Сергей Кузнецов, Ландыш АхметшинаТы просто был частицею меня… Памяти Юрия Шатунова и Сергея Кузнецова

Глава 1Ты просто был частицею меня…

Самолет разбежался по взлетной полосе и словно птица взмыл в небо, унося меня из шумного мегаполиса. Еще совсем недавно я и предположить не могла, что такая поездка в моей жизни вообще возможна. Хотя… первый звоночек, наверное, прозвучал именно тогда. Это было в конце декабря 2021, на пороге стоял новый 2022 год. Я позвонила на прямой эфир «Радио-Комета Донецк». Мы дружим с ведущей одного из проектов этого радио. Поздравила Дончан с наступающим Новым годом и попросила поставить песню группы «Дискотека Авария» «С Новым Годом». Когда зазвучала песня, я поняла, что поставили не «Дискотеку Авария». Из динамиков звучала песня Сергея Борисовича Кузнецова «Новый год»! Конечно, я обрадовалась и этой песне. И, как сейчас понимаю, перепутали песни неслучайно. Видимо, 2021 год шептал о грядущих изменениях в моей жизни и предсказывал знакомство с легендарным поэтом-композитором Сергеем Кузнецовым. Но пойму я это значительно позже. А сегодня…

Три месяца назад как гром среди ясного неба пришло трагическое известие. В ночь на 23 июня 2022 года от сердечного приступа ушел из жизни певец, поэт-композитор, любимец миллионов, легендарный Юрий Шатунов. Эта весть ввергла в шок как армию его поклонников, так и тех, кто хоть мало-мальски был знаком с его творчеством. Сначала было недоверие новостным лентам: «Это фейк, это не может быть правдой!». А потом осознание – ЕГО больше нет, разбитые сердца, нестерпимая боль, удушающие слезы. И прощание… Такого потока людей Троекуровское кладбище не видело давно, и такого количества белых роз тоже. Их в этот день в Москве просто не осталось. Свыше семнадцати тысяч человек пришли проститься с народным любимцем. Стояли часами на тридцатиградусной жаре под палящими лучами солнца, чтобы отдать последнюю дань поистине народному артисту, ставшему для многих родным человеком, своим Юрочкой. Скорбь людей и горечь утраты не знала границ.

И тут появляется ОН. Человек, для которого уход Юры – удар, огромная личная потеря. Человек, который создал этот образ сначала у себя в сердце, потом очень долго его искал, а когда нашел, вложил в него самое дорогое, что было у него, – душу и песни. Эти два человека, которые стали частицами друг друга, отныне оказались в параллельных мирах. Вот он подходит к гробу, который буквально утопает в белых розах и, словно не веря своим глазам, вглядывается в него. Взгляд потухший, полный горя, отчаяния, потерянности и боли, словно говорит:

– Ты что, Васильич, вставай!!!

Потом еще какое-то время провел с самым родным Юркой. На прощание, в последний раз коснулся губами его холодного лба… и теперь уже с вечной дырой в сердце, кровоточащей раной, тихой походкой на ватных ногах покинул зал… Сергей Борисович Кузнецов…

По пути к ожидающему его автомобилю до него доносились «Белые розы», которыми поклонники провожали Юру Шатунова в последний путь.

И уже садясь в автомобиль, Маэстро услышал громкие овации в свой адрес: «Кузя! Спасибо за Юру! Спасибо за песни! Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Этот полный страдания и оборванных надежд взгляд еще долго стоял перед моими глазами, отзываясь в сердце жуткой болью.

А потом появился чат в Telegram «Тимур и его Команда. Поддержим Сергея Кузнецова», Тимуром которого стала я. Именно в этом чате я предложила идею издать одну из документальных повестей Сергея Кузнецова. Идея была поддержана моей командой. У этого проекта было две цели. Донести до Сергея Борисовича слова поддержки, признательности, благодарности от поклонников. Чтобы он понял, что не остался один на один со своим горем, что рядом с ним теперь миллионная армия их с Юрой поклонников, и, конечно же, монетизировать тираж в пользу Сергея. Все это предполагалось сделать внутри чата из семидесяти человек.

Теперь идею оставалось согласовать с самим автором. До этого момента мы с Сергеем Борисовичем уже неоднократно общались по телефону. Первые два разговора меня просто трясло как липку. Он мне казался очень немногословным и серьезным. Я боялась что-то сказать не так. Наскоро поздоровавшись, приступала к решению назревших вопросов. В основном они касались лекарств для него и его мамы и доставки продуктов. Боясь надоесть разговором, завершала его как можно быстрее. Дальше все пошло легче, мы привыкли друг к другу, и Кузнецов стал как будто разговорчивее. И мы уже успели перейти на «ты» и довольно просто общались. И этот «переход» я запомню на всю жизнь. Это был наш четвертый или пятый разговор по телефону. Звоню и, как обычно, в предыдущие разы:

– Сергей Борисович, здравствуйте, это Ландыш.

– Привет, Ландыш, а зовут тебя как? Ландыш – это НИК, как я понимаю, а по паспорту?

– Ландыш – так и есть!

– Так и зовут?

– Ну, да, – отвечаю я и слышу в ответ:

– Них@я себе…

Но каким тоном это было произнесено!!!

Потом какое-то время объясняю, что маме нравился цветок, и в честь него она меня так назвала. Посмеялись. А я снова продолжила:

– Сергей Борисович, вы…

Он меня прерывает на полуслове:

– Что ты мне все выкаешь, давай на «ты»!

– Сергей Борисович, неудобно мне.

– Зато мне так удобно, – говорит он.

– Ну «ты» так «ты», Сергей Борисович, а ты можешь сказать…

– Какой я тебе Сергей Борисович! Я Кузя, зови меня просто Кузей.

– Какой же ты Кузя, не могу я так!!!

– Зато мне так привычней! Все близкие меня ТАК зовут. Так или никак…

– Ну, ок. Кузя! – сдалась я.

И вот набираю ему, чтобы поделиться мыслью об издании книги. Обрадовался, а выбор его пал на повесть «Моя история». Я попросила собрать фото и возможные наработки и оформить тот материал, который у него уже есть. На что он ответил:

– Фото и материал я тебе вышлю, расставь как чувствуешь, ты справишься.

Я с удивлением:

– Кузя, это же твоя книга, и тебе виднее, куда и что подойдет!

– Справишься. Я тебе доверяю.

Вот так и появилось в моей жизни это новое, ответственное занятие. По ходу работы над книгой к самой повести добавились отзывы и пожелания поклонниц Сергею Борисовичу, его стихи и многое другое. Как говорится, «аппетит приходит во время еды».

По мере готовности книги в «Тимуре» все чаще стали раздаваться призывы поделиться информацией о книге «Моя история» и с другими чатами. Там ведь тоже могут захотеть такую!

Таким образом, благодаря моим «Тимуровцам» вести о ней разошлись по социальным сетям, и стали прилетать заявки на книгу. Когда она была почти готова, я позвонила Сергею Борисовичу и попросила его оформить авторство. У книги должен быть автор!

Далее встал вопрос о ее печати. Поиск типографии не занял много времени. Выбор пал на «Перо», «Перышко», как ласково я ее называю. Поскольку книжный путь я проходила впервые, руководитель типографии сориентировала меня в верстке и объяснила, как подготовить ее к печати. Книга печаталась на средства поклонников, преимущественно «Тимуровцев». Каждый перечислял чуть больше положенного, собрали на дополнительный тираж, но лишних денег на оплату верстки не было. Пришлось все делать самой. Как научили, так и смогла. И вот когда книгу стала сдавать в печать, в редакции задали вопрос:

– Оформлено ли на нее авторство? Это будет подарочная или полноценная книга, со всеми вытекающими моментами? – мне объяснили некие тонкости книжного дела.

Поскольку я человек очень далекий от этого, решила позвонить Кузнецову и уточнить у него и про авторство, и про статус книги. На песни авторство оформлял и про книги, наверное, знает.

– Кузя, мы книгу оформляем через торговую палату, с авторством и всеми делами? – спрашиваю я.

– Ну конечно, пусть уж все будет как положено, – отвечает он.

– А ты авторство на книгу оформил? – уточняю я у него, возвращаясь к уже ранее состоявшемуся разговору.

– Оно будет двойное, ведь книга только частично моя. И там есть текст от твоего имени, и это твой труд. Так будет честно.

Начинаю уговаривать, убеждать, что это его история.

– Нет, вдвоем, по-другому не получится, – говорит он. К тому же там есть текст от второго лица, а значит, я не могу быть единственным автором. Так нельзя!

Ну нельзя так нельзя.

– Тогда на обложке будешь только ты, а себя я запишу маленькими буквами, где выходные данные, хорошо?

– Нет! Где я, там и ты! Или так, или никак, – отрезает он. А как никак-то, если уже забронировано порядка двухсот книг?! Люди ее ждут!

Позвонила в типографию, и процесс пошел. Пока печаталась книга, все чаще стали прилетать вопросы о возможности личного автографа Сергея Кузнецова. Он, конечно, очень удивлялся тому, зачем кому-то важна его подпись, но обещал подумать.

А тем временем в «Тимуре» все чаще стал подниматься вопрос о возможности подлечить Сергея Борисовича. Ведь 21 век на дворе. Возможно, есть уже новые методы лечение цирроза печени, которым, по словам самого Сергея, он страдал. Не всю же жизнь ему на гептрале сидеть. Да и не помешало бы провести ему полное обследование, показать его хорошим врачам и хорошенько его пролечить. Маэстро должен жить! Жить и за себя, и за Юру.

Ведь он единственный и родной из «Ласкового мая» остался у поклонников творческого тандема после безвременного ухода Юры Шатунова. Решение единогласно было принято, осталось только озвучить его Сергею. Конечно, он очень долго сопротивлялся, не понимал, для чего это нам было нужно. Но под моим натиском сдался. У меня оставалось совсем мало времени до поездки. Нужно было с чего-то начать. Начала со знакомого врача гастроэнтеролога, который подсказал, какие анализы нужно сделать и какие обследования провести для ясности состояния его здоровья. Понятно, что речи о том, что Сергей сам пойдет в больницу сдавать анализы и быть не могло, т. к полным ходом шла подготовка к концерту и времени у него не было совсем, и, как мне кажется, желания особого тоже. Нашла выездную лабораторию. Согласовали с Сергеем дату приезда лаборантов – 17 сентября.

И вот долгожданный звонок из типографии. Тринадцатого сентября книга увидела свет и ожидала своего часа встречи с Маэстро. На радость поклонникам, Сергей Борисович согласился подписать каждую книгу! Приезжаю в типографию за книгами. Мне выдают сорок семь пачек, почти по три килограмма каждая.

Вызываю такси. Сотрудники типографии и таксист помогают их загрузить в багажник машины. Уже подъезжая домой, понимаю, что до девятого этажа книги мне придется тащить самой. Это, на минуточку, сто сорок один килограмм мне нужно пропустить через свои руки. Хоть плачь! Таксист максимум их оставит на тротуаре. И тут мысленно обращаюсь к Юре:

– Ну, Юра, вся надежда на тебя! Помочь больше некому. Облегчи мне, пожалуйста, эту задачу! Машина подъезжает к подъезду. Таксист стопку за стопкой начинает выкладывать книги на тротуар у самой проезжей части дороги. Я закрепляю входную дверь в подъезд и начинаю таскать по три пачки (чтобы уж быстрей) к лифту. Сделала таким образом две ходки. На третьей в дверях подъезда появляется молодой человек и говорит:

– Вам помочь?

– Было бы хорошо, – радостно отзываюсь я.

Парень просит меня подержать двери и сам начинает носить книги сразу в лифт. Загрузил. Доехали до моего девятого этажа. «Помощник от Юры» перетаскал книги и ко мне в квартиру. Оказалось, парнишка шел делать ремонт к моим соседям по этажу. От денег за помощь отказался, но в благодарность получил книгу «Моя история». Очень обрадовался. А я мысленно поблагодарила Юру за помощь. Но как такое возможно, не понимаю до сих пор! Ну вот, книги дома, осталось отправить их в Оренбург для подписи Кузнецову.

До поездки остается две недели. Все оставшееся время с Сергеем занимаемся обсуждением нашей будущей, уже второй книги, которую было решено написать по просьбе поклонников. Ее наполнением, поиском фотографий. Ну и, конечно же, моральной подготовкой Маэстро к его медосмотру. Шестнадцатого сентября, за день до предполагаемых анализов, раздается звонок от Сергея, где он очень взволнованным голосом говорит:

– Лана, отменяй выездную лабораторию, анализы. Завтра в студии работаем с 8 часов.

Меня дома не будет.

– Кузя, о чем ты говоришь, речь о твоем здоровье! Значит, поедешь чуть позже.

– Лана, у нас серьезная запись.

Я знаю, на сколько важны ему эти выезды в студию, записи. Как-то в разговоре с ним он сказал: «Мы не работали (примечание автора: имеется в виду концерт) 15 лет! Очень много надо записать, успеть. Много работы».

Лихорадочно соображаю, что можно сделать в данной ситуации. Обследовать его нужно в любом случае!

– Кузя, а скажи, пожалуйста, по какому адресу находится твоя студия? – спрашиваю я.

Он называет адрес и замолкает…

– Отлично, – говорю я, – тогда лаборатория приедет к тебе в студию! Есть кому дверь открыть?

– Есть, – с удивлением в голосе говорит он.

Вот и хорошо, – резюмирую я, – о времени сообщу позже. Завершаю разговор. Сердце бешено колотится. Очень тревожно за завтрашний день. Только бы все срослось!

Утро следующего дня началось со звонка лаборантов, которые сообщили, что им не открывают дверь. И не отвечают за звонки. Спросонок еле сообразила, о чем идет речь.

– Это еще что за… – пронеслось у меня в голове, а лаборантов попросила не уходить и дождаться моего звонка.

Начинаю дозваниваться до Кузи. На звонки не отвечает. Мысли начинают скакать с бешеной скоростью, строя разные догадки. А за дверями Кузиной студии в ожидании стоят лаборанты. Как же быть?! Делаю очередную попытку дозвониться.

– Да, Лана, привет! – слышу в трубке голос Сергея.

– Кузя, привет! Ты чего на звонки не отвечаешь? Там лаборатория за дверью ждет уже минут пятнадцать.

– Я не слышал, была запись. Сейчас открою, – отвечает Сергей.

– Ну, с добрым утром, Лана, – приветствую я себя после окончания разговора и с тревогой смотрю на телефон. Минут через двадцать раздается звонок, и голос лаборанта сообщает, что все анализы взяты. Ну слава Богу, – выдыхаю я, – часть дела сделана, – и иду на кухню, ставлю чайник.

Осталось дождаться результатов. Только бы все нормально, только бы ничего страшного!!!

Но первые же результаты анализов стали тревожным звонком. Понадобилась срочная консультация с врачами и дополнительные анализы. И все по второму кругу. На этот раз все обошлось без эксцессов, и анализы благополучно были взяты, результаты отправлены гематологу-онкологу, который назначил дополнительное обследование. Прогнозы были неутешительными. В больницу Кузя идти отказывался, говорил, что ему некогда этим заниматься, надо готовится к концертам. Если и пойдет, то только после их завершения.

Общаясь с ним по скайпу, я не раз поднимала разговор о том, что ему в больницу надо, «еще вчера». А он только смотрел на меня и говорил:

– Лана, зачем тебе это надо? Мне на кладбище уже прогулы ставят!

– Кузя, ты чего? Тебе еще жить и жить, и за себя, и за Юру. Не говори так, пожалуйста. Мы хотим, чтобы ты жил! – парировала я.

– А я не хочу, я устал, – сказал он, но в глазах мелькнула какая-то надежда.

После долгих уговоров он наконец-то сдался и пообещал, что, когда я приеду, мы вместе пройдем обследования, которые ему необходимы. Ну слава Богу! Я сжала кулачки и как мантру шептала:

– Только бы пошел, только бы успеть, только бы не поздно…

Далее дня два занималась тем, чтобы найти хорошую платную клинику в Оренбурге для прохождения всех обследований и врачей одним днем. Предстояло пройти четыре обследования и трех врачей разных специальностей. Еще один день предстояло выделить на прохождение КТ. Вроде все срослось. С Сергеем тоже удалось согласовать время между работой над нашей второй книгой и работой в студии. Осталось только все это осуществить. Тем временем настал день отправки книг в Оренбург, на подпись к Маэстро. Весь тираж поехал в студию на Туркистанской, чтобы оказаться в руках их автора Сергея Борисовича Кузнецова. До моего вылета на встречу к Маэстро оставалось четыре дня.

– Дамы и господа! Наш самолет приступает к снижению. Просьба пристегнуть ремни безопасности, – голос стюардессы вернул меня на борт. Самолет плавно совершал посадку в аэропорту «Оренбург».

Выйдя на трап, я вдохнула теплый сентябрьский воздух. Ветер шаловливо растрепал мои волосы. По телу пробежала дрожь, несмотря на очень теплую погоду. Но я знала, причина этого озноба вовсе не игривый ветерок, а жуткое волнение. И есть от чего. Ведь по ту сторону взлетной полосы меня ожидал основатель когда-то мегапопулярной группы «Ласковый май», автор моих любимых «Белых роз» и «Падают листья», моего любимого «INTRO-Неизбежность» и «Пятого измерения» поэт-композитор Сергей Борисович Кузнецов. С некоторых пор он стал для меня просто Кузей, обычным человеком со своими маленькими радостями от работы в студии и подготовке к предстоящим концертам, со своими, как и у всех у нас, проблемами и заботами, со своими надеждами. Но мысль о масштабах его личности и о предстоящем личном знакомстве кидала меня в нервную дрожь. Как и принято в таких случаях, считаю до десяти, подавляю волнение и спускаюсь по трапу. Вперед, на встречу с Кузнецовым.

В одной руке чемодан, набитый подарками от поклонниц, в другой – охапка белых роз. Куда же без них? Выхожу из аэропорта и ищу глазами знакомое лицо.

А вот и он! В темной курточке на распашку, знаменитых брюках в клетку и своей любимой бейсболке, когда-то подаренной Семеном Розовым.

Стоит, улыбается:

– Ну, привет, Ланочка, катастрофы не случилось? – приветствует меня Маэстро. Это его любимая фраза для авиаприбывших.

– Привет, Кузявочка, твоими молитвами нет, – отшучиваюсь я и крепко обнимаю Кузнецова, словно пытаясь впитать в себя все тепло «Ласкового Мая».

– Кузявочка… меня так Васильич называл, а цветы мне? – улыбаясь, спрашивает он.

– Как же без белых роз к тебе можно было приехать! Это от твоих многочисленных поклонниц с благодарностью и любовью! – говорю – и еще кое-что просили меня сделать, можно?

Маэстро снова улыбается. Включаю камеру телефона, прошу Сергея Борисовича передать привет и, исполняя просьбу поклонников, крепко обнимаю его и целую. То ли смущенный таким вниманием, то ли еще чем, Маэстро замирает с букетом белых роз в руках и какое-то время смотрит на меня, не отводя глаз. Лицо расплывается в довольной улыбке. Вывести его из оцепенения вызывается человек, с которым он приехал меня встречать. Подходит Юра Плотников, солист «Студии Сергея Кузнецова», а также его большой друг, с которым Сергей Борисович приехал меня встречать.

– Друг, телохранитель, продюсер, все в одном лице, – смеясь, представился сам Юра. Юра переводит свой взгляд то на меня, то на Кузю и наконец говорит:

– Кузя, Лана, садитесь в машину, ехать пора, – открывает дверцу, и мы размещаемся на заднем сиденье автомобиля.

Дорога до Оренбурга заняла минут тридцать – тридцать пять. Едем по ярко освещенным улицам. Старинные дома свидетельствуют о вековой истории города. Я очень люблю такие места, наслаждаюсь поездкой. Несмотря на довольно позднее время, телефон Кузи не умолкает.

– Смольный отдыхает, – констатирую я. – Кузя, а в каком районе ты живешь, всегда там жил?

– Когда-то мы с мамой жили в Степном поселке (это окраина Оренбурга). Много лет мама стояла в очереди на квартиру. Дождались хорошую квартиру на девятом этаже нового дома. Ой, как я был рад девятому этажу и близости крыши, все свободное время я там проводил. Это было моим любимым местом. Там очень хорошо. Днем ты прямо у синего неба, тучек или у дождиков, а ночью на тебя падают звезды. Да и видишь ты, казалось, больше, чем все, и знаешь. (от автора: Помните песню «На крыше» в исполнении Юры Шатунова?) А сейчас на Маяке. Не центр, конечно, но мне нравится.

Подъезжаем к обычной десятиэтажке на окраине города. Вокруг в основном небольшие частные домики.

– Ну, выходи, приехали, – говорит Сергей Борисович. Юра открывает дверцу. Достает мой тяжеленный чемодан с подарками.

– Как же ты это довезла-то? – спрашивает Плотников и, не дожидаясь ответа, уносит чемодан. Уже по пути к подъезду Маэстро показывает рукой куда-то вправо:

– Посмотри Лана, вон там, минут пять по прямой пешком «Дом Детства», где жил Васильич. Совсем рядом. Сейчас уже темно, но завтра обязательно увидишь. Я там бывал почти каждый день.

За разговором дошли до лифта и поднялись на восьмой этаж. Просторный тамбур на две квартиры. Одна дверь приоткрыта. Нас уже ждут. Встречает мама Сергея Борисовича, Валентина Алексеевна – маленького росточка, очень хрупкая на вид, с необыкновенно красивыми голубыми глазами. Во взгляде чувствуются твердость характера и властность. Сразу же показывает мне мою комнату и предлагает чувствовать себя как дома. Приглашает на кухню поужинать.

– Открывай холодильник, все что хочешь бери, ешь.

Но на эмоциях есть совсем не хочется, вежливо отказываюсь и иду в комнату. Располагаюсь. Через несколько минут ко мне заходит Сергей Борисович. Я в это время, уже освоившись, с любопытством разглядываю комнату. Скромная, но просторная, все необходимое есть, и при этом ничего лишнего. На стене висит до боли знакомая фотография в рамке. Кузя, перехватив мой взгляд, говорит:

– Поклонники подарили, на концерте 15 февраля.

– Кузя, а кем был для тебя Юрка, ведь не просто коллегой по цеху, вокалистом?

Сергей Борисович сел на кресло, закурил сигарету. Я тихонько подсела на кресло рядом. С минуту промолчал:

– Нет, конечно! Васильич был для меня родным человеком, Лана, он был мне как сын. Ведь когда мы с ним познакомились, ему всего-то было тринадцать, а мне двадцать два. Это было в ноябре 1986 года. В интернате я работал руководителем кружка художественной самодеятельности с 1984 года. Писал песни, вернее, они писались. И уже давно искал себе вокалиста.

Я точно знал, какой это должен быть солист. Он должен быть другой, не такой, как все. Начал искать такого в оренбургском интернате № 2. Я же в нем работал перед армией. И с бывшим директором закупили тогда аппаратуру, по тем временам неплохую, можно было работать. Я уже тогда мечтал создать музыкальный коллектив. Но пришла повестка в армию, и не случилось. По возвращении, в мае восемьдесят шестого года, устроился в Оренбургский дом отдыха, проработал все лето. Но его закрыли на ремонт, и я решил вернуться в детдом. Все еще мечтал о создании своей группы и уже знал, какой она должна быть.

К тому же у меня уже были написанные в армии песни («Вечер холодной зимы», «Встречи», «Старый лес» и др.), и я потихоньку доводил их до ума. И солистом у меня будет только пацаненок, и он должен быть не таким, как все.

Я знал, как он должен выглядеть, какими чертами характера обладать, какой у него должен быть голос, слух и как он должен петь! Очень много ребятни прослушал. Да, были с голосами, и со слухом, и с характером, и даже с харизмой, но все не то.

Ох@еть, столько народу я переслушал, а нужного нет, но я точно знал – я его найду!

Друзья, видавшие один за другим оканчивавшиеся ничем прослушивания, советовали отказаться от этой идеи найти пацана. Им казалось, что со взрослыми будет работать легче и толку будет больше. Но нет, что-то меня двигало вперед, и я знал, что встреча с пацаном не за горами. Если я что-то задумал, то обязательно дойду до конца.

Как-то ко мне заглянул Славка Пономарев. Он приехал сюда вместе с Тазикеновой. Слава воспитанник Акбулакского детского дома. После окончания десятилетки он остался работать в детдоме кочегаром. Это была не работа его мечты, и он с радостью принял тазикеновское предложение поехать в Оренбург вместе с ней. Там Слава устроился руководителем интернатского технического кружка. Пока Пономарев был занят картингами, ему было не до чего вообще, в то числе и до музыки. Но когда дела в техническом кружке пошли нормально, Слава заглянул в мою импровизированную студию. По натуре он был музыкантом, вернее, как и я, – любителем музыки. Виртуозно владел гитарой.

Мы сдружились, вместе восстанавливали уже раздолбанные в мое отсутствие инструменты. Так вот, он пришел ко мне и говорит: «Мальчишка есть, Тазикеновский. Как поет, не знаю, но слух обалденный…

Юрка Шатунов. Прослушай-ка ты его». Я сказал: «Давай, поехали», – и подумал, скольким фамилиям я уже пытался придать эстрадный блеск. Не получалось. Теперь вот какой-то Шатунов… Мы сели в машину и погнали за пацаном.

Когда впервые увидел Юрку в Акбулаке, он был весь гря-я-язный такой, пропахший табаком!

– Привет, – говорю. – Кузя.

– Привет. Юра. А курить есть?

– Есть, конечно.

Покурил.

Вернувшись в Оренбург, я отправил его в душ. Он помылся и потом пришел ко мне, сел. Покормил я его. Уже после говорю: «Бери гитару, – он взял. – Что ты можешь?»

Он говорит: «Да я могу то, что захочешь». Говорю ему: «Ну спой что-нибудь», – и он запел «На маленьком плоту…»

Совершенно неповторимый, уникальный вокал. Юрка полностью погрузился в песню и словно ее проживал. Невероятная харизма, и характер чувствовался. Какая-то фишечка во всем этом была!!! И тут я понял, что это тот самый пацан, которого я так долго искал в отношении вокала!!! Я его слушал и ох@евал! Это тот, кто мне нужен!!! Я, радостный, ему сказал: «Ну, хочешь ты или не хочешь, но тебе придется стать звездой». Вот так и начали работать.

– А он как отреагировал на твои слова? Он понимал, что такое «звезда», что это ему вообще сулит?

– Да никак, ему в это время было как-то все равно. Значение слово «звезда» он не понимал. Я еще тогда сел за «Электронику», сыграл ему мелодию песни «Вечер холодной зимы» и написал на маленьком кусочке бумаги ее слова. Сказал ему: «У меня кое-что есть. Давай попробуем».

Юра взял листок. Как-то неуклюже подошел к инструменту. Я начал играть мелодию, и Юра стал петь, правда, отставая от музыки, так как разбирал мои каракули:

Еще не скоро до весны,и звезды скрылись в снежных тучах.Метели, вьюги холодны,но этот вечер самый лучший.Как верю я твоим глазам,мы долго ждали этой встречи.И необъятен шумный зал,и этот вечер будет вечность…

В этот зимний вечер Юра Шатунов впервые спел мою песню. В душе все клокотало. Группе быть!!! И быть очень скоро!!!

Наш разговор прервал звонок в скайп. Очередной поклонник пытался испытать свое счастье и надеялся на разговор с Сергеем Борисовичем, а он уже погрузился в воспоминания далеких прошлых лет.

– Все утро следующего дня пребывал в хорошем настроении. Я нашел того, кого искал, и успевал сделать праздничную программу к Новому году. Прихожу в интернат. Встречает меня Славка Пономарев: «Шатунов сбежал…» – «Куда?» – «Наверное, в Тюльган, там тетка его живет».

Юрки в интернате недели две не было. Я, конечно, не сомневался, что он вернется в Оренбургский интернат, поскольку в Акбулакском детдоме его обижали, это было последним местом, куда бы он хотел вернуться. К тому же здесь была Тазикенова. Валентина Николаевна Юрку с радостью взяла в интернат, оформила, как положено по закону, в наш детский дом. Ведь Юрка ранее был ее воспитанником в Акбулакском детском доме и был очень к ней привязан. Но ее перевели директором в «Дом детства» в Оренбурге. И Шатунов очень переживал ее уход. И вот теперь Васильич снова был с ней. Вот только у меня стали возникать смутные сомнения: а хочет ли он вообще петь и заниматься музыкой? Со временем это подозрение, к сожалению, подтвердилось.

После возвращения Юрки в интернат начались наши репетиции. Но каждый раз во время занятий я ощущал, что он все это делает через «не хочу». Я понимал, насколько сильно он не хотел заниматься музыкой. Извне доносились звуки шайбы, скользящей по льду и бьющейся о борт ледяного корта. Он поет, а я понимаю, что он сейчас там, с ребятами, гоняет шайбу.

Часто он мог прийти на репетицию прямо на коньках, но я терпел такое панибратство. Этот вокалист того стоил. И ради него мне придется вытерпеть многое. Так и проходили наши занятия в моей импровизированной студии. И каждый день, когда мы занимались, репетировали с Васильичем, я приносил ему пачку «Примы», в то время это были нормальные сигареты, и его любимые пирожные глазированные, помнишь, наверное, такие. Потом появились «Marlboro», и я стал привозить их. Он, конечно, их всем пацанам раздавал, но это его дело. И пирожное глазированное, как положено, каждый день.

Да-а, сколько было выкурено сигарет, съедено пироженок, написано и спето песен!

– Кстати, о подарках, – воскликнула я и подошла к своему чемодану, который стоял в сторонке и ждал, когда его наконец распакуют. Открыв его, стала один за другим доставать свертки с подарками от моих заботливых девчонок-тимуровцев, которым хотелось Сергея Борисовича одеть с головы до ног и накормить до отвала.

Футболки, джемпера, носки и т. д. пополнили и без того, как оказалось, богатый гардероб Маэстро. Ну, а самым главным подарком, который получил от Кузи наивысшую оценку – «За@бись!» – были труселя с принтом белые розы, которые с огромной любовью к Маэстро и песне выбирали мои «Тимуровцы». Ой, как мы их выбирали! Рассказала об этом Сергею Борисовичу. Довольный сидел и улыбался, с труселями из белых роз в руках. На этой забавной нотке разбор подарков и гостинцев завершился, чемодан вернулся на свое место, а мы снова вернулись к общению.

Из 1987 года нас вывел голос Валентины Алексеевны, который повествовал, что на часах уже почти три ночи, гостья, наверное, жутко устала, и ей надо отдыхать. Тяжело вздохнув, так как расходиться не хотелось и сна не было совсем, мы разбрелись по своим комнатам. Ведь впереди намечался новый день, и отдохнуть нам и впрямь было необходимо.

Но сон никак не шел. В голове прокручивался, как слайд из кинофильма, весь прошедший день. До сих пор не верилось, что все происходящее – это моя реальность. Встреча с Кузей, о возможности которой я даже и представить себе не могла! И наконец-то начало работы над второй книгой. Рассматриваю комнату в свете ночника. Ее я столько раз видела по телевизору в разных программах. И вот я тут – эта комната на шесть дней станет моим домом.

Ощущение полного сюрреализма. За стенкой мирно посапывает Сергей Борисович. Устал за весь день и теперь отдыхает. А у меня перед глазами его печальный взгляд. Когда он рассказывает о Юрке, его глаза, как два голубых озерца, время от времени наполняются слезами. А в каждом слове чувствуется отеческая любовь и боль потери. И так часто он повторяет одну и ту же фразу: «Да-а, 48 лет! Рановато…очень рановато…» Поспать мне в эту ночь удалось всего пару часов. Очень быстро настало утро.

В комнату ворвался яркий солнечный лучик. Открываю глаза и снова оглядываюсь. Нет, не приснилось. Я действительно у Кузи. Пока приводила себя в порядок, совершала утренний моцион, проснулся и Сергей Борисович. Сначала прошел на кухню, не забыв сказать мне «привет», включил кран с холодной водой, налил целый стакан и залпом ее выпил. Так он начинает каждый свой день.

Потом, как и положено, помыться-побриться. Затем прошел в гостиную, сел на кресло и закурил. Это тоже своеобразный утренний ритуал. Сделав пару затяжек, ознакомился с содержимым телефонов, подошел к компьютеру-«машине», как он его называет, проверить почту, скайп. На какие-то сообщения даже ответить. Я тем временем прошла на балкон. Вид с восьмого этажа открывался восхитительный! Череду частных домиков вдали замыкал лес, возможно, тот самый «Старый лес», который и воспевал юный Сергей Кузнецов в своей песне, написанной еще в рядах вооруженных сил, в редкие свободные минутки, когда накрывала тоска по родному городу и дому. Осенний лес играл разными цветами – от зеленого до ярко-красного, и готовился к сезонному листопаду.

Мои размышления прервал Сергей Борисович, который, неторопливо потушив сигарету, подошел ко мне.

– Кузя, а что это за старый лес, про который ты написал песню, где он? – спросила я, вглядываясь вдаль. И почему он «старый?»

– «Старый» – это образное выражение, – стал объяснять он. Потому что осенний.

– Потихоньку желтеет и сбрасывает листву, прямо как у людей. Только люди седеют, – провела аналогию я. – И бывает это только один раз, в отличие от деревьев.

– Ага, – отозвался Кузя.

– Старый лес – это мой друг, – начал Кузя. – Он стоит на реке Сакмара, в черте Оренбурга. Это территория Дома отдыха. У меня там когда-то мама работала. Я, можно сказать, там и родился. С каждым деревом в этом лесу, с каждым «громом, готовым упасть», у меня действительно кровная связь. Со Старым лесом у меня прошла большая часть детства. Ведь Старый лес – член нашей семьи. Мне не хватало его в армии. Как и мамы. И я болел тоской по этому неказистому местечку в Оренбуржье. Чтобы образ Старого леса не померк, не забывался, чтобы он был постоянно со мной, я и написал:

В летнем парке кончился сезон,И снимают на зиму плакаты.И забудет старый желтый кленМузыку, что слушал здесь когда-то.Почернеет желтая листва,Упадет на круг, где каждый вечерВыходили мы потанцевать,Думая, что лето будет вечно…

А знаешь, как я ее написал? Я служил в Горном, в хим. войсках. За ним находилась пилорама. И ребят из нашей части иногда отправляли туда, доски изготавливать. И вот на одном из утренних разводов я услышал: «Кузнецов, на пилораму». Ну, тут надо понимать, что пилораму я в глаза-то не видал, и уж точно не имею понятия, с какой стороны к ней подходить. Но приказы не обсуждаются! Сориентируюсь на месте, успокоил себя я. И вот наш наряд на месте. Пискляво жужжит циркулярка, убивая напрочь мой слух и обдавая холодом нервы. Короткий инструктаж. Крутится диск с зубчиками, ты к нему пристраиваешь бревно, чтобы порезать на пласты. Во все стороны летят опилки, того гляди в глаза попадут. Ни хрена не видно, дикий гул, ужасно режущий слух. Шевелюсь как могу. И в какой-то момент чувствую резкую боль и вижу, как доска заливается кровью. Смотрю на пальцы левой руки-кровавое месиво, один палец вообще обвис. Нет! Только не это! Пальцы – мой хлеб! В общем, отвезли меня в госпиталь. Вердикт – разорваны сухожилия на одном пальце, еще на двух лезвие циркулярки срезало подушечки. Но их достаточно быстро залатали. А палец с разорванными сухожилиями ели собрали, но он так и остался смотреть в сторону. Хорошо, хоть совсем его не отрезали. А собирались… – я посмотрела на Кузин деформированный палец. – Уже в госпитале я понял, что о карьере гитариста мне придется забыть, ведь виртуозно струны перебирать больше не получится, но клавиши осилю. После выписки пришел в клуб. Сел за клавиши. Размял скованные пальцы с недавно снятыми швами и заиграл… заиграл «Старый лес», про себя напевая:

Старый лес, мы ведь не понимали:Лето не будет вечным,Осень нас разлучит.Старый лес… По полосе асфальтаЯ покидаю место нашей любви.А лес все молчит…

Ничего, хорошо получилось.

Тут Сергею Борисовичу позвонили на скайп, и он пошел к компьютеру. Звонил Семен Розов. Обычно со своим вокалистом он общается долго, и я решила в это время пообщаться с Валентиной Алексеевной.

– Валентина Алексеевна, а вы знали, что Сережа свяжет свою жизнь с музыкой?

– Подозревала. Он еще маленький был, заслушивался музыкой. Я любила слушать Баха, Бетховена, Чайковского и т. д. Когда мне что-то надо было сделать по дому, я включала классику и могла переделать все что нужно. А Сережа мог часами лежать и слушать музыку. Было время, я сама занималась организацией различных концертов. Его с собой брала. Так вот, в перерывах между художественными номерами он выбегал на импровизированную сцену, садился за инструмент, ставил перед собой что-то похожее на нотную тетрадь и что-то там начинал наигрывать.

Когда стал чуть постарше, его спрашивали: «Кем будешь, когда вырастешь?» А он отвечал: «Буду музыку музыкАть». Ну, музыкАть и музыкАть. Во втором классе отдали на класс фортепьяно. Даже года не проходил. Бросил. Годам к двенадцати-тринадцати я с удивлением обнаружила, что он сам научился играть на фортепиано! Мог с ходу подобрать любую мелодию и спокойно аккомпанировать. Потом начал уже подбирать что-то свое. Освоил гитару.

– А вы помните совсем маленького Юру, когда он только-только познакомился с Сережей? Он бывал у вас?

– Очень редко у нас бывал. Юра был мальчиком своенравным, молчаливым, необщительным, я очень мало с ним общалась.

Сергей Борисович, закончив разговор, позвал меня к себе. Я извинилась перед Валентиной Алексеевной, сказав, что мы обязательно продолжим разговор. Застала я его на балконе. Он стоял у открытого окна.

– Ланка, а вот посмотри-ка налево, – и показывает рукой вдаль, – видишь, самую ближнюю к дому пятиэтажку, после частного сектора? Это «Дом детства», где жил Васильич и где много лет проработал я, можешь сфотографировать.

А дальше те самые дачи, откуда Юрка иногда таскал огурцы-помидоры. Как-то плитку приволок. Мы потом на ней чай разогревали. Надеюсь, дачники не в обиде на него за его мелкие шалости, – улыбаясь, говорит Сергей Борисович.

Я вглядываюсь в указанном направлении. Серое, ничем не приметное здание, но для кого-то оно целый мир. Для Сергея Кузнецова – неотъемлемая часть его жизни, то, без чего не было бы «Ласкового Мая» и творческого тандема Юрий Шатунов и Сергей Кузнецов. Не было бы их истории длиной в тридцать шесть лет. А сейчас оно как памятник, напоминающий Кузе о лучших годах его жизни. Фотографирую.

– Ланка, посмотри сюда, – услышала я минут через пять.

На экране еще совсем юный Юрка Шатунов запел «Белые розы».

– А знаешь, как я ее написал?

Как-то работали мы в ДК «Орбита». Купили, по-моему, 2 литра настоящего коньяка. Выпили. Еду домой. В голове летает фраза, такая вот непонятная: «Белые розы, белые розы».

Утром проснулся, заварил себе крепкий чай. А в голове «Белые розы, белые розы…» Что за белые розы, я не понял. Сел за инструмент. И полились строки и мотив. За пятнадцать минут я эту песню сделал. Так что, Ланка, не было бы спиртосодержащих напитков, не было бы «Белых роз», – резюмировал Сергей Борисович.

– Я же правильно понимаю, что это песня далеко не о розах? А о людях, детях… которые когда-то были нужны, а потом их бросили на произвол судьбы, просто они перестали быть нужными? – спросила я у автора песни. Он задумчиво посмотрел на меня.

– Да, – тихо ответил он, – а вот записывалась она намного сложнее – продолжил он. Ссорились мы с Васильевичем, очень часто. Юрка не хотел заниматься музыкой, вот совсем не хотел. И вот перед самой записью «Белых роз» между нами разразился очередной скандал. Юрка встал в позу: «Кузя, не хочу репетировать. Не сейчас. Там ребята в хоккей гоняют. Я хочу к ним…» Я ему говорю:

– Нам надо подготовиться к Новогодней дискотеке, Новый год на носу уже, совсем чуть-чуть осталось. Успеешь ты в свой хоккей погонять!

Шатунов ни в какую:

– Сказал, не буду, и все! Пошел я.

Тогда я выкрикнул в сердцах: «Уходи! И больше сюда не приходи! Ты мне не нужен! Начну с Серковым репетировать».

И тут Юрка посмотрел на меня полным боли глазами. Сел в уголок. Из его глаз полились слезы. В этот момент он казался таким беспомощным, потерянным, несчастным и одиноким. И вдруг представилось мне, как вот так же он забивался в угол в интернате, когда его обижали старшие ребята, а потом сбегал. Когда попадал под горячую руку отчима и понимал, что никому он не нужен в этой жизни. Никому!

«Да нужен ты мне, нужен!» – закричал я, вернувшись в реальность. Подошел к нему, погладил: «Вот увидишь, мы еще сделаем из тебя звезду. Помнишь, я тебе обещал?» Васильевич успокоился. А я после этого инцидента слова «нужен – не нужен» напрочь выкинул из своего лексикона, чтобы в очередной момент взрыва своих эмоций еще раз не ранить и без того раненную душу.

Я уже отлично знал взрывной и ершистый Юркин характер, и, когда мы писали дубли «Белых роз», приходилось следить не только за аппаратурой и звучанием голоса Васильевича, но и за настроением будущей звезды. Мне хотелось, чтобы в момент репетиции ничего не отвлекало его от собственного внутреннего мира. Только так песню можно пропустить «через себя» и исполнить душой.

Работа шла своим чередом. Записали первый дубль. Мне очень понравилось несколько фишечек, которые Васильевич вдруг сделал во время записи. Я обратил на это внимание Юры и попросил сделать на них акцент… Он пропел, на это раз без микрофона:

Белые розы, белые розы —Беззащитны шипы.Что с ними сделали снег и морозы —Лед витрин голубых.Люди украсят вами свой праздникЛишь на несколько днейИ оставляют вас умиратьНа белом холодном окне…

Последний вариант мне понравился. Я сказал:

– Ну давай, отдохни немного. А я перемотаю «фанеру», и запишем еще дублик.

Ушел в соседнюю комнату. Перемотал пленку. Пришел обратно. Васильича я застал у окна. А на подоконнике стояла бутылка из-под шампанского. В ней – перекись водорода, гидроперит. Ничем от воды не отличается. Юра и подумал, что это вода, и попил из этой бутылки. И тут началось. У него сильно заболел живот, начался кашель, и пошла рвота с кровью. Приехала скорая. Промыли ему желудок. Немножко Юрка пришел в себя. Но только врачи уехали – все по новой. Второй раз вызвали скорую. В общем пришлось ограничиться первым вариантом «Белых роз». Вот так сложно мы ее записывали.

Юрка… это вообще довольно странная личность…

Не как все… Хотя по внешнему виду и не скажешь. Конечно, симпатичный пацанчик, только этим он из толпы и выделялся… Это если просто смотреть на него со стороны… Но стоит только услышать его голос в репетиционной комнате, понимаешь – это не просто мальчишка в грязных штанах, полных «бычков», и рубашке, на которой полторы пуговицы. Это ЛИЧНОСТЬ. Маленькая, замызганная, прокуренная насквозь, с неаккуратной стрижкой на голове… Но ЛИЧНОСТЬ!

Когда в интернате мы репетировали в своей каморке с зачуханной аппаратурой, коридор набивался до отказа девчонками и пацанами. Столько собиралось ребятни послушать его голос! Да и не только ребятни… Мы играем, Юрка поет, дверь заперта на все немыслимые засовы, а в коридоре, несмотря на присутствие такой огромной толпы, стоит тишина. Здесь, в коридоре, все просто молчат… Потому что слушают Юрку, потому что нравится.

Он вообще к этому «зрительному залу» относился осторожно, боязливо как-то… Однажды я сказал ему: «Не обращай на это внимания. Во-первых, это мешает тебе быть внимательней к работе, ну и вообще, мы просто делаем свое дело. А кто там за дверью, нас это не должно волновать».

За разговорами настало обеденное время. Но Сергей Борисович в два часа дня только еще завтракает. Перебираемся на кухню. Разогреваю приготовленный Оксаной завтрак. Ставлю перед ним тарелку. Из множества ложек выбираю одну и протягиваю ему. Сергей Борисович смотрит на меня с удивлением:

– Откуда ты знаешь?

Теперь уже с недоумением смотрю на него я.

– Что знаю?

– Что это МОЯ ложка, – отвечает он и довольный улыбается. Я лишь пожимаю плечами.

В молчаливом раздумье поглощаем пищу. Каждый думает о своем. Воспользовавшись моментом, захожу в социальные сети. Там десятки сообщений с просьбой передать привет Сергею Борисовичу, благодарность за Юрку, за его песни, которые мы поем уже 36 лет. И конечно же, очень много вопросов, ответы на которые поклонники хотели бы услышать от него. Краем глаза смотрю на Маэстро, он завершил свой завтрак и закурил.

После мы снова вернулись к работе над нашей книгой, и Сергей продолжил свой рассказ.

– А в то время, когда только начали работать, мы же еще не записывали ничего. Это потом начали записываться, когда мне подарили диктофон-микшерный пульт, на который можно писать, такой небольшой, трехканальный. Но нам хватало. На одну фонограмму, на другую вокал, и нормально все было. Там и появилась наша первая песня. Это был «Вечер холодной зимы». Я ее написал еще в армии и тихонько доводил до ума. Когда мы начали работать, я говорил Юрке: «Пой как хочешь, дело твое, у тебя есть вокал? Есть! Классный? Классный!» И потом я ему уже ничего не советовал. Он сам все делал как надо! Нормально спел, хорошо.

И словно в подтверждении сказанных слов Сергей Борисович подошел к компьютеру, из какой-то папочки достал первую запись своего вокалиста и включил ее. Голос Шатунова звучал по-детски наивно. Но сколько в нем было чистоты и душевности. И с каким умилением слушал ее Сергей Кузнецов. Когда Юра закончил петь, он продолжил:

– 30 декабря 1986 года отработали наш первый концерт. Это было в актовом зале школы-интерната № 2. Юра тогда спел «Вечер холодной зимы», «Лето», «Старый лес», «Тающий снег», «Пусть будет ночь». Все были так рады. Ну вот, наконец-то, случилось такое чудо. В плане того, что Кузя нашел Юрку, а Юрка нашел его.

– А что было после Нового года?

– На зимних каникулах Юрка отдыхал у тетки в Тюльгане. В это время в интернат приехали какие-то ребята, гости из соседнего детского дома. Тазикенова вызвала меня к себе и сообщила: «Надо сгонять за Шатуновым в Тюльган, гостям нужно организовать дискотеку». Недолго думая, я собрался в дорогу.

Эта мысль приносила мне радость. И дело было даже не в предстоящей работе. А в том, что за время общения с Юркой я успел привязаться к своему нему. К его упрямости и ершистости, к его вызывающим «ну, че?». И очень этого недоставало. Не терпелось поделиться с ним тем, что Тазикенова позвонила моей маме после новогодней дискотеки и рассказала, как прошел наш дебют. Мама осталась очень довольна рассказом Тазикеновой. Но наряду с этим я переживал, что затянувшиеся каникулы напрочь отведут его от музыки, и он откажется заниматься вовсе.

Я сел в автобус и поехал. Погода была – зашибись. Тюльган встретил меня метелью и диким холодом. Уже оказавшись на месте, я понял, что адреса Юркиной тетки у меня нет. И я даже близко не знаю, где его искать. И примерные габариты города я не знал. От осознания этого мне стало не по себе. Но с этим что-то надо было делать. Я просто шел куда глаза глядят по какой-то улице. Метель набирала обороты, вокруг не было ни души. Только одиноко стояли дома, разделенные беспощадной пургой. Улица вела куда-то в гору, идти было очень тяжело, завывал ветер, и колючий снег больно бил по лицу, обжигая его. И тут в голове закрутилось:

А метель бьет в лицоКак она к вам жестока…

Тут я понял – это песня… И повеселел (не Юрку привезу, так хоть песню), пошел медленнее, уже не проклинал ни метель, ни извилистые непонятные улицы. Тюльган начинал мне нравиться.

В зимнем городе незнакомомВласть взяла в свои руки вьюга,Стал хозяином снег.Вьюга бродит от дома к дому,Отделяя их друг от друга.Нет дороги к ним, нет…

Тут я понял, что сложился и мотив! 5 января 1987 года прожит не зря… Вот бы еще Юрку найти… Только я вспомнил о Шатунове, как откуда-то из-за угла послышались голоса мальчишек, мальчишек надо спрашивать, дошло до меня: «Где Шатунов живет?» – «А вам на что?» – с недоверием спросил один. Я им все объяснил и уже через несколько минут шагал по указанному адресу. Шел, а в голове крутилось:

К ночи улицы, как в пустыне.Все безлюднее с каждым часом.Снег, он этому радБелый город от вьюги стынет,отдавая ей свет и краски,Чтоб дожить до утра…

Подходя к обыкновенной совковой двухэтажке, к которой меня направили Юркины друзья, я решил, что в песне вьюга должна покинуть город, несмотря на то что она, как мне казалось, даже набирала обороты.

Я позвонил в указанную мне квартиру. Дверь открыли две девочки, по всей видимости, двоюродные сестренки Васильича. Спрашивать, здесь ли Юра, не было смысла. Из комнаты доносился звук гармошки. Шатунов мне рассказывал, что еще с очень маленького возраста полюбил гармошку и научился на ней играть. Я поздоровался с сестричками, и на мой голос выглянул из комнаты Васильевич:

«О, Кузька, привет!» – по голосу я понял, что он очень рад меня видеть, и даже следующая фраза «ты че?» не показалась мне бесцеремонной. Мне так и хотелось сказать: «Да, вот вьюгу над Тюльганом решил разогнать!» – но побоялся вспугнуть песню и сказал просто: «Собирайся, поехали… Надо отработать дискотеку…»

Мы поехали. Автобус был наполовину пустой, но в салоне было тепло и уютно, хотя метель за окнами ни капли не успокоилась. Я еще раз взглянул на небольшой городок. Несмотря на свой не очень доброжелательный прием, он уже не казался мне таким негостеприимным. А в голове вновь понеслась вереница слов. Похоже рождаются очередные строчки будущей песни.

Но закончится ночь, и вьюгаНезнакомый оставит город,Зло истратив сполна.И увидят дома друг друга…

Вернувшись в интернат, мы отработали дискотеку для интернатских гостей. Через день после этого Юрка очень сильно заболел. Высоченная температура, ужасная слабость уложили его в постель.

Из дома для него я привез мед, варенья, лимоны. Всем этим его вскормил. Дал лекарства, чтобы сбить температуру. Васильевичу стало полегче, и он уснул. И только после этого сел и дописал «Метель в чужом городе». Много репетировали с Юркой. Кстати, теперь он это уже делал с большим удовольствием. Когда заканчивались репетиции, я пытался вытащить Васильевича куда-нибудь в центр. В театр, кино. Это тоже было проблемой. С удивлением я обнаружил, что Юра очень домашний. Примерно через два с половиной месяца песня была полностью готова. Очень домашним, теплым оказался и сам Сергей Борисович. От него исходили такой уют и гармония, что тебя окутывало некое спокойствие и ощущение какого-то необъяснимого счастья.

Поскольку на завтра был запланирован визит в клинику на обследование, мы оставили на время работу над книгой, и каждый, немного позанимавшись своими делами, чуть раньше обычно отправился отдыхать.

Щебет птиц на моем будильнике известил меня о начале нового дня.

Я открыла глаза. В доме стояла тишина. Быстро поднявшись, прошла к Сергею Борисовичу. Обычно в это время он уже на ногах. Сейчас он находился в своей комнате и даже не поднялся с кровати.

Увидев меня, Кузя подозвал к себе и попросил помочь ему. Оказывается, у него начались сильные боли в спине, и каждое движение давалось ему с трудом.

– Давай вызовем врача, мало ли, что это может быть, – предложила я ему.

– Какой врач! Такое у меня бывает, – пояснил Сергей. – Ничего страшного, пройдет.

– Кузя, нам через час надо быть на обследовании, что же делать, – спросила я. Он только пожал плечами.

Я позвонила в клинику и попросила перенести все приемы на послеобеденное время в надежде, что ему полегчает и мы все же сможем пройти так необходимое ему обследование.

В этот момент открылась входная дверь, и в квартиру вошла миловидная женщина лет сорока. Блондинка с невероятно добрыми глазами и очаровательной улыбкой.

– А, Оксана, привет. Проходи, – поприветствовал ее Сергей.

Оксана приветливо улыбнулась, поздоровалась с Сергей Борисовичем, со мной, быстрым движением сняла куртку и поспешила к Валентине Алексеевне, которая уже ожидала свою помощницу. Оксана приходит утром, готовит семье, помогает по дому и после обеда уезжает заниматься своими детьми. Их у нее четверо. И каждому нужно уделить время.

Пообщавшись с Валентиной Алексеевной, она прошла на кухню, где и состоялось наше с ней знакомство.

– Вам кофе сделать? – спросила она.

– Да, спасибо, – сказала я и присела за стол.

На тот момент мы заочно уже с ней были знакомы. Я знала о ней как о помощнице, а она знала обо мне. Мы часто общались с Кузей по скайпу, Оксана нередко была свидетелем этих разговоров.

Поскольку второй целью моего визита было здоровье Сергея Борисовича, мы подробно с ней обсудили этот момент, в том числе и его сегодняшнее состояние. Я передала результаты анализов, которые мы успели к этому времени сделать, и рекомендации докторов по обследованию, необходимых для поиска причины очень плохих показателей. Далее перешли к обычной беседе. Естественно, я завалила ее вопросами. Ангелом-хранителем Кузнецовых Оксана является уже больше трех лет. Именно Ангелом-Хранителем! Ведь на ней лежат все хлопоты о благополучии и здоровье этой семьи. Как она сама говорит, стала ухаживать за престарелой мамой Сергея Борисовича, а Сережа достался ей в придачу и стал практически ее пятым ребенком. По зову сердца, душевной доброте эта женщина в любой час дня и ночи готова прийти к ним на помощь, порой даже в ущерб своей семье. Все самые важные и ответственные дела здесь доверяют исключительно Оксане. Настроение своих подопечных она улавливает еще с порога. Каждый жест, мимика, каждое сказанное слово указывают на настрой домочадцев. Оксане важно, чтобы в доме всегда было гармонично и спокойно, и она делает все для этого. В ход идут разговоры и вкусная еда. Кузнецовы любят вкусно покушать и поговорить по душам.

– Я уже привыкла, – говорит она. – И Сергей, и Валентина Алексеевна мне уже родными стали.

И сами Кузнецовы без нее свою жизнь уже тоже не представляют. Для Сергея Борисовича Оксана настоящая отдушина. Ведь он ведет достаточно замкнутый образ жизни. Почти никуда не выходит. Мало с кем общается. Престарелая мама требует к себе большого внимания, Сергей постоянно находится с ней рядом. Поэтому прихода Оксаны Сергей ожидает с нетерпением. С ней он может поговорить на любые темы, обсудить любую свою проблему. Вообще ей достается многое, в т. ч. и оберегать Маэстро от назойливых поклонниц, которые, узнав его адрес, пытаются пробраться к нему в дом под любым предлогом, без приглашения и предупреждения.

– Ох, сколько их тут было, – смеется Оксана, – и по-хорошему пыталась отвадить, особо непонятливых и по лестнице спускать приходилось. Всякое было.

Тут Оксана встала, и со словами: – Ой, Лана, я чуть не забыла – вышла в коридор. – Ринат (прим. автора – адвокат С. Кузнецова) передал Договор по книгам. Нужно его подписать и один экземпляр оставить Сергею.

Вернулась она с Договором в руках и ручкой. Я его подписала и один экземпляр вернула ей.

Пока мы с ней общались, она успела сварить суп и приготовить второе. С приготовленным завтраком Оксана пошла к Валентине Алексеевне, а я к Сергею Борисовичу.

– Ну, раз у нас обследование пока отложилось, вернемся к работе над книгой? – поинтересовалась я.

– Да, давай, на чем мы там остановились? – спросил Сергей.

– Давай поговорим немного про ваш репертуар, проблем не возникало? Все-таки Юра пел необычные для того времени и его возраста песни?

– Возникали, конечно, и еще какие… – Кузя смеется. – Помню, на дворе стоял март 1987 года. Перед районным смотром художественной самодеятельности Тазикенова говорит: «Кузя, от вас нужна песня». Ну хорошо, сделаем. С Васильевичем решили исполнить «Лето», «Тающий снег» и впервые хотели отработать «Метель». Приехали. А смотр, как выяснилось, посвящен очередной годовщине отца пролетариата – Ленину. Опаньки! Где наши песни и где Ленин! «Лето» и «Тающий снег» мы еще исполнили.

«Метель» исполнить нам уже не дали. Тазикенова вызвала к себе и буквально на меня обрушилась: «Сережа, что за ерунду вы спели? Есть столько хороших песен, задорных, пионерских. Почему вы только свое поете? Не послушались… Теперь уже на себя пеняйте! Завтра на работу можете не приходить. Вы уволены». Ну так и так! Я точно знал, что без работы не останусь. Предложений было много. Да и Юрка всегда будет со мной. Почему-то это я знал наверняка. Ну вот, так получилось, что 31 марта 1987 года «Ласковый май» распался в первый раз. Получается, виной репертуар. И пошел я работать в ДК «Орбита». Славка Пономарев и Юрка все так же приходили ко мне на репетиции.

Сергей Борисович все еще улыбался от воспоминаний:

– Потом, через какое-то время, меня снова пригласили работать в интернат, но теперь я уже работал по полставки и там, и там. Так мне было удобнее. Я снова был с Юркой на одной территории. В блокнотике у меня до сих пор есть запись «12.09.87 – Второй день рождения ЛМ». Мы репетировали новые песни. Как-то Юрка у меня спросил: «Кузя, а почему ты про технику песен не пишешь? Например, про картинг… Вжжих, вжжих, резкий поворот… Крепче за баранку держись… А?» Юрка очень любил картинги, даже больше, чем хоккей. У него был свой, и рассекал он на нем классно… «Я не люблю эту тему, – ответил я. – Техника развивается, через несколько лет она будет совершенно другой. А то, о чем я пишу, останется надолго, навечно. Я не хочу, чтобы через десятки лет мои песни выглядели так, как сейчас выглядят песни 50-х годов…» – «Ты думаешь, твои песни будут и через десятки лет?» – «Вряд ли. Но очень хочется… И все зависит от нас». Я по-прежнему проводил дискотеки для ребятишек.

И какое-то время Тазикенова будто меня не замечала. Относительно спокойный период длился аж до февраля 1988 года. А в феврале произошло два заметных события в судьбе «Ласкового мая».

Я все мечтал выпустить свой альбом. Ведь песни-то уже были? Были! Мы их сделали для того, чтобы провести новогодние дискотеки в интернате. И какие-то заготовки уже были. Была готова фонограмма с песнями «Белые розы», «Я откровенен только лишь с луною», «Пусть будет ночь», «Снова седая ночь», «Лето». Оставалось только наложить голос.

Проблема была в аппаратуре. Все надеялся на обновление. Ну, чтобы качество было лучше. А когда Новый год прошел, когда отработали мероприятия – я решился. Вопрос обновления аппаратуры так и висел в воздухе. Поэтому я решил, что ждать не буду. Спрашиваю у Шатунова: «Ну что, будем делать из тебя звезду? Попробуем?»

Улыбается: «Попробуем».

И мы попробовали!

И вот 16 февраля 1988 г.

Аппаратура, на которой я планировал делать запись, находилась в Доме пионеров Промышленного района, куда только что перешел работать из ДК «Орбита».

Аппаратура – это два магнитофона: «Эльфа» и «Комета». В девять часов утра там появляется Васильич с серьезным настроем на работу, и мы начинаем запись. С Юркой просто работалось. У него был отменный слух. И если его ничего не отвлекало – шайба, картинг или еще что, то работа шла быстро и легко. Почти без дублей. К вечеру того же дня альбом был готов.

На другой день, 17 февраля 1988 года, я прошелся по киоскам «Звукозаписи». К одному подхожу и голосом обладателя дефицита: ««Ласковый май» надо?» – «Ласковый май»? Чето мы про такое слышали… Про какие-то дискотеки…» А в городе тогда первые записи наших дискотек, не обладающие особым качеством, уже погуливали.

«Да, – говорят, – в принципе знаем, но не надо». В общем, поход в звукозапись не увенчался успехом, и я решил испытать удачу на вокзале: «Надо?» И вдруг: «Надо!»

Он очень быстро разлетелся по всей стране и словно стал спусковым крючком разрушительной активности Валентины Николаевны, ее новых атак против меня. Если прежние тазикеновские претензии ко мне я мог еще как-то объяснить, то все, что сделала она после выхода альбома, объяснению не поддается.

Меня обвинили, что я развращаю мальчика ранней славой… Что он зазнался… Нет! Юра попросту даже не осознавал, что произошло с ним. Понимание того, что он значим, пришло к нему лишь в Москве, когда мы уже перебрались под крыло Разина. Но даже тогда это проявлялось не в звездной болезни, не в эгоизме, а в виде требований того, что он действительно заслужил, заработал: компьютер, видак, мотоцикл.

Весной Шатунов чаще стал сбегать из интерната, и надолго. Совсем запустил учебу. Это все сразу же было связано с деятельностью «Ласкового мая». А дальше посыпалась череда обвинений и необоснованных претензий. 31 марта я появился в интернате и услышал от Тазикеновой: «Чеши отсюда, Кузнецов! Я сделаю все, чтобы вы с Шатуновым не работали вместе».

Но надежда что «Ласковый май» жив, еще оставалась. Что одумается Валентина Николаевна… И по-прежнему надеялся, что Шатунов тоже хочет работать. Со мной. 31 марта 1988 года мой «Ласковый май» распался во второй раз.

Тут Сергей Борисович заметно взгрустнул. Его лицо стало серьезным. Он попросил стакан воды и помочь ему выйти в зал. Я посмотрела на часы. Приближалось время приема, а боль его так и не отпускала. Стало понятно, что никакого обследования в мой этот приезд провести не получится. Еще раз обговорив этот момент с Сергеем и взяв с него клятвенное обещание, что он пройдет эти обследования после моего отъезда, но уже с Оксаной, я позвонила в клинику и с тяжелейшим сердцем отменила визит. Сергей подошел к компьютеру и включил в очередной раз видео Юры Шатунова, с того самого концерта 15 февраля 2022 года. Он молча слушал, как Юра сначала пел, потом общался со зрителем и снова пел.

– А ты помнишь ваш первый концерт? Какие впечатления были у Юрки от первой большой работы? – спросила я в продолжение нашей беседы.

– Первый концерт был в Барнауле. Перед выходом на сцену он говорит: «Кузя, я боюсь!» Ну что он, совсем маленький еще. Я говорю: «А чего тебе бояться, просто выходи и работай, и все. Это твоя должность, твоя работа, ты за это деньги получаешь». Ничего. Нормально все… отработал, но после сказал: «Меня за@бало!» Он не любит или не любил… наверное, не любит, потому что он для меня живой сейчас, публичности. Он не любит то, что на него смотрит столько тысяч человек. Ему было в напряг, снова работать, снова на сцену, ему это было не в кайф, не любил он работать на сцене. Почему – не знаю. Он, Юрка, вообще как-то, стеснялся, что ли, себя, как-то показывать себя на сцене, ему это не нравилось. Ему не нравилось, что него смотрят. Но потом это прошло, он к этому стал относиться спокойно. Ну люди приходят на концерт и приходят, хорошо. А вначале очень боялся этого. Все концерты проходили с аншлагом. Люди стояли в проходах. Так было. Нормально все было. Я помню, в Йошкар-Оле первый концерт в десять утра, а последний – в восемь вечера. Итого получалось семь концертов в сутки. Везде зал набит до отказа. И так мы работали неделю! Вытягивал все это один Юрка.

Он очень уставал от концертов.

А то, что он был еще ребенком, никто на это внимания не обращал. Просто Разин заказывал по семь концертов в день, поэтому так и работали. Работали целую неделю.

– А когда в вашей жизни появился Разин, как он узнал о «Ласковом Мае»?

– Разин ко мне приехал в июне 1988 г., я только с гастролей вернулся. Отработали фестиваль «Русское поле» по области. Мне звонит мама и говорит: «Приехал творческий человек из Москвы, из комитета культуры, по твою душу». Ну, когда приехал я в город, встретились. Человек показал командировочное удостоверение на бумаге, от Министерства культуры, а также корочки, что Разин А. А. работает в студии «Рекорд» в Москве. Надо сказать, что в это время Юрка был в бегах, и тяга к этому делу у него была непреодолимая. Он убежал из интерната, потому что его ничего не интересовало. Встретились мы с Разиным, поговорили. Он сказал, что услышал Юркину запись где-то на вокзале – ему понравилось, хотя Кудряшов позже скажет, что именно он дал Разину послушать записи Юрки. Тогда было сложное время. Разин сказал: «Юрку я обязательно заберу из интерната в Москву, но ты сделай мне, пожалуйста, альбом, где я буду петь». А я же тогда, дурак-то, не задумывался, какой у него вокал, оказался очень плохой, но согласился, для того чтобы Юрку ждало лучшее будущее. И вместе с Разиным я улетел в Москву. Там мы записали ему альбом.

А за Юркой он возвращаться не спешил. В то время он мне говорил, что вот ездил за Юркой, он сбежал куда-то из детдома.

Несколько раз так повторялось, а потом третьего сентября 1988 года я сам в Оренбург приехал. Поговорить с Шатуновым, в детский дом. Васильича мне позвали. Встретил меня Юрка как ни в чем не бывало. Как будто не было недомолвок, недопонимания. Я ему все рассказал, что за него работает другой пацан, Мишка Сухомлинов. Что работает под его фонограмму. Что дает много концертов. Он говорит: «Кузя, я еду с тобой». А я ему: «Ну как же так, получается, что я тебя спи@дил из детдома, это статья!» А сам подумал, что если его сейчас тут оставить, то потом уже никак не вытащишь. Юрка говорит: «Нет, я сейчас пойду к Николаевне, напишу заявление, что я не хочу больше здесь оставаться, в детском доме, и уезжаю в Москву». На следующий день Юрка сам прибежал к Кузнецову и умолял забрать его с собой.

«Ну вот мы и поехали: Кузя, мама, Рафаэль и Васильевич. Причем три билета было уже куплено. Юрка с нами оказался неожиданно, и билет ему пришлось докупать. Место было только в другом вагоне. Взяли. Куда деваться. Но ехал он, конечно же, с нами. Это был вечерний поезд, 5 сентября 1988 г.

Ты знаешь, когда приехали в Москву, нас Разин, то есть Криворотов, встречал. У него было такое обиженное лицо. Он же хотел быть именно главным солистом в «Ласковом Мае», исполнять все его песни и пользоваться бешеной популярностью. А тут раз, надо же, Кузя пригласил Юрку. И к тому же весь СССР уже слушал Юркины песни. Ему некуда деваться было, пришлось его принять. Ну ничего, через министерство культуры мы его оформили в 24-й интернат. И он официально получил статус артиста-вокалиста группы «Ласковый май».

И уже 10 сентября подробно, нормально записали альбом в студии «Рекорд» за Загородном шоссе. Самый первый альбом «Белые Розы» переписали, уже в качественном формате. Миша Анатольев писал, это классический звукорежиссер. Сделал все хорошо. Сделали минусы и поехали работать. Первый концерт был, если не ошибаюсь, дней через десять после записи первого альбома, в Барнауле. Потом был Северодонецк, где сейчас идет СВО. И так дальше – пошли концерты. Юрка работал живьем, он не любит фонограмму. И репетиций у нас перед концертами практически не было. Разве что аппаратуру проверить. Я Юрке сказал: «Пой как хочешь, дело твое». Все сводилось к тому, что он выходил на сцену, отрабатывал программу и уходил до следующего концерта, – на этих словах Сергей Борисович решил устроить очередной перекур. К тому времени состояние Сергея заметно улучшилось, Оксана уже давно ушла, закончив свои дела по дому. И мы остались дома втроем.

Надо сказать, курил Сергей много и исключительно хорошие сигареты. Его любимые «SOBRANIE» всегда были с запасом в доме, несмотря на то что они были совсем недешевые. Отмечу, что так у Кузи было во всем. У него была хорошая одежда, обувь, напитки. Пусть всего этого было немного, но хорошее и любимое. Чтоб для души, не для понтов. Запах сигаретного дыма я не переношу и поэтому решила уединиться на кухне и пообщаться с девчатами из чатов, разобрать уже накопившиеся заявки на книги, в общем, заняться решением своих дел. Сергей остался у компьютера и решил поотвечать на сообщения поклонников.

Через какое-то время меня окликнула Валентина Алексеевна. Проходя мимо зала, я заметила, что Сергей перебрался на диван и уже тихо посапывал. Я подошла к маме, и она, увидев меня, спросила:

– Лана, а где Сережа, что он делает?

– Отдыхает он, – сказала я – отдохните и вы.

Помогла Валенитине Алексеевне поудобнее устроиться на кровати. Сама прошла в зал, где мирно спал Сергей. Села на кресло и начала вбивать в ноутбук заявки на книги под его спокойное посапывание.

Минут через десять краем глаза заметила странное движение Сергея головой и одним махом оказалась у него. Я поняла, что он перестал дышать и начал синеть. Первая мысль была, что он как-то поперхнулся во сне. Я его перевернула на бок и что есть силы стала бить по спине в районе грудины. Я кричала:

– Кузя, дыши, ты чего, дыши! Стала бить его то в район солнечного сплетения, то по спине. Не знаю, сколько времени все это продолжалось. Мне показалось, что целую вечностью. Вдруг я услышала его вдох. И он закашлял. Легонько стала постукивать по щекам, растирать уши, чтобы привести в сознание. Еще через долю минуты он открыл глаза. Лицо стало приобретать розовый оттенок. Я его крепко обняла и прижала к себе. Боже мой, ты живой!!! Живой!!! Слава богу, слава богу. По щекам текли слезы. Я посмотрела на Кузю.

На меня смотрели два голубых озерца, в которых стоял немой вопрос.

– Кузь, прошептала я, – ты понимаешь, что я тебя только что с того света вытащила? Ты чуть не умер, Кузя… – я все еще плакала.

Кузя посмотрел на меня и как ни в чем не бывало выдал:

– Ну… бывает, Лана!

Бывает, Лана?! Серьезно?

– Кузя, я вызываю скорую, тебя должен осмотреть врач. Я не знаю, что это было, возможно, тебе нужно в больницу!

– Нет! Даже не вздумай, – достаточно жестко сказал Сергей, – со мной уже все хорошо, ничего не болит, не нужно никаких врачей!

– Кузяяя!

– Нет!!!

Все еще не выпуская Кузю с рук, пытаюсь оценить его состояние. Пульс нормальный, аритмии нет. Тихонько отпустила его на подушку, сходила за аппаратом для измерения давления. Оно в норме. Цвет лица уже тоже нормальный. Настаивать больше на скорой не стала, но стала пристально за ним наблюдать.

Весь вечер и всю ночь практически не сводила с него глаз. Но, слава богу, он спокойно проспал.

Под утро вздремнула и я.

Проснулась от звука открывающейся двери. Пришла Оксана. Рассказала ей о ночном происшествии. Она молча меня выслушала. Подошла к нему, оценила его состояние. Оно было как обычно. Несмотря на это, пристальное внимание к нему с нашей стороны не прекратилось.

Оксана пошла заниматься Валентиной Алексеевной. Сергей все еще отдыхал.

После завтрака решила воспользоваться отдыхом Сергея и завершить начатый с мамой разговор.

Валентина Алексеевна была в своей комнате.

– Лана, проходи, – сказала она, увидев меня в дверях.

– Продолжим разговор? – спросила я у нее.

Она кивнула.

– Сережа рассказал, как с Разиным начал работать. А вы знакомы с ним? – поинтересовалась я.

– Ой, ну как не знакома. Он же когда приехал в Оренбург, сначала пришел к Тазикеновой в интернат, потом пошел в управление культуры. Там он возмущался, что это такое, дети поют про любовь, это надо запретить, прекратить. И уже после этого пришел ко мне, на квартиру к нам приехал. Сережа был на гастролях тогда с 3 июня. Разин представился как от Министерства культуры, а я поверила. Был представительный такой, со студии «Рекорд». Говорит: «Валентина Алексеевна, ваш сын – талант. Мы его в Москву заберем. Оставлю вам телефон, когда он приедет, пусть мне позвонит. Я приеду за ним, у него все будет. Зарплату будет получать 9000 рублей», – это были очень большие деньги для 1988 года. В это верилось с трудом. Я подумала, что, может, таких денег и не будет, конечно, но даже если и раза в три меньше будет, все равно хорошие деньги. А что ему тут, в Оренбурге светит? Сергей вернулся в Москву и уехал к Разину.

Конечно я ему тогда поверила, но сомнения все равно были. Из-за этого один раз я даже поехала с Сергеем вместе, чтобы увидеть обстановку своими глазами. Когда я приехала в Москву, была не в восторге. Офис Разина находился в здании, где раньше комсомольская организация размещалась. Она переехала, и это здание подлежало ремонту. И в этом здании у него были две маленькие комнаты, запыленные, никто никогда не убирался там, и небольшой актовый зал. Крыша протекала, и вода лилась прямо на пол. Я сама протирала пыль и убирала полы. В комнате все было завалено всякими афишами. Я подсчитывала афиши и пригласительные. Несколько дней была у него, поработала. Даже запись в трудовой книжке есть. Условий для проживания никаких не было. Мальчишки все находились в двухкомнатной квартире. В одной комнате стояли кресла продавленные и просиженный диван. Ребята спали на полу от стенки до стенки без простыней. Просто матрасы и кинутые подушки под голову. Директором тогда у них был Кудряшов. Все было очень грязно. Ночевала я в комнате, где все размещались, спала на трех стульях и клала сумку под голову. Разин меня даже нигде не устроил.

А Сережа с Сухомлиновым был в это время в Ташкенте на гастролях. И он звонит мне, голос был очень встревоженный: «Мама, нам надо уезжать». Я говорю: «Сережа, подожди. Приедешь, разберетесь, выясните всю обстановку, может, все уладится». Я не хотела, чтобы он уезжал. Чтобы без него «Ласковый май» работал. Деньги будут без него зарабатывать, а что он будет делать в Оренбурге? Сережа приехал на следующий день, мы с ним поговорили. Он еще деньги мне дал немножко. Устроил меня в гостинице на одну ночь, где-то на окраине Москвы. Потом Разин сказал, что нам нужно ехать домой. Конечно, надо. Не афиши же считать. Тут я поняла, что Сергей попал не туда.

И потом я его видела, когда мы с Сережей и Юрой приехали в Москву в сентябре 1988 года. Тогда у Разина округлились глаза. Он был очень недоволен. Я поняла, что он хотел перепеть все песни «Ласкового мая», не имея ни грамма голоса. Его голос вытягивала аппаратура. Я поняла, что он сам хотел стать звездой вместо Шатунова. Но Шатунов уже был в Москве, и пришлось Разину устроить Юрку в интернат. Вот как.

Тут к нам подошел Сергей Борисович и увел меня в зал.

– На чем мы там остановились? – как ни в чем не бывало спросил Кузя. Он еще немного был в напряжении из-за немного болевшей спины, но в целом был бодр и даже неплохо выглядел.

Как себя чувствуешь? – спросила я.

– Нормально, не переживай, Лана. На чем мы вчера там остановились? – спросил он, тем самым говоря, что пора продолжить работу над книгой.

– На том, как работалось с Юрой, – напомнила я.

– Так вот, что исполнять, он всегда выбирал сам. Никогда ничего не навязывал, ни ему, ни кому-либо из своих солистов. Я ему предлагал песни. Если ему нравится: «Хорошо, Кузя, беру!» Если не нравится: «Кузя, нет, мне это не нужно». С ним вообще было хорошо работать. Он ко всему подходил ответственно. Записи альбомов проходили спокойно, только Васильич иногда нервничал, на себя. Ему казалось, что спел не так, как ему хотелось бы. Он говорил: «Кузя, я за@бался!» «Ну покури, отдохни тогда», – говорил я. Ему же всего 15 лет было! Но было и такое. Как-то работали в Ставрополе, и Васильич, не знаю, что с ним было такое, говорит: «Не буду работать, и все!» Убежал куда-то на улицу, я за ним погнался, вернул, слава богу.

– Ой, а как уговорил?

– Я ему сказал: «Васильич, ты знаешь, люди пришли на тебя, они тебя любят, хотят слушать, как ты поешь, и это хорошо! Должна быть взаимность, все-таки надо бы отработать». Он все понял. Он вернулся на сцену Дворца спорта, отработал.

Телефонный звонок Сергею Борисовичу прервал его рассказ. Звонил Юрка Плотников. С ним я познакомилась еще вчера. Маэстро называет его «товарищ продюсер», что, естественно, нравится Плотникову. Ему же всего двадцать пять лет. С Сергеем Борисовичем они познакомились, когда Юре было всего восемь. Дядя познакомил. С тех пор они вместе. К Кузе относится тепло и с большой любовью.

Звонил Юрка, чтобы уточнить, когда мы собираемся в студию. Там нас ожидают полтысячи книг, привезенные мной специально для автографов. Первый «золотой тираж» книги «Мои истории» Сергей Борисович обещал подписать целиком, на радость и восторг поклонников. Визит в студию мы запланировали на следующий день, решив сегодня провести весь день дома за написанием книги, которую вы сейчас держите в своих руках. Обсудив планы на завтрашний день, вновь вернулись к нашему разговору.

– Чем занимались ребята в перерывах между концертами?

– Отдыхали, ели, дурачились. Ты знаешь, что такое «зеленка»? «Зеленый концерт» – самый крайний, самый последний концерт в данном городе. На «зеленке» можно делать все что хочешь, только чтобы пассажиры, т. е. зрители, не понимали ничего. И на «зеленке» то выходит клавишник, подметает сцену, все это нормально. То выходит какой-нибудь пацан, что-то кому-то говорит. А Юрка мог просто сесть за барабаны… Это такая традиция – «Зеленый концерт в городе». Необходимо сделать что-то неординарное.

Практически ни один концерт не обходился без мини-происшествия. Он, Юрка, то что-то сшибет, то за что то запнется и вырвет шнур, то что-то порвет. Такой оторва был. И его главная фраза была, когда он что-то натворит на сцене: «Оно само…»

Эх Васильич, Васильич… рано… 48… Семнадцать тысяч на похороны пришли, у гроба много белых роз было, – с грустью проговорил Сергей Борисович.

– Да, в тот день в Москве почти все белые розы скупили, – тихо сказала я.

– Не знаю я, почему эту песню написал в свое время, – ответил Сергей и, немного помолчав, продолжил:

– А чудили они как!!! Не помню, в каком городе, им с Сережей Серковым, кажется, сняли очень хороший номер. Дорогой такой. Мебель вся, помнится, из красного дерева была. Господи, в каком виде они его сдали. Бедный Аркадий! Такие бабки ему за это пришлось заплатить. Мало того, что они там устроили полный погром, так еще эту мебель из красного дерева они чуть ли не в щепки разнесли. В «ножички» играли, видите ли. Вся мебель была истыкана.

– И что им за это было?

– Ничего. Никто им ничего не сказал. Заплатили бешеные деньги и все. Да вряд ли, когда они кидали ножички в мебель, они задумывались о ее стоимости. Ну это же дети еще, – улыбается Сергей Борисович.

– По-мальчишески Юрка у тебя советы спрашивал, прибегал к твоей поддержке?

– Ну я об этом говорить не могу… но девочки приходили к нему в номера, где он останавливался. Разин, т. е. Криворотов, был категорически против всего этого, я был не против, ничего страшного в этом нет. Но мальчишки, Васильевич и Сергей Серков его все равно не слушались и водили девчонок. Им было достаточно моей поддержки. Вообще мы с Юркой хорошо ладили, чего не скажешь о Разине. Я ненавижу вот эти всякие разные побрякушки, цепочки, которыми Разин обвешивал Юрку. Он делал из него какую-то девочку, что ли. Навешивал на него побрякушки всякие, цепочки. Для женщин это нормально, а для пацана это как-то неправильно. Пацан должен быть пацаном, а не одетым в какие-то бусы. Юрке это тоже очень не нравилось, но Разин, т. е. Криворотов, его заставлял это делать. «Ну видишь, Кузя, меня ограничивают в этом отношении, я должен так делать», – с грустью говорил Васильевич. Иногда он даже отказывался выходить на сцену. Так все это ему не нравилось. Я пытался с Разиным неоднократно обсуждать этот вопрос, но он отвечал: «Кузя, ты пишешь песни, вот и пиши. А я буду работать по-своему».

– А Юра как к этому всему относился, или он не замечал?

– Он этого, скорее всего, не замечал, в силу своего несовершеннолетия. Но потом он все понял.

– А в какой момент к нему это понимание пришло?

– Это, наверное, уже лет 18–19. Но сказал он мне об этом, когда мы общались с ним в Сочи, на балконе.

Примерно такого же мнения был и Аркадий. Кудряшов в группе появился сразу же, как ребята перебрались в Москву. Он сначала был директором группы «Мираж», потом, когда уже увидел, что у нас все нормально продвигается, он стал директором Юрки Васильича. Сам выбирал ему концертные костюмы, мог часами сидеть ушивать, подгонять под Шатунова одежду. Представляешь, сколько лет он с ним работал? Он был его продюсером.

Тут Сергей Борисович встал из-за стола, взял свою большую кружку и налил себе воды из-под крана. Вообще Кузя водохлеб! Залпом осушил стакан. В этот момент за окном послышался шум дождя.

Начался ливень, который так любит Кузя.

– О, дождик! – сказала я.

– Дождики, – поправил меня Кузя, – их же много.

– А почему ты так любишь дождики? – поинтересовалась я.

– Ну послушай, Ланка, сама, дождики каждый раз имеют свое, особое звучание – по листьям, по травке, по окнам. Да и потом, небо иногда тоже имеет право поплакать, – ответил Кузя, немного подумав. Ответ для меня был неожиданным. Я задумалась.

А ведь действительно, природа же живая. Она может радоваться солнечными лучами и грустить дождиками, облегчая этим свою душу. И может просто хмуриться. Все как у людей…

– Я тоже люблю дождики, – сказала я, – особенно ночью, когда они стучат по шиферу деревенского дома или бьют по стеклам.

– Круто!!! – отозвался Сергей Борисович. Мы вышли на балкон, где дождинки разбивались о стекла и ручейком стекали вниз, словно слезы по щекам. Да-а, иногда небо тоже плачет. Кузя с тоской посмотрел на «Дом детства».

– Васильич тоже любил такую погоду…

Тут к нам подошла Оксана, которая все это время занималась Валентиной Алексеевной и домом. Поинтересовалась нашими планами на завтра и во сколько ей лучше подойти. Попросили ее прийти пораньше, т. к. мы уже с утра планировали ехать на студию.

– Хорошо, буду в девять, – сказала она и ушла, закрыв дверь своим ключом. А мы перебрались с Сергеем Борисовичем в комнату и продолжили наш разговор.

– Как получилось, что ты ушел из группы в самом зените ее славы? – после небольшой паузы спросила я.

– В основном, конечно, из-за конфликтов с Разиным, т. е. Криворотовым. Однажды мне даже пришлось его приложить подсвечником. Да-а, и такое было. Ведь тот «Ласковый май», который создавал я, его идеи полностью были испорчены. Созданный мной мальчиковый коллектив стал приобретать причудливые оттенки. Как я уже говорил, Юрку увешивали разными безделушками, бусами и цепями, чего ни я, ни Юрка терпеть не могли. Мои песни, написанные для конкретного солиста Шатунова, теперь распевали десятки «клонов» под его фонограмму и по всей стране. Разин, т. е. Криворотов, он думал только о деньгах, его не интересовали работа в студии, работа на сцене, а меня же в первую очередь интересует это, т. е. тут серьезные разногласия… Ну, я не люблю, что все сходится именно к деньгам, не нравится мне это.

Была весна. Март 1989 года, Красноярск – это последний город, в котором я отработал как участник группы. Работали с Васильичем, он вживую, я на клавишах вживую. Решение принималось на абсолютно трезвую голову, во всех смыслах этого слова. Я собрал всех пацанов в своем номере. Вот. Сказал, что меня не устраивает Криворотов, т. е. Разин, что я больше не хочу с ним работать. Кто будет со мной, пойдемте. Все согласились, и Саша Прико, Царствие небесное, и Игорь Игошин, тоже Царствие небесное. Только Васильич сказал: «Нет». Этот день можно считать окончательным распадом группы «Ласковый Май», – с грустью, почти шепотом сказал Кузя. – Мы с ребятами ушли и создали свою группу «Мама». Песня «Розовый вечер» и ряд последующих были написаны именно для ее солиста Саши Прико. Но разинские «Ласковые маи» перепели и их. Сейчас, спустя двадцать с лишним лет, я начал многое понимать и видеть в другом спектре. По-другому стал смотреть на поступки Шатунова. По сути, он же был маленький еще. Многие его действия и поступки были не его, продиктованы со стороны. Возможно, он их и не осознавал. О многих событиях и поступках Васильича в те годы не считаю нужным говорить. Так как пересмотрел на них свой взгляд. На него никакой обиды нет! Теперь я не жалею, что Юрка перепел хиты, написанные мною для другого человека. Теперь я не злюсь на то, что он экспериментировал с моими песнями. У него это порой очень хорошо получалось.

Тут Сергей Борисович приостановил свой рассказ. Сходил на кухню, увидел, что выпил весь свой «яблоковый», и предложил сходить в магазин за соком. Он его очень любит. А еще он любит березовый сок, но в этом магазине он не продается. «Пятерочка» находится в метрах пятидесяти от его дома. Накинул курточку, свою любимую бейсболку. На выходе из подъезда указывает рукой на право и говорит:

– Лана, посмотри, там граффити Юрки, когда он умер, его специально для меня нарисовали.

И он меня повел, в указанном им направлении. Со стены гаража за детской площадкой улыбался Юра Шатунов.

– Сходство, конечно, минимальное, – отметил Кузя, – но ведь не это важно. Важно то, что старались же ребята. Для меня старались. Спасибо им огромное.

На этом экскурсия к граффити закончилась, мы направились в магазин. Взяли яблочный сок и вернулись домой. Налили себе по стаканчику и продолжили наш разговор. По ходу рассказа Сергей то подходил к компьютеру и включал какую-нибудь запись Юры, то погружался в свои воспоминания. Почти все время мы работали над книгой с перерывами на завтраки, музыку, фильмы, отдых. И вновь и вновь возвращались к воспоминаниям Сергея, которым, казалось, нет ни конца ни края.

После того как Сергей Кузнецов покинул группу, они редко с Шатуновым общались. Лишь время от времени пересекались в студии «Рекорд» на записи альбомов. Юрка иногда сам звонил Кузнецову. А Кузя, несмотря ни на что, продолжал писать песни, в том числе и для своего основного солиста Васильича.

– Он мне звонил, рассказывал, как у него дела. И когда Юрка ушел из группы, позвонил и рассказал, что сам бросил всю эту работу, что теперь в Сочи, в студии, – вспоминает Кузя.

В октябре 1991-го Юрка принял решение уйти из разинского «Ласкового Мая». Захотелось простого человеческого – свободы! Поступать так, как хочет ОН, делать все, что хочет ОН, и жить по-своему, одеваться по-своему, просто быть самим собой. После ухода из «Ласкового Мая» Шатунов какое-то время занимался грузоперевозками, на своем Камазе, которым с ним расплатились за концерт в городе Брежневе, ныне Набережные Челны. Но он очень быстро от этого занятия отказался.

Все последующее время Юрка проводил в Сочи, в большом доме, который приписывали ему в его собственность. Но Юра говорил чистую правду, когда утверждал, что у него нет там недвижимости. Дом ему не принадлежал. Его хозяйкой была мама Аркадия, который вместе с Юрой ушел из Ласкового мая и теперь помогал Шатунову строить сольную карьеру.

– Васильевич же не работал (не выступал в смысле) в то время. Просто дома сидел в Сочи. Позже в Англии выучился на звукорежиссера. Да как учился, он сам уже мог все делать. Это нужно было для того, чтобы документы получить. А так он все сам делал, довольно хорошо. Как-то раздался звонок от Аркадия Кудряшова, – вспоминает Сергей. – Это был 1993 год. Он просил меня помочь с новым альбомом, так как у Юрки у самого все очень туго шло из-за его депрессивного состояния. «А почему он сам мне не позвонит?» – задал я вопрос Аркадию. Вообще 1991–1993 годы были непростыми в жизни Васильевича. Это был период адаптации к новой, самостоятельной жизни и дальнейшего поиска себя. Все это время рядом с Юрой был Аркадий Кудряшов. Хорошо это или плохо, я не берусь судить. Если бы не Кудряшов, Васильевич в 1993 г., наверно, ушел бы в спорт, в свой любимый хоккей. Тем более предложения Юрке уже поступали. Но Кудряшов его убедил, что надо продолжать петь. После разговора с Аркадием, через три дня, позвонил Васильевич и предложил встретиться и сотрудничать.

Шатунов пригласил Сергея в Москву. В Печатниках они сняли квартиру для работы. Кузя застал Юрку в не очень хорошей форме: – У него, по-видимому, все это время была депрессия. Какой-то нервный был, потерянный и грустный. Обсудили рабочие моменты и стали писать новый альбом.

На Новогодние праздники решили слетать в Сочи, – вспоминает Сергей. – Это было в Новый год. Мы вышли с Васильевичем на балкон, выпили по бокалу шампанского. «Васильич, ты меня извини, что ушел тогда из коллектива, оставив тебя там одного. Я потом об этом очень пожалел, не стоило мне этого делать, не стоило», – сказал я Юрке. Я САМ ушел. Это было моим решением. А что Юрка, Юрка был еще ребенком. Что он мог?! – пояснил Кузя. «Да, я тоже хорош, что не ушел тогда с тобой. А вообще, зря ты это сделал, конечно, ушел. В коллективе все изменилось с твоим уходом в отрицательную сторону, все стало по-другому», – тихо сказал мне Васильич. В общем, я ему сказал о том, что я пожалел, что ушел из ЛМ, не надо было уходить. А он мне сказал: «Жалею, что не пошел с тобой, надо было пойти!» Вот так-то.

Заступиться за него, поддержать теперь было некому. Опять-таки, все эти побрякушки ему не нравились, а господин Криворотов заставлял его это делать. В итоге их пути разошлись. Потом мы с Юркой обнялись, и как-то сразу отпустило на душе, стало легче.

Тут я поймала себя на том, что, слушая рассказ Сергея, тихо напеваю его песню «Падают листья». То ли осенняя погода за окном навеяла, то ли еще что… услышал это и Сергей.

– О, во второй тональности поешь, неплохо. А ты знаешь, Ланка, когда была написана эта песня? – мотаю головой.

– Я ее написал за пятнадцать минут, когда из Сочи от Юрки выезжал в аэропорт. Васильич говорит: «Ну, что-нибудь давай, я жду!» И тут у меня в башку пришла «Падают листья».

Падают листья, и ни к чему теперь слова.Мы расстаемся,лишь только встретившись едва.Мы расстаемся,глупо смешно себя винить.Встретимся, может, все может быть.

Я мгновенно написал текст и мелодию. Юрке очень понравилось. Получилось, песню написал за 5 минут до выезда в аэропорт. Нормально получилось. Позже сняли видео.

Но в сборник она попала только в 2002 году.

Вот так прошла та встреча, когда два близких по духу и родных человека, Кузя и Васильич, наконец-то поговорили с глазу на глаз, по душам, расставили все точки над «i» и продолжили свой совместный творческий путь. Несмотря на то, что Шатунов до того момента не нуждался в творческой поддержке Кузнецова, Сергей Борисович все равно продолжал писать и для него. Песни рождались одна за другой в надежде дождаться своего вокалиста. И это случилось. По просьбе Васильича Кузя скинул ему наработанный материал. Среди них были и песни «Письмо», «Клянусь», «Мама», «Старый дом», «Беглец», которые были записаны для Игоря Веряскина. Спустя какое-то время Юрка их блестяще перепел.

– После новогодних праздников, уже в 1994 году, мы в Москве, в «Печатниках», записали песни «И упав на колени», «Не обижайся на меня», помнишь, да?

– Ну, конечно!

– А еще позже записали песню «Забудь его, забудь», которая стала мега-хитом, но мне она не особо.

– А песня «И упав на колени» тебе нравится? Ее многие очень любят.

– Это мы писали альбом в Москве, в Печатниках. И как-то случайно пришла эта песня. Мне она понравилась.

– А о чем она? В ней же какая-то история есть? Ну нельзя же взять и с неба песню написать?

– А у меня так всегда. Я никогда не пишу о чем-то или о ком-то.

– А песня «Ты просто был…»? Она ведь о вас с Юркой. Он сам об этом сказал.

– Нет! «Ты просто был…» сама пришла. Это он так сказал. Песня была написана гораздо раньше. Я никогда и никому не посвящаю свои тексты, свою музыку. У меня табу на это.

Тут мне показалось, что он немного лукавит. Вслух сказала:

– Ты просто это не озвучиваешь!

– Нет, нет! Я же просто, когда пишу песню, обычно пишу за пятнадцать минут, я в это время отключаюсь, не знаю, что там со мной происходит. Потом смотрю, что на столе уже текст, музыка в голове. Не знаю, почему это. И мое самое главное правило – никому не посвящать песни. Просто получается песня и получается.

– А мне кажется, не просто получается. Ты все очень тонко чувствуешь душой. Абсолютно все, что вокруг тебя происходит. Твои собственные чувства и эмоции, чувства и эмоции взрослых и детей, окружающих тебя. Их радость и боль, их душевные переживания. И все это особым образом оседает в твоей душе, после переходит в подсознание. Ты вынашиваешь эти песни… как мать ребенка. А потом, когда все это в подсознании созрело, вышло в сознание, откуда ты и списал ее… а потом и записал… но в подсознании оно не на ровном месте появилось… это монолог твоей души. И если от момента написания песни отмотать пленку, скажем, на полгода-год назад, то в ней можно найти события, чувства, эмоции, соответствующие тому времени.

– Может быть, и так. Не знаю… Хотя идею «Белые розы» я вынашивал долго, около года, а в итоге написал текст и музыку за 15 минут.

– Женщина тоже 9 месяцев ходит и родить может за 15 минут…)))

– Хорошая параллель…

– А кроме «Белых роз» Юра для себя выделял какие – то еще песни?

– Он брал только те песни, которые ему нравились. Сразу говорил «беру» или «не беру».

– Видишь, получается, если я человека действительно уважаю, то и песни приходят, соответственно. И уже тогда мы стали соавторами его альбомов. Что-то он писал, что-то я. Мы тогда с ним записывали альбом «Ты все-таки помнишь». Впоследствии этот альбом почему-то назвали «Ты помнишь». Он вышел в сентябре 1994 года. А знаешь, я сколько песен написал для Васильича, начиная с 1994 года и по нынешнее время, пока он жив был, наверное, песен 50, где-то так. Нет, Васильич не взял ни одну, кроме «Спасибо тебе». Не знаю, вот так у него получилось.

На этих словах в голосе Сергея Борисовича прозвучали нотки досады и сожаления. Хоть этого и не показывает, но чувствуется, что ему очень и очень грустно. Он закуривает сигарету, долго молчит, задумавшись о чем-то.

– Ну, у человека талант. Ненавижу это слово, талант – маленькая денежная единица, что не для его имени. Ну, скажем так, что он – гений… так говорить тоже нельзя. Гений – это значит дух, а душа есть у всех. Он, скажем так, неординарный человек, – размышляет Сергей Борисович. – Как-то вокал в студии писали, какую песню, не помню. Попробовали микрофон за 22 000 долларов. Не идет ему. Попробовали за 30 000 долларов – не идет. Все микрофоны перепробовали. Потом взяли Shure58, такой маленький – все поперло. На самом обычном! Он стоит по нашим деньгам где-то две-три тысячи, и нормально! А все эти крутые микрофоны, навороченные, не подошли ему. Это было в 1995–1996 годах. Отличился даже в этом.

– А с Юркой, когда вновь встретились в 1993 г., были какие-то договоренности по условиям сотрудничества?

– Нет, не было. Просто писал и писал. То, что нравилось, он выбирал, и все.

– А то, что договоренность у вас была, что песни он у тебя будет выкупать, это правда?

– Такого не было. Он мне платил на жизнь, а за песни нет. Да и не умею я под деньги писать.

– Это, наверное, твоя беда.

– А может, не беда…

– Ну слушай, творчество творчеством, а кушать хочется всегда.

– Кушать хочется, но я, по крайней мере, не жалуюсь и не жаловался на это ни тогда, ни сейчас. Он же, Васильевич, меня несколько последних лет поддерживал финансово. Половину оборудования на студии он мне подарил. Поедем, посмотришь.

– Получается, с тех пор, с 1993 года, ваша совместная деятельность не прекращалась, да? Или все-таки были перерывчики?

– Перерывы были, да.

– А с чем они были связаны?

– Со мной. У меня бывает такое. Что я просто не пишу и все.

– Вдохновения не было?

– Не люблю это выражение. Просто мне ничего не приходило, и тогда мы не работали.

– А если что-то появлялось, то ты ему предлагал…

– Да. – А в эти перерывы Юра тебе звонил? Рассказывал о том, что в его жизни происходит? В его же жизни Светлана появилась. Как ты узнал о ней?

– Чисто случайно. Света, когда мы с ней общались по телефону совсем недавно, мне рассказала, как они встретились. Он в отеле жил, в Германии. Она жила рядышком, там был небольшой домик. У Юрки зуб разболелся страшно. А он знал, что по части медицины к ней можно было обратиться. Она сказала, что он пришел к ней в дом, такой опухший, совсем больной.

– А почему он к ней пришел? Они были друзьями?

– Нет, нет, они не были друзьями. Просто она работала в то время в отеле, где жил Юрка, принимала людей администратором. Ну вот, они поехали вместе в клинику. Ему там все сделали. Потом поехали кататься. Пообщались. Потом не знаю, что было дальше, не спрашивал. Но она даже не знала, кто он такой и что в России есть такой певец. В конечном итоге решили они связать себя узами брака. Вот так он и остался в Германии. Светлана хоть и русскоязычная, русская девушка, но жила в Германии. Возвращаться сюда он не планировал. А Вот Денис мечтает приехать в Россию и тут жить. Он мне сам об этом говорил. Ему нравится эта страна. Светка жалуется, что все нормально, все в порядке в семье, но Денис мечтает жить в России и заниматься авиацией.

– А сам Юра говорил тебе, что у него Света появилась, от него лично ты что-то знал?

– Нет, нет… Только когда он собрался жениться, сказал: «Ну все, п. ц, я почти женат».

– А то, что отцом скоро станет, говорил?

– Он мне сказал, что родился Денис.

– Тоже узнал уже после.

– Да, он, конечно, радостный был. Эстела когда родилась, он тоже радовался. Ну в последние годы мы общались только через скайп.

Он мне рассказывал, что все хорошо у них. Светка его любит, он любит Светку. Дети, я тоже общался с ними по скайпу, нормально у них все. В последнее время в Россию он приезжал работать на 2–3 месяца. Потом говорил мне: «Кузя. Я больше не могу. Я хочу домой, в семью». Он недолго гастролировал в России. Не мог совсем. Его больше влекла семья.

– А когда с турами в Россию приезжал, он разве к тебе не приезжал?

– Практически нет, вот только мы в феврале с ним работали и все, ты же видела концерт.

Последняя песня, которую он у меня взял, была «Спасибо тебе», из более чем пятидесяти песен. Он вообще очень категорично относился в последние годы жизни к тому, что я предлагал. У меня целая куча песен в «машине» – в компьютере.

– А с чем это связано? Может, он просто вырос из этих песен, нет?

– Нет, я уже писал под взрослого человека. Ну вот так он решал. Возможно, хотел продвигать свое творчество.

Затем поднимается с кресла и подходит к компьютеру. Включает видеозапись одного из последних концертов Юры. Молча слушаем Шатунова.

– Тяжело поет, видно, тут ему плохо, – говорит Кузя. Тут я понимаю, почти бессонная ночь накануне дает о себе знать. Смотрю на время первый час ночи. Глаза просто слипаются, видит это и Сергей Борисович.

– Пора отдыхать, – констатирует он. И произносит уже традиционное: «Сейчас минутка гармонии и спать».

Минутка гармонии – это завершающая день песня в исполнении Семена Розова. Своеобразная колыбельная на ночь. В данный момент звучал «Средний ученик». Вообще Кузя с большой теплотой относится к своему солисту:

– Семен молодец! – говорит он, – у него прекрасный вокал, хорошее исполнение и манера преподнесения песен. Очень старательный, и все у него хорошо получается. Но с Юркой его сравнивать не стоит – у Васильевича своя «фишка», у Семена своя. Он внезапно появился. Как ниоткуда… Случайно в Сети нашел песни в его исполнении. Обалдел! Именно такой вокал я ждал двадцать лет. Чистейшее исполнение. Своя «фишка» вокала в наличии. Выглядит отлично, хотя не это главное.

– Позвонил по номеру. Говорил с отцом Семена. Все отлично. Не люблю работать удаленно. Многое в работе не удается воплотить. Но в этом случае получилось. Написал несколько песен Семе. Он в Твери записал их. С помощью отца отсняли клипы. Андрей знает, что делает. Все классно получилось! Спустя некоторое время они прилетели в Оренбург на запись. Вот так и родился первый альбом Семена «Июльский вечер». Вспомнил интересный факт. Фактом я назвал это потому, что есть видеозапись. Семену года три или четыре. Его спрашивают: «Кто будет писать тебе песни?» Он ясно и четко отвечает: «Кузя и Андреев».

Ну, слово «Кузя» можно «списать» на то, что, возможно, он уже знал сказочного персонажа. А вот фамилию нашего звукорежиссера он никак знать не мог. Наверное, действительно дети предвидят будущее. Просто мистика какая-то!

После этого рабочие визиты и запись в моей студии для Семена стали регулярными. А 15 февраля Юрка Шатунов работал концерт в нашем городе. Ну, решили, что Семен тоже будет принимать участие. И Семка отработал. Отработал живым звуком. Сделал все на сцене классно! Это была его вторая совместная работа с Васильевичем. Первый раз они вместе работали в Твери. А перед 15-м февраля записали вокал еще на несколько песен. Еще немного, и будет готов следующий альбом Семена Розова «Вот и Седая Ночь».

Летом 2022 года, в самые трудные для меня дни, в Москве, во время прощания с Юрой, он был со мной рядом, старался поддержать меня, хотя и сам был очень потрясен трагедией. В общем, впереди много работы. И меня это радует! Семка поет чисто! Почти без дублей. С ним легко и радостно работать! Ну, ВПЕРЕД!!!

Песня заканчивается, Сергей Борисович выключает компьютер. Дома устанавливается тишина. Пожелав друг другу доброй ночи, расходимся по комнатам.

И тут в коридоре раздается какой-то шум. Вскакиваю с кресла и бегу посмотреть, что там. Подтвердилось самое худшее предположение, которое молниеносно пронеслось в моей голове. Дело в том, что, когда мы приехали домой с аэропорта, Юра Плотников шепнул мне на ухо, что у Кузи есть проблема. После неоднократной черепно-мозговой травмы (его дважды очень сильно избили) у него осталась проблема с сосудами. И на ровном месте у него могла сильно закружиться голова. Вплоть до того, что он мог упасть, не удержав равновесия. А падал он сильно, т. к. не мог опереться на руки. Они у него болели и плохо функционировали. И вот это случилось. Сергей упал и ударился головой о край стула. На голове зияла огромная рана, разошелся один из давних шрамов. Но он был в сознании и, увидев меня рядом, прошептал:

– Бывает, Ланка! Я тут ни при чем, это гравитация, – и улыбнулся.

Ох уж мне твое «бывает»!!!!

Я помчалась на кухню, к холодильнику за льдом, и на бегу зацепила марлевые салфетки (привезла я их много) и спиртовки. Когда прибежала, на меня испуганно смотрела Валентина Алексеевна. Она уже успела подойти к сыну и с тревогой смотрела то на меня, то на Сергея. Как могла, ее успокоила, и принялась за дело. Быстро обработала рану и наложила салфетки. Сверху лед. Что бросилось в глаза – рана, несмотря на большой размер, почти не кровила. Тут я вспомнила анализы с очень высоким содержанием тромбоцитов. Я понимала всю серьезность ситуации. Решила вызвать скорую помощь, зияющую ранку нужно было ушить. Но Сергей категорически отказался. Сказал, что все нормально, ничего не болит, больше не кружится, и никаких врачей не нужно. На мои объяснения, что рана очень большая, нужно наложить швы, просто сказал:

– Что, впервые что ли, на мне как на собаке. Само заживет.

И тут я в сердцах прошептала:

– Боже мой, как ты выживаешь-то, Кузя? Сижу на коленках рядом с ним, рукой удерживаю лед. И вдруг я осознала, я поняла всю его беспомощность, ранимость, трогательность и при этом невероятную терпеливость. На душе стало больно и очень тревожно… за него.

Затем я тихо поднялась, помогла подняться и ему.

Я его проводила до кровати, уложила и полночи просидела рядом, удерживая края раны, чтобы хоть как-то они сцепились. После еще раз поменяла повязку и пошла спать.

Мне показалось, я уснула раньше, чем голова коснулась кровати.

Проснулась на звук будильника. Он требовал встать и разбудить Кузю, который просил это сделать в 8.30. И тут, вспомнив ночное происшествие, поспешила к нему. Он поднялся раньше меня. Разница во времени давала о себе знать. Я, в отличие от него, далеко не ранняя птичка. По Москве еще только 6.30. Так рано я практически не поднимаюсь. Осмотрела ранку. Мои ночные труды увенчались успехом. Края ранки местами сошлись, но потребность в швах не отпала. Предстояло убедить его все же добраться до больницы. А пока сбегала в аптеку за бактерицидным пластырем. Впереди предстоял достаточно эмоциональный день – посещение святого из святых – «студии Сергея Кузнецова», места, где Маэстро записывает свои шедевры и где неоднократно работал и Юра Шатунов. Сергею Борисовичу же предстояло подписать почти полтысячи книг «Моя история», что однозначно его пугало. Укутавшись в теплый плед, т. к. тепло в Оренбургские квартиры еще не дали, я поплелась в ванную комнату, просыпаться. После приема душа почувствовала себя значительно лучше. К тому времени на кухне меня ожидал ароматный кофе, заботливо приготовленный уже успевшей прийти Оксаной. Она пригласила меня к столу и подсела сама.

– Лана, а ты Юрия Васильевича видела? – спросила она.

– Да, было дело, – ответила я и рассказала историю нашего с ним общения в гримерке в Казани в 2002 году.

– А ты? – поинтересовалась я у нее, – ведь за три года работы у Кузнецовых все могло быть.

– На концерте только. А так в основном по телефону общались. Когда Юрий Васильевич не мог дозвониться до Сергея Борисовича, он набирал меня. Как-то раз Сергей очень сильно заболел. Температурил несколько дней. Пришлось вызывать врача на дом и ставить капельницы. Телефоны в дни болезни у него были отключены. И вот раздался звонок от Юрия Васильевича. Обычно он звонил и говорил: «Здрасьте, а где там Кузька?» А тут встревоженным голосом он спросил, где Кузя, как он, почему он недоступен. Говорит, что уже два дня не может до него дозвониться. Я ему сказала, что уже все в порядке, был врач, его осмотрели, ввели лекарство, и теперь он просто спит. Что я здесь, присматриваю за ним, пока он проснется, а заодно и за мамой. И он тогда сказал, я запомнила эти слова: «Когда ты там, Оксана, я знаю, что с ним все будет хорошо». И я прямо по голосу поняла, как он успокоился сразу. Тон поменялся, что-то теплое проскочило.

Тут послышался голос Кузи, который сообщил, что минут через пятнадцать подъедет Юрка Плотников и мне надо быть готовой к его приезду. Поблагодарив Оксану за рассказ и вкусный кофе, я пошла в комнату собираться.

Юра подъехал точно в условленное время. Был в хорошем настроении и много шутил. Увидев рану на голове Кузи, он вопросительно посмотрел на меня.

– У нас непростая задача, – сказала я, завершив свой рассказ о случившемся. – Его нужно вести в больницу. Пока я собиралась, они обсуждали какие-то рабочие моменты.

Вообще к Плотникову Сергей Борисович относился по-отечески тепло. Очень любил его супругу Аню. Все мечтал о внуках.

– Жду внучку, которая будет похожа на Анечку, – с нескрываемой радостью от этой мысли, говорил он.

Минут через пятнадцать выехали. В эту поездку я наконец-то увидела город при дневном свете. С окраины города мы двигались в сторону центра. Там, где проезжали мы, не было высотных домов. Невысокие дома, чистые и уютные улочки. Ближе к центру мои любимые старинные дома. Неторопливая размеренная жизнь, кардинально отличающаяся от жизни в мегаполисе.

За разговором о том о сем мы подъехали к студии. Обычная пятиэтажка, ничем не отличается от рядом стоящих. Поднимаемся на пятый этаж. Дверь уже приоткрыта, и у порога нас встречает душа этой студии, человек, о котором я столько слышала, но ни раз не видела, – звукорежиссер Олег Андреев, который уже 35 лет бок о бок с Сергеем Борисовичем создает шедевры. По рассказам мне известно о строгом нраве Олега. На всякий случай здороваюсь на полном серьезе:

– Здравствуйте, Олег, я Лана.

– Добрый день, очень приятно. Проходите, раздевайтесь, – а потом подходит и спрашивает, – мы на «ты или как», я не совсем понял.

Улыбаюсь и говорю:

– Конечно, на ты!

И вот она, святая святых, – «Студия Сергея Кузнецова». Комната в серо-оранжевых тонах и с внушительной звукоизоляцией. Идеальный порядок и ни пылинки. Аккуратно расставлена аппаратура. Студию я так много раз видела на фото и по телевидению, и теперь я тут. А вот тот самый инструмент, за которым Юра Шатунов и Сергей Кузнецов создавали свои шедевры. И вот я пробегаюсь пальцами по клавишам, словно пытаясь ощутить дух тех времен. А в голове мотив «Спасибо тебе». Это последняя совместная работа Васильича и Кузи. От волнения ком подходит к горлу. Каждая черно-белая нотка пропитана энергией Маэстро. Сколько часов проведено за этим инструментом, сколько раз пальцы легендарных Юры и Маэстро касались его, извлекая из него всеми нами до боли любимые мелодии.

Ход моих мыслей прервал Юра, который заявил, что принес для начала сто книг и уже можно их начинать подписывать. Он умчался за очередной партией. Олег по хозяйский огляделся и посоветовал нам идти туда, где был стол – на кухню. Я взглянула на Кузю, который стоял в дверном проеме, потирал рукой подбородок и разглядывал кипы принесенных книг.

Поймал мой взгляд и говорит:

– И это все подписывать мне?

Я засмеялась и подошла к нему:

– Ну как тебе сказать Кузя? Раза в три больше.

С этими словами я взяла его за руку и повела на кухню, где нас уже ожидала пачка книг и несколько ручек.

Сергей Борисович тяжело вздохнул и взял в руки первую книгу. И дело пошло. Я открывала книгу на нужной странице и подавала ее ему, а он ставил на нее свою подпись. На двадцатой книге Кузя попросил перекур, сославшись на то, что у него устала рука и вообще хочется курить. Дотянули до пятидесятой.

А дальше последовал такой взгляд, который не выдержала уже я.

– Ок, иди, – сдалась я.

Минут через пятнадцать он вернулся на свое место, и процесс продолжился. Ну, в какой-то момент мне показалось, что «Кузя вработался», терпеливо выводил подписи на каждой предложенной книге. Где-то на сотой книге прозвучало:

– Ланка, я уже ненавижу свою подпись.

Наблюдая за ним во время подписи, я не могла сдержать улыбки. При всем при том, что он жаловался на усталость руки, желание покурить и все прочее, на его лице играла едва заметная улыбка.

И это меня радовало. Внутри себя я ощущала, что это его вдохновляет, ну и где-то, похоже, даже забавляет.

А кипа книг все не уменьшалась, Юра подносил все новые и новые пачки. Видели бы вы, каким взглядом смотрел при этом на меня Кузя!!! Но я всего лишь смеялась в ответ и продолжала подавать ему наше детище.

На очередной книге, смотрю, появляется послание: «Лана, может, хватит подписывать?»

– Ну, ты даешь, Кузя, мог бы просто у меня спросить, – ответила я, подавая ему очередную книгу. Он только улыбнулся в ответ.

Тут на кухню зашел Олег с запеченными баклажанами. Сергей Борисович такие любит, и мама Олега специально их приготовила для Маэстро.

– Угощайтесь, пока есть, – сказал он, поставил перед нами тарелку и ушел к аппаратуре. Сегодня он работал над записью новой песни, посвященной памяти Юры Шатунова «Не верю я». Когда все принесенные Плотниковым книги закончились, он пошел за очередной партией, а мы с Кузей вышли в студию и попросили Олега сделать пару памятных кадров.

Идея фото принадлежат Сергею Борисовичу.

Оставалось еще порядка пятидесяти книг. Все чаще от Кузи слышалось:

– Ну, Лана, я тебя никогда не забуду. Столько книг я в жизни не подписывал.

И снова на очередной книге появилась оригинальная запись: «Как я устал».

Я посмотрела на Кузю. На меня глядело два озерца, которые улыбались сквозь усталость. Но было в этом взгляде еще что-то, едва уловимое…

– Ну, ты, Ланка, даешь! – почти шепотом сказал он и продолжил подписывать. К четырем часам вечера дело было сделано. Книги подписаны. Олегу оставалось их упаковать и отправить в Москву.

Ну, а мы собрались и, на радость Маэстро, поехали домой. Но до дома поехали в больницу. Олег, Юра и я еле уговорили Кузю наложить швы. Веский аргумент, которым бравировал Олег, был:

– У тебя глубокая рана, начнется воспаление, ты не сможешь отработать концерт. Пока не наложишь швы, в студии не появляйся. Работать не будем!

Маэстро ничего не осталось, только подчиниться.

Приехали в травмпункт. Швы на голову они, оказывается, не накладывают. Отправили в челюстно-лицевую хирургию. Там отсидели небольшую очередь. Нас встретил молодой врач. Расспросил, что случилось.

Я все рассказала. После его пригласили пройти в процедурный кабинет. На входе я сняла с него толстовку и обувь. Врач вопросительно посмотрел на Кузю, а у меня спросил:

– А кем вы ему приходитесь?

– Другом, – тихо ответила я.

– По всей видимости, уже не только, – вмешался в разговор Кузя, взглянул на меня своими огромными бездонными глазами и прошел на процедуру.

Из кабинета он вышел с 6-ю швами на голове. После отправили на КТ головного мозга. По результатам все было хорошо, внутренних гематом не было. От госпитализации он отказался. Уже на выходе нас позвали в регистратуру и попросили расписаться на каком-то бланке. Вот тут меня прорвало на смех. Это был 501-й автограф Кузи за сегодняшний день. Ну все. Домой.

После неплотного ужина, приготовленного Оксаной исходя исключительно из вкусовых предпочтений домочадцев, он пошел отдыхать. А я поспешила законспектировать сегодняшний день.

После часового отдыха Сергей Борисович вновь вышел в гостиную и, как обычно, потянулся за сигаретой. Сел в кресло и попросил стакан воды.

Принесенный стакан опустел мгновенно. Кузя проверил свой телефон и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну, что, работаем? Что у нас там дальше?

– Скажи, Кузя, а что вы чаще всего вспоминали с Юркой при встречах?

– Запись песни «Тающий снег», – не задумываясь отвечает Кузя. – Вылавливаю Юрку где-то у катка. Он уже на коньках и с клюшкой. Я говорю: «Фонограмма готова? Готова! Пошли петь “Тающий снег”». Он говорит: «З@бал ты меня, Кузя, со своими песнями, дай мне поиграть с друзьями. Я уже на коньках». Я еле сдерживаюсь: «Ладно, заходи как хочешь, только давай споем». Первый дубль спел он насквозь. На коньках спел. Пару кабелей перерезал, когда заходил. Выходя, еще пару, зацепил. Как обычно, сказал: «Оно само» – и укатил на ледовый корт. А я потом еще долго приводил провода в надлежащее состояние.

Много разных историй было. Он заболел однажды, сильно простыл. Я пришел к нему в комнату, чувствую, температура совсем высокая, вызвали скорую, ну ничего, не забрали в больницу, так, дали таблетки. Лечился пару дней. Как-то работали в ДК «ТРЗ» в Оренбурге. Готовимся к выступлению. Он где-то, падла, взял поджиг, повредил себе руку. Говорю: «Какие тебе выступления теперь, давай в больницу!» А он: «Нет, я отработаю». Ну, он же такой товарищ, сказал нет, переубедить невозможно. Значит, нет!!! Вживую пел весь концерт, все три часа, а с руки даже не капала – лилась кровь на сцену. Отработали. Потом я его сразу в больницу повез. Ничего, несколько дней пролежал. Нормально все. Но эти дни в больнице для него были полной катастрофой. Там нельзя было курить! К выписке я принес его любимые сигареты. После выхода из отделения первым делом от души накурился и только потом направился в детский дом. Тут Сергей Борисович, который словно все это время находился в далеком прошлом, погруженный в события прошлых лет, вдруг спрашивает:

– Ланка, а ты замужем?

– Сначала развелась, а потом муж умер, – ответила я как есть.

– А дети есть?

– Да, сын, 24 года, а что?

– Да я так.

– Ну, ладно, поехали тогда дальше.

– Скажи, а своими переживаниями Юрка делился с тобой?

– Мы созванивались, он говорил: «Все за@бись, нормально работаем». Но самое главное его переживание последних лет было о том, что Разин, т. е. Криворотов, по документам сделал, что он, Юрка, принадлежит ему. Даже имя «Юра Шатунов» он не мог писать на афишах. Не говоря уже об исполнении хитов группы «Ласковый май», права на исполнение которых я как автор передал Васильичу. Вот за это он переживал очень сильно. Он чувствовал себя «рабом» Разина, и это очень сильно его угнетало. Как-то мне Аркадий звонит по телефону, говорит: «Юрка вообще п@дец, очень переживает за это». Ну, я Юрке перезваниваю в Германию, говорю: «Васильич, ты успокойся, все будет нормально». И оказывается, что все вышло нормально, все это разъяснили, в суде все опровергли. Слава Богу, хороший адвокат. Он суды все выиграл в начале июня.

Вообще в последнее время Юра еженедельно старался звонить Кузе и узнавать, как его дела. Разговоры чаще были веселыми, много шутили и смеялись. Вспоминали прошлое и размышляли о будущем.

– Знаешь, как-то Юрка позвонил мне, очень взволнованный такой, и сказал: «Кузя, прости меня пожалуйста. Я знаю, что очень виноват перед тобой, это из-за меня во многом у тебя так жизнь сложилась. Но я обещаю, я все исправлю». Не успел. Я ему сказал тогда: – «Я давно уже тебя простил».

Сергей Борисович сходил на кухню, принес себе яблочного сока. Сел на стул перед компьютером и включил видеозапись концерта в Оренбурге 15 февраля 2022 года. Там Юрка и он вместе.

На тот момент казалось, что так будет всегда. Сергей Борисович с тоской вглядывается в монитор:

– Как-то Юрка позвонил и сказал: «Мы приезжаем 15 февраля в Оренбург, работаем. Ты на клавишах будешь работать?» – «Ну да, конечно. Только мне тональности дайте, этих песен». И у меня просьба была Семку Розова на концерте поставить. Он сказал: «Без проблем». Работали мы в ДК «Россия». Встретились, обнялись: Привет, Васильич!» У него своя гримерка, у меня своя. Вообще, это довольно сложная тема. Другим так кажется – друзья, поклонники и т. д. Нет, все это довольно сложно. Тогда Разин собирался приехать на этот концерт, но, слава богу, обошлось. Он продал в Америке все мои песни под своим авторством, т. е. там автор он. Как только ему это удалось – не знаю как. Если я написал свои песни, почему другой человек должен быть автором?

Кстати, вот по этому поводу есть комментарий моего адвоката Рината Масягутова:

Всем известен Сергей Кузнецов, автор песен и основатель музыкально-вокальной группы «Ласковый май», многим известны его проблемы относительно правообладания на песни «Ласкового мая» и о том, что он уже много лет судится с гражданином «Р» по поводу прав на такие популярные песни, как «Белые розы», «Седая ночь», «Розовый вечер» и еще 24 песни».

Эта песенная проблема была темой многочисленных передач, интервью, публикаций в прессе, в том числе телевидения: 1 канала в передаче «Человек и закон», на канале НТВ в передаче Л. Закошанского, РТР в «прямом эфире», РЕН-ТВ и других телеканалов.

Многие знают фабулу их спора. Коротко напомню: Промышленный районный суд г. Ставрополя 21.12. 2005 году присудил гражданину «Р» исключительные права на 27 песен, автором которых является Кузнецов Сергей Борисович. В суд гражданином «Р» была представлена ксерокопия договора, который он якобы заключил в 1992 году с Кузнецовым, согласно которому Кузнецов передал господину «Р» права на использование 27 его песен.

Забегая вперед, отмечу: оригинала договора в природе не существовало, т. к. гражданин «Р» заявил, что оригинал договора у него украли, а судебная экспертиза в 2017 году установила, что подпись от имени Кузнецова в упомянутой ксерокопии договора не принадлежит Кузнецову. Но все по порядку.

Ситуация 1

Если Кузнецов в 1992 г. передал гражданину «Р» права на использование своих песен, почему тогда Разин не имел правообладания на эти песни все это время с 1992 года, а решил получить правообладание на песни только в 2005 г. И зачем нужно было в судебном порядке узаконивать права на песни, если существовал подписанный договор между ними?

Ответ на вопрос очевиден: договора никакого не было, и нет, он появился только в виде ксерокопии в решении Промышленного районного суда г. Ставрополя, вынесенном судьей «N».

То есть права гражданина «Р» были установлены судебным решением, с нарушением правовых норм, но решение имеет обязательную силу для всех, поэтому это был беспроигрышный вариант, т. к. вступившее в законную силу решение суда уже никто не отменит.

Ситуация 2. Как это произошло

Согласно гражданско-процессуальному кодексу, у гражданина «Р» могло быть два варианта обращения в суд для защиты своих прав.

Вариант № 1, в случае, когда имеется спор о праве, решить вопрос в исковом порядке, – когда подается иск о признании права на песни в судебную инстанцию по месту нахождения ответчика. В этом случае гражданин «Р» должен был обратиться в районный суд г. Оренбурга.

В соответствии со ст. 28 ГПК РФ иск предъявляется в суд по месту жительства ответчика.

Вариант № 2, в случае, когда спора о правах на песни никакого нет, ты уже обладаешь правами, но утрачены какие-то документы, нет в живых заинтересованных лиц (к примеру, автора песен), ликвидировано юрлицо («Ласковый май») и т. д., то можно обратиться с заявлением в порядке особого производства в соответствии со статьями 262, 264 ГПК РФ, – заявление подается по месту жительства заявителя, и в этом случае определяется круг заинтересованных лиц, которые и приглашаются в судебное заседание. Согласно ст. 264 ГПК РФ, в порядке особого производства суд устанавливает факты, от которых зависит возникновение, изменение, прекращение личных или имущественных прав граждан, организаций.

Гражданин «Р» выбрал второй вариант и обратился в суд г. Ставрополя, по своему месту жительства, хотя это было незаконно, и суд должен был оставить заявление без рассмотрения.

В соответствии со статьей 263 ГПК РФ: «Дела особого производства суд рассматривает с участием заявителей и других заинтересованных лиц. В случае, если при подаче заявления или рассмотрении дела в порядке особого производства устанавливается наличие спора о праве, подведомственного суду, суд выносит определение об оставлении заявления без рассмотрения, в котором разъясняет заявителю и другим заинтересованным лицам их право разрешить спор в порядке искового производства».

Но несмотря на это, даже если суд не усмотрел в заявлении спора о праве, Кузнецова С. Б. так или иначе обязаны были вызвать в суд как автора песен. Этого не было сделано. Кузнецов в 2005 году проживал в Оренбурге и никуда не выезжал. Из заявления гражданина «Р» «О признании юридического факта обладания правами на музыкальные произведения» от 14 декабря 2005 года, гражданин «Р» вообще не посчитал нужным привлечь Кузнецова в качестве заинтересованного лица. В Заявлении далее гражданин «Р» просто авторучкой дописал (вероятно, подсказали в суде, видимо, очень торопился) в качестве заинтересованного лица принадлежащее ему «ООО «Центральная творческая студия для одаренных детей «Ласковый май» и Российское агентство по интеллектуальной собственности, г. Москва. Заявление это поступило 14 декабря 2005 года судье «N».

Примечание: Судья «N» с 1998 г. по 2007 г. – судья Промышленного районного суда г. Ставрополя. С 2007 г. по настоящее время – судья Ставропольского краевого суда. Имеет второй квалификационный класс судьи. В этот же день 14 декабря 2005 г. судья выносит определение о том, что доказательства представлены в полном объеме, и дело назначено к судебному разбирательству на 21 декабря 2005 года в 16–00 часов, т. е. всего через 7 дней после поступления заявления в суд, и снова без привлечения Кузнецова С. Б. как заинтересованного лица, причем не извещены даже те лица, которых официально привлекли в дело.

Ко всему прочему гражданином «Р» в этот же день 14 декабря 2005 г. подано в суд еще отдельное ходатайство о привлечении ООО «Ласковый май» и РАИС, однако, опять о привлечении Кузнецова ни слова.

Ситуация 3

Обозреваем протокол судебного заседания от 21 декабря 2005 года, под председательством судьи «N», с единственным участником гражданином «Р». И здесь мы видим, как в протоколе судебного заседания чудесным образом наконец появляется автор песен Кузнецов Сергей Борисович в числе заинтересованных лиц.

О надлежащем извещении заинтересованных лиц, конечно, на заседании речь не идет, и судья определил начать заседание в отсутствие не явившихся лиц.

В протоколе заявление гражданина «Р», опять же, чудесным образом превращается в исковое заявление. А в решении суда от 21.12.2005 г. Кузнецов С. Б. уже именуется третьим лицом, что характерно для искового производства.

Протокол составлен на трех страницах.

В протоколе изложены основные требования гражданина «Р» и исследуются материалы дела, где перечислены 93 страница дела: из которых отведено 32 страницы под ноты, 6 страниц под спорный договор о передаче исключительных прав на произведения от 1992 года.

И все! Заседание заканчивается, и выносится решение об удовлетворении заявления гражданина «Р».

Потребовалось всего 7 дней от момента подачи заявления до вынесения судом решения! Причем в деле нет ни одной квитанции, или телеграммы, или телефонограммы о том, что кто-либо из участников был приглашен в суд.

Ситуация 4.

Основными доказательствами для суда явились:

1. Договор от 29 декабря 1992 года. Гражданин «Р» поступил хитро и в суд представил нотариально заверенную ксерокопию договора о передаче прав на музыкальные произведения от 29 декабря 1992 года, заверенную в 2005 г. нотариусом «М» г. Москвы. Оригинал договора в суд он не представлял, и судья не сверяла копию с оригиналом.

Замечу, что когда гражданина «Р» в дальнейшем все же удалось «припереть к стенке», и от него потребовали все же показать оригинал загадочного договора, то он вдруг тут же инсценировал нападение на себя в Таганроге в 2012 году и заявил в полиции, что у него украли два экземпляра оригинала этого договора от 29 декабря 1992 г. Почему заявил о краже двух экземпляров договора? Потому что по условиям договора, 1 экземпляр хранился у него, второй – в студии Ласковый май, а третий должен был быть у Кузнецова. т. е. украли оба оригинала, якобы находившиеся у него в момент нападения.

2. Еще одним доказательством для суда явилось заявление от 19.12.2005 года, которое якобы написал Кузнецов в Ставропольский районный суд о признании им заявления гражданина «Р». Но как потом, в 2012 году, показала почерковедческая экспертиза – не было установлено, кем подписано это заявление – Кузнецовым или иным лицом.

Ситуация 5

Кузнецов С. Б. не был извещен о судебном заседании, решение суда от 21.12.2005 г. в его адрес не направлялось, и о том, что он лишился правообладания на свои песни, он узнал только в 2007 году из Российского авторского общества, сообщившего ему, что авторский гонорар теперь получает гражданин «Р».

Решение Промышленного районного суда г. Ставрополя от 21.12.2005 года официально вступило в законную силу 09.01.2006 года, т. е. на 25 день с момента подачи заявления, причем дата 09.01.2006 года приходилась на нерабочий день, и даже здесь элементарное нарушение гражданско-процессуального кодекса, ибо, в соответствии со ст. 108 ГПК РФ, в случае, если последний день процессуального срока приходится на нерабочий день, днем окончания срока считается следующий за ним рабочий день (с 1.01. по 5.01. – новогодние каникулы, 7.01. – рождество, совпавшее с субботой, перенесенной на понедельник 09.01.06 г.).

Промышленный районный суд г. Ставрополя, краевой суд, Верховный Суд РФ не восстановил Кузнецову С. Б. десятидневный срок для обжалования решения суда от 21.12.2005 г. Поэтому в кассационном порядке это решение не обжаловалось. И для всех последующих судов это самое первое решение суда имело обязательную силу. Получается как в песне: «белые розы – беззащитны шипы…» Таким образом, можно по праву считать, что группа «Ласковый май» оставила заметный след в истории российского правосудия, так как ее сегодняшний руководитель гражданин «Р» смог провести самый короткий судебный процесс и заслуживает помещения в книгу «рекордов Гиннесса». Вот такая вот история получилась.

– О чем говорили в тот вечер, в вашу, как оказалось, последнюю встречу? На сцене выглядело так, что было куча планов…

– Это на сцене только. 15 февраля мы работали. Он же весь выложился на концерте. Перерыв был, типа антракта. Когда первую программу отработал, вышел отдыхать, говорит: «Кузя, пи@дец, мне х@ево», я за@бался!!!» Я говорю: «Отдохни. Ну я вижу же, он весь выжатый. Видно по нему было, что он устал очень. Но снова вышел на сцену, будто ничего не было, будто и плохо ему не было. Это он на сцене так вот улыбается, всем говорит: «Привет!», отвечает на записки. На самом деле ему было плохо, просто никто этого не видел, и никто об этом не знал. Он не подавал виду, хорошо играл.

Вот особенно когда он на записки отвечает, с такими подъ@бами, приколами. Молодец пацан! Хотя пацан – 48 лет… рановато, конечно.

Тут я вспомнила одно интервью, которое давал Юра, уже не помню, какому интернет-изданию. Там его спрашивают, волнуется ли он перед выходом на сцену. На что он ответил: «Волнение есть до момента выхода на сцену. Дальше все, дальше нужно, чтобы тебе поверили». Возможно, эта установка была дана ему еще в начале творческого пути.

– А было ли предчувствие, что в последний раз видитесь?

– Неа. Ничего не замечал. Нормально отработали.

Нормально Семен отработал, он же его представил, Васильич. Вроде все было в порядке.

После концерта я приехал к ним в отель, мы там пообщались, поговорили, даже немного выпили спиртосодержащих веществ, но это немного. Юрка вообще не пил. Ну и все. Попрощались: «Давай, пока!» Обнялись. Я ему сказал: «Как что нужно будет отработать, ты мне звони, куда нужно будет приехать или прилететь, в какой город». Он говорит: «Ну да, конечно», – больше я его не видел. После мы только созванивались, он ни на что не жаловался, все было хорошо. После окончания тура они с Аркадием и еще одним другом поехали на озеро отдыхать. Там ему стало плохо.

Я вообще не знаю, почему у него произошел инфаркт. Юрка никогда на сердце не жаловался. Его обследовали в клиниках в Германии, пока он там жил. То, что врачи говорили, что бляшки возникли не позднее 2 лет, не знаю. Это, видимо, из-за того, что он переживал про эти суды, он все это очень болезненно воспринимал. Он очень сильно переживал. Криворотов же стал его хозяином по документам, хозяином жизни и песен. Юрка по документам не мог ничего делать без разрешения Криворотова. Потом, конечно, этот договор отклонили, т. к. он был неестественный, неправильный.

В Америке он заключил договор с какой-то компанией, что является автором моих песен, но мне это безразлично.

– Но ведь обидно, наверное, за детище, что оно стало чьим-то?

– Да нет, мне не обидно. Нет.

– Но ведь поддержка в старости финансовая была бы.

– Ну, мне иногда авторские из РАО, тысяч десять в месяц приходит. Но не за эти песни. Потому что эти песни… правообладание… А вот интересный вопрос. Раньше, лет тридцать назад спрашивали:

– А кто написал эту песню? А теперь спрашивают, кто правообладатель этой песни. Видишь, как все поменялось. И даже неважно, кто написал, важно, у кого право. Круто все изменилось.

– Юра тебя поддерживал как-то?

– Да, с 2019 года у нас с ним был контракт заключен о том, что я передаю ему те песни, т. е. он является правообладателем. Я ему передал все песни, он мне за это платил. После суда я все права на песни передал Свете. А там уже как она решит.

– Какие основные принципы были у Юры?

– Не вы@бываться и не пи@деть лишнего… т. е. быть человеком правдивым. Вот как он был, когда мы с ним познакомились, ему было 12 лет… Он тогда еще сказал: «Кузя, я никогда ничего не пи@дю, я говорю только правду». И вот когда мы с ним в последний раз встречались здесь, в Оренбурге, он мне то же самое сказал.

– Что бы в жизни Юра никогда не сделал?

– Наверное, не предал.

– Но ведь он же предал тебя, тогда, в 1989 году? – говоря про предательство, я имею в виду те события, которые ты описывал в своей книге «Ты просто был…»:

«Глупый Кузя! Какими смешными кажутся мне сейчас эти надежды! Увы, тогда я не смог подметить смену шатуновского настроения. А мог бы… События давали мне блестящую подсказку. Однажды я по старой памяти заглянул в интернат, а там – телевидение. Операторы уже зачехляют свои камеры. Оказывается, весть о «Ласковом мае» докатилась и до неповоротливых оренбургских телевизионщиков. Письма к ним косяком полетели, как птичьи стаи на юг. Вот они и насторожились: что за феномен такой – прет квашней из кастрюли. И решили сделать передачу. Позвонили в интернат. Директор на запись согласилась, но поставила одно условие: только Кузю не снимать! Ни-ни! Вот телевизионщики и нагрянули в детдом. Сначала записали множество бесед со случайными прохожими: как они относятся к «Ласковому маю». Ответы в основном были положительными и у молодых людей, и у пожилых. Потом задали несколько вопросов Шатунову. А после этого попросили Юрку спеть что-нибудь под гитару. И этот друг замочил им Леонтьева: «И вновь… что-то там тако-ое… ма-ач-ты выплывают…»

Самого Юрку я на съемочной площадке не застал, но когда мне рассказали, как он классно подменил Валерия Леонтьева, у меня в глазах потемнело.

Это же безобразие. Безликость. Это страшное обезличивание себя – петь чужие песни. Уйти от моего репертуара – это себя опустить и унизить в глазах многих. Не захотел мою песню петь – не надо. Не в этом дело. Все равно какая-то индивидуальность должна была проявиться в выборе песни. «Мачты выплывают!» Индивидуальность уплывает, а не какие-то странные мачты!!! Я спешно позвонил на телевидение. Не надо, говорю, ребята, эту песню показывать. Вы просто обезличиваете и его, и меня. Ему, в первую очередь, медвежью услугу оказываете.

Мне ответили: «Кузнецов, ты портишь ребенка. Не вмешивайся, не трогай его». Вот таким образом посоветовали. А передача вышла. С информацией, что я ушел из интерната. Что такой-то и такой-то я. Что хоть и продолжаю писать песенки, но понял, что не мое дело – воспитывать детей.

А я и вправду понял, что не мое это дело.

Кстати, оказалось, что та передача сохранилась в записи и совсем недавно ее прокрутили по общесоюзной программе. По областному-то ТВ – ладно, вышла ну и вышла, это было два года назад, но сейчас-то зачем эту лажу?.. (И это после того, как мы с ними сотрудничали, уже группой «Мама» «фанеры» делали, музыкальные заставки бесплатно…) Я написал им письмо через областную молодежку, что все это нехорошо… А они так же через газету мне ответили. Не помню их формулировок, но, короче, – они правы.

Повтор этой передачи довольно-таки болезненно резанул по мне. Потому что вспомнились, отчетливо и остро, события двухлетней давности. Вспомнился первый эфир этой передачи, по-новому осветилась Юркина измена своему репертуару и слова телевизионщиков о том, что я порчу ребенка. И условие Тазикеновой о моем неучастии в телепрограмме. Оказывается, все, что Валентина Николаевна делала в отношении меня до этого, было второстепенным, побочным. Все это были щепки от того леса, к которому она втайне примеривалась с топором. Валентина Николаевна готовилась к главному удару. Такому, чтобы одним взмахом снести и «Старый лес», и «Белые розы». Сровнять до фундамента «Чужой город», а «Метель» над ним смешать с «Летом», наслать на «Цветы» «Вечер холодной зимы».

Чтобы избавить подростка Юру Шатунова от моего дурного влияния, она решила, что выгнать меня из интерната – полдела, что надо покончить и со мной, и с добрым именем «Ласкового мая» раз и навсегда.

В апреле 1988 года наступательные позиции Валентины Николаевны были обеспечены – и она нанесла единственный, но решительный удар. Должный стать бесповоротно победным.

За несколько месяцев до этого в интернате случилась кража. Украли один «конец» – поганенький усилитель «Эско» – и цветомузыку, суммарно – рублей на 150–200… Я первым обнаружил пропажу. Пришел в свою комнату, а окно разбито, и кой-какого аппарата нету. Я заявил в местную полицию, спустя несколько часов они приехали, сняли отпечатки, что-то там поколдовали и умчались восвояси. Искали, искали воришку – так ничего и не нашли. На этом дело и заглохло. Казалось бы…

Но когда понадобилось растоптать меня, историю с пропажей аппаратуры бережно вспомнили. Как-то прихожу я домой, а у меня – обыск. Обстоятельный, пугающий, напоминающий о 37-м годе. Объясняют мне: ищем ту самую аппаратуру. И странно ищут-то… «Конец», усилитель то есть, предмет достаточно объемный, а шмонают такие закоулки, куда и батарейку от фонарика не втиснешь. Не знаю, чего уж они там искали… Потом мне друзья объяснили, что по городу пошли базары, будто я балуюсь наркотиками. Может, склад марихуаны мечтали обнаружить? Поискали, попытали (не физически, слава богу) – и ушли.

Потом вызвали в милицию. Про кражу – ни слова. Про наркотики – ни слова. Новая тема наших доблестных стражей порядка заинтересовала. Следователь забросал меня вопросами, где я торговал кассетами с первым альбомом? Через кого торговал? Куда спустил бешеную прибыль? В общем, пытались раскрутить, правда ли, что я продал нашу с Юркой работу за 25 тысяч.

– Нет, – говорю, – неправда, я отдал кассету в «Звукозапись» и получил за это чисто символически. Ровно столько, что хватило купить двое часов. Одни – себе, другие – Юре Шатунову.

На прощание следователь мне сказал:

– Дешевое у тебя творчество, Кузнецов!

Я лишь плечами пожал, потому что ни фига не понял: то ли это оценка моего творчества, то ли индульгенция, отпущение всех грехов: мол, действительно, Кузнецов, на 25 тысяч рублей твой альбом ну никак не тянет, не виноват ты, батенька…

Вот. Дело против меня скисло, как молоко на солнцепеке. Победоносный удар, на который так рассчитывали директор интерната и примкнувшие к ней дамы из отдела культуры горисполкома, не удался. Не женских рук это дело. Но каково же было мое удивление, когда я узнал, что «ДЕЛО» действительно не женских рук. А рук… Юрочки.

Не знаю, чем уж они его так сильно загрузили, но Юра согласился написать заявление на меня. И написал, что видел украденный из интерната аппарат у меня, на новой моей работе. И много другого написал, как это ни парадоксально. Чем его загрузили, что он буквально в считанные минуты переменился, так и осталось тайной. В эти подробности и не вдавался.

Я просто вдался в работу. В клавиатуру инструмента. В белые листы бумаги. И хотя я никогда не пытался и не пытаюсь в песнях и стихах передавать факты своей биографии – дело это дохлое, – но текст, соскользнувший однажды с пера, слегка напомнил мне обыск в моей квартире, допросы, слухи обо мне, загулявшие по Оренбургу. Напомнил слегка. Стихи все-таки не о Юре. Потому что предательство на земле было, есть и будет, и важней подготовиться к возможной боли быть преданным. Хоть в стихах подготовиться. Вообразить себе эту боль – и пусть она, как противогриппозная прививка, чуть-чуть смягчит боль реальную, если та вдруг настигнет меня, тебя, всех нас… Увы, предательства избежали немногие.

Ты собираешься в обратный путь —И у костра останусь я один.Ну что ж, иди, а мне не повернуть,Я не хочу сойти на полпути.Как жаль, что выбрал именно тебя себев друзья, в хранителя всех тайн…Но не держать же мне тебя в цепях:Иди обратно, и болтай, болтай…Не думай, я не буду проклинать тебя,Твои фальшивые черты.Прекрасно, что есть свойство забывать.И дай мне бог, не стать таким, как ты!

В милицию меня больше не вызывали. Валентина Николаевна Тазикенова приуспокоилась. Юра Шатунов, случайно попавший мне на глаза, сказал, что больше работать со мной не будет. И если бы Саша Ларионов появился на моем пути раньше и подарил бы свою замечательную фразу, то все происшедшее я оценил бы с олимпийским спокойствием:

– ЖАЛКО ТАК…

Жалко, что 31 марта 1988 года мой «Ласковый май» распался во второй раз. Как оказалось – теперь уже навсегда…»

– Нет, Юрка меня не предавал. Ну, Ланка, посуди сама. Ему тогда всего четырнадцать лет было. По сути, это еще ребенок. И он был под огромным влиянием Тазикеновой. Он сам не мог принимать никаких решений. Все было ему навязано. И уж точно никаких заявлений в милицию на меня он не писал. Все делалось извне, но его руками. Я на Юрку не злюсь, точно нет никаких обид. Тогда, по горячке, по необдуманности, может, и обижался, конечно, но сейчас я все понял и смотрю на произошедшие тогда события совсем другими глазами. Юрка меня не предавал!

– Ну а как же тот момент в 1989 году, когда ты решил окончательно покинуть разинский «Ласковый май», и он снова с тобой не ушел, остался с Разиным?

– Ой, я тогда был не совсем нормальным человеком, я о многом жалею, не нужно мне было уходить из «Ласкового Мая», надо было терпеть и работать, но так получилось. Красноярск – это последний город, в котором я отработал как участник группы. Работали с Васильичем, он вживую, я на клавишах вживую. Решение принималось на абсолютно трезвую голову, во всех смыслах этого слова. Я собрал всех пацанов в своем номере, сказал, что меня не устраивает Криворотов, т. е. Разин, что больше не хочу с ним работать. Кто будет со мной, пойдемте. Все согласились, и Саша Прико, царство небесное, и Игорь Игошин, тоже царство небесное. Только Васильич сказал: «Нет, – он мое мнение принял в штыки, – одумайся, Кузя, что ты делаешь? Нам же работать дальше!!!»Конечно, на эмоциях все это было. Но со мной не пошел!

– Скажи, а Юра документальную повесть «Ты просто был» читал?

– Не знаю, может, читал, может, нет… не спрашивал. А что там такого значительного?

– Ведь у поклонников неоднозначное отношение к этой повести.

– Какая это повесть? Пришел журналист, на диктофон записал, когда я ему рассказывал, написали книгу, вот и все…

– А «Моя история»?

– Это сам. Это я просто от себя писал. Журналист «Ты просто был…» написал, как ему хочется, используя материал, который я ему дал, и мой рассказ. А «Мою историю» я писал от своего имени.

– Как Юра воспринимал события прошлых лет? Ведь в книге «Ты просто был…» ты четко пишешь, что ты его не простишь, что это предательство… и у людей именно этот момент в душе и засел.

– А этого уже я не говорил. Не мои это слова. Никакого предательства нет. Он построил свой путь. Нет, я на него никогда не обижался…

– Но в душе же все равно что-то было. Юрка же особенный для тебя был. Ты из Акбулака его вытащил, группу создал, это твой основной вокалист был. Соответствующие отношение-печенюшки-пряники там, участие в его судьбе какое-то. Это же бесследно не проходит. Все равно в душе какой-то осадок имеется. Неужели совсем никаких эмоций не было?

– Были, конечно… но я не хотел бы об этом вспоминать. Кто-то выбрал одно, кто-то другое.

Ни обид, ничего не было. Это было нечто другое. А сейчас пересмотрел и на это свой взгляд! Я считаю, что не нужно было его ставить перед этим выбором, не нужно было, нет… Да и вообще, зря я ушел из ЛМ, я так считаю. Это было моей большой ошибкой.

Тут Кузя закуривает сигарету и сквозь дым внимательно смотрит на меня. Долго молчит, не сводя с меня взгляда. Я говорю:

– Кузь, ты чего это?

Выдохнув очередную порцию дыма, он отвечает:

– А то, что ты моя будущая жена!

Потрясенная таким поворотом хода разговора, я произношу:

– А меня кто-нибудь об этом спросил?

– Вот спрашиваю, – слышу я в ответ. – Ланка, я полюбил тебя, хочу, чтобы ты была со мной.

Смотрю на Кузю, сидящего на соседнем кресле. На меня смотрит абсолютно счастливый человек. Лицо расплылось в улыбке, в глазах-озерках играют озорные огоньки.

– Когда успел-то? – только и смогла вымолвить я.

– Да вот, успел, – разводя руками отвечает Кузя и добавляет, – переезжай ко мне, а?

Он продолжает мило улыбаться. В комнате повисает тишина. Он не сводит с меня с глаз. Какое-то время молчу в раздумьях и тоже смотрю на него. Потом я встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла, обняла и сказала:

– Ты же понимаешь, что сейчас это невозможно. У меня своя жизнь в Москве, работа. Сын учится, его поддержать нужно, за квартиру платить. Тут я столько не заработаю. А жить на помощь твоих поклонников я не хочу. А у тебя здесь жизнь, мама.

– Знаешь, Лан, у меня давно такого не было, таких чувств, и все-таки я верю, мы будем вместе.

– Ладно, Кузя, давай вернемся к этому разговору позже, – попросила его я. – Вот приеду в ноябре на концерт, и там поговорим.

– В ноябре ты приедешь ко мне навсегда, – с улыбкой сказал он. Я только улыбнулась в ответ. Ну, жизнь покажет.

Настало время ужина. Мы с Кузей перешли на кухню. Я разогрела солянку. Взяла любимые тарелки Кузи и Валентины Алексеевны. Разлила суп, порцию мамы отнесла ей в спальню.

А мы с Сергеем Борисовичем поужинали и продолжили наш разговор о Юрке.

– Скажи, а он поменялся с возрастом? Ты же его с тринадцати лет знаешь?

– Меняются все, но как он был распи@дяем в тринадцать лет, так и остался.

– Как ты думаешь, что бы уже взрослый, состоявшийся Васильич, человек-легенда, любимец миллионов сказал себе, еще диковатому пацаненку, который только-только вставал на свой звездный путь?

– Наверное, он сказал бы себе: «Не лезь в эту грязь, в этот шоу-бизнес, это полный пи@дец».

– Если бы ты знал, что 15 февраля – это ваша последняя встреча, что бы ты ему сказал?

– Я бы сказал: «Васильич! Ты для меня самый основной вокалист. Я люблю тебя!!! Ты мой самый основной человек в жизни…» Просто для меня он самый родной человек… Васильевич…

Тут Сергей Борисович замирает, смотрит в одну точку, глаза наполняются слезами. Через несколько секунд продолжает:

– А знаешь, когда он умер, я встаю утром, в сеть захожу, Юра Шатунов умер… думаю, них@я себе, снова какой-нибудь фейк. Звоню Кудряшову, он говорит: «Да, так получилось».

Тут у меня внутри все обрывается. Я сразу вылетаю в Москву. А то, что он завещал себя кремировать, так это он при жизни еще сказал. Он мне сказал однажды, когда мы были в Сочи: «Если я… вдруг со мной что-то случится, никаких кладбищ, ничего. Только кремация».

– А может, ему просто толпы людей при жизни надоели, и он решил, чтобы на кладбище также не ходили, кремировать просто и все, развеять прах, ни могилы, ни места паломничества?

– Да, так оно и было. Были же на прощании семнадцать тысяч, по-моему, так. Вот Васильевич устроил шоу-бизнес, как в «Олимпийском», которого сейчас нет… семнадцать тысяч человек!!!

– Каким ты запомнишь его, Юрку?

– Нормальным пацаном, который отдает себе отчет в своих действиях, ну и, наверное, который всегда честен перед народом, перед Кузей. Мне всегда главное – честно.

– В чем был его успех, как ты думаешь?

– В харизме. В голосе. Такого голоса уже больше ни у кого не будет, это неповторимо, никто его не переплюнет, ни юноши, ни девочки.

– Обращались ли к тебе с просьбой перепеть песни Юры?

– Обращались, но я же не могу этого сделать, я же все права на песни передал Светке.

– А если Света кому-то разрешит перепеть песни, твои песни?

– Ну это ее дело.

– Не обидишься?

– Неа.

– Скажи, а из нынешних исполнителей, тем, кто есть на эстраде, ты доверил бы исполнение своих песен?

– Нет, не люблю, когда перепевают.

На этих словах Сергей Борисович снова переключает свое внимание на компьютер. Настала очередь Семена Розова. Смотрю на время, второй час ночи. Гармония, догадываюсь я. Пора ложиться спать. День был достаточно насыщенным. Семен допел «Среднего ученика», Сергей Борисович выключил компьютер. В доме установилась тишина. – Тишина, – сказала я.

Кузя как-то загадочно посмотрел на меня и сказал:

– А ты знаешь, что у тишины есть своя тональность.

– Это как? – с удивлением спрашиваю.

– А ты возьми аккорд фа-диез минор, чтобы он почти заглох. И сопоставь с тем, что ты слышишь в «ватной» тишине, – сказал Кузя. Улыбнулся и, пожелав мне доброй ночи, отправился в свою комнату.

А я долго лежала, вслушиваясь в «фа-диез минор», в раздумьях над его признаниями. С одной стороны, по-женски, было приятно слышать от Кузи такие слова. С другой, к такому повороту событий я не была готова никак. На тот момент мы с ним общались уже почти три месяца. По телефону, чаще по скайпу. Уже многое друг о друге знали. Я как могла старалась поддержать его, пыталась понять его, выслушать. Со временем он стал делиться достаточно личными вещами. Если быть честной самой с собой, и у меня в душе что-то екало, я понимала, что сама уже успела к нему проникнуться. Он как большой беспомощный ребенок, хотелось его обогреть, уберечь, радовать, заботиться о нем, и он, похоже, это чувствовал. Искреннее отношение к Кузе, а не к Сергею Борисовичу Кузнецову.

В то же время я понимаю, что в Оренбург переехать я не смогу, во всяком случае в ближайшее время.

Ну, не буду на этом заострять внимание, пусть идет как идет. Время все расставит по своим местам. Скоро мне уезжать. Возможно, когда перестану перед ним маячить, он тоже успокоится. Ведь скоро разъезжаемся на месяц. С такими мыслями я погрузилась в сон.

Утро началось с обработки швов и перевязки раны. Опыт работы хирургической медсестрой здесь очень оказался кстати. Сергей Борисович все достойно выдержал.

Весь этот день мы с Кузей провели дома, вели с ним бесконечные разговоры. Вообще он очень начитанный и глубоко мыслящий человек. Очень интересно размышлять над его рассуждениями. Вот и в этот раз выдал очередную свою глубокую мысль. Сидим, как обычно, на креслах, и я, чтобы как-то его порадовать, читаю сообщения от поклонниц, которые просят меня до него донести свои восхищения. И тут слышу:

– Глупизди все это.

– Почему глупости-то, Кузя, и что у всех сразу? Просто к тебе относятся с большой теплотой и нежностью.

– Пока это хорошо, – отвечает он.

– Почему пока? – не понимаю я.

– Вода в реке никогда не будет одной формы… придумал этот ответ только что, – сказал он и довольный закурил сигарету. А я задумалась. Сколько глубины в этом ответе!

– Да, Кузя, ты меня поражаешь, – только и ответила я.

Тут раздался звонок в дверь. Пришел врач, которого пригласила Оксана, чтобы прокапать Сергею Борисовичу препарат железа, назначенный московским врачом-гематологом на основании предоставленных ему анализов. Кроме всего прочего, у Сергея были очень низкий гемоглобин и ферритин, шло кислородное голодание в тканях, что существенно влияло на его самочувствие. Чтоб хоть как-то поддержать его до концертов (а после концертов он обещал пройти полное обследование и заняться здоровьем), врач гематолог-онколог сделал ему назначение. Все анализы, препараты и врач были оплачены поклонниками Сергея Борисовича, группой «Тимур и его Команда. Поддержим Сергея Кузнецова». После тщательного разговора с Сергеем, ознакомлением со всеми предоставленными обследованиями, врач стал собирать капельницу. Кузя в этот момент был похож на маленького ребенка. Смотрел на меня своими огромными глазами, спрашивал, не будет ли больно, долго и буду ли я рядом. Все время, пока капала система, я сидела рядом и держала его руку. Отвлекала всякой болтовней. Рассказывала в том числе про препарат и какую пользу он принесет. Так и прокапались.

После того как врач ушел, Кузя встал с дивана и пересел на стул у компьютера. Пересела к нему и я. На мониторе открыта страничка с его сайтом. Просматривает пришедшие ему вопросы. В этот день ему пришло много вопросов про меня, вероятно, потому, что о моем приезде накануне он написал на своем сайте.

Выбирает один: «А кто такая Лана?», отвечает: «Лана – это мой родной и добрый человек», потом поворачивается ко мне и говорит:

– Ланка, может, все же останешься со мной, не уедешь?

Я смотрю на него:

– Мы же решили, что приеду в ноябре, там и поговорим.

Ободряюще погладила его по спине, приобняла.

– В ноябре ты приедешь ко мне насовсем, – упрямо вновь проговорил он, взял мою ладонь и стал пристально ее разглядывать. – Ланка, а я вижу у тебя по судьбе второго мальчика. Хочешь еще одного сына? – и заговорщицки на меня смотрит. Догадываясь, к чему он клонит, я засмеялась и сказала:

– Нет, Кузя! Больше детей я не осилю.

Кузя вопросительно посмотрел на меня, я только пожала плечами. После недолгого молчания он предложил:

– А давай посмотрим мой любимый фильм?

– Давай, – с радостью, что уходим от непростой для нас темы, согласилась я.

Он включил фильм на компьютере и вывел его на большой телевизор.

«Трое с площади Карронад» по мотивам одноименной повести В. Крапивина. Об идеологии, ценностях, чести и крепкой дружбе, о подвиге подрастающего поколения в войнах разных времен. По ходу просмотра фильма, конечно же, его обсуждали. Я люблю такие фильмы. Вообще меня восхищает мужская дружба, особенна та, которая зарождается в глубоком детстве и проходит через всю жизнь.

После окончания фильма Кузя стал просматривать сайт и отвечать на вопросы поклонников. Я же перебралась в свои чаты, где тоже пообщалась со своими девчонками. В этот день Кузя рано отправился спать, т. к. боль в спине, – «остеохондроз», как он говорил, – утомила его. Но до сна обязательно песня на ночь, конечно же, колыбельная от Семена Розова. Погас монитор, Кузя отправился в свою комнату, я же принялась обрабатывать заявки на книгу и разбирать многочисленные сообщения. Тут слышу голос Кузи:

– Ланка, иди сюда.

Отрываюсь от чатов и иду к нему в комнату. Сидит на своей кровати. Берет меня за руку и говорит:

– Посмотри, на стене висит плеер. Это очень дорогая моему сердцу вещь. Ее мне подарил очень близкий мне человек. Я хочу, чтобы она была у тебя. Возьми его, – его глаза наполнились слезами, и он рассказал мне историю этого плеера. Я подсела рядом, обняла его и молча слушала.

– Лана, возьми его! – я неуверенно смотрю на него. Встаю и дрожащими руками снимаю со стены раритетный и такой дорогой сердцу Кузи аппарат.

– Кузя, ты уверен в этом?

– Да, конечно. Я же сказал тебе. Я хочу, чтобы это было у тебя.

– Спасибо, Кузя, я вставлю в него первый альбом «Ласкового мая» и так его сохраню.

Кузя успокоился, уложив его спать и пожелав ему доброй ночи, вышла из комнаты. У себя в комнате я еще долго сидела в раздумьях, сжимая в руках плеер. Почему именно я удостоилась такого подарка?

Ближе к двум часам ночи сон сморил меня, и с мыслью, что завтра вечером мне улетать домой, я потушила свет и легла спать. Кузя уже давно сопел в соседней комнате.

Утро следующего дня началось с прихода Оксаны. Веселая и жизнерадостная, всегда на позитиве, она прошла на кухню и занялась приготовлением завтрака. Сергей Борисович еще спал, а я решила прогуляться до «Дома детства», откуда, собственно, и начался «Ласковый май». Попив с Оксаной кофе, я собралась и вышла на улицу. Еще раз окинула взглядом граффити.

Мысленно поздоровалась с Юрой и пошла в сторону, указанную Сергеем Борисовичем в день моего приезда.

Почти прямой тротуар вдоль проезжей части минут через 7 привел меня прямо к месту назначения. Вот он забор и уже узнаваемое здание. Хоккейная площадка, на которой, возможно, много лет назад разыгрывал свою шайбу Юра. Сегодня мне не повезло. Была суббота, и из-за отсутствия директора в «Дом Детства» меня не пустили. С грустью оглядев территорию и пообещав себе, что сюда еще обязательно вернусь, я побрела обратно домой.

К моему приходу Кузя уже проснулся и уплетал завтрак. Присоединилась к нему и я. После – уже ставшая привычной перевязка. Весь оставшийся день прошел в беседах, обсуждении будущей книги, просмотрах видео, общениях на сайте с поклонниками, обсуждении дальнейших планов, ну и, конечно же, игре на синтезаторе. Сегодня сам Маэстро играл для меня «Белые розы»! Непередаваемые ощущения. Бесценные минуты! Вместе с приближением времени отъезда приближался и ком к горлу. Не люблю моменты расставаний. Последний час провели у Кузи в комнате. Он прилег (спина все еще давала о себе знать), посадив меня рядышком с собой на кровать. Так и сидели, говоря ни о чем и о многом одновременно. Он много рассказывал о себе, о нас. Я, слушая, ободряюще поглаживала его руку, которая сжимала мою. Мне словно хотелось снять грусть в его голосе. Тут в комнату зашла Валентина Алексеевна. Посмотрела на меня, потом на Кузю:

– Сережа, что с тобой? Что случилось? Почему такой грустный?

Кузя лежит, молча смотрит на меня. Я, чтобы не спалить нас, говорю:

– Валентина Алексеевна, так это он Юрку вспомнил, о нем говорили сейчас.

– А что Юрка, у Юрки сердце не выдержало. Потом еще раз бросает взгляд на меня, на Кузю и говорит:

– Нет, Юрка тут ни при чем, ни при чем! Он грустит потому, что Лана уезжает. Поэтому ему грустно, – еще раз переводит взгляд с сына на меня и выходит из комнаты. Кузя все еще не сводит с меня глаз. Я только пожимаю плечами. Ну, мама есть мама. От ее взгляда не скроешь ничего.

До вызова такси оставалось пятнадцать минут. Я сказала, что мне пора собираться. Кузя тяжело вздохнул. Через пару минут я снова вернулась к нему с таким дорогим для его сердца плеером. Переспросила на всякий случай:

– Ты уверен, что он должен уехать со мной?

– Да, я же его тебе отдал, забери.

– Хорошо, спасибо, – прошептала я и вернулась к себе в комнату.

Собравшись и одевшись, подошла к Валентине Алексеевне поблагодарить за прием. Она, увидев меня в одежде, запричитала:

– Как, уже? Я думала, ты утром только улетаешь, а ты уже.

– Да, Валентина Алексеевна, мне пора, но в ноябре я обязательно приеду на концерт. Вы берегите себя, хорошо?

– Постараюсь, о, Божечки, о, Божечки, – отозвалась она.

Я вызвала такси. Подошла к Кузе. Он уже сидел на кровати. Увидев меня в одежде, прошептал:

– Как, пора?

– Да, Кузя, мне пора. Ты береги себя, пожалуйста. Будем на связи. На концерт приеду обязательно.

Он крепко меня обнял…

Тут пришло оповещение о прибытии такси. Я быстро встала и пошла к выходу. Кузя вышел следом. У входа на стульчике уже сидела Валентина Алексеевна. Я подошла, еще раз обняла ее напоследок, попрощалась с Кузей, взяв с него еще раз обещание, чтобы берег себя, и вышла из квартиры. Не оглядываясь. Расставания мне даются тяжело.

В такси меня, конечно же, накрыло. Слезы потекли ручьем. На помощь пришел водитель, протянув бумажные салфетки. Так и доехала до аэропорта.

Ну, пока, Кузя! Пока, Оренбург! До встречи в ноябре!

Последний аккорд

Все оставшееся время до концертов Сергей Борисович проводил в подготовке к выступлениям. Бесконечные записи вокалистов, прогоны концертной программы и работа над книгой, которая сейчас у вас в руках.

«Тимур» все так же продолжал свою деятельность. Возникла мысль сделать Сергею Борисовичу подарок к его творческому вечеру. Решили, что это должно быть что-то нужное и то, что хочет он сам. Поскольку я уже была у Сергея дома и примерно уже знала, что к чему, я предложила поменять его кресла. Как-то в разговоре Сергей обмолвился, что кресла уже стали совсем старыми, что пора бы уже найти им замену. Да и мама тоже буквально мечтает об этом. И как раз думали о том, какой же подарок преподнести, «Уральские девчонки». Таким образом, две команды объединились. Согласовали с Сергеем эскиз кресел и заказали их доставку. Также решили поменять стул, на котором он работает за компьютером, и заказали все в одном цвете. Была указана дата доставки – предварительно 4 ноября.

Сергей очень обрадовался предстоящим изменениям в его комнате. Он очень много времени проводил за компьютером, последние дни часто выезжал в студию. Конечно же, очень сильно уставал и физически, и морально. На вопросы: «Как ты? Как настроение? Как отработал в студии?» – все чаще слышался один ответ: «Все бы хорошо, если бы не концерты. Слишком много с ними проблем и затрат. Я очень устал». О своем возвращение из студии частенько давал знать коротким сообщение в скайпе: «Ланка, отработали. Все хорошо, но устал».

По блеску в глазах и какой-то особенной улыбке при разговоре о предстоящем концерте было понятно, что сам творческий процесс его, конечно же, вдохновляет. Но воспринимал он это исключительно как работу. И при этом всегда подчеркивал: А вот работа с Семеном мне не в тягость, это для души, это меня радует!

Дней за шесть до предстоящего концерта в Оренбурге Кузя спросил меня, когда я планирую прилететь. Ответила, что пятого ноября, в пять утра. На что он сказал, что он в пять утра прибывает из Орска на поезде, и поскольку железнодорожный вокзал ближе, чем аэропорт, то он до дома доберется быстрее и дождется меня там. На том и порешили.

Тридцать первого октября с утра созвонились. Поделился планами, что собирается поехать в магазин, одеться для концерта. Чуть позже в скайп прилетело сообщение:

– Лан! Спецодежду купили, нормально. Джинсы серые, куртка черная с зеленым.

Делаю видеозвонок на скайп и прошу показать, что за спецодежду он взял. Приносит. Показывает. Да уж, спецовкой Сергей Борисович называл концертный костюм. Куртка черная с зеленым оказалась толстовкой.

– Тебе под глаза что-то подобрать надо было, веселенькое.

– А глаза невеселые. Чему радоваться-то. Одни проблемы, – потирая голову, произносит он.

А дальше состоялся долгий разговор, нацеленный на то, чтобы придать ему оптимизма. Тут он закурил и закашлялся.

– Кузя, бросай курить, вставай на лыжи, – прокомментировала я.

Ты же не куришь, да? Совсем не куришь. А тебе придется начать.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Ты должна быть со мной, и все, кто меня уважает, должны делать то же, что и я, – сквозь сигаретный дым сказал он.

– Кузь, мне проще развернуться и уйти, чем идти против себя и своих принципов, – ответила я.

Сергей какое-то время задумчиво на меня смотрел, выпуская очередную порцию дыма.

– Знаешь, Ланка, мы с тобой завязаны, – сказал он, туша сигарету.

После почти часовой болтовни он отправляется спать.

Да, разница во времени, конечно, создает определенные неудобства.

Все оставшиеся дни он провел в репетициях, записях, ожиданиях и встречах своих солистов. Но тяжким грузом на нем лежало то, что оплата гонораров вокалистам, их переезды, проживания, аренду залов оплачивал он сам. И при этом его очень радовал тот момент, что ребята из его студии будут петь. Все вместе, с ним на одной сцене. Ведь они этого так хотели! Четвертого ноября в Орске состоялся первый концерт. Перед концертом набрала Кузю буквально на пару минут, чтобы пожелать хорошего творческого вечера и драйва от проделанной работы. Оставалось минут тридцать до выхода на сцену. А еще минут за двадцать до окончания программы звонит взволнованная Оксана со словами:

– Лана, обрушился мост, по которому, возможно, должен выезжать Сергей. Сказать, что я тогда испытала, – ничего не сказать. В голове сразу поиск вариантов, как можно помочь группе выбраться из Орска, ведь до концерта в Оренбурге оставалось меньше суток. Но, как оказалось, обрушилась только одна сторона полотна, а поезд выезжал по другому пути. Выдохнув от облегчения, я стала собираться в аэропорт. Мне предстоял ночной перелет.

Самолет «Москва – Оренбург» вылетел вовремя, без задержек. В пять утра я спустилась по трапу самолета и направилась в зону выдачи багажа. Багаж состоял из одного неподъемного чемодана, который был набит подарками для «Дома детства», бережно собранными поклонницами «Ласкового мая» и электромясорубки, которую по просьбе Сергея Борисовича приобрели для него почитатели его таланта.

Уже на выезде из аэропорта позвонил Кузя со словами:

– Лана, привет, ты где? – и сказал, что он уже приехал домой и ждет моего приезда, что, как приеду, немного поговорим и пойдем отдыхать. И попросил набрать его, как подъеду к подъезду.

И вот снова Кузя открывает мне дверь со словами:

– Привет, Лан, тихонько проходи в зал, мама спит. Да, к маме он относился очень трепетно. Несмотря на то, что она могла его отругать и все еще пытаться поставить на путь истинный, он понимал, что все во благо, и с улыбкой смотрел на многие чудачества очень пожилой мамы.

Он был ей очень благодарен за все, что она ради него сделала. Их с мамой жизнь нельзя назвать простой, напротив. Мама поднимала его одна и делала все, чтобы ее Сережа ни в чем не нуждался. А сейчас и сам Сергей Борисович отвечает ей тем же. Он всегда рядом с ней, и у мамы есть все, и все самое лучшее! После приветственных объятий направились на кухню и еще долго не могли наговориться. С воодушевлением Кузя рассказывал про прошедший концерт и про то, как чудесно отработал Семен. Что было много людей, и атмосфера была очень теплая. Поговорили о предстоящем концерте и еще затронули много разных тем. На часах восемь утра, решили разойтись на отдых. Через пять – шесть часов Кузя планировал выезжать на репетицию. Мне же предстояло дождаться, когда привезут на площадку книги, и тоже выдвигаться на место. Как только голова коснулась подушки, я провалилась в сон и проснулась от скрежета замка. Пришла помощница Оксана, и Кузя открыл ей дверь. На часах одиннадцать дня. После утреннего моциона с Кузей перебрались на кухню. Тут позвонили из транспортной компании и сообщили, что доставка стула к компьютеру откладывается на завтра. Ну, так, значит, так. Тем временем нам Оксана сварила вкусный кофе и напекла блинчиков. За завтраком вновь обсудили предстоящий день, концерт и планы после.

Настроение у Кузи было обычное, ни взволнованности, ни возбужденности, которые присутствуют обычно перед важными мероприятиями. Все будто так и должно быть. Как когда-то учил Юрку, он просто готовился выполнять свою работу. За разговорами время пролетело незаметно. Кузя стал собираться на концерт. Уже одетый вышел в зал. Меня, конечно, улыбнуло. В этом концертном наряде, который он называл спецодеждой, он напоминал мне рэпера-переростка, о чем я ему, конечно же, сказала. Но он ответил, что одежда широкая, ему так удобно. Главное, ему комфортно. Проводив его на концерт, я осталась дома, ждать отмашки по книгам. Она пришла часа в четыре, и я выехала на место. Там меня уже ждали. Встретил Андрей Розов, с ним заочно мы уже были знакомы. Следом подошел и Семен. Очень обаятельный и приветливый мальчишка. Это была наша первая с ним встреча.

Андрей с Семеном проводили меня в гримерку, где уже находились вокалисты и сам Сергей Борисович. Обменявшись с ним парой фраз, я пошла в холл, где нужно было организовать место для продажи книг «Моя история». Когда такое место было найдено и обустроено, вокалисты дружно вынесли книги, оставалось только посчитать и разложить их. К тому времени стали подходить уже первые зрители. Букеты цветов и пакеты с подарками стали неизменной частью этого вечера. Пришедшие раньше зрители то и дело подходили ко мне и спрашивали, можно ли пригласить Кузю из гримерки. Кто-то хотел взять автограф, кто-то подарить ценный подарок, кто-то просто напомнить о себе. В какой-то момент Кузя даже вышел в холл. Его тут же обступили поклонники и стали дарить подарки и цветы, ну и, конечно же, фото на память и автографы. Через непродолжительное время Кузя поспешил ретироваться в еще закрытый для доступа зрителя концертный зал, но его долго не отпускали.

На помощь подошли организаторы концерта и буквально вывели его из окружения поклонников. Но почитателям его таланта удавалось просочиться всюду. Под разными предлогами они вылавливали его во время репетиции в концертном зале и даже умудрялись пробраться к гримерке. Кузя терпеливо общался с каждым. В глазах читалась усталость. Концерт еще даже не начался.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю у него.

– Норм, Ланка, – отвечает он. Мы поднимаемся с ним в гримерку. Оставив его с ребятами, вновь возвращаюсь в холл, который активно стал наполняться людьми. До начала творческого вечера оставалось тридцать минут. Прогон закончился, и зрителей стали запускать в зал. В этом мероприятии предстояло принять участие и мне в качестве соавтора его книги. Связанное с этим волнение начинало нарастать. Пыталась успокоить себя Кузиными словами: «Выходи и делай свое дело, чего бояться-то?» – Но я не публичный человек, и на сцене приходилось быть только раз. По сценарию мой выход планировался в середине концерта, после Семена Розова. Моим выходом начинался блок о Юре Шатунове.

Концерт доверили вести Сергею Р. Начался он с инструментальной музыки Маэстро. С первыми аккордами что-то волшебное и космическое наполнило зал и отозвалось в душе приятным теплом, восторгом и умиротворением. Так писать умеет только он – гениальный Сергей Борисович Кузнецов, когда каждая нотка находит свое место в человеческом сознании и проникает куда-то глубоко, за его пределы. И навсегда поселяется там, создавая уют и вдохновение. Единожды услышав инструментальное творение Маэстро, безоговорочно влюбляешься в его композиции, и через всю жизнь проносишь их в своем сердце.

Продолжил творческий вечер Сергей Р. с песней «Лететь», написанной специально для Сергея Кузнецова.

Поэтом от Бога не стать,им надо родиться,искусством своим дышать,а не томиться…

Очень душевное и теплое исполнение. Глубокие, правильные и красивые фразы сопровождались архивными кадрами из творческой жизни Сергея Борисовича. Сергей! Спасибо тебе за такой прекрасный подарок нашему Маэстро!

Далее один за другим выходили солисты проектов разных лет – Денис Беликин «Стеклоvата», Александр Гуляев и Сергей Р. «Чернильное небо», Игорь Веряскин «Чернила для 5-го класса» со своими хитами и любимыми песнями нескольких поколений, Екатерина Лазарева.

А наш Маэстро скромно сидел за синтезатором и делал свою работу.

В окружении своих любимых вокалистов и набитого до отказа зрительного зала, с наслаждением извлекал из инструмента любимые мотивы, написанные на протяжении многих лет и прочно засевшие в сердцах миллионов.

Между песнями у поклонников была возможность задать вопросы, подарить цветы и подарки любимому поэту-композитору.

И вот на сцену вышел молодой вокалист, последний проект Сергея Кузнецова – Семен Розов.

Семен исполнял еще совсем новые песни, специально написанные для него Маэстро. Этот творческий тандем сложился еще в 2020 году, и на сегодняшний день готовится к выходу уже второй альбом. Работа с Семеном Сергея Борисовича очень вдохновляла. В него он вкладывал все свою душу.

После окончания выступления Семена Розова Кузя пригласил меня сцену как соавтора книги. Полной неожиданностью было то, как тепло меня приветствовал зал. Не каждый день из зрительного зала доносится твое имя. В ходе презентации книги рассказала об истории и цели ее издания, поблагодарила Сергея Борисовича за его прекрасные песни, музыку и Юру Шатунова. Передала от поклонниц, не сумевших приехать на вечер, крепкие объятия и поцелуи, сдержав свои обещания. А после попросила зал встать и направить любимому Маэстро энергию признания, любви, уважения и благодарности в виде шквала аплодисментов и оваций. Зал как будто бы только и ждал этого момента. Поклонники рукоплескали и скандировали: «Кузя! Кузя! Кузя! Народный! Народный!» – согревая его душу теплом, любовью и благодарностью. Это то, чего я хотела все эти пять месяцев общения с ним, – донести до него нашу любовь, окружить заботой и обогреть теплом наших сердец. Чтобы наш родной Маэстро почувствовал, что он нужен нам, что он не один, что мы очень любим и ценим его творчество. Сергей Борисович едва заметно улыбался. Конечно, ему это было по душе. Наконец-то он почувствовал нашу любовь и получил ответ на свою «Неизбежность».

Также в рамках нашей презентации планировалось подарить книгу зрителю в зале. Я предложила Сергею Борисовичу назвать дату его рождения.

– Шестого января, – сказал он.

Из этих цифр нужно было выбрать первый ряд шестое место, шестой ряд первое место, шестнадцатый ряд шестнадцатое место.

– А можно я сам цифры назову? – вдруг предложил Сергей Борисович.

– Ну, конечно, можно, – сказала я и подошла к Маэстро с микрофоном.

– 5 ряд 7 место, – озвучил свое решение он. Значение этих цифр стало понятно через два дня.

На сцену поднялась счастливая обладательница книги. И буквально со слезами на глазах благодарила Маэстро. Поблагодарив зрительный зал, я спустилась со сцены, а из динамиков зазвучала визитная карточка «Ласкового Мая». Зал и Маэстро поднялись. Сергей Борисович играл стоя, а с большого экрана Юра Шатунов пел уже поистине ставшую народной «Белые розы». Многие не сдерживали эмоций. При подпевании любимой песне срывался голос и текли слезы. Началась часть концерта, посвященная любимцу миллионов.

Зал чтил память легендарного Юры Шатунова его песнями и сотнями огоньков, которые так любил безвременно ушедший из жизни исполнитель. Ярким творческим номером стало исполнение Игорем Веряскиным новой песни Сергея Кузнецова, посвященной памяти своего основного вокалиста Юрия Шатунова «Не верю Я». Без слез эту композицию слушать было невозможно. Казалось, в слова и мотив этой песни Маэстро вложил всю свою любовь, уважение, трепетное отношение, горечь и боль утраты.

В ходе концертной программы звучало много теплых слов и благодарности в адрес Сергея. Море цветов и подарков ждало в этот вечер Маэстро.

Концерт длился около трех часов. Прозвучало очень много прекрасных песен и инструментальной музыки.

Пальцы Маэстро скользили по клавишам и издавали звуки, которые надолго запомнятся зрителям этого концерта. А мне, наряду с другими, так хотелось услышать шедевральную и очень актуальную сегодня песню «Зажгите свечи». Считаю эту песню, написанную Сергеем Борисовичем Кузнецовым, одной из сильнейших в его репертуаре и достойной исполнения на любом концерте. Завершился творческий вечер бесспорным шлягером, песней Сергея Кузнецова «Розовый Вечер» в исполнении всех солистов, с которыми Маэстро работал на протяжении долгих лет.

Еще долго зал скандировал: «Молодцы!!!», – а Сергей Борисович поспешил в гримерку, т. к. очень устал за этот вечер. Но, совсем немного отдохнув, вновь вернулся к своему зрителю, чтобы поставить автографы на приобретенные на концерте книги «Моя История». Это его решение стало спонтанным. Изначально он этого не планировал. Но многочисленные просьбы поклонников сделали свое дело. Не смог наш Сергей Борисович отказать им в просьбе. Я вышла в зал, взяла стул и подняла его на сцену, поставила к уже стоявшему столу. Сергей Борисович подошел на подготовленное место и сел. И я стала подавать ему книги, которые передавали из зала, а он их подписывал.

Что же, не впервые. Опыт уже есть. Сработались. Кузя терпеливо выводил свою подпись. В потоке книг иногда спрашивал:

– Что писать?

– Пиши «От Кузи», – говорю. Кузя продолжает подписывать книги. Наряду с автографами стали поступать просьбы сделать фото.

– Кузя, что будем делать? – спрашиваю я его, – как чувствуешь себя? Как скажешь, так и сделаем.

Сергей Борисович вглядывается в полные мольбы глаза поклонниц.

– Хорошо, пофоткаемся, – соглашается он.

– Ты уверен? – уточняю я, вглядываясь в уставшие его глаза.

– Да, все в порядке, – отвечает Маэстро.

– Если что, скажи, я все остановлю, и мы уйдем, – попросила его я.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул он.

Тогда я обратилась к сотрудникам службы безопасности, чтобы перекрыли вход на сцену и пропускали для фотографирования по одному человеку.

– Так мы тут до утра будем, – недовольно возмутились сотрудники СБО.

– Не будете, все пройдет быстро, – сказала я и попросила пустить первого для фотосессии. Поклонники подходили и вставали к Сергею Борисовичу, а я снимала фото на личные телефоны. Люди шли вереницей, один за другим, иногда целыми коллективами. Каждый раз перед фото просила Кузю смотреть на камеру, чтобы фото было хорошее. Замечаю, что все чаще Кузя стал опускать уставший взгляд. Чтобы немного его взбодрить, говорю:

– Кузя, я конечно, понимаю, что я тебе приелась за сегодня и тебе надоело на меня смотреть, но мне нужно сделать фото, посмотри, пожалуйста, на меня.

Тут Кузя оживился, улыбнулся, посмотрел на меня и сказал:

– Нет, Ланка, ты очень сильно ошибаешься!

– Я это знаю, Кузенька, – говорю я, глядя на его уставшие, но улыбающиеся и светящиеся глаза. – Но нам надо доделать работу, смотри, пожалуйста, на меня.

А люди все шли и шли. Я старалась пропускать их как можно быстрее, чтобы все успели получить заветное фото до того, как Маэстро скажет «Стоп». Минут через пятнадцать я услышала: «Все, Ланка, я устал».

Я тут же сворачиваю фотозону и увожу Сергея Борисовича со сцены. Уже на выходе услышали слова женщины, которая сказала, что осталась она одна с детьми, и умоляла Маэстро сфотографироваться. Он не смог ей отказать, и тут же в холле сделал для этой семьи заветное фото. По большому счету, Сергей Борисович в этот день не обделил ни одного поклонника. Все получили желанные автографы и фото на память. Отдохнув в гримерке еще минут пятнадцать, я взяла охапку цветов для мамы, и мы выехали домой. По пути на десять минут заехали в кафе к поклонникам, где нас ждал накрытый стол и те, кто все эти месяцы оказывал поддержку Сергею Кузнецову.

Его встретили бурными овациями. Мы прошли за стол. Я поблагодарила поклонников за оказываемую поддержку Сергею Борисовичу. Он сам тоже всех поблагодарил. Были сказаны теплые слова в адрес Маэстро. Но он очень устал, и я поспешила увести его из зала. Приехали мы домой часов в одиннадцать. Подарили маме от поклонников огромную охапку цветов, которые она очень любит. Поблагодарив, мама попросила меня их подрезать и расставить по вазам, которые еще предстояло найти. Усталость была дикая, и меньше всего сейчас хотелось заниматься цветами. Но мама сказала, а значит, надо делать. Минут через тридцать комнаты уже утопали в цветах, а мама довольно разглядывала букет белых роз, который я разместила на столе в ее комнате.

Кузя, пока я занималась цветами, занимался своими делами, связанными с концертом. После мы опять погрузились в долгую беседу. Но усталость последних дней дала о себе знать, и через пару часов мы отправились отдыхать.

Утром следующего дня Кузя позволил себе поспать подольше. Видно, очень устал. Я же встала пораньше, с приходом Оксаны. Тут позвонил курьер. Это доехал первый подарок для Сергея – стул. Тут же его собрали и поставили перед компьютером ваместо старого. После этого я приняла душ и стала собираться в «Дом Детства», чтобы передать подарки. В это время проснулся и Кузя. Я его застала уже на кухне. Спрашиваю:

– Ну, как ты? – могла бы и не спрашивать.

Ответ последовал незамедлительно и ожидаемо:

– В соответствии с паспортными данными, – так он чаще всего отвечал на подобные вопросы. Обычно после такого ответа у нас возникал долгий разговор по поводу паспортных данных. Но сейчас мне надо было уходить, и я завершила разговор коротким:

– Ну, об этом мы поговорим позже. Он засмеялся, а я схватила чемодан с подарками для «Дома Детства» и направилась в детский дом, на территорию которого в прошлый раз попасть не получилось. Сегодня директор была на месте и уже ожидала мой визит. Охранник открыл ворота, и я с огромным трепетом в душе прошла на территорию. Пока шла к основному зданию, перед глазами возникал образ Юрки, который коротал тут свои дни, носился с ребятней по этим дорожкам, с девчонками сидел в беседках, гонял в хоккей на этом ледовом корте и тайно курил вон за тем углом.

Интернат, двор – это я уже неоднократно видела по телевизору, а сейчас сама направляюсь туда, где писал свои шедевры Сергей Кузнецов, откуда начался любимый многими «Ласковый Май», а Юра Шатунов делал свои первые шаги на большой музыкальный олимп и, хотел он того или нет, готовился стать звездой. На вахте меня встретила приветливая консьержка и проводила к директору Ларисе Петровне Янчеенко.

Очень милая женщина с добрыми, но печальными глазами. Оно и понятно. Столько непростых детских судеб прошло через нее. Сколько детской боли и страданий она пропустила через себя. Но ее задача – поддержать этих детей и помочь, чем может и как может, чтобы их жизнь стала чуточку легче и краше. И она это прекрасно понимает. Передаю ей чемодан с подарками. Преимущественно канцтовары, чему она безгранично рада. Начался учебный год, и это самое необходимое на этот период. После продолжительного, непростого разговора о детях и интернате в целом, прошу показать ее, ту комнату, откуда начался «Ласковый Май». Проходим в самый обычный на первый взгляд актовый зал, с небольшими перегородками в начале зала.

– А где же комната, описанная С. Кузнецовым, в которой они репетировали с Ю. Шатуновым? – спросила я.

– А вон она и есть, а за ширмой тот самый уголок, – отвечает Лариса Петровна. – Когда я пришла, тут были стены. Мы все это облагородили. Но тот самый угол остался.

Я заглянула за ширму. И сразу перед глазами возник еще совсем молодой Сергей Кузнецов, который воодушевленно что-то наигрывает на синтезаторе, а рядом стоит Юрка, внимательно вслушиваясь в каждый аккорд и подпевая в такт мелодии. Вон лежат на полу разбросанные провода, аккуратно запаянные Кузей после записи песни «Тающий снег», когда Юрка перерезал их лезвием коньков. И сквозь годы донеслись до меня слова ведущего того самого первого в их жизни концерта: «А сейчас выступает группа “Ласковый Май”». И звучат первые нотки «Белых роз», которым суждено было покорить миллионы сердец по всей планете и бережно передаваться из поколения в поколение. Голос Юры громким эхом разносится по всему залу, оповещая всех, что началась новая эра, никем не виданная, неслыханная. Что на смену «Взвейтесь кострами синие ночи» пришли песни о любви мальчика к девочке, о ранних переживаниях, проблемах, заботах и жизни подрастающего поколения. Юрка допел, замолк синтезатор, и зал взорвался аплодисментами, которые сопровождали его всю его недолгую жизнь. По щеке побежала слеза, которая вернула меня в действительность. Я стояла в зале, в котором родился «Ласковый Май»! Тихо выйдя из зала и прикрыв за собой дверь, словно боясь помешать репетиции, я тут же увидела набитый ребятней коридор, которые в полной тишине вслушивались в журчащий, как ручеек, голос Юрия Шатунова.

– Тот самый коридор, описанный Кузей? – на всякий случай уточняю я у Ларисы Петровны, которая молча наблюдала за мной со стороны. – Да, тот самый, – подтверждает она. А дальше мы поднялись в комнату, где жил Юрий Шатунов. Раньше это был просто один длинный коридор с комнатами. Для удобства и уюта детей коридор переделали под отдельные секции. Они называются квартирами. Там по две-три комнаты. В каждой проживают по 3 ребенка. Общая душевая и гостиная комната. Очень чисто и уютно. По нынешнем меркам Юра жил в квартире номер пять, на третьем этаже. Только фото на стене выдает комнату «звездного» воспитанника. С этой комнаты начался непростой путь диковатого, ершистого пацаненка с уникальным голосом к всенародной любви и славе, на самую вершину музыкального олимпа. Осмотрев комнату, мы снова вернулись в приемную (сделанное в тот приезд фото комнаты оказалось некачественным, пересняла в очередной приезд). Поблагодарив директора за радушный прием и экскурсию, я направилась к выходу из здания, как ко мне подошел мальчик и предложил помочь донести чемодан до ворот. Конечно же, я согласилась. Я не помню, как звали этого мальчугана, но хорошо запомнила наш разговор. Он сказал, что сейчас учится в шестом классе и после окончания школы хочет поехать в Москву, чтобы работать таксистом. Интересуюсь, почему именно такой выбор. Отвечает:

– Там живет мой отец, хочу быть ближе к нему и работать.

Очень больно сдавило в груди. Я лишь сказала ему:

– Таксистом ты можешь работать, и просто получив права, а тебе нужно прилежно учиться, чтобы в Москве поступить в хороший ВУЗ и получить достойное образование. Найти хорошую работу, и, если хочешь, потом сможешь и папе помогать. Мальчонка вроде бы со мной согласился. Так мы дошли до ворот и попрощались. Да, дети из детского дома все-таки особенные.

В раздумьях от разговора я дошла до дома Сергея Борисовича. На парковке встретились с Оксаной, которая завершила свои дела по дому и уже собиралась уезжать за детьми. Договорились, что сегодня за Валентиной Алексеевной присмотрю я, а Оксана хоть полденечка уделит своим детям. Было два часа дня. Я поднялась домой, открыв дверь своими ключами. Кузя еще отдыхал, мама тоже. Тихо прошмыгнув в комнату, я стала собирать свои вещи. В аэропорт надо выехать не позже пяти утра. Оставалось еще подписать несколько книг для поклонников и упаковать их. Часа в четыре проснулся Кузя, и мы пошли на кухню. Он достал из холодильника наш любимый березовый сок со словами:

– Тебе кровавый сок налить?

Я протянула ему свою кружку. Сели за стол и каждый задумался о своем, наслаждаясь сладким напитком.

Вспомнив, что у нас еще есть незавершенное дело, предлагаю пройти в гостиную и подписать книги.

Тут Сергей замечает новенький стул, отодвигает его. Дает оценку:

– Зае@ись, – и садится на него. – Ну как, удобно тебе? – интересуюсь.

– Да, все хорошо, спасибо большое, говорит он. Последующие минут десять занимаемся автографами. Когда дело уже было сделано, беру несколько Кузиных визиток, лежавших на столе, и прошу их подписать тоже, так, на всякий случай. И протягиваю одну со словами:

– А эту, Кузя, подпиши для меня, буду носить ее с собой.

Пока он подписывает, упаковываю уже подписанные книги. После подхожу к нему и читаю автограф вслух: «Лана, мне с тобой хорошо!» Перевожу взгляд на Кузю.

– Ланка, но ведь это так! – с довольной улыбкой произносит он. Подхожу, обнимаю его и иду убирать книги и автографы. Пока упаковываю чемодан, Кузя уходит в свою комнату. Через несколько минут он позвал меня к себе. Захожу в его комнату, он сидит на своей кровати и с грустью смотрит на меня. Я прошла вглубь комнаты, провела рукой по клавишам синтезатора и взглянула на Кузю. Он протянул ко мне руку, притянул к себе и крепко-крепко обнял, уткнувшись носом в мои волосы.

– Я каждый день благодарю Бога, что встретил тебя.

Он почти не дышал. В комнате повисла тишина. И так мы сидели какое-то время. Я гладила ему спину, волосы и тихо шептала: «Кузька, ну ты чего, все же хорошо, все будет еще лучше, вот увидишь». Объятия Кузи становились все крепче… Казалось, что все эмоции, все свои чувства, обуревавшие него все это время, выплеснулись в этот момент…

Надо отметить, что отношение его ко мне было очень трепетным. Не свойственным для взрослого мужчины. Кузя напоминал скорее юношу, на которого свалились некие эмоции, чувства, с которыми он просто напросто не понимает, что делать. Казалось, что он боится сделать лишнее движение, сделать что-то не так, сказать что-то не то, чтобы не вспугнуть.

Это было очень необычно и трогательно. И вполне соответствовало его словам, еще в мой первый приезд: «Ланка, я полюбил тебя. Такого я давно не испытывал». Тот случай, когда слова не расходятся с делом.

В какой-то момент Кузя попросил:

– Ланка, просто будь со мной рядом…

– Я постараюсь, – прошептала я и попросила Кузю поиграть для меня одну из моих любимых песен, которую и сам Маэстро выделял из своего репертуара. – Поиграй мне, пожалуйста, «Падают листья», – попросила я, взглядом показывая на синтезатор.

Мы перебрались к инструменту, он сел на свое место и легким, едва заметным прикосновением включил его. Я подсела рядом и попросила разрешения сделать запись на телефон. Несмотря на очень теплые отношения между нами, ни одна съемка без его согласия не делалась. Нет, он не был бы против, просто мне самой хотелось быть уверенной, что в данный момент времени это его не напрягает.

Вот и в этот раз, увидев телефон в моих руках, спросил:

– Пишешь?

После моего кивка головой Кузя зачем-то на камеру стал рассказывать историю написания песни «Падают листья», которую я, впрочем, уже знала наизусть. И, словно подтверждая, что в итоге получилось, наиграл ее на синтезаторе. В это мгновение во мне все трепетало. Ощущения были непередаваемые! Мою любимую песню для меня играл мой Кузенька. Тут я поймала себя на мысли, что я давно перестала воспринимать его как Маэстро, да и воспринимала ли вообще? Ведь наше с ним знакомство состоялось исключительно на почве желания просто помочь человеку, который тяжело переживает утрату близкого. И к тому же нуждается в поддержке. Соавторство и близкие отношения установились уже позже. И теперь для меня играл мой родной и до боли близкий человек, которого я очень люблю.

Доиграв «Падают листья», Кузя завершил рассказ о создании песни и переключился на другие композиции. Я с замиранием сердца смотрела, как его пальцы мастерски перебирают черно-белые клавиши, и в ответ на его мягкие прикосновения инструмент издает волнующую душу мелодию.

И тут мне показалось, что что-то пошло не так.

– Как будто какие-то клавиши не играют, Кузь, или мне кажется, – тут же спросила я.

– Играют все клавиши, – отозвался он, – понимаешь, здесь просто аккорды, смотря как поставить, – сказал Кузя и вывел на инструмент только аккорды, а потом добавил уже знакомую мелодию.

– Аккорды перебивают, как будто хочется, чтобы они потише были, музыку не особо слышно, – поделилась я своим впечатлением.

– Это не особо важно, да? – сказал Кузя, загадочно улыбаясь и продолжил, – вообще, Ланка, музыка такая вещь, – и вопросительно посмотрел на меня.

– Которая глубоко проникает в душу…

– Какая нах@й в душу, – засмеявшись сказал Кузя.

– Ну-ка, расскажи тогда, какая, расскажи, – попросила я, ободряюще поглаживая его по спине.

– Просто РАБОТА, обыкновенная РА-БО-ТА, – с довольной улыбкой сказал Кузя.

– Тогда у тебя твою работу получается делать великолепно, – сказала я.

– Ну то, что я с Семеном работаю, да – это проникает в душу, МОЮ. Мне с ним хочется работать, и хорошо работать. Нормально поет, есть фенька. Вот. А другие музыки – просто работа, – довольно серьезно повествовал Кузя, и тут же, сменив тон, засмеялся. – И нах@й она нужна?

– Для твоих поклонниц это не только работа, и ты это прекрасно знаешь, я же тебе читала сообщения, – это жизнь! – ответила я словами поклонников.

– Для меня это просто работа, – упрямо повторил Кузя.

– Ну, сработай тогда что-то из «Ласкового Мая», – обратилась я к нему.

После короткой настройки инструмента чуткие пальцы Маэстро, к моему великому восторгу, заиграли «Розовый вечер», хит, который в свое время звучал из каждого окна, из каждого автомобиля, а слова этой песни знал почти каждый житель Советского Союза. И сейчас, сидя рядом с Кузей, я пела ее в такт Маэстро.

Потом мы с ним констатировали, что вчера был творческий вечер Маэстро, а сегодня у нас вечер «Ласкового Мая», такой междусобойчик.

– Да, – сказала я Кузе, столько у тебя еще работы, столько всего тебе надо написать.

– Написать… мне на кладбище уже прогулы ставят, – глядя мне в глаза и вставая от инструмента, сказал Кузя. Вообще, эту фразу он повторял довольно часто. Но если раньше я говорила ему что-то типа: «Типун тебе на язык, тебе еще Семку на ноги надо поставить», – то сегодня от этой фразы у меня тут же слезы полились ручьем.

– Не говори так, пожалуйста, – попросила я, – тебе еще жить и жить, мы от тебя новых песен ждем.

– Ланка, тебе придется через это пройти, – серьезно сказал Кузя.

От этих слов я заплакала еще сильней:

– Кузя, я все это понимаю, но лучше пусть это будет позже, лет через десять хотя бы, – сказала я.

– Лана, это жизнь! – парировал Кузя.

– Пожалуйста, не говори так, – сказала я еще раз и села на диван. Кузя сел рядом. Так и молчали какое-то время, каждый думая о своем. Немного успокоившись, я предложила поужинать и покормить маму. Он сказал, что просто попьет березовый сок, а я отправилась на кухню разогревать ужин.

Вообще они ужинают довольно поздно, в восемь – начале девятого вечера. Когда Валентина Алексеевна была накормлена, я снова вышла к Кузе.

Он мирно дремал на диване в моей комнате. Услышав шаги, он открыл глаза и взглядом попросил подойти к нему. Потянул за руку и усадил рядом. По его взгляду я поняла, о чем будет речь.

– Ланка, и все-таки, как ты смотришь на то, чтобы стать моей женой?

Я молча смотрела на него. Просто не знала, что ответить.

– Сколько лет твоему сыну, двадцать четыре? Есть о чем с ним поговорить, – мечтательно продолжил он.

– Да, с ним много о чем можно поговорить, – ответила я, – Кузя, сейчас мне надо уехать в любом случае. А дальше мы с тобой решим, как быть. Мы всегда на связи.

Какое-то время помолчав, Кузя встал и пересел за компьютер. Занялся просмотром сообщений за день. Я тоже, воспользовавшись моментом, занялась обработкой заявок на книгу. В какой-то момент я поняла, что ничего не вижу, и встала, чтобы взять очки. Обыскала все и понимаю, что их нет. Неужели оставила в «Доме Детства»? Прошла на кухню, а на столе лежат очки Кузи. Возникло смутное подозрение. Подхожу к Кузе. Точно! Сидит в моих очках и краем глаза наблюдает, как я хожу туда-сюда в поисках своих «глаз», как я их называю.

– Кузя!

– А? – поворачиваясь ко мне, отвечает он.

– Как тебе в очках, хорошо видно?!

– Видно хорошо, но очки не люблю, – все еще не понимая, к чему я веду разговор, на полном серьезе отвечает Кузя.

– Как тебе в моих очках? – уже смеясь уточняю я.

Кузя с недоразумением снимает очки и с любопытством разглядывает их.

– Бывает, – как всегда в таких ситуациях сказал он с улыбкой. Потом внимательно на меня посмотрел и выдал:

– Лана, а давай ты выберешь себе песни, которые я написал для Юрки и подходят тебе. Купим для тебя специальный микрофон и запишем в студии.

Я в изумлении посмотрела на него, т. к. совершенно серьезно считала, что у меня ни слуха, ни голоса нет, и запротестовала…

– Не, ты чего! Я же ноту ля от ноты соль не отличу. У меня слуха нет вообще, ты замучаешься меня писать, мне медведь на ухо наступил!

– Мне виднее. Все у тебя получится. Выпустим альбом, а назовем проект «Ландыши». Тут я от души рассмеялась.

– Ну ты даешь, Кузя, тебе что проекта «Леха» мало?

И тут уже расхохотался он.

Тут он вспомнил, что еще не звонил Семену. Вечерний разговор со своим вокалистом – это уже традиция. Поговорив с ним, Кузя произносит фразу:

– Надо написать обращение к Путину, чтобы Оренбургское время прировнял к Москве, очень неудобно работать с Семеном из-за разницы во времени, и отменить гравитацию.

Гравитация… вот. Так с юмором Сергей подходил к достаточно серьезным вещам. В этом был весь он…

Забрав свои очки, усаживаюсь на диван, кутаюсь в плед с сердечками и погружаюсь в сети. Кузя какое-то время общался с поклонниками, а потом подсел ко мне.

И у нас завязался разговор. В эту ночь говорили о многом. О Юрке, о нем он говорил часто. Об отношении людей друг к другу. Для него превыше всего было человеческое, честное отношение. О любви, о творчестве. Анализировали его песни. Какой смысл они несут и что значат для людей. Я, знающая наизусть все песни Золотого «Ласкового Мая», напевала ему их, когда речь заходила о той или иной. А он где-то даже подпевал. Бывало и сам спрашивает: «А помнишь…» – и начинает напевать, а я подхватываю. Так мы вспомнили песни «Бездомный пес», «Глупые снежинки», еще что-то.

Но когда речь зашла о дальнейших творческих планах, то вновь он произнес: «Мне на кладбище ставят прогулы». Эта фраза вновь меня окунула в слезы.

Кузя вопросительно взглянул на меня:

– Ну, что ты плачешь?

– Я же просила тебя не говорить такие вещи, тебе жить надо, для Семки писать, кто ему писать будет, если не ты?

– Да, для Семки надо, – произносит он и просит, – Ланка, включи-ка камеру.

– Зачем? – с удивлением спрашиваю я. Ничего писать не планировали. Все по Юре уже было записано.

– Включи, пожалуйста, и запиши, – настаивает он. Сквозь всхлипывания включаю камеру на телефоне.

– Пишешь? – уточняет он. Киваю головой. Смотря в одну точку, с потухшим взглядом начинает говорить:

– Я живу для того, чтобы с Семеном писать песни, с ним работать. Живу для того, чтобы Сергей Дядюн и Саша Гуляев работали дальше вместе. И Веряскин, мы с ним собираемся делать альбом.

А потом резко поворачивается ко мне и говорит:

– Ну все, пиз@ец! И замолкает на какое-то время. Потом встал и позвал на кухню. Там налил нам «кровавого сока», т. е. березового, закурил сигарету и стал расспрашивать меня, как я отношусь к тем или иным вещам, в том числе к религии, политике и т. д. После перекура мы вновь перешли в гостиную и продолжили задушевные разговоры.

Нам всегда было интересно вместе, всегда находились общие темы для размышления. Но эта ночь была особенной. Он очень много и долго, как на духу, рассказывал о себе, о своих положительных сторонах и не очень, о вещах, понятных немногим, о свой любви. И при этом ему было важно услышать мое мнение о его повествовании. Поддавшись его настроению, и я много рассказывала ему о себе. В эту ночь мы многое узнали друг о друге. Как оказалось, у нас очень много общего. В том числе у нас в лексиконе одни и те же редкие слова и фразы, мы оба чувствуем душой, и нам нравятся одинаковая погода и звуки, одинаковые вкусовые пристрастия и т. д. А также у нас у обоих развито особое чувство. На этой волне мы стали рассказывать друг другу истории из жизни из разряда «необъяснимо, но факт».

ИЗ РАССКАЗА КУЗИ:

«Я жутко боюсь перелетов. Но раньше не боялся. Случилось это после того, как перед очередным перелетом во время гастролей мы выпили вместе с пилотами алкогольные напитки. Как оказалось позже – пилотами нашего предстоящего рейса. Они тогда сказали, что это не страшно, если что, тут все на автомате. С тех пор летать боюсь. Вот и перед очередным перелетом выпил, и с Сашей Прико приехали в аэропорт. Летели в Ленинград. Тут что-то на меня нашло. Я подошел к сотруднику милиции в аэропорту и говорю:

– Вы знаете, нам лететь не нужно, что-то с самолетом будет не так. Он Сашку Прико отвел в сторону и попросил, чтобы тот разъяснил мне, что все будет в порядке. Что я просто много выпил. Но мы с Прико отошли в сторону и решили не лететь этим рейсом. Сдали билеты. И наутро в новостях узнали, что после взлета у самолета возникли проблемы с двигателем, его развернули и посадили обратно».

За разговорами не заметили, как пролетели часы.

Время неумолимо бежало. Часы показывали три часа сорок минут утра. Я поднялась с дивана и сказала Кузе:

– Ну что, через час мне выезжать, пойдем перекусим чем-нибудь перед дорогой, и я начну тихонько собираться.

– Пойдем, – отозвался Кузя.

Я пошла на кухню и разогрела макароны с подливкой, еще днем приготовленные Оксаной. Кузя сел на свой стул у входа на кухню и закурил сигарету. Гляжу на него. Ловлю взгляд его печальных глаз. Ставлю перед ним тарелку. И сама присаживаюсь к нему. Молча уплетаем макароны, пьем сок, и я иду собираться. Кузя чуть позже вышел в зал и сел на стул у компьютера.

– Ланка, пройди в мою комнату. Там на стене выбери себе три бумажные банкноты и три железные монетки. На память. Ну мы, конечно, еще с тобой встретимся, – вдруг сказал он.

– Так ты же мне на память уже подарил свой раритетный плеер.

– Иди и выбери, – голосом, не терпящим возражения, повторил Кузя.

– Хорошо, – сказала я и прошла в его комнату. На стене над комодом у него были приклеены бумажные банкноты и железные монеты времен СССР. Я оторвала от обоев по три штуки, как было сказано, и с ними в руках вернулась к Кузе. Он покрутил монетки в руках.

– Наклеишь у себя на стену, пусть будут, – сказал он.

– Спасибо! – поблагодарила я его и пошла переодеваться.

Время приближалось к пяти часам. Заказала такси. Машин поблизости не было. Минут через пятнадцать такси нашлось. В ожидании я подошла попрощаться с Валентиной Алексеевной, обменялись парой фраз, обняла ее и, как обычно, попросила беречь себя. Кузя уже ждал меня в коридоре. Я подошла к нему. За мной, причитая, шла мама. Он жестом показал, что прощаться будем вне квартиры. В какой-то момент, когда я была уже у дверей, он мне сказал:

– Я 1964 года рождения.

– Я это знаю, к чему это ты? – спросила я, уже выходя из квартиры.

– Я верю в цифрологию, – ответил он. Смысл этих слов я пойму чуть позже. Уже у лифта мы крепко обнялись и стояли так какое-то время. Он руками взял мое лицо, очень нежно поцеловал, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Надеюсь, что скоро ты приедешь ко мне навсегда…

Я отвела взгляд. Знала, что скоро такого точно не получится. Лишь крепко прижала его к себе и прошептала:

– Кузя, мы будем на связи, ты только береги себя, пожалуйста, береги!

– Хорошо, – отозвался Кузя, и я шагнула в лифт.

Мы оба знали, что, когда я уезжала в первый раз, через месяц я должна была приехать снова, на концерт. Сейчас этого отрезка времени не было. И когда наступит это «скоро» и наступит ли вообще, было известно одному Богу. Таксист, увидев меня, поспешил взять чемодан и положить его в багажник. Я села на заднее сиденье, и мы выехали.

Минут через пять раздался звонок от Кузи:

– Да, Кузя?

– Лана, ну что?

– Все нормально, села, поехали.

– Хорошо.

– Все хорошо, через тридцать пять минут будем в аэропорту, успеваем.

– Хорошо, созвонимся!

– Все, давай, доброй ночи, береги себя.

– Давай, на связи, аха.

– Пока.

В отличие от первого моего отъезда, на этот раз слез не было. В душе была просто пустота. Ни эмоций, ничего. В ушах звучали слова Кузи, сказанные им на прощание. В данный момент ситуация складывалась так, что при всем желании переехать в Оренбург я не могла. Хотя чувствовала, что к Кузьке я уже прикипаю, как к человеку в первую очередь. Таким родным и близким он мне стал за это время. Мы стали близкими и родными друг другу.

Минут через восемь мои размышления прервал очередной звонок Кузи.

– Лан!

– Ау!

– Я с пилотами договорился, катастрофы не будет в этот раз.

– Все, все замечательно, спасибо, ты меня обрадовал, – засмеялась я.

– Ага, я с ними договорился!!!

– Ну замечательно, просто супер!

– Давай, до связи!

– Все, давай, до связи! Пока-пока!

Судя по тому, что он уже дважды меня набрал за последние 10 минут, наши отношения продвинулись далеко вперед, отметила я про себя. Но радоваться этому или нет, я еще не понимала.

Кузю я полюбила, и даже очень. К этому редкостному добряку с широчайшей душой и богатым внутренним миром иначе относиться было просто нельзя. Сочетание какой-то наивности, детскости и в то же время мудрости просто поражали. Его полный обожания взгляд, лукавая улыбка и два голубых озерца всегда стояли перед глазами. В раздумьях доехала до аэропорта. Ну, пусть все идет как идет.

Москва встретила меня дождем со снегом. У меня оставалось три часа до работы. Надо было доехать до дома, переодеться и бежать в салон. Кузе звонить не стала, решив, что, возможно, он отдыхает, и наберу его чуть позже. Впереди рабочий день. После бессонной ночи состояние было, мягко говоря, не ахти.

На работу успела вовремя. Посмотрела в тетрадь записи и обрадовалась, что ближайшая запись ближе к вечеру и будет время малость прийти в себя после перелета. Подготовив кабинет к приему клиентов, налила себе горячего кофе и перекусила наспех приготовленными дома бутербродами. Пока завтракала, написала Оксане, помощнице, узнать, как там Кузя. Она уже должна была быть у них. От нее узнала, что в данный момент он уже бодрствует, пьет кофе на кухне за душевными разговорами с Оксаной. Попросив ее передать Кузе, что со мной все хорошо, я уже на работе и созвонимся с ним позже, занялась заказами на книгу. На время поездки эта работа почти приостановилась. Где-то через час от Оксаны пришло аудиосообщение:

«Ой, Ланка, я только от Сережки вышла. Знаешь, он мне признался, что в тебя влюблен и все такое. Сказал, что обо всем расскажет Лехе». Ну, справедливости ради надо сказать, что Леха все и так поняла сама. Ведь именно от нее я впервые узнала о чувствах Кузи. Она сказала, что прекрасно знает Сережу и ошибиться не может. Но тогда я это просто пропустила мимо ушей, решив, что она все себе придумала. Ведь повода я никакого не давала и даже в мыслях не могла такого допустить. Цель моего визита к Кузе была совершенно иной. Уже чуть позже Леха все рассказала маме Вале, сказав, что Сережа сделал свой выбор и теперь жить с ними и ухаживать за ней будет Лана. В это время я на кухне занималась своими делами. Услышав этот монолог, я вышла в зал, где находились Кузя, мама и Леха. Встала в дверном проеме и, оглядев всех присутствующих, строго спросила:

– Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит?

– Скоро все сама поймешь, – сказала Леха и быстрым шагом покинула комнату. Мама Валя в задумчивости сидела на диване, казалось, этот монолог ее ничем не удивил. Она лишь время от времени окидывала взглядом то меня, то Кузю. И лишь он сидел на кресле, улыбался и молча наблюдал за происходящим. Его глаза светились счастьем. Ничего больше не сказав, я ушла обратно. И тему эту не поднимала вообще, т. к. все еще считала, что это всего лишь возникшее недоразумение. На следующий день Кузя во всем признался мне сам. Честно, сначала я решила, что Леха себя накрутила, Кузя зачем-то лукавит. Но когда это заметила мама, он рассказал о своих чувствах Оксане, тут я уже задумалась. Леха, как мне показалась, обычная женщина – вежливая, обходительная. Никаких негативных эмоций ко мне не проявляла. Правда, зачем-то взяла мои паспортные данные. Но мне не жалко, пусть. У меня нет страниц в биографии, которые нужно скрывать. Кузя тогда сказал не обращать на нее внимания. Ее просто вызвали поухаживать за мамой, пока Оксана в отъезде, а он занят подготовкой к концертам. Бросилось в глаза, что она много курила и очень сильно кашляла. Я посоветовала ей обратиться в больницу, т. к. по планете шагал ковид. Она ответила, что, скорее всего, просто бронхит. Через какое-то время после ее монолога она ушла на квартиру к кошкам и больше у Кузи не появлялась. Только время от времени звонила мне и спрашивала, как дела. После того как мне выпало вытащить Кузю с того света, уезжая, я позвонила ей и попросила присмотреть за ним, не дай Бог, если такое повторится. Она мне ответила тогда, что она с кошками, за ними надо ухаживать. И вообще, они скучают, какое-то время надо быть с ними. Постоянно присматривать на Кузей она не может. Помню, как я расстроилась тогда, как мне стало страшно за него, обидно, больно. Она появлялась в доме постольку поскольку. Семнадцатого или восемнадцатого октября у Лехи был день рождения. Как мне рассказал Кузя, она хорошо его отметила и своим агрессивным поведением поставила на уши не только домочадцев, но и соседей. Еще через пару дней Сергей сказал, что собирается менять замки, чтобы Леха в квартиру зайти не могла. И когда замки наконец сменили, он с облегчением выдохнул. Все, она сюда больше не войдет. Но на свой творческий вечер он ее все-таки взял. Чтобы была под его контролем и не преподнесла никаких неприятных сюрпризов. Ну и чтобы сообщить о разводе. Что он и сделал.

Немного освободившись в два часа дня, решила набрать Кузю. «Неправильно набран номер», – слышу в трубке. Не поняла. Набираю номер вручную и снова: «Неправильно набран номер».

«Что за чертовщина?» – подумала я. Хотя, может, выключил телефон и лег отдыхать. Ведь ночью он совсем не спал. Наберу через часик, решила я.

Через час, в три часа дня, раздается звонок от Оксаны, помощницы Кузнецовых:

– У Сережи нет пульса, и он не дышит, я выезжаю к ним, я боюсь, Лана, я боюсь! – кричит в трубку она.

– Что случилось, что с ним? – в ответ кричу я, – а в голове: «Кузя! Что ты наделал?»

– Не знаю, позвонила мама, лечу к ним, скорую уже вызвали, я очень боюсь, я боюсь, – кричит Оксана, дрожащими руками пытаясь завести замерзшую машину.

– Миленькая, только не отключайся! Может, у него сердечко прихватило, даже после остановки есть время, чтобы реанимировать человека. Может, успеют еще, – не веря в происходящее, еще надеюсь я. Меня трясет. Слышу, как Оксана начинает рыдать. Телефон отключается. А потом тягостное молчание. Минут через десять набираю Олегу. Может, он уже что знает. Ему-то точно, наверное, уже позвонили, может, он что прояснит. Он сразу снимает трубку. Дрожащим голосом начинаю разговор:

– Олег, привет. Что там с Кузей?

Он совершенно спокойным голосом отвечает:

– Привет, нормально все, минут двадцать назад ему звонил, разговаривали, а что?

Тут я понимаю, он ничего еще не знает. Ему не сообщили. Мысли путаются, зная, как Олег относится к Кузе, не знаю, как подобрать правильные слова.

– Оксана звонила, у Сергея нет пульса, и он не дышит. Она едет к нему. Скорую уже вызвали, может, еще спасут. Я думала, что ты что-то знаешь…

Связь обрывается. Набираю, занято.

Снова звоню Оксане раз за разом. Она не отвечает на звонки.

– Может, там скорая приехала, и еще помощь Кузе оказывают, и ей пока нечего мне сказать, – пытаюсь успокоить себя я.

Тут вспомнила, что могу позвонить Ринату. Один гудок – целая вечность. Ну подними уже трубку… нет ни чего хуже неизвестности. Наконец-то услышала глухое:

– Да.

Буквально кричу в трубку:

– Ринат! Что с Кузей?

В трубке слышу его подавленный голос.

– Я не знаю, вот только подъехал к подъеду. Стоит скорая. Сейчас поднимусь, посмотрю.

Уже почти плачу:

– Пожалуйста, не отключайся, пожалуйста, оставайся на связи, пожалуйста, только бы жив! – Хорошо, буду на связи, сейчас уже захожу в подъезд, – говорит Ринат. Слышу звук открывающихся дверей. Потом они закрылись, и лифт поехал вверх. И тут связь оборвалась.

Минуты через две снова набираю Рината.

Совершенно потухший голос говорит:

– Тромб…

И тут я поняла все. ВСЕ!!! Все внутри оборвалось.

Все… Кузи больше нет… Нет!!! Как такое возможно??? Вот же утром только разошлись… Кузя, как??? Ты же пообещал мне беречь себя!!! Ты же просил меня приехать!!! Ты же сказал, что будешь ждать!!! Ты же Семке обещал писать!!! Кузя!!! Как так??? Слезы лились рекой, сердце бешено колотилось… Нет… НЕ верю. Нет!!! И тут вспоминаю слова: «Мне на кладбище прогулы ставят. Ланка, тебе придется через это пройти! Лана, это жизнь».

Ты чувствовал, да? Ты знал, да, что уходишь? Когда настаивал сделать ту запись для ребят-вокалистов; когда просил забрать монетки на память, когда нежно целовал на прощание? Ты знал, что все это в последний раз! Ты знал, а я не поняла. Или поняла? Когда плакала от твоих слов несколько раз за тот вечер, когда пыталась тебя убедить, что тебе надо жить и для чего это делать, когда молча слушала твой рассказ, который больше напоминал исповедь и облегчение души, когда попросила тебя написать мне автограф, чтобы носить с собой, когда просила тебя сыграть «Падают листья» с формулировкой – «когда еще сыграешь»…

Наши души все знали, все чувствовали! Только разум перекрывал те слабые их посылы… А дальше я погрузилась в туман. Вечером того же дня созвонились с Андреем Розовым, отцом Семена. Принесли друг другу соболезнования и поделились общим горем. Тут Андрей мне сообщил, что Андрей Малахов готовит передачу памяти Кузи, и мне должны позвонить с программы как близкому человеку Сергея Борисовича, мне там надо быть. Через час позвонили из проекта и пригласили на съемки, которые должны состояться уже завтра, восьмого ноября. Через два подъехали и забрали книги «Моя история», для изучения до передачи. Следующий час менеджер проекта задавал вопросы по теме передачи. Запросил видеоматериалы последних часов, проведенных у Кузи. Утром в восемь пятнадцать меня уже ожидала машина, присланная из проекта. Все происходящее было как в тумане. В гримерке уже приводили в порядок Семена с отцом. На них, как и на мне, не было лица. Слова подбирались с трудом. Любое воспоминание оборачивалось шквалом слез, на что ругались гримеры. Грим сползал с лица вместе со слезами. А иначе пока не получалось. Еле-еле, собрав волю в кулак, мы зашли в съемочный павильон. На мониторах побежали траурные фото, Малахов объявил, что Сергея Борисовича не стало. Ощущение полного сюрреализма. В голове туман сгущается еще сильнее. А ведь надо еще что-то сказать в память Сергея Борисовича Кузнецова. Просто Кузи. Моего Кузи. Ощущение полной нереальности происходящего. Вот стоит Малахов с нашей с Сергеем Борисовичем книгой «Моя история» в руках, начинает что-то спрашивать. Говорю. Голос не родной. Каждое слово дается с трудом. Даже дышится трудно. Но надо держаться. Ради Кузи надо. Наконец съемки закончились, с меня снимают микрофон, бегу в свою гримерку и даю волю слезам. Через пару минут в гримерку, так же залитый слезами заходит Андрей Розов. Семен как-то держится. Нас развозят по домам. Похороны назначены через шесть дней, тринадцатого ноября. Уже дома покупаю билеты. Все остальные дни до похорон сплошной туман, потерянность и полная апатия. На фоне всего этого в сетях сыпались заявки на книгу «Моя история», просьбы скорее отправить книгу. Со всей страны приходили соболезнования, вопросы. Телефон не умолкал ни на минуту, чем придавал ощутимую нервозность. Слезы лились ручьем. Казалось, я вся состою из них. Было сложно дышать, не то что говорить. В ночь на тринадцатое ноября вылетаю в Оренбург. После набора высоты мы оказались прямо под звездами. Тут я поймала себя на мысли, что такого количества звезд и так близко я не видела давно. Глядя в окно иллюминатора, пыталась разглядеть ту одну, самую главную Звезду для меня. На миг мне даже показалось, что я как-то стала ближе к Кузе, пусть на время, но ближе. Мне казалось, что я вижу Его звезду, она самая яркая и мигает мне. Я стала с ним разговаривать. И говорила, говорила. А потом началось снижение, и мы попали в зону турбулентности. Самолет стало трясти. И тут я, вспомнив наш последний телефонный разговор, спросила у Кузи:

– Кузенька, а сегодня ты договорился с пилотами, отменил катастрофу? – шасси коснулись взлетной полосы. «Договорился», – выдохнула я.

В Оренбурге шел дождь. Погода тоже плакала, плакала о безвременно ушедшем земляке-музыканте, композиторе и любимце тысяч россиян легендарном Сергее Борисовиче Кузнецове.

Сев в такси, я назвала адрес гостиницы, в которой мне предстояло остановиться. Вновь накатили слезы, сердце сжалось и сбило дыхание.

Впервые я еду туда, где меня никто не ждет. Никто не позвонит и не спросит, где я еду. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ланка, проходи!» Впервые еду в пустоту и боль. До открытия траурного зала оставалось три часа. Поскольку предстоял тяжелый день, решила хотя бы часок отдохнуть.

В девять часов была уже в траурном зале. Кузя лежал в окружении белых роз. Все очень скромно, без помпезности. Траурная церемония «для всех» начиналась в десять часов. Поэтому у меня было время попрощаться с ним один на один. В зале играла его инструментальная музыка.

Он лежал, такой родной и близкий. Очень спокойный и умиротворенный. Его больше ничего не тревожило. Он заснул, на этот раз вечным сном. Я гладила его холодное лицо, руки. И молча кричала: «Кузя, проснись, вставай!!! Это не может быть правдой! КУЗЯЯЯЯ!!!» Но это была страшная правда, в которую отказывалось верить все мое естество. Потихоньку прощаться подходили родные и близкие. Приехали все его вокалисты и Сергей Серков. Вот и зал открыли для всех. Вереницей шли люди. Несли цветы, иконы, фотографии. Кто-то читал стихи памяти Кузи. Ко мне подходили люди, много людей, скорее всего, из групп в соцсетях, выражали свои соболезнования, пытались как-то поддержать. Всегда был кто-то рядом. (Если кто-то из вас сейчас читает эти строки и узнает себя, знайте, я безмерно вам благодарна, за ту поддержку, которую вы мне тогда оказали!). Все время прощания я находилась рядом с Кузей. Стоять уж не было сил, тихо сидела на стульчике и разговаривала с ним.

Ближе к часу дня всех посторонних из зала попросили выйти. Остались только самые близкие. Привезли маму. Не буду описывать, что происходило с ней. Боже упаси такое пережить. Вместе с мамой приехала и Оксана.

В моих глазах она больше чем родственница в этой семье! Нет слов, чтобы описать, что этот человек значил для Кузи, и нет слов, чтобы описать то, сколько она для него сделала. Для них сделала! Пока мама прощалась с Сергеем, Оксана стояла чуть в стороне. Я подошла к ней и молча встала рядом. Встретились с ней взглядом. Вся ее боль и горечь утраты читалась в ее глазах. Тут Оксана тихо начала говорить:

– Как-то Ринат позвонил и сказал: «Кузнецовым нужна помощь, если свободна, подъезжай к ним». Помощь нужна была на 2–3 дня, а вышло… Даже не на один год… Были ли мы с Сергеем друзьями? Нет. Конечно, нет. Друг тот, кто с ним бок о бок много лет, как Олег например или Ринат, они знакомы столько, что мне лет-то столько нет. Я, скорее, была его «ушами». Он рассказывал все, чтобы облегчить себе самому душу. А мама вообще говорила по утрам: «Сережа, просыпайся, твой «информбюро» пришла». Это потому, что, придя к ним, если это утро, я готовила завтрак, и мы часа полтора обсуждали новости мира, страны, спорили. А мама за этим наблюдала и ворчала: «Вот делать кому-то нечего, новостей и в телевизоре хватает!»

Добрый, всегда обходительный, вежливый, – продолжила Оксана. Он покорял женские сердца по щелчку, уж я-то женских слез у дверей их квартиры видела столько! Но он был предельно честным с ними. Вроде и хорошенькая, и не обремененная ничем. Но он не чувствовал к ним, то, что ему было нужно – внутренне. В нашем последнем разговоре он сказал:

– Я в Ланку влюблен, и это ощущение влюбленности мне нравится… даже очень. Да, я был влюблен в школе, в студенчестве, и вот сейчас… А для меня он был «5 ребенком», я так в шутку говорила. Когда болел, варила бульончики, иногда даже пела колыбельные. Вообще это выглядело смешно, и Сергей не стеснялся в выражениях, когда смеялся над этим, ну что-то вроде: «Ох@еть, дожил» или «только титьки не хватает, для полного счастья», но ему нравилось. В такие моменты он вспоминал детство, как хулиганил особенно. В тот день… В тот последний день… Я пришла чуть раньше обычного. Сергей уже стоял у двери, протягивая руки, чтобы взять сумку и подставляя свой лоб мне к губам. Считалось, что так мы мерили температуру, но на самом деле это давно превратилось в утреннее приветствие. Сергей не очень-то любил завтракать, но мне возражать было нельзя.

Я сварила яйцо под его ворчание о том, что я тяну время с записью гимна для футбольной команды моего сына Марка. Сергей разрешил использовать инструментал его как гимн, а Ринат с Марком придумали слова. Сергею очень понравилось, и он был рад, что его музыка представляет команду нашего района, его района города. Еще в первых числах сентября уговорились, что ребят он пригласит в студию к ним с Олегом и они попробуют записать. Но потом у нас турнир, и мы приехали только в конце сентября, а потом уже Сергей начал серьезно готовиться к концертам. Сергей сказал: «Ну давай, ближе к новому году все же запишем мальчишек. Как раз Семен приедет, он тоже футболист».

Так и договорились. Настроение у него было игровое, что-ли. Все говорил: «Ксанка, я тебя люблю. Очень люблю. Ты знаешь об этом?» Я в ответ шутила: «Конечно, знаю, иначе как объяснить, что ты передо мной в труселях все время шлындаешь, а он сидел на стуле и смеялся: «Не… если б я тебя любил по-другому, я бы ходил без трусов!» За эти трусы мы цеплялись еще долго. Я все подкалывала: «Хватит ходить в этих труселях с белыми розами. Розы давно завяли уже, пора ландыши натянуть» (были у него и такие, их его Тимуровцы через Ланку как презент передали). И тут он не утерпел и засмеялся в голос, выплескивая изо рта какао: «Вот потому-то я тебя и люблю!»

Много говорили о специальной военной операции. Сергей был патриот. Он любил фильмы о войне, как старые советские, так и современные. Иногда плакал, переживая за героев. Очень хотел, чтобы наши ребята освободили Одессу от Киевского режима. К Одессе у него было особое отношение. Украинцев уважал за веселый, простой нрав. Но не понимал, как так вышло, что так много людей забыли, что мы братский народ, что вместе столько пережили.

Когда я уходила, Сергей вдруг подошел, обнял и спросил: «Ты все помнишь, что я тебе рассказывал?» Я говорю: «Дословно». – «Когда-то тебя спросят об этом обо всем. Что ты скажешь?»

Я говорю: «Что ты лучший человек на свете. Я горжусь тем, что знакома с тобой. Я горжусь тем, что живу в одном городе с тобой. И хоть я никогда не была фанаткой “Ласкового мая”, или твоей фанаткой, твой дар слышать музыку… он редкий». Я почувствовала его улыбку, хоть и не видела лица в тот момент. Уже когда выходила за дверь, Сергей сказал:

«Я рад, что жизнь вот так распорядилась, что у нас с мамой появилась ты». Это было впервые. Я много слышала теплых слов от Сергея, часто говорил, что без меня им с мамой не справиться или что своим вечным позитивом я заражаю. Но вот чтобы так… Это было впервые. Я сказала:

«До вечера. Отдохни, ты, наверное, устал после концертов. Надо поспать».

И ушла. Выйдя с лифта, набрала мужа. Говорю, какое-то странное чувство. Сергей словно попрощался… Сергей позвонил позже, я уже забрала с сада дочь, приехала за сыном в спортцентр. Сказала ему об этом. Он вдруг спросил: «Оксана, а как концерт прошел?»

Я сказала, что отлично. Люди тебя любят. Помнят. Пошутили по поводу того, что улицу его именем назвать…

От спортцентра до дома мне всего несколько минут. Привезла детей и этот звонок от мамы… Я летела и все время вслух говорила, он просто спит, он просто глубоко спит… Сережа, ты же спишь, да… Я боюсь… Я боюсь…

Странно входить в его квартиру сейчас. Она пустая. В ней не хватает… души. Музыки… Мне его не хватает, моего «пятого ребенка». Я не сказала ему тогда, не успела, что не уйду, что не оставлю. Что тоже люблю…

На этих словах у Оксаны потекли слезы, но она тут же взяла себя в руки. Все ее внимание сегодня приковано к маме. Сегодня, впрочем, как и всегда, ей нужно быть сильной.

Через полчаса начали отпевание, после этого еще раз открыли зал, чтобы все пришедшие успели попрощаться. Люди шли бесконечным потоком. Дали проститься каждому. Потом возле Кузи остались мама, родные и я. Мы еще какое-то время молча стояли у гроба, пока не сказали, что пора выносить. Выносили Кузю под аплодисменты собравшихся поклонников. Проститься с ним прилетели со всех концов России. Никто не скрывал своих слез, провожали Маэстро овациями и скандировали: «Браво!» Траурная процессия выдвинулась на кладбище.

Хоронили Кузю на особом месте – для почетных граждан города. Играл оркестр. Так захотела мама. Снова стою рядом с гробом, не веря в происходящее. Последние минуты прощания.

– Кузя, родной мой. Даю тебе слово, знаю, что ты еще слышишь меня! Я обязательно выпущу нашу книгу. Ведь мы столько над ней работали. И сделаю то, о чем ты просил меня в нашу последнюю ночь, а я этого не сделала, сославшись на «позже поговорим». Ты тогда хотел всем рассказать о нас и просил в сетях разместить одно наше фото! Фото я, конечно же, не размещу, оно слишком личное. Я сделаю это иначе, расскажу о нас в книге. Это было твоей последней волей, обращенной ко мне, и я не могу ее не исполнить, – тут из-за туч выглянул яркий луч солнца, а я поняла – Кузя обрадовался услышанному.

Через пару минут солнышко скрылось и вновь установилась пасмурная погода. Последние желающие простились с Кузей. У гроба прозвучали последние слова мамы, и крышка захлопнулась навсегда. С горстью земли, брошенной мной, в могиле Кузи осталась и часть моей души.

– Ну вот, Кузя, солнышко было, не хватает только твоих любимых дождиков, – шепчу я сквозь слезы, глядя на небо. И в этот момент на рукав моей куртки с шумом падают капли дождиков, оставив много мокрых следов на рукаве. Капли достались и моей спутнице Кате. Мы посмотрели на большую лужу рядом. Она была как зеркало, без следов начинающегося дождя. Катя и я с удивлением переглянулись. Мы поняли! Это Кузя так отозвался! Отозвался своим любимым дождичком! Казалось, он рядом и как может подтверждает свое присутствие.

Ну вот и все! Брошен последний ком земли. Венки от родных и близких, от поклонников образовали большой яркий холм, который обрамили большим количеством белых роз.

Теперь тебе не будут ставить прогулы на кладбище.

Ты обрел свой вечный дом.

Прощай, Маэстро наших душ! Прощай, Великий поэт-композитор, Легендарный Сергей Борисович Кузнецов! Прощай, мой Друг, мой Дорогой, Родной и очень близкий Человек! Ты многому меня научил, на многое научил смотреть иначе! Спасибо, что был в МОЕЙ жизни! Пусть это был небольшой отрезок времени, но очень насыщенный и яркий! Спасибо тебе за то, что был в НАШЕЙ жизни! За то, что открыл нам Юру Шатунова. За то, что мы выросли на твоих добрых и чудесных песнях и с ними жили. Ты научил нас быть людьми, чувствовать и видеть душой, читать между строк, оставаться самими собой! Ты вырастил три поколения людей, в чьих сердцах ты будешь всегда, всегда будут твои песни. Пока живы все мы, будешь жить и ты, и Юрка. Творческий тандем Юрий Шатунов – Сергей Кузнецов оказался неразрывным, неразлучным и верным друг другу навсегда! Прощайте, легенды! Прощай, наш «Ласковый Май». ТЫ ПРОСТО БЫЛ…

ТЫ ПРОСТО БЫЛ ЧАСТИЦЕЮ МЕНЯ…

Глава 3Тебе придется через это пройти…

Если бы я только знала тогда, какой смысл могла нести в себе эта фраза, сказанная Сергеем. В тот момент она вызвала у меня нескончаемый поток слез. В контексте нашего с ним разговора имелось в виду – пройти через его смерть, пережить, принять этот факт, что само по себе было невыносимо. Но мы и подумать не могли, что это случится так скоро. И я точно не была готова к тому, что сказанное им «Ланка, тебе придется через это пройти» за несколько часов до его ухода из жизни через время обретет еще и иное значение.

После ухода Сергея в душе образовалась огромная дыра. Когда ты столько месяцев живешь человеком, знаешь, чем он дышит, чем живет, что он чувствует, о чем переживает, когда помогаешь ему пройти через какие-то моменты в его жизни, когда пытаешься бороться за его здоровье, в конце концов спасаешь ему жизнь – человек словно становится твоим вторым «Я». Впервые в жизни я ощутила свою душу и поняла, что ее части нет, просто онемевшая половина. Я погрузилась во мрак. Плюсом к этому во мрак вгоняло и происходящее вокруг меня. И вообще происходящее.

После ухода из жизни Сергея Кузнецова все вокруг словно сошли с ума. Социальные сети стали неотъемлемой частью жизни большинства жителей нашей планеты. Там, и только там, находясь в группах по интересам, фан-сообществах и т. д., человек может смело высказать свою точку зрения, пряча свою личность за бездушной аватаркой. А кто-то продает душу «дьяволу». И под видом «умников и всезнаек» преподносят «жаждущим крови» и голодным до общения лиц информацию, далекую от правды, но за которую ему хорошо заплатили. И этих «умников и всезнаек» не останавливает ничего, а слова «честь», «достоинство», «ответственность за свои слова» и т. д. ничего не значат. Правильно, деньги не пахнут. Под пристальное внимание таких вот горе-блогеров попала и я. Боже, сколько нового я о себе узнала! Странные времена, правда? Человек, который тебя знать не знает, видеть в живую не видел и даже не знаком с теми, кто меня знает хотя бы через пятое рукопожатие, – знает обо мне все!

