коровушке, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмёт, принесёт.

Дивится старуха, зовёт Одноглазку:

– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Доглядись, кто сироте помогает: и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?

Пошла с сиротой Одноглазка в лес, пошла с нею в поле; забыла матушкино приказанье, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке; а Хаврошечка приговаривает:

– Спи, глазок, спи, глазок!

Глазок заснул; пока Одноглазка спала, коровушка и наткала, и побелила. Ничего мачеха не дозналась, послала Двуглазку. Эта тоже на солнышке распек-лась и на травушке разлеглась, матернино приказанье забыла и глазки смежила; а Хаврошечка баюкает:

– Спи, глазок, спи, другой!

Коровушка наткала, побелила, в трубы покатала; а Двуглазка всё ещё спала.

Старуха рассердилась, на третий день послала Триглазку, а сироте ещё больше работы дала. И Триглазка, как её старшие сестры, попрыгала-попрыгала и на травушку пала. Хаврошечка поёт:

– Спи, глазок, спи, другой! – а об третьем забыла.

Два глаза заснули, а третий глядит и всё видит, всё – как красная де́вица в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала. Всё, что видела, Триглазка матери рассказала; старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:

– Режь рябую корову!

Старик так-сяк:

– Что ты, жена, в уме ли? Корова молодая, хорошая!

Режь, да и только! Наточил ножик…

Побежала Хаврошечка к коровушке:

– Коровушка-матушка! Тебя хотят резать.

– А ты, красная де́вица, не ешь моего мяса; косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их рассади и никогда меня не забывай, каждое утро водою их поливай.

Хаврошечка всё сделала, что коровушка завещала; голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки каждый день в саду поливала, и выросла из них яблонька, да какая – Боже мой! Яблочки на ней висят наливные, листвицы шумят золотые, веточки гнутся серебряные; кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – тот заглядывается.

Случилось раз – девушки гуляли по́ саду; на ту пору ехал по́ полю барин – богатый, кудреватый, молоденький. Увидел яблочки, затрогал девушек:

– Де́вицы-красавицы! – говорит он. – Которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.

И бросились три сестры одна перед другой к яблоньке. А яблочки-то висели низко, под руками были, а то вдруг поднялись высоко-высоко, далеко над головами стали. Сёстры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучья косы расплетают; как ни бились, ни метались – ручки изодрали, а достать не могли. Подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стала она в добре поживать, лиха не знавать.

Жили старичок со старушкою; у них была дочка да сынок маленький.

– Дочка, дочка! – говорила мать. – Мы пойдём на работу, принесём тебе булочку, сошьём платьице, купим платочек; будь умна, береги братца, не ходи со двора.

Старшие ушли, а дочка забыла, что ей приказывали; посадила братца на травке под окошком, а сама побежала на улицу, заигралась, загулялась. Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика, унесли на крылышках. Пришла девочка, глядь – братца нету! Ахнула, кинулась туда-сюда – нету. Кликала, заливалась слезами, причитывала, что худо будет от отца и матери, – братец не откликнулся! Выбежала в чистое поле; метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за тёмным лесом. Гуси-лебеди давно себе дурную славу нажили, много шкодили и маленьких детей крадывали; девочка угадала, что они унесли её братца, бросилась их догонять. Бежала-бежала, стоит печка.

– Печка, печка, скажи, куда гуси полетели?

– Съешь моего ржаного пирожка, скажу.

– О, у моего батюшки пшеничные не едятся!

Печь не сказала. Побежала дальше, стоит яблоня.

– Яблоня, яблоня, скажи, куда гуси полетели?

– Съешь моего лесного яблока, скажу.

– О, у моего батюшки и садовые не едятся!

Побежала дальше, стоит молочная речка, кисельные берега.

– Молочная речка, кисельные берега, куда гуси полетели?

– Съешь моего простого киселька с молоком, скажу.

– О, у моего батюшки и сливочки не едятся!

И долго бы ей бегать по полям да бродить по́ лесу, да, к счастью, попался ёж; хотела она его толкнуть, побоялась наколоться и спрашивает:

– Ёжик, ёжик, не видал ли, куда гуси полетели?

– Вон туда-то! – указал.

Побежала – стоит избушка на курьих ножках, стоит-поворачивается. В избушке сидит Баба-яга, морда жилиная[37], нога глиняная; сидит и братец на лавочке, играет золотыми яблочками. Увидела его сестра, подкралась, схватила и унесла; а гуси за нею в погоню летят; нагонят злодеи, куда деваться? Бежит молочная речка, кисельные берега.

– Речка-матушка, спрячь меня!

– Съешь моего киселька!

Нечего делать, съела. Речка её посадила под бережок, гуси пролетели. Вышла она, сказала: «Спасибо!» и опять бежит с братцем; а гуси воротились, летят навстречу. Что делать? Беда! Стоит яблоня.

