Корея начала XX века была одним из самых архаичных и замкнутых государств на нашей планете. Страна находилась в состоянии экономической, культурной и политической стагнации. Главной причиной этого была государственная идеология, которой придерживалась корейская правящая элита. Такой идеологией было неоконфуцианство – доктрина, объявляющая Китай начала первого тысячелетия до нашей эры государством с идеальным общественным строем. Многие десятилетия корейские неоконфуцианцы с усердием, достойным лучшего применения, отвергали почти все попытки инноваций, как технологических, так и социальных. Подобная реакционная идеология неизбежно обрекала страну на крах.

Крах этот произошел в 1910 году, за два года до рождения героя нашего повествования, когда корейское государство исчезло с политической карты мира. Страна была официально аннексирована соседкой – Японской империей – в качестве колонии. Правящая династия была смещена, ей на смену пришел генерал-губернатор, назначаемый из Токио.

В первые годы японского правления Корея переживала поистине тектонические изменения, сравнимые разве что с петровскими временами в России. Тэраути Масатакэ, первый генерал-губернатор Кореи, проводил курс на модернизацию колонии, и проводил его железной рукой, не считаясь с мнением местных жителей. Такая позиция была совершенно естественной для крупного японского чиновника тех лет: как и для многих других колонизаторов, для японцев Корея была отсталой, неразвитой страной, которой надлежало нести свет японской цивилизации – ведь тогдашняя Япония была единственной азиатской страной, принятой в клуб великих держав, и считала себя носителем прогресса.

Многие из перемен, принесенных японцами, остались с корейцами навсегда, став частью местной культуры. Генерал-губернаторство упразднило старую конфуцианскую систему образования и заменило ее школами современного типа. Оно ввело в Корее современную систему бюрократии и документооборота. Японцы широко внедряли в колонии правила гигиены, что приводило к снижению детской смертности и росту продолжительности жизни корейцев.

Прошло полтора года после аннексии Кореи. Нельзя сказать, что понедельник 15 апреля 1912 года был совсем уж обычным днем. В этот день затонул «Титаник», и новости о катастрофе разнеслись по всему миру. Но то, что произошло тогда в Корее, оказало в итоге куда более серьезное влияние на мировую историю и стоило жизни намного большему числу людей, чем трагическая судьба британского лайнера.

В этот день у Ким Хёнчжика, учителя-корейца, тесно связанного с местной протестантской церковью, родился сын[1]. Его назвали Сончжу – «Опора святых». Ким Хёнчжику исполнилось восемнадцать лет, это был его первый родной сын.

Сончжу родился в Чхильголе[2]; если перевести это название с корейского, то буквально получится «Седьмая долина»[3]. Формально Чхильголь считался частью Пхеньяна – второго по значимости города Кореи, но на деле это, конечно, был не городской район, а обычная корейская деревня с домами с соломенной крышей.

Сончжу был первым родным сыном Ким Хёнчжика. На год старше его был Рёнхо – мальчик, потерявший своих родителей и ставший, по сути, приемным сыном в этой семье[4]. Два младших брата Сончжу – Чхольчжу и Ёнчжу – родились, по официальным северокорейским данным, в 1916 и 1920 годах соответственно.

Судьбы братьев в итоге сложились по-разному. Через много лет Чхольчжу был арестован японцами и, видимо, умер в заключении. Ёнчжу стал крупным северокорейским чиновником. О судьбе Рёнхо ничего не известно, и никаких записей о нем не осталось. И наконец, Сончжу, приняв новое имя Ким Ир Сен, стал первым вождем Северной Кореи, которой он правил 49 лет – с 1945 по 1994 год.

Достоверных сведений о его семье совсем мало. Конечно, после прихода к руководству страной Ким Ир Сена власти КНДР опубликовали множество книг о «несгибаемом борце Ким Хёнчжике», но ценность этих рассказов, написанных в условиях строжайшей цензуры, довольно сомнительна. Как увидят читатели, в Северной Корее государственная историография имеет слабое отношение к реальной истории. Возможно, единственная часть официальной биографии первого вождя КНДР, которую можно принять на веру без дополнительной проверки, – это имя матери Ким Сончжу; вряд ли бы его стали подделывать. Ее звали Кан Бансок.

Существуют воспоминания преподавателя университета Ёнсе Ким Хёнсока о том, каким ребенком был Сончжу. Профессор был родом из тех же краев, что и Ким Сончжу, но родился на восемь лет позже будущего вождя, и встречался с ним – уже Ким Ир Сеном – в середине 1940-х. В детстве Ким Хёнсок слышал немало рассказов о семье Ким Хёнчжика и о его детях. Он уверял, что Сончжу помнили как активного, спортивного ребенка-заводилу; когда местные дети играли в футбол, капитаном команды выбирали именно его. Впрочем, стоит учитывать, что, когда профессор Ким рассказывал об этом, ему было около ста лет, а человеческая память – штука ненадежная[5].

В то же время уже из того факта, что молодой Ким Сончжу рос в протестантской семье провинциальных корейских интеллигентов, мы можем сделать определенные предположения об атмосфере в доме. В 1910 годах христианство в Корее – и католичество, и протестантизм – имело довольно четкие прозападные коннотации. Эту религию принесли миссионеры, в большинстве своем они были не в восторге от того, что Корея оказалась под властью синтоистской Японии. Поэтому в те годы большинство корейских христиан не испытывали симпатий к генерал-губернаторству.

Как могла сложиться судьба юноши, родившегося в такой семье, как семья Ким Хёнчжика и Кан Бансок? Скорее всего, он получил бы неплохое образование, по отношению к японским властям был бы скорее оппозиционером, чем лоялистом, и вместе с тем достаточно открытым к новым западным веяниям. Как увидят читатели, судьба Ким Сончжу сложилась именно так.