Первые новости о себе я узнала 9 ноября, через два дня после ухода Кузи из жизни. Оказывается – это я убила Сергея, так как его не стало через несколько часов после моего отъезда. Стали выдвигаться версии, одна изощреннее другой. Втерлась в доверие под видом написания книги, отравила соком, сделала укол, и даже сердце Сергея не выдержало после сладко проведенной ночи. Серьезно? А вы там были, вы ЭТО видели? Я сижу в своем небольшом кабинете косметолога, делаю массажи, навожу красоту милым женщинам и просто офигеваю – как я докатилась до такой жизни? Слушаю одного «блогера-всезнайку», который нашел на одной из моих страниц в соц. сетях фото из Государственной Думы, где я во фракции «Единая Россия», и выдал: «12 июня 2022 года она была в ГД в «Единой России» у Криворотова, а 23 июня умер Юра Шатунов. Делайте выводы сами». «Ага, она в сговоре с Разиным, т. е. Криворотовым, делает все по его указке!» – подхватывают его подписчики. То, что на моей этой же странице такие же фото с различных фракций – «Справедливая Россия», «ЛДПР», «КПРФ» – никого не смущает. И была я там просто на экскурсии. А этого «Остапа Бендера современности» я знаю только понаслышке. Сам же он вскоре открестился от меня, выдвинув не менее впечатляющую версию. С его слов, я подруга и посланница Кудряшова. Он предварительно позвонил помощнице Сергея, чтобы та меня впустила в дом. В итоге я напоила Сергея яблочным соком, потом вдруг он стал просто напитком, потом фантой, в результате чего Сергея не стало. Ну… С Кудряшовым я близко не общаюсь. Так, видела его пару раз, пару раз общались по телефону. Все. Кузя сам был в состоянии решать, кого ему впускать в квартиру, в свою жизнь, а кого нет. Так что дверь он открыл сам, и в свою жизнь впустил тоже. Последние двое суток мы пили березовый сок, «кровавый», как говорил Кузя. Фанту он вообще не пил. Очень плохо работают информаторы у Криворотова. За что он им только платит. Смотрю дальше – мое фото с той же странички. Там я позирую со шприцем для косметических инъекций. И комментарий – она медработник, сделала ему укол и сбежала. Кровь свернулась, и он умер. Серьезно? А между тем мне в личку стали прилетать угрозы от не совсем здоровых фанатов. А если эту угрозу воплотят в жизнь, кто будет нести за это ответственность? Почему эти горе-блогеры, когда открывают свой рот, совсем не думают о возможных последствиях?

И что в головах у людей, которые верят во все это? Неужели просто нельзя включить свои мозги и подумать. Со мной пообщаться в конце концов, я есть в сетях и нормально со всеми общаюсь, и уже после делать выводы. А нет! Нужно вбирать в себя всю ту чушь, которые несут эти «всезнайки» с умным видом. Наблюдая за всем этим, я поняла одну простую вещь – людям не интересна правда, хотя вся сила именно в ней. Им интереснее ложь, грязь, сплетни – лишь бы что-то помусолить, кого-то оболгать. А просто включить мозги и подумать – нет. Видимо, слишком сложно.

А самое страшное было осознавать, что все это стало происходить в момент, когда тело Кузи еще даже остыть не успело! На его смерти блогеры поспешили набрать аудиторию, монетизировать свои каналы. Ничего святого в этих людях нет! От обиды просто сжималось сердце, душа болела так, что я белугой выла день и ночь. И все время в голове стучало: «Нет, Кузи нет… Кузи больше нет». Просто хотелось проснуться из этого страшного сна. Просто проснуться. А не проспалось…

Когда такую ересь несли «продажные шкуры», и их мотив «заработать» я хоть как то могу понять, но когда меня оболгали, как мне казалось, не чужие Кузе люди, это для меня стало настоящим ударом.

13 ноября предали земле тело Сергея. Не буду сейчас описывать свое отношение к организации похорон. Скажу только, что на те средства, которые были собраны Сергеем Р. на похороны Маэстро можно было проводить такого человека и в разы достойнее. На средства от переводов Сергей Р обещал поставить Сергею Борисовичу достойный памятник. Ну, поживем, увидим, что это будет за памятник, и будет ли он установлен вовсе.

Поднимаясь на трап самолета для вылета в Москву после похорон, беру телефон в руки, чтобы перевести его в авиарежим. Быстро пробегаюсь по мессенджерам и соц. сетям. Вижу сообщение от «доброжелателя». В нем скрин страницы Сергея Р. следующего содержания:

«Можете скринить и рассылать!»

Весь тираж под арестом!

Лана – это аферист!!!

Все манипуляции с книгой – афера!!!

Себестоимость книги в районе 300 рублей!

Она обманывала Кузю, озвучивая цену в 700 руб…

На концерте (есть официальное видео, которое в ближайшие дни будет размещено на оф. сайте С. Кузнецова). Сам Сергей объявил о переиздании книги в связи с недостоверной информацией».

Когда я все это прочитала, я думала, меня хватит инфаркт и я уйду вслед за Кузей.

В тот момент книги действительно находились в «студии Сергея Кузнецова». Часть первого тиража осталась там после подписи Кузей, для реализации на концерте, и часть второго тиража, который я допечатала и отправила в Оренбург также для концерта. Я примерно знала остаток по книгам, так как сама курировала весь процесс с первого дня. Предполагалось их вывести после концертов в Москву, но случилось это трагическое событие, и все это ушло на задний план. В голове не укладывалось, что значит «под арестом!», на каком вообще основании? И вообще, у этих книг уже есть хозяева! С чего Сергей Р. взял, что я обманываю Кузю про стоимость книги? Ничего, что у него на официальном сайте висит объявление с ценой на книгу, которая, кстати, с ним согласована и которую Олег разместил по просьбе Сергея Борисовича? Что он несет?

Что значит: «Никаких денег она маме не передала?» Начнем с того, что деньги официально на помощь маме я не собирала вообще! Те, что по своему желанию перевели мои чатовцы, лежали на карте. После похорон Сергея, пообщавшись с мамой и помощницей Кузнецовых, пришли к тому, что пусть пока будут у меня. По мере необходимости на содержание мамы я буду их присылать. Оксана уже четыре года все покупки в семье делает сама.

На счет переиздания книги и недостоверности информации. Эта информация была предоставлена самим Сергеем Борисовичем, к ней я отношения вообще никакого не имею. Некая семейная чета, прочитав книгу, просто вынесла Кузе мозг, что он неправильно написал принадлежность некоторых песен. Хотя Сергею, наверное, было виднее, кому и что он писал. Ему ничего не оставалось, кроме как официально извиниться, так как предполагалось дальнейшее сотрудничество, и пообещать переиздать книгу. Что и было сделано во втором тираже.

Голова уже не соображала от усталости. Состояние выжатого лимона. Вообще неделя до похорон была настоящим адом. Бессонные ночи, нестерпимая душевная боль, весь этот хейт, нервы и так на пределе, и тут очередной шок.

Боль и обида душили меня. Самолет взлетал, связи не было, и вопрос для меня оставался открытым, по меньшей мере до приземления. В висках стучало. За что они меня так? Что это было? Сергея Р. я видела всего один раз на творческом вечере Маэстро. По большому счету я там занималась книгами, и Кузей. Сергей Р. был преимущественно на сцене, мы с ним не обмолвились и парой фраз. На похоронах Кузи тоже общения с ним практически не было. Что происходит-то? Что на Сергея нашло? Разумного объяснения для себя я так и не нашла. Вроде никому ничего плохого не сделала, напротив. Когда самолет совершил посадку, находясь еще в здании аэропорта, я сразу написала близкому Сергею человеку. С ним я была знакома лично, и мы нормально общались. И он имел вес в общей с Сергеем Р. команде. Единственное, что я могла сделать в данной ситуации, первое, что пришло мне на ум, скинуть ему все чеки по переводам Сергею за книги на достаточно крупную сумму и тем самым показать, что я никого не обманываю. К переводам шло сопроводительное сообщение:

«Мне даже обидно! Посмотри на суммы, которые я переводила Кузе. Это отчисления по книгам. По условиям Договора, я должна была переводить ему раз в 3 месяца, но он просил деньги на оплату гонораров, аренды, транспорта, и я переводила ему по необходимости. А на меня Сергей Р. такую грязь льет! Ты человек справедливый и серьезный. Надеюсь, поступишь верно. И попросишь Сергея Р. убрать лажу из чатов и дать опровержение. Иначе это придется сделать мне. Я честно помогала Кузе, и ты это знаешь. Я не кричала о таких переводах. И это я мошенница?» И далее попросила вернуть все книги.

Внутри все кипело от вселенской несправедливости. Я, конечно же, не собиралась сливать все чеки на всеобщее обозрение. Мне это не нужно. Моя помощь Кузе, мое к нему отношение – это мой выбор! Просто не троньте меня, не обливайте грязью, пожалуйста, это больно, а мне и так очень плохо!

После того как сообщение ушло, оставалась надежда, что он все Сергею Р объяснит, и инцидент будет исчерпан.

Вообще данный выпад в мою сторону был полной для меня неожиданностью. Так как мне всегда казалось, что после ухода из жизни Сергея Борисовича все люди, которых считал близкими он, кто его считал близким, должны были сплотиться, поддержать друг друга, помочь пережить утрату, столь тяжелую для каждого из нас. Объединиться одной большой целью – сохранить и увековечить память Маэстро. А тут похоронить его не успели, и уже такие вещи стали происходить.

Долгожданный ответ пришел в обед следующего дня.

Наряду с прочим важная фраза:

«Сергей Р. опровержение опубликовал».

«Лечу» в соц. сети, чтобы убедиться в этом лично. А меня уже в личке ждало сообщение со скрином с опровержением, даже искать не пришлось:

«Всем привет! Хочу принести официальные извинения перед Ландыш Ахметшиной за недостоверную информацию с моей стороны. К сожалению, только сегодня получил информацию о том, что она действительно переводила деньги на счет Сергея Кузнецова».

Выдох облегчения. Поступок этот я, конечно же, оценила, надо обладать определенным мужеством, что ли, чтобы признать свою ошибку. Спасибо, Сергей Р., что у тебя хватило духа это сделать. Тут же на радостях отправляю ему SMS – сообщение с благодарностью за опровержение:

«Спасибо, Сергей! Лана».

В ответ прилетает короткое:

«Извини!»

Конечно, я простила, в ту же секунду простила. Лишь немой вопрос застыл в воздухе:

– Почему нельзя было просто написать мне или позвонить и все выяснить?

Очень часто переломные моменты в фильмах, которые переходят в сериал, случаются тогда, когда один из героев киноленты не говорит все как есть, предпочитая, не объясняясь, промолчать или свершить то или иное действие. А ты с другой стороны экрана уже почти кричишь: «Ну расскажи ему все как есть / ну сделай это – все же будет хорошо!» А там тишина. Я понимаю, расскажи тогда герой фильма все как есть, и на этом фильм можно заканчивать. Но все, что происходит с нами, это не фильм, это наша жизнь. В ней лучшее, что можно сделать, – поговорить! И я сторонница того, чтобы все вопросы решать «здесь и сейчас». Лучше сначала выясните все, чтобы потом не пришлось извиняться, не было мучительно больно за свои слова, поступки.

Слава богу, и это я пережила. Но разве что только пережила. Валившийся на меня негатив со всех сторон просто валил меня с ног.

Когда позвонила Оксана и сообщила, что мама Валентина Алексеевна планирует завершить дело, начатое Сергеем, а именно основать Благотворительный фонд Сергея Кузнецова, и предлагает мне стать его соучредителем, для меня в конце туннеля появился свет, и мрак, кажется, начал рассеиваться. Фонд был для меня спасительной соломинкой. Продолжать дело Сергея, словно продолжать его жизнь, словно все еще шагать с ним.

Директором фонда мама видела Олега, как человека, который много лет был рядом с ее сыном. Уже были готовы Устав и прочая необходимая документация для регистрации фонда, уже был назначен день собрания учредителей, как раздался очередной звонок от Оксаны, где она сообщила, что фонда не будет, так как Олег не хочет его возглавлять, не хочет брать на себя такую ответственность. Когда я это услышала, мне показалось, что свет снова померк, соломинка сломалась. После было много разговоров на счет фонда, что он должен быть во что бы то ни стало, ради Сергея он должен быть. Он этого хотел! Фонд – это продолжение его! Так мне казалось. Понимала это и Оксана. Все учредители, в том числе и его основательница Валентина Алексеевна Кузнецова, единогласно предложили взять на себя руководство фондом Оксане. Оксана М., как никто другой, знала семью Кузнецовых, а семья безоговорочно ей доверяла. Оксана долго сопротивлялась, но в итоге под всеобщим натиском сдалась. Моей радости не было предела, у меня вновь появился свет в конце туннеля. Были поданы документы на регистрацию и оставалось только ждать.

Пожалуй, это был единственный момент, который грел душу. И Оксана. Ей и самой очень больно после потери Сергея, а тут еще я со своими бесконечными слезами. Но она терпеливо меня выслушивала раз за разом, месяц за месяцем. Мои бесконечные воспоминания, мои истерики, мое желание говорить и говорить о НЕМ. Ведь только с ней я могла говорить о вещах, о которых знали только мы. За это я ей безмерно благодарна. Не знаю, как бы я без нее через все это прошла. Моей настоящей поддержкой и опорой стали и остаются по сей день мои «Тимуровцы» и девчата с ребятами из чата «Книги С. Кузнецова». Когда не стало Сергея Борисовича, мы с «Тимуром» решили, что теперь, как сможем, будем помогать его маме Валентине Алексеевне. Время от времени к помощи стали подключаться и чатовцы из «Книги С. Кузнецова».

Почти каждое мое утро теперь начиналось с какого-либо сюрприза. В личные сообщения мне присылали видео горе-блогеров с «глубокими познаниями» моей жизни и жизни Сергея Борисовича. И в лучшем случае с вопросом: «Лана, это правда?» В худшем что-то типа: «Это ты убила Юру и Кузю! Ты за все заплатишь! Ходи и оборачивайся!» И все в таком духе.

А время шло, и наконец-то пришла от Оксаны радостная новость. Мы благополучно прошли регистрацию. Отныне в России действует Благотворительный Фонд Сергея Кузнецова «Белые розы». А у Оксаны, помимо мамы Вали, мужа и четырех детей, появился еще один младенец, за которого она теперь несет ответственность. Как соучредитель, прекрасно понимаю, что я в Москве, офис в Оренбурге. И львиная доля забот, конечно же, ляжет на плечи Оксаны. Но чем смогу, конечно же, я помогу, даже на таком расстоянии. Ну что же, с Богом!

Тем временем пролетели полгода, как не стало Сергея Борисовича. В ночь на 6 мая 2023 г. я вылетела в Оренбург. Там состоялось официальное открытие офиса Благотворительного Фонда Сергея Кузнецова «Белые розы» и при нем музея легендарного Маэстро, где были представлены любимые предметы обихода Сергея, одежда, его любимый инструмент и плюшевый лисенок, который был свидетелем рождения многих хитов гениального поэта-композитора. Чтобы все это увидеть и почтить память Сергея Борисовича, со всей России съехались поклонники его творчества. На открытии присутствовали все учредители Фонда, пресса. И полной неожиданностью для нас стало присутствии на мероприятии одного из недоблогеров, который лучше нас самих «знал» жизнь Сергея, мою жизнь и жизнь Оксаны. И пришел своими глазами увидеть «убийц» и «соучастников» ликвидации Кузнецова. И ведь не побоялся угоститься из наших рук мороженым. Он стал свидетелем искренних эмоций, слез, переживаний, когда мы делились с поклонниками подробностями последних дней и часов жизни Сергея. А по возвращении собрал почти двухчасовой детектив, о том, как я и Оксана убивали Маэстро. Слов нет, чтобы подобрать эпитеты этому поступку. Ну, оставим это на его совести. Да и бумеранг еще никто не отменял. Справедливость все равно восторжествует. (P. S. Пока писалась книга, пришла новость, что на него заведено уголовное дело за клевету. Договорился).

Седьмого мая мама, все близкие, друзья и поклонники Сергея Борисовича собрались у его могилки, чтобы почтить память безвременно ушедшего от нас основателя культовой группы «Ласковый май» и многих других проектов. Прошла траурная панихида. Этот день и несколько последующих я провела в Оренбурге с Валентиной Алексеевной, дала Оксане хоть небольшую, но передышку. Дома без Кузи очень пусто и грустно. Одиноко стоит синтезатор, издавая лишь тишину, лежит лисенок, вглядываясь в пустоту. На комоде стоит букет белых роз, воспетых Сергеем Кузнецовым. На подоконнике иконы – безмолвные свидетели молитв Сергея своему покровителю Сергию Радонежскому, в которого он так верил. И только Валентина Алексеевна каждый день приходит в комнату к сыну и часами разговаривает с ним.

Время безудержно идет вперед. Настал сентябрь, который так любил Сергей. В этом году он выдался очень теплым и солнечным. Самым значимым событием этого месяца стало открытие памятника на могилке Юрия Шатунова, которое состоялось в день его земного юбилея. 6 сентября ему должно было исполниться 50 лет. На мероприятие приехала из Германии семья Шатуновых – супруга Светлана с детьми Дэнисом и Эстеллой. Съехались сотни поклонников со всего Мира. Бронзовый Юра, в человеческий рост, с микрофоном, прижатым к сердцу, теперь встречает их с постамента, словно когда-то со сцены. И как всегда, могила утопает в цветах – преимущественно в белых розах, которые несут преданные поклонники Шатунова. Очень часто здесь можно встретить Евгения, который вот уже целый год следит за порядком на могилке, наводя чистоту и порядок.

И вот уже одиннадцать месяцев, как нет с нами Кузи. Тем чаще мама задает вопрос о памятнике Сергею. Надежда, что его Сергей Р. установит к первой године, тает с каждым днем, так же как и с каждым днем тает и здоровье Валентины Алексеевны.

В двадцатых числах октября, за три недели до годины Сергея, звонит Оксана и говорит:

– Лана, надо объявлять сбор на памятник для Сережи. Мама просит сделать его к године, край до 15 ноября. Она боится умереть, не увидев памятник своими глазами, не потрогав его, не обняв.

– Погоди, на памятник же Сергей Р. деньги отложил. Он же обещал установить?

– Не собирается он его устанавливать сейчас, сказал, что через 2–3 года хочет поставить достойный памятник. Мама просит сейчас, а не когда ее не станет, и именно такой, какой хочет она, а не Сергей Р.

Все полномочия по сбору денег и установке памятника мама передала БФ Сергея Кузнецова «Белые розы», и отныне этим заниматься будет Фонд совместно с мамой.

– Ну хорошо, сборы я объявлю. Но поговорить с Сергеем Р. все таки надо. Может, он переведет хоть какую-ту сумму.

– Ну попробуй, – говорит Оксана, – только я очень сомневаюсь, что что-то из этого получится. Он не собирается этого делать.

Я завершаю разговор и готовлю посты в соц. сети для объявления сборов. Перед их размещением пытаюсь дозвониться до Сергея Р. Абонент не отвечает. Возможно, конечно, отсыпается, т. к. ребята из студии вчера проводили «Творческий вечер Сергея Кузнецова» в Санкт-Петербурге и вернулись в Оренбург только под утро. Ждала, что перезвонит, но нет.

Творческий вечер Сергея Кузнецова… Когда мама Сергея, Валентина Алексеевна, узнала, что ребятами из студии в октябре-ноябре планируются творческие вечера ее сына, приуроченные к године Маэстро, умоляла ребят этого не делать. Объяснила это скорбными днями, и концерт она расценивает как пляски на костях. Попросила воздержаться на два месяца, а 6 января спокойно его провести и приурочить к земному 60-летию Сергея. Но никто ее слушать не стал. Подготовка к концерту в Оренбурге 5 ноября 2023 г. шла полным ходом. Сергей Р. четко дал знать, что вечер памяти состоится во что бы то ни стало, солисты все будут работать бесплатно, отдавая дань памяти Маэстро, а все деньги пойдут на установку памятника. Он сделал еще одну попытку уговорить маму, чтобы она дала разрешение на проведение концертов. Мама в очередной раз повторила, что никаких концертов быть не должно, это пляски на костях. И что памятник Сергею надо сделать в ноябре, так как у нее уже возраст, неважное здоровье, и что памятник она хочет успеть увидеть своими глазами. Разговор завершился ничем. Маму не услышали.

После того как новость о сборе денежных средств на памятник С. Кузнецову разлетелась по соц. сетям, вполне логично стали прилетать вопросы типа: «Деньги же собирал Сергей Р., ему же уже переводили. На какой еще памятник собираете?» В век интернета и социальных сетей любая информация разносится молниеносно, и общественный резонанс не заставляет себя ждать. Чем ближе година Сергея, тем сильнее накалялась обстановка. Общество поклонников творчества С. Кузнецова разделилось на лагеря. Одни ничего плохого в концертах не видят, считая, что ребята молодцы, проводя концерты, даже вопреки мольбам мамы. Сергей Р. правильно делает, что собирает деньги на хороший памятник и установит его, когда будет вся необходимая сумма. А мама уже старая, мало чего соображает и вообще в силу возраста ей уже ничего не нужно. Оказывается, это Оксана и я настраиваем маму таким образом. Другие приняли сторону мамы, считая, что нельзя переступать через ее слова. В чем спешка, почему концерт и впрямь нельзя провести 6 января, как она просит? И вообще, какое отношение к памятнику на могиле Сергея Кузнецова имеет один из солистов его студии? Кто такой Сергей Р.? У Сергея есть мама, родные, доверенные лица в конце концов. Ей, и только ей решать, каким должен быть памятник ее сыну и когда его ставить. Третьи заняли позицию наблюдателей, моля Бога о примирении сторон.

Пока посты о сборах денежных средств на памятник распространялись по всемирной паутине, доверенное лицо мамы Ринат М. дозвонился до Сергея Р. Диалог получился так себе. Все сводилось к тому, что денег маме на памятник он переводить не будет. Если мама установит памятник, то он его разобьет и через три года поставит свой. На что Ринат М. предложил поставить этот памятник… у себя на даче. Разговор на этом был завершен.

Наблюдая за всем происходящим, у меня волосы дыбом становятся, и в голове все это не укладывается. Не понимаю я, почему Сергей Р. так себя ведет, что с ним происходит? Ринат М. четко разъяснил, что по всем документам участок под погребенье принадлежит маме Валентине Алексеевне Кузнецовой. Никто кроме нее (или ее доверенного лица) не имеет право что-либо делать на данном участке. Любое действие на могиле приравнивается к акту вандализма. И потом, могила Сергея находится на месте для «Почетных граждан Оренбурга», и там есть определенные требования к надгробиям. Это с юридической точки зрения. Но ведь есть и моральная сторона вопроса. У Сергея еще жива мама! Это самый близкий и родной ему человек. Кто, как не она, имеет моральное право установить памятник тогда, когда она считает нужным, и таким, каким она считает нужным? Она мама!

У меня вообще возникает такое ощущение, что Сергей Р. после скоропостижного ухода Кузи из жизни просто впал в какое-то шоковое состояние, потерялся что-ли. Да и все мы, кажется, потерялись. Каждый переживает эту потерю по-своему. Кажется, что он не понимает, что ему теперь делать, и не ведает, что творит. Конечно, это создает определенные трудности по многим вопросам, но и злиться за это на него не возможно. Эмоции немного иные. И я все же не оставляю надежду, что он еще придет в себя, одумается, как однажды уже было, и примет единственное верное решение – уступит маме.

В ответ на приходящие ко мне вопросы относительно сборов на памятник Сергею Борисовичу, происходящую ситуацию я пыталась объяснить на своих страничках в соц. сетях. В ответ в личку прилетело сообщение следующего содержания:

«Ландыш… не отстанешь от парней – встречу возле подъезда – прирежу как свинью. И вторую тоже (скорее всего, имели в виду Оксану). И даже сам Сергей Р. тебе не поможет. Привет тебе от братвы с Урала – Москвы – Барнаула – Питера… И помни, сучка… Одно движение или лишнее слово, и тебя не будет…» Подобного характера сообщение мне уже прилетало, правда, грозились притянуть по закону. И вычислить этого «смельчака» не составило труда.

Испугаться я, конечно же, не испугалась, но и без внимания этот факт не оставила.

В свете всего происходящего лучиком солнышка оказалось событие, которое меня очень порадовало. В ноябре последний ученик Маэстро, Семен Розов, выпустил альбом, который писался при наставничестве Сергея Кузнецова. Семен посвятил его своему наставнику и назвал «Мой Учитель». В него вошли самые последние работы Маэстро.

Пятого ноября концерт в Оренбурге все же состоялся. Я не сомневаюсь в том, что ребята выложились там на все сто, что творческий вечер Сергея Кузнецова прошел очень тепло и душевно. Исполняя песни Сергея, по-другому и быть не может. Каждый из них старался вложить в песни частичку своей души, тепла и любви к Сергею Борисовичу, отдать дань памяти своему учителю, почтить его память и постараться сохранить песни Маэстро в сердцах поклонников творчества гениального поэта-композитора. Но во всем этом есть капля дегтя. Концерт прошел наперекор просьбам мамы Сергея и в нарушение некоторых юридических аспектов. Все было бы иначе, если бы этот концерт перенесли на январь.

Сборы денег на памятник, несмотря ни на что, идут. Каждый поклонник творчества Сергея Кузнецова стремится внести свою лепту в памятник, переводя посильные суммы, чтобы таким образом отдать дань памяти нашему Маэстро.

Поклонникам творчества Сергея Кузнецова очень хотелось, чтобы в сборе средств на памятник приняли участие и приближенные Сергея, солисты, музыканты, которые так или иначе пресекались с Маэстро на их творческом пути. И я, конечно же, кому возможно, делала прямое обращение с просьбой содействия в сборах. Одно из таких обращений едва не обернулось для меня потерей веры во все. Пришел такой ответ:

«Ох, девушка, здесь о вас такое говорят… Вас и еще одну женщину М. называют аферистками. Поклонницы пишут, что вы нечистые на руку, ребята из студии Кузнецова называют мошенницами, которые собирают деньги для себя. Мы в растерянности, не знаем, кого слушать, потому что вас мы не знаем, о фонде не слышали. Поэтому давайте мы пока подумаем все-таки пару дней».

И тут у меня внутри оборвалось все! Как? Как ребята из студии, единожды уже убедившиеся в моей честности и даже извинившиеся передо мной публично, снова стали наговаривать на меня?! И я в сердцах стала высказывать, все, что у меня на душе. В ход пошли скрины с обвинениями и извинениями Сергея Р., и не только его. Сергей Р. был уже четвертым, кто принес мне свои извинения, разобравшись, что к чему. Также был приведен довод, что, если ребята из студии считают меня мошенницей, почему объявление о сборе денежных средств БФ Сергея Кузнецова «Белые розы», соучредителем которого я являюсь, висит на официальном сайте Сергея Кузнецова? Когда стала отправлять голосовое сообщение, от досады даже расплакалась. Ведь мне было так необходимо добрать денег на памятник Сергею, а если мне не будут верить из-за лжи, распространяемой ребятами из студии в том числе, я не смогу этого сделать. Но маленькая надежда на благополучный исход этого моего обращения все же оставалась, так как моя собеседница читала меня, выслушивала и даже отвечала. Я чувствовала, что она, в отличие от многих, не просто слушала меня, она пыталась услышать. Так же моя собеседница поинтересовалась, где сама карта для переводов. Я перекинула ей номер моей карты, и р/с БФ «Белые розы». Собеседница обещала все передать адресату. На этом разговор был завершен.

Ночью того дня я вылетала в Оренбург на годину Кузи. У могилки планируется панихида. Рано утром я была уже в Оренбурге. До панихиды оставалось 2,5 часа, я решила съездить к Кузе раньше, пока там никого нет. Но уединиться не получилось. На могилке уже были люди. Пока завязывала на венок траурную ленточку, которую я решила обновить, мысленно просила Кузю помочь в создавшейся ситуации. Ведь то, что происходило вокруг памятника для Сергея, не лезло ни в какие рамки. Я просила его вразумить Сергея Р., чтобы он перевел деньги на памятник, и стороны наконец пришли к согласию. Просила, чтобы помог мне вновь обрести веру в себя, в людей. Поговорив с ним, поехала обратно в город, надо было что-то перекусить. После к началу панихиды поехала снова в Степное. Практически вместе со мной приехал и курьер с корзиной красных роз для Сергея Борисовича от моих девчонок из чатов «Тимур и его Команда» и «Книги С. Кузнецова». Только возложила цветы, подъехали Оксана с Ринатом, привезли Валентину Алексеевну. Следом подъехали и родные Сергея. Подъехали ребята из студии, друзья Маэстро и просто поклонники его творчества. Началась панихида. На маму Валю, конечно, было больно смотреть. Хотелось ее обнять и постоянно быть рядом. После панихиды мы еще с полчаса постояли у могилки, дали Валентине Алексеевне побыть с ее Сереженькой и поехали домой поминать его. За столом были только самые близкие Сергею люди. На поминальный стол Оксана собрала все, что любили Сергей при жизни и мама Валя. Были и слезы, и анекдоты. Кузя их любил, особенно когда на душе было тяжело. Когда все разошлись, мы с Оксаной вдвоем остались попить чай, поговорить. И в этот момент пришло сообщение, оповещающее о поступление значительной суммы денег. Я долго не могла найти отправителя. А когда нашла, радости не было предела! Написала та самая моя собеседница, которая была в замешательстве от той информации, которая гуляла обо мне по сетям. Они мне поверили! Поверили! Этот факт придал мне новых сил, веру в себя, в людей. И я снова убедилась, что вся сила – в правде! Что есть еще здравые умы. Мне через многое пришлось пройти за этот год. Безудержное счастье в один миг сменилось невыносимой болью и страданием. Хейт, травля, предательство, недоверие, обвинение, ложь и клевета преследовали меня все это время. Но наряду с этим в большинстве были те, кто был рядом со мной, поддерживал и придавал мне силы. Я столкнулась с вещами, о которых и не подозревала. Стала по-другому смотреть на жизнь. Я изменилась и стала сильнее. Но неизменным осталось одно. Вера! Вера в то, что вслед за черной полосой всегда придет белая. Справедливость восторжествует. Всегда найдется тот, кто не позволит мне сломаться. Потому что рядом со мной мой ангел-хранитель!

Вот на такой позитивной ноте я покинула Оренбург.

Как и год назад, Кузя прошептал мне:

– Ланка, я с пилотами договорился. Катастрофы не будет.

Самолет разбежался по взлетной полосе и взмыл в небо, словно птица, оставляя за собой огни уже ставшего дорогим моему сердцу города и унося меня снова туда, откуда начиналась эта история. Я не знаю, что меня там еще ожидает, но знаю точно: мне придется через это пройти!

P. S.

К тому времени, когда книга была готова к печати, пришло известие, что эскиз памятника на могилку Сергея Кузнецова уже доработан. Мама Валя лично контролировала процесс и вносила правки до тех пор, пока памятник не устроил ее всецело. Даже на том этапе, когда ей предоставили просто готовый макет и шел сбор денежных средств на него, казалось, сердечко ее успокоилось, и она вздохнула с облегчением. Осталось сделать памятник и установить его. Хотя бы успеть сделать, чтобы, как говорит Валентина Алексеевна, она смогла увидеть его, потрогать, обнять и благословить его при своей жизни. Две трети суммы на памятник уже собраны. Решила сделать еще одну попытку договорится с Сергеем Р. Позвонила ему:

– Сергей, привет! Нам смета пришла на памятник. Но цифра больше получилась, чем мы ожидали. Можешь нам, пожалуйста, помочь, перевести недостающую сумму?

– Я не знаю, подумаю, – ответил он.

Условились созвониться в определенное время.

Звоню в назначенный час. Абонент не отвечает. Внутри все обрывается. Неужели – нет? Этого не может быть!

Еще одна попытка что-то изменить. Отправляю сообщение:

«Сергей, давай поговорим. Всегда можно прийти к компромиссу. Мы тебе не враги и не конкуренты. Все решаемо, но надо говорить!» Тягостное ожидание. Через час приходит сообщение:

«Я еще на работе, когда освобожусь, не знаю. Деньги переведу в ближайшие дни».

Ура! Спасибо, Сергей! Я верила в тебя! Я знала, что все будет хорошо! И тут же отправила ответ:

«Хорошо, Сергей! Спасибо большое!» Через пару дней на счет фонда от Сергея Р. пришла недостающая сумма. Слава Богу. Сборы на памятник закрыты. Душа мамы успокоилась. Как только позволят погодные условия, памятник будет установлен.

Все хорошо, что хорошо кончается.

Хочу поблагодарить всех тех, кто не остался в стороне и помог в сборе денежных средств на памятник Маэстро, отозвался на просьбу Валентины Алексеевны. В том числе неравнодушную команду ребят одного топового проекта федерального телеканала, которая внесла внушительную сумму. Также одного из участников легендарной группы «Ласковый май», который внес значительную сумму, но пожелал не афишировать свой вклад. Спасибо каждому, кто отдал дань памяти гениальному поэту-композитору Сергею Борисовичу Кузнецову, который при жизни стал народным, легендарным, любимым. И поклонники его творчества подтвердили это не просто словом – делом, внеся свою лепту в создание памятника, самого народного памятника!