Александра Шалашова – поэтесса и писательница, финалистка премии «Большая книга» и дважды лауреатка премии «Лицей».
В сборник вошло несколько поэтических циклов. Все они, обращенные к кому-то (или ни к кому), – совершенно искренние, тонкие, «на разрыв». Александра легко и смело работает с образами – пара строчек, а вокруг уже блестят звезды, собираются в охапку цветы.
«Когда ты поэт, у тебя есть только два состояния. Первое – ты пишешь и слушаешь. Второе – когда стихи уже написаны и ты живешь в вакууме и пустоте. Это совсем другая пустота, не пустота гудящего или скребущегося слова». –
v 1.0 – создание fb2 – cleed
В оформлении переплета использованы фотографии Марии Шлыковой
Иллюстрации в блоке Владиславы Тишко (Leepsh)
© Шалашова А., текст, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Звучащая внутренняя речь, неостановимый (читай, непрекращающийся) внутренний монолог заставляет тебя все время прислушиваться. Не к себе, к другим. Это парадокс. Кажется, уйди в себя, в свой щебет, в свою темноту. Но нет, нам всегда нужны чужие голоса.
Вот женщина стоит в переходе метро, продает ягоды (а ты выходишь из подземки). Что мне эта женщина, что автору эта женщина?
Но женщина стоит там и становится темой стихотворения. Для этого у автора должен быть особо устроенный взгляд – и хищный одновременно, и равнодушный.
Нас предадут, мы выйдем из метро и пойдём.
Так герой какого-нибудь нового фильма выходит и идёт. Он идёт не мимо зданий и не сквозь толпу, он идёт через стихи. Как будто через собственную пустоту.
Стихам нравится эта особая пустота.
Она особая – тягучая, чем-то наполненная. Стихи, собственно, и есть оксюморон: наполненная пустота. Попробуй пересказать стишок – ничего не получится.
Ну сижу я на балконе, ну на другом какие-то дети. Мальчишки. Кажется, они говорят обо мне. Чушь какая-то, а в стихах всё получается.
Больше всего в стихах мне нравится эта наполненная пустота. Жизнь – это и есть пустота. Клейкая, плотная, шебаршащаяся.
Всё, что останется у нас от жизни, – это тоже она, пустота. Пустые рамки от портретов, место рядом с тобой, где когда-то спали, зеркало, которое отражает уже не вполне тебя.
Когда ты поэт, у тебя есть только два состояния. Первое – ты пишешь и слушаешь. Второе – когда стихи уже написаны и ты живешь в вакууме и пустоте. Это совсем другая пустота, не пустота гудящего или скребущегося слова.
Но потом опять приходит звук – и начинает плести свою историю, складываться в новый, непонятный сперва узор. Но вот же он, перед тобою текст, смотри: он живой. Его нельзя уже затолкать в твою золотую голову обратно.
Нет, Таня не выйдет. Она уже сорок лет не выходит.
Нам жалко себя, нам жалко невышедшую сорокалетнюю Таню. Но у нас есть утешение: мир наших стихов куда сложнее, чем нам показалось раньше. Тетя Таня когда-нибудь выйдет и такое нам скажет…
…Прочел тут недавно. В Москве спасатели приехали вскрывать захлопнувшуюся у кого-то дверь, открыли, но потом случайно закрылись сами. Проверяли: все ли теперь нормально. Захлопнули дверь со стороны квартиры, а инструменты остались снаружи. И дверь снова предательски решила не открываться.
В общем, этим спасателям пришлось вызывать еще одних спасателей.
Это же про стихи.
И Александра Шалашова это отлично знает.
Мы открываем один текст (должны его открыть), оказываемся в нём, и теперь нам нужны новые инструменты, чтоб перейти в другой. Потому что старые инструменты остались за дверью. А вызвать на помощь некого. Только всё сами, сами.
И вот ты пишешь новый тест, новое спасительное стихотворение – и всё повторяется заново.
и вот дали сердце –
чувствительное ко всякому шороху
прыжку синичьему
писку ласточки
ласковые руки
расположенные к тонкой работе
биению струны
трепетанию ивы
течению ветра
и как же выходит что ни к чему
не приспособлю и не прилажу
плывут в конце долгого дня
изломанные
ветви реки
утки реки
трупы реки
нигде ожидая меня
в соловьином саду
возле самой Волги-реки
среди песен любви не моих
поднимаются травы
голос в горле затих
притаился прислушался
как говорить не страшась
не заливаясь румянцем
и не путать паронимы
размышляя полночи
как ты сказала тогда
эффективный или эффектный
ничего-то не можешь
а ещё учишь детей
притворяешься смелой и сильной
– необъяснимо
соловьи окликают друг друга
и черёмуха завтра расправит тонкие кисти
наблюдая первых существ апреля:
мать-и-мачеху теплоцентрали
насекомых со многими именами
птиц со многими голосами
самих по себе возникающих и живущих
детей с пластмассовыми самокатами
детей в крошечных ботиночках на липучке –
посмотришь и умилишься маленькому
к восторгу существующему в природе
локоны реки
под металлическим гребешком
самолёта – вот сейчас распутаешь
заплетёшь косы
серой лентой моста
отправишься на свидание к великому океану
там отрешишься от тревог и потерь
когда потеряешь дорогу в огромном городе –
время идти к реке
звучащая внутренняя речь
неостановимый монолог:
не остави меня Господи
когда скворцы расклюют
сердца
бузины паслёна и переступня
не доверив мне ни
единой вишенки
ни одной капельки крови
посади меня в Твою горько-прохладную землю
полную белых корней
косточек птиц и полёвок
и полей
наш перемешанный прах
серебристой росой
ибо мама всегда называла так слёзы Твои
в неназванных переулках
время велосипедных покрышек
солнечных бликов
воды без сиропа
неумолкающих голосов одноклассников
до сих пор спорящих:
а выйдет ли Таня
а будет ли Таня
в светло-желтом кримпленовом платье
или так и останется в окнах первого этажа
в зелени пятен ветрянки
мареве ртути?..
и почти сорок лет не выходит Таня
но всякий раз
стоя в пробке у арбатских ворот
невольно поворачиваешь голову:
вдруг да пройдёт
в золотой короне
первых апрельских купальниц?..
и без слёз чай горек –
прорастает полынь
сквозь предплечья:
вот сейчас взмахну сильными
полынными крыльями
рассекая волны и ветер
не упаду в радужные блики
водоотводного канала
полечу к солнцу
там увижу Того
кто всё поймёт
не осудит не посмеётся
но всмотрится
не дрожащей рукой
стряхнёт с ресниц
невидимые
семена
всенощное бдение
неслышно разливается по вагону
подчёркивает обстоятельства
три точки три тире три точки
нет перепутала
исправила
красной капиллярной ручкой
с лица стёрла
выступившую
капиллярную кровь
– что за узор на платке:
мережка нежности
шёлковые кресты памяти?
сонмы ангелов
на кончике иглы
наблюдают не вмешиваясь
улыбаются точно десятилетние дети
которым дальние родственники
ерошат вихры восторгаются –
и неловко но что сделаешь
стоят терпят
но стоит только отвернуться тёте
с тяжёлыми вечерними веками –
так побегут в белых теннисных туфлях
в разросшийся старый сад
но что там в глазах
у самого маленького и неприметного ангела
с капельками веснушек на скулах и
подбородке?