Много позже Северная Корея объявила официальной родиной Ким Ир Сена деревню Мангёндэ, расположенную неподалеку от Чхильголя. Однако по ряду свидетельств будущий Великий Вождь родился именно в Чхильголе[6]. Дом в Мангёндэ, который в КНДР называют «колыбелью революции», – на самом деле не дом, где родился Ким Ир Сен, а дом родителей Ким Хёнчжика. Да, в какой-то степени это действительно был «дом Ким Ир Сена» – ведь в юности Сончжу провел в нем немало времени, но родился он не там. Чтобы родить своего первенца, Кан Бансок на время перебралась в хорошо знакомый ей дом своих родителей; это был вполне естественный выбор для женщины, рожающей в первый раз. Скорее всего, чхильгольский дом просто не сохранился до создания КНДР – ведь ни Ким Хёнчжик, ни Кан Бансок не дожили до этого времени, – и потому северокорейские власти объявили родным домом вождя тот дом, где он провел свое детство.

Когда Сончжу было четыре года, Токио назначил в Корею следующего, второго генерал-губернатора. Новый хозяин Кореи – Хасэгава Ёсимити – был жестоким человеком. Когда-то он был начальником военного гарнизона в Корее и в этом качестве запомнился постоянными просьбами к начальству дать добро на совершение карательных экспедиций в корейские деревни[7]. В отличие от своего предшественника Тэраути Масатакэ, Хасэгава реформ в Корее не проводил. Своей задачей он считал поддерживать в колонии порядок, который насаждала жандармерия генерал-губернаторства[8].

Политика нового генерал-губернатора привела к тому, что в марте 1919 года в Корее вспыхнуло восстание против японских властей. Совершенно не ожидавший подобных событий Хасэгава опасался, что это может ударить по международной репутации Японии. Официальная пресса генерал-губернаторства стала уверять иностранцев, что «средний кореец – это тот еще врун» и доверять тому, что говорят корейцы, ни в коем случае нельзя[9].

В историю это восстание вошло как Движение 1 марта: названо оно было по тому дню, когда достигло своего пика. Как свидетельствуют документы японской администрации, Ким Хёнчжик принял в нем самое активное участие[10]. Губернатор Хасэгава ответил на восстание старым, проверенным способом – он мобилизовал части жандармерии и приказал им подавить мятеж. Силы были неравны, и колониальная администрация вышла из противостояния победительницей. Чтобы не попасть под репрессии, Ким Хёнчжик и Кан Бансок решили покинуть Корею. В мае 1919 года они перебрались в Китай и поселились в местечке Бадаогоу, неподалеку от корейской границы[11].

Здесь следует заметить, что Китаем это место можно было называть очень условно, так как после падения империи Цин в 1912 году страна переживала период раздробленности. На территории бывшей империи функционировали два правительства – северное, находившееся в Бэйпине (ныне Пекин), и южное. Каждое из них заявляло о претензиях на весь Китай. При этом власть ни одного из них не распространялась на значительную часть Китая – на местах правили различные полувоенные-полубандитские группировки. Территории, которые они контролировали, были де-факто независимы.

Одним из таких регионов была и расположенная рядом с Кореей Маньчжурия. Ее «хозяином» стал Чжан Цзолинь – бывший крупный бандит, сумевший захватить власть в провинции в 1916 году. Он воспользовался хаосом, в который погрузился Китай после революции, свергнувшей империю Цин[12].

В Маньчжурии Чжан Цзолиня не существовало понятий гражданства и пограничного контроля, по крайней мере в современном смысле этих терминов. Граница с Японской империей была де-факто открытой. Если кто-то хотел поселиться в Маньчжурии, при этом был готов не нарушать порядка, не выступать против властей и исправно платить налоги Чжан Цзолиню и его подручным, то маньчжурские власти с удовольствием принимали таких поселенцев.

Так поступил и Ким Хёнчжик. Стоит заметить, что, хотя позже в КНДР утверждали противоположное, его семья, осевшая в Маньчжурии, была довольно зажиточной. По японским оценкам, накопления Кимов на 1925 год оставляли 1000 иен[13], то есть немного больше среднего двухгодичного дохода в Маньчжурии тех лет[14].

Движение 1 марта в Корее произошло всего через несколько месяцев после завершения Первой мировой войны – войны, в которой Япония оказалась в числе победителей. После окончания боевых действий весь мир надеялся, что теперь, в новую историческую эпоху, планета станет лучше, а прошлое навсегда осталось позади. Затронули эти настроения и Японию. Неудивительно, что в такой ситуации меры губернатора Хасэгавы не вызвали поддержки в метрополии. Правительство предъявило ему ультиматум – добровольно уйти в отставку или быть отстраненным от должности. Губернатор предпочел первый вариант, и его жестокое правление наконец-то подошло к концу.

Преемником Хасэгавы стал отставной адмирал Сайто Макото. В Японии флот славился более либеральными настроениями, чем армия, и назначение губернатором адмирала оказалось компромиссным решением[15].

Сайто радикально изменил политику в колонии. Он отменил сегрегацию в школах, дал христианам свободу вероисповедания, сократил цензуру до минимальной, разрешив критиковать колониальную власть в прессе, поощрял развитие корейского бизнеса и, несмотря на большие сомнения в Токио, открыл в Корее первый в ее истории университет западного типа.

Корейцы хорошо помнили нищую жизнь доколониальных времен, и такая политика Сайто смогла переманить многих на сторону Японии. Экономика Кореи росла довольно быстрыми темпами, к корейцам теперь относились с бо́льшим уважением, чем в 1910-х, и многие жители колонии решили, что можно пожить и при японцах.

Но, в отличие от многих, Ким Хёнчжик лоялистом не стал. Он, как и значительная часть корейской интеллигенции, по-прежнему не доверял Японии, и поэтому семья Ким осталась в Маньчжурии. Согласно официальным биографиям Ким Ир Сена, он сначала ходил в начальную школу в Бадаогоу, потом вернулся в Корею и ходил в Чхандокскую начальную школу в Пхеньяне и потом снова вернулся в Маньчжурию и ходил там сперва в Фусунскую начальную, а затем в Хвасонскую среднюю школу[16].

