Плод досужей фантазии, она намекает только на факты, поэтизируя и детализируя их до полной неузнаваемости. Продукт поэтического творчества – легенда – строит на факте новое, пышно расцвеченное здание и такое сложное, такое прихотливое в своих деталях, что за ним совершенно скрывается его фундамент – исторический факт. Ей мало факта, и она не придает даже ему большой ценности. Поэтическая мечта, фантастическая греза, она стремится создать свой идеал, который был дорог народу. Он тяготел к нему, поклонялся ему, и этот идеал легенда старается конкретизировать в реальных фактах. Она создает героев, наделяет их лучшими качествами, на которые способен был народ, создает подвиги и очерчивает их детально в той рамке действий, какая доступна была народному духу и пониманию, какую он считал наилучшей, наиболее совершенной. И герои легенды глубоко жизненны, глубоко реальны, несмотря на то что они никогда, может быть, и не существовали.

Чем дальше, тем точнее и детальнее становится легенда, переходя из создания народной фантазии в область фантастического, исторического рассказа. На сцену выступают уже действительно исторические лица, правда, не в том виде, в каком они существовали в действительности. Однако так и должно быть. Жизнь все более входила в рамки, более дифференцировалась, в результате стало возможно различать уже отдельных лиц, исторических деятелей. Однако народное творчество не останавливалось, идеал жил и требовал для себя конкретного образа, и нет ничего удивительного в том, что этот идеал был перенесен целиком на тех или иных исторических личностей, оставшихся благодаря какому-либо поводу в исторической памяти народа.

Борьба с соседями занимала центральное место в жизни того времени. Взаимные набеги, расхищение имущества, похищение женщин и, вероятно, людоедство были слишком значимыми фактами, чтобы народная память совершенно забыла о них. Однако, не забыв о них, она утратила представления о подробностях, об исторически реальной правде. Создавшаяся уже впоследствии легенда приводит эти факты в искаженном, конечно, виде. Она излагает их нам в виде битвы с чертями, со сверхъестественными существами, и для такой борьбы она создает соответствующих героев, обставляя их появление элементами чудесности.

Момотаро – герой, но он не совсем человек, он посланец богов. Иссумбоси – герой, побеждающий чертей-людоедов, – тоже не похож на обыкновенных людей. Это, конечно, присуще всем народам. Герой древнего периода всем отличается от обыкновенных людей, в нем непременно должны присутствовать признаки сверхъестественности. Вместе с тем народное творчество сейчас же наделяет его идеальными чертами, которые свойственны народу, и все его действия окрашиваются именно этими идеальными цветами.

Другой победитель чертей, личность действительно историческая, Райко, уничтоживший, по преданию, каких-то инородцев, делавших набеги на страну, – один из популярнейших героев Японии – опять-таки слишком ярко отражает на себе этические принципы народа. Он идет на бой за свою страну и заранее обеспечивает успех. Он, герой, сокрушает чудовище, избавляет страну от бедствий, но делает это путем обмана. Проникнув в переодетом виде со своими товарищами в убежище чудовища, он при помощи богов опаивает его, усыпляет и, подобно Сусаноо, рубит его, пьяного и сонного, в то время как его товарищи, подкрепленные, как и он сам, божьей помощью, успешно справляются с опьяневшими, полусонными, ничего не подозревавшими врагами. Во всем этом нет лжи, здесь, как в зеркале, отразилось народное понимание, здесь выпуклыми чертами запечатлено то, что народ считал уместным, приличным, геройским. И это не единственные в своем роде примеры. Стоит только обратиться к истории.

В недавнее время Европа зачитывалась, да и теперь зачитывается небольшой книжечкой, написанной в Японии для иностранцев. Это «Бусидо», что дословно значит «путь (нравственный) самурая», японского воина-подвижника (тип, уже не существующий ныне). Эта книжечка произвела сенсацию, она была откровением: японский самурай отождествлялся с европейским рыцарем. Те, кто наилучше мог бы решить этот вопрос, сами рыцари, отошли уже в область преданий, но думается, что ни один рыцарь не захотел бы стать самураем и ни один самурай не смог бы стать рыцарем. Слишком глубока пропасть, слишком различны понятия о чести, благородстве, геройстве.

Сказания, проводящие этический или религиозный принцип: «Месть краба», «Каци-Кацияма», «Зеркало Мацуяма», «Хибарияма», «Дед Ханасака», «Воробей с обрезанным языком», «Свадьба крысы», «Адацигахара», «Кошки и крысы», «Обезьяна и медуза», «Моногуса Таро».

Эта группа сказаний не имеет никакого отношения ни к мифологии, ни к истории. Сказания эти касаются исключительно внутренней духовной жизни человека, и в них ясно отражено все его миросозерцание. Те моральные принципы, которые применялись в жизни, которыми жил народ, опоэтизированы в этих сказаниях и запечатлены в них навеки. Одни из них выработаны самим народом, а большая часть прочих заимствованы и переработаны. Однако это не важно, первоначальное их происхождение не играет роли. Важно то, что они составляли содержание духовной жизни народа, вошли в уклад ее, применялись на практике. Это относится также и к религиозным воззрениям.

В этих сказаниях нашли верное отражение те руководящие принципы, которые неизменно сказались в жизни и которые составляли credo народа. На этих принципах создавал он свой идеал, они составили его обычаи.

Первое место надо отвести принципу кровной мести. Этот принцип, вошедший в жизнь народа, проникший всюду, сделался обычаем. Он стал не только правом, но и обязанностью, с которой связано было известное понятие о чести. Погрешить против этой обязанности, отказаться от мести – значило бы погрешить против чести, утратить ее, тогда как выполнение ее ставилось в заслугу, составляло подвиг, геройский поступок.

Обычай кровной мести свойствен многим народам. В этом отношении японцы не составляют исключения, но разнятся, пожалуй, приемы мщения. Они своеобразны – тождественны с приемами богатырей японского мифа и легендарного исторического сказания. Для успеха годятся любые средства. И одно из них, средство верное, испытанное, примененное самим божеством, – обман, усыпление подозрительности врага, подготовка удара в тиши, нападение врасплох.

Краб мстит обезьяне за смерть отца и медленно, систематически готовит удар. Он усыпляет ее подозрения, приглашает к себе, подпаивает и нападает на нее неожиданно. Нападает на одну, заручившись союзниками. Успех, конечно, обеспечен. И обезьяна падает под его ударами. Заяц мстит тануки за старика. Мстит так, что тануки даже не подозревает об опасности. Ведь от зайца он не ожидает никаких неприязненных действий. Заяц, конечно, при таких условиях должен остаться победителем. В обоих случаях шансы слишком неравны, и именно эта борьба при неравенстве шансов и составляет характерную черту. Таков принцип мести, при таких именно условиях реализовался он на практике, отражая моральные взгляды народа.

Другой моральный принцип, также вошедший в уклад жизни японцев, носит мирный характер. Это почитание родителей детьми. Принцип этот не самобытен у японцев. Он заимствован из Китая вместе со всей конфуцианской философией. Пять положений Конфуция о пяти добродетелях, именно о пяти разновидностях отношений людей между собою, были приняты японцами и вошли в состав их этических понятий. В числе Конфуциевых положений самое важное – это положение о сыновнем почитании, из него уже вытекают все остальные.

Японцы приняли это положение, но с той разницей, что во главе всех добродетелей поставили преданность властителю. При столкновении этих двух принципов сыновнее почитание должно уступить место преданности. Из-за преданности государю можно даже убить отца. В истории тому есть не один пример. Такой взгляд на взаимоотношения этих двух принципов был, правда, удобен разным политическим деятелям, которые смело могли всадить нож в грудь родному отцу, чувствуя тому определенное оправдание. Однако там, где принципы эти не сталкивались, принцип сыновнего почитания проводился во всей строгости и чистоте. Зеркала Мацуямы и Хибариямы демонстрируют эти принципы. Здесь мы встречаемся уже с более понятными нам симпатичными чертами народного характера, особенно в Хибарияме, где к конфуцианству примешан буддизм, с его мягким гуманитарным направлением, с его милосердием и незлобивостью.

Далее за тем проводятся принципы жизненной морали: зависть и жадность наказываются в сказаниях «Дед Ханасака» и «Воробей с обрезанным языком», и, наоборот, награждается скромность, умеренность и доброта. Эти нравственные правила были живы в народе, они стояли на прочных устоях, и надо удивляться только, как нашли рядом с ними место такие уродливые понятия, о которых говорилось выше.

В «Свадьбе крысы» тоже проводится определенное понятие житейской морали, правда, довольно убогое. Состоит оно в том, чтобы довольствоваться своим положением и не стремиться к иному. Такой принцип можно найти в этике почти всех народов. Это, очевидно, положение, выведенное из горького опыта жизни.

Религиозные воззрения народа также нашли отражение в сказаниях. Собственно национальной религии у японцев нет, ибо то, что считается их национальной верой – синтоизм, – не есть, по существу, религия, поскольку в ней отсутствует прежде всего догма. Синтоизм – это та самая мифология, о которой говорилось выше. Этот недостаток был восполнен заимствованиями. Позаимствованный у Китая буддизм прочно привился на японской почве и быстро распространился в массе народа.

Распространилась, конечно, главным образом обрядовая сторона буддизма, с ее бесчисленным пантеоном объектов поклонения, в который включены были и некоторые синтоистические божества. Сюда примешалась масса суеверий, и в конце концов получился своеобразный культ, который вполне удовлетворял японцев и пригоден был в самых разных случаях повседневной жизни. Хотя, конечно, эти верования совершенно не похожи на настоящий чистый буддизм, не имеющий прежде всего никаких объектов поклонения. Сказание о монахе, которого спасает от ведьмы буддийская молитва, очень характерно в этом смысле. Однако обрядовая сторона культа не заслонила все-таки догмы этого учения. В «Кошках и крысах» эта догма проведена довольно выпукло. Религия кротости, милосердия, религия гуманная все же оказала свое влияние, свое воспитательное действие, несмотря на то что в повседневной, практической жизни она нередко вышучивается.

Не чужд японскому творчеству и животный эпос. Во многих сказаниях фигурируют животные. Японцы были очень близки к природе, хорошо ее знали. Они хорошо изучили мир животных, сложив о некоторых из них целые легенды, как, например, сказание, объясняющее происхождение медузы. Характерно, однако, здесь и то, что медуза была наказана за свое неумение обмануть.

В «Моногуса Таро» уже совершенно новая область. Здесь выражен взгляд народа на поэтическое творчество. И хотя это творчество в Японии стоит в несколько своеобразных условиях и не требует, может быть, такого самобытного дарования и таланта, как у других народов, но все же народный взгляд подметил, что поэзия и сутолока повседневной жизни есть вещи несовместимые.

Моногуса – поэт и потому отъявленный лентяй, стоящий в стороне от жизни, не утруждающий себя ее мелочами, не гнущийся перед сильными мира.

Последняя, четвертая группа – это сказания без определенного характера: «Кобутори», «Счастливый чайник» и «Урасима Таро».

В них нет определенного, выраженного характера: они не касаются мифологии, чужды истории, не проводят никакого принципа или воззрения. Это просто легенды, созданные при известном случае. В двух первых опоэтизированы народные суеверия. Возможно, они созданы по какому-либо точно определенному случаю, но смысл их теперь утрачен. Самой поэтичной и самой древней является легенда об Урасиме Таро. Это очень красивое сказание, которое легло в основу одной древней японской баллады. В этом сказании японское творчество прекрасно выражено, в нем народная душа раскрылась в лучшем своем виде.

Сказания как выразители духовной жизни народа наглядно очерчивают нам и бытовую ее сторону. Тот быт, который частью отошел уже в область преданий, но вместе с тем и тот, который существует еще и теперь, ибо ни в одной стране, может быть, не удержалась в настоящее время старина в такой степени, как в Японии, ни у одного народа не сильны, может быть, традиции так, как у японского.

На протяжении всех сказаний сборника вся бытовая жизнь Японии панорамно проходит перед нами, как на сцене. Одежда, пища, жилища, церемонии, приветствия, музыка, поэзия. Все мелочи повседневной жизни от врытого в землю очага в бедном крестьянском домишке и до скрытого за бамбуковой завесой божественного микадо, чья божественная голова изволила разболеться от шума вод разлившейся реки; от страстной молитвы божеству о даровании ребенка и до звона мечей в кровавом бою; от толчения риса для приготовления моци и до праздника цветов с его музыкой, поэзией и церемониями – все это происходит перед нами в ряде мастерски набросанных художественных картин. Здесь есть много такого, чем можно и должно заинтересоваться.

Таковы эти сказания о делах былых, о том, что было во дни глубокой старины и не перестало еще быть и теперь.

В. М. Мендрин

Токио

СКАЗАНИЯ ДРЕВНЕЙ ЯПОНИИ

СКАЗАНИЯ ДРЕВНЕЙ ЯПОНИИ

– Не пугайтесь, не пугайтесь. Я вовсе не страшное чудовище. Я спустился сюда по велению небесных богов. Вы оба горевали о том, что у вас до сих пор нет детей – боги прониклись жалостью и пожаловали вам меня. Примите меня как своего ребенка и воспитывайте.

Вот что говорил он им чистым звонким голосом. Как было не обрадоваться старику и старухе, когда они услышали это. Уже давно горевали они о том, что они стары, а детей у них все нет, и вот совершенно неожиданно небо дарует им такого прекрасного ребенка. Какая неописуемая радость! Они не знали, что им делать, хлопать ли в ладоши, танцевать ли, и чуть с ума не сходили от радости. Старики стали воспитывать этого ребенка, которому дали имя Момотаро [1], так как он вышел из персика, и нежно любили его, как любят бабочек, как можно любить цветы. Идут дни за днями, месяцы за месяцами, летит быстрокрылое, крылатое время, и вот Момотаро исполнилось пятнадцать лет.

Как у ниспосланного небом, у него не могло быть, конечно, недостатков, ни телесных, ни духовных. Телом он был красив, духом мужествен; кроме того, он обладал громадной физической силой. Одним словом, это был богатырь, превосходивший всех и ставший уже сильным, красивым и доблестным мужчиной. Старик и старуха не могли нарадоваться.

Однажды Момотаро обратился к старику:

– Отец! Случайно вышло, что ты стал мне отцом, а я тебе сыном. Долгие годы и месяцы воспитывал ты меня. Беспредельна милость твоя, она выше горы, на которой косят траву, она глубже реки, в которой полощут белье. Я не знаю, как и выразить мою благодарность, – говорил Момотаро.

Старик смутился:

– Что ты, что ты! Можно ли говорить о такой безделице? Разве есть что-нибудь удивительное в том, что дети пользуются заботами и расположением родителей? А мы ведь стали тебе родителями, а ты нам сыном. Когда ты вырастешь, то в воздаяние за наши заботы ты будешь печься о нас обоих. Мы дали тебе не больше, чем получим от тебя. А что теперь ты толкуешь о благодарности, так ты этим только огорчаешь меня.

– Однако есть у меня одно дело, о котором боюсь и сказать, ибо неловко говорить об этом теперь, когда я еще ничем не воздал за оказанные мне милости. Есть у меня к тебе просьба, не откажи выслушать ее.

– Ты не похож на других людей, и твою просьбу я выслушаю.

– Так вот, прошу тебя, пожалуйста, отпусти меня теперь из дома.

– Отпустить?

– На время только. Я скоро вернусь.

– А куда же ты решил отправиться?

– Ты не поверишь, даже если я расскажу тебе все подробно. На северо-востоке нашей Японии, далеко-далеко в беспредельном океане есть остров, на котором живут черти. Злы и непокорны эти черти. Они не только не исполняют повелений наших божественных правителей, но, напротив, делают еще набеги на нашу страну, эту прекрасную равнину бамбука, уводят и пожирают людей, расхищают добро. Нет на свете ничего ненавистнее их, и теперь пойду я на них походом, сокрушу это отродье одним ударом и верну назад все награбленные ими сокровища, которых они накопили бесчисленное множество. Пожалуйста, разреши мне это, убедительно прошу тебя, – горячо говорил Момотаро, открывая старику все свои заветные планы. Слушая его, старик удивлялся его смелым не по годам речам, и в то же время у него появилась надежда, что Момотаро, такой богатырь с виду, да еще к тому же посланец неба, во всяком случае останется невредим. Хлопнув себя по коленям, он сказал:

– Удивительно! Как же могу удержать я тебя, когда ты говоришь такое. Я отпущу тебя, как ты просишь, но ты поскорее доберись до этого острова чертей, уничтожь их, прекрати несчастье и успокой нашу страну.

Момотаро был очень рад, что старик так легко согласился, и стал благодарить его. От радости мужество его увеличилось в десять раз. Не откладывая дело в долгий ящик, он с этого же дня принялся за приготовления к походу.

Старик принял на себя хлопоты по снабжению его продовольствием на дорогу. Он принес давно уже припасенное им просо, поставил на полу в кухне большую ступку, и оба они, вместе со старухой, постукивая пестами, начали толочь просо, чтобы сделать из него колобки.

– Смотри же, будь осторожен, – говорил старик.

– Благополучно возвращайся. Уж как мы ждать тебя будем, – добавляла старуха.

А голоса у обоих так и дрожали. Момотаро тоже был потрясен.

– Ну, я иду. Счастливо оставаться. Прощайте, прощайте… – А дальше и не мог уже сказать ничего и, оборвав свою речь, пошел из дому.

Долго еще вслед ему смотрели старик и старуха, долго еще оглядывался Момотаро…

Распростившись со стариками, Момотаро быстро пошел вперед и вперед по дороге. Но вот солнце стало на полдень, и Момотаро почувствовал голод. Присев на корнях дерева подле дороги, он вынул из своего запаса просяной колобок и начал его жевать. Вдруг из расстилавшейся перед ним покрытой травой равнины показался огромный пестрый пес величиною с доброго теленка. Приблизившись к Момотаро, он уставился на него и, оскалив клыки, начал грозить:

– Гав, гав! Что за непрошеный гость? Как смеешь ты ходить здесь по моим владениям, владениям князя Буци! [2] Отдай сейчас же мне всю эту снедь, которую ты ешь, и сам убирайся. А не послушаешь, так я тут же изгрызу тебя всего. Гав, гав! Гав, гав!

Момотаро засмеялся:

– Что ты городишь такое, захудалая собачонка! Я ведь иду войной на Чертов остров для блага нашей страны. Я Момотаро. Если ты станешь препятствовать мне, то не жди пощады. Я сам разрублю тебя надвое с головы.

Тут пес словно опомнился. Поджав вдруг свой хвост и сделавшись совсем маленьким, он припал к земле и сказал почтительно:

– Я слышал раньше, что есть такой Момотаро, и теперь по незнанию только позволил себе говорить грубо с тобою. Прости, пожалуйста! – И, склонив свою голову к земле еще ниже, он продолжал: – Так ты идешь походом на Чертов остров? Прикажи мне следовать за тобою под твоим начальством. Это будет для меня величайшим счастьем.

– Что ж! Если ты так желаешь, то я согласен взять тебя с собою.

– Как ты обрадовал меня тем, что сразу согласился. Ну а затем… Я тоже сильно проголодался. Удели мне, пожалуйста, одну штучку из тех, что ты кушаешь.

– Это лучший во всей Японии колобок; целого я не могу дать тебе, а половину дам.

– Благодарю.

Тут Буци получил половину колобка и стал вассалом Момотаро. После этого они быстро зашагали по дороге.

Шли они горами, шли они долами и все продвигались да продвигались вперед. Но вот однажды, когда они шли, с дерева, стоявшего у них на пути, соскочило вдруг с шумом какое-то животное и пало ниц перед Момотаро.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, Момотаро! Ты идешь походом, пожалуйста, возьми меня с собою, – заговорило оно, но Буци, не дослушав до конца, злобно вытаращил глаза и залаял:

– Вассалом у Момотаро я, Буци. Разве ты, горная обезьяна, годна на что-нибудь в бою?! Убирайся сейчас же отсюда, чтобы и следа твоего не было! Гав, гав! Гав, гав! – И он хотел вцепиться в обезьяну зубами.

Обезьяна, у которой испокон веков идет вражда с собакой, тоже не стала молчать.

– Что ты зазнаешься так! – крикнула она, готовая схватиться за рукоятку меча…

Но меча у нее не было, и вместо этого она оскалила зубы и изогнула когти. Немного еще, и тут же началась бы схватка, но вмешался Момотаро и развел их.

– Эй ты! Погоди, куда лезешь? А ты, Буци, тоже успокойся.

– Напрасно это, – сказал Буци. – Эта горная обезьяна только опаскудит твою светлость.

– Ладно, это тебя не касается, – сказал Момотаро, удерживая Буци в стороне, затем обратился к обезьяне: – Ну, говори, что ты такое?

Обезьяна почтительно сложила обе лапы и сказала:

– Я живу в этих горах и называюсь Масира [3]. До меня дошли слухи, что Момотаро идет войной на Чертов остров, и я непременно тоже желаю отправиться с ним. Извини, что я явилась без приглашения, но, пожалуйста, исполни мою просьбу: повели мне с сегодняшнего дня быть твоим вассалом, ты осчастливишь меня этим.

– Так ты говоришь, значит, что желаешь принять участие в моем походе на Чертов остров?

– Да, если будет твоя милость.

– Ну я удивляюсь тебе. Намерение твое похвально. Вот тебе половина лучшего в Японии колобка. Я принимаю тебя в свои ряды. – С этими словами Момотаро дал Масире оставшуюся от Буци половину колобка и сделал ее своим вассалом.

Так как Буци и Масира относились друг к другу далеко не дружелюбно и случалось, что они затевали иногда драку, чем доставляли Момотаро немало хлопот, то в конце концов пришлось отделить их друг от друга, чтобы они не могли ссориться. Момотаро поручил Буци нести знамя и выслал его вперед авангардом, а Масиру он сделал своим оруженосцем и заставил идти за собой. Сам же он шел посреди них, обмахиваясь восточным веером в металлической оправе. Так благополучно продолжали они свой путь без всяких происшествий.

Лишь только увидел ее Буци, как кинулся немедленно вперед, бормоча что-то про себя, и уже хотел было сразу схамкать ее, но птица оказалась не из трусливых – она быстро изготовилась к бою: сжав и выставив свой клюв, расправив когти, она высматривала только удобное местечко, чтобы клюнуть Буци насмерть.

Момотаро видел все это, и птица показалась ему очень занятной. Он подумал, что она могла бы сослужить ему какую-нибудь службу, если сделать ее своим соратником. Быстро подбежал он к ним и, удерживая буйного Буци, обратился к птице нарочно грозным голосом:

– Что ты такое, что решаешься чинить препятствие моему походу? Если ты сейчас же подчинишься мне, то я сделаю тебя своим вассалом, но если ты вздумаешь дальше препятствовать мне, то я напущу на тебя вот этого Буци, и он раздробит твою башку в куски, – грозно сказал Момотаро.

Услыхав это, птица перепугалась и тут же пала ниц:

– О, я давно уже слышал, что есть такой Момотаро. Я, ничтожный фазан, называюсь Кигису [4], живу в конце этого поля. Я не знал, что здесь изволит проходить такой великий воин, и безрассудно затеял ссору с благородным господином псом, обеспокоив всю твою свиту. Но ты, великодушный и благородный Момотаро, не только не наказал меня за эту грубую выходку, а, напротив, говоришь еще, что простишь мне мою вину, если я подчинюсь тебе. Как же я могу противиться тебе?! Как ты изволишь приказывать, я совершенно подчиняюсь тебе. Повели, пожалуйста, мне, ничтожному, быть твоим соратником наравне с господином псом и этой госпожой обезьяной. Почтительно и убедительно прошу тебя, – смиренно сказал фазан.

Момотаро улыбнулся в сторону:

– Что скоро принес повинную, за это хвалю. Мало того, беру тебя с собою в поход на Чертов остров наравне с псом и обезьяной; смотри же, служи верой и правдой.

– Слушаю, – отвечал фазан.

Тут выступил опять Буци:

– Так, значит, эта тварь будет твоим соратником?

– Ты что это? Опять за свое? Я беру себе в товарищи кого хочу. Не твоего ума это дело.

– Слушаю.

– Знайте вообще, что первое правило на войне – это согласие между соратниками. Небом посылаемые явления: тепло, холод, дождь, снег – не так важны, как те преимущества, которые дает земля (складки местности, укрытия, высоты и т. п.), но, в свою очередь, и выгоды земли не так важны, как согласие между воинами. В воинских правилах говорится, что если между воинами царит разногласие, то трудно победить врага, как бы он ни был слаб. Так вот, с нынешнего дня вы все трое будьте как один и заботьтесь о том, чтобы между вами были мир и согласие. Если же паче чаяния между вами начнутся ссоры и пререкания, то я тут же прогоню виновного.

С почтением и страхом выслушали все трое это строгое воинское приказание и, пообещав, что отныне они будут относиться друг к другу с уважением, что между ними не будет ни ссор, ни споров, они крепко поклялись в этом.

После этого Кигису вступил в ряды воинов. Он был очень доволен, когда получил половину колобка, и с радостью в душе следовал в арьергарде отряда. Великое дело – авторитет полководца. Животные после этого стали очень дружны между собою и в точности выполняли все приказания Момотаро. Все войско поспешно двигалось вперед.

Чем больше спешили они, тем дальше и дальше продвигались и вот дошли уже до самого моря. Куда ни глянь, всюду одно только беспредельное, пустынное, унылое море; нет даже маленького островка, чтобы было на чем остановиться глазу. С буйным рокотом набегают на берег грозные волны и, ударившись об него, с яростью отскакивают назад, и кажется, что какое-то чудовище, живущее на дне моря, подымает и волнует всю эту силу воды.

Буци, Масира, Кигису, все трое, привыкли жить на суше, и, как ни круты и опасны были горы, как ни глубоки и обрывисты были долины, они ничуть не боялись, но, когда они подошли к этому громадному, бурному морю, которое видели первый раз в жизни, они почувствовали страх. Остановившись у самой границы прибоя, они не говорили ни слова и только молча поглядывали друг на друга.

Заметив это, Момотаро нарочно заговорил суровым голосом:

– Что смутились, воины? Моря разве испугались? Ну если так, то вы жалкие, слабые насекомые. Если у вас нет мужества, то нечего и думать добраться до Чертова острова, затерянного в далеком море. Лучше отправиться мне одному, чем вести с собою таких бесполезных товарищей. Я вас отпускаю. Ступайте назад, скорее, скорее!

Такие речи поразили вассалов, и они стали цепляться за Момотаро.

– Это ужасно с твоей стороны, Момотаро!

– До сих пор мы вместе с тобою переносили все невзгоды…

– Прогнать нас теперь… У тебя нисколько нет жалости…

– Что нам бурное море! Что нам скалы, скрытые в глубине его!

– Никогда и ничего не испугаемся мы!

– С тобою до конца…

– Убедительно просим! – упрашивали они все трое Момотаро в один голос. Откуда и мужество взялось!

Момотаро заметил это:

– Ну хорошо, я беру вас с собою. Смотрите только, не зевать мне! – И, ободряя своих соратников, он скорехонько снарядил лодку и пустился в путь по соленым волнам глубокого моря.

Сначала трое животных, соратники Момотаро, потрухивали, но вскоре они привыкли и перестали бояться. Каждый день выходили они на нос лодки и только и были заняты тем, что высматривали, не видно ли уже Чертова острова. Наконец, чтобы избавиться от скуки, они стали рассказывать, чем каждый мог похвалиться, и изо всех сил старались блеснуть каждый своими талантами. Пес становился на задние лапы, обезьяна показывала свое искусство передразниваться, фазан тоже не хотел уступить и громко распевал свою веселую песню: «Кен-кен, хоро, хоро». Все это веселило даже и Момотаро, и он часто забывал скуку дальнего пути. Когда дул попутный ветер, они ставили парус, и ладья их летела еще с большей быстротой. И вот как-то сразу вдруг показался впереди Чертов остров. С моря видна была гладкая, словно резцом отесанная, скала, а на ней сплошная, кругом идущая железная ограда с железными воротами. Внутри ограды разбросаны были громадные многоэтажные здания, крытые железной черепицей, между ними развевалось бесчисленное множество знамен. Крепость эта была силы необычайной.

Став на носу и поставив щитом над глазами руку, всматривался Момотаро в крепость. Вдруг, вспомнив что-то, он поманил к себе Кигису, почтительно ожидавшего сзади.

– Твои крылья как раз придутся сейчас кстати. Лети отсюда вон туда и сделай так, так и так… – Момотаро дал ему подробное наставление.

– Слушаю, понял, – отвечал фазан и тут же, не снаряжаясь долго, смело полетел, куда было приказано.

Быстро летел вперед Кигису, получив приказание полководца, и, опустившись вдруг на крышу зáмка, как раз посреди Чертова острова, он захлопал крыльями и громким голосом закричал:

– Эй вы, черти, живущие на этом острове, выслушайте хорошенько, что я вам скажу! Сейчас изволил прибыть сюда, чтобы покорить и наказать вас, славный военачальник великой Японии, Момотаро, ниспосланный небесными богами. Если вы дорожите своей жизнью, то поскорее сломайте свои рога, выдайте сокровища и изъявите покорность; если же вы вздумаете сопротивляться, то сначала я, а затем Буци и Масира, славные воины, примут вас на свои клыки, которыми они умеют так славно владеть, и мы растерзаем вас на куски!

Слыша эти речи, негодные черти этого острова начали громко смеяться:

– Ловок же ты, однако, степной фазанишка! Ну не смешно ли слышать, что ты толкуешь о наказании. А ну-ка понюхай, чем пахнет эта железная палица. – И в то же мгновение один из чертей кинулся неожиданно к Кигису и ахнул железной палицей с такой силой, что мог бы обратить его в пыль. Но не робок был Кигису.

– Ах ты хвастун! – воскликнул он, быстро увернувшись от удара. Сжав свой клюв, клюнул он черта в самое темя и уложил его на месте одним ударом. Тогда на него кинулся с палицей красный черт. Кигису клюнул его и проломил ему грудь. Затем одних из нападавших начал он бить своими когтистыми лапами, а других пронзать клювом. Таким образом, начал он бой с большим успехом.

Тем временем Буци и Масира быстро высадились на сушу и, разбив главные железные ворота, с криком ворвались в крепость.

Сначала черти думали, что у них один только неприятель, Кигису, но когда Буци и Масира, еще двое воинов, стремительно ворвались, как львы, в крепость, то они поняли, что дело приняло очень серьезный оборот, несмотря на то что они черти. Сейчас же были отданы разные приказания, и черти, красные, зеленые и черные, разделившись на три отряда, стали обороняться до последней крайности. Их страшный воинский клич потрясал берег и смешивался с шумом ревущего моря. Казалось, что разом рушатся и небо и земля, и было так жутко, так страшно, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Но обороняющиеся были застигнуты врасплох, а нападающими заранее были приняты все меры, и чем больше прибавлялось силы у нападающих, тем более слабели обороняющиеся. Наконец черти не в силах были сопротивляться и обратились в бегство. Одни из них падали в море и тонули в нем, другие разбивались, падая на скалы, а те, которые избежали этого, попадали под удары Буци, Масиры и Кигису. Не счесть даже, сколько их было перебито.

В конце концов на Чертовом острове остался в живых только один начальник, Большой черт. Видя, что сопротивляться невозможно, Большой черт бросил свою палицу, сам сломал свои рога и, представ вместе с сокровищами пред Момотаро, распластался перед ним на земле, как паук.

– Страшны твоя сила и мощь, Момотаро! Можно ли противиться ей? С нынешнего дня я исправлюсь и буду совершенно покорен, пощади только мне жизнь, – униженно молил он, обливаясь потоками слез.

Момотаро презрительно рассмеялся:

– Ты молишь пощадить жизнь. Не к рылу тебе такая слабость и малодушие. Но на тебе лежит большая вина. Много вреда наносил ты людям в течение долгих лет. Как же можно оставить тебя в живых?! Отсюда я поведу тебя в Японию; там, как полагается по закону, отрубят тебе голову и выставят ее напоказ, как черепицу на крыше. Знай, тебе не избежать этого.

Затем он тут же приказал связать его веревками и сдал под караул Масиры. Потом приказал Буци и Кигису сложить в большой ящик и снести в лодку добычу – сокровища: плащ-невидимку, шапку-невидимку, волшебную колотушку бога счастья Дайкоку, от каждого удара которой получается золотая монета, драгоценные кораллы и жемчуг. Затем, сев опять в лодку, они поплыли обратно, и Момотаро благополучно вернулся из похода. Сильно обрадовались старик и старуха, поджидавшие его с нетерпением, даже слов не хватает, чтобы описать их радость… И зажили теперь они счастливо и богато.

– Что за несчастье! Я потерял крючок, которым так дорожил брат. Как же он разгневается!

В страшном беспокойстве начал он искать крючок повсюду. Но вот, покончив охоту и не добыв ничего, так как взялся не за свое дело, возвращается домой старший брат в самом скверном настроении духа. Непонятным показалось ему, чем таким занят брат.

– Что ты делаешь такое, младший брат? – спросил он.

Со страхом предстал пред лицом его Хико-Хоходеми.

– Видишь ли, господин старший брат, непростительное дело, правду говоря, сделал я.

– Какое непростительное дело?

– Я потерял где-то твой крючок, который ты так бережешь.

Не успел он еще договорить, как гневом сверкнули очи старшего брата.

– Что? Затерялся крючок? Это возмутительно! Ведь я же говорил, что не надо браться за дело, которого не знаешь, но ты настойчиво упрашивал, и, когда я, видя, что ничего не поделаешь, согласился поменяться занятиями, ты в конце концов устроил такую штуку. Пока не будет мне крючка, я не отдам тебе ни лука, ни стрел. Найди его и отдай мне. Марш скорее! – Он был вне себя от гнева.

Хико-Хоходеми наперед знал, что брат рассердится, и, сколько теперь ни упрекал его старший брат, сколько ни ругал, он терпеливо выносил, считая, что виноват сам. Опять отправился он на поиски, но крючка нет как нет.

«Одно остается мне», – подумал он и вдребезги разбил свой заветный каленый меч. Сделал он из него пятьсот крючков и, преподнося их брату, стал просить прощения. Но и слушать не хочет его старший брат. Еще сделал он пятьсот крючков и, сложив в большую корзину, предстал с ними пред лицом брата, опять прося прощения. Отрицательно покачал головой старший брат.

– Хотя бы десятки тысяч миллионов крючков понаделал ты, не нужны они мне. И не прощу я тебя до той поры, пока не принесешь ты мне того, старого, крючка. Доставь его во что бы то ни стало, – говорил он с гневом, который нисколько не улегся в нем.

Так говорил он, но злой умысел был в душе его. Давно уже завидовал он Хико-Хоходеми и ждал только случая, чтобы уничтожить его, рассчитывая сам занять его положение. Коварство и честолюбие питал он в себе. Хико-Хоходеми давно знал это, но не шел против него как своего старшего брата. Нечего делать. С виноватым видом пошел он опять на тот же морской берег и начал искать крючок. Первый раз искал он его и не мог найти, а теперь прошло уже время, след его затерялся еще больше, и найти теперь нечего и думать.

В раздумье стоял Хико-Хоходеми на берегу моря, скрестив руки. Вдруг откуда ни возьмись показался старик, который шел сюда, опираясь на трость.

– Что изволишь делать ты один в таком месте, высокочтимый Хоходеми-но-Микото? – спросил он, как будто не зная, в чем дело.

– Видишь ли, я ищу здесь крючок и не могу его найти. Просто не знаю, что мне и делать. Но кто ты такой? – спросил Хико-Хоходеми, рассказав с печалью всю свою историю.

– Я называюсь Сёдзуци-но-окина [9], а живу я в этих местах. Печальную историю рассказал ты мне, и, конечно, ты должен чувствовать себя в затруднительном положении. Однако я думаю, что крючок этот если не на дне моря, то, наверное, в желудке у какой-нибудь рыбы, и сколько бы ты ни искал, не найти тебе его, видно, в этих местах.

– Что же делать в таком случае?

– Одно только остается – это отправиться во дворец Дракона и, рассказав всю историю Дракону, богу морей, повелителю этого океана, просить, чтобы он изволил приказать произвести розыски. Это наилучшее, что можно придумать.

– Конечно, это хороший план, но если говорить о дворце Дракона, то ведь он находится, как я слышал, далеко на краю океана. Нелегко, ох как нелегко добраться до него.

– Если только дело стало за этим, то не изволь беспокоиться. С твоего позволения я сделаю одну хорошую вещицу и почтительно преподнесу ее тебе.

– Неловко мне затруднять тебя, но, пожалуйста, очень прошу.

– Ладно, – ответил старик и тотчас же, принявшись за работу, сделал менасикаго – «безглазую корзину», называемую так потому, что в ней нет ни одной дырочки. Он сделал ее в форме маленького ялика и преподнес Хико-Хоходеми, который чрезвычайно был обрадован этим.

– Ну, теперь я скоро добуду этот крючок, а тебя я непременно награжу, как только вернусь благополучно обратно.

Вслед за тем Хико-Хоходеми, как был, вошел в менасикаго.

Описав местоположение дворца Дракона, старец дал ему подробное указание относительно дороги и вдруг скрылся из глаз, как будто его совсем и не было.

Стоя в менасикаго, преподнесенной ему Сёдзуци-ноокиной, быстро поплыл Хико-Хоходеми через беспредельный океан ко дворцу Дракона. Скоро, как и не ожидал, совершил он свой путь, и вот неожиданно показался перед глазами его дворец Дракона. По виду он нисколько не отличался от того, что слышал о нем Хико-Хоходеми. С переднего фасада видны были главные ворота, крытые хрустальной черепицей. Перед воротами стояло громадное дерево, кацура [10], а под его разветвлением находился прозрачнейший колодец, который носит название Таманои [11]. Увидев это, Хико-Хоходеми сейчас же вспомнил все наставления, полученные им от Сёдзуци-но-окины, но, к несчастью, ворота дворца оказались запертыми, и кругом не видно было ни души. Хико-Хоходеми был в нерешительности, что ему делать, но вдруг ему пришла в голову мысль. Вскарабкавшись осторожно на стоявшую около колодца кацуру, он уселся на развилине, образованной стволом и веткой, и с облегчением перевел дыхание.

Вдруг с визгом растворились ворота дворца, и оттуда показались две писаные красавицы. Он слышал, что дворец Дракона – это тот зáмок, в котором обитает Дракон, и потому думал, что все его обитатели, подданные Дракона, нечто вроде зеленых змиев, но эти изящные, медленно, с достоинством выходящие из ворот девушки оказались такими красавицами, каких и на суше не часто встретишь… Хико-Хоходеми был поражен. Не говоря им ни слова, начал он наблюдать с высоты дерева, что они будут делать.

Девушки были поражены. Отступив назад, взглянули они вверх, на стоящую тут кацуру. На ветви ее сидел благородной осанки, словно с неба спустившийся мужчина. Молча, ни слова не говоря, поглядывали одна на другую пораженные неожиданностью девушки.

Сообразив, что он замечен, Хико-Хоходеми спустился с дерева и, обращаясь к обеим девушкам, сказал:

– Я странник, давно уже хочется мне пить, в горле совсем пересохло, за этим и пришел я сюда, но, на мое несчастье, нигде не мог найти черпака, и вот как раз на эту мою беду пришли вы. Простите мою невежливость, но не откажите мне в глотке воды, – так с благородством и достоинством говорил Хико-Хоходеми.

На девушек подействовала его величавость, они, кажется, оробели. Не говоря ни слова в ответ, почерпнули они воды и, наполнив нефритовую чашку, поднесли ее Хико-Хоходеми, который взял ее и, не успев даже докончить своей благодарности, осушил ее одним духом.

Затем он отделил одну из жемчужин от висевшего у него на шее драгоценного ожерелья и, не раздумывая, опустил ее в чашку, которую возвратил девушкам со словами:

– Это в знак моей благодарности.

Когда девушки, получив обратно чашку, заглянули в нее и увидели положенную туда красивую жемчужину из ожерелья, они опять изумились и подумали про себя, что не из обыкновенных, должно быть, он людей, если с таким легким сердцем дарит дорогую жемчужину из драгоценного ожерелья.

– Если нет для тебя ничего тяжелого в этом, то удостой нас знать твое имя, – самым вежливым образом сказали они ему.

Хико-Хоходеми улыбнулся в сторону и сказал:

– Теперь я скажу все без утайки. Я божественный властитель, Хико-Хоходеми, из четвертого поколения земных богов.

– Так ты изволишь быть Хоходеми-но-Микото, божественный потомок небесных богов? А я Тоётама-химе [12].

– А мое имя Тамаёри-химе [13], я младшая сестра ее.

– Вот как! Вы обе дочери князя Дракона. Какое счастье, что я встретился с вами! Не скрою от вас ничего. Я обронил в море рыболовный крючок своего старшего брата. Что я ни делал, никак не мог найти его, и совсем потерял было голову. На мое счастье, нашелся такой старик, Сёдзуци, он научил меня, как найти дорогу во дворец Дракона; и вот я специально прибыл сюда, чтобы повидаться с Драконом и просить его разыскать, где находится этот крючок. Если можно, проведите меня, пожалуйста, к вашему отцу. – Так он рассказал дело во всех его подробностях.

Внимательно слушала его Тоётама-химе, а потом сказала:

– Нет ничего легче этого. Ты, божественный потомок небесных богов, соизволил снизойти сюда, на дно моря, – счастье, о котором мы не смеем даже просить, и отец наш, вне сомнений, будет несказанно рад. Не так ли, Тамаёри-химе?

– Я могу только подтвердить слова принцессы, моей сестры. Это небывалое счастье для всех нас, начиная с отца и кончая нами.

– В таком случае попрошу проводить меня.

– Соблаговоли следовать с нами.

И вот, точно в театре, став впереди, обе сестры-принцессы повели Хико-Хоходеми во дворец. Тамаёри-химе пошла вперед и рассказала отцу, Дракону, все происшествие. Дракон был необычайно поражен.

– Какая честь! Сам божественный потомок небесных богов. Надо получше принять его. – Он отдал приказания своим придворным, рыбам, всем выйти навстречу в сени, а сам, надев парадное платье, оправив головной убор, тоже пошел вместе с женой и домочадцами встретить Хико-Хоходеми; взяв за божественную руку, он провел его на почетное место, а затем, сделав глубоко почтительный поклон по этикету, сказал: – Впервые имею честь встречаться с тобою. Я владыка этого дворца Дракон, а это моя жена. Покорнейше прошу вперед любить и жаловать.

Хико-Хоходеми вежливо отдал ему церемонный поклон и отвечал:

– Помилуй! Что ты говоришь! Грязна и убога моя хижина, и стыжусь я предлагать тебе, но если не противна она тебе, то почтительно прошу, располагайся здесь, живи, как у себя дома.

Так рассыпáлся в любезностях Дракон, и от души были слова его. А в то же время, пока шли еще взаимные приветствия, самые красивые и осанистые из подвластных разных рыб, исполняя заранее полученное ими приказание, оделись в придворные женские платья и принесли на треножнике большой ковш и маленькие глиняные чашечки для саке [14]. Затем положили они на большой столик блюдо отборных, морских и горных, хотелось бы сказать, но так как это был дворец Дракона, то, значит, морских только отборных яств целые груды и поставили все это перед Хико-Хоходеми. Затем Дракон заставил обеих своих дочерей играть на кото [15] и танцевать.

Одним словом, пир пошел на славу.

Хико-Хоходеми был чрезвычайно доволен, и на душе у него стало легче, но вдруг он вспомнил свое дело. Обратившись к Дракону, он переменил разговор и сказал:

– Вот что, хозяин! От дочерей своих ты слышал уже, вероятно, что я спустился сюда теперь, чтобы отыскать удочный крючок своего брата. Поэтому, как ни неловко мне затруднять тебя, соблаговоли сделать расследование между твоими подданными.

Почтительно сложив руки, отвечал ему Дракон:

– О! Не изволь утруждать себя заботой об этом деле. Сейчас же отдам я приказания и произведу расследование. – Вслед за тем собрал он своих подданных и приступил к следствию по поводу крючка.

Собрались покорные зову Дракона, повелителя своего, подвластные ему рыбы. Явился Осьминог, важный титулованный буддийский монах с бритой головой; Каракатица, недавно удостоенная монашеского сана, член государственного совета и верховный судья Окунь; Бонит [16], губернатор провинции Тоса [17]; член верховного суда Двузубка [18]; Коци [19], управляющий уделами; хранитель левых ворот дворца Угорь; Медуза, бонза; дворцовый конвоир Морской рак; вплоть до низшего служки, Камбалы. Явились все они в разнообразных одеждах и расположились рядами, оправляя свои плавники.

Дракон обратился к ним с речью:

– Я призвал вас по следующему делу. Оказавший нам честь присутствовать здесь изволит быть божественным государем четвертого поколения земных богов; Хико-Хоходеми-но-Микото величаться изволит он. Вчера, забавляясь рыбной ловлей на японском берегу, Хико-Хоходеми опустил в море удочный крючок, и вот кто-то, неизвестно кто, украл этот крючок и удрал, скрывшись бесследно.

Это непременно сделал кто-нибудь из вас, поэтому и снизошел он нарочно за этим сюда. Так вот, если паче чаяния сделал это кто-нибудь из вас, то почтительно представь крючок сейчас же Хико-Хоходеми, а если кто-нибудь хотя и не крал крючка сам, но знает, куда скрылся вор, то немедленно без утайки заяви об этом здесь же, – так строго-настрого наказывал Дракон.

При такой неожиданности все стали поглядывать друг на друга, но вот выдвинулся с важностью вперед судья, Окунь, и сказал:

– Почтительно и со страхом докладываю, что, по моему мнению, вор, укравший этот крючок, вероятно, не кто иной, как главный дворцовый ключник, Тай [20].

– А доказательства?

– Вот они. Со вчерашнего вечера у Тая ни с того ни с сего заболело горло, так что он не может даже кушать. Если его освидетельствовать, то крючок окажется еще, вероятно, у него во рту, и я думаю, что надо произвести поскорее это расследование, чтобы установить, правда это или нет, – сказал он, а следом за ним и все.

– И в самом деле, ведь один только Тай и не явился сегодня по зову. Подозрительно это что-то. Надо сейчас же призвать его сюда и произвести расследование, чтобы снять подозрение с нас. Убедительно просим об этом, – говорили они все разными ртами, но в один голос.

Услышав это, Дракон сказал:

– Действительно, ключник Тай всегда являлся по зову первым, сегодня только и не видно его, это подозрительно. Представить его сейчас же сюда!

Не успел он еще отдать своего приказания, как Окунь, ответив: «Слушаю», сломя голову кинулся прямо в жилище Тая и явился вместе с ним опять пред лицом Дракона.

Краснощекий раньше Тай совсем стал не похож сам на себя. Он весь позеленел и едва двигался.

С закрытыми наполовину огромными глазами почтительно остановился он перед Драконом.

– Ну ты, главный дворцовый ключник, Тай, по какой такой причине не явился ты сегодня сюда по моему приказу?

– Смею доложить: по той причине, что со вчерашнего вечера я немного заболел…

– Молчать! Эта болезнь твоя не что иное, как небесное наказание тебе за то, что ты украл крючок Хико-Хоходеми.

– Так точно, все так, как ты изволишь говорить. Крючок Хико-Хоходеми застрял у меня в горле; он не только не дает мне кушать и дышать, но и причиняет еще невыразимые страдания, невыносимую боль. Но совершил я этот проступок под влиянием минуты, и не было у меня такого умысла, чтобы украсть крючок и убежать. Боюсь говорить, но все же униженно прошу простить мою вину, – говорил Тай, горестно вздыхая.

Тогда выступил вперед Окунь и сказал:

– Как я докладывал, так и оказалось. Крючок в горле у Тая, надо тут же немедленно достать его и представить Хико-Хоходеми.

– О! Я тоже так думаю. Ну-ка, Окунь, достань его.

– Слушаю, – ответил Окунь. Подойдя к Таю, он без труда достал крючок из широко раскрытого рта и, тщательно обмыв его, подал Дракону. Дракон взял крючок и с глубокой почтительностью преподнес его Хико-Хоходеми.

Необычайно обрадован был Хико-Хоходеми, получив наконец крючок. Восхваляя могущество пресветлого Дракона, не переставал он благодарить его. Дракон укорял Тая в нечестности и пригрозил, что расправится еще с ним за это преступление, но Хико-Хоходеми остановил его:

– Хотя крючок украден Таем, но он возвращен мне; не следует наказывать особенно строго за это. Тем более надо пожалеть его, что, если принять во внимание его показания, он совершил этот поступок не умышленно, а под влиянием минуты и сам же причинил себе этим страдания. Это моя собственная ошибка, что я взялся за дело, к которому не привык – стыдно даже вспоминать об этом, – прости Таю вину его ради меня.

Дракон был тронут таким заступничеством, полным милосердия и сострадания.

– Могу ли я противиться таким благородным и великодушным речам, – сказал он и тут же дал помилование Таю.

Рад был и Тай, и, пошевеливая радостно плавниками, стал он восхвалять перед рыбами доброту Хико-Хоходеми, а затем удалился от пресветлого лика Дракона.

Ну вот самое важное, что было: крючок благополучно отыскан, и во дворце Дракона делать Хико-Хоходеми больше уже нечего, но и сам Дракон, и обе его божественные дочери полюбили благородного и добродетельного Хико-Хоходеми и убедительно, чуть не удерживая за рукава, упрашивали его остаться еще и еще на один день. Не из камня и не из дерева было сердце у Хико-Хоходеми; опутанный нежными путами теплого участия, продолжал он пребывать во дворце Дракона.

Немалый срок – три года – для короткой остановки на ночлег в пути. С каждым днем все больше и больше овладевали сердцем Хико-Хоходеми думы о возвращении домой, а к тому же еще он стал беспокоиться о судьбе своего брата. И вот обратился он однажды к Дракону с такими словами, чтобы высказать ему свое решение:

– Долго уже пользуюсь я твоим гостеприимством, но под управлением у меня находится большая страна на суше, и негоже мне навсегда оставаться здесь, на дне океана. Потом я опять как-нибудь снизойду сюда, но теперь я хочу сейчас же вернуться на сушу, возвратить брату крючок и смирить этим его гнев. Невыразимо жаль мне расставаться, но в первый же счастливый день отныне уйду я отсюда; прошу тебя, не думай дурно обо мне.

Печалью омрачилось лицо Дракона, когда он услышал это, и, утирая слезы, он сказал:

– Сколько бы ты ни оставался здесь, всегда будешь для нас дорогим, желанным гостем, но ты потомок небесных богов, царствующий над великою сушей, и, конечно, не годится тебе оставаться здесь. Об одном только и прошу тебя: пусть в знак твоего пребывания здесь будет еще большее, чем прежде, общение между морем и сушей.

Так от всего сердца, от всей души говорил Дракон, а затем приказал обеим дочерям своим, Тоётама-химе и Тамаёри-химе, принести два круглых камня – талисманы.

– Эти вещи называются мандзю и кандзю, это сокровища Драконова дворца, завещанные от предков. Прими их, этот мой ничтожный прощальный дар.

– Я не знаю, как и благодарить тебя. Но что же это такое – мандзю и кандзю?

– Слушай. Вот этот мандзю – это талисман, вызывающий воды прилива. На какое бы сухое место ни попал ты, но подыми его раз кверху, и сейчас же, как по зову, придут воды и зальют все. Таково чудодейственное свойство его. А вот этот, который называется кандзю, – это талисман, осушающий воды прилива. С какой бы силой ни шло наводнение, но подними его раз кверху, и воды тотчас же отхлынут. Таков этот чудесный, удивительный талисман. Носи их, Хико-Хоходеми, постоянно на себе, и тебе нечего будет бояться, в какую бы беду ты ни попал; но мало того, они годны и для того, чтобы прекращать бедствия, причиняемые рисовым полям засухами и наводнениями.

Он еще раз объяснил способ пользования этими талисманами. Хико-Хоходеми был очень обрадован, тотчас же положил он оба талисмана за пазуху и, не переставая прощаться, вышел из ворот Драконова дворца. Усевшись на приготовленного для него заранее восьмисаженного крокодила, который служил лодкой для обитателей дворца, он быстро направился домой, в Японию.

Мэнасикаго – для переднего пути, восьмисаженный крокодил – для обратного, оба судна чудесны. Такие чудеса, такие средства передвижения, быстроте которых уступают даже нынешние парусники и пароходы, могли существовать только тогда, в век богов.

Вернувшись в родную страну, Хико-Хоходеми сейчас же поспешил к своему брату и, представив ему вытащенный изо рта Тая крючок, вежливо и покорно стал просить извинения и прощения.

Но дело в том, что коварный старший брат, упрекая тогда Хико-Хоходеми в утере крючка и заставив его по этому поводу отправиться во дворец Дракона, сам в его отсутствие захватил власть над страной. Но как раз в то время, когда он стал считать себя настоящим властелином, когда восчувствовал в себе уже гордыню власти, неожиданно возвращается Хико-Хоходеми и отдает ему крючок. Все его старания, все его заботы разлетелись, как пузыри на воде, и, потерпев неудачу в своих планах, возненавидев в глубине души Хико-Хоходеми еще больше, замыслил он в конце концов злое дело. Подстерегши Хико-Хоходеми, ушедшего на охоту в одиночку, он решил убить его.

Хико-Хоходеми вовремя успел догадаться и, решив, что теперь как раз пришло время испробовать действие талисманов, вынул из-за пазухи мандзю и поднял его в уровень со своим лбом. Удивительное дело! В мгновение ока все рисовые поля кругом обратились в беспредельный океан, и воды готовы были вот-вот поглотить старшего брата.

Насмерть перепугался старший брат и, отфыркиваясь от заливавшей его воды, начал молить о спасении. Вынул тогда Хико-Хоходеми кандзю и поднял его вверх. Тотчас же отхлынули назад воды, как будто кто вытер их досуха. По-прежнему опять стали рисовые поля.

Чудом спасшийся от смерти старший брат проникся страхом перед чудом, совершившимся на глазах у него.

– И тебя, Хико-Хоходеми, обладающего такой мощью, хотел я погубить! Велика вина моя. Хоть ты и младший брат мой, но буду почитать я тебя как властителя, царя Японии, и никогда не пойду я против тебя. Мои прежние грехи смыты и унесены этой водой. Будь милостив, даруй мне прощение, – молил он, сложивши руки.

И с этого времени угасло зло и коварство в душе его, он стал добродетельным и хорошим.

И счастливо царствовал Хико-Хоходеми, и был на земле его мир, и в стране его – благодать и покой.

Шли дни за днями, а скорбь и печаль в нежно любящем сердце дочери не уменьшались и не уменьшались. Польет ли дождь, подует ли заунывно ветер, всегда, при всяком случае с тоской в душе вспоминала она о покойной матери и скорбно рыдала. Но вдруг она вспомнила предсмертные слова матери. «Тогда, оставляя мне на память о себе зеркало, она сказала, что, когда бы я ни посмотрела в него, она сейчас же явится в нем. Удрученная скорбью, я совсем забыла об этом. Достану его теперь и посмотрю», – подумала девушка и, вынув зеркало из шкатулки, стала пристально смотреть в него. И совершилось тут чудо. В зеркале появилась фигура матери, какой была она в молодости; она, совсем она, вот-вот заговорит.

Девушка была поражена и вне себя от радости стала говорить:

– Значит, душа матери переселилась в это зеркало и, проникшись сожалением ко мне, появляется в нем, когда я начинаю тосковать по ней. О, благодарю, благодарю тебя! Какую радость дала ты мне!

С тех пор и утром, и вечером смотрела она в зеркало и тем облегчала глубокую скорбь свою.

Как-никак, а неглубокой души все-таки существо женщина: мало-помалу начались со стороны мачехи придирки. Нет-нет да и начнет она наговаривать мужу про падчерицу не то, так другое. Однако муж, зная, что таковы уж все мачехи, не брал совсем во внимание ее наговоры, наоборот, еще больше, еще нежнее стал он любить свою дочь, так как к любви примешалась и жалость к ней. Это еще больше злило мачеху, и хоть она и не высказывала это на словах, но в глубине души замыслила злое дело – так или иначе выгнать падчерицу совсем из дома. Какое неразумие, какое жестокосердие – возненавидеть невинное существо из-за того только, что нет детей у самой!

Утирая рукавом притворные слезы, обратилась однажды мачеха к мужу.

– Отпустите меня, пожалуйста, совсем из дома, обратно к моим родным, – сказала она с глубокой печалью.

Муж был поражен такой неожиданностью:

– Что ты говоришь! Отпустить тебя совсем к твоим родным? Разве тебе противно жить у меня в доме, ты не хочешь быть мне женой?

– Смею ли я говорить такое? Мне и во сне не снилось, чтобы я не хотела жить здесь, чтобы мне противно было… Но если я останусь здесь при тех условиях, как сейчас, то жизни моей грозит опасность. Лучше уж, я думаю, теперь же отпустить меня совсем; вот почему и прошу я об этом.

Заливаясь слезами, она распростерлась почтительно перед мужем. Мало-помалу муж стал прислушиваться к ее словам.

– Что же грозит опасностью твоей жизни? В чем, собственно, дело?

– Падчерица, кто же больше. Она смотрит на меня как на мачеху и, возненавидев меня, задумала страшное дело – извести меня совсем. С некоторого времени она стала запираться у себя в комнате и, колдуя там над сделанным из дерева моим изображением, хочет в конце концов отнять у меня жизнь.

Выслушав ее подробно, муж не придал было особенного значения ее словам, считая их не более как наговором вроде прежних, но тут он вспомнил, что и действительно с некоторого времени дочь запирается у себя в комнате и почти не показывается на глаза. Значит, в словах мачехи есть все-таки некоторая доля правды. Наполовину веря, наполовину нет и не решаясь высказать свое суждение, он решил, что самое лучшее – пойти ему в комнату дочери и выяснить, что в этом правда, а что ложь. Успокоив всячески жену, он неслышными шагами направился в комнату дочери.

Падчерица смотрела на мачеху все-таки как на мать и стала привязываться к ней, несмотря на то что она была ей не родная мать, но мачеха со своей стороны не платила ей тем же, мало того, она еще наговаривала на нее отцу. Видела и знала все это падчерица, и тем больнее становилось на душе у нее, каждое утро, каждый вечер плакала она, а вместе с тем больше и больше тосковала она по родной своей, давшей ей милость увидеть свет матери. Что ни утро, что ни вечер, чуть только урвется у нее свободная минута, уходила она в свою комнату и, вынув заветное зеркало, не отрываясь, глядела в него.

В этот день тоже, как и всегда, затворившись в своей горенке, смотрела она в зеркало, как вдруг неожиданно отодвинулась передвижная дверь и кто-то вошел в комнату. Девушка обернулась, перед ней – отец. Смутившись, она быстро спрятала зеркало в широкий рукав одежды.

Лицо отца выражало большое недовольство.

– Послушай, дочь! Что ты делаешь теперь здесь одна? Что такое спрятала ты сейчас? – строго начал он допрашивать дочь.

Перепуганная девушка только тряслась от страха, но ничего не отвечала. Отец разгневался еще больше.

– Правду, значит, говорит мне жена, что, любя сильно покойную мать, ты задумала извести ее, другую твою мать, и втихомолку занимаешься колдовством. Родная не родная, но мать есть мать, а дочь – дочь, и сколько втолковывал я тебе раньше, что ты от всей души должна выказывать по отношению к ней дочерние чувства. Какой демон совратил тебя с пути, что ты стала такой бездушной? Ты несчастное существо, не знающее, что такое дочерняя почтительность и любовь.

Так он увещевал и упрекал дочь, и слезы гнева стояли в глазах его. Можно ли было смолчать девушке на эти упреки в том, в чем неповинна она была ни телом, ни душой?

Как огонь, вспыхнула она и, обхватив колени отца, заговорила:

– Слушай, отец! Жалости у тебя нет, если позволяешь себе говорить так. Пусть я глупа, пусть зла, но неужели позволю я себе колдовать над тою, которую ныне зову матерью? И во сне никогда не снилось мне этого. Это, наверное, наговорил тебе кто-нибудь, и затмилось сердце твое. А если не так, то самого тебя, отец, смутил дьявол. Я же чиста и непорочна в этом, как утренняя роса.

Но не внял отец ей:

– Зачем затворяешься ты последнее время у себя в комнате? Мало того, сейчас вот тоже, только увидела ты меня, что ты спрятала в рукав? Покажи сейчас же, что это такое.

«Отец все еще сомневается. Остается только признаться во всем, так будет лучше», – подумала девушка и вынула из рукава зеркало.

– Вот что. Я смотрела в него, – сказала она, кладя зеркало перед отцом.

Он не ожидал этого.

– Да ведь это то самое, что я когда-то принес в подарок твоей матери из столицы. С какой же, собственно, целью смотрела ты в него?

– Ах! В этом зеркале особое чудесное свойство.

Затем девушка подробно, без утайки, передала отцу предсмертное завещание покойной матери, но отец все еще как будто был в сомнении.

– Душа матери находится в этом зеркале, и всякий раз, как ты начинаешь тосковать по ней, она появляется в нем? Невероятно это что-то.

– Нет, нет, я и чуточки не лгу. Ты не веришь? Вот, смотри! – Поставив зеркало против своего лица, так что оно отразилось в нем, она убежденно воскликнула: – Вот она. Ты все еще будешь сомневаться?

При виде этого отец только всплеснул руками:

– Действительно, ты удивительно почтительная, любящая дочь. Лицо, которое отражается в зеркале, – это твое собственное лицо. Ты считаешь его изображением матери, но ведь ты и покойная мать точь-в-точь похожи одна на другую, это именно и думала тогда мать, завещая тебе зеркало, в этом сказалась ее мудрость. Не зная этого, ты видела в нем только изображение матери и облегчала скорбь свою, глядя на него каждое утро, каждый вечер… Нет, не козни в этом. Глубокая любовь дочери сказалась тут. Я глубоко тронут этим! И как только мог я не понять таких чувств, как мог поддаться словам твоей мачехи, чуть не возненавидеть тебя, делать тебе упреки! Прости меня, дочь моя!

Сильная жалость к своему детищу – дочери – пронзила все существо его, и он залился слезами. Стоявшая давно уже за дверью и наблюдавшая за всем происходившим мачеха вдруг решилась на что-то и, войдя быстро в комнату, преклонилась перед девушкой:

«Чудно», – подумал дед и начал еще рыть. Еще одна, еще и еще, монет набралась целая куча, и все как одна блестели настоящим золотым цветом.

Дед был так поражен этим, что просто не мог прийти в себя. Сейчас же позвал он свою старуху, и вдвоем они перенесли клад в свой домишко. Конечно, клад достался ему в полную собственность как вырытый на его собственной земле, и дед стал вдруг богачом. Так как клад найден был благодаря Сиро, то, само собой разумеется, старики стали относиться к нему еще любовнее, еще заботливее.

На следующий день старик сосед, очевидно задумав что-то, пришел к деду и в самых вежливых выражениях стал просить дать ему Сиро на некоторое время.

– Как ни совестно мне просить, – говорил он, – но не откажи, пожалуйста, одолжить мне господина Сиро на короткое время.

«Что за перемена?» – подумал дед, которому странной показалась просьба соседа, всегда ненавидевшего и преследовавшего Сиро, но дед был доброй души человек.

– Ладно, – сказал он, – возьми, пожалуйста, если он нужен тебе для чего-нибудь.

Сосед увел Сиро к себе. Ухмыляясь себе под нос, вернулся он домой, довольный, что так легко обделал дельце.

– Ну, старуха, выманил-таки я Сиро. Вот он. Теперь надо только хорошенько воспользоваться им, не будем внакладе. Давай-ка сюда поскорее кирку.

Взяв принесенную старухой кирку, он пошел с ней на поле позади дома, там рос у него тоже огромный вяз. Придя под вяз, он обратился к приведенному с собою Сиро:

– Ну ты, животинка! В вашем доме под вязом нашлись золотые монеты, отчего же не быть им и под моим вязом. Ну, скреби лапами, где они? Где? Здесь?.. Здесь?

Прижав Сиро носом к земле, он силой заставлял его нюхать землю. Бедняга Сиро не выдержал и заскреб лапами. Старикашка обрадовался.

– Вот и отлично! Значит, здесь! Ладно, ладно. Посторонись-ка малость. – Поплевав на руки, он изо всей силы всадил с размаху кирку в землю.

– А ну зазвени, заблести! Что, нет? Ударим еще раз. Зазвени, заблести! Нет. Ну, еще разик. Да ну же, зазвени, заблести. – Несколько раз ударил он киркой, а монет нет как нет. Да что монет… хоть бы остаток стоптанной сандалии, так и того нет.

– Эге, значит, они глубоко забрались!

Он все продолжал рыть и рыть, бормоча себе под нос. Вдруг из-под земли пошел самый отвратительный, какой только можно представить себе, запах, и в то же время перед глазами открылась яма, полнехонькая собачьего помета. Старик пришел в бешенство.

– Так вот как! Для своих ты находишь только золото, а для других один помет. Стой же, поперечная тварь! Задам я тебе выучку.

Сиро хотел было удрать, но старик тут же на месте пригвоздил его несколькими ударами кирки и забил совсем насмерть.

– Наслаждайся сам теперь этим, – сказал он и, бросив Сиро в яму, засыпал его землей, а сам как ни в чем не бывало преспокойненько пошел домой.

Давно уже поджидали старики своего Сиро: времени прошло много, а его все нет да нет. Ими овладело беспокойство. И вот старик решил сам сходить к соседу за Сиро.

– А что Сиро? Если он не нужен больше, верни его мне, пожалуйста.

Видя, что дед настойчиво пристает, сосед совершенно спокойно ответил ему:

– Сиро? Я убил его.

– Что! Убил? – Дед сразу весь опустился. – За что же ты убил его?

– За дело. Я не таков, чтобы убивать без причины, если не заслуживают того. Ты вот послушай только. Я просил его у тебя, потому что за последнее время ко мне на пашню повадились лисицы. Вот я и поставил его сторожить. И что же он, негодяй! Вместо того чтобы караулить поле от лисиц, он только жрал да спал, да еще начал гадить в моем садике. Я, конечно, рассердился… ну и обошелся с ним крутенько. Подумай сам, можно ли стерпеть, если собака, как бы там ни дорожил ты ею, выкидывает у меня в доме такие штуки.

Старикашка говорил резко и сердито. Выслушав всю эту историю, дед заохал и заплакал.

– Ах! Как жаль, как жаль. Знай я только раньше это, уж так или иначе, а упросил бы я тебя простить его, отстоял бы Сиро… и был бы он теперь живехонек. Жестоко обошелся ты с ним… теперь не поправишь, – высказывал дед свои сожаления, а затем, подумав, сказал соседу: – Что было, то было и быльем поросло. Если Сирошка делал не по правде и убит за это, то, значит, он пожал то, что сам посеял. Теперь его уже не вернуть, но мне хотелось бы, по крайней мере, получить его труп. Не отдашь ли ты мне его, пожалуйста.

– Да как же его отдать тебе, ведь я закопал его в землю под вязом на задах.

– Конечно, если закопал, то уж выкапывать не годится. Как же быть, однако?

Дед призадумался, но вдруг ему пришло в голову:

– В таком случае извини меня за назойливость, но уступи мне, пожалуйста, этот вяз.

– Уступить вяз?

– Да, да.

– Уступить… отчего не уступить, да зачем он тебе?

– Глядя на него, я буду вспоминать, что под ним был похоронен Сиро, и все же буду как будто ближе к нему. Пожалуйста, уступи.

– Ладно, бери.

– От души благодарю тебя.

Получив от соседа вяз, дед сейчас же, немедля, с плачем перенес его к себе в дом, как будто это были смертные останки Сиро. Принесши вяз домой, старик стал думать, что бы такое из него сделать, и, смастерив наконец из него большую ступку и пестик, начал толочь в ней просо для лепешек, чтобы справить поминки по Сиро. Дед толок, баба месила.

Но тут случилось чудо. Из одной пригоршни проса, всыпанного в ступку, стало две, три, потом четыре пригоршни… Старики едва успевали выбирать его. Наконец из пустой совершенно ступки посыпались, одна за другою со стукотком, готовые просяные лепешки. Дед и баба и испугались, и обрадовались. Неужели это благодарность покойного Сиро за полученные им от них милости? Еще горше стало у них на душе, еще больше стало им жаль Сиро. Прежде всего сделали они приношение этими лепешками перед табличкой [26] покойного Сиро, как приносится божеству жертва первыми колосьями рисовой жатвы, а затем принялись и сами за лепешки. Лепешки оказались необычайно вкусными и, кроме того, такими сытными, что достаточно было съесть только одну штучку, чтобы в этот день уже не завтракать, не обедать, не ужинать. Вот какие чудесные это были лепешки!

Старикашка сосед пронюхал, конечно, об этом и живехонько прикатил к деду.

– Извини, пожалуйста, что беспокою тебя, но я хочу тоже понаделать просяных лепешек, чтобы помянуть господина Сиро. Так вот, одолжи мне, пожалуйста, посудину, чтобы изготовить их, – начал он подбираться к ступке и песту.

«Любишь же ты, однако, побираться у других», – подумал дед.

Ему совсем не хотелось давать ступку из-за того, что было недавно, но как-никак, а дерево он получил от соседа, и негоже было отказать наотрез. Нечего делать, скрепя сердце дал он ему ступку и пест. Но и в этот раз повторилось то же, что и в прошлый. Прошло два дня, прошло три дня, а сосед и не думает возвращать ступку. Дед стал просто сам не свой. «Должно быть, опять вышло что-нибудь», – подумал он и пошел к соседу.

– А что, освободилась ступка? – спросил он.

А сосед, расположившись перед очагом во дворе, как раз жег в нем что-то. Обернувшись к деду, он сказал:

– Ступка? Эге, твою ступку я разбил и вот, видишь, жгу ее.

– Как! Жжешь ступку?

– Ее самую. Когда я принес ее от тебя, я вовсе не думал ее жечь, но, видишь ли, опять повалил этот проклятый собачий помет и перепакостил мне все мои просяные лепешки. Конечно, я сейчас же разбил ее на куски, и вот, как видишь…

– Опять, значит, помет?

– Да еще как! Только толкну я пестом, а оттуда как брызнет, как брызнет… Благодарю покорно, мой дом вовсе не отхожее место.

– Эх! Что же ты наделал. Ну, сказал бы мне, что вот, мол, так и так, и я бы дал тебе своих лепешек взамен испорченных. Поторопился ты, поторопился. Ну что ж! Сжег так сжег, ничего тут не поделаешь. Нельзя ли, по крайней мере, взять мне пепел?

– О! Бери сколько угодно, бери этот самый пепел.

Дед наложил полную корзинку пепла, оставшегося от сожженной ступки, и унес его домой.

Добродушный по природе дед не злился особенно на соседа и покорно подчинился тому, что, по его мнению, было предопределено самой судьбой. Вернувшись домой, он без всякой задней мысли рассыпал в саду часть принесенного пепла. Тут опять случилось чудо. Стоявшие до сих пор с сухими, оголенными ветками сливы и вишни сразу распустили свои цветы и зацвели во всей красе, несмотря на то что была вовсе не весна. Вид был так красив, как будто вместе соединены были пышные картины цветения слив и вишен в знаменитых Ёсино и Цукигасэ [27]. В радости захлопал дед в ладоши: он был чрезвычайно доволен, сейчас же прибрал он оставшийся пепел и бережно стал хранить его.

Прошло несколько времени, и вот как-то перед воротами дедова дома остановился не виданный в здешних местах самурай.

– Позвольте войти, – постучал он.

– Милости просим, – отвечал дед, впуская его в дом.

Самурай начал говорить:

– Мое имя Мукаси Ханасиро, я состою на службе у его светлости правителя этой провинции. С некоторого времени в его саду стали сохнуть и портиться вишни, в которых он души не чает. Сколько ни вносили разных удобрений, вишни все не поправляются, и сам садовник, у которого они находятся на попечении, просто ума не приложит, что с ними делать. Его светлость все сердится и сердится, и нам, служащим, прямо-таки житья не стало. Теперь он услыхал, что у тебя есть чудесный пепел, благодаря которому у тебя зацвели цветами сухие деревья. Если это действительно правда, то пойдем, пожалуйста, сейчас же во дворец его светлости. Заставь ты эти вишни зацвести, – так самурай начал упрашивать деда.

Такая неожиданность напугала деда. Отвесив самураю низкий поклон, он сказал:

– Это верно. Все так, как ты изволишь говорить. У меня есть чудесный пепел, от которого расцвели сухие деревья. Разве смею я противиться желанию его вельможности. Пойдем сейчас же во дворец, и я попробую заставить зацвести эти драгоценные вишни.

– Благодарю, что не заставил долго упрашивать. – Самурай стал впереди, дед со своим пеплом позади него, и оба они живым духом отправились во дворец даймё [28]. Там, во дворце, даймё совсем уже потерял терпение. Завидя старика, он крикнул ему:

– Так это ты тот дед, о котором я слышал?

Дед пал ниц и с величайшей почтительностью отвечал:

Тогда даймё опять обратился к деду:

– Заставь поскорее своим пеплом зацвести засохшие деревья цветами, а мы соизволим посмотреть. – Даймё не терпелось, и он понуждал деда.

Исполняя его приказание, дед живенько изготовился.

– С позволения твоей вельможности, – сказал он и, охватив рукою ведро с пеплом, тихонько подошел к вишне. Выбрав место, он вскарабкался по стволу на дерево, там он уселся на ветках и, наметив глазами вершину дерева, сыпнул туда заранее захваченную пригоршню пепла. Не успел он сделать это, как – небывалое чудо! – сухие доселе, как хворост для топлива, ветки в мгновение ока зацвели цветами, да такой красоты, что просто глаз не оторвать. Как не обрадоваться было при виде этого даймё. Он чуть с ума не сошел и даже привскочил от радости. Так как все это сделалось благодаря деду, то его светлость сейчас же призвал его пред лицо свое и поднес ему добрую чарку из собственных светлейших рук своих. Затем, осыпав его всяческими похвалами, он в изобилии одарил его за это дело золотом, серебром, красивыми одеждами, утварью – всем, что было лучшего, и, наконец, сказал, что с нынешнего дня он будет называться дед Ханасака [29]. Получив такое знаменательное имя, дед был необыкновенно обрадован и ушел из дворца его светлости, чувствуя себя на верху почести и славы.

А что же сосед? Этот завистливый старикашка потерпел неудачу во всех своих планах. На кладе, который он рассчитывал найти с помощью Сиро, он обжегся. Думал было, что взятая взаймы у деда чудесная ступка засыплет его лепешками, так и тут съел хороший гриб… Всюду и везде получал он только помет да помет. Этот помет довел его прямо-таки до белого каления, и старикашка не переставая брюзжал, сердясь на свои неудачи. Но тут до него дошли слухи, что живущий рядом с ним дед ходил во дворец даймё, что там он оживил и заставил зацвести засохшие деревья, за что и получил прозвище дед Ханасака да, кроме того, еще был награжден и щедро одарен прекрасными подарками. Пуще еще взяла старикашку зависть, и он решил разузнать хорошенько, в чем тут дело. Оказалось, что цветы расцветают от пепла, который он дал хозяину ступки.

– Так вот оно в чем штука, – начал он говорить сам с собою, – цветы расцветают от этого самого пепла. Ну ладно, пепла мне даже незачем и просить у деда, его осталось еще малость у меня самого.

Живенько повыскреб он весь пепел из очага, бережно ссыпал его в ведро и – лучше уже было бы ему не делать этого – пошел толкаться с ним по людным местам, выкрикивая:

– Я знаменитый дед Ханасака, заставляющий цвести цветами сухие деревья.

Случилось так, что его крики услышал тот самый даймё.

– Эге! Да, кажется, опять пришел дед Ханасака, что был здесь. Отлично. Нам как раз немного скучновато. Позабавимся-ка, посмотрим еще разок, как это он заставляет расцветать. Эй, позвать его сейчас же сюда! – приказал он. Вассалы кинулись исполнять его приказание и тотчас же привели старика.

– Ну, клюнуло, значит, – обрадовался старик и, довольный, предстал пред его светлостью.

Даймё взглянул на него, и что-то показалось ему в старике сомнительным.

– Это ты кричал только что перед воротами, что ты дед Ханасака?

– Так точно, я самый.

– Гм… Тут что-то странное. Я думал, что на свете один только дед Ханасака… Ага, ты, значит, его ученик.

– Смею доложить, что нет. Я самый главный дед Ханасака, а тот, что имел честь быть здесь, во дворце, так он от меня уже.

– Ну, если ты самый главный, так это очень интересно; у тебя, значит, должно выйти еще лучше. Кстати, вот есть сухие деревья, покажи-ка свое искусство.

Получив это милостивое приказание, старикашка очень обрадовался, что случай удался так ловко. Тотчас же подошел он к сухому дереву, захватив добрую пригоршню пепла, и, крикнувши, сыпнул им с размаху… Дерево осталось таким же сухим, как и было, на нем не появилось ни единой почечки.

«Мало, значит», – подумал старик и сыпнул еще пригоршню. Дерево по-прежнему оставалось сухим. Он сыпнул еще, еще, еще… давай засыпать его, что было только сил, но цветы и не думают распускаться. Вместо этого разлетевшийся во все стороны пепел перепачкал все, что было в саду, и набился даймё в глаза и нос, так что его светлость не выдержал и, придя вдруг в бешенство, страшно закричал:

– Ах ты, паршивый старикашка, самозваный дед Ханасака! Ловко же провел ты меня, негодная тварь. Взять его!

Повинуясь строгому приказу, самураи схватили старикашку, скрутили ему руки за спиной и бросили его в темницу.

А дед от вырытого клада да от пожалованных еще в награду его светлостью даров все богател да богател, и зажил он себе в довольстве, счастье и почете, известный всему свету под именем дед Ханасака.

В тот же миг распространилось от старцев сияние, и они все три, как были, исчезли в облаках. Ахнули только от изумления Райко и его товарищи, увидев это. Всплеснув руками, Райко сказал:

– Какое чудо! Можно разве сомневаться, что эти три старца, так чудесно явившиеся нам, не кто иные, как те самые боги, которым с глубокой верой молились мы перед походом. Тот, что из Сетцу – бог храма в Сумиёси, старец из Кии – бог храма в Кумано, а тот, что говорил, будто живет в окрестностях столицы Киото, не кто иной, как бог войны, Хатиман, из храма в Отокояме. Да, так, совершенно так. И вот они пожаловали нам это божественное вино, чтобы укрепить в нас бодрость и мужество. Преклоним же колена наши, возблагодарим их. – Тут все они пали ниц и стали молиться, распростершись на земле. Затем взяли они кувшинчик с вином, спрятали его в котомку и с бодрым духом, с надеждой в душе двинулись в дальнейший путь.

И без того мощный и сильный Райко, теперь получив такую поддержку, такую помощь богов, стал еще сильнее, еще мощнее. Он стал, как говорит пословица, словно «железная палица, которую и черту не смять». Берегитесь, черти, гроза идет на вас!

Шли так они себе помаленьку да помаленьку и вот на берегу одной горной речки увидали молодую, знатного на вид рода девушку. Заливаясь горючими слезами, не смея даже громко плакать, полоскала она в речке окровавленные одежды. Райко подошел к ней.

– Послушай, девица, – сказал он, – я слыхивал, что эта гора – логовище чертей. Что делаешь здесь ты, такая молодая?

Девушка с изумлением посмотрела на Райко.

– Да, – отвечала она, – здесь, на этой горе, живут черти. Это верно. И никто из людей по доброй воле не заходит сюда. Каким образом попали сюда вы сами?

Райко не стал таиться:

– По повелению царя нашего пришли мы сюда на битву с чертями – сокрушить и уничтожить их совсем.

Не успел еще и договорить он всего, как девушка радостно кинулась к нему:

– О благодарю, благодарю! Значит, ты Райко, о котором слыхала я уже давно. Ну, теперь я спокойна. Я буду вам проводником. Разгромите только этих злющих чертей. – Она быстро пошла вперед.

Воины шли следом за девушкой, этой одной, как они верно угадали, из жертв Сютена Додзи. Стали подыматься по дороге в гору. Вдруг прямо против них показались железные ворота. У ворот стояли на часах, опираясь на железные палицы, с одной стороны – красный, а с другой – черный, черти. Девушка обернулась к Райко и его витязям:

– Это и есть жилище чертей, вон то, что видится там впереди. Когда войдешь во двор, там будет железный терем. Назвать его царским дворцом будет, пожалуй, много, но все же он так хорош, что не уступит любому дворцу. Вот там-то и собирает Сютен Додзи похищенных им из столицы и других мест нас, молодых девушек, и пирует что ни день, что ни ночь. А его вино – дымящаяся людская кровь, а его закуска – теплое человечье мясо. Сколько пожрал он до сих пор моих подруг, так я и счет уже потеряла. Я и сама тоже не рассчитывала уже остаться в живых, но вот повстречалась с вами… Жизнь свою обрела я теперь. Может ли быть радость больше этой?!

Разговаривая по пути, подошли они к воротам. Девушка с самым простодушным видом обратилась к стоявшим на страже чертям:

– Эти люди сбились в горах с дороги и сильно измучились. Мне стало жаль их, вот я и пригласила их сюда, чтобы им отдохнуть немного.

Черти-стражники взглянули на пришедших с девушкой людей. Им и в голову не приходило, что это сам Райко со своими богатырями.

«Эге, – подумали они, – да никак сама закусочка пришла к нам, да еще вон какой кучей привалили; ну, будет над чем потешиться нашей братии». Они только ухмылялись втихомолку.

– Что же! Ты хорошо сделала, что привела их сюда. Ну, веди их в палаты да доложи старшине, – отвечали они.

«Идет!» – подумали Райко и его воины, видя, что черти не сердятся. Переглянувшись, они без всяких дальнейших препятствий прошли в самое обиталище чертей.

Увидев это чудовище, Райко сообразил, что это и есть сам Сютен Додзи, и, желая усыпить как можно больше подозрения врага, он смиренно отвесил ему нижайший поклон. Надменно посмотрел на него Сютен Додзи.

– Кто вы такие, я не знаю, но, уже если вы забрались на эту гору, добро пожаловать, – сказал он.

– Мы, – отвечал почтительно Райко, – отшельники с горы Хапура в Дево. До сих пор мы безотлучно жили на вершине горы, а теперь вздумали побывать в столице, да сбились как-то с пути и в конце концов попали сюда. Извини, пожалуйста, что наделали тебе хлопот.

– Ну, что там за хлопоты. А вот что с дороги сбились, так это действительно неприятно, жаль мне вас. Ну, успокойтесь, отдохните здесь хорошенько. Да вот хватите-ка по стаканчику. Извините, только уж чем богат, тем и рад.

Он отдал приказания подручным чертям. Тотчас же отодвинута была перегородка соседней комнаты, и оттуда вышли похищенные из столицы и отовсюду красивые знатные девушки. Они принесли кувшины с вином, угощение и поставили это перед Райко. Райко решил воспользоваться таким удобным случаем. Достав из котомки кувшинчик с чудесным вином симбенкидокусю, пожалованный тремя божественными старцами, он сказал, обращаясь к Сютену Додзи:

– Не из важных вино это, совестно даже и предлагать его тебе, но мы постоянно пьем его в пути для подкрепления сил. Боюсь, что оно не понравится тебе, но все же не откажи сделать нам честь выкушать стаканчик. Сделай такую милость.

Додзи обрадовался.

– Благодарю на любезном угощении. Что же! От стаканчика не откажусь, – отвечал он, подставляя громадную чару.

– Налей-ка! – приказал Райко, подмигивая Хосё. Хосё до краев налил чару, которую Сютен Додзи осушил одним духом.

– Удивительно вкусно, – сказал он, прищелкивая языком. – А ну-ка еще пташечку!

Заметив, что вино ему понравилось, Райко очень обрадовался, но не подал и вида.

– Я счастлив, что тебе по вкусу пришлось наше убогое угощение. А теперь мы повеселим тебя, – сказал он и начал плясать перед Сютеном Додзи, заставив в то же время своих воинов петь песни.

И Сютен Додзи, и все его подчиненные черти пришли в восхищение. Их очень забавляли эти неизвестно откуда взявшиеся весельчаки.

– Жалкие люди! Они угощают, поют песни, пляшут, а того и не подозревают, бедняги, что все они будут убиты и сожраны, – шушукались черти и не переставая тянули да тянули вино.

Симбенкидокусю оказало свое действие даже на такого, как Сютен Додзи: он начал сильно клевать носом. Остальные черти тоже. Один свалился тут, другой – там. Храпели в одном углу, храпели в другом. Все спало, ткнувшись где попало и как попало, словно сваленная в беспорядке рыба на рыбном торжище.

– Пора! – подмигнули друг другу витязи, видя, что пришло время. Живо подоставали они из своих котомок шлемы, брони и быстро, бесшумно облачились в доспехи. Затем в горячей молитве богам-покровителям преклонили они колена.

Вдруг откуда ни возьмись опять появились перед ними те самые три божественных старца, боги Сумиёси, Кумано и Хатиман, которые являлись им уже раз.

– Теперь Додзи скован по рукам и ногам. Нападайте на него безбоязненно. Ты, Райко, руби ему голову, а другие пусть рубят руки и ноги. Затем уничтожайте до последнего прочую челядь.

Преподав подробные наставления, старцы тут же скрылись. Радостью преисполнилось сердце Райко. Ниц пали он и все витязи, молясь вслед вознесшимся богам. Встав с колен, смочили они слюной заклепки рукояток у мечей, чтобы не соскочили с клинков, и один осторожнее другого, тихохонько, на цыпочках стали подходить к спящим чертям.

Теперь это были уже не прежние смиренные отшельники. Грозно-мощными, блестящими витязями смотрели теперь все они, с ног до головы облаченные в ратные доспехи. Самим небесным дьяволам и тем не устоять бы перед этой кучкой могучих богатырей.

Как не возрадоваться было пленницам при виде такой, точно с неба свалившейся помощи?!

– Теперь Райко сокрушит чертей и вернет нас матерям нашим, в столицу, – шептали они, молитвенно сложив руки, и слезы радости застилали глаза их.

Тем временем Райко обнажил свой длинный, сверкающий, каленый меч и подошел к Додзи. Страшный взмах – и глубоко вонзился меч в толстую, как бочка, шею черта. Бешено заревел получивший неожиданный удар Сютен Додзи и, вскочив, ринулся на Райко, готовый тут же пожрать его с головой, не посоливши даже. Но чудным светом сверкнула звезда на шеломе Райко, и устрашился Додзи грозно-величавого вида могучего витязя. Не смея приблизиться к нему, он начал изрыгать из пасти пламя. Еще взмах тяжелого меча – и грузно рухнула наземь голова Додзи. Он испустил дух.

На шум проснулись все черти и заметались во все стороны. Им некогда уже было схватиться за свои железные палицы, и, как были, с голыми руками кидались они на Райко и его богатырей, скаля клыки.

Покряхтывали только витязи, разя чертей своими страшными мечами. С обычным мужеством и мощью разили они их направо и налево, и черти даже не могли устоять перед этими грозными воителями. Еще немного – и от чертей не осталось ни одного. Вместо чертей были здесь теперь только люди, плененные девушки, не знавшие, как и выразить свою радость.

– Хорошо расправились с чертями!

– Ах, Райко, Райко, Райко!

– Благодарим, благодарим!

– Какая радость! – хором восхваляли они Райко, осыпая его благодарностями. Стоны чертей заглушались радостными человеческими голосами.

Сокрушив Сютена Додзи, Райко сейчас же, не медля ни минуты, вывел из Оеямы пленниц, уцелевших еще от зубов чертей, и, возвратившись благополучно в столицу с головой убитого им Сютена Додзи, которую несли четыре его верных самурая, предстал пред светлые очи царя, сына неба.

Несказанно рад был божественный государь, а еще больше – родители возвращенных девушек. Такое счастье им и во сне не снилось. Далеко разнеслась слава о Райко, имя его было на устах у всех, даже по захолустным деревням говорили о нем, все называли его первым витязем Японии.

И теперь еще изображение его неизменно украшает собой высоко парящие в небесах бумажные змеи.

– Что ты, что ты! – замахал руками старик. – Другой, может, и стал бы попрекать тебя, но я ведь люблю тебя больше, чем свое собственное чадо. Не ты скверно поступил, а моя старуха, отрезавшая тебе язык и выгнавшая тебя из дому за такой пустяк. Съел крахмал… Важность, подумаешь, какая! И поругал же я ее вчера. Но ты не поверишь, как я рад, что вижу тебя в добром здоровье. – Старик действительно радовался от души.

– Сколько ни живу я на белом свете, – говорил он, – а отродясь не видывал еще такой занятной штуки. – Он чувствовал себя просто как в раю. Тем временем стало вечереть. Старик засуетился.

– Ну, спасибо тебе. Я прямо-таки помолодел сегодня. Однако смеркает, пора мне и домой, – сказал он.

Воробей начал удерживать:

– Что ты, дедушка! Пусть себе смеркает. Разве ты не можешь остаться ночевать здесь? Правда, убога моя хижина, но если не брезгуешь, то оставайся, пожалуйста, живи, сколько хочешь. Мне даже совестно и говорить о такой ничтожной безделице по сравнению с теми милостями, какими осыпал ты меня так долго. Останься, пожалуйста! Прошу тебя!

– Ты очень любезен. Я тронут до глубины души, но не годится оставлять дом без хозяина, мне надо непременно вернуться домой сегодня. Я потом буду навещать тебя, не раз еще побываю, и ты опять угостишь меня такими забавными штуками, как сегодня.

– Итак, ты непременно хочешь уйти сегодня? Жаль, очень жаль отпускать тебя. Но уж если так, то погоди минутку.

Воробей принес из кладовой две корзины в виде сундуков, сплетенных из индийского тростника.

– Мне очень совестно, дедушка, что я не мог принять и угостить тебя как следует, но я не могу допустить, чтобы ты ушел от меня с пустыми руками, без подарка.

Вот две корзины: одна легкая, а другая тяжелая. Возьми, пожалуйста, которая тебе нравится. Прими этот подарок от меня.

– Что ты! Угостил ты меня честь честью, да еще подарок… Это уж чересчур! Но если это доставит тебе удовольствие, то, с твоего позволения, возьму.

– Так ты берешь вот эту, тяжелую?

– Куда там тяжелую! Годочки-то мои, слава тебе… Где же донести мне тяжелую? Тут хоть бы с легкой управиться, и то ладно.

– Ну, бери легкую.

Воробей взвалил старику на спину легкую корзину и пошел провожать его до самых ворот.

– Счастливо оставаться. Спасибо за угощение. Я зайду еще как-нибудь. Прощай.

– Непременно, непременно. Буду ждать. Счастливого пути. Будь здоров.

Обоим жаль было расставаться. Старик все оглядывался назад, на Воробья, который долго, долго еще провожал его глазами.

Оставшаяся одна-одинешенька дома, старуха начала уже сердито ворчать, что старика нет так долго.

– Ведь вот поди ж ты. Не говорила ли я? Ну с чего, спрашивается, занадобилось ему идти отыскивать, где шатается этот шалопай Воробьишка? Э-эх, дубовая голова старик мой!

Поругиваясь про себя, старуха вышла за ворота выглядывать старика. Вдруг впереди, легок на помине, показался он с корзиной за плечами.

– Что это ты, старик, шатался так допоздна? – ворчливо сказала она.

Старик начал отирать пот с лица.

– Ну, ну, не ворчи. Я довольнешенек сегодня. Как же! Побывал у Воробья. А это видишь? Еще и подарочек получил. – Старик свалил с себя корзину. – Там было две, – продолжал он, – одна тяжелая, другая легкая. Мне предлагали любую из них, но где же мне донести тяжелую. Вот я и выбрал себе легонькую. Надо открыть ее поскорее да посмотреть, что там такое, а уж что-нибудь да есть.

– Вот как! – начала вдруг ласково улыбаться старуха. – Ну, это ты хорошо сделал. А ну, посмотрим, что за подарок такой. – Не предложив уставшему от дальнего пути старику хоть бы чашечку какого ни на есть чая, старуха стремительно кинулась к корзине и быстро распахнула ее. – Есть, есть! – закричала она, заглянув внутрь.

Чего только не было в этой корзине! Было там и золото, было и серебро, были драгоценные камни, красивые одежды, разные прекрасные и драгоценные вещи. Всего, всего было в изобилии там. При виде этого старик от удовольствия начал приплясывать, словно перед ним опять начались воробьиные танцы, которые он только что смотрел, но старуха что-то призадумалась и сердито надулась.

– Совсем ни на что не годишься ты, – сказала она, – в этой корзине и то есть такие прелести, почему не взял ты той, тяжелой? Простофиля ты, больше ничего.

– Что за чепуху ты городишь! – отвечал старик. – И этого тут больше, чем надо нам. Нечего жадничать.

– Дурак ты, да и только. Ты, значит, посмотрел только, что там есть тяжелая, а взял легонькую. Дурак, как есть дурак. Ладно же. Я сама пойду за тяжелой корзиной.

Сколько старик ни удерживал ее, говоря, что она пройдется только попусту, что ничего хорошего из этого не выйдет, старуха и слышать не захотела.

Недолго думая, подоткнула она повыше подол платья и, постукивая тростью старика, живым шагом пошла к воробьиному жилищу, покрикивая, как и старик:

– Где живет Воробей с обрезанным языком? Цып… цып… цып!

А Воробей, проводив старика, запер ворота и, собрав затем всех домочадцев, стал держать им такую речь:

– Славный человек этот старик, что был только что. Я уж, право, не знаю, как и принять, как и угостить, когда он еще придет. Зато злюка его старуха. Она не пожалела меня, обрезала язык и выгнала из дому за то только, что я съел ее крахмал.

– Чхи, чхи! – раздалось в это время снаружи, и кто-то постучал в двери, спрашивая: – Эй! Не тут ли живет Воробей с обрезанным языком?

«Кто бы это мог быть? – подумал Воробей. – Ба! Легка на помине, никто больше, как сама старуха, резательница языков». Как ни зол был на нее Воробей за свой обрезанный язык, но, вспомнив, что много лет он пользовался расположением, любовью и заботами старика, он вежливо поклонился ей и, почтительно приветствуя, стал приглашать ее войти в дом. Старуха отказалась:

– Не беспокойся, пожалуйста. Я спешу и сейчас же распрощаюсь с тобой.

– Уж если ты изволила пожаловать ко мне, так не откажи посидеть здесь у нас. Отдохни.

– Некогда мне сидеть. Угощение, воробьиные танцы, это мы пропустим, а вот давай-ка сюда поскорее прощальный подарок, – приступила она прямо к подарку, без всяких околичностей.

«Экая жадная баба!» – удивился Воробей, но, конечно, не высказал этого.

– Коли так, так пусть так, – отвечал он, – я дам тебе подарок. Только, видишь ли, легкую корзину унес уже старик, осталась только одна тяжелая. Мне жаль…

– Ничего. Я ведь не чета старику. Годы мои не старые, сила есть. Это даже приятно, что она тяжела. Давай ее сюда скорее.

– Подожди одну только минуточку. – Воробей с трудом притащил из задних комнат тяжелую корзину.

Старухе этого только и надо было.

– Прощай, Воробей!

И даже не кивнув ему, кряхтя, взвалила она на спину претяжелую корзину и пошла из дома. А тяжеленька была корзина. Она была вдвое тяжелее того громадного, тяжелого камня, который дома у себя клала она как гнет, когда мариновала редьку. Старуха только пыхтела, пот лил с нее в три ручья и крупными каплями падал со лба.

«Гм! – бормотала про себя старуха. – Уж коли в ней такая тяжесть, так и добра же должно быть там!» Она заранее предвкушала уже удовольствие и тужилась изо всех сил, кряхтя под тяжелой ношей.

Наконец ей стало невтерпеж. А с другой стороны, ей и хотелось поскорее посмотреть, что там такое, в этой корзине. И вот она решила заглянуть в нее тут же на дороге, не дожидаясь, пока еще дойдет до дома. Спустив скорехонько с плеч корзину подле дороги, она отерла струившийся пот и, отбросив крышку, заглянула внутрь.

О ужас! Вместо ожидаемых сокровищ в корзине оказались страшные гномы и гады. Трехглазый гном, огромные жабы, ехидны, кикиморы, ядовитые насекомые. Сплетаясь одно с другим, кишмя кишело все это в корзине. Страшно вскрикнув, в ужасе откинулась старуха назад. Услышав ее голос, гады тихо, медленно начали поднимать свои головы. Шипя, вытянула ехидна свою шею и обвилась вокруг старухи, жабы высунули языки и, чамкая, начали лизать ей лицо. Поднялась ужасная возня. Ни жива ни мертва, крича о помощи, опрометью бросилась старуха бежать, не слыша под собою ног, и прикатила домой совсем почти без памяти.

Когда порассказала она это старику, то он ничуть не удивился.

– Ведь я же предупреждал тебя, – сказал он. – Всегда так бывает, когда жадничают. – И он принялся читать ей наставления.

Открылись тут глаза у старухи, нрав ее переменился, и стала она такою же доброй, такой же хорошей, как и старик.

Он забрал в рот острие стрелы и, смочив обильно слюной, наложил ее опять на тетиву. Призывая имя бога войны Хатимана, вымерил он глазами расстояние и послал каленую стрелу в Стонога. Прямо пошла пернатая и, угодив Стоногу в самую середину темени, вонзилась в него, только хрястнуло кругом.

И – удивительное дело – в тот же момент загрохотал гром, заревел и засвистел ураган. Поднялся такой сильный, такой ужасный шум, что казалось, рушатся и небо и земля. Дракон и его подданные в страхе только шептали заклинания. «Кувабара, Кувабара» [47], – не переставая повторяли они, сбившись все в углу.

Между тем шум стал понемногу стихать, незаметно перешла ночь в день. Рассвело, и наступила тихая, ясная погода. Впереди видна была Микамияма, но на ней не видно уже было огненных шаров. Не было и признаков такого гада, как Стоног.

– О, какая радость! Итак, Стоног уничтожен? – говорил Дракон, выйдя из угла и глядя на гору.

– Теперь можешь быть спокоен. Вот он, сраженный моей стрелою. – Хидесато указал на громадный плававший на воде труп. Вся вода кругом была совершенно красная, словно тут разлили повсюду красную краску, бени [48].

Дракон просто подскочил от радости и начал отвешивать Хидесато глубокие земные поклоны, склоняясь головою до циновок, покрывавших пол.

– Ты отомстил за моих загубленных родственников! Ты избавил нас и вперед от несчастья, от горя. Что может быть радостнее этого? Кланяюсь тебе, витязь, слов не хватает у меня выразить благодарность тебе! – Он плакал радостными слезами. И карп, и сом, и сазан – все они подошли к Хидесато и, почтительно кланяясь, благодарили его.

– Отец жизни нашей!

– Ками или хотоке [49] ты…

– Первый витязь Японии! – благодарили, величали и прославляли они его. И не было никого, кто бы не удивлялся его мужеству и воинской удали. Но тут Дракон спохватился.

– Что же это, однако, мы угощаем только словами, – сказал он. – Ты так потрудился со вчерашнего вечера, устал, наверное. Извини, чем богат, тем и рад. Разреши поднести тебе чарочку.

Хидесато сделал свое дело – сразил Стонога, и делать ему здесь, во дворце Дракона, больше было нечего. Улучив минуту, он отставил чарку и сказал Дракону:

– Неожиданно нагрянул я к тебе гостем и удостоился такого пира. Но пора и честь знать. Надо мне помаленьку и домой собираться.

Дракон ужаснулся:

– Что ты! Куда так заторопился? Останься, пожалуйста, ну хоть на денек один, – упрашивал он, но Хидесато стоял на своем.

Тогда Дракон сказал:

– Ну если ты непременно хочешь так, то насильно удерживать не буду. Только я не могу отпустить тебя так, с пустыми руками. Прими этот ничтожный знак моей благодарности. Это безделица по сравнению с тем, что ты сделал для меня, но не откажи взять эти подарки для твоего дома. Извини только, что навязываю такую обузу тебе на дорогу. – Он приказал принести соломенный мешок, полный риса, штуку шелковой материи [50], котел и колокол и с глубокой почтительностью вручил их Хидесато, который, как полагается по приличиям, начал отказываться.

– Ты так угощал меня, да еще одариваешь теперь. Я просто сконфужен. Я беру их, только чтобы доставить тебе удовольствие, беру потому, что такова твоя воля, – говорил он и, приняв подарки, пошел из дворца.

Дракон приказал своим вассалам нести подарки за Хидесато и сам пошел провожать его до моста. Здесь он распрощался с ним.

– Прощай, высокочтимый Хидесато. Жаль мне расставаться с тобою. Но что же делать, распростимся.

– Прощай, светлейший Дракон. Благодарю за прием, за все, что сделал ты для меня.

– В добрый путь, будь здоров.

– И тебе желаю всякого благополучия, счастливо оставаться.

Они распрощались.

Вернулся Хидесато со своими четырьмя подарками домой. И вот случилось тут чудо. Всего один только был мешок риса – «тавара» называется он, – а стали мерять рис – и конца ему нет, сколько ни высыпают, а тавара все с рисом. Одна только штука шелковой ткани, а сколько ни отрезают – все не убывает от нее, все она не уменьшается. Котел тоже: варит сам по себе без всякого топлива. Такие чудесные, такие драгоценные вещи! И Хидесато, и все домочадцы были рады и довольны. Дом их стал богатым и знатным. Наконец молва об этом распространилась повсюду, все заговорили о Хидесато, и за ним так и установилось прозвище Тавара Тода [51].

Из подарков не обладал чудесным свойством, по-видимому, один только колокол. Но так как такой вещи не место в обыкновенном доме, да и надобности в нем не было, то Хидесато пожертвовал его в храм в Мии-дэра [52]. Затем знаменитый Мусасибо Бенкей [53] перетаскивал его, говорят, на Хиеидзан. Теперь он в Миидэра, где его и можно видеть.

Таково предание о Хидесато, прозванном Тавара Тода; но о нем, этом Хидесато, есть и другое предание.

Хейский принц Масакадо, великий злодей, имевший резиденцию на Сарудзиме в провинции Симоса, задумал поднять восстание. Желая узнать, что за человек этот Масакадо, Хидесато притворился его сообщником и прибыл к его двору. Масакадо был очень рад этому и принял его радушно. Они стали обедать вместе.

Как-то по неосторожности Масакадо просыпал немного риса из чашки, которую держал в руках, и начал торопливо подбирать его пальцами и класть в рот.

Заметив это, Хидесато решил про себя: «Так вот ты каков! Нетерпелив и невыдержан. Ничего из тебя не выйдет. Надо удивляться только, что ты подымаешь восстание».

Он оставил Масакадо и, став после этого в ряды императорских войск, сразил мятежника стрелою из своего лука. Стоног с Микамиямы был убит только третьей стрелой – Масакадо погиб от первой же. Он оказался слабее даже стоножки.

От ритма, который отбивали черти, от плясовых припевов у старика ноги просто ходуном заходили, и, подхватив такт, приплясывая, он вскочил в самую середину чертей. Увидев человека, который с пляской ворвался в их круг, черти перетрусили.

– Что такое, что такое? – говорили они в глубоком изумлении, а старик, который понимал, что неловкость может стоить ему жизни, старался изо всех сил. Словно во сне, выплясывал он, выкидывая одно за другим коленца. Черти только дивились, глядя на него.

– Удивительно!

– Замечательно хорошо!

– Сколько лет уже устраиваем мы эти пирушки, а в первый раз еще видим такую ловкую пляску, – толковали они.

Когда пляска была окончена, главный черт обратился к старику:

– Спасибо тебе. Большое спасибо. Недурно позабавил. На-ка, хвати чарочку за труды!

Старик боязливо взял поданную ему чарку саке.

– Благодарю, – сказал он. – Я сделал большую невежливость, помешав вашей пирушке, да уж очень соблазнили меня ваше веселье и танцы, я прямо-таки не мог удержаться, но я очень счастлив, что ты не только не ругаешь меня, а еще хвалишь даже.

– Чем же ты помешал пирушке? Ничуть. Напротив, ты еще прибавил веселья. Ты и потом заходи сюда когда-никогда, опять попляшешь.

– С удовольствием попляшу, если тебе нравится моя не стоящая внимания пляска.

– Ну так приходи завтра.

– Хорошо, приду.

– Непременно придешь?

– Будь спокоен, не надую.

– А все же так тебе нельзя уходить, ты оставь что-нибудь в залог, чтобы уж нам быть в надежде, что ты придешь непременно.

– Так-то так, да что же, однако, оставить мне вам в залог?

– Какой лучше всего залог взять с него? – обратился старшина к подчиненным чертям.

Тогда выдвинулся третий в ряду черт с мудрым лицом и сказал:

– В залог вообще берут, что есть самого ценного. У старика вот есть на правой щеке громадный нарост. Говорят, что эта штука приносит счастье, и люди очень берегут ее. Так вот, если взять у него этот нарост, то, жалея его, он непременно придет завтра.

– Молодчина! Здорово подметил, – заговорили кругом, и, прежде чем перепуганный старик успел опомниться, гномы открутили ему нарост и тут же пропали из глаз.

Старик просто не знал, во сне с ним это происходит или наяву, так был он изумлен. Он не только совсем избавился от давнишнего громадного нароста, который служил ему немалой помехой, но и то место, где он был на щеке, ничуть не болело.

– Ну, спасибо этим молодцам. Знай я это раньше, я давно бы пришел к ним поплясать. – С удовольствием поглаживая ставшую вдруг легкой щеку, он быстро зашагал домой.

Дома его давно уже поджидала старуха.

– Наконец-то ты вернулся. Намучился же, должно быть, ты, когда пошел дождь? Ну, иди скорее в дом, отдыхай, – говорила она, оглядывая старика, но вдруг остолбенела от изумления. То ли он обронил где, то ли потерял, но нароста, который был у него на правой щеке еще сегодня утром, когда он уходил из дома, теперь нет как нет: щека совершенно гладкая.

– Старик, старик, а где же твой нарост? – закричала она.

– Эге! Тут целая история, – отвечал старик с сияющим лицом. И затем он подробно рассказал ей, как он перед возвращением домой попал в горах к чертям и как они отобрали у него нарост.

Старуха только ахала от удивления.

– Как это хорошо вышло, – говорила она. – Но зачем, однако, черти взяли его? На что он им сдался?..

Старики начали превесело болтать и порядком-таки похохотали над всей этой историей. А по соседству с ними жил другой старик такого же возраста. У него тоже был громадный нарост, который его сильно мучил, но только на левой щеке. Он с завистью услышал старикову историю и пришел к нему.

– Ну так я тоже думаю пойти к ним, пусть они снимут и у меня. Да вот где их найти только?

– Конечно, попробуй пойти, – отвечал старик и любезно рассказал, где, как и когда найти чертей. Сосед остался очень доволен и, поддерживая руками свой нарост на левой щеке, скорехонько направился в горы.

Придя на место, сосед, наученный стариком, залез в то же самое дупло и с минуты на минуту стал поджидать чертей. Начало смеркаться, и они тут как тут, появились около дупла. По обычаю, началась у них опять пирушка.

– Уже пора бы и прийти вчерашнему старику, – сказал главный черт, оглядываясь кругом и, видимо, теряя терпение. Сосед посчитал, что теперь как раз время выйти, и, приплясывая, выскочил из дупла.

– Здравствуйте! А вот и я, ничтожный старичонка. Я давно уже вас поджидаю, – сказал он, распростираясь ниц.

– А, вчерашний старик? Ну! Пляши поскорее.

– Слушаю, – отвечал сосед, вскакивая на ноги. Распустив веер и запев какую-то песню, он пустился в пляс во все нелегкие.

А сосед от природы был очень неловок и в жизни своей никогда не плясал. Теперь он только подскакивал наудалую то так, то этак, но у него ничего не выходило.

– Не годится, не годится! – кричали черти.

– Как хорошо плясал вчера и так плохо сегодня. Из рук вон плохо. Такого старика нам не надо. Мы отдадим тебе твой нарост, взятый вчера в залог, и убирайся сейчас же отсюда.

Тут они нацелились и приложили ему к правой щеке вчерашний нарост. И вот бедняга сосед, рассчитывавший снять нарост с левой щеки, получил теперь в подарок другой огромный нарост еще и на правую и с печалью в душе спустился с горы к себе домой, поддерживая руками свое, как тыква, раздутое лицо.

Так, говорят, было в старину.

– Эй, послушай! Вон там валяется колобок, подыми его и дай сюда.

Никто не обратил внимания на его слова, и все быстро двигались вперед, почти уже проходя его. Тогда Таро закричал громче, чтобы его могли слышать:

– Эй ты! Я так прошу, а ты не думаешь поднять. И не весть ведь что такое, всего только один колобок. Не отвалились бы руки сойти с лошади да и поднять. Так нет, ты стараешься пройти, как будто и не слышишь ничего. Ну и лентяище же! – Таро делал упреки, сваливая с больной головы на здоровую.

Наговори он таких дерзостей кому другому, вряд ли бы это прошло ему даром: он тут же был бы убит; но правитель был человек очень добродушный. Услышав упреки Таро, он остановил лошадь и спросил:

– Не ты ли Моногуса Таро, о котором я давно уже слышал?

– Я самый, – отвечал Таро без малейшего страха.

– Интересный ты малый. Как же ты живешь? Что, собственно, делаешь?

– Я ведь Моногуса Таро, ну, значит, ничего и не делаю. Валяюсь себе с утра до вечера на боку в этом шалаше, да и только.

– Но ведь питаешься же ты чем-нибудь?

– А то как же! Дадут мне что-нибудь, ну и поем в тот день, а если никто ничего не даст, то и так лежу себе; по пяти, по десяти дней даже лежу.

– Жаль мне тебя. Ну, хорошо. Я дам тебе поле, ты его обрабатывай и готовь себе пищу.

– Благодарю за доброту твою. Однако чем обрабатывать поле, да еще и готовить пищу, куда как приятнее оставаться так, как сейчас. Извини, но уволь меня от этого, пожалуйста.

– В таком случае ты, может, хочешь заняться какой-нибудь торговлей? Я дам тебе денег.

– Ох! Это тоже большой труд. Нет, пусть уж лучше будет все по-прежнему.

Саемон-но-дзио был страшно изумлен:

– Да, не ложная молва идет про тебя. Ты первый лентяй во всей Японии. А все же жаль бросить тебя так, на произвол. С голода ведь пропадешь. Ну ладно, я кое-что придумал.

Вслед за тем он тут же написал на листе бумаги: «Давать Моногусе Таро дважды в день по три го [59] вареного риса и по одной порции саке. Кто не исполнит этого распоряжения, тот будет удален из подведомственных мне владений». Написав такой приказ, он поехал к себе домой.

Хотя жители этих мест и находили странным такой приказ, но так как он исходил от всесильного правителя, то не оставалось ничего другого, как только подчиниться ему. Как написано было в приказе, они приняли Таро на содержание, выдавая ему ежедневно вареный рис и саке. Так прошло три года, и Таро, который нельзя сказать чтобы поотощал на даровых кормах, жил да поживал себе припеваючи.

Как раз на третий год Нидзио, владетельному даймио [60] провинции Синано, занимавшему пост дайнагона [61] и жившему постоянно в столице, понадобился слуга, и от него пришел приказ с вызовом молодого и крепкого человека, который должен немедленно явиться к нему. Когда это стало известным, то кто-то один сказал, что это был бы как раз удобный случай сплавить Моногусу Таро на службу к даймио.

– Да на что он годится? – отвечал другой. – Он ленился даже поднять колобок, который обронил, он просил правителя провинции, чтобы тот поднял его для него. Куда его, такого чурбана?

Тут подошел еще один человек.

– Положим, – сказал он, – с дураком и ножницами надо уметь обращаться, тогда и будет от них толк. Теперь он такой лентяище, а, почем знать, может, он и возьмется за ум, начнет добросовестно работать, если попадет в столицу. Во всяком случае, я попробую поговорить с ним. – Он отправился к Моногусе Таро и начал его убеждать. Сначала Таро и так и сяк отнекивался, но потом, видимо, сдался на увещания.

– Ладно, – сказал он, – попробую пойти.

– Ну, так только надо идти поскорее, – сказал уговаривавший его человек, обрадовавшись. Он снарядил Таро в путь и отправил его в столицу.

И вот Моногуса Таро оставил провинцию Синано, в которой он так привык жить, и отправился в далекую столицу. Столица в то время была в Киото, и оттуда исходило все управление Японией. Так как столица была резиденцией микадо [62], то и здания в ней были красивы, и люди изящны; одним словом, все ласкало и зрение, и слух. От глухой, заросшей травами Синано она отличалась, как луна от черепахи.

Взглянув на самого себя, Моногуса Таро немного смутился. Он был черен, платье грязно, волосы на голове росли лохмами, ногти на руках и ногах запущены. Весь вид его был жалок и убог. Впервые сознал он тут, как плохо он делал, что был таким лентяем до сих пор. Переменив платье, он отправился в палаты дайнагона Нидзио и, явившись ему, доложил:

– Меня зовут Таро. По твоему вызову я явился из провинции Синано к тебе на службу. Располагай, пожалуйста, мной, как тебе угодно.

– Благодарю, что пришел. Ну, служи же верой и правдой, старайся, смотри, чтобы все было хорошо, – сказал даймио, оглядев его.

Таким образом, Таро стал слугою у дайнагона Нидзио и начал исполнять разные поручения. Удивительное дело! С этого времени он как будто совсем переродился. Утром он вставал рано и подчищал сад, ночью допоздна сторожил у ворот. Если его посылали куда-нибудь, то он быстро исполнял поручение, если даймио надо было выходить из дома, то он первый кидался помочь ему в сборах. Он так старался, что даймио даже удивлялся ему.

– Да, – говорил он, – и лотосы цветут в грязи, и драгоценные камни скрываются под песком. Таро совсем не похож на деревенщину, удивительно смышленый малый. Я положительно нашел клад в нем!

Даймио стал чувствовать к Таро расположение. Он постепенно повышал и повышал его в должностях и, наконец, назначил его для услуг в самом доме.

Однажды Таро, делая что-то в комнате дочери даймио, как-то по нечаянности переломил пополам кото [63]– музыкальный инструмент, которым она очень дорожила. Увидев это, девушка опечалилась и горестным голосом сказала:

«Ах! Что я наделал?» – подумал Таро и тут же ответил, заканчивая две последние строфы начатого девушкой стихотворения:

Даймио слышал все это из соседней комнаты и очень удивился, что Таро, вдобавок ко всем прочим своим талантам, оказался еще таким поэтом, какого он в нем и не предполагал. Как-то при случае он доложил об этом микадо. Микадо был удивлен и желал посмотреть, что это за интересный малый, и приказал как-нибудь привести его во дворец. Исполняя приказание, дайнагон повел Таро во дворец микадо. Когда они пришли, микадо обратился к Таро из-за бамбуковой занавески, которой был скрыт:

– Я слышал, что ты умеешь хорошо слагать стихотворения, сложи сейчас какое-нибудь.

Исполняя повеление микадо, Таро оглянулся кругом. Как раз в саду распевал соловей, сидя на ветке сливового дерева. Таро сейчас же сложил на эту тему стихотворение:

Выслушав стихотворение, микадо сказал:

– Я слышал, что ты из Синано. Так это ты говоришь о синанских сливовых цветах?

Не успев еще и дослушать до конца, Таро отвечал и опять же стихотворением:

Микадо был чрезвычайно удивлен.

– Да, – сказал он, – искусен ты в стихосложении. Должно быть, ты знатного рода [65]. Скажи-ка, кто твои предки?

– У меня нет предков. Ничего у меня нет, – отвечал Таро.

– Ну так поручить правителю Синано навести справки, – изрек милостивые слова микадо.

И сейчас же послан был гонец в Синано за справками.

Ниточка за ниточкой, звено за звеном наводились справки – и что же оказалось? У пятьдесят четвертого микадо человеческой эры, Ниммеи-тенно [66], был младший сын, Фукакуса-тенно. Сын Фукакусы, военачальник второго ранга, был командирован зачем-то в Синано.

Горюя, что у него нет детей, он принес горячие моления буддийским божествам в Дзенкодзи [67]. После этого у него родился ребенок, именно этот самый Моногуса Таро. Когда ему было три года, родители его умерли, и не оказалось никого, кто бы взял его на воспитание и стал бы заботиться о нем. Так он рос наравне с крестьянами, совершенно не зная о своем происхождении. Все это теперь было установлено расследованием. Микадо был поражен, узнав, кто такой Моногуса Таро. Сейчас же произвел он его в военачальники и пожаловал его двумя провинциями – Кап и Синано.

Таким образом, Моногуса Таро неожиданно для себя стал в ряды знати. Вернувшись в Синано, он не забыл никого из тех, кто в прежнее время оказывал ему милости. Он щедро наградил и Саемона-но-дзио, и того, кто снабдил его когда-то колобками, тех, кто кормил его каждый день, а также и того, который снарядил его в дорогу, когда он шел в столицу. Сам он сделался владетельным даймио и зажил в красивом дворце, о котором когда-то мечтал. Он прожил до ста двадцати лет, и в конце концов его стали чтить как божество долголетия.

– Ладно! Да вот эта дощечка, ты поставь ее там в доказательство того, что ты действительно ходил туда.

– Так, значит, я поставлю эту дощечку у ворот как доказательство! А ты завтра утром пойди посмотреть и узнаешь, ходил я или нет. Я Цуна! Да чтобы я не захватил живьем одного какого-то там или двух даже чертей? Захвачу и покажу тебе их!

Сев на коня, он смело и бесстрашно выехал из дворца.

На беду, в этот вечер как раз лил дождь, да вдобавок еще поднялся ветер, тьма стояла такая, что просто зги не видно, прохожих не было ни души. И было так мрачно кругом, так уныло, так страшно, что волосы встали бы дыбом у всякого другого, кто вздумал бы только высунуть нос из дому. Однако Ватанабе Цуна известен был как отчаянный смельчак. Не обращая ни малейшего внимания ни на дождь, ни на ветер, он подгонял только вперед да вперед своего коня, стараясь поскорее добраться до Расёмона.

– Вот и Расёмон. А ну-ка, где же тут этот черт? – заговорил он сам с собою и начал повсюду искать, но сколько ни искал черта, и признаков его нет. – Ловкий малый этот Хираи, здорово потешился надо мной. Ну, что же! Поставлю вот тут дощечку, да и поеду себе потихоньку домой, – продолжил он разговор сам с собою и, поставив дощечку на каменную плиту у ворот, хотел было уже направиться в обратный путь.

– Не спеши, молодец! – раздался вдруг позади его чей-то голос, и в тот же момент кто-то схватил его за назатыльник шлема.

Цуна изумился такой неожиданности, но ничуть не испугался.

– Кто это? – спросил он и дотронулся до схватившей его руки. Что за ручища! С добрый чурбан толщиною и вся мохнатая. Цуна сообразил, что это не кто иной, как тот самый черт. Моментально выправил он свой меч и наотмашь рубнул снизу по руке. Крякнул только черт и сейчас же выпустил шлем, за который держался, но вслед за тем он заскочил спереди и кинулся на Цуну, чтобы пожрать его за один раз. Глянул на него Цуна: а ростом тот выше городских ворот, а глаза сверкают, как зеркала, а из пасти пышет пламя, точь-в-точь как из громадной печи.

– Ага, бежишь? Не уйдешь! – крикнул Цуна и бросился вдогонку за чертом. Но черт был очень велик, и Цуна не мог равняться с ним в беге, в конце концов черт скрылся с глаз и убежал от него.

«Экая досада! Ну, что же, убежал так убежал. Ничего не поделаешь, придется возвращаться домой с пустыми руками», – подумал Цуна. Но вдруг он заметил, что внизу, у каменной плиты ворот, что-то лежит. Недоумевая, что это такое, он нагнулся, чтобы поднять, и тут только разглядел, что это та самая рука черта, по которой он рубнул мечом.

– Эге, так это я ее-то и отрубил. Ладно, уж коли самый черт удрал, так и это годится, – сказал он и, зажав бережно руку в охапку, тотчас же направился домой.

Там он показал эту руку всем, начиная с Хираи. Показал ее и вельможному Райко. Все до единого удивлялись, и слава о его подвиге шла из уст в уста. Слухи о нем распространились вскоре по всей столице, и имя доблестного Ватанабе Цуны стало еще знаменитее, еще славнее.

Цуна возвратился в свой собственный дом, куда и перенес руку черта. Однако, предполагая, что оставшийся сам в живых черт может явиться за ней, он положил ее в крепкий ящик, закрыл наглухо крышкой и, поставив ящик в своей комнате, решил не показывать ее решительно никому.

Прошло несколько времени, и вот однажды вечером кто-то постучал в наружную дверь дома. Вышедший на стук слуга увидел стоявшую перед дверью благообразную старушку; кроме нее, никого больше там не было.

– Кто ты такая? – спросил слуга.

– Я бывшая кормилица вашего господина, своей грудью вскармливала его, когда он был младенцем. Если он дома, то я хотела бы повидаться с ним, – отвечала старуха, ласково улыбаясь.

– Ну так подожди, пожалуйста, немножко, – сказал слуга и пошел доложить об этом Цуне, который, выслушав доклад, задумался.

– Что такое? Кормилица… в такое время? – удивился он.

Как ни суров был Цуна, но его охватило теплое чувство, чувство привязанности, когда он услышал о кормилице, вскормившей некогда его своей грудью.

– Просить ее сейчас же в комнаты! – приказал он и сам торопливо пошел навстречу входившей старухе.

– Здравствуй, матушка! Давненько-таки не видались мы с тобой! – приветствовал он ее.

Кормилица, видимо, обрадовалась:

– Здравствуй, здравствуй, благородный Цуна! Как живешь-можешь? Как я рада, что вижу тебя в добром здоровье.

– Ну а ты как поживаешь? Здорова ли?

– Благодарю, хорошо.

Когда они обменялись взаимно приветствиями, кормилица сказала:

– А кстати, Цуна, ныне толкуют по всему городу, что недавно в Расёмоне ты изволил отрубить черту руку. Ведь это подвиг, славный подвиг!

– Ну, уж будто? Я рассчитывал захватить его живьем, да ничего, видно, не поделаешь, дал-таки ему в конце концов убежать. Ужасно досадно, такого дал я маху!

– Помилуй! Хоть сам он и ускользнул, но зато ты ведь добыл же его руку, мало разве это? Подумать только! Тот самый барич, которого я вскормила, теперь вырос уже и отрубил у черта руку! Когда я услышала об этом, то так обрадовалась, так обрадовалась, как будто сама я отрубила голову черту. Да, да, ну а, кстати, не покажешь ли ты эту руку своей матушке-кормилице?

– Нет, показать ее никак нельзя.

– Как так? Почему нельзя?

– Видишь ли, черт – малый настойчивый и упрямый. Почем знать, не придет ли он когда-нибудь за своей рукою? Так вот я и запер ее накрепко в ящик и не показываю решительно никому.

– Да, ты прав. Тебе надо быть осторожным. Но ведь я не то что кто-нибудь иной, ты смело можешь показать ее мне, твоей старой кормилице.

– Нельзя, право же, нельзя. Ты ставишь меня в затруднительное положение.

– Значит, ты считаешь меня, должно быть, разведчиком, подосланным чертом?

– Что ты! И в голову не приходило мне ничего подобного.

– Тогда, значит, можно и показать. Мне так хочется, так хочется посмотреть, что это за штука, рука черта. Покажи, пожалуйста, покажи.

Она так приставала, так настойчиво просила, что даже непреклонный Цуна не мог не уступить ей.

– Не следует, собственно, показывать ее как есть никому, – сказал он, – но уж пусть будет по-твоему, я покажу, но потому только, что это именно ты, а не кто-нибудь другой. Пойдем со мной.

– Так ты согласен показать? Благодарю!

Следом за Цуной кормилица вошла в его комнату. В комнате стоял простой ящик. Подойдя к нему, Цуна сказал:

– Она лежит в ящике, вынимать ее оттуда нельзя. Подойди к ящику и можешь посмотреть ее. – С этими словами он поднял крышку ящика.

– Посмотрим, посмотрим, что оно такое! – радостно заговорила старуха и, подойдя поближе к ящику, внимательно стала разглядывать… но вдруг она ухватилась за лежавшую в ящике руку.

– Ага, удалось! Вернул-таки свою руку! – воскликнула она и в тот же момент совершенно преобразилась. Вместо старухи оказался страшный черт в своем настоящем виде. Он тут же пустился наутек.

– Вот так штука! Ловко же меня провели! Так ты вернулся, значит? – закричал Цуна и, обнажив меч, бросился на черта.

Черт увертывался изо всех сил, отскакивая то вправо, то влево, и, выбрав удобный момент, проломил когтями потолок и, проскочив на крышу, в один миг исчез совсем из глаз.

Второй раз уже выпустил Цуна черта из рук. Он просто скрежетал зубами от ярости, и тем досаднее было ему, что он не мог даже отправиться доконать черта, так как не знал, где он обитает. Но на нет и суда нет. После этого Цуна принял все меры, чтобы быть готовым ко всему и не попасть опять впросак. Он был уверен, что теперь уж не сорвется и, где бы ни попался ему черт, не ускользнет он теперь из рук его.

Но и черт, видимо, не на шутку стал бояться Цуну и после этого совсем перестал появляться в столице. А затем и все жители понемногу успокоились и безбоязненно стали ходить по ночам.

– Ладно, так и сделаем! – сказал Дракон и потребовал к себе министра двора, красного Тая, с которым стал держать совет. Долго думал Тай, склонив набок голову. Вдруг его осенила мысль.

– Да что же! – воскликнул он. – А ведь у нас как раз есть подходящий малый для такого дела. Медуза Хопенаи, кто же больше, как не она! Безобразна Медуза на вид, это правда, но зато она, как сама же издавна хвастается, может свободно двигаться по суше, потому, мол, что у нее четыре лапы, все равно как у черепахи. Вот, вот! Ей именно и поручить это! – Дракон кивнул головой.

– Прекрасно! Ей и прикажу я, – сказал он и повелел призвать к себе Медузу.

Явилась Медуза и, недоумевая, зачем бы это ее потребовали во дворец, предстала перед Драконом. Дракон приказал ей отправиться на остров Саругадзима и захватить там живьем одну из обезьян, живая печень которой необходима для лекарства от болезни его супруги. При этом Дракон пообещал щедро наградить Медузу, если она выполнит поручение толково и успешно. Не отличающаяся умом и сообразительностью Медуза пришла в замешательство от такого поручения.

– Слушаю, – отвечала она, – но мне никогда еще до сих пор не приходилось захватывать живьем того, что называется обезьяной. Как это сделать, чтобы захватить ее живьем?

Тут выступил Тай.

– Видишь ли? Как бы ты там ни старалась, но захватить живьем обезьяну при помощи одной только силы – дело трудное. Надо как-нибудь обмануть ее, – сказал он.

– Обмануть? А как же обмануть?

– Вот как. Когда ты доберешься до обезьяны, приветствуй ее вежливо и почтительно, наговори ей кучу любезностей, и, когда она придет в хорошее расположение духа, когда ты расположишь ее к себе, ты скажи ей: «А кстати, госпожа Обезьяна, не хочешь ли ты прогуляться со мною в наши края? У нас есть там дворец Дракона. Уж и штука же это, скажу я тебе! Что за красота, что за прелесть! Одно загляденье, да и только. Я покажу тебе, конечно, его весь». Вот расхваливая так на разные лады дворец, завлеки ты ее и доставь сюда.

– Но ведь обезьяна, кажется, не умеет плавать?

– Что ж делать, придется тебе везти ее на своей спине.

– Тяжела, пожалуй, будет очень.

– Вот в этом-то и вся штука. Тяжеленька-то она тяжеленька. Ну, перетерпи уж!

– Хорошо! Я все так и сделаю, доставлю ее сюда.

– Смотри же, будь внимательна, не промахнись на чем-нибудь!

– Постараюсь! – Медуза хорошенько заучила преподанные ей наставления. – Ну, я отправляюсь, – сказала она и, всплыв на волны и легонько покачиваясь на них, направилась прямехонько к Саругадзиме.

Долго ли, коротко ли, но вот прибыла она на Саругадзиму, огляделась хорошенько кругом. Глядь – а как раз против нее, на сосне, тут как тут огромная обезьяна.

– Ага! Есть, есть обезьяна. Прекрасно! Ну-ка попробую прежде всего наговорить ей любезностей, как учил меня Таемон [84], польстить ей, – заговорила сама с собой Медуза, увидав обезьяну, и неторопливо, бесшумно пододвинулась к подножию дерева, на котором сидела она.

– Здравствуй, госпожа Обезьяна! – сказала она громко. – Удивительно хороша погода сегодня.

– Мое почтение! Да, погода действительно прекрасная. Но я как будто не видала тебя никогда прежде на нашем острове. Откуда ты, собственно, пожаловала сюда?

– Я? Я из подданных Дракона. Зовут меня Медуза Хоненаи. Слышала, что этот остров, Саругадзима, на котором ты живешь, такое хорошее, такое уж хорошее место! Ну вот и собралась нарочно поглядеть на него.

– Вот как? Добро пожаловать, милости просим, – отвечала Обезьяна с дерева.

– Благодарю. Ну а ты, госпожа Обезьяна? Приходилось ли тебе видеть когда-нибудь дворец Дракона, в котором я живу?

– Нет, слыхать я слыхала о нем, но видеть не приходилось.

– Да что ты? Какая жалость! Дворец Дракона… Да знаешь ли, как ни хорошо рисуют его на картинах, но куда же всему этому до того, настоящего дворца! Нигде во всем свете не сыщешь такой прелести.

– В самом деле? Ужели так он хорош?

– И… да что и говорить! Красота-то уж, такая-то красота! Возьмем сад: там и персики, там и каштаны, там и каки. Да и как же много их, спеют себе круглый год без перерыва, рви сколько хочешь. Эх, хорошее, чудное место дворец этот!

Медуза нахваливала дворец, как только умела, и мало-помалу Обезьяна начала идти на приманку. Она спустилась с дерева на землю и с удовольствием внимательно слушала Медузу, стараясь не проронить ни слова. Медуза сообразила, что наступил подходящий момент и обратилась к Обезьяне:

– Ну так вот, госпожа Обезьяна, я сейчас отправляюсь обратно, домой к себе. Если ты не видела еще никогда дворец, так это как раз удобный случай. Я могу быть тебе проводником. Как думаешь?

– Да, видишь ли… отправиться, отчего не отправиться? Я бы с удовольствием, только я ведь не умею ходить по воде.

– Ну, это пустое, тебе и думать не стоит об этом, я отлично доставлю тебя туда на своей спине.

– Совестно мне, право, утруждать тебя.

– Ничего, тяжеленька ты, правда, но все равно, перетерплю уж как-нибудь.

– Если ты так любезна, то я с удовольствием, хотя, право, мне и совестно… – Тут Обезьяна уселась Медузе на спину, и они тронулись в путь по морским волнам.

– Не шевелись, Обезьяна! Свалишься.

– Осторожнее! Плыви, пожалуйста, потихоньку.

Понемногу да понемногу все подвигались они вперед, вот уже и половина пути. Тут Медуза обратилась к Обезьяне:

– А что, Обезьяна, есть у тебя штука, которая называется живой печенью?

Такой неожиданный вопрос очень удивил Обезьяну.

– Есть-то есть. Да что тебе вздумалось спрашивать об этом? – отвечала она.

– А как же! Это очень важно, потому и спрашиваю.

– Очень важно?

– Ну конечно! Да ты сама скоро узнаешь.

– Скоро узнаю? Но это ужасно! Скажи, пожалуйста, в чем дело? Я очень беспокоюсь.

– Так уж и быть, скажу, разжалобила ты меня. Дело в том, что у нас опасно заболела супруга Дракона. Как там ее ни лечили, она все никак не может поправиться, и вот врач решил, что единственным лекарством против этой болезни может быть живая печень обезьяны. Он говорит, что будь только эта печень, так болезнь мигом можно излечить совершенно. Поэтому-то мне и приказано захватить тебя живьем и доставить во дворец. Теперь, значит, когда ты прибудешь во дворец Дракона, врач схватит тебя и вырвет у тебя заживо печень. Жаль мне тебя беднягу, право, жаль!

В ужас пришла Обезьяна, прослушав рассказ Медузы. Она вся стала дрожать от страха при мысли об ожидавшей ее участи. «Так вот оно что! – подумала она. – Такой страшный замысел! Значит, Медуза явилась единственно с целью завлечь меня обманом? Но что делать теперь? Как выйти из этого положения? Ведь я как раз на середине моря. Ладно же! Надо взять себя в руки. Спастись можно только при помощи какой-нибудь хитрости. Посмотрим, чья возьмет».

Решив на этом, она приняла спокойный, хладнокровный вид и сказала Медузе:

– Только и всего? Благодарю, что сказала. Но отчего все-таки не сказала ты мне об этом раньше?

– Как бы не так! Скажи я тебе раньше, ты ни за что не отправилась бы со мною.

– Глупости говоришь! Такая ли я Обезьяна, чтобы пожалеть одну или две из своих печеней? Тем более что дело касается болезни супруги Дракона. Да я сама стала бы просить, чтобы мне позволено было преподнести ей печень. Жаль, жаль, что не сказала раньше! Я ведь оставила все свои печени на дереве.

– Как так? Ты оставила печени?..

– Очень просто! Таскать их постоянно с собою, так они мешают мне. Ну вот я и вынимаю их на день и вешаю на ветвях дерева. Знай я только раньше, что нужна печень, я, конечно, захватила бы ее при отправлении, но ты молчала, а мне самой не пришло это в голову, и я совсем позабыла о них.

– Вот беда еще! Ну зачем я привезу тебя туда, если при тебе нет печени? На что ты сдалась без нее?

– Что же делать? Видишь, как вышло. Как ни жаль мне тебя, но придется вернуться назад.

– Еще раз на остров?

– Да, еще раз. Иначе ведь и печени никак не достанешь.

– Э-эх! Ну ладно, вернемся уж! А верно, что они там, на прежнем месте?

– Там, там. Там есть прекраснейшая огромная печень.

– Так ты ее именно и захвати!

Глупая Медуза! Немало труда стоил ей путь на остров, а теперь она повернула назад и снова поплыла к Саругадзиме. Добрались они наконец опять до прежнего берега. В один момент вскарабкалась Обезьяна на сосну и, насмешливо глядя с вершины дерева на Медузу, сказала:

– Спасибо, спасибо тебе, госпожа Медуза, за труды! Кланяйся, пожалуйста, от меня Дракону, когда вернешься домой.

– Что ты говоришь, Обезьяна! А печень? Как же так?

Обезьяна презрительно засмеялась:

– Да так же. Неужели я таки соглашусь, чтобы у меня заживо вырвали печень?

– А условие наше?

– Чепуха, конечно!

– Как чепуха?

– Да так. Печень внутри меня, как и надо ей быть, и если ее вырвать, то я должна умереть. Нет, извини, пожалуйста! Не согласна я на это, не отдам. Если уж так хочется тебе ее, полезай сюда на дерево. Не залезть только тебе, к сожалению.

Повернув к Медузе свой красный зад и похлопывая по нему, Обезьяна начала насмехаться и издеваться над Медузой, которая тут только поняла, что она попала впросак, обманутая Обезьяной. В бешенстве билась она о берег, но Обезьяна сидела на высоком дереве, и ничего с ней нельзя было поделать.

– Тварь ты, негодная тварь! Ловко меня обманула. Ладно же! Попомнишь ты меня. Я нажалуюсь на тебя Дракону, как только вернусь домой! – кричала Медуза и со слезами на глазах, с печалью в душе направилась в обратный путь во дворец Дракона.

А там, во дворце, Дракон совсем потерял терпение, давно уже ожидая Медузу. Вытянув шею, выглядывал он ее, рассчитав, что уже давно бы пора ей вернуться. Но вот появилась Медуза, грустная, унылая.

– А, Медуза! Благодарю, благодарю! Захватила Обезьяну, привезла? Где же она, где? – заговорил Дракон, торопясь и волнуясь. Медуза пала ниц пред ним.

– Сначала я очень ловко обманула Обезьяну и довезла было ее уже до половины пути, но тут она, в свою очередь, обманула меня, наговорив мне, будто она позабыла захватить свою печень и разное такое, – отвечала Медуза, доложив подробно все, как было.

В бешенство пришел Дракон. Оскалил он клыки свои и грозно зарычал.

– Все кости из тебя вышибить! Таким идиотам, как ты, можно жить и без костей. Эй, слуги, сюда! Вышибить все кости из этой твари и раздробить их, а ее вышвырнуть вон!

Мигом сбежались на грозный окрик слуги и окружили Медузу.

– Пощадите, пощадите меня! – кричала она.

– Дракон приказал. Крепись, мужайся! – Собравшись вокруг Медузы, они выколотили из нее все кости и начали дробить их дубинками, так что только хряск пошел. А затем выбросили Медузу вон из дворца.

Сама виновата Медуза! Своей собственной несообразительностью и глупостью вызвала она гнев властелина своего, Дракона. И с этого времени стала она действительно Хоненаи, то есть без костей. Нет у нее ни глаз, нет у нее ни рта, и вся она как гладко бритая голова бонзы.

Так с тех пор и плавает она, вечно колыхаясь, на морских волнах.

Осмотревшись, бонза окликнул старуху через забор:

– Эй, бабушка! Я путник. Заблудился я в этой пустыне, не знаю просто, как и быть теперь. Пусти, пожалуйста, отдохнуть, переночевать ночку.

– Да, неприятно твое положение, это верно! Но, видишь ли, это одинокая, бедная хижина, и нет здесь ни мягкой постели… да и ничего вообще нет. Так что уж извини, пожалуйста, нельзя здесь остановиться! – отвечала старуха.

Бонза пришел в ужас:

– Нет, нет! Не надобна мне постель! Ничего не надо. Разреши только мне поместиться под кровлей, больше ничего и не прошу. Пожалуйста, не отказывай, пусти переночевать! – Бонза просил так настойчиво, так убедительно, что старуха, видимо, смягчилась.

– Ну, коли ты так просишь, пусть так и будет. Ладно уж! Если не пренебрегаешь моей убогой хижиной, заходи, пожалуй. Располагайся, как тебе удобнее, отдыхай! – ласково и приветливо заговорила старуха.

Бонза обрадовался.

– Большое тебе спасибо! Так ты, значит, позволяешь? Благодарю, благодарю! – отвечал он, снимая тут же свою шляпу и дорожные сандалии. – Да! Из большой беды выручила ты меня, бабушка. Я иду путем-дорогой, мест этих не знаю, ну и заблудился на пустыре. Не знаю прямо-таки, что и делал бы я дальше, не прими ты меня так радушно. Вот уж, правда, неожиданная помощь. Как только и благодарить тебя. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу! [86]

Продолжая разговаривать, бонза вошел в хижину.

Старуха ласково улыбнулась, отставила в сторону свою прялку и подошла к очагу [87].

– Вон какой холодище! Тяжеленько же, должно быть, пришлось тебе. Ну ничего. Подсаживайся сюда, погрейся у огонька!

– Как же, как же! Благодарю. А! Хорошо, тепленько! Вот уж прямо совсем как возродился.

– А наверно, ты так-таки и не ел ничего?

– Да, по правде сказать, я порядком голоден, поотощал совсем.

– Какая жалость! Ну погоди малость, я налажу тебе чего-нибудь перекусить.

Старуха отправилась в кухню, изготовила ужин и угостила бонзу. И так-то уж была она ласкова, так-то уж была приветлива, что бонза весь растаял и не знал, как и благодарить свою благодетельницу.

После ужина они оба опять уселись подле огня и повели разговор о том да о сем. Но вот, пока они калякали, топливо в очаге сгорело, и огонь понемногу да понемногу совсем угас. Так было хорошо, тепло, а тут опять наступил холод.

– Ой! – воскликнула старуха. – Вот беда еще! Топливо все сгорело. Не оставаться же так, в холоде. Ну ладно! Я пойду на гору, пособеру малость валежника. А ты уж побудь дома. Придется малость поскучать тебе, ничего не поделаешь.

– Ты хочешь идти? Зачем же тебе трудиться? Я ведь и сам могу пойти набрать. Непростительно будет мне допустить идти тебе, такой старухе! – отвечал простодушно монах.

Старуха отрицательно покачала головой:

– Ну нет! Ты гость! Сиди себе спокойно. Такая жалкая, заброшенная хижина, никакого угощения, да если еще я не позабочусь, чтобы хоть огня было вдосталь!.. Ну, одним словом, оставайся себе спокойно дома. Прошу тебя! – сказала она и вышла было из дома, но, вспомнив, должно быть, что-то, вернулась назад.

Она несколько раз повторила с настойчивостью свое требование. Бонза отвечал:

– Ладно, ладно! Будет по-твоему. Раз ты говоришь не смотреть, так чего же ради стану я смотреть. Не буду, не буду, не беспокойся!

– Помни же! Ни под каким видом не смотри!

– Конечно, не буду, и не подумаю.

– Ну, так я надеюсь. Однако надо поторапливаться. – С этими словами старуха вышла из дома и быстро направилась к горе. Бонза остался в доме один. Он в раздумье сидел подле очага. Но вот он стал ощущать как будто какое-то беспокойство, и беспокоить его начали недавние слова старухи.

«Старуха так настойчиво повторяла: «Во время моего отсутствия не сходи с этого места и никоим образом не вздумай заглядывать во внутренние комнаты». Что же это могло значить такое?» – думал бонза. И чем дальше думал он, тем неспокойнее и неспокойнее становилось у него на душе.

У человека вообще сильно развита склонность поступать наперекор. Если сказать ему: «Не делай этого», то ему непременно захочется сделать именно это. Сказать ему: «Не смотри на это», то непременно явится желание смотреть. Так точно и бонза. До этого времени он не думал ни о чем таком, но когда старуха запретила ему заглядывать во внутренние комнаты дома, то у него сразу же явилось желание непременно посмотреть, что там такое.

«Немножко только… мельком взглянуть, ведь, право же, это ничего», – подумал он и медленно начал подниматься с места.

«Нет, нет! Хорошо разве будет, если я посмотрю, после того как она так наказывала не смотреть? – сказал он себе. – А кроме того… кто знает, что может приключиться со мною? Ведь она так строго-настрого наказывала, предостерегала! Вот же ее слова: «А если вздумаешь заглянуть, то, так и знай, не жди от меня хорошего». Нет, боязно! Ну его подальше совсем!» – И он опять сел на свое место.

«Положим, и что же? Оно, конечно, так. Но ведь опять же… Ее здесь нет; если я сейчас и взгляну малость, то об этом не будет знать решительно-таки никто, разве только не скажу я сам. Однако посмотреть?.. Нет, лучше не смотреть!.. Так не смотреть?.. А ну, возьму да и посмотрю!» – Он несколько раз то вставал, то опять садился. Наконец решился окончательно.

«А-а! Была не была! Посмотрю, пока ее нет дома», – решил он и, не раздумывая больше, осторожно пробрался во внутренние покои в глубине дома. Заглянул туда и… О ужас!

Там целыми горами нагромождены были останки поеденных людей. В одном углу – головы, в другом – ноги. Повсюду все залито кровью; невыразимо противный запах ее ударил в нос. Бонза оцепенел от ужаса. Ахнул только он и тут же присел, на чем стоял.

– Ой! Б… б… б… беда, беда! – лепетал он, потеряв всякую способность двигаться.

Беспомощно вертелся он на одном месте, все тело у него дрожало, и колени стучали, но предпринять что-либо от страха он был не в состоянии. Понемногу наконец он оправился и пришел в себя.

– Эге! Так вот оно, в какой дом попал я на ночлег. Это, значит, и есть обиталище той самой ведьмы, рассказы о которой я слышал уже давно. И ведь поди же! Какой радушной, какой приветливой старушкой прикинулась она! А вот оно, какова она в своем настоящем виде!

Ну конечно! Такая страшная ведьма пожрет меня за один раз. Ах ты, беда какая! Как же быть тут? Как-никак, а, однако, нечего прохлаждаться в таком месте. Сейчас вернется ведьма. Что только и будет тогда со мной? Попаду в беду. Ой попаду! Нет, коли так, то нельзя терять ни одного момента. Будь что будет! Поскорее только бежать отсюда!

Бонза живо изладился, выскочил за дверь и без оглядки пустился наутек.

– Эй! Стой, погоди! – окликнул его сзади кто-то, неизвестно кто.

Не слышит как будто бонза, больше и больше только прибавляет бега.

– Стой, погоди! – стало раздаваться все ближе и ближе за ним, и наконец ясно послышался голос старухи, его хозяйки: – А! Негодный монашишко! Как ни наказывала я тебе, заглянул-таки ты, значит, в мою спальню. Ну, погоди же, дам я тебе знать!

– Ай! Ай! Беда моя пришла! Пропал я, если она схватит меня! – лепечет бонза и стрелой несется, забыв совсем про свои усталые ноги. Летит монах, что есть духу, и «Наму Амида Буцу!» – шепчут его губы святую молитву.

– Стой, погоди! – раздается сзади.

– Наму Амида Буцу! – слышится впереди.

Так бежали они добрую часть времени, и перемешивались между собою молитва бонзы и оклики ведьмы. То жалобное «Наму Амида Буцу!», то грозное «Стой, погоди!» оглашали одно за другим мертвую тишину ночи.

Но вот, на счастье монаха, стало рассветать. Ночь окончилась. Все нечистые, все оборотни боятся светлого солнца и не смеют показываться при нем. Как только рассветает, они сразу же слабеют и не могут уже ничего сделать.

Так и эта ведьма. Чуть только рассвело, она тут же куда-то пропала, как будто ее никогда и не было. Монах с облегчением перевел дыхание.

– Ну, ну! Попался же я в переделку, ведь едва-едва спасся только! И это, конечно, благодаря божественной помощи, заступничеству святого Амиду, в которого я сыздавна верую. Благодарю тебя, Амида. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!

И не раз, и не два вознес бонза свою горячую молитву Будде. А потом… Потом немало еще постранствовал он по белу свету, переходя из одной провинции в другую.

Такое, говорят, было дело в старину.

– Хотя бы совсем маленькое, с кончик пальца величиною дитя, но ниспошли, даруй его нам, боже! – молились они, распростершись перед божеством.

И, пожалев, очевидно, их, отвечал им Сумииоский бог:

– Вы так страстно желаете иметь дитя! Хорошо, я дарую вам дитя, милое дитя на утеху вам!

Радость охватила стариков, и, довольные, веселые, пошли они назад домой к себе.

Они дали ему имя, назвав его Иссумбоси [94], что как раз и подходило к нему, и стали любить и холить его, стали воспитывать. Время шло да шло, а младенец все оставался таким, каким появился на свет, не рос больше, да и только. Прошло двенадцать-тринадцать лет, а Иссумбоси все такой же, ничуть не растет. Недовольство на бога появилось у стариков, уменьшилось уважение их к нему.

– Ну пусть даже и сами мы просили даровать нам хотя бы маленькое, хотя бы с кончик пальца дитя. Но ниспослать нам такого уродца, чуть не оборотня какого-то!.. Нет, это уж слишком! Переусердствовал уж очень бог! – говорили они, и ненавистен стал им в конце концов бог этот, злобу возымели они против него.

А тут еще и соседи! Они всячески издевались и потешались:

– Ага! Иссумбоси плачет!.. Вот, вот идет она, горошинка эта! – говорили они.

Старикам наконец стало невтерпеж. Посоветовавшись однажды друг с другом, они решили, что самое лучшее будет отослать Иссумбоси из дома куда-нибудь подальше, изгнать его совсем. Позвали Иссумбоси.

– Слушай, Иссумбоси! – сказали они. – Что это значит? По какой такой причине не растешь ты нисколько? Ведь время идет да идет, а ты ничуть не вырастаешь. Как твои родители любим, конечно, мы тебя, жалеем, но, надо правду сказать, сил нет иметь постоянно на глазах такого уродца и нельзя оставить тебя в доме. Как ни жаль нам тебя, но с сегодняшнего же дня оставь нас, уходи от нас куда-нибудь сам, куда знаешь.

Почтительным, послушным, покорным сыном был Иссумбоси.

– Слушаю, отец! – ответил он. – Если так изволишь приказывать ты, я уйду, уйду немедленно. Но соблаговоли, отец, пожаловать мне одну из иголок, которые матушка употребляет для шитья.

– Что такое? Дать тебе иголку?.. Да на что сдалась она тебе, иголка эта?

– Она будет служить мне мечом.

– Вот оно что! Ну, конечно, такой меч как раз по тебе.

Отец дал иголку. Иссумбоси сделал из соломинки рукоять и ножны и заткнул этот меч себе за пояс, а затем обратился к матери:

– А у тебя, матушка, попрошу я маленькую деревянную чашку и палочки, употребляемые при еде.

– Чашку и палочки? Зачем тебе это?

– Чашка будет мне лодкой, в ней и отправлюсь я.

– Так! Это как раз годится для тебя, такая лодка. – И она тут же передала Иссумбоси и чашку, и палочки. Он очень обрадовался.

– Ну, так прощайте, батюшка и матушка! Счастливо оставаться! – сказал он и, распростившись с родителями, навеки покинул свой отчий дом.

Обратив в лодку полученную от матери чашку, а палочки – в весла, он уселся в нее и начал грести вон из Нанивской бухты, начал грести, сам не зная, куда ему направиться, не имея никакой определенной цели перед собою. Но плыть так, куда глаза глядят, без всякой цели не было смысла, и Иссумбоси начал раздумывать.

«Я слышал, что есть город Киото, это столица всей Японии. Интересно бы отправиться туда. Да, конечно! Так я и сделаю!» – решил он. И, расспрашивая дорогу к столице, он поплыл в Киото, подымаясь вверх по большой реке. Не мог, конечно, плыть вперед быстро крохотный Иссумбоси в своей крохотной лодочке-чашке. Он ночевал, приткнувшись к мостовым столбам, останавливался на отдых в расселинах приречных камней. Так прошел месяц, и прибыл он наконец в столицу.

Киото тогда был то же, что Токио теперь, и в то время пребывал в нем микадо, сын богов. Это была столица всей Японии. Шум, движение и оживление, красота и величественность… ничего похожего на то, что было в Наниве. Иссумбоси был очарован. В восхищении, не замечая времени, бродил он по улицам и вот подошел к большим, красивым воротам. Это были палаты знатного вельможи, первого министра по имени Сандзио. Иссумбоси вошел в ворота и из ворот пробрался прямо в сени дома.

– Виноват! – провозгласил он.

Министр случайно находился как раз по соседству с передней и услышал этот возглас. «Что за странный, удивительный голос?» – подумал министр и самолично вышел посмотреть, кто там такой. Но никого не оказалось.

– Ого! Да это что-то курьезное, удивительное забралось сюда! Мальчик, а мальчик! – окликнул он. – Ты это подавал голос только что?

– Я, я самый!

– Ну и малыш же! Да кто же ты, собственно, такой?

– Зовут меня Иссумбоси, а прибыл я из Нанивы.

– Как? Иссумбоси? Да, действительно, ты как раз Иссумбоси. Но зачем прибыл ты сюда?

– Я изгнан родителями из дома. Бесприютен я теперь, некуда деваться мне. Разреши, пожалуйста, позволь мне остаться в доме у тебя.

Министр немного подумал, подумал, а потом сказал:

– Жаль тебя, конечно, жаль. Но и малыш же ты, однако! Такого маленького не найти действительно нигде, хоть весь свет обыскать. Ладно! Забавно это уж очень. Я согласен, оставайся у меня, – сказал он на просьбу, просто из любопытства больше, и оставил Иссумбоси у себя в доме.

Однако этот крохотный Иссумбоси телом, фигурой только был мал, умом же, сообразительностью он был очень и очень горазд. Что бы ему ни поручили, что бы ни заставили сделать, он выполнял как нельзя лучше, внимательно и усердно. И все в доме полюбили его, и всем он был утехой. Только и слышно было: Иссумбоси да Иссумбоси!

Но из всех наиболее полюбила его дочь министра, девушка. И, куда бы ни шла, всегда неизменно брала она с собою Иссумбоси. Раз как-то девушка, взяв с собою, по обыкновению, Иссумбоси, отправилась на поклонение в храм богини Каннон в Кииомидзу [96]. И вот, когда она пошла было уже назад домой, ей устроили засаду два громадных черта, спрятавшихся и подстерегавших ее у подножия наружной каменной лестницы. Не знавшая об этом, девушка спускалась совершенно спокойно в сопровождении Иссумбоси. Как вдруг с грозным кликом выскочили перед ней из засады черти.

Насмерть перепугалась девушка и, вскрикнув, кинулась бежать, но черти пустились за ней и вот-вот готовы уже были схватить ее совсем. Но тут выскочил вперед Иссумбоси и загородил дорогу чертям.

Сбросив соломинку-ножны со своего заткнутого за поясом меча-иголки и потрясая им, он закричал:

– Эй вы, слепые черти! Не видите разве? Да знаете ли, кто я? Я – известная персона, Иссумбоси из палат министра Сандзио. Я провожаю дочь министра, пришедшую на поклонение Каннон. И у вас хватает смелости приставать еще? Это совсем из рук вон что такое! Но смотрите! Берегитесь, если хоть пальцем прикоснетесь к этой девушке, которая под охраной у меня. Я, Иссумбоси, распорю громадные, как насыпь, вздутые животы ваши, вот этим самым мечом-иголкой.

Он кричал во всю мочь и величался перед чертями, как только мог. Захохотали черти, услышав речь его, и грохотали голоса их, словно удары в медный таз.

– А и хвастлива же горошинка эта! Ну да все равно, рано или поздно, а все-таки пришлось бы нам марать свои клыки об него, но раз он вздумал еще и мешать нам, так проглотим его наперед! – заговорили черти, и один из них тут же схватил без затруднений Иссумбоси и, не жуя, сразу проглотил его.

Иссумбоси проскочил прямо в желудок черта. Вот тут-то и пригодилась его крохотность. В желудке он мог свободно делать что угодно, этот маленький Иссумбоси. И вот он начал колоть внутри желудок черта своим иголкой-мечом. Не выдержал нестерпимой боли черт и сильно откашлянул, выбросив силою кашля Иссумбоси наружу, вон из желудка.

– Эге! Да он хочет удрать? Не дам же я ему убежать! – закричал другой черт, увидев такую штуку, и, схватив в тот же момент Иссумбоси, положил его себе в рот. На этот раз мальчик не попал в желудок. Из горла он пролез через ноздри и начал колоть своим мечом глаза черту, причиняя ему страшную боль.

Не вытерпел этого даже и черт и загнул язык свой от боли. В ужас пришел он.

– Ой, ой! Наскочили мы, однако, на необыкновенное что-то. Нет, не из обыкновенных людей он! Нарвались, нарвались мы на оборотня! Понаделает он нам беды! Бежать, бежать скорее! – забормотали черти и во всю прыть пустились наутек. Куда только девались их недавняя сила и дерзость!

– А что, не по вкусу пришлось? Эх вы! По имени только черти! Жалкие, слабые насекомые! Вот кто вы! – хвастливо крикнул вслед им Иссумбоси и сейчас же вернулся к забившейся в угол, перепуганной девушке.

– Теперь нечего бояться! – почтительно сказал он. – Вон как удирают черти! Пойдем помаленьку домой.

Облегченно вздохнула девушка, совершенно неожиданно вырученная из большой беды.

– О, как я рада! – воскликнула она. – Только благодаря твоему заступничеству и спаслась я от лютой смерти. Все это расскажу я отцу, как только вернемся, и щедро наградит, одарит он тебя. – Радостно, весело направились они тотчас же домой к себе. Как вдруг подле дороги увидали они валявшуюся небольшую колотушку.

– Ой, вот колотушка! Очевидно, это черти обронили ее второпях. Славная, однако, штучка попалась нам! – воскликнула девушка, взглянув на нее. И с этими словами она подобрала колотушку.

Иссумбоси с изумлением смотрел на это.

– Но что же это такое, наконец? – спросил он.

Девушка улыбнулась:

– Ну! Ты не знаешь еще, что это такое? Эта колотушка называется уциде [97]. Ею можно выстучать все что хочешь. Это прелестная вещица.

– Значит, из-под нее может выйти все что хочешь, если поколотить ею?

– Так, верно! Да вот, если ты только хочешь чего-нибудь, хорошего чего-нибудь, попробуй скажи, а я начну выстукивать.

Услышав это, Иссумбоси немного призадумался, но вдруг он с серьезным видом обратился к девушке.

– Ничего не хочу я особенного, – сказал он, – роста одного только и желаю.

– Роста?

– Ну да! Хочу вырасти больше, большим сделаться, одно только это и надо мне.

– Ну, понятно. Неудобно тебе такому крохотному, совсем плохо. Конечно, ты должен желать роста. Хорошо! Я выстучу сейчас этой колотушкой, чтобы стать тебе большого роста.

Вслед за тем она взмахнула колотушкой.

– Пусть станет большим Иссумбоси! Рост дай, дай рост! Роста дай Иссумбоси! – приговаривала она, ударяя колотушкой. И – чудное дело – все тело Иссумбоси затрепетало вдруг, увеличиваясь в размерах, и тут же на глазах он сделался красивым рослым мужчиною.

– О, благодарю, благодарю! Отныне нет уже прежнего Иссумбоси, – заговорил он, подпрыгивая от радости. Рада была и девушка. Вслед за тем они немедля отправились домой.

Когда дома узнали из их рассказов все, что случилось, все стали удивляться и превозносить подвиг Иссумбоси, а то, что Иссумбоси благодаря колотушке стал большим, привело всех в страх и изумление. И министр, который также был поражен чудом, доложил об этом императору. Микадо тоже считал, что это и чудесно, и знаменательно, и, призвав Иссумбоси во дворец к себе, одарил его разными дарами.

После этого, подобно тому как рост Иссумбоси стал из малого большим, точно так же все больше и больше, все лучше и лучше становилось положение его.

И приобрел он впоследствии всеобщий почет и уважение, став известен под именем военачальника Хорикавы, как прозвали его люди.

– Ты же сам видел, какой он проказник! Чего бы и лучше, кабы сделать его самураем. Это заветное мое желание. Но, чтобы попасть в самураи, нужен посредник. Надо, чтобы кто-нибудь помог устроить это. Где уж нам? Хотелось бы, конечно, да не бывать этому!

– Постой, постой! Если ты действительно имеешь серьезное намерение, то тебе нечего беспокоиться, все уладится. Теперь я могу уже открыться. Я вовсе не дровосек, а самурай на службе у первейшего военачальника Японии Райко из фамилии Минамото. Мое имя Усуи Садамицу. А что брожу я так по Японии, в переодетом виде, так вот почему. Светлейший Райко [102] приказал мне отыскать такого вот, вроде него, малого, чтобы в будущем из него мог выйти богатырь. Если ты хочешь, чтобы из твоего мальчугана вышел самурай, то этот случай как раз на руку. Я сейчас же уведу и устрою его на службу у Райко. Что скажешь на это? Согласна, что ли?

Ямауба несказанно обрадовалась такому предложению.

– Пожалуйста, пожалуйста! Очень прошу даже, – отвечала она. Кинтаро, который тут же слушал все, тоже был очень рад и доволен.

– Вот счастье! Вот радость! – говорил он. – Сейчас же отправляюсь я с дяденькой и стану молодцом-самураем. – Он прыгал и скакал от радости.

– Счастливого пути, Кинтаро! Прощай Кинтаро! Скатертью дорога! – прощались они с ним.

Вытянув головы, забравшись на деревья, долго-долго еще глядели они вслед ему. И горькие слезы лились из глаз их. Они плакали навзрыд.

А дровосек Садамицу был радехонек, что ему посчастливилось найти в Асигараяме будущего богатыря. Ведя ребенка, он направил путь свой прямо в Киото, столицу Японии. Долго ли, коротко ли, но вот пришли они в столицу. Садамицу представил Кинтаро своему господину, Райко, и рассказал все, как было.

Райко остался очень доволен, сейчас же принял Кинтаро в число своих самураев и одарил его разными дарами [103].

– Вот это хорошо! – сказала она. – Вы оба играете так скромно, так благонравно, что в награду за это я угощу вас, пожалуй, вкусным винцом. – И, налив по полной чашечке каждому из своей бутылки, она подала вино. Взяв чашечку и совершенно не подозревая страшного умысла, крывшегося в этом, Хасехиме осушила свою чашечку одновременно с Ходзюмару.

«Отлично! Дело ловко удалось!» – подумала с тайной радостью Теруио, наблюдавшая за этим, и с минуты на минуту стала ожидать действия яда. Но девушка – как ни в чем не бывало. Не заметно ни малейшей перемены в ней.

«Что за штука! Однако тут что-то не так», – подумала Теруио, которой это начало казаться странным. Как вдруг игравший около нее Ходзюмару вскрикнул и начал биться в корчах. Цвет лица у него внезапно изменился, кровь хлынула изо рта.

– Неужели я перепутала фляжки? О, что я наделала! – заволновалась Теруио.

Поднялся переполох. Ребенку оказаны были все пособия, но ничто не помогало.

В конце концов Ходзюмару умер.

Конечно, этот несчастный случай явился не более как заслуженным наказанием за те страшные замыслы, которые питала в душе своей Теруио, но, злая и несправедливая мачеха, она ничуть и не подумала об этом. Она во всем винила лишь Хасехиме, считала ее причиной того, что она сама же, по собственной оплошности умертвила своего ребенка. И пуще прежнего возненавидела она ее.

Хасехиме исполнилось тринадцать лет. Как раз в это время случилось, что тогдашний микадо стал чувствовать себя нездоровым. Начали доискиваться причин болезни – и нашли. Дело заключалось в том, что в то время воды реки Тацугава сильно увеличились, и неистовый шум их отдавался в голове божественного сына неба, причиняя боль.

По всем храмам разосланы были указы начать моления о прекращении шума вод, но никакие моления не могли воздействовать, и шум не смирялся. Тогда все заговорили о том, что Хасехиме, дочь министра Тоионари, несмотря на свой юный еще возраст, стяжала себе славу сложением песен и что если она сложит и продекламирует песню, то шум, может, и прекратится.

Тотчас же воспоследовал императорский указ Хасехиме, чтобы она сложила и прочла песню на берегу реки Тацугава. Дело шло о здравии божественного микадо, и Хасехиме приложила все свои способности.

Вознеся горячие молитвы ками и хотоке [111] и возвысив голос, она продекламировала:

Вздымайтесь вы, волны, высоко! Не шуми, Тацугава-река! И страдания неба потомка Унесет пусть забвенья рука!

Едва она прочла стихотворение – и чудом умолкли шум и рев вод, и здрав стал совершенно в тот же миг микадо. Дивился он необычайно этому. Тотчас же повелел он призвать Хасехиме и в награду за песнь ее пожаловал ее званием цюдзио. И стали все звать Хасехиме после этого Цюдзиохиме, и дивились ей все до последнего.

Одной душе только не на радость было это. Не радовалась одна только Теруио, мачеха девушки. Собственный ее ребенок умер от яда, отравленный ею же самой, а ее падчерица, Хасехиме, напротив, живет и преуспевает в жизни. Она снискала расположение микадо, она всецело пользуется любовью отца. Тяжело стало мачехе, и зависть, и злоба, и тоска, и ненависть, как огнем, жгли грудь ее. Опять начала она строить злые замыслы и начала клеветать на девушку отцу ее. Но не внимал он наговорам ее. И вот тогда, выждав время, когда Тоионари находился в отлучке из дома, приказала она одному из слуг, по имени Катода, увезти ни в чем не повинную девушку в Хибарияму, в провинции Кии, и там убить ее.

Не смел ослушаться Катода приказа госпожи. Усадив Хасехиме в паланкин, он отправился с ней в горные дебри Хибариямы. Но он хорошо знал, что девушка не виновата ни в чем, что ничего нехорошего нет за ней. И как же было ему убить ее, сколько бы там ни приказывала госпожа его! Опять же, и вернуть ее обратно в отчий дом нечего было и думать.

Жаль было ему бедную девушку. И вот что он надумал. Живо выстроил он в глубине гор хижину и, решив не возвращаться домой и сам, вызвал сюда свою жену, и вдвоем они стали служить девушке, заботясь о ней. Возвратился Тоионари из отлучки, спросил о дочери. Теруио наговорила ему, что Хасехиме убежала из дома и исчезла совсем после какой-то там выкинутой ею нехорошей проделки. Тоионари был поражен, услышав это.

Он рад бы вернуть дочь домой, но не мог дознаться, где она находится. Так дело и осталось. Прошло несколько времени. Однажды Тоионари в сопровождении большой свиты отправился на охоту в Хибарияму. И вот он видит в одной из горных лощин уединенную хижину, а в ней – красивую девушку, склонившуюся в чтении над священными буддийскими свитками.

«Не случайно она тут! Зачем живет, что делает здесь в этих страшных горах такая юная девушка?» – с удивлением подумал он и, быстро подойдя, взглянул на нее. О, неожиданность! Девушка оказалась не кем иным, как его дорогим детищем, его дочерью Хасехиме.

– Ты? Ты, Хасехиме?! – воскликнул он не своим голосом.

Девушка также была поражена:

– О! Это ты, отец? Как же я исстрадалась, как истосковалась по тебе!

Она кинулась к отцу и, припав к нему, навзрыд зарыдала. От радости, от счастья рыдала она. Такая удивительная встреча! Тоионари думал, что он видит это просто во сне. И он стал расспрашивать, каким образом очутилась здесь она, его юная дочь.

Тогда вышел из соседнего помещения Катода.

– Приветствую тебя, господин! – сказал он. – А как она очутилась здесь – так вот изволь выслушать.

И он подробно рассказал все: и о злом нраве Теруио, и о преследовании ею ни в чем не повинной Хасехиме. В ужас пришел Тоионари, прослушав этот рассказ, и возмутилась душа его. Сейчас же прекратил он охоту и вместе с Хасехиме и обоими Катода возвратился в свои палаты. Проведав об их возвращении, Теруио сообразила, что ей придется жутко, и тут же куда-то скрылась, исчезнув навсегда из дома. Свободной грудью вздохнула Хасехиме, когда не стало в доме ее злой мачехи. Теперь зажила она спокойно и всю любовь, всю нежность и преданность свою сосредоточила только на одном отце. Преданные слуги Катода, муж и жена, заботившиеся о девушке, были щедро награждены и стали жить в довольстве и покое.

Ниспосланная богиней Каннон Хасехиме была проникнута глубокой верой в Будду. Впоследствии она выткала из нитей лотоса картину буддийского рая. И лотосовая мандала [112] Цюдзиохиме известна всем и каждому.

Но для кого не было оно хорошим, так это для крыс. Крысы, исконные враги кошек, не любят и боятся их. Заслышав только кошачий голос, они уже начинают дрожать, и замолкает их писк «цю, цю, цю». И теперь, когда эти ненавистные им кошки стали бродить на свободе и разгуливать повсюду, крысам пришлось быть особенно бдительными и осторожными. Съежившись, забились они по чердакам, на дне водостоков, по грязным норам. Добывать пищу стало невозможно. И только по временам, когда очень уж начинал донимать голод, пробирались они потихоньку в кухню или какой-нибудь шкаф, но если только попадались на глаза кошке, то тут им приходил и конец. Житья не стало крысам совсем. И достать какой-нибудь ломтик сушеного моци [113] или кусочек свечи можно было только с риском для жизни.

Невтерпеж стало крысам. И вот как-то ночью, когда люди и кошки позаснули глубоким сном, собрались они все в одном амбаре на совещание, чтобы обсудить и решить, как же быть им дальше. Из среды их отделилась пожилая уже, умная на вид Крыса. Взобралась она на самый высокий из ящиков и, окинув взглядом все собрание, начала держать такую речь:

Все собрание одобрило такое решение:

– Просим, покорнейше просим!

– Хорошо! Сейчас же пойду, попрошу.

– Дорогая, только смотри, будь осторожна!

– Ничего! В кумирне кошек нет.

Быстро изладившись, Крыса торопливо направилась в кумирню и пришла к монаху.

– Почтеннейший монах! А монах! Я пришла с просьбой к тебе.

– Да ты ведь, кажется, Крыса! Ну что там за просьба у тебя?

– Дело в следующем. Как ты изволишь знать сам, почтеннейший монах, теперь во всем городе кошки содержатся на свободе, ну и наше крысиное положение стало из рук вон плохо. По вечерам они рвут нас на части по водостокам, по утрам откусывают нам головы на кухонных порогах. Беда, да и только! Добывать ежедневное пропитание стало нам очень трудно, и если так пойдет дальше, то в недалеком будущем мы все поперемрем с голода. Не ужасно ли это? Какое несчастное, жалкое положение! Так вот, высокочтимый монах, ты милосерден и сострадателен. Да к тому же я знаю, что Будда не дозволяет убивать никаких живых существ. Поэтому я пришла к тебе с покорнейшей просьбой. Помоги нам в нашей беде. Соизволь убедить правительство, чтобы оно повелело опять привязать кошек на веревки. С этой именно просьбой и пришла я к тебе. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу! – просила Крыса, молитвенно сложив лапки.

Молча слушал монах ее речь, а потом заговорил в ответ Крысе:

– Положение ваше жалкое. Это правда. Но опять, и вы сами далеко не без грешка. Да вот, сказать к примеру, спрячу я себе старательно сушеных бобов или моци, вы тотчас же скрадете. Оклею с трудом наново зонтик – вы изгрызете его в одну ночь. Куплю крахмала – вы весь его уничтожите, прежде чем я успею попользоваться им. Получу пирожное – вы утащите его, не дав мне даже и попробовать. Да это ли только? На всем оставляете вы следы своих зубов, решительно на всем, начиная с книг и кончая моим монашеским одеянием. И так вы надоедливы, так досаждаете, что как ни будь милосерден, как ни будь сострадателен, а всякое терпение лопнет. Поневоле будешь сердиться. А теперь, поди, о своих делишках молчишь, на кошек все валишь! Вишь, разогналась! С кошками-де справу нет! Нет, нельзя так – о себе да о себе только!

Видя, что монах наотрез отказывается помочь им, и не имея ничего больше сказать в свою защиту и оправдание, опечаленная Крыса поплелась обратно домой. Придя в амбар, она рассказала, как было дело.

Все собрание было опечалено, но тем не менее решило, что, очевидно, так просить не годится. Надо пообещать впредь исправиться, отказаться от всех проделок, и если попросить заступничества под таким условием, то незлобивый монах, лучший из людей, конечно, не откажет. Порешив на этом, крысы собрались все вместе и густой толпой повалили в кумирню к монаху. Пришли они. Но – о ужас! – у изголовья монаха сидела пришедшая раньше их полосатая, как тигр, Кошка и что-то говорила. Крысы насмерть перепугались и в страхе хотели было уже бежать, но их остановила та самая пожилая Крыса, что ораторствовала в амбаре:

– Стойте! Куда вы? Если будете шуметь, то сами же выдадите себя. Спрячемся лучше где-нибудь тут потихоньку да послушаем, что она говорит такое! – убеждала она их. Понемногу, понемногу крысы успокоились, спрятались за перегородкой и, затаив дыхание, стали слушать. А Кошка продолжала болтать.

– Послушай, достойнейший монах! – говорила она. – Теперь мы, кошки, содержимся во всем городе на свободе. И вот, как слышно, крысы приходили к тебе и рассказывали про нас всякую небывальщину, клеветали на нас. Совсем это не так, как говорят они. Изволишь ли видеть, крысиная натура хорошо известна всем, ведь это самые беспокойные и надоедливые твари, воришки, от которых нет спасения!

А теперь возьми нас. Мы потомки индийского тигра. Япония – страна небольшая, да, кроме того, она страна нежности, мягкости, вот мы и стали такими маленькими, такими смирными, а прояви только мы свои тигровые свойства, не устоять против нас ни одному, какой бы ни был там свирепый зверь. Вот что за животные мы! Поэтому и правительство отнеслось к нам с большим вниманием и заботливостью, и теперь благодаря его указу мы содержимся на свободе. Конечно, иначе и быть не должно! Само собой разумеется, что крысы будут говорить про нас всякий вздор, они ведь преследуют свои личные цели. И если мы убивали этих подлых животных, раз они попадались нам на глаза, то делали мы это не для собственной пользы. О людях заботясь, убиваем мы крыс.

Кошка хвасталась и всячески расхваливала себя. Узнав из этого рассказа, что кошки – потомки индийского тигра, прятавшиеся за перегородкой крысы перепугались окончательно и, чтобы не попасть в беду, поторопились подобру-поздорову убраться восвояси, пока еще Кошка не успела заметить их.

– Да что же это такое? – заговорили они. – Как там ни страшны кошки, но нельзя же, в самом деле, из-за этого бросать наши старые жилища в городе, где мы так хорошо жили до сих пор, побросать их и уйти в деревню, стать дикими крысами. Нет, это совсем не годится. Оно, конечно, может, кошки и потомки индийского тигра, но кто знает это? А вот мы, крысы, так уж действительно состоим, с позволения сказать, при боге Дайкоку [114]. Если мы удерем так просто, то нам нельзя будет и на глаза показаться ни одному из животных. А ну-ка, соберемся лучше все вместе да ударим на кошек. Пусть мы и не устоим против них, зато умрем, по крайней мере, славной смертью в бою. А если мы победим их, то изгоним этих тварей из города и будем себе по-прежнему проникать беспрепятственно повсюду: и в кухни, и в самые заветные шкафы, будем таскать опять все сюда к себе. Будем делать все, что только нам захочется, днем или ночью. Ну же, рискнем разок!

Их мужественные речи воздействовали на других. Переселение в деревню было оставлено, и, не откладывая дела в долгий ящик, они выступили в поход против кошек. Кошки сейчас же проведали об этом.

– Ах, несчастные твари! Мы еще и не думали нападать на них, так они сами начинают, зубы нам показывают! Ладно, пусть летят, как бабочки на огонь! Жизнь им, видно, надоела! Пожалуйте, пожалуйте! Наедимся же мы крыс до отвала! – заговорили кошки и, наточив когти, начали с минуты на минуту поджидать нападения крыс.

В столице должна была вот-вот разыграться битва между кошками и крысами. Но тут спешно прикатил не кто иной, как сам буддийский монах. Сведав о том, что затевалось, он поторопился и влетел в середину между обеими враждующими сторонами как раз в то время, когда они мерили друг друга взглядами, готовясь начать схватку.

– Эй вы, кошки! Крысы! Стойте! Погодите! Неужели вы думаете, что вам будет какая-нибудь польза от того, что вы вступите в драку друг с другом? Крысам, конечно, не осилить кошек. Но когда кошки победят крыс, над ними опять же будет Собака, а с Собакой им не тягаться. И кто бы ни победил тут, все же мир не станет собственностью победителя.

Мир находится в общем владении, и если только будут жить в дружбе люди с людьми, птицы с птицами и животные с животными, то жизнь будет легка и приятна всем. А если животные будут тащить пищу у людей, как делают крысы, или мучить других невинных животных, в чем грешны кошки, то, так уж и знайте, небесное наказание не замедлит явиться само собой. Если вы уяснили себе эту истину, то вот вы, крысы, возвращайтесь к себе домой и живите смирно по своим норам, определив себе в пищу что-нибудь подходящее из того, что остается от людей. А вы, кошки, в свою очередь, довольствуйтесь супом, который получаете в раковинах из-под морского ушка [115], и перестаньте есть таких невинных животных, как крысы. Если вы будете жить между собою дружно, то и люди отнесутся к вам участливо и будут время от времени уделять вам остатки жертвенного моци и сушеного бонито [116]. Во всяком случае, я не допущу вас до драки.

Так поучал их бонза, стоя посредине между противниками, и подействовало, видимо, его поучение на них. Первыми преклонили колена кошки.

– Впервые теперь благодаря твоей проповеди уразумели мы истину. Отныне и впредь не будем мы уже преследовать невинных крыс, не будем совершать ненужного умерщвления живых существ, – говорили они.

Крысы, в свою очередь, пали ниц.

– Если так говорят почтенные кошки, то и мы впредь оставим все свои злостные проделки, – почтительно заявили они.

Монах обрадовался.

– Ну так похлопайте лапками в знак восстановления хороших отношений между вами, – сказал он и захлопал сам в ладоши, приговаривая при этом: – Сян, сян, сян! – хлопал монах.

– Мян, мян, мян! – вторил ему какой-то шутник из кошек.

Услышав это, Усивака очень обрадовался:

– О, ты явился как раз кстати! Ну, пожалуйста, начинай же поскорее учить меня.

Взмахнув своим деревянным мечом, он начал наступать на лешего, стараясь нанести ему удар. Леший мгновенно увернулся и начал действовать веером, который держал в руке. Он принимал удары слева, отбивал справа и таким образом обучал Усиваку разным приемам мечевого боя. Мало-помалу Усивака начал совершенствоваться. С этих пор неизменно каждую ночь приходил он сюда и учился у лешего разным сокровенным приемам боя на мечах. Благодаря этому он стал необыкновенно ловок и искусен в этом деле, сделался таким рубакой, что в один миг укладывал пластом обыкновенных леших, будь их хоть десять, хоть двадцать даже.

В это время был некий Мусасибо Бенкей, монах-силач. Бенкей жил в Сайто на Хиеидзан [122]. Этот Мусасибо из Сайто пользовался страшной славой неукротимого малого, от которого можно было всего ожидать, и одно уже имя его приводило в трепет большинство людей. С чего-то Бенкею пришла в голову шальная мысль отнимать у людей мечи, и он решил набрать их таким образом до тысячи штук. Каждый вечер выходил он к мосту Годзио и, накидываясь неожиданно на проходивших там, отнимал у них мечи, а если случалось, что кто-нибудь начинал сопротивляться, то он тут же с одного маха убивал такого своей тяжелой алебардой, которую постоянно носил с собою. Все стали бояться, и после захода солнца никто не решался уже проходить в этих местах.

Усивака прослышал об этом. «Интересный, однако, малый этот Бенкей, – подумал он. – Я, положим, не знаю, что такое этот монах, но, судя по тому, что он отнимает мечи, он не простой заурядный грабитель, – вот сделать бы его своим сподвижником! А ведь, пожалуй, он оказал бы немалую помощь, когда придется воевать с Хейцами. Ладно! Сегодня же ночью пойду испытаю этого монаха».

«Ага! Вот он самый, этот знаменитый грабитель мечей! Действительно, здоровый монах, силач», – подумал Усивака, завидев его, но ничуть не испугался и, поигрывая на флейте, продолжал себе идти с самым независимым, беспечным видом.

Монах остановился, окинул его взглядом. Однако, найдя, должно быть, что перед ним ребенок, которого нельзя считать за противника, хотел было пройти, не трогая его. План Усиваки расстроился, но он решил довести дело до конца.

– Эй ты! Что же не нападаешь? Коли так, то я сам начну! – крикнул он, подвигаясь постепенно к монаху. Очутившись около него, он неожиданно для последнего сильно пнул ногою в рукоять его алебарды.

Бенкей сам не хотел его трогать, хотел пощадить его как ребенка, но вышло наоборот: этот ребенок начал сам же первым. Бенкей освирепел.

– Ах ты, хвастунишка! – воскликнул он и, подняв алебарду, сделал страшный взмах поперек, намереваясь перерубить несчастного Усиваку на две части пониже груди. Но не тут-то было! В мгновение ока увернулся Усивака от удара. Отскочив на две-три сажени назад, он вынул заткнутый за поясом у себя веер и пустил им в Бенкея. Уныло засвистал и зарокотал полетевший веер и глухо ударился в лоб Бенкея, угодив ему промежду бровей.

Бенкей пришел еще в бóльшую ярость, опять взмахнул он своей страшной алебардой и отпустил ее вниз, чтобы разрубить Усиваку вдоль, как раскалывают дрова, но Усивака вскочил в этот раз на перила моста, избегнув удара.

– Да вот где я! – со смехом закричал он, хлопая в ладоши.

Дважды уже промахнувшийся Бенкей окончательно вышел из себя. Вертя алебардой, как мельничным колесом, без перерыва начал он рубить ею и вдоль и поперек.

Но Усивака, прошедший хорошую школу под руководством лешего из Курамаямы, был удалым бойцом, он обладал необычайной ловкостью и проворством. Поражал его Бенкей спереди себя – он оказывался сзади; рубил его позади себя – он был как раз впереди. Как ласточка, перелетал он, перескакивал, как обезьяна, и никак не попадал под удар. Невмоготу стало даже и Бенкею, он начал уставать. Вдруг Усивака подскочил и вышиб у него из рук алебарду, а когда растерявшийся Бенкей нагнулся, чтобы поднять ее, он так толкнул его сзади, что Бенкей растянулся на четвереньки посреди моста во весь свой громадный рост. Усивака мигом вскочил на него верхом.

– Ну, что, каково тебе? – спрашивал он, нажимая все сильнее и сильнее.

Бенкей и раньше заметил уже и дивился, как силен этот ребенок, на которого, казалось бы, не стоило даже обращать внимания, но теперь, когда Усивака прижал его так, что даже нельзя было и шевельнуться, он окончательно был поражен и изумлен.

– Ну и диковинная штука! – говорил он. – Да кто же ты такой, в самом деле? За это время противников у меня было немало. Но такого сильного и удалого, как ты, я встречаю впервые. Как хочешь, но ты или оборотень, или леший, но только вряд ли из людей.

Усивака рассмеялся.

– А что, Бенкей? Каково чувствуешь себя? Чувствуешь страх передо мною?

– Чувствую, почтительный страх чувствую!

– Покоряешься мне?

– Покоряюсь!

– Будешь, значит, служить мне?

– Да, да! Я же ведь покорился тебе, буду, значит, слугою, дружинником твоим. Но скажи мне, кто ты такой?

Видя, что уже теперь можно, Усивака освободил Бенкея, поднял его и сам сейчас же стал держаться по-иному.

– Теперь я не стану скрывать от тебя ничего. Я восьмой сын Саманоками Иоситомо. Мое имя Усивакамару, а из рода я Минамото.

Бенкей был поражен, когда услышал это.

– Так ты молодой господин Усивака, сын светлейшего Иоситомо! Ну, теперь понимаю. Мне и сначала казалось, что такое искусство, каким обладаешь ты, не присуще простым смертным. Раз ты из такого знаменитого, славного рода, то я сам прошу тебя, соизволь принять меня на службу к тебе, не отказывай, пожалуйста! – говорил Бенкей.

Затем они уговорились подробно, и с этих пор Бенкей стал дружинником на службе у Усиваки. Усивака был радехонек, что ему удалось привлечь на свою сторону и сделать своим самураем удалого силача – монаха Бенкея. Однако так как сам он не пришел еще в возраст, да притом вдвоем только нечего и думать было вступать в борьбу с Тайра, он решил запастись еще терпением и выжидать удобного случая для начала действий. Так шло время. Но вот до него дошли слухи, что в Осю есть некто Хидехира из рода Фудзивара, потомок знаменитого Хидесато Тавары Тоды. О нем говорили как о витязе и военачальнике, равного которому нет нигде в Осю.

Усивака решил отправиться к нему, объяснить все дело и постараться привлечь его на свою сторону. Посоветовавшись с Бенкеем, он вместе с ним тайно оставил столицу и, не теряя времени, направился в Осю. По дороге он сделал еще одно дело. Он зашел в храм Ацута совершить поклонение богам. И ввиду того что не годилось уже больше оставаться под детским именем Усивака, он совершил в этом храме обряд перехода в зрелый возраст [123] и дал себе соответственно этому новое имя – Иосицуне Генкуро. Он был восьмой по старшинству сын, и более подходящим для него было имя Хациро, но Циндзен Хациро назывался его родной дядя, поэтому он нарочно назвал себя, в отличие от него, Куро [124].

От столицы до Осю им пришлось пройти добрых триста ри [125], пока они добрались до места, где жил Хидехира. Прибыв туда, Иосицуне обратился к Хидехире с просьбой дать ему приют. Хидехира был очень расположен к роду Минамото и, конечно, не отказал. Наоборот, он был даже рад приходу Иосицуне и приютил его у себя в доме, приняв в нем самое горячее участие.

Прошло несколько времени, и в Осю стало известно, что Иоритомо, старший брат Иосицуне, сосланный раньше Хейцами в ссылку в провинцию Идзу, собрал теперь множество сторонников и поднял боевые значки против Хейцев, неся им кару. Сам не свой стал Иосицуне, узнав об этом. Живо набрал он себе рать и во главе ее явился в ставку брата своего, Иоритомо, в Идзу.

– Уважаемый брат! – сказал он. – Я, Куро Иосицуне, явился на помощь тебе.

– Ну что? Как? Нашел жениха? – закидала она мужа вопросами.

Цюбе поднял кверху свои усы.

– Радуйся, жена! – ответил он. Самое могущественное во всем мире и есть мы, крысы, никто другой.

– Ой, что ты! Самое могущественное мы, крысы? Да неужели во всем мире таки?

– Именно. Вот подумай-ка! Светлейший Месяц пребывает на небе. Можно, пожалуй, подумать поэтому, что он могущественнее всех. Ан не тут-то было! Выйдет Облако, и Месяц в страхе прячется, забивается куда-нибудь подальше. Облако, в свою очередь, бежит без оглядки перед Ветром. Но и Ветер разбивается об Стену. Ну а Стена… Да разве наша братия не изгрызает эту самую Стену? Вот и выходит, значит, что Облако могущественнее Месяца, Ветер могущественнее Облака, Стена сильнее Ветра, ну а мы посильнее и самой Стены, и самое могущественное во всем что ни на есть мире, значит, именно мы, крысы. Поэтому, вместо того чтобы отдавать нашу дочь замуж зря, куда-нибудь на сторону, куда лучше будет выдать ее за кого-нибудь из наших же крыс.

Выслушав подробное объяснение Цюбе, супруга его вполне согласилась.

– Ну, если так, – сказала она, – то, конечно, выдадим ее за кого-нибудь из наших. Кто же, однако, будет самым подходящим для нас?

– Да я и сам думал уже об этом по дороге. Кто ж бы это, в самом деле, мог быть? Ума не приложу просто. Ага! Ну а как, по-твоему, Дюмару, что живет на чердаке?

– Оно, конечно, господин Дюмару, пожалуй, был бы ничего, только там по соседству живет кошка. Ну а если случится грех какой? Не наплачешься ведь потом…

– Тогда Цюкуро из помойной ямы. Как находишь его?

– Что же? Господин Цюкуро хорош бы, да опять же неподалеку от него нора Хорька. Сам знаешь, опасно ведь такое соседство.

– Так! Ну, вот тебе Цюнен из старой буддийской кумирни?

– Да ведь он же из секты монто [130]. Они ведь там отделываются цветами при жертвоприношениях. Цветы у них постоянно в ходу, это правда; ну а если насчет чего посущественнее, так уж не взыщи, пожалуйста.

– В таком случае Дюами, который живет у ворот буддийского храма?

– Ну, там все из секты дзиодо [131]. Боязно уж очень: у них она живо переселится в рай.

– Положим, что правда. Но, однако, если будем так разбирать, то ничего не выйдет, ничего не придумаешь тут.

«Куда ни кинь – везде клин», – говорит пословица. Так вышло и с супругами крысами. Они не могли ничего придумать и были в большом затруднении. Вдруг жене пришла в голову мысль.

– А что я скажу тебе только! Толковали мы и о том, толковали и о другом. А ведь лучше выдать ее за нашего приказчика Цюске? Что скажешь на это? Цюске живет у нас с самого детства, и все время за ним не замечено ничего дурного. К нам он очень привязан, предан всей душою, да к тому же с самого детства он рос вместе с Оцю. Знают они друг друга прекрасно и уж, конечно, поладят между собою как нельзя лучше.

Цюбе только хлопнул себя по коленям.

– Так, так! – воскликнул он. – Цюске! Ну конечно, Цюске! Ведь вот поди же ты! Я думал все о других, а про Цюске совсем из ума вон. Уж предан он нам действительно всей душой, про это и говорить нечего. А я как раз думал в награду ему выделить его этим летом. Пусть откроет свою собственную лавку. Это как раз кстати! Отдадим за него. Конечно, за него!

Сейчас же позвали они Цюске и объявили ему свое решение. Цюске был вне себя от радости и заскакал даже. «Цю, цю!» – раздавался его ликующий писк [132]. Цюбе тоже был очень доволен. Затем родители сообщили Оцю, на чем они порешили, она также осталась довольна, что так вышло. Тут же, не откладывая надолго, обсудили они и все подробности свадебного торжества.

Жилище Цюске было напротив, в амбаре, и от Цюбеева дома отстояло довольно далеко. Когда наступил день ввода невесты, Оцю уселась в пышный паланкин и тронулась в путь, сопровождаемая спереди и сзади толпою провожатых. С дверных балок по стропилам, со стропил по оконным карнизам, с карнизов по свесам крыш в стройном порядке двигалась свадебная процессия. Все живущие поблизости крысы толпами высыпали отовсюду, чтобы поглазеть. С полок, из дыр в стенах, из-за перегородок, из щелей раздвижных дверей, отовсюду глядели они жадными глазами на шествие. Говорят, что когда бывает свадьба лисицы, то пригревает солнце и идет дождь. Но тут была свадьба крысы – погода стояла восхитительная, и свадебный поезд был так пышен и двигался так величаво и степенно, что все только ахали.

Прибыли к жилищу Цюске. Невеста вышла при помощи свата Цюдаю из паланкина и проследовала прямо в парадную горницу. А здесь уже стояли в порядке посреди комнаты симадай и чашечки [133]. Оцю села возле них, и сейчас же началось питье сочетальной чаши. Так и стала Оцю молодухой, женой Цюске.

Мирно и любовно зажили себе молодые новобрачные, и ни разу не случалось у них, чтобы они кинулись кусать друг друга, оскалив свои острые зубы. Между ними царило полное согласие. Делом своим они занимались усердно, отца и мать чтили, и царил в доме у них мир, и успех сопровождал их. Все, как есть все, шло у них по-хорошему. Цюбе нарадоваться не мог, глядя на их житье и думая: «Ведь вот же! И чего только было мне обращаться зря совсем и к Месяцу, и к Облаку, и к Ветру?»

– Самая подходящая партия – это свой своему, в своем кругу: конь – лошади, бык – корове, ну а крыса – крысе, конечно. Нет лучше, как заключать браки таким образом. А все же оно вышло для нас так, очевидно, благодаря содействию бога Дайкоку, в которого мы так веруем. Надо помнить это и не забывать! – внушал он молодоженам.

Новобрачные благодарили бога и с тех пор не пропускали ни одного праздника его, чтобы совершать поклонения местному Дайкокутену.