вот сейчас отвернёшься и убегу
рубить деревянным мечом
солдат страшных зарослей борщевика
тогда отпразднуем победу над смертью
в саду возликуем
десять лет слушаешь
и лампа не горит –
и вроде волосы отросли
исчезли ямочки на щеках
и в глазах недрожащее стекло ледяного трамвая а –
но вслушиваешься
роса светлого дня
в рот течёт
на языке разгорается сладким
молочным сахаром
что делала бабушка на сковородке
он горел-горел
он белел-белел
под потолком кухни запах долго стоял
возвращался сном –
вот тогда
обжигаешь язык
выговариваешь
слово
неостановимые слёзы
произросли
проистекли
из маленьких острых букв
вонзившихся глубоко в глазницы –
с каждым всхлипом
чернильная чёрная строчка
на щеках стынет
проступает больничным штампиком на подушке
на руках аленькие цветочки
следы ожогов от вишнёвых приторных
сигарет:
приходят жуки-пожарники
собираются пеночки
клевать веточки
говорят –
вот сейчас затопчем пламя потушим
подуем на душу
залижем ссадины на коленках
вытащим голубые венки
что тревожат-болят
растащим по улицам-закоулкам
нового города
и тогда ничего не будет
ничего не останется
ни боли ни крови
ни обжигающего дыхания
непривычного узким ладоням
маленькие неважные обстоятельства
несутся по набережной не задевая
чуть притормаживая на переходах
сливаясь в единое разноцветное
когда к вечеру сохнут глаза
и уже не различаешь всполохи фар –
течёт огненная река
чайки перебивают друг друга
не остывает закат
золотой песок розоватая взвесь
я всё ещё здесь
недвижимая
ожидающая
когда среди всех существ выбирают павших
когда кольца город сжимают
когда тревога виски сжимает –
и я исступлённо-живая
и так страшно
страшно
начинается так:
вспыхивает на кончике указательного
пальца левой руки
потом продолжается
доходит до сердца
там промельк отсвет свист
листик серебристого тополя
найдёшь в оборках
выходного платья
и сразу видишь –
и летний дождь
и церковь на новом арбате
проведи ладонью по белой стене
потом прижми к лицу оставив живые
блики на ресницах и под глазами
выходи на божий свет
любовь славить
величальные петь
говорить маленькими словами
на ладонях проступают ответы
на незаданные вопросы:
святые переводчики
высматривают в чужом алфавите
знакомые очертания:
птицы парящей во влажном воздухе
города глядящего в отверстый колодец неба
девушки несущей кружево незабудок
далёкому возлюбленному
и когда
они перетолкуют
мои жалкие невнимательные слова
на языки деревьев и трав
я онемею
сотру в кровь ладони нежной корой платанов
переходя людную площадь
услышать проще
эхо сердца
сжатого рёбрами
стиснутого
кровоточащей
совестью
горькой виной
– так ничья собака
почувствовав
тепло ладоней на холке
бежит следом
не отстаёт долго
в надежде
что ласка повторится
когда-нибудь
не сейчас
может быть за углом этого дома
в конце бульвара
на пешеходном переходе
а она лохматая такая
большая
ну что ей сказать такого
чтобы разуверилась и отстала
трёхпалая воробьиная лапка
неощутимо касается
а хочется
чтобы сильно
чтобы набухли бороздки кровавые
– зарубки памяти
неслучившиеся слова
ремешок часов
что не носила
без того наблюдая
горькое время
две канцелярские кнопки
держащие напротив сердца единственную
общую фотографию
Москва из пипетки
капает слёзы в глаза
просит запрокинуть голову
ни в коем случае не опускать
иначе горячее раскалённое
упадёт на асфальт
прорастёт ясенем
обернётся садом
этот город не наш с тобой александра
александра
до сих пор не выучила улиц и переулков
но он заглядывает в окна утром
не свою ли песню я в нём найду?..
гладкие камешки во рту
ялюблютебяялюблютебяялюблю
перекатываются
тренируя речевой аппарат
оттачивая политическое красноречие
когда белый вечер
наступает на город
путая ветви
проводов трамваев
омывая мертвенным светом
лица идущих с завода без сил –
только и думаешь
как будешь отчётливо произносить
приносишь кому-то сердце
в окровавленных ладошках
говоришь вот не знаю что делать
бьётся никак не может устать
заводной игрушкой ходит по комнате
и хоть бы утихомирилось
хоть бы умерло
так ведь нет
сколько мне
ещё терпеть
его нелепые судороги всхлипы стоны
трепетание крыльев нездешней птицы
говоришь вот может
тебе
когда-нибудь
пригодится
в горькой бездомности
богооставленности
останавливаешься напротив
детского сада
в котором пустые турники и веранды
поляны подорожника
ветви рябин
и рябит
в глазах от непролитых слёз
и мерещится: всё же вернулись маленькие
загалдели защебетали запричитали
над мёртвой бабочкой
с пятницы пролежавшей на голубой скамейке
но разбежались не вспомнив ни отпевания
ни похорон –
где мой дом
где биение волн
о рёбра причала
когда не к кому возвращаться
когда не в чего превращаться
но ты вся из огня –
когда только один в младшей группе
безмолвствует не смеётся
Господи на скамейке под страшным июльским солнцем
не оставляй меня
не оставляй меня
лебеди мои гуси
несчастливые птицы
несите меня прочь от моего суженого
сорвите
померанцевые цветки
чтобы пали на землю
снегом негаданным
сединой ранней
одуванчиковым пухом
что последнее переживает
ветру внемлет
– лебеди мои
вскройте мне грудную клетку
клювами острыми точно слово
выхваченное памятью из тяжёлого разговора
вырвите сердце и бросьте в синее море
что навсегда сбережёт и взлелеет
– лебеди мои
возьмите глаза мои
полные тьмы и слёз и потерь
но только
возвращайтесь за мною
в мой город
где живая стою по колено
в солёной воде
в первых числах июня закат догорает в траве
вот и время тебе
посмотреть на осоку и сныть
представлять как по осени наледью тронутый
прах –
понимать что не вырастет сын
и не выйдет на берег смотреть корабли
и не спросит об их именах
любовь ходит по крышам
у неё лицо херувима с фасада Рождества
тоненькие слюдяные крылышки
едва проклюнувшиеся непрочные
но восточный
ветер крепчает
не оставит камня на камне
кирпичика на кирпичике всё сделает
чтобы земля снова была пуста и безвидна –
на щеке любви
прожилки тёмные кленового листика
пережившего осень –
или это в просинях трещины
морщинки усталой памяти?
но как потом будем дуть на израненные
коленки
когда спустишься
по ржавой пожарной лестнице
какие звёзды
нарисуем
животворящим йодом?..
невыговоренная нежность
подступила к самому сердцу
заколола неусыпно и неустанно
это зачем так со мной
зачем с нами
Господи ведь ты обещал мне слово
среди собрания птиц
всхлип ветра в аллее вязов
один-единственный лепесток сада –
не бери назад
дай мне выйти
закричать
зашептать
Господи кто бы и меня полюбил
кто-то всегда приходит и говорит:
давай умрем вместе
пусть былинка что останется от меня
пылинка ясеневое семечко
полетит близко-близко от раскалённых звёзд
а там гляди-ка твоя былинка
и золотые волосы
и рот помнящий снег
и лоб помнящий свет
неслышный крестильный елей
– а что если дальше вместе
в вечность звенящую лесными рассветными колокольчиками?..
кто-то всегда отвечает:
я не просил о твоей душе
да и на что мне твоя душа
так что слезами залей пожар отряхни песок
пыль –
и просто продолжай быть
просто продолжай быть
без меня засыпай
пусть роса течет из-под полуприкрытых век –
но потом будет другой человек
который скажет
давай проживём-умрём
по лесной тропинке пойдём вдвоём
и не надо слов никаких молитв
когда колокольчик уже звенит
и ты тоже слышишь что он звенит
у моего далёкого возлюбленного
тёплая золотая кожа
глаза из тёмного янтаря
пляшущие у зрачков искорки –
или приснился
его быстрый смех
его след на шее будто от вонзившейся серебряной цепочки
что от волнения сжимаешь сильно?
только бы не порвать
не прервать
солнечные лучи
бьющие в сердце
останься
или убей
пройди сквозь меня
стань памятью
пламенем
пеплом
у моего возлюбленного сильные руки –
не у него ли в ладонях яркая бирюза
моих слёз,
слюда сбившегося дыхания?..
в моём сердце застряла
острая ольховая щепка
– иногда почти не болит
а к вечеру начинает
колоть трепетать
ждёт нового
светлого дня:
взгляни на меня
когда моим голосом
мир говорит о любви
когда шелестят
в распахнутом небе
серебристые листья ольхи
неболинеболинеболине
в сухих глазах кровь застыла
царапиной-ранкой
не лучше ли будет прорваться
произнести
выплеснуть
на белое платье
столько крови
просто не может быть столько крови
дала себе слово написать
такой роман где за каждую проговорю:
обманутую усталую
обманувшую плачущую
господи пожалей меня
за всех женщин по разные стороны
но неразделимых
я ведь не сделала ничего плохого
только любила до боли
и вот боль становится слишком сильной
на грани переносимого
я будто к смерти приуготовлена –
обескровленная обескровленная
я не знаю как сказать ещё Господи
как обещать:
стану другой стану водой
криком чайки высоко над доками
над портовыми кранами
я не знаю как мне ещё петь
Господи:
что-то лопнуло не звенит больше
не верю что кончится не верю
что кончено
ведь струн было много
чтобы хватило на печальные песни
на величальные песни
на колыбельные –
но если вдруг Ты захочешь вдохнуть
в мою немую гортань пересохшую
глотку
немного воздуха тепла сердечного
знай что мне хватит надолго
бродить по свету
улыбаться детям
бросать монеты в кепки уличных
музыкантов
фотографировать корабли
но только не забирай Господи что дарил
не отнимай Господи что дарил
думала что всё кончится кроме любви
что хотя бы она останется
несклёванной ягодкой на снегу ноября
но до осени я
не смогу не дотяну – так
поэтому Господи дай мне сил выслушать
даже самые жестокие слова с высоко поднятой
головой
не расплакаться хотя бы под взглядом
говорящего
растерянным нежным
– но пузырьки глупой надежды
надуваются в лёгких:
вначале не чувствую думаю схлопнутся сгинут
но вот я уже рябина
в кроваво-закатных бусах
срубленная под корень
не хочется защищаться или молиться
и вот уже первая птица
заглядывает в глаза
выклёвывает ресницы
столько раз повторяла слово
что нужно ему приискать замену:
вместо люблю говорить
роща небо березовые серёжки
вместо люблю говорить –
птица ласточек неуловимых стаи
пусть не с тобой но давно смотрели
думали скоро ли успокоятся
смолкнут чтобы пришло затишье
перед грозой безымянным ветром?..
в августе будет у нас затишье
только пока не могу представить
веруя что цветут деревья
от единой твоей улыбки
всё говорю в темноту:
роща
ласточек
неуловимых
стайки
маленькие острые гвоздики
глубоко вонзаются в тёплые женские руки:
вначале нестерпимо больно
до вставшего в горле крика
до сбившегося ритма сердца
потом больно но словно бы переносимо
я не человек не зверь не лесная пугливая птица
плачу не вышло остановиться
на третьем гвоздике почти привыкаю к себе
израненной
думаю как красив
этот браслет пятен кровавых –
а дальше не чувствую:
через несколько месяцев
поднимая руку чтобы перекреститься
или смахнуть
горькую память последней слезы –
понимаю что рука не моя
и душа не моя
безостановочно звёзды болят
мои оловянные звёзды болят
терзают меня изнутри
глаза распахиваются в темноту:
что случиться должно чтобы
ты надо мной заплакал
чтобы не вспоминала запах
не перебирала слова в памяти
не нанизывала бисер
роняя с влажных неуклюжих пальцев
непроворной иглы
на голые острые коленки –
могло получиться
несуществующее растение
дивная птица
выходит песня
рваным знаменем
болит и трепещет
радость моя близок излом лета
время смотреть на себя притворяться правым
время вплетать в волосы горькие травы
но вот и я травинка под сталью ветра
радость моя и в глаза посмотреть не смея
привкус во рту пустой человечьей речи
произнести и пропеть невозможно нечего
время настанет тебя заслонить от смерти
радость моя над Москвой корабли по небу
и паруса их белые лён и хлопок
холодно холодно первый июльский холод
это излом пора принимать на веру
месяц на землю капля по капле воском
перед непобедимым войском фигуркой тонкой
я замираю я замираю только
радость моя ты теперь ничего не бойся
не я ли пою не я ли горю
не я ль говорю с тобой
но и в россыпи слов
в чёрных птицах нотного стана
не стала вдруг находить ничего путного
ничего подходящего случаю
как обрести мир
будущее
в хрупких предметах памяти
хотя вроде бы все прямо перед глазами
собирай пазл – выйдет литература:
в серванте молочная гжель
пианино «лирика»
огромная лакированная раковина
в восемьдесят четвёртом привезённая
с черноморского побережья
в берёзовой роще в тихой аллее
пахнет снегом прошлого травою скошенной
невидимыми маленькими фиалками
никого здесь нет
но только по цвету неба
лиловым росчеркам
белесым точечкам –
кисть встряхнули не завершив движения
я догадываюсь о Твоём присутствии
подозреваю смутно о Твоём присутствии
в каждой травинке вижу ликующее
подтверждение
речка шумит негромко
на грани слышимого
я к тебе
речка речка
сделай меня своей не отдавай никому
ни волку ни лисице ни сильному человеку
у которого в глазах золотистый мёд
когда он придёт
на высокий берег посмотрит
не оборвёт ни камыша ни травы ни веток ветлы
ничего не тронет не спросит
мол где та что пела плясала сплетала венки
но сама выйду
в белой рубашке
с речной лилией в ладонях
вот тогда шуми речка собирай камни
не дай мне
вымолвить слово что на губах застыло
не дай мне отправиться куда позовёт
золотистый мёд
всё течёт и течёт из его тёплых глаз
не изваяниями ли седыми дольменами простоим
до скончания века
последнего пылающего
заката?..
речка речка отдай меня сильному человеку
чтобы он надо мной не плакал
никогда больше не плакал
когда-нибудь я вспомню об этом с лёгкой улыбкой
как о чём-то значимом но исцелённом
уже не настолько болезненном
как ссадина с которой столько раз сдирали
корочку
лили зелёнку подставляли под горячую воду
думали не заживёт никогда
но вот гляди-ка гладкая белая кожа с едва
видимым
сизым отливом да и он исчезнет к концу августа
–
но сейчас сейчас
плещется тёплое радостное
у самого горла
спускается ниже
застывает комочком в груди
и столько любви
что воскресает белый шиповник парка
уже было осенённый смертью но нельзя никакой
заговорим ранку зашепчем
вернёмся вечером прибежим к родителям скажем
мы такое видели
столько любви
что яблонька-дичок обретает медовый вкус
говорить боюсь расплескать боюсь
вижу надежду за непроглядной тьмой
когда говорю с тобой
когда говорю с тобой
помнила-забывала говорила ночью
пусть тоска пронесётся над не коснётся
пусть ни памяти ни боли
ничего не сжимает сердце
железным обручем
а только пауза
за которую успеем выдохнуть
набраться храбрости
и сказать друг другу что собирались
ни о чём-то не умолчим:
я скажу что в конце мира у иссохшего древа
жизни наблюдая
булавочные головки мёртвых звёзд
только и вспомню имя твоё
и отпечатки ладоней на влажной коже
потом пусть хлынет
пусть судьба нарастает и звездопад
пусть от меня ничего не оставит
опустошит
а твоей души новое семечко прорастёт
проклюнется крыльями ангеловыми
голубоватыми перьями –
а ты скажешь нет потерь
нет тревог и потерь
никакого
дерева древа всё привиделось
живи радуйся вслушивайся в стрекотание
насекомых течение мира
черты милые беспрестанно узнавая
в незнакомых лицах в метро и в городе
только и думаешь
как там семечко проросло ли
долго ли
долго ли
дождя бремя на плечи –
принимаю всё
но и это преодолею
пусть вода сквозь меня течёт
заполняет внезапную пустоту
возникшую от твоего
отсутствия во мне
в голове
в комнате
в списке контактов
и бессонные слёзы капают
выжженные неяркой зарёй
новым утром
перламутр нежных губ
отколупывая наказываю себя
за что что любила сильно
но ни произнести не сумела ни выразить
ни даже написать стоящего стихотворения
рыбы дождя окуни божьей милостью
заберите мой онемевший рот
полный тревог
полный воды
горького воздуха
дайте другой
новый не мой немой
чтобы не говорил не пел
только алел алел
сорванной розой
я хочу чтобы это закончилось
чтобы кто-нибудь вырвал из сердца
ржавый осколок давно засевший
пока не началось заражение крови
(началось давно, но, может быть, ещё
не поздно что-нибудь предпринять?)
и сказал что я ещё полюблю непременно
по-настоящему
так же сильно но без боли
что Бог обо мне задумал то и сбудется
то и найдётся
и что Бог о тебе задумал того не будет
потому что оставил меня одну в темноте
а умереть хотела не умирается
выходи красавица
на деревянную набережную
на дощатый помост
красиво откидывай золотистые волосы
смысл оборачивается в руках твоих ярким
пламенем
летним огнём
нетревожным всполохом –
смысл всякой вещи
моря расколотого пополам
утёсом
птицы
уловимой едва
среди ветвей полных белых соцветий
ветер возвращается
из дальнего странствия запахом мяты
небо смотрит за нами
за руками сплетёнными
неразъятыми
на мгновенье едиными
небо всё впереди
небо всё впереди
не привязываться сильно
не говорить никому что любишь
потому что всегда неправда
любовь – ниточка завязанная
узелком на пальце
вторая и третья ниточка
кошкина колыбель
а чуть опустишь ладони
узор превратится в нескладный ворох
пустую путаницу пряжи
но знаешь
может это и было важным
мгновение
переплетение нитей
цветы и звёзды
смех и страдания
шиповник обескровленный сентябрём
но у которого памяти
до нового радостного апреля?..
пропадает снег
проступает роса –
как же мы думали что может быть по-другому
когда не беспамятная Москва над тобой
а любое небо
смешанный лес
в котором ольха и клён
клейкие образы прошлого
предстают опушкой нескошенной
никем не тронутой
от века не виденной
высокой травой
вот в тебя Бог всматривается
говорит
уйдёт снег –
и ступай себе
ищи себя
находи в ягодах
стань дроздом-рябинником
отрасти пёрышки воробьиные
мех куницы
лягушачью тёплую кожу
так и пойду я Боже
полечу я Боже
поползу
всем собой
сам по себе
сквозь твой несказанный лес
мы откроем глаза в раю
а там над нами склонится тот кого
ожидали кто снился
от холодных слов ледяных объятий
кого не спали
или просыпались три раза за ночь
и никакого вчера
никаких бутонов сигаретных ожогов
запястьям
никаких бисеринок слёз ресницам –
кто боится
выкрикнуть на весь божий мир
на весь божий холм
своё горячечное люблю?
ничего не боимся
когда сухая трава цепляется за подол
льняного белого платья –
когда мне не хватает его
когда тебе так томительно не хватает его
встанем узнающими
встанем памятливыми
но не расплачемся
на этом холме никогда не расплачемся
больше
пусть хватит любви
медных монеток
что кидаем в воду реки
вернуться
выплыть
узнать очертания вокзала
вспомнить фамилию архитектора
непоправимо умершего ставшего яблоней
голубем мальчиком с льняной чёлкой
когда воззовут трубы рая
мы выплываем
когда выкрикивают фамилии
делаем шаг из строя
нам сегодня
любить так сильно чтобы кровь шла
из трещины неба нёбом
не станем выплёвывать станем с закрытыми
о любви не рассказывать
но пусть
на лучи неяркие сентября
маленьких и больших зверей её хватит –
вот течёт по капельке
неподдельным кораллом ложится на ворот
белой рубашки
и никакими речами у нас не допросишься
чтобы молчали
пока наша нежность безмерна
и чаем воскресения мёртвых не чтобы
молчали
а чтобы люблю отвечали
на
каждое
прикосновение
ветра
в вещем сне с пятницы на субботу
становишься тем кем загадывал
сощурившись на высокое весеннее небо:
смотрителем звёздного ветра
полярных сияний
солнечных вспышек
дышишь легко
не сминаются простыни
прошлое протягивает маленькую ладошку
и говорит – когда вырастешь
не будет проблемы электронных нейтрино
тоски и старости
станем с тобой высокими
зоркими
всё-всё увидим насквозь
нащупаем правду
оставим после себя ряды вычислений
и огромное несказанное счастье
человечеству
деревьям и травам опавшим
и когда просыпаешься понимаешь –
всё правда
и свежа память о рае
и нашей неслучившейся встрече
и звёздный ветер волосами играет
шепчет
когда нашариваю
слова любви в палой листве
всякий раз думаю –
поймешь ли
что означает медный кленовый листок
легко дрожащий в руке
легко плывущий в реке
ожидающий воскресения весной
или тебя
или подумаешь:
небо беспечальное над Москвой
даже не верится что октябрь
да и мне не верится что октябрь
соскоблили с сердца патину
открылось алое
звенящая бронза
тронь только
и встану горькая
тронь только
и стану колоколом
благовест
тихую песню
несёт ветер
над полями-лесами
в которых звери перекликаются
детскими голосами
где над елями зарево –
встретимся завтра:
будешь в рубашке
нетронутой белизны
ударишь
и обрету язык
мой живой стремительный резкий
стану зализывать раны порезы
ссадины
стану зверей уговаривать
не рычать и не плакать
но мчаться по белому полю
не оставляя следов лёгких лап –
вот ты спускаешься с колокольни
рассветёт едва
в глазах твоих нестерпимо-яркое золото –
звоном
исходить мне
провожая в дорогу в белое поле
всё помнить
_________________
вошла в комнату
остановилась перед
зеркалом в тёмной деревянной
оправе
подумала
вот порядок вещей неизменный
неизменяемый
вот тушь осыпалась с ресниц
вот помада забилась в морщинки
вот лямка лифчика перекрутилась
поправила
впереди жизнь длинная
но настало время менять имена
поднесла руку к лицу ‒
пахнет
ясеневыми семенами
выныриваю из сна в котором ходила
по перрону с маленькими:
они терялись особенно один с отросшими
тёмными волосами
отставал не откликаясь на объявления
громкой связи
мальчик вернись под красные своды собора
вокзала
тебя ожидают братья взволнованная
учительница
которая затеребит затрясёт за плечи
куда ты куда в безвидную ночь вечер
когда разгоняется скалится завывает
пригородный электропоезд Москва – Голутвин
следующий со всеми остановками кроме
в чёрное пространство небесной тверди
обещай что выйдешь на станции виноградово
слижешь терпкую оскомину с губ
скажешь дяденьке-милиционеру сколько лет
как зовут оценку по географии
перечислишь названия великих озёр
назовёшь площадь поверхности
среднюю и максимальную глубину
опишешь бороздки прорезанные
ледниковыми языками зеркальный блеск
древнюю мощь
обещай что выйдешь из поезда в воскресенске –
но как же моё паломничество
отвечает мальчик с отросшими тёмными
волосами
и глаза его полны любви неизбывной жалости
и обнажённые тени свечей скользят по стенам казанского
выжигая слёзы в глазах заблудившихся
отъезжающих
четырёхлетние встанут в окнах детского сада
замашут руками платками плюшевыми медведями –
сердце твоё не отпустят
сухая малина лежит в ведре и среди неё –
жемчужины серые лесные клопы жала пчелиные
садовый мусор
сейчас переберём всё уберём
встанем с плошками туесками
на обочине проспекта ленина:
это кровь или выступил сок ягодный
покупающий пластиковый стаканчик за триста рублей
глядит на наши руки и ногти сорванные расковырянные
спрашивает обо всём жалеет
кто этот дядя возле метро папа кто
мужчина не останавливается тянет вслед
четырёхлетнюю в розовой юбочке
слишком тёплых колготках
мы сидим на улице имени
имени героини
героя советского союза
полины денисовны осипенко
над нами ветви персидской сирени яркие
длинные
полина на фотографии в лётном шлеме
в самом деле больше похожая на молодого
мужчину
ничего не выдаёт
даже губы
даже глаза сейчас чёрным затопленные
но наверняка бывшие светло-синими
так под открытым небом июля
полным конденсационных линий
я говорю тебе:
как вышло живу здесь почти три года
но головы ни разу не поднимала
а над нами высо́ко деревянный Христос
разводит руками
пахнет мхом светлым березняком
тёмной дубравой
а глаза-то провальчики
все мизинчики-пальчики
каждый в цельности всякий в отдельности
слеплен из глины древесной
тонко выточен
а лик-то
личико
сухое суровое
сведённое судорогой
боли-тревоги
точно завтра ему
точно утром ему
а он боится идти не хочет
ходит смотритель зала
приглядывает
чтобы мы не касались
вышивок бусин
железных орудий охоты
чтобы только смотрели глазками
на блёклые краски
где охра где зелень
чтобы вышли
из этнографического музея
не заметив в смерть отворённых окон
а у бога нет
ни одного дерева
ни яблоньки ни рябинки
ни одной вишенки
ничего не растёт вверх
ничего-то над нами не высоко
я сказала: давай посмотрим озеро
в котором купались маленькими
ловили рыбу на удочки без крючков и лесок
бросали крошки которые кто-то склёвывал
хотя не водилось уток и лебедей
не было жилья человеческого
только серебряной лебедой и лиловым
татарником заросший пустырь
там мы взрывали петарды в красных
бумажных обёртках
и в воздухе пахло порохом как на войне
мы проходим мимо двухэтажных зданий
асфальтом
в котором лежат корни деревьев мимо
остановившихся
аттракционов мимо колясок с сидящими
маленькими
скоро вырастут и пойдут сидеть над озером
ронять пивные бутылки гречишную шелуху
тихие слёзы
мы видим металлическое ограждение
выкрашенное синей
двадцать лет назад
краской
но ни озера
ни татарника
ни лебеды
только поднимаются новостройки звенят
трамваи
ты сказал: давай ловить рыбу на удочки
без крючков и лесок
мы нашли две сухие длинные ветки
перелезли ограждение
сели на краешек
опустили босые ступни в холодную воду
коснулись дна тёмного илистого
ловись рыбка большая и маленькая
ловись рыбка большая и маленькая
бу́ди милостива
нашариваю в темноте слёзы ветра:
мальчик протягивает герберу
что в руках разлетается лепестками
зарывается в землю
в ней тысячи тысяч таких
муж поднимает руку
не даёт денег на общих детей
не выносит необщего выражения лица
только и слышишь: проще проще тогда поймут
строишь тюрьму из пирамидок пустышек
баночек яблочного пюре
сваренной в молоке пшёнки
размокшего хлеба
где бедная
гербера твоя
зазвенела на волжском льду
вот сейчас позовут пойду
на губах черешневый сок прощания
сладковато-терпкий привкус
это почувствуем
но никогда больше не остановимся
у выхода из метро
где у женщин
полные вёдра ягод
скоро солнце зайдёт
потекут через край вёдер
кровавые ручейки
добегут до волги
которая шепчет мол
заплела тебе косы
дала живые слова
ну как теперь ты меня предашь
забудешь моих юрких рыбок
и как светло было
господи как светло было
серебрилась волна
ну как же теперь я тебя предам
вот выходит жёнка-наважница несёт головы рыб
бредёт мелководьем
водой что никак не начнётся
если воды долго не будет
то как будут её мальчишки
как посмотрят в пустые руки
заглянут в пустые медные котелки?
что скажет муж
ушедший в закатное солнце
в бархат ночи?
кто вернёт отступившую воду
кто прогонит голодных чаек
из песка выберет острые ракушки
хрупкие косточки смертных речных существ?
белое бессонное солнце разве что
его взгляд чистый
вот выплывает навага
навстречу смерти самой
сверкают бисерные мониста
пригоршня волжской воды
белый дым
по мелководью поднятого песка –
так дети бегут не замечая нас
к своей радости и прохладе
и на жёлтеньких их купальниках
мельтешат якоря
в догонялки играют чудесные звери
никогда не догонят
над слабыми сжалятся
в жарком ветре
перекликаются звонкими голосами –
что с нами
не так
так давно беспощадно не так
если мой нерождённый сын
тоже бежит по отмели с этими маленькими?..
говорит беспамятное нутро:
никого никого никого
никого не выношу никого
впервые за месяц
ставлю на стол
вторую тарелку спагетти в томатной крови
в прозелени базилика
а ведь думал
что ты уже никогда не приедешь
______________
помнить объятие лёгкое необязательное
прикосновение имеющее значение
только для безраздельно влюблённого для одного
а для другого мимолётное радостное
не оставляющее следа
но только через несколько месяцев
раздеваясь в ванной перед слепым тусклым зеркалом
он вдруг заметит красную точку на шее
попробует оттереть смахнуть
потом забудет сроднится
а это слеза твоя тяжёлая жгучая
и как тогда проступила что не заметила
светлая и прекрасная дева любит меня –
смотрите вот она спускается с холма
звенят серебряные подвески на её поясе
развевает ветер прядки у её висков
на её башмаках грязь и свалявшаяся овечья
шерсть
но я вижу в окладе вечернего солнца
тоненькую фигурку
словно бы высоко над землёй
чистая и прекрасная дева любит меня
в лёгкой поступи обещание новой жизни
плача детей закопчённого потолка
побелки непрозрачного рыбного бульона
с белым жемчугом глаз
единственное что не решусь проглотить
никогда не осмелюсь впустить в себя
нежная и прекрасная дева любит меня
но как поведу её
к солёному льду нестерпимого моря
что начинается сразу за нашей деревней
и никогда не заканчивается
представляете никогда никогда
не заканчивается?..
Господи дай вспоминать с радостью
с лёгким смехом
как о мальчике в пятом классе
когда писала в дневник
люблю его очки волосы
даже пенал c бэтменом
которого не разрешал касаться
боялся истреплют прикосновения
ладошки детские без отпечатков
пальцев
но с каждым днём всё меньше смотреть
хотелось
а потом кончилось сердце
забилось при появлении другого мальчика
и вот когда лежишь и плачешь и пахнешь
березовыми серёжками
думай что появится другой мальчик
а прежнего будешь вспоминать
с нежностью
лёгким недоумением – ну почему нельзя
было трогать пенал,
что такого?..
если даст Господь
снова
май
дыхание трав
пусть я права
Господи пусть я буду права
три года назад я впервые увидела млечный
путь апельсиновые косточки
на чёрном бархате
так всмотрелась что молоко в глаза затекло
выбелило слезами застыло
одуванчиковым соком
так лежала бы и смотрела век
думала как буду без человека
в синей вечности
ледяном космосе?..
и роса собиралась
я не поднималась
с заиндевевшей травы
и мошка собиралась
я не закрывалась
руки крестом раскидывала
как можно чтобы покинутая
как станет чтобы покинутая
когда столько звёзд каждому хватит?..
на секундочку веки смежила –
в невозможной дали
летит
голубой метеорит из мультфильма
и небеса горят
кажется что в меня
но не закрываюсь руками –
пусть летит
пусть болит
моя затаённая нежность
моя медленная звезда
сердце разбередит
даст почувствовать радость жестокую
и всесильную
горечь под языком косточек апельсиновых
падалица памяти
сладко пахнет
душу тревожит
поднимаю из осенней травы
по яблоку
стираю налипшую землю:
вот нам по семнадцать лет
никого нет
только мы на свету дворца молодёжи
на его плитке
бесконечной мозаике
друг друга терзаем
маленькими клювиками любви
и пронзает бесконечное счастье
невероятное ожидание радости
и вот нам по тридцать пять лет
в детских садах необщих детей
пахнет разрезанными арбузами
кашей на молоке
встречаясь взглядами где-нибудь на
тверской не спешим говорить
потому что болит речь
которой мёртвых стеречь
нелюбимых стеречь
а мы-то –
в сорок четыре ещё как-то видимся
и ты спрашиваешь:
как вышло, что до сих пор?..
а я вдруг вспомнил как ты плакала
и крошила белый бессмысленный
кусочек рафинада и слёзы падали
прямо на пластиковый столик
лучшего кафе нашего родного города
когда я впервые сказал что люблю тебя
но ничего –
от непостижимой нежности
невыносимой тоски
судорога в руках
словно хочешь что-то сказать
но не знаешь как
никогда не узнаешь как
ведь было время
когда в апреле
радовалась себе
новым деревьям
синему платью
да и сейчас тонкая ткань
прилегает к коже коконом
не даёт выпорхнуть
упасть на крышу соседней пятиэтажки
нечеловеческой страшной тенью
пишешь словно сквозь прозрачную кожу рук:
по голубой пульсирующей реке
плывёт белая лодка
ветер сносит не даёт уткнуться
в серебристые доски хлебных причалов
нагретых средневолжским солнцем
не даёт ус-по-ко-ить-ся
раскачивает вправо-влево
бередит тело тяжёлое
непрозрачное
не моё
и если всмотреться
можно увидеть
кто там на лодке
коза и волк
смотрят друг на друга
янтарными глазами
решают кто нападёт первым
с какого берега раздадутся залпы
но что делаешь делай скорее
будто бы говорит коза
а волк такой:
ну как же я разорву
нежную плоть твою острыми клыками
сделаю больно сотворю непоправимое горе?
но коза запрокидывает голову
подставляет
горло
не сглотнуть в чёрствой глотке застрявший ком
и вокруг темно и ни зги вообще
я вот так иду впереди вещей
превращаясь в хлопчатое полотно
заплетаю нити в живой комок
под подушкою гребешок храня
и приснится жених и войдёт в меня
шевеля железками вместо ног
на холодном металле оста-нет-ся
мякость вербочки нежный весенний пух
а наутро жених мой в обратный путь
в тут страну где себе не найти лица
и двенадцать месяцев февраля
будет что-то гореть и теснить в груди
и двенадцать месяцев проболит
заржавеет что-то внутри меня
и не выйдет в отмеренный богом день
иззовётся здесь не найдя отца
если станешь качели языком лизать
то родное отыщешь в безвидной тьме
а старухи на нас проглядят глаза
и приметят иные и стать и зыбь
и осыплется мёрзлый немой язык
и уже с земли позовёт
назад
я вчера услышала в крике птиц
в переливчатом плаче в начале дня
и о том что горе моё болит
и о том что март пощадит меня
и о чём же горе моё болит
истекает сукровицей в тёплом рту
не о том ли что горе моё гранит
что стоит не корчится на ветру
как поднимет глаза на центральный неф
то и правда выжжет в глазах зрачок
и сойдутся мёртвые среди всех
по весне куда им идти ещё
хороводы бусинок вены вдоль
поднимать боюсь и встречать певцов
и свирель пронзает насквозь ладонь
и кровавит белой весны лицо
мальчик пишет в тиндере
отлично выглядишь
тебе так идут платья
я собираю в зеркале
своё юное гибкое тело
из белых шрамиков от ветрянки
врач говорит
почему у вас вместо молочных желёз
комки фиброза вы что не трахаетесь
через час я смываю с себя вопросы
липкий гель для ультразвукового исследования
отпечатки коралловых бусин на шее
обернулись следами
багровыми синяками
как будто стояла спиной
к подъезду деревянного дома
совсем не прислушиваясь
к гулким шагам выходящего
сначала ты запах мертвечиной
это не я ли от вечерней усталости
после города полного запахов
нефтеперерабатывающего завода
хлорки фонтана
голубиного помёта
плавящейся оплётки проводов
не настроилась на домашнее тёплое?
а потом ощутила
тот же аромат бесконечного умирания
от своего чёрного синтетического платья
от белых цветочков на тёмном фоне
я теперь и сама никого не люблю
пела тебя любила
пела и говорила
что никакого дела
что никакого тела
без острого льда в глазницах
который со мной случится
который с тобой случится
когда не пойдёшь из дома
когда постучат прикажут
и разрыдалась вера
что никакого саши
только немое тело
которое всё стерпело:
разболтанный ржавый велик
комочки из манной каши
и ссадины на коленях
что долго не заживают
и хриплый надрывный кашель
и что говорить о саше
и что говорить о саше
раз в доме его рыдают –
у саши из-под лопаток
осока растёт живая
говорю сердцу:
что ж ты снова
что же ты начинаешься
что же ты начинаешь
пожалуйста прекрати
а оно мне ну кто ты такая
посмотри на себя
посчитай про себя
что на тебе
глупая немодная юбка
шерстяные колготки
старенькие ботинки
вспомни
что и раньше не нравилась мальчикам
в школе ходила опустив глаза
ногами ватными нелепо шаркая
жалкая жалкая жалкая
всё так отвечаю
я и не чаяла ни на что не рассчитывала
это ты первым зашлось защекотало
пронзило до кончиков пальцев
заставило залиться румянцем
лепетать глупое
волосы
белые точно у старой куклы
неровно рассыпались по плечам
стою ни холодна ни горяча
навеки исторгнутая из уст
и боюсь
вымолвить слово
набрякшее на кончике языка
подростки сидящие на соседнем балконе
говорят шёпотом посмотрите там какая-то
женщина
думаю о чём вы ведь со мной же нет никакой
я одна среди нецветущих лимонных деревьев
некрашеных досок
нерождённых детей
оса запуталась в волосах –
замерли боимся друг друга
долго стояла на раннем августовском ветру
так хотела выйти выпутаться
из всего этого не знать ни каштановых
ни золотых
ни твоих тёмных
с неуловимым блеском
смолкает жужжание возле уха
иду под боярышники невредимой
i
вчера заметила что мои в беспорядке
размётанные вещи собрались успокоились
сложились в стопочки забрались
на верхние полки старого шкафа
даже пахли не мной иначе
будто кто-то над ними плачет
будто руки кого-то пахнут детским кремом
с экстрактом череды
с налипшим по краю горлышка желтовато-
прозрачным налётом
бесцветным лаком стёршимся на мизинце
кажется что никогда не умру
всё в памяти этих рук
всё вокруг в памяти этих рук
ii
я бы хотела не знать горькой истории рода
но рассказали чтобы боялась не повторяла
как тётя Таня в восемнадцать лет полюбила
мужчину на тридцать лет старше
а родители отвечали
только через наши трупы перешагни/
перескочи
перескочила
собрала вещи уехала к нему в реутов
в двухкомнатную
ещё хранившую на больших зеркалах хлопья
пудры его бывшей жены
там и остались вдвоём жить пламенеть
звонче и тоньше
петь о солнечной бразилии
далёких берегах
рощах
iii
папа не позвонил ни разу
мама писала редкие сообщения
iv
через два года шли с направлением
в онкологический центр
пытались смеяться что отгорели
v
папа оттаял из жалости когда осталась одна
всё приезжал в двухкомнатную теперь
навсегда её
она не пускала занавесилась призраками
вещей
одеждой его пиджаками с мелкими
синими полосами
vi
маленькая женщина в вязаной шапке
опускает глаза смотреться не может
в меня счастливую полную предвидения
жизни
на меня не ведающую часов что не сходят
с круга целую ночь даже если
подковырнёшь кончиком ногтя
жёлтую батарейку
во второй половине марта провожаю её
взглядом в комнату
где она и уснёт под портретом мужчины
сорока лет
а самой в долгом сне исполнится сорок пять
пятьдесят больше
где где теперь их
солнечная бразилия
берега
рощи
зашли купить новый ковшик взамен сожжённого
к которому прикипело не отмывалось
стали спорить какой лучше
со стеклянной крышкой или металлической
с длинной ручкой или короткой
продавщица сказала
что ж не уступите вашей жене ей же готовить
переглянулись сами поверили что муж и жена
разделили необщее и ненажитое
мама выбирает платье на венчание
моего младшего брата
светлое без рукавов
стоять у жёлтых акаций
под утренними непалящими
войти в золото и сияние росный ладан
возвеличися женише якоже Авраам
и вдруг мучительно захотелось
чтобы и обо мне сказал кто-то
венчается летом
в самый июль
ехала женщина с младенцем в слинге полная
невнимательная к себе
в очках из медной проволоки
почему-то именно очки запомнились
а младенец кричал не хотел ехать
не хотел выходить на достоевской
ничего не хотел
а только чтобы
остановилось
перестало
не светило неярким дневным
мы едем в
обесточенное
ненаселённое депо
где покой куда не доходят лучи
где только бог
где не кровоточит
ничего в тебе не крово-
точит
ребёнок влекомый тропинкой сквера
вдруг обернулся и посмотрел прямо и пристально
не касаясь
может, почувствовал во мне завязь нового
понял: скоро будет товарищ по играм
названый брат
О блаженная мати Матроно
душею на небеси пред Престолом Божиим
предстоящи
сделай нас двоих существующими настоящими
(на скамейке оставили и сказали: читай молитвы)
а это грудь просто так болит
ни о чём болит
с нерождённым ребёнком
иду смотреть как замерзает волга –
сначала укрывается тоненькой полиэтиленовой
плёнкой
потом волны становятся льдом стеклом
сглаживаются все неровности
баржи в трауре
конец навигации
начало рождественского поста
мы стоим на ступеньках ведущих вниз
на опустевший заплёванный пляж
а там столько
ровесников
родившихся этим летом
но сейчас все поплывут
пеной прибьются к другому берегу
ночью мерещилось разное – сначала
не засыпала затем
рано проснулась твердила себе ну ещё
немного поспи
успокойся
успокойся
ни о чём не плачь
или выплесни
ну и что что страшно
ну и что что больно
скоро пройдёт
успокоишься
выйдешь на волжский проспект
а там рождественский пост
все на своих постах – светофоры,
регулировщики, лисы, медведи,
зайчики и волчки – ждут, готовятся
к самому светлому
запоют скоро
эта ночь святая
эта ночь спасения
и я с ними
возвещу миру
о близкой радости
светлой тайне
неслышно-неслышно
хрипло-хрипло
а потом всё звонче
чтобы гуляло эхо органного зала
по великой реке скованной синим льдом
мы с тобой возвращаемся в страну косичек
отрезанных моя сестричка голубоватые
веки и тихий взгляд
где железными ножницами алевтина петровна
где тупым ножом миша гнилой
где сама садилась в кресло парикмахера
и просила короче ещё короче прямо
по шейку где бьётся тёплое
а потом говорила дочке: пускай растут
непослушными завиваются на концах
лебединый пух
цвет клевера
а через пять лет на пляже на непроглядно-
чёрном неродном берегу
раздеваясь под взглядом мужчины
слышишь
что за полоса у тебя на шее ржавая и кровавая
промоина рытвина выбоина
из петли вынули что ли
и ты ответишь
да, вынули
листая старые сторис
мне удаётся выделить себя из вороха афиш
давно прошедших мероприятий
скринов переписок с неадекватами
думала что давно исчезли
что только на двадцать четыре часа
а тут вся
не стеснялась выкладывать себя в лифчике
моё тело
нет стыдного
но бельё выбирала красивое новое
на тонких бретельках
но замазывала круги под глазами
но подводила слизистую кайму
воспалённые края ресниц (завтра начнётся
аллергический конъюнктивит
и разотру всё прекрасное девичье и очерченное
мутно-белыми слезами, желтоватыми
выделениями)
сохраню в актуальном чтобы мама сказала
что-то ты бледненькая пропей препараты железа
для профилактики анемии
боже неужели я не исчезну
совсем никогда не исчезну
кожа единосущна коре деревьев
мы посчитали сколько ещё осталось
крошевом ракушек ранить босые ноги
капелькам меди листья кропить сухие
что оставляешь мир выводящий буквы
тоненьких прописей крупно и некрасиво
я написала мама меня не любит
я рассыпаю бусинки слов на берег
мы просыпаемся после бессонной ночи
я поднимаю голову чтобы помнить
я зажимаю ладонью некрепко рану
и ветивер расцветает о горькой правде
осеннее побережье юга
вода темнее насквозь на ощупь
я иду вспоминать недавнее
только что бывшее настоящим
сквозь сплетение пыльной зелени
лучи пробиваясь не обжигают
но поднимаю лицо надеясь
что прикоснутся и что запомнят
если белое моё платье
не узнаёт моего тела
если белое моё платье
чайки кружатся над волнами
горько выкрикивают прощения
рыбы лежат на пустых причалах
кошки до смерти их боятся
хранят ладони и соль, и память
но что мне с памятью моря делать
если белое кружевное платье
не узнаёт
моего
тела
говоря обо мне
как о плохом тексте
ни надлома
ни языка
я пытаюсь взрастить то и другое
но не выходит
ничего не выходит
пахнет краской от рук
чернилами букв
теплом воздуха
но поздно собирать себя
из комочков тополиного пуха
из застрявших мух между рамами окон
литинститута
из пластмассовых каблучков
крошек мела
трепетания гибкой ивы
бутылочного стекла битого
всё равно останешься разрозненная беспамятная
манерная
говоря обо мне как о плохом тексте
двадцатилетней девочки
ни мира не наблюдавшей ни себя
ни бумажного венчика на лбу мёртвой бабушки
выбирая слова как будто из этого
настоящее прорастёт проклюнется
нет не проклюнется только сгниёт
распадётся на святый крепкий святый бессмертный
а далее ничего
никаких нас
не привезла ничего кроме
в кожу въевшейся ежевики
она горчит отдаёт кровью
ржавыми гайками водой затхлой
но на запястье черкнув зарубку
пишу чтобы в памяти оставалось
что унижение пахнет галькой
что пахнут жалостью травы ночи
под рёбрами память болит о солнце
и всё-то вертится не даёт выдохнуть
вот так узнала ковыль и дрок я
но дома снова из гордых девочек
настало время собой рядиться
когда собираюсь выходить в люди
где где моё глупое платье
мои высокие
каблуки
когда кровь в первый раз пошла думала умираю
два раза ходила в ванную
держала простыню под холодной водой
лежала на мокром и прислушивалась к шагам
завтра будет четырнадцать
родители обещали купить сименс ка-триста
на уроке достану и положу на стол
чтобы не лучше всех
но хотя бы не хуже прочих
отпусти меня Отче из однокомнатной в большую
и светлую жизнь
учительница биологии оставляет после урока
девочек и рассказывает
о методах контрацепции
телефон соседки по парте вспыхивает
сообщением:
как дела, чё делаешь, пошли в парк
дует изо всех-то щелей, из-за рассохшихся рам
сидит на шкафу чучело глухаря и слушает
(а знаете как кричит глухарь среди лиственниц
и осин?
– тэкэ тэкэ тэкэ
дзи дзи)
в окнах – деревья, спиленные по корень
в окнах – белое-белое поле города
учительнице шестьдесят
она всё помнит
прихожу домой к ужину снимаю простыню с батареи
сухую, мятую но так и не отстиравшуюся до конца
на столе лежит бело-голубая коробка
с днём рождения говорят
а сами тихие и усталые
скоро пойдём золотым незнакомым садом
увидим залитые солнцем крыши
светлые беспечальные полные
сил –
тэкэ тэкэ тэкэ
дзи, дзи –
поднимем головы и услышим
на губах белая плёнка памяти
что не смыть водой из-под крана
не оттереть мылом
но всё что было
понесёшь
по неспящему городу
по синей ветке
по белой лестнице
через сквер с недостроенной колокольней
через двор с пластиковыми качелями без детей
в квартиру с тяжёлым омутным воздухом
ни выдохнуть ни расплакаться
ладушки-ладушки девочка едет к бабушке
девочка переезжает с одной съёмной квартиры
на другую
девочка скотчем приклеивает обои
пришпиленные к стенам плакаты с любимыми
кинозвёздами комкает и выбрасывает
кап-кап из крана вода капает в белую раковину
образуя следы заржавленные кровавые
девочка разбирает коробки с обувью
(вот сапоги зимние купленные на авито
набойки стёрлись нужно отдать в ремонт
вот босоножки песком пересыпанные
с прошлого лета)
среди всего она находит лаковые
светло-кремовые туфельки на каблуке
новые надевала два раза
на Катину свадьбу и
Сонечкины крестины
девочка думает
и куда в них пойду теперь
по первому снегу
выпавшему поверх грязи
в районе Фили-Давыдково?
молодой мужчина ведёт дочку на занятие
в центр детского творчества
в студию хореографии «снежинки»
мужчина в тёмном
девочка в розовом
они совсем не похожи
только тёмные волосы
одинаково падают на глаза
и вот я всё думала
глядя на мужчину
что он будет делать потом
когда за девочкой закроется дверь в класс
сядет ли с толстыми кокетливыми мамашами
разговаривать о подарках на день учителя
о новых окнах
или вернётся в машину
и станет смотреть обзор матчей лиги Европы
и сколько ещё им ездить сюда
расковыривать заиндевевшие окна
терять чешки во время разминки
ежеминутно включать экран телефона
думать остался ли хлеб к ужину
пока девочка не станет знаменитой
танцовщицей
или не бросит
увлекшись в восьмом классе
корейской музыкой
в новом городе новый страх
я гуляю по невымышленным местам
заглядываю во дворы
в них чужой беды снега нападавшего
всякого мусора
худенькая девочка нерусская
сидит на крыльце дома
с пустыми слезящимися окнами
затканными тюлем и паутиной
дом съёжился и промёрз до каждой
гнилой доски
на девочке красные шлёпанцы
надетые на носки
мы смотрим в глаза друг другу
но отвлекаемся
на колокольный стон
против барака белую
златоглавую выстроили
мол давай празднуй себе Рождество
раздувай искры
это дневник наблюдений за природой ученицы
седьмого класса
фамилия имя
в окнах стоят серебряные деревья из темноты
фонарями выхваченные
желтеет акация и чувствуешь сладость на языке
возвращающую к далёким
воспоминаниям
как с Сашей Сторожевым стояли в луже по щиколотку
висели на турнике а потом больно падали
лицом вниз
или как с Ниной Беляевой нанизывали рябину
на белую нитку
играли бусы оставили на веранде
а потом нашли в начале зимы порыжевшими
исклёванными
полусгнившими
так стояли и держали на вытянутых руках не решаясь
выбросить так остро чувствовали наше горе среди
заиндевевших трав участка старшей группы детского
сада «золотая рыбка»
сегодня двадцать первое мая
преимущественно солнечно
закат в двадцать сорок две
это дневник бед
и радостей ученицы седьмого класса
школы с углублённым изучением отдельных предметов
в рыжей глине следы чёрных шин до краёв голубой
водою заполнились
в листве тополя застрял розовый шарик наполненный
лёгким воздухом
вспоминаю как была девочкой с длинными косами
как стояла на школьном крыльце
и оглядывалась на родителей затерявшихся среди
незнакомых тётенек и взрослых девочек
наряженных в чёрно-белое
было холодно, ясно
мамочка я такая несчастная что по росту сижу
за последней партой с мальчиком в толстых очках
странным и неулыбчивым
сколько сидеть нам не глядя в окна на птиц
небесных не отвлекаясь?
школьный двор весь в яблоневом цвету и мы после
звонка выйдем молчаливые побеждённые
сегодня двадцать второе мая
облачно
дует юго-восточный ветер
это дневник наблюдений за смертью
и жизнью
сегодня увидела на улице молодую женщину
толкающую перед собой коляску
с шестимесячным сыном
и впервые подумала
что завтра ничего не кончится
что завтра ничего не кончится
что завтра не кончится никогда
тетрадь школьная
восемнадцать листов
Краснокамский
полиграфический
комбинат