– Яблоня, яблоня-матушка, спрячь меня!

– Съешь моё лесное яблочко!

Поскорей съела. Яблоня её заслонила веточками, прикрыла листиками; гуси пролетели. Вышла и опять бежит с братцем, а гуси увидели – да за ней; совсем налетают, уж крыльями бьют, того и гляди – из рук вырвут! К счастью, на дороге печка.

– Сударыня печка, спрячь меня!

– Съешь моего ржаного пирожка!

Девушка поскорей пирожок в рот, а сама в печь, села в устьецо[38]. Гуси полетали-полетали, покричали-покричали и ни с чем улетели. А она прибежала домой, да хорошо ещё, что успела прибежать, а тут и отец и мать пришли.

У мачехи была падчерица да родная дочка; родная что ни сделает, за всё её гладят по головке да приговаривают:

– Умница!

А падчерица как ни угождает – ничем не угодит, всё не так, всё худо; а надо правду сказать, девочка была золото, в хороших руках она бы как сыр в масле купалась, а у мачехи каждый день слезами умывалась. Что делать? Ветер хоть пошумит да затихнет, а старая баба расходится – не скоро уймётся, всё будет придумывать да зубы чесать. И придумала мачеха падчерицу со двора согнать:

– Вези, вези, старик, её куда хочешь, чтобы мои глаза её не видали, чтобы мои уши об ней не слыхали; да не вози к родным в тёплую хату, а во чисто́ поле на трескун-мороз!

Старик затужил, заплакал; однако посадил дочку на сани, хотел прикрыть попонкой – и то побоялся; повёз бездом-ную во чисто́ поле, свалил на сугроб, перекрестил, а сам поскорее домой, чтоб глаза не видали дочерниной смерти.

Осталась бедненькая, трясётся и тихонько молитву творит. Приходит Мороз, попрыгивает-поскакивает, на красную девушку поглядывает:

– Девушка, девушка, я Мороз Красный Нос!

– Добро пожаловать, Мороз; знать, Бог тебя принёс по мою душу грешную.

Мороз хотел её тукнуть[39] и заморозить; но полюбились ему её умные речи, жаль стало! Бросил он ей шубу. Оделась она в шубу, подожмала ножки, сидит. Опять пришёл Мороз Красный Нос, попрыгивает-поскакивает, на красную девушку поглядывает:

– Девушка, девушка, я Мороз Красный Нос!

– Добро пожаловать, Мороз; знать, Бог тебя принёс по мою душу грешную.

Мороз пришёл совсем не по душу, он принёс красной девушке сундук высокий да тяжёлый, полный всякого приданого. Уселась она в шубочке на сундучке, такая весёленькая, такая хорошенькая! Опять пришёл Мороз Красный Нос, попрыгивает-поскакивает, на красную девушку поглядывает. Она его приветила, а он ей подарил платье, шитое и серебром, и золотом. Надела она и стала какая красавица, какая нарядница! Сидит и песенки попевает.

А мачеха по ней поминки справляет; напекла блинов.

– Ступай, муж, вези хоронить свою дочь.

Старик поехал. А собачка под столом:

– Тяв, тяв! Старикову дочь в злате, в се́ребре везут, а старухину женихи не берут!

– Молчи, дура! На́ блин, скажи: старухину дочь женихи возьмут, а стариковой одни косточки привезут!

Собачка съела блин да опять:

– Тяв, тяв! Старикову дочь в злате, в се́ребре везут, а старухину женихи не берут!

Старуха и блины давала, и била её, а собачка всё своё:

– Старикову дочь в злате, в се́ребре везут, а старухину женихи не возьмут!

Скрипнули ворота, растворилися двери, несут сундук высокий, тяжёлый, идёт падчерица – панья паньей сияет! Мачеха глянула – и руки врозь!

– Старик, старик, запрягай других лошадей, вези мою дочь поскорей! Посади на то же поле, на то же место.

Повёз старик на то же поле, посадил на то же место. Пришёл и Мороз Красный Нос, поглядел на свою гостью, попрыгал-поскакал, а хороших речей не дождал; рассердился, хватил её и убил.

– Старик, ступай, мою дочь привези, лихих коней запряги, да саней не повали, да сундук не оброни!

А собачка под столом:

– Тяв, тяв! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной в мешке косточки везут!

– Не ври! На́ пирог, скажи: старухину в злате, в се́ребре везут!

Растворились ворота, старуха выбежала встреть[40] дочь, да вместо её обняла холодное тело. Заплакала, заголосила, да поздно!

Жили на окраине одной деревни в деревянном домишке трое: Кот, Воробей и Жихарка – такая непослушная и развесёлая девочка, что на всём белом свете не отыскать!

Собрались Кот да Воробей по дрова и строго-настрого наказывают Жихарке:

– Ты дома сиди, никому дверь не открывай. А коли придёт Баба-яга и начнёт ложки считать, ты сиди да помалкивай!

Кот и Воробей ушли в лес дрова рубить, а Жихарка залезла на печь тёплую, спряталась, да Кота с Воробьём дожидается.

Вдруг откуда ни возьмись влетела Баба-яга в домишко, хвать со стола ложки резные и давай считать – пересчитывать: «Эта ложка – Кота Котовича, эта – Воробья Воробеича, а эта самая маленькая – Жихарки ложечка…»

Не смогла Жихарка такого стерпеть, закричала:

– Не тронь, Баба-яга, мою ложечку!

Схватила тогда Баба-яга Жихарку в охапку, села с ней в ступу да и полетела над полем, над лесом, в ступе летит, помелом следы заметает. А Жихарка кричит что есть мочи:

– Кот, беги! Воробей, лети! Спасите! Меня Баба-яга украла!

Те услышали, догнали Бабу-ягу, Кот зацарапал её, Воробей заклевал; насилу отняли Жихарку.

День прошёл. Другой прошёл. Дрова закончились, пора Коту и Воробью в лес идти. Строго-настрого наказывают они Жихарке сидеть на печи, да Бабу-ягу не слушать.

Спряталась Жихарка, а Баба Яга уже тут как тут – и сразу давай ложки считать-пересчитывать: «Эта ложка – Кота Котовича, эта – Воробья Воробеича, а эта самая маленькая – Жихарки ложечка…»

Жихарка молчит.

Второй раз Баба-яга считает: «Эта ложка – Кота Котовича, эта – Воробья Воробеича, а эта самая маленькая – Жихарки ложечка…»

Жихарка молчит.

И в третий раз считает: «Эта ложка – Кота Котовича, эта – Воробья Воробеича, а эта самая маленькая – Жихарки ложечка…»

Не стерпела Жихарка да как закричит:

– Не тронь, Баба-яга, мою ложечку!

Схватила старуха Жихарку и прямо в тёмный лес понесла, в ступе летит, помелом следы заметает. А Жихарка кричит что есть мочи:

– Кот, беги! Воробей, лети! Спасите! Меня Баба-яга украла!

Не услышали её Кот и Воробей.

Притащила Баба-яга Жихарку прямо в свою избушку на курьих ножках, посадила на лавку, а сама печь топит, того и гляди пропадёт Жихарка.

Раскалилась печь докрасна, Баба-яга лопату берёт и говорит:

– Ложись, Жихарк, а на лопату калачиком!

А Жихарка ей в ответ:

– А как это калачиком? Не умею я. Покажи!

Баба-яга показала, как калачиком на лопате устроиться, а Жихарка времени не теряла, раз – и отправила Бабу-ягу прямиком в её печь, да засов поскорее задвинула, а сама бегом через тёмный лес и широкое поле прямо к Коту и Воробью. Прибежала и прямиком на печь тёплую запрыгнула.

Уж с тех пор Жихарка всегда Кота и Воробья слушалась.

Не в каком царстве, не в каком государстве был-жил царь с царицею, и была у них одна дочь, Марья-царевна. А как умерла царица, то царь взял другую жену, Ягишну. У Ягишны родилось две дочери: одна – двоеглазая, а другая – троеглазая. Мачеха не залюбила Марьи-царевны, послала её пасти коровушку-бурёнушку и дала ей сухую краюшку хлебца.

Царевна пошла в чистое поле, в праву ножку бурёнушке поклонилась – напилась-наелась, хорошо срядилась; за коровушкой-бурёнушкой целый день ходит как барыня. День прошёл, она опять поклонилась ей в праву ножку, разрядилась, пришла домой и краюшку хлеба назад принесла, на стол положила.

«Чем живёт?» – думает Ягишна. На другой день дала Марье-царевне ту же самую краюшку и посылает с нею свою бо́льшую дочь.

– Присмотри, чем Марья-царевна питается?

Пришли в чистое поле; говорит Марья-царевна:

– Дай, сестрица, я поищу у тебя в головке.

Стала искать, а сама приговаривает:

– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!

Сестрица заснула, а Марья-царевна встала, подошла к коровушке-бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась и ходит весь день как барыня. Пришёл вечер; Марья-царевна разрядилась и говорит:

– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.

– Охти мне! – взгоревалась сестрица. – Я весь день проспала, ничего не видела; теперь мати забранит меня!

Пришли домой; спрашивает её мати:

– Что пила, что ела Марья-царевна?

– Я ничего не видела.

Ягишна заругалась на неё; поутру встаёт, посылает троеглазую дочерь:

– Поди-ка, – говорит, – погляди, что она ест и пьёт?

Пришли девицы в чистое поле бурёнушку пасти; говорит Марья-царевна:

– Сестрица! Дай я тебе в головушке поищу.

– Поищи, сестрица, поищи, родима!

Марья-царевна стала искать да приговаривать:

– Спи-спи, сестрица! Спи-спи, родима! Спи-спи, глазок! Спи-спи, другой!

А про третий глазок позабыла; третий глазок глядит да глядит, что ро́бит[41] Марья-царевна. Она подбежала к бурёнушке, в праву ножку поклонилась, напилась-наелась, хорошо срядилась; стало солнышко садиться – она опять поклонилась бурёнушке, разрядилась и ну будит троеглазую:

– Вставай, сестрица! Вставай, родима! Пойдём домой.

Пришла Марья-царевна домой, сухую краюшку на стол положила. Стала мати спрашивать у своей дочери:

– Что она пьёт и ест?

Троеглазая всё и рассказала. Ягишна приказывает:

– Режь, старик, коровушку-бурёнушку.

Старик зарезал; Марья-царевна просит:

– Дай, дедушка родимый, хоть гузённую кишочку мне.

Бросил старик ей гузённую кишочку; она взяла, посадила её к верее[42] – вырос ракитов куст, на нём красуются сладкие ягодки, на нём сидят разные пташечки да поют песни царские и крестьянские.

Прослышал Иван-царевич про Марью-царевну, пришёл к её мачехе, положил блюдо на стол:

– Которая девица нарвёт мне полно блюдо ягодок, ту за себя замуж возьму.

Ягишна послала свою бо́льшую дочерь ягод брать; птички её и близко не подпускают, того и смотри – глаза выклюют; послала другую дочерь – и той не дали. Выпустила, наконец, Марью-царевну; Марья-царевна взяла блюдо и пошла ягодок брать; она берёт, а мелкие пташечки вдвое да втрое на блюдо кладут; пришла, поставила на стол и царевичу поклон отдала. Тут весёлым пирком да за свадебку; взял Иван-царевич за себя Марью-царевну, и стали себе жить-поживать, добра наживать.

Долго ли, коротко ли жили, родила Марья-царевна сына. Захотелось ей отца навестить; поехала с мужем к отцу в гости. Мачеха обворотила ее гусынею, а свою бо́льшую дочь срядила Ивану-царевичу в жёны. Воротился Иван-царевич домой. Старичок-пестун[43] встаёт поутру ранёхонько, умывается белёхонько, взял младенца на́ руки и пошёл в чистое поле к кусточку. Летят гуси, летят серые.

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?

– В другом стаде.

Летит другое стадо.

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного[44] матерь видали?

Младёного матерь на землю скочила, кожух сдёрнула, другой сдернула, взяла младенца на руки, стала грудью кормить, сама плачет:

– Сегодня покормлю, завтра покормлю, а послезавтра улечу за тёмные леса, за высокие горы!

Старичок пошёл домой; паренёк спит до утра без разбуду, а подменённая жена бранится, что старичок в чистое поле ходит, всего сына заморил! Поутру старичок опять встаёт ранёхонько, умывается белёхонько, идёт с ребёнком в чистое поле; и Иван-царевич встал, пошёл невидимо за старичком и забрался в куст. Летят гуси, летят серые. Старичок окликивает:

– Гуси вы мои, гуси серые! Где младёного матку видали?

– В другом стаде.

Летит другое стадо:

– Гуси вы мои, гуси серые! Где вы младёного матерь видали?

Младёного матерь на землю скочила, кожу сдёрнула, другую сдёрнула, бросила на куст и стала младёного грудью кормить, стала прощаться с ним:

– Завтра улечу за тёмные леса, за высокие горы!

Отдала младенца старику.

– Что, – говорит, – смородом[45] пахнет?

Хотела было надевать кожи, хватилась – нет ничего: Иван-царевич спалил. Захватил он Марью-царевну, она обвернулась скакухой[46], потом ящерицей и всякой гадиной, а после всего веретёшечком[47]. Иван-царевич переломил веретёшко надвое, пятку назад бросил, носок перед себя – стала перед ним молодая молодица. Пошли они вместе домой. А дочь Ягишны кричит-ревёт:

– Разорительница идёт! Погубительница идёт.

Иван-царевич собрал князей и бояр, спрашивает:

– С которой женой позволите жить?

Они сказали:

– С первой.

– Ну, господа, которая жена скорее на ворота скочит, с той и жить стану.

Дочь Ягишны сейчас на ворота взлезла, а Марья-царевна только чапается[48], а вверх не лезет. Тут Иван-царевич взял своё ружьё и застрелил подменённую жену, а с Марьей-царевной стал по-старому жить-поживать, добра наживать.