– Коли знать хочешь, – отвечал прохожий, – так я тебе скажу: в сумочке у меня тяга земная.

– А как тебя самого-то звать-величать?

– А зовут меня Микула Селянинович.

– Скажи же ты мне, Микулушка Селянинович, поведай, как мне узнать судьбу свою?

– А поезжай прямоезжей дорогою до распутья, а там сверни влево, пусти коня во всю прыть и доедешь до Северных гор. У тех гор под деревом высоким, развесистым стоит кузница. Живёт там кузнец, у него и спроси про судьбу свою.

Разгневался Святогор на своего верного товарища, со всей силы богатырской хватил его плетью по крутым бёдрам, крикнул громким голосом:

– Что ты, травяной мешок, спотыкаешься?

Отвечает ему конь:

– Как мне не спотыкаться? До сих пор возил я одного богатыря да жену его богатырскую, а вот уж три дня вожу двух могучих богатырей, да ещё и коня богатырского в придачу.

Удивился Святогор, сунул руку в карман, а там и вправду богатырь с конём шевелятся. Вытащил Святогор Илью из кармана, стал его спрашивать, допытывать:

– Ты откуда родом, как тебя звать-величать?

Назвался Илья.

– А зачем к нам на Святые горы пожаловал?

– Да захотелось мне повидать Святогора-богатыря.

– Ну, я самый и есть Святогор; давай побратаемся, научу тебя всем похваткам-поездкам богатырским.

Кликнул Илья своего коня, поехали они вместе по Святым горам. Научил Святогор Илью всем похваткам-поездкам богатырским, звал его меньшим братом, делил с ним хлеб-соль, пил из одного ковша.

Едут они путём-дорогою и наехали на огромный гроб. Стоит гроб, весь из камня высечен, а подле крышка лежит.

– Давай, – говорит Святогор, – померяем, для кого этот гроб изготовлен: кому из нас придётся впору, для того он и есть. Полезай-ка ты, Илья, вперёд.

Лёг Илья в гроб, да не по нему домовина: и широка, и длинна, и высока не в меру.

– Ну, – говорит Святогор, – видно, мне в него ложиться.

Лёг, протянул ноги, гроб пришёлся как раз по нему.

– Гроб-то ведь как нарочно для меня сделан, – говорит он Илье. – Ну-ка, меньший братец, сослужи мне службу, закрой меня крышкой.

– Нет, старший брат, вижу я, ты не малую шутку пошутить задумал: заживо себя хоронить собрался. Не подниму я крышки, не закрою тебя.

Привстал тут Святогор, сам поднял крышку и закрыл ею гроб.

Только что сошлись края, как и срослись вместе.

Силится Святогор поднять крышку – не может, зарос гроб, давит богатыря, не совладать ему со своею судьбиной. Бился он, бился, просит Илью:

– Братец меньший, душно мне, знать, конец мой приходит! Попробуй-ка поднять крышку.

Попробовал Илья – нет, куда ему! Срослась крышка с гробом, ничего с нею не сделаешь.

– Возьми, Илья, мой меч-кладенец, – просит Святогор, – попробуй-ка разрубить крышку поперёк.

Взялся Илья за богатырский меч, силился, силился, не может и приподнять его, не то что крышку рубить.

– Нагнись ко гробу, – говорит Святогор, – я дохну на тебя своим духом богатырским.

Нагнулся Илья, дохнул на него Святогор, и почуял он в себе силы втрое против прежнего.

Поднял он тогда меч-кладенец, взмахнул им над крышкой, опустился меч, зазвенел о камень, – глядь, а из-под него поперёк гроба железная полоса проросла.

– Душно мне, меньший брат, – жалуется Святогор, – попробуй-ка ударить мечом вдоль крышки.

Ударил Илья и вдоль крышки, из-под меча искры посыпались, и другая железная полоса выросла.

– Ох, тяжко мне, – стонет Святогор, – наклонись-ка ко мне, меньший брат, я дохну на тебя своим духом богатырским, передам тебе всю свою силушку великую.

– Довольно с меня и этой силы, старший брат, – отвечает Илья, – а коли ты передашь мне всю свою силушку богатырскую, так меня земля носить перестанет, как и тебя.

– Ну, хорошо же ты сделал, Илья, что не послушал меня: я бы дохнул на тебя мёртвым духом, и ты бы умер вместе со мною. Прощай, мой названый меньший брат, владей моим мечом-кладенцом, владей моей силой, а коня моего привяжи ко гробу, – кроме меня, никто с этим конём не совладает.

Замолк богатырь, замерли слова его, а Илья всё стоит, слушает, опершись на меч-кладенец, всё думает, не скажет ли ему старший братец ещё хоть словечко. Нет, затихли слова богатырские, пропала мощь-сила заветная, а из щёлки гробовой мёртвый дух пошёл.

Опоясал тогда Илья меч-кладенец, привязал коня Святогорова ко гробу, положил перед гробом три земных поклона глубоких, смахнул слезу горючую и поехал на святую Русь, к князю киевскому, Владимиру Красному Солнышку.

– Кто же это за нас пожни расчистил? – дивуются они.

– Уж не Илейко ли пошаливает? – пошутил старик.

Ан глядь, Ильюша-то к ним навстречу из избы идёт здоровёхонек, с низким поклоном их встречает, про свою радость великую рассказывает.

Научили ещё Илью странники на прощанье, как себе коня добыть. Пошёл Илья в чисто поле, видит: ведёт прохожий невзрачного жеребчика, косматого, нехолёного. Вся-то цена ему грош, а прохожий запросил цену непомерную: пятьдесят рублей с полтиною. Илья с ним не торговался, дал ему то, что он запросил, и повёл жеребёнка домой.

Кормил он его пшеницей белояровой, поил свежей ключевой водой, холил, выхаживал. А как прошло три месяца, выводил его по три зари, купал в трёх росах утренних, и стал бурушко на диво конём. Заставил его Илья через высокий тын прыгнуть – перепрыгнул конь и копытами не задел. Положил он ему на хребет руку свою богатырскую – конь не пошатнулся, не шелохнулся, только заржал.

– Это добрый конь, – сказал Илья, – будет он в бою мне верным товарищем.

Просит Илья у отца, у матери благословение:

– Государь мой, родимый мой батюшка, Иван Тимофеевич, государыня, родимая моя матушка, отпустите вы меня на Русь православную, попытать своей силушки в честном бою, с богатырями силой-удалью померяться.

Опечалились отец с матерью.

– Думали мы, что ты будешь нам работником, нашей старости угодником, а ты нас покинуть задумал, – сказал отец. – Куда же ты ехать хочешь?

– А хочу я поехать в стольный Киев-град, к Красному Солнышку князю Владимиру, буду служить ему верой и правдою, беречь землю русскую от всякого недруга-ворога.

Вздохнул честной старик Иван Тимофеевич, молвил сыну:

– Благословляю тебя на добрые дела, Илья, а на дурное нет тебе моего благословения. Помни мой завет: не проливай крови христианской, не помысли злом даже и на бусурманина да на золото, серебро не льстись.

Отвесил Илья отцу с матерью низкий поклон до земли, обещал им крепко держать их завет и пошёл снаряжаться в путь-дорогу, надевать доспехи богатырские.

Выковал себе Илья из трёх полос железных три стрелы и закалил их в матери сырой земле; меча же не нашлось по его силушке: какой ни сожмёт в кулак, рукоять и отвалится. Бросил он эти мечи бабам лучину щипать, сковал себе копьё булатное и стал седлать своего бурушку холёного: положил войлочки на войлочки, потнички на потнички, а поверх всего седло черкасское с двенадцатью подпругами шелко́выми, с тринадцатой железной не для красы, а для крепости.

Захотелось Ильюше свою силу попробовать: пошёл он к Оке-реке, собрал народ, упёрся плечом в гору, что на берегу высилась, и свалил её в реку: завалила гора русло, повернулась река, потекла по-новому, а то место, где старое русло Илья горою завалил, старые люди ещё и поныне молодым показывают, про богатыря вспоминаючи.

Пустил Илья на прощание корочку хлеба по Оке-реке, по кормилице, за то, что кормила, поила его тридцать три года, зашил горсть родной земли в ладанку. Отстоял он заутреню со своими домашними и пустился в путь.

Подумал богатырь с минуту и решил всё ж нарушить завет родительский да спасти Чернигов-град. Сошёл он с коня, вырвал левой рукой коренастый дуб, привязал его к левому стремени. Вырвал правой рукой другой дуб, взял его в правую руку вместо дубинки, чтобы ею нехристей пощёлкивать. Сел на коня и пошёл гулять по становищу татарскому: где махнёт рукой – там улица, перемахнёт – переулочек, сам не добьёт – так конём стопчет, дубом, что у стремени, сомнёт. Перебил всех татар, а царевичей татарских отпустил на волю, сказал им на прощание:

– Разнесите весть по свету белому, что святая Русь не пуста стоит, много в ней богатырей, сильных да могучих.

А в городе-то черниговцы все в церкви собрались, молятся, причащаются, с родными прощаются, собираются на татар идти.

Подъехал Илья, слез с коня, привязал его к столбу и вошёл в церковь. Смотрят на него черниговцы, дивуются:

– Откуда ты, молодец, взялся, как к нам в город через силу несметную татарскую мог пробраться?

Перекрестился Илья, поклонился на все четыре стороны, говорит им:

– Эй вы, молодцы добрые, куда сбираетесь, о чём тужите, плачете, молитесь?

– Аль не видел, добрый молодец, что вокруг нашего города облегла несметная сила татарская? Не совладать нам с ними, на верную смерть идём.

Усмехнулся Илья, проговорил:

– Не поздно ли собралися, добрые люди? Вы взойдите на стену, гляньте в поле чистое, не лежат ли силы несметные?

Побежали черниговцы на стену, глядят в поле и очам не верят: усеяно поле мёртвыми татарами: ни один не привстанет, не подымется, вся сила татарская побита, как один человек.

Бросились черниговцы к удалому богатырю, несут ему хлеб-соль, дары великие, серебро, золото, скатный жемчуг, дорогие ткани разноцветные.

– Добрый молодец, могучий богатырь, ты скажи, как тебя звать-величать? Какого ты роду-племени? Прими наши дары, хлеб-соль нашу малую! На твоей великой заслуге бьём тебе челом, просим мы у тебя одной милости: ты останься у нас жить воеводою, будем мы тебе служить верой-правдою, будем слушать приказа твоего богатырского.

– Зовут меня Ильёй Муромцем, а родом я из села Карачарова, не могу я быть воеводою, надо мне поспешить в стольный Киев-град к Красному Солнышку, князю Владимиру; покажите-ка мне туда дорогу прямоезжую.

Переглянулись черниговцы, призадумались.

– Есть от нас к Киеву дорожка прямоезжая, да нельзя по той дорожке ехать! Тридцать лет по дорожке той не езжено, не хожено, залегли той дорожкой болота-топи глубокие да широкая река Смородина, быстрая, бурливая, что ни броду, ни проезду. К тому ж за рекой Смородиной свито гнездо Соловьиное, засел в нём Соловей-разбойник, нет мимо него ни конному проезду, ни пешему проходу, всех он убивает своим свистом. Ездим же мы, витязь, в Киев окольной дорогой, хоть она и вдвое дальше, да зато вернее. Поезжай-ка, удалый молодец, дорожкой окольной, прямоезжей дорогой пойдёшь на верную смерть, несдобровать твоей головушке от этого свисту соловьиного.

Разгорелось у Ильи сердце богатырское:

– Мне ли, молодцу, бояться свисту соловьиного, рыканья звериного? Я поеду в Киев прямой дорожкой, я очищу дорожку ту вплоть до самого Киева.

Вскочил Илья на коня: взвился бурушко под облака, только черниговцы его и видели.

Доскочил конь до реки Смородины: течёт река Смородина широкая, бурливая, струйки её изменчивые, воды опасливые; приостановился конь, махнул хвостом, взвился выше лесу стоячего и одним скачком перепрыгнул реку.

Сидит за рекою Соловей-разбойник на девяти дубах, что вершинами в небо упираются; не пролетит мимо него ни пташка малая, ни сизый орёл, не пробежит мимо тех дубов ни зайка-горностайка, ни вепрь, ни буйный тур, ни медведь косолапый – все его посвиста боятся: никому умирать не хочется.

Как завидел Илья Соловья, припустил коня и подскакал к дубам. Зашевелился Соловей, засвистал во весь свой мощный свист, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, так что конь у Ильи на коленки пал. Осерчал богатырь на своего бурушку, бьёт его плетью по крутым бёдрам, сам приговаривает:

– Травяной ты мешок, не богатырский конь, волкам тебя отдать на съедение! Не слыхал ты, что ли, писку птичьего, не слыхал шипу змеиного, испугался рёву звериного? Видно, надо уж мне, витязю, нарушить завет родительский, окровавить свою стрелу калёную!

Вынул Илья тугой лук из налучника, вставил калёную стрелу, наметил в Соловья – взвилась стрела, попала разбойнику прямо в правый глаз, а в левое ухо вылетела. Свалился Соловей с дуба комом, подхватил его Илья, связал путами сыромятными, привязал к левому стремени. Глядит на него Соловей, молчит, не смеет слова вымолвить.

– Что глядишь на меня, Соловей-разбойник? – спрашивает Илья. – Али русских богатырей не видывал?

– Ох, попал я в руки крепкие, – закручинился Соловей, – не уйти мне из этих рук могучих, не видать мне вольной волюшки!

Поехал Илья с Соловьём к Киеву, а под Киевом у Соловья другая застава – подворье его Соловьиное. Стоят Соловьиные палаты белокаменные, двор на семи столбах, на семи верстах, вокруг железный высокий тын, а на каждой тынинке по маковке, на каждой маковке по голове богатыря убитого. Посреди двора три терема златоверхие, верхи с верхами свиваются, потолки с потолками сливаются, крылечки с крылечками сплываются, а промеж теремов сады рассажены зелёные, с цветами лазоревыми. Под теремами залегают погреба глубокие, а в них много несчётной золотой казны награбленной, много всякого богатства, добра наворованного. Жила в этом подворье семья Соловьиная: молодая его жена, да дочери – удалые поленицы, да мужья их, зятья Соловьиные, все богатыри сильные, могучие.

Как завидел Соловей своё гнёздышко насиженное, забился, аж путы затрещали, и взмолился Илье:

– Бери, богатырь, всё моё подворье великое, бери мои палаты белокаменные, возьми и всё добро, всю казну мою несчётную, отпусти только меня на волю-вольную, дай ты мне покаяться, замолить грехи мои тяжкие.

Молчит Илья, не слушает уговоров Соловьиных, прямиком к его подворью едет.

Завидели его в окна дочери и жена Соловья. Старшая дочь и говорит:

– Вон наш батюшка едет, чужого мужика везёт у стремени и глаз ему вышиб.

А жена Соловья взглянула и ахнула:

– Ой ты, дочка неразумная, не батюшка ваш мужика везёт, а едет-то богатырь русский, везёт вашего батюшку в путах, у стремени.

Взмолилась она зятьям:

– Зятья наши любезные, дети милые! Бегите скорее в погреба глубокие, несите злата, серебра, каменьев самоцветных, сколько захватится, выходите к богатырю, встречайте его с почестью, просите, упрашивайте, низко кланяйтесь, чтобы отпустил он вам вашего батюшку, чтобы не казнил его лютой смертью.

Упёрлись зятья, не слушают матери:

– Уж и нам ли семерым не совладать с одним витязем? Уж и нам ли его не осилить? Обернёмся мы чёрными воронами, заклюём его, освободим батюшку.

– Ох вы, дети неразумные! Ваш отец не вам чета, да и то к богатырю в полон попал, где же вам с ним справиться?

Не послушались зятья-сыновья матери, не вышли встретить Илью, а старшая дочь, Пелька, к воротам подкралась, ухватила доску железную, в девяносто пудов, и стала поджидать богатыря. Как въехал Илья в ворота, увидал её с доскою железной, дал ей замахнуться. Полетела доска в Илью, а он отмахнул её своею рукой богатырской – попала доска в Пельку, да и пришибла её до смерти.

Видит жена, видят другие дочери, что не совладать им с богатырём, бросились ему в ноги, молят, убиваются, дают за отца великие выкупы.

– Не возьму я от вас никаких выкупов, отвезу я вашего отца в Киев, к славному князю Владимиру. Коли хотите отца выручить, приезжайте через три дня со всем вашим богатством-имуществом в терем княжеский, может быть, и отдам вам тогда вашего батюшку.

Повернул Илья коня, не промедлил ни минуточки в Соловьином подворье, за три ускока был уже у Днепра-реки, а перевозчицей там была другая Соловьиная дочь, Катюшенька.

Широка, глубока Днепр-река. Видит Соловей, что не перейти её богатырю, не перескочить коню богатырскому, и кричит своей дочери:

– Доченька родная, Катюшенька! Не перевози ты добра молодца, богатыря могучего, проси ты у него в залог меня, старика, тогда и перевези, как отпустит меня на волю!

Послушалась отца перевозчица, отчалила и переехала на ту сторону.

Промолчал богатырь, слез с коня, левой рукой его в поводу ведёт, а правой рвёт дубы столетние с корнями, с подкореньями. Подошёл к реке, перебросил дубы, намостил себе мост крепко-накрепко, сам перешёл и коня перевёл.

Вынул он из кармана подорожную плётку шелко́вую о семи хвостах с проволокой, подошёл к перевозчице.

– Ну-ка, девица, теперь мы с тобой рассчитаемся!

Стегнул раз – она с ног свалилась, а другой раз стегнул – тут ей и смерть пришла.

Приумолк Соловей-разбойник, не шелохнётся, на богатыря и глянуть не смеет.

Бежит конь у Ильи, как сокол летит, реки, озёра промеж ног берёт, хвостом поля устилает. Смотрят на Илью старые богатыри, любуются:

– Нет другого богатыря на поездку, как Илья Муромец! Вся поездка его молодецкая, вся поступка его богатырская!

Приехал Илья в стольный Киев-град. Отошла обедня воскресная, Владимир Красное Солнышко сидит в тереме с боярами, богатырями да витязями. Привязал Илья коня своего среди двора к высокому столбу точёному, к кольцу позолоченному и говорит Соловью:

– Ты смотри, Соловей, вор Рахманович, не вздумай уйти от коня моего! От меня никуда не убежишь, не спрячешься, везде тебя найду, отсеку твою буйну голову.

А коню своему бурушке наказывает:

– Конь ты мой добрый, богатырский! Пуще глазу береги Соловья-разбойника, чтобы не ушёл он от стремени булатного.

Вошёл Илья в терем княжеский, в гридню, где пировал Владимир Красное Солнышко, помолился на образа, поклонился на все четыре стороны, князю с княгиней отвесил особый поклон, проговорил:

– Здравствуй, Владимир Красное Солнышко, князь стольнокиевский! Принимаешь ли к себе, Солнышко, заезжего молодца на честное пированьице?

Поднесли тут Илье добрую чару зелена вина в полтора ведра. Принимал он чару одною рукой, выпивал одним духом, не поморщился.

Спрашивает его Владимир Красное Солнышко:

– Откуда ты, добрый молодец? Какого рода-племени? Как тебя звать-величать?

– Зовут меня Ильёю, по отчеству Ивановичем. Приехал я из города Мурома, из села Карачарова, ехал дорогой прямоезжею. Выехал из дому, как отошла заутреня, хотел было попасть сюда к обедне, да в дороге позамешкался.

Много было богатырей на весёлом пиру, все они переглянулись, рассмеялись, говорят князю:

– Князь Владимир, ласковое наше Солнышко! В глаза детина-то над тобой насмехается, завирается: нельзя проехать из Мурома по прямой дороге в Киев, заросла она уже тридцать лет, есть на ней застава разбойничья, засел там Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего.

Не взглянул на них Илья, не ответил, а сказал князю Владимиру:

– Ты не хочешь ли, князь, посмотреть на мою удачу богатырскую? Я привёз тебе в подарочек Соловья-разбойника. Выйди на свой широкий двор, погляди: там мой конь стоит, а к стремени Соловей-разбойник приторочен. Оттого я и позамешкался, что очистил дорогу прямоезжую.

Повскакали тут с мест и Владимир, и все богатыри, спешат с Ильёю на двор княжеский.

Подошёл Владимир к Соловью, подивился на него, говорит:

– Ну-ка, Соловей Рахманович, засвищи-ка по-соловьиному, потешь нас с богатырями да с витязями.

Не глядит на него Соловей, отворачивается.

– Не твой хлеб, князь, кушаю, не тебя и слушаю, – отвечает.

Поклонился тогда Владимир Илье Муромцу:

– Илья свет Иванович! Прикажи своему Соловью засвистать, потешь нас.

– Ой, великий князь стольнокиевский, запеклись у Соловья уста его, не свистнуть ему теперь; вели ему вынести чару зелена вина в полтора ведра, да другую – пива пьяного, да третью – мёда сладкого, да дай закусить калачом крупичатым величиной с турий рог, вот тогда он и засвищет, потешит нас.

Принесли Соловью чару зелена вина, принесли пива, мёду сладкого – освежил он свою голову, приготовился свистать.

– Ты смотри мне, Соловей, не вздумай свистать иначе, как вполсвиста, – приказывает Илья.

Взял Илья князя с княгинею под мышки, прикрыл их плечами своими могучими и велел Соловью свистнуть.

Засвистал Соловей во всю свою мочь, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, земля всколебалась, с теремов маковки попадали, оконные стёкла повысыпались, старые дома развалились, кони богатырские разбежались.

Все богатыри на землю попадали, замертво лежат, не шелохнутся.

Испугался Владимир.

– Уйми, Илья, своего Соловья, такие-то шутки нам не надобны; не пускай его на волю, он натворит беды немалые.

А Соловей стал упрашивать:

– Отпустите вы меня на волю, я выстрою вокруг Киева сёла с присёлками, города с пригородами, настрою церквей, монастырей, буду грехи свои тяжкие замаливать.

Не слушает его Илья Муромец.

– Нельзя, – говорит, – отпустить его, он сызнова будет разбой держать; не строитель он вековой, а разоритель.

Вывел он Соловья в чисто поле и отсёк ему буйну голову.

Как приехали через три дня дети Соловьиные, как услышали, что нет в живых Соловья-разбойника, заплакали, закручинились. Не взял с них Илья ни серебра, ни золота.

– Это, – говорит, – вам именьице осталось от вашего батюшки, чтобы могли вы жизнь прожить честно и мирно, не разбойничать. Ступайте себе, берите ваше богатство-имение, оно мне не надобно.

Так и отпустил их на все четыре стороны, а сам остался служить у Владимира Красное Солнышко.

Едет Добрыня с охоты, видит на поле след от копыта лошадиного, богатырский след, не маленький, а величиною в полпечи. Стал Добрыня след этот рассматривать и говорит:

– Это не простой след, мыслю, что проехал мимо нашей заставы могучий богатырь из земли Казарской.

Приехал Добрыня на заставу, стал скликать своих товарищей:

– Ой вы гой-еси, братцы-товарищи! Что ж у нас за застава, коли мы не углядели, как мимо нас чужой богатырь из земли Казарской проехал? Как же это мы, братцы, на заставе не устояли? Надо теперь ехать в погоню за нахвальщиком!

Стали тут богатыри судить да рядить, кому ехать. Хотели было послать Алёшу Поповича.

– Нет, братцы, – сказал Илья, – это вы нехорошо придумали. Алёша жаден на золото, серебро. Увидит он на богатыре одежду дорогую, позарится и погибнет ни за что ни про что.

Хотели было ещё выбрать того да другого, но все оказались богатыри неподходящие. Тогда присудили ехать в поле Добрыне Никитичу.

Собрался Добрыня, оседлал своего коня, взял с собою палицу железную, тяжёлую, опоясал сабельку острую, взял в руки плеть шелко́вую и поехал догонять нахвальщика. Доехал до горы Сорочинской, въехал на гору, смотрит в трубку серебряную, видит: стоит удалой богатырь в поле, конь под ним – как гора, а сам он – как сенная копна, на голове шапка меховая, пушистая, всё лицо закрывает.

Поехал Добрыня прямо на богатыря чужеземного, закричал ему громким голосом:

– Эй ты, нахвальщик! Что же ты мимо нашей заставы проехал, нашему атаману Илье Муромцу не поклонился, нашему есаулу Алёше Поповичу ничего в казну не положил на всю нашу братию?

Заслышал богатырь Добрыню, повернул коня, поскакал к нему. Задрожала земля, всколыхалась вода в озёрах, а конь Добрыни пал на колени, едва его Добрыня на поводу удержал.

– Господи, Мать Пресвятая Богородица! – взмолился витязь. – Унеси ты меня от такого чудища!

Повернул он скорее коня и ускакал на заставу. Приезжает ни жив ни мёртв и рассказывает всё Илье Муромцу и товарищам. Говорит атаман:

– Ну уж, видно, мне, старому, самому придётся ехать в чисто поле, если Добрыня, мой крестовый брат, не справился, так больше мне некем и замениться.

Оседлал Илья своего верного бурушку, взял с собой палицу в девяносто пудов, опоясал саблю острую, прихватил копьё мурзамецкое.

Спрашивает его Добрыня Никитич:

– Ох, братец крестовый, славный богатырь, Илья Муромец! Выезжаешь ты на бой не на шуточный, на побои смертные, на удары тяжёлые: что же велишь нам делать? Куда нам идти, куда ехать прикажешь, чтобы тебя оберечь?

– Поезжайте вы на гору Сорочинскую, смотрите, выслеживайте наш богатырский бой: как увидите, что невмоготу мне больше с чужеземным богатырём биться, поспешайте ко мне на выручку.

Выехал Илья Муромец в чисто поле, посмотрел в свой кулак богатырский, видит: разъезжает богатырь громадный, тешится, кидает к небу палицу железную в девяносто пудов. Закинет он эту палицу выше облака ходячего, подъедет, подхватит одною рукой и вертит ею по воздуху, как лебяжьим пёрышком.

Страшится Илья Муромец: никогда ещё он такого силача не видывал. Обнял богатырь своего бурушку косматого, припал к нему, говорит:

– Ох ты, бурушко мой косматенький, ты мой добрый, верный товарищ и в радости, и в горести! Послужи-ка ты мне теперь верой-правдой по-старому, по-прежнему, чтобы не побил нас с тобой заезжий богатырь некрещёный в чистом поле, чтобы не срубил он мне буйной моей головушки!

Заржал конь, взглянул на богатыря и ринулся вперёд на страшный бой.

Подъехал Илья к богатырю заезжему, закричал:

– Эй ты, вор-нахвальщик! Зачем проехал нашу заставу и мне, атаману, челом не бил, есаулу нашему в казну не клал?

Увидал его богатырь заезжий, припустил на него своего коня. Всколебалась земля, затряслась, а у Ильи конь стоит как вкопанный, не дрогнет, сам Илья в седле не шелохнётся.

Съехались богатыри, ударились палицами, бились не жалеючи, со всей силы великой, так что у палиц рукояти пообломились, а ни тот ни другой не одолел, не ранил супротивника, даже доспехи целы остались, и оба они на конях усидели.

Обнажили они тогда свои сабли острые, разъехались, наскочили, ударились. Зазубрились сабли о кольчуги, переломились. Налетели они тогда друг на друга с копьями, переломились копья и маковки, а никто из них из седла не вылетел, не двинулся.

Сошли богатыри с коней, стали биться врукопашную. Схватились два силача, что ясные соколы, бьются, борются весь день до вечера, бьются, борются с вечера до полуночи, а с полуночи до зари утренней. Вдруг поскользнулся Илья, подвернулась у него нога, упал он на землю, а нахвальщику-то и на руку: сел он ему на грудь, вынул свой булатный кинжал – хочет отсечь Илье голову по плечи, а сам над ним насмехается:

– Старый ты старик, калечище! Тебе ли ездить в чисто поле, тебе ли стоять на богатырской заставе? Некому разве у вас на Руси сменить тебя, старого? Поставил бы ты себе у дороги келейку да и собирал бы подаяньице, вот и хватило бы тебе на пропитание до самой смерти.

Лежит Илья под ним, а сам думает:

«Разве неверно мне святые отцы напророчили, что на бою мне смерть не написана? А вот теперь я под богатырём лежу!»

Только подумал и вмиг почуял, что у него силушки-то вдвое прибыло: как подбросил он супротивника со своей груди богатырской, полетел тот выше леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушёл в землю по пояс.

Не срубил ему Илья буйну голову, отпустил его на все четыре стороны, воротился на заставу к богатырям.

– Ну, – говорит, – братцы мои крестовые, названые, тридцать лет езжу в поле, с богатырями бьюся, силу пробую, а такого чудища ни разу не видывал!

Три года копил злой Калин-царь силу несметную, орду бесчисленную, да ещё и сын вёл сорок тысяч, и зять тоже сорок. Было с ними сорок царей да царевичей, королей да королевичей. Идёт орда, шумит, гудит, что саранча ненасытная: где пройдёт, там один пепел останется, всё поест, всё сожжёт, а что получше – с собою прихватит. На сто вёрст орда растянулась; от конского пару, от пыли тьма стоит, не видать днём солнца ясного, ночью – месяца светлого, а от духу татарского всякий крещёный человек за три версты бежит.

Не дошёл Калин-царь семи вёрст до Киева, остановился у Днепра, раскинул полотняный шатёр и велел войску своему привал сделать. Расположились татары в широком поле, расседлали коней, разложили костры, кто конину варит, кто сбрую чистит, кто коня кормит-поит, а царь Калин в своём шатре сидит на ременчатом стуле за дубовым столом и пишет грамоту ко Владимиру стольнокиевскому. Написал он грамоту скорёхонько и кликнул клич по всему стану:

– Эй вы, мурзы-бурзы, татаровья, кто из вас умеет говорить по-русски? Кто бы мог отвезти грамоту мою в город Киев, князю Владимиру?

Молчат мурзы-татаровья, друг за дружку прячутся.

Выкликнул тут Калин-царь во второй раз, выскочил к нему один бурза-мурза, татарин, ростом трёх сажён, голова с пивной котёл, промеж плеч косая сажень уложится.

– Ай же ты, Калин-царь милостивый, я знаю по-русски, могу свезти твою грамоту.

И наказывает ему Калин-царь:

– Поезжай ты, посол мой, не путём-дорогою, а лесами дремучими, лугами широкими, не въезжай в Киев через ворота, а перескакивай прямо через стену городовую, через башню наугольную; во дворе княжеском своего коня не привязывай, входи прямо в гридню столовую, да смотри, двери настежь распахивай; поклонов перед князем с княгиней не отсчитывай, а бросай им на стол мою грамоту.

Едет посол, как приказано, скачет через стену киевскую, входит в гридню, не кланяется, бросает грамоту на дубовый стол, говорит князю Владимиру:

– Эй ты, князь стольнокиевский, ты готовь-ка скорее свой Киев, очищай-ка улицы, расчищай ряды, приготовь побольше зелена вина, наш грозный Калин-царь к тебе в гости жалует, хочет взять себе в жёны твою княгиню Апраксию; отдавай-ка без бою, без кровопролития! Не отдашь добром – возьмём силою, всем вам тогда живыми не быть.

Сказал посол, повернулся, без поклона вон пошёл, дверь за собою захлопнул, так что оконницы зашатались, стёкла попадали. Запечалился Владимир Красное Солнышко, закручинился. На беду о ту пору все богатыри из Киева поразъехались. Думает Владимир-князь думу тяжкую:

«Разорит злой Калин-царь стольный Киев-град, возьмёт он меня в плен со княгинею, сожжёт он церкви, а иконы святые по реке вплавь пустит».

Надел Владимир чёрное платье, пошёл в храм Божий молиться.

Видит: идёт ему навстречу калика перехожий.

– Здравствуй, Владимир, князь стольнокиевский! Что ты приуныл, в чёрное платье оделся, иль недоброе что в Киеве случилося?

Рассказал Владимир калике про печаль свою.

– Ну, этому горю ещё можно помочь, – сказал калика, сбросил с себя платье каличье, и увидел князь Илью Муромца.

Обрадовался Владимир, бросился целовать богатыря:

– Ох, Илья свет Иванович, выручи, спаси от беды неминучей, созови богатырей, послужи, постарайся за веру христианскую.

– Да ведь ты, князь, нас, богатырей, нынче не жалуешь, не чествуешь, не велел нам в Киев-то и заглядывать! – Илья в ответ молвит.

– Ты послушай, свет Илья Иванович, хоть не ради меня с княгинею, не ради церквей и монастырей, а ради бедных вдов да сирот малых сослужи эту службу великую.

И бил тут Владимир Илье челом до сырой земли. Пошли они в княжеский терем, а Илья и говорит князю:

– Насыпай-ка, князь, одну мису чистого серебра, другую – красного золота, а третью – скатного жемчуга; поедем-ка мы с поклоном к Калину-царю, попросим у него сроку на три дня, чтобы могли мы в Киеве поуправиться.

Поехали они к Калину-царю, поклонились ему с подарками:

– Дай ты нам, Калин-царь, сроку три денька, чтобы отслужить нам обедни с панихидами, чтоб перед верной смертью друг с дружкой попрощаться.

Дал им Калин-царь сроку три дня, а Илья поехал к синему морю, где стояли богатыри, его товарищи, и скликивал их всех оборонять Киев, спасать вдов и сирот, выручать князя с княгинею.

Подъехали богатыри к Киеву, кинули жребий, где кому становиться: выпал жребий Илье рубиться посредине. Стали богатыри рубить силу татарскую, бились, бились, ни много ни мало двенадцать дней, не пивши не евши, без отдыха.

На тринадцатый день примахались их руки белые, притупились сабли острые, помутились очи ясные, и поехали они отдохнуть, соснуть чуток. Илья Муромец не поехал с поля ратного, знай рубит, знай колет без устали.

Видит он: впереди у татар глубокие рвы накопаны, а во рвах натыканы острые копья мурзамецкие.

Поскакал Илья ко рвам, а конь и проговорил ему по-человечьи:

– Ты хозяин мой, Илья Муромец! Первый-то ров я перескочу, и второй ров перескочу, а в третьем останемся и ты, и я!

Осерчал Илья на бурушку:

– Ах ты, травяной мешок, не богатырский конь! Не хочешь ты служить за веру христианскую!..

Стегнул коня по крутым бёдрам, взвился конь, два рва перескочил, а в третий упал вместе с хозяином. Набежали татары, заковали Илью в цепи железные, руки, ноги ему сковали, привели к Калину-царю.

– Славный богатырь, Илья Муромец! – говорит ему Калин-царь. – Послужи-ка мне теперь верой-правдою, как служил Владимиру, отпущу тебя через три года с честью, с милостью.

Отвечает Илья Муромец:

– Будь у меня только сабля острая, или копьё мурзамецкое, или палица боевая, я бы уж послужил по твоей по шее татарской!

Осерчал Калин-царь, кричит своим слугам, чтобы вели Илью в поле чистое, расстреляли его стрелами калёными.

А Илья говорит:

– Эх ты, царь Калин Калинович! И казнить-то как ты не знаешь, не ведаешь: кто же казнит богатыря стрелами калёными? Ты вели положить мою буйну голову на липовую плаху да и отсеки её по плечи.

– Ну, ведите его на поле, отсеките ему голову, коли ему того хочется, – приказал Калин-царь.

Повели Илью на поле, положили его на землю, хотят отсечь буйну голову.

Лежит Илья, молится угодникам, чует: силы-то вдвое прибыло. Как вскочил он с земли, как рванул цепи-оковы железные, свалились с него путы, рассыпались.

Схватил он тут самого сильного татарина, стал им, как дубинкой, помахивать: где махнёт – там и улица, отмахнётся – переулочек, сам-то приговаривает:

– Крепок татарин – не ломится, жиловат – не рвётся.

Только вымолвил, а голова-то у татарина уж и прочь летит, по пути татар побивает. Испугались мурзы, побежали, по болотам попрятались, по рекам потонули, бегут, переговариваются:

– Ай, не приведись нам ещё бывать в Киеве, с русскими богатырями встречаться!

Подошёл Илья к Калину-царю, схватил его за руки, поднял выше головы, бросил оземь – тут его и до смерти расшиб.

Подбежал к Илье его богатырский конь, бурушка косматый, сел богатырь в своё седло черкасское и поехал в Киев, к Красному Солнышку, князю Владимиру.

Задали в Киеве пир, какого ещё не бывало, а татары, что в живых остались, в свои степи убрались.

Недолго Илья погостил в Киеве, уехал в чисто поле, оберегать землю русскую на заставе богатырской, сражаться с врагами-недругами.

Проездил Илья ни много ни мало двенадцать лет, случилось ему быть близко Киева, и говорит он себе: «Дай-ка побываю я в Киеве, попроведаю, что там деется?»

Подъехал к княжескому терему, видит: у князя Владимира идёт весёлый пир. Вошёл Илья в гридню и остановился у двери. Глядит на него Владимир Красное Солнышко и не узнаёт своего старого богатыря.

– Откуда, – спрашивает, – ты, старик? Какого роду-племени, как тебя звать-величать?

Илья Муромец усмехнулся да и говорит:

– Свет Владимир Красное Солнышко, я Никита Заолешанин.

Не узнал богатыря Владимир-князь, так и поверил, что это Никита Заолешанин, не посадил его с богатырями да с боярами, а велел ему сесть с детьми боярскими, за меньший стол. Не сдержало сердце богатырское такой обиды. Задрожали стены в гридне, как поднялся Илья с места да как крикнул князю:

– Эй ты, князь Владимир стольнокиевский, не по чину мне место, не по силе честь; сам-то ты сидишь с во́ронами, а меня посадил с воронятами!

Разгневался Владимир-князь:

– Уж не думаешь ли ты, Никита, что у меня и богатырей нет, чтоб унять тебя?

Посылает он трёх самых сильных богатырей:

– Идите-ка, проучите невежу, выкиньте его вон из гридни!

Вышли из-за стола три богатыря, стали Илью подталкивать, да не могут его с места стронуть, даже колпак на голове не шевельнётся.

– Ну, князь, – говорит Илья, – если хочешь потешиться-позабавиться, давай-ка сюда ещё трёх богатырей!

Вышли и ещё три богатыря: толкают Никиту, изо всех сил стараются, а он стоит себе на месте как ни в чём не бывало, ни рукой, ни ногой не шевельнёт.

– Давай, – говорит, – князь, ещё трёх, видишь, этих мало.

Посылает Владимир и ещё трёх: налегают богатыри, аж вспотели, а не могут сдвинуть Илью с места.

А Добрыня Никитич, крестовый брат Ильи Муромца, давно его признал, сидит подле князя, молчит, на богатырей посматривает.

Наконец не стерпел Добрыня.

– Аль не видишь, – говорит, – князь, что это не Никита Заолешанин? Разве может кто другой так с богатырями расправляться, кроме Ильи Муромца, моего брата крестового, названого? Смотри, князь, не умел ты встретить, угостить дорогого гостя – не удержать его тебе ни честью, ни лаской!

А Илья Муромец тряхнул своей буйной головушкой, порасправил руки могучие и молвит Владимиру:

– Добро же, Владимир, князь стольнокиевский, теперь уж мой черёд пришёл – смотри, как бы не отпала у тебя охота тешиться!

Как прошёлся Илья раз-другой по гридне, как хватил богатырей одного, да другого, да третьего: повалились богатыри, что снопы лежат, кто ползёт, кто сидит, а кто и встать не может. А Илья у стола похаживает, железные сваи между мест, что солому, поламывает, скамьями потрескивает. Сам князь за печку со страху забился, собольей шубой закрылся.

Притомился Илья, успокоился.

– Довольно, – говорит, – мне шутки пошучивать, пора и честь знать.

Говорит ему князь Владимир:

– Ох, Илья свет Иванович, ты садись на первое место, по правую мою руку, а не хочешь – садись на второе место, по левую руку, а то сядь, куда тебе вздумается, я честь воздам тебе по чину, по заслуге.

Встал Илья перед князем, скрестил на груди руки мощные, а как заговорил, задрожали оконницы в гридне, заходили на столах чаши серебряные:

– Владимир стольнокиевский, князь земли святорусской, правду тебе сказал мой брат названый, молодой Добрынюшка Никитич: не умел ты меня встретить, угостить с лаской да с почестью, посадил ты меня, богатыря, за меньший стол, на отъезде уж тебе меня не сдержать, поздно хватился чествовать – уеду я из Киева в чисто поле, широкое раздолье!

Был тут Илья – и нет его, пропал его богатырский след, по тех пор его и видели.

– Как не видеть, – отвечал Илья, – мы с ним братцы крестовые.

– А расскажи-ка мне, старичище, каков из себя ваш Илья? Больно уж мне хотелось бы его повидать.

– Коли хочешь повидать Илью, так посмотри на меня; он и ростом с меня, и из лица такой же.

– А по многу ли ваш богатырь ест-пьёт зараз?

– Ест он по три калачика, пьёт зелена вина по жбанчику.

– Эге, так какой же он тогда богатырь? Дрянь он, ваш богатырь! Вот я, так по целому быку зараз полдничаю, по три ведра вина зараз пью.

Усмехнулся Илья.

– Да, – говорит, – была вот у моего батюшки корова обжорлива: объелась она как-то пойлом да и лопнула; как бы и с тобой, Идолище, того же не случилось!

Осердился Идолище, кричит:

– Как ты смеешь со мною так разговаривать?

Бросил в Илью нож, но Илья не промах: отстранился, отмахнул нож шапкой, пролетел он в дверь, сшиб с петель, а за дверью двенадцать татар, кого ранил, кого и до смерти убил. Раненые клянут своего Идолища, а Илья говорит:

– Мне батюшка всегда наказывал: плати долги скорёшенько, тогда и ещё дадут!

Пустил он в Идолище шапкой своей греческой, ударился Идолище головой об стену, так что и стену проломил, а Илья добил его клюкой каликиной, а после и всех татар, его слуг, перебил.

Угостил его князь царьградский, уговаривал остаться жить навсегда в Царьграде, да не остался Илья.

– Нет, – говорит, – у меня за городом товарищ оставлен.

Пошёл в поле, где оставил Иванища, переоделся опять в своё цветное платье, сел на коня и сказал калике на прощание:

– Ты, старчище Иванище, не оставляй впредь христиан на жертву татаровьям!

Идёт позади всех сама королевична. Не пощадил её Илья, лютой смерти предал.

Всё её богатство-имущество роздал Илья выпущенным пленникам, а терема златоверхие сжёг; сам же воротился опять к бел-горюч камню и исправил вторую надпись: «Направо ездил – холостым вернулся».

«Дай, – думает Илья, – поеду я теперь по левой дороженьке, где богату быть».

Поехал налево, доехал до камня, на котором была надпись, что лежит под ним богатство великое. Поднял Илья камень и нашёл сундук с несметной золотой казной.

«К чему мне, старому, богатство? – задумался богатырь. – Построю-ка я на эти деньги монастыри да церкви златоглавые».

Построил Илья Муромец монастыри да церкви златоглавые, зазвонили в тех церквах звоны колокольные. Воротился тогда Илья к бел-горюч камню и новую надпись сделал: «По левой дороженьке ездил – да богатым не стал».

Посылает его как-то Владимир:

– Поезжай-ка, Добрынюшка, порасчисти дорожку прямоезжую в Золотую Орду, покори мне чудь белоглазую, собери дани с калмыков да татар.

Вернулся Добрыня домой, стал седлать своего Самолёта-коня, а мать то увидела и спрашивает:

– Ты куда собираешься, дитятко милое? Когда ждать себя велишь?

Отвечает ей Добрыня:

– Государыня моя, родимая матушка! Когда жив буду – и сам вернусь, а не жив буду – и ждать вам будет некого.

Пошла мать в светёлку, к молодой его жене Настасье Микуличне, молвила:

– Молодая ты моя невестушка! Сидишь ты тут, прохлаждаешься, над собой невзгоды не чуешь: улетает наш сокол неведомо куда, уезжает, собирается в дальний путь. Ты пойди, спроси его, когда назад будет?

Выбежала Настасья в одной рубахе, без пояса, в одних чулочках, без чоботов, бросилась к мужу, встала у его правого стремени, отвесила поясной поклон, коснулась правой рукой до земли:

– Ты скажи мне, государь мой, Добрыня Никитич, когда приедешь, долго ли тебя ждать велишь?

Взглянул на неё Добрыня с лаской:

– Ты любимая моя, молодая жена, свет Настасья Микулична! Жди ты меня три года; не приеду через три года – дожидайся ещё три, а если шесть лет минуют и не приеду я из чиста поля, значит, нет меня в живых. Тогда считай себя вдовой и иди замуж за кого хочешь: хоть за русского богатыря, хоть за боярина, хоть за своего, хоть за татарина, только помни один мой наказ: не иди замуж за брата моего названого, за Алёшу Поповича, – не будет тебе с ним счастья.

Обещала ему Настасья, попрощалась, заплакала.

Благословила мать Добрыню, и поскакал он в чистое поле. Остались мать и жена одни, вдоволь наплакались, натужились:

– Закатилось наше солнышко ясное, скрылся от нас наш светел месяц!

Идут дни за днями частым дождичком, нарастают недели за неделями, что трава луговая, плывут годы за годами, что река течёт.

Прошли шесть лет – не приехал Добрыня. Сидят Настасья Микулична с Мамелфой Тимофеевной, горюют, а Алёша Попович пришёл к ним и говорит:

– Полно вам ждать Добрыню, я с неделю как приехал из чиста поля и видел его убитого: лежит Добрыня у ракитового куста, голова у него проломлена, богатырская грудь прострелена, проросли сквозь его тело цветы лазоревые.

Зарыдала мать, закручинилась Настасья, говорит:

– Велел мне Добрыня ждать его шесть лет, а я буду ждать его двенадцать лет, успею ещё замуж выйти.

Сызнова потянулись дни за днями, недели за неделями, годы за годами. Прошли и ещё шесть лет, а о Добрыне всё ни слуху, ни весточки.

Другой раз приходит Алёша Попович, а с ним идёт сам Владимир Красное Солнышко, сватает Настасью:

– Что же ты будешь жить вдовой? Ведь уж не приедет Добрыня, иди замуж за Алёшу Поповича! Не пойдёшь добром – возьмём силой!

Не посмела Настасья ослушаться князя, взяли её за белые руки, повели на пир свадебный.

А Добрыня Никитич тем временем полонил все земли, в которые его послал князь, очистил дорогу в Золотую Орду и пустился в обратный путь.

У самого Царьграда остановился он в поле, засыпал коню белояровой пшеницы, налил ключевой воды студёной. Не ест конь, не пьёт, стоит понуря голову, копытом в землю бьёт.

– Ой ты конь мой ретивый! Ты что же не ешь, не пьёшь? Али чуешь ты над нами беду-невзгоду? Али близко лютый недруг притаился?

– Чую я невзгоду, – отвечает ему конь, – только не вблизи, а вдали; собирается невзгода-то, боярин, над тобой в Киеве: повели сегодня твою молодую жену на свадебный пир, повели её с братом твоим названым, Алёшей Поповичем.

Вскочил тут Добрыня на коня, стал его бить по крутым бёдрам. Поскакал конь во всю свою мощь богатырскую, перескочил через городскую стену, через башню наугольную и принёс Добрыню прямо в его широкий двор.

Не спрашивает Добрыня ни придверников, ни приворотников, всех расталкивает, бежит прямо в гридню, к матери. Спешат за ним приворотники, придверники, жалуются Мамелфе Тимофеевне:

– Не спрашивает ничего у нас этот детина, нас не слушает, всех расталкивает, сюда, прямо к тебе в гридню прошёл.

Мамелфа Тимофеевна и говорит Добрыне:

– Что же ты, добрый молодец, моих приворотников и придверников расталкиваешь, без учтивости прямо в гридню лезешь? Был бы жив Добрынюшка, моё дорогое дитятко, он бы научил тебя вежливости. Ты ступай-ка своим путём-дорогою, а не то я тряхну своей старостью и сама тебя клюкой попотчую!

Не слушает укоров детина, сам расспрашивает:

– Я, говорит, Добрыню третьего дня видел, он жив-здоровёхонек, послал тебе поклон, велел узнать про жену свою, где она?

– Жена Добрынина сегодня с Алёшей Поповичем венчается, сам князь их просватал, а Добрынюшка мой в чистом поле лежит простреленный, так мне Алёша-богатырь сказывал.

Заплакала старуха. Не стерпело Добрынино сердце.

– Матушка, – говорит, – ведь я твой Добрыня и есть!

Смотрит на него мать, не узнаёт.

– В глаза, – говорит, – ты надо мною, старухой, насмехаешься: у моего Добрынюшки было личико беленькое, а у тебя чёрное, у моего Добрынюшки очи ясные, как у сокола, а у тебя мутные, у него платье цветное, лапотки семи шелков, доспехи что жар горят, а у тебя лохмотья обтрёпанные.

А молодец всё своё твердит:

– За двенадцать лет платье пообносилося, лапотки стопталися, лицо постарело, очи помутнели.

Говорит тогда Мамелфа Тимофеевна:

– У моего Добрыни была на ноге родимая меточка.

Сбросил Добрыня сапог, увидала мать родинку, бросилась обнимать сына, а он её торопит:

– Ты давай-ка, матушка, поскорее мои гусли звончатые, неси-ка мне платье скоморошье, я пойду на пир к князю Владимиру.

Оделся Добрыня скоморохом – и не узнать! У терема княжьего растолкал всех привратников да придверников, вошёл в гридню столовую.

– Здравствуй, – говорит, – князь! Где наше место скоморошье?

Владимир на него разгневался:

– Ты чего, скоморох, слуг моих толкаешь, места своего не знаешь! Ваше место скоморошье там, на печке муравленой.

Поклонился скоморох, вскочил на печку муравленую и стал в гусли поигрывать, по струнам поваживать.

Поднесли ему чару вина в полтора ведра да турий рог мёда сладкого; выпил скоморох, не поморщился.

Владимир тогда и говорит:

– Это, видно, не скоморох, а могучий богатырь. Садись-ка, добрый молодец, на любое место: хоть подле меня, хоть рядом с женихом.

Не сел скоморох ни подле князя, ни рядом с женихом, а выбрал себе местечко против наречённой невесты.

Сидит да и говорит князю:

– Позволь мне, князь милостивый, налить чарочку зелена вина и поднести её, кому вздумаю.

– Наливай чару, подноси, кому полюбится, – отвечает князь.

Налил Добрыня чару, снял с правой руки своё кольцо обручальное, опустил его в чару и поднёс Настасье Микуличне.

– Выпьешь до дна, – говорит ей, – увидишь добра, а не выпьешь до дна – не видаешь и добра.

Выпила Настасья вино, а кольцо-то и прикатилось к её губам.

Схватила она кольцо, надела на палец, из-за стола вскочила, воскликнула:

– Не тот мой муж, что подле меня, а тот, что напротив сидит!

Бросилась она мужу в ноги.

– Прости меня, – говорит, – в моей женской глупости, что не послушала твоего наказа, пошла за Алёшу Поповича! Не сама я пошла, силой меня взяли.

Глянул на неё Добрыня, сжалился:

– В твоей вине Бог тебя простит, а вот дивлюся я князю Владимиру, что он в этой свадьбе сватом был, от живого мужа жену просватал! Дивлюсь я и брату крестовому, Алёше Поповичу: недавно мы с ним в поле встретились, видел он, что я жив-здоров.

Застыдился Владимир-князь, не смеет на Добрыню и глаз поднять, а Алёша Попович испугался, заметался, в ноги богатырю кланяется:

– Прости, названый брат, что я на твоей жене жениться задумал, не осуди меня на моей глупости!

Глянул на него Добрыня так грозно, что все гости притихли.

– Простил бы я тебе эту вину, хоть она и немалая, а вот какой вины я тебе простить не могу: ты зачем приехал к моей матушке, зачем ей сказывал, что меня нет в живых? Слезила она свои очи ясные, надрывала своё сердце ретивое, тосковала по любимому дитятке. Вот в этой вине нет тебе от меня прощенья!

Как схватил Добрыня Алёшу за кудри да стал его плёткой охаживать, заохал Попович, жениться закаялся.

Расходилось богатырское сердце, хотел Добрыня ударить Поповича о кирпичный пол, да подоспел Илья Муромец к Алёше на выручку. Положил Илья Добрыне руки на плечи, просит:

– Уйми ты, братец названый, своё сердце ретивое! Не казни ты брата меньшого лютой смертию!

Оставил тогда Добрыня Алёшу, повёл жену домой. А там уж Мамелфа Тимофеевна затеяла пир горой, встретила их с великой почестью, обняла своего дорогого Добрынюшку, прижала его к сердцу материнскому.

Зажили они по-старому, по-старому да по-бывалому.