Вряд ли получится проверить все эти утверждения – школьные записи и документы не пережили всех перипетий ХХ века. Поэтому, возможно, нам следует сосредоточиться на следующем этапе жизни Ким Сончжу, о котором остались документы. Речь идет о его последней по счету школе – Ювэньской средней, расположенной в городе Цзилинь в одноименной провинции. Ким Сончжу поступил в первый «И» класс, что примерно соответствует российскому пятому «Б»[17].

Название китайской школы Ювэнь дословно переводится как «взращивание культуры». Ювэньская школа была основана в 1917 году группой китайских интеллигентов из Тяньцзиня, то есть на момент поступления Сончжу школе было около десяти лет[18]. Конечно, в те времена никто не знал, что ее самым знаменитым выпускником станет именно юный Ким Сончжу.

Таким образом, о детстве нашего героя известно не слишком много. Однако можно обратить внимание, что его судьба уже была довольно необычной. Ким Сончжу родился в зажиточной семье политактивиста и, по крайней мере частично, получил свое образование за границей. С детства на него оказывали влияние и иностранная культура, и иностранные системы ценностей. Он жил в сильно политизированной среде и был окружен людьми, открытыми к западным идеям. Всё это оказало самое прямое влияние и на склад личности, и на невероятные повороты его судьбы.

Маньчжурия 1920-х годов была довольно интересным и необычным местом. Миновало уже больше десяти лет с тех пор, как власть в регионе взял Чжан Цзолинь. В 1910-х годах он и его Фэнтяньская армия принесли Маньчжурии стабильность, в которой так нуждалась эта территория. Экономика региона начала расти. Так продолжалось всю первую половину 1920-х годов, когда расположенная между Советским Союзом и Японской империей Маньчжурия стала прибежищем для диссидентов и политэмигрантов из обеих стран.

Корейская диаспора в Маньчжурии 1920-х быстро росла. Многие из этих корейцев как раз и были политэмигрантами. Как и почти в любой политически активной диаспоре, в среде маньчжурских корейцев возникали различные ассоциации и объединения, и часть их симпатизировала новой популярной западной идеологии – идеям коммунизма.

Прошло всего несколько лет, как Гражданская война в России окончилась победой Красной армии и привела к созданию СССР. Коммунистическая идеология, которой придерживался Советский Союз, призывала к независимости колоний и равенству наций и рас, так что неудивительно, что она быстро стала популярной среди антияпонской части корейской интеллигенции.

Другим фактором, повлиявшим на популярность коммунистических идей среди корейцев Маньчжурии, стал начинающийся кризис в регионе. В конце 1920-х годов неудачные попытки Чжан Цзолиня по завоеванию «внутреннего» Китая привели к обвалу экономики Маньчжурии. Да и сама перспектива сохранения маньчжурской независимости стала выглядеть довольно туманной. Большая часть Китая к тому времени была объединена под властью нанкинского правительства полководца Чан Кайши, который планировал присоединить к Китайской Республике и Маньчжурию.

Наконец, еще одним событием стала гибель самого Чжан Цзолиня. 4 июня 1928 года он был убит японскими агентами: Токио надеялся привести к власти в Маньчжурии своего человека. Этим планам не суждено было сбыться: Чжан Сюэлян, сын Чжан Цзолиня, сумел быстро взять власть в регионе в свои руки, став преемником убитого отца.

Да, время, когда Ким Сончжу стал учеником Ювэньской средней школы, было поистине эпохой стремительных перемен. Однако судьба семнадцатилетнего юноши не казалась необычной для молодого человека из высших слоев среднего класса маньчжурских корейцев. Его жизненный путь сулил большие надежды и возможности. Уже само то, что он ходил в среднюю школу, выделяло его среди многих других жителей Китая, большая часть которых в конце 1920-х годов оставалась неграмотной[19]. Кроме того, он учился на иностранном языке, что само по себе не могло не внушать уважения.

Именно тогда, в Ювэньской школе, у Сончжу впервые проснулся интерес к коммунистическим идеям. Довольно вероятно, что на юношу повлиял один из его учителей – Шан Юэ, который преподавал в Ювэне в начале 1929 года. Судя по воспоминаниям Шана, тогда представление о том, что такое марксизм и коммунизм, у него – и, соответственно, у его учеников – было довольно поверхностным. Много позже Шан вспоминал, что материалы для тех уроков, на которых он рассказывал детям о коммунистических идеях, состояли всего из одной брошюры – перевода работы Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» на английский язык[20].

Самого Сончжу Шан Юэ описывал так: «Школьник-кореец с круглым лицом и большими глазами, немногословный, но пунктуальный»[21]. Десятилетия спустя учитель Шан вспоминал, что он старался привить Ким Сончжу и другим ученикам-корейцам ненависть к Японской империи и корейским помещикам[22].

С учетом того, в какой семье рос Сончжу, вряд ли удивительно, что рассказы Шан Юэ упали на благодарную почву. «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленин написал в 1916 году в Швейцарии. В этой работе будущий основатель СССР утверждал, что сама капиталистическая система приводит к созданию монополий, которые начинают подчинять своим интересам правительства с целью внешней экспансии. Монополии, по словам Ленина, нуждаются в колониях как источниках ресурсов. И, что чрезвычайно важно для нашего повествования, в «Империализме…» была напрямую упомянута судьба Кореи. «И не придется ли признать, что "борьбу" японца против аннексий можно счесть искренней и политически честной исключительно в том случае, если он восстает против аннексии Кореи Японией, если он требует свободы отделения Кореи от Японии?» – писал Ленин[23].

Интересно, что позже Ленин вспоминал об этом пассаже со стыдом. Уже после Февральской революции он объяснял своим читателям, что хотел написать не про Японию и Корею, а про Россию и ее национальные окраины, и был вынужден упомянуть корейскую тему только для того, чтобы его работа могла пройти царскую цензуру[24]. Парадоксальным образом вполне возможно, что этим актом самоцензуры Ленин оказал намного большее влияние на ход истории, чем если бы тогда он все-таки обратился к судьбе Финляндии и Польши.

«Теоретическая подготовка» Ким Сончжу в вопросах марксизма-ленинизма на тот момент ограничивалась одной работой Ленина, и, как замечали знавшие его люди, это привело к тому, что у будущего вождя Северной Кореи сложилось очень поверхностное представление об этом учении[25]. В целом Сончжу мало интересовали теоретические построения Маркса или Ленина о базисе и надстройке, о первоначальном накоплении и тому подобная политэкономия. Его привлекала идеология, вооружившись которой можно было бы свалить ненавистный ему режим японских колонизаторов и построить общество, где государство обеспечит каждому своему гражданину базовые потребности.

Согласно официальной северокорейской историографии, Ким Хёнчжик умер в 1926 году. Это утверждение похоже на правду: примерно тогда же его сыновья разошлись и пошли совсем разными жизненными дорогами. Судьба самого старшего из четверки, Ким Рёнхо, остается неизвестной. Чхольчжу, как уже упоминалось выше, позже был арестован японцами, и сведения о его судьбе теряются после ареста. Но особенно интересно сложилась судьба самого младшего брата – Ёнчжу. Он, единственный из всей семьи Ким, в определенной степени стал японским лоялистом.

Ёнчжу принял новое имя – Ким Ильсон. Имя было выбрано неспроста: «Ильсон» буквально означает «Япония и Корея»[26]. Под своим новым именем Ким Ильсон работал переводчиком в японской армии – тут ему очень пригодилось блестящее владение китайским и японским языками[27]. Позже Ёнчжу рассказывал, что сделал это, чтобы защитить себя: двое из его старших братьев, Сончжу и Чхольчжу, стали на путь партизанской борьбы, и быть родственником сразу двух членов вооруженных антияпонских отрядов представлялось делом небезопасным. Поэтому, по словам Ёнчжу, он решил, что проще всего будет спрятаться, сделав то, чего от него никто не ожидает, – оставшись у всех на виду[28].

Но вернемся к нашему главному герою. В 1929 году Ким Сончжу вступил в Коммунистическое общество корейской молодежи. Эта организация не была связана с Ювэньской школой; она лишь предназначалась для неофициальных встреч местных корейских коммунистов. Сончжу назначили членом Детского союза этого общества и поручили проводить опросы среди школьников вместе с еще одним товарищем. Опрос не должен был носить политического характера: предполагалось, что они просто соберут информацию об именах, происхождении и возрасте учеников.

Опрос следовало производить в течение месяца, и каждую неделю Сончжу и его товарищ были обязаны докладывать о результатах главе общества – корейцу по имени Хо Со. Но Ким Сончжу не довелось даже выступить со своим первым сообщением: очень быстро и он, и все остальные члены общества были арестованы властями[29]. Как позже вспоминал сам Ким, тогда он учился в седьмом классе[30].

Сончжу провел в тюрьме пять месяцев. После того как несколько человек, хорошо знавших юношу, поручились за него, его освободили[31]. Возможно, власти считали, что пяти месяцев в тюрьме будет достаточно, чтобы молодой человек пересмотрел свои убеждения. На практике, однако, заключение оказало на Сончжу прямо противоположное влияние. Он вышел из тюрьмы твердым сторонником коммунистических идей.

Примерно в это же время Ким Сончжу стал записывать свое имя другими иероглифами. Как, возможно, знают читатели, имена в Восточной Азии состоят из нескольких иероглифов, каждый из которых имеет самостоятельное значение. Среди них много омонимов: если какие-то два имени произносятся одинаково, это не означает, что у них будет одинаковое значение.

Это же можно сказать и о новом имени нашего героя. По меньшей мере до 1929 года он использовал имя, данное ему при рождении, – Сончжу, «Опора святых»[32]. Скорее всего, это имя отражало христианские убеждения его семьи. Как бы то ни было, такое имя не подходило молодому коммунисту, и примерно с 1930 года Ким Сончжу стал записывать свое имя как «Становящийся опорой»[33]. Иными словами, и его старое, и его новое имя читались как «Ким Сончжу», но старое записывалось иероглифами как а новое – как Таким образом, Ким Сончжу взял другой иероглиф «Сон» для своего нового имени.

В конце 1920-х годов антияпонские активисты из числа маньчжурских корейцев предприняли очередную попытку объединить движение в единую организацию. Такой организацией стала Палата граждан, созданная в эти годы. У Палаты было свое боевое крыло – Корейская революционная армия[34].

Палата граждан объединяла людей разных политических взглядов – от правых до коммунистов. Одним из ее членов стал Ким Сончжу. На 1930 год его официальная должность в Палате называлась «член оргкомитета для регионов Фусун и Аньту Объединенного союза корейских крестьян восточных провинций»[35]. Такое длинное и неуклюжее название должности как нельзя лучше отражало всю непомерно сложную и хаотическую структуру Палаты граждан. По некоторым сведениям, как раз в это время один из кадровых работников Палаты, Ли Чоннак, послал Сончжу учиться в частное учебное заведение – Южноманьчжурское училище[36].

Палате граждан недолго удавалось объединять под своей эгидой корейских активистов. Через некоторое время Ли Чоннак и другие левые члены организации покинули ее и создали свою ассоциацию с поэтическим названием «Армия мирового пожара». Ким Сончжу стал членом военно-политического совета этой «армии»[37].

Кто знает, сколько бы еще времени Сончжу провел в этих странных эмигрантских структурах с длинными и пафосными названиями, но в следующем году в Маньчжурии изменилось абсолютно все и в истории региона началась совершенно новая эпоха.

В сентябре 1931 года Квантунская армия Японии, базировавшаяся на арендованном у Китая Ляодунском полуострове, действуя без санкции Токио, организовала провокацию на Южноманьчжурской железной дороге и, использовав ее как предлог, начала полномасштабное вторжение в Маньчжурию. Вскоре весь регион оказался под контролем японских войск. В марте 1932 года японцы провозгласили создание на территории Маньчжурии нового государства – Маньчжоу-го. Формальным главой страны стал последний император Цин Айсиньгёро Пуи, а фактическая власть перешла в руки японского посла. На эту должность назначались командующие Квантунской армией: таким образом Маньчжоу-го стало де-факто ее протекторатом[38].

Новости о быстром завоевании Маньчжурии привели к тому, что Японию охватила патриотическая эйфория. «Теперь во всей Восточной Азии больше никто не осмелится бросить нам вызов», – думали многие японцы. Однако Лига Наций отказалась признать Маньчжоу-го и поддержала Китай. Многие в Японии почувствовали, что международное сообщество нанесло им удар в спину. Такая атмосфера открыла дорогу к власти японским военным. Несколько лет, последовавших после создания Маньчжоу-го, стали временем упадка и гибели японской демократии. Во время японского вторжения наш главный герой какое-то время жил обычной мирной жизнью, работая учителем в школе Цзиньмин в деревне Цзяцзятунь. Сначала молодой учитель Ким, видимо, жил при школе, которая располагалась в доме из трех комнат с соломенной крышей, принадлежавшем китайцу Ли Цие, а позже его позвал к себе на постой другой крестьянин, тоже китаец, по имени Ши Чжэньшань.

Сколько времени Ким Сончжу проработал учителем, точно неизвестно. По воспоминаниям местных жителей – «год-два»[39]. Впрочем, несложно себе представить, как воспринимал эти события наш главный герой. Ни сам Ким Сончжу, ни его семья и раньше не испытывали к Японии никаких верноподданнических чувств. Его родители, братья и он сам бежали из Кореи, чтобы спастись от репрессий за участие в движении за независимость. Его брат Ёнчжу родился на чужбине из-за японцев. И вот теперь враг, уже подчинивший себе его старый дом, захватил и дом новый – и владычествует там безраздельно. Поэтому, конечно, Сончжу был полон решимости сражаться с японцами, которых он, несомненно, считал агрессорами и завоевателями.

И не он один. Завоевание Маньчжурии Квантунской армией влило новые силы в Коммунистическую партию Китая (КПК). Ведь одно дело было выступать под ее знаменами против Чжан Цзолиня или Чжан Сюэляна, и совершенно другое – сражаться с ордой иноземных захватчиков. Немало маньчжурцев из тех, кто раньше совершенно не был готов рисковать своей жизнью и свободой, теперь вступали в ряды сопротивления.

Примерно в это же время Ким Сончжу познакомился с корейцем по имени Ли Чхонсан. Об этом человеке известно совсем немного: он родился то ли в 1900, то ли в 1901 году и жил в местности Аньту маньчжурской провинции Фэнтянь[40]. Но, как позже Ким Сончжу (к тому времени уже Ким Ир Сен) лично написал в своей анкете в 1941 году, именно Ли Чхонсан стал его поручителем в Коммунистической партии Китая[41]. Согласно партийному уставу 1928 года, единственным условием для вступления в партию «интеллигента» (а имевший образование Ким Сончжу мог вполне считаться интеллигентом) было наличие одной рекомендации от члена партии[42]. Ее представил Ли Чхонсан – и Ким Сончжу вступил в КПК. На 1932 год Ким уже был полноправным членом Компартии Китая.

Антияпонское движение в Маньчжурии состояло не только из коммунистов. Многие маньчжурцы поддерживали центральное правительство Китая в Нанкине и выступали на его стороне. Тем не менее КПК попыталась извлечь максимальную выгоду из сложившегося положения.

Одним из первых поручений, которое получил Сончжу от партии, было вступить в отряды сопротивления Ван Дэлиня – бывшего комбата китайской армии[43]. Официальное название этого движения – Китайская гражданская армия спасения страны; Ван Дэлинь создал его в феврале 1932 года. Оно было связано с официальным Нанкином и Чан Кайши, и поэтому на Ким Сончжу возложили задачу стать пропагандистом – убедить как можно больше людей, что эффективнее и правильнее всего сражаться с Японией будет под знаменами КПК[44].

Поначалу подобная задача не выглядела особенно сложной. Ван Дэлинь решил активно сотрудничать с КПК. Он назначил начальниками штабов двух видных коммунистов: Ли Яньлу[45] и Чжоу Баочжуна[46]. Однако курс на сотрудничество с компартией стал вызывать неодобрение у Нанкина. Правительство Китая не доверяло КПК и в конце концов приказало Ван Дэлиню избавиться от коммунистов в рядах своей армии. Ван выполнил приказ: все коммунисты были вынуждены покинуть его подразделения[47]. В их числе был и целый отряд пропагандистов, в котором служил Ким Сончжу.

В таких условиях коммунисты приступили к созданию собственных партизанских отрядов. Поначалу эти отряды были совсем небольшие и насчитывали около десяти бойцов каждый. Ким Сончжу вступил в Аньтуский партизанский отряд, названный так по префектуре Аньту, в которой дислоцировалось формирование. Его сослуживцы вспоминали, что на момент вступления в отряд Ким Сончжу был одет «как студент» и что до этого он работал учителем в школе-трехлетке[48]. Получается, что работа учителем была последним местом трудоустройства Сончжу «на гражданке» до того.

С целью конспирации многие партизаны брали себе новые имена. Так поступил и Ким Сончжу. Отныне его звали Ким Ильсон, или, в традиционном написании этого имени, Ким Ир Сен. Чтобы избежать возможных разночтений, автор этих строк вынужден сделать небольшое отступление по вопросам написания корейских имен.

Прежде всего следует сказать, что хотя кириллицей новое имя Сончжу записывалось так же, как и псевдоним его брата Ёнчжу, означало оно, конечно, не «Япония и Корея». По имеющимся сведениям, некоторое время наш герой записывал его иероглифами, которые значили «становящийся единственным» и «одна звезда» пока не пришел к новому варианту – «становящийся солнцем». Все эти четыре фразы – «Япония и Корея и «становящийся единственным — и «одна звезда — и «становящийся солнцем – в кириллической записи передаются одинаково – «Ильсон», что показывает, насколько ограниченно фонетическая письменность может показывать все оттенки иероглифического написания имен. Традиционная же запись «Ир Сен» появилась много позже, уже в 1940-х. Авторство ее принадлежит советским корейцам, которые ничтоже сумняшеся писали имена корейцев в соответствии со своим диалектом, фонетически слабо похожим и на пхеньянский, и на сеульский.

Почему Ким Сончжу взял себе такой псевдоним? Об этом стоит рассказать отдельно, потому что антияпонских активистов, называвших себя Ким Ильсон (= Ким Ир Сен), в корейской истории было несколько.

Первый Ким Ир Сен родился в 1888 году. Похоже, что Ким Ир Сен было его настоящим именем, а не псевдонимом. Уроженец уезда Танчхон, расположенного в северной части Кореи, он стал довольно известным партизанским командиром. Первый Ким Ир Сен совершал операции против Японии, установившей в 1905 году протекторат над Кореей. В основном он партизанил в районе горы Пэкту, расположенной на корейско-китайской границе. Первый Ким Ир Сен умер в 1926 году[49].

Второй и более известный Ким Ир Сен при рождении носил имя Ким Хёнчхун. Имя Ким Ир Сен было одним из его многих псевдонимов[50]. Отец Ким Хёнчхуна был офицером корейской армии[51], а его брат Ким Сонын – выпускником японского военного училища. Неудивительно, что родившийся в такой семье Ким Хёнчхун поступил в то же училище, что и брат. Он начал учиться там в 1909 году, за год до аннексии Кореи Японией.

Молодой кадет был отличником боевой подготовки. В 1911 году Ким Хёнчхун окончил училище с лучшими среди всех кадетов выпуска отметками. Как выпускнику училища, ему было присвоено звание младшего лейтенанта кавалерии[52]. Казалось, что юношу ждет впечатляющая военная карьера, но к концу 1910-х Ким Хёнчхун полностью утратил какую бы то ни было верность Японии. После восстания 1919 года он покинул Корею, перебравшись в Россию, где в то время полыхала Гражданская война. Ким примкнул к большевикам и после их победы остался жить в СССР[53].

Позже, во второй половине 1930-х годов, Ким Хёнчхун стал жертвой сталинской депортации корейцев с Дальнего Востока. Вместе со множеством других людей Кима переселили в Центральную Азию. Там бывший офицер работал бригадиром огородников, пока 5 апреля 1939 года не был арестован. Его приговорили к восьми годам заключения по статье 58.6 (шпионаж)[54]. Ким Хёнчхун, второй Ким Ир Сен, закончил свои дни в ГУЛАГе[55].

Судьба обоих Ким Ир Сенов привела к тому, что в Корее появилась народная легенда, соединившая их в единый образ «Ким Ир Сена – партизана». Очень возможно, что Сончжу остановился на окончательном написании своего псевдонима – Становящийся Солнцем – как раз для того, чтобы походить на Ким Ир Сена из этой легенды, особенно если учесть, что о «Ким Ир Сене», по свидетельству Ким Ёнчжу, своим сыновьям рассказывал Ким Хёнчжик[56]. Позже на развитие этой легенды повлияла и карьера самого Ким Сончжу, или, как будет правильно называть его теперь, Ким Ир Сена.

Аньтуский партизанский отряд, в котором служил наш герой, просуществовал недолго. Довольно быстро руководство КПК слило его с двумя другими, образовав Ванцинский антияпонский партизанский отряд[57]. После смерти комиссара этого отряда Ким Ынсика его место занял Ким Ир Сен. Таким образом, первой руководящей позицией Ким Ир Сена в партизанском движении стала должность политработника. Иными словами, командование больше ценило его верность идеям и Компартии Китая, чем чисто военные навыки. В принципе, с учетом того, что военного образования Ким Ир Сен не имел, это выглядело логично, хотя в одной из более поздних его характеристик и было сказано, что «его знания о политических вопросах неглубоки»[58].

Через некоторое время Ким Ир Сена повысили в должности – он стал начальником штаба и одновременно политкомиссаром партизанского полка. Официально эта часть называлась 3-м полком отдельной дивизии 2-й армии Народно-революционной армии Северо-Востока. Тут следует заметить, что, несмотря на громко звучащие названия отрядов, все эти полки и дивизии были намного меньше, чем соответствующие формирования в регулярных армиях. Разница была в десять раз, а то и больше.

В феврале 1936 года КПК провозгласила, что вооруженное сопротивление в Маньчжурии будет объединено в единую организацию – Антияпонскую объединенную армию Северо-Востока (АОАСВ). Объединенной эта армия, однако, была в основном на бумаге – у нее не было ни единого командования, ни своего штаба. Партизан сплачивали общая цель – изгнание японской армии из Маньчжурии – и их общая готовность подчиняться руководству Компартии Китая.

В августе 1936 года ситуация в Корее резко изменилась к худшему. Мягкий и спокойный генерал-губернатор Угаки Кадзусигэ был отправлен в отставку, и ему на смену пришел командующий Квантунской армией – жестокий милитарист Минами Дзиро. С учетом того что Японией на тот момент правила армия, что-то подобное должно было произойти рано или поздно, но Корее не повезло – ее новый хозяин был одним из самых жестоких правителей в истории полуострова.

Немедленно после прибытия в Корею Минами Дзиро покончил со свободами, которые предоставлял жителям колонии его предшественник. Его правление в чем-то напоминало конец 1910-х, хотя жестокая политика Минами имела более четкую цель – ассимилировать корейцев, сделать так, чтобы их культура растворилась в японской.

Еще перед назначением Минами на должность Япония объявила, что теперь все подданные империи, вне зависимости от их вероисповедания, должны в обязательном порядке посещать синтоистские святилища. Губернатор дополнил эту политику сокращением часов и позднее полной ликвидацией преподавания корейского языка в школах и сокращением числа корейскоязычных газет до одной – вестника самого генерал-губернаторства. Минами Дзиро ввел обязательные к произнесению клятвы верности империи и активно использовал политику кнута и пряника, чтобы поощрить корейцев принять японские фамилии и имена[59].

Это было далеко не все. Губернатор постарался сделать так, чтобы само слово «Корея» упоминалось по возможности реже; по его мнению, колонию следовало называть просто «полуостров». При этом официальную дискриминацию корейцев Минами отменять не собирался – условно говоря, Пак мог стать Киноситой, но при этом по бумагам он оставался корейцем – подданным второго сорта.

И наконец, Минами Дзиро начал проводить самую отвратительную акцию за все время японского правления в Корее: призыв девушек с целью работы проститутками в полевых борделях японской армии. В наши дни эта больная тема крайне политизирована и в Японии, и в Южной (да и в Северной) Корее, но научный консенсус говорит, что значительную часть девушек угнали в бордели против их воли[60].

Безусловно, порядок Минами опирался в первую очередь на штыки, а не на широкую народную поддержку, но внешне режим казался стабильным. По мере того как армия укрепляла свою власть в империи, сопротивление ей и в метрополии, и в Корее сходило на нет. К тому времени уже целое поколение корейцев выросло при генерал-губернаторстве и многие не видели никакой реальной альтернативы японскому правлению.

Между тем партизанское движение переживало внутренний кризис, вызванный параноидальными настроениями его собственного командования. По отрядам ходили слухи, что многие партизаны были тайными членами Группы за народное благосостояние (ГНС) – небольшой организации корейских лоялистов, существовавшей в 1931–1932 годах. На самом деле эта организация была давно распущена, но партизанское командование убедило себя, что ГНС продолжает существовать тайно и ряды сопротивления засорены ее агентурой.

Последовали чистки. Тех, кто отказывался признаться в членстве в ГНС, обычно сразу расстреливали на месте[61], поэтому безопаснее всего было «признаться», заявив, что ты очень сожалеешь о своей «ошибке» и полностью раскаиваешься. Ким Ир Сен был одним из тех, кому пришлось «признаться» в том, что он был членом ГНС, хотя, несомненно, он не имел ни малейшего отношения к этой организации[62].

После того как руководство движения осознало и масштабы чистки, и ее потенциальные катастрофические последствия, кампания была свернута. Теперь, по крайней мере, партизанам больше не угрожала смерть от рук своих боевых товарищей[63]. Примерно тогда же Ким Ир Сен получил новое назначение – он стал командиром 6-й дивизии 2-й армии Антияпонской объединенной армии Северо-Востока[64]. Именно в этой должности Ким Ир Сен произвел свой самый известный партизанский рейд – атаку на Почхонбо[65].

Почхонбо – дословно «Крепость широкого неба» – название небольшой деревни, располагавшейся рядом с границей с Маньчжоу-го. Неподалеку от нее находилась гора Пэкту, высочайшая вершина Кореи, и потому населенный пункт был окружен заказником[66]. Неудивительно, что Ким Ир Сен и его подчиненные выбрали для своей атаки именно это плохо защищенное место.

Ночью 4 июня 1937 года группа, состоявшая из около двухсот партизан, пересекла границу и начала внезапную атаку на полицейский участок в деревне. Совершенно не ожидавший удара гарнизон поднял тревогу и запросил подкрепления[67]. К моменту прибытия этого подкрепления многие партизаны уже отступили обратно в Маньчжурию, но некоторых участников рейда японцам удалось поймать. На следствии арестованные партизаны показали, что одним из видных участников атаки был Ким Ир Сен; назвали они и его изначальное имя – Ким Сончжу[68]. К тому времени для японской полиции Ким Ир Сен был уже довольно известной фигурой[69].

Понятно, что рейд на Почхонбо немедленно оказался на первых полосах корейских газет[70], одна из которых даже выпустила по этому поводу спецвыпуск[71]. Ближе к концу 1937 года в корейской прессе появились и сообщения, что Ким Ир Сен был убит[72]. Однако эта информация не соответствовала действительности. Комдив Ким был жив.

После этой операции партизаны решили попробовать создать сеть своей агентуры в самой Корее. Сеть эта функционировала под названием «Общество корейцев во имя возрождения родины» и имела отделения в разных городах, однако вскоре она была разгромлена японской полицией[73].

После того как армия установила полный контроль над всей империей, ее руководство решило раз и навсегда покончить с партизанами в Маньчжоу-го. Квантунская армия, которая де-факто управляла Маньчжурией, назначила генерал-майора Нодзоэ Масанори[74] командующим специальным формированием – 2-м отдельным гарнизонным отрядом, прямой задачей которого была борьба с партизанами. Командование не просчиталось: генерал Нодзоэ, казалось, был создан именно для этой должности. Нодзоэ Масанори любил непосредственные выходы в поле больше, чем работу в штабах. Вообще генерал был человеком, которому нравился риск: например, какое-то время он работал разведчиком в городе Тяньцзинь в Китае[75].

Вместе со своим верным помощником Китабэ Кунио[76] Нодзоэ приступил к борьбе с партизанами. Основной тактикой генерала был хорошо известный метод кнута и пряника. Если партизаны были готовы сдаться, отказаться от коммунистических убеждений и помогать Нодзоэ Масанори в поиске своих бывших товарищей, то генерал тоже был готов пойти навстречу. Он не только освобождал пришедших с повинной от уголовного преследования, но и выплачивал им денежную компенсацию[77]. Кампания оказалась весьма успешной: многие из тех, кто потерял веру в то, что партизаны когда-нибудь смогут одолеть Японию, сдавались Нодзоэ и его людям.

Помимо активных усилий Нодзоэ Масанори и Китабэ Кунио, на упадок партизанского движения влиял и еще один фактор: все усилия партизан, по сути, не привели вообще ни к каким видимым результатам. Маньчжоу-го стабильно функционировало в условиях японского владычества. С течением времени надежда на помощь Нанкина становилась все более смутной. В 1937 году Япония начала вторжение во «внутренний» Китай, и в ходе войны чаша весов медленно, но неуклонно склонялась в пользу Токио. Казалось, что долгая японо-китайская война вполне может закончиться капитуляцией Китайской Республики.

Японская империя выглядела непобедимой, и многие маньчжурцы решили для себя, что будет проще и правильнее смириться с гегемонией Токио. Не стоит забывать и о том, что Китайская Республика тех лет была, по сути, диктатурой Чан Кайши и поэтому была лишена той привлекательности, которой обладают свободные страны. Что же до уровня жизни по обе стороны фронта, то Китай был разорен войной, а в Маньчжоу-го рекой текли японские инвестиции. Наконец, поскольку на бумаге Маньчжурия не была частью империи, то и ассимилировать маньчжурцев Япония не стремилась. Неудивительно, что в таких условиях многие жители страны смогли убедить себя, что альтернативы существующему порядку вещей просто нет, а в целом жить под японцами, возможно, не так и плохо.

Тем временем партизанская карьера Ким Ир Сена достигла своего пика. Его новым – и последним – назначением стала должность командующего Вторым фронтом Армии первого направления[78]. Вряд ли эта большая должность стала утешением для Ким Ир Сена: он был на нее назначен в условиях кризиса и развала всего партизанского движения. С каждым днем приходило все больше известий о партизанах, убитых японцами. Среди жертв были и известные полевые командиры. Непосредственный начальник Ким Ир Сена, командующий Армией первого направления Ян Цзинъюй погиб 23 февраля 1940 года[79]. Начальник штаба Ким Ир Сена Лим Усон, второй человек в его армии, перешел на сторону японцев[80]. В условиях непрекращающегося кризиса КПК приняла решение разбить крупные партизанские формирования на «малые отряды», по сути признав, что движение доживает свои последние дни[81].

Карательные операции сказались и на личной жизни Ким Ир Сена. Неизвестно, встречался ли он с кем-то, когда он учился в Ювэньской средней школе, но в партизанских отрядах Ким Ир Сен встретил девушку, ставшую его первой женой, – Хан Сонхи[82]. Сонхи была командующей женской частью партизанского отряда и занимала эту должность вплоть до ее ареста в 1940 году. Об аресте сообщила пресса колониальной Кореи. Стоит заметить, что Сонхи представилась фальшивым именем Ким Хесун, чтобы защитить своих товарищей. В то же время в сообщениях упоминалось и то, что она принесла клятву верности империи[83].

Конечно, Ким Ир Сен не знал о том, что стало с его женой после ареста; скорее всего, он думал, что Сонхи для него потеряна навсегда. Вскоре он нашел себе новую супругу – Ким Чонсук, одну из бывших подчиненных Хан Сонхи. Чонсук была настолько похожа на Сонхи, что ее иногда принимали за младшую сестру последней[84]. Возможно, это стало одной из причин, почему Ким Ир Сен сошелся с Ким Чонсук: на каком-то уровне он мог психологически воспринимать ее как замену Хан Сонхи.

Ким Чонсук была родом из небольшого приграничного городка Хверён. В партизанском отряде работала портнихой[85]. Она родилась в 1919 году[86]. Таким образом, в 1940-м ей шел всего лишь двадцать первый год.

По мере того как карательные операции генерала Нодзоэ набирали обороты, Ким Ир Сен и многие его товарищи поняли, что единственный способ не сдаться и не погибнуть – бежать из страны. Но бежать они могли только в Советский Союз. 1940-й стал годом массового исхода маньчжурских партизан в СССР[87]. Согласно китайским источникам, Ким Ир Сен пересек границу Маньчжоу-го с Советским Союзом 23 октября 1940 года[88]. После того как он оказался на советской территории, Ким Ир Сена задержали и вместе с другими партизанами подвергли проверке. За проверку отвечала четверка коминтерновских работников, по крайней мере один из которых – Александр Коган – говорил по-китайски. Ким Ир Сен должен был заполнить на китайском языке анкету, которую коминтерновцы перевели на русский[89]. Кроме того, Ким и его товарищи составили доклад для Коминтерна – в нем они скромно просили связать их с ЦК КПК для получения дальнейших инструкций и указаний[90].

Работу коминтерновской команды курировал лично глава Исполкома этой организации Георгий Димитров. Получив доклад четверки[91] и оценив положение дел со всем руководством партизанского движения, куда входил и Ким Ир Сен, 17 марта 1940 года Димитров записал в своем дневнике: ситуация «крайне неблагополучная»[92]. Такой пессимизм имел под собой вполне конкретные основания. Партизанское движение было разгромлено. Многие командиры были мертвы: кто-то умер от болезни, кого-то настигли японские пули. Это был конец. По сути, Антияпонской объединенной армии Северо-Востока больше не существовало.

У Ким Ир Сена имелась и еще одна причина искать убежища в СССР. К тому моменту, когда он пересек маньчжурско-советскую границу, его жена Ким Чонсук была беременна. 16 февраля 1941 года она родила сына. Новорожденному дали русское имя Юра, то есть его полной формой было то ли Юрий, то ли Георгий[93]. По некоторым свидетельствам, имя Юре выбрал советский доктор, принимавший роды[94], а по другим данным, этим доктором был военный медик Николай Тихонович Никитенко[95], который действительно позднее служил в одном формировании с Ким Ир Сеном[96]. Согласно этим рассказам, доктор Никитенко выбрал для мальчика имя «известного советского командира»[97]. Похоже, это и вправду так; скорее всего, Юру назвали в честь Георгия Жукова.

Нетрудно понять, почему Никитенко выбрал именно этого генерала. Георгий Жуков, командовавший войсками во время боев на Халхин-Голе, был тогда хорошо известной на Дальнем Востоке фигурой. Другой популярный командир, сражавшийся с японцами, Василий Блюхер, к моменту рождения сына Ким Ир Сена был уже репрессирован.

Когда родился Юра, у Ким Чонсук были проблемы с молоком, поэтому кормилицей ребенка стала другая партизанка, Ли Цзайдэ[98], о чем она сама рассказала спустя многие годы[99]. В будущем Юра стал известным человеком. Скорее всего, читатели знают его под корейским именем, которое он принял в дальнейшем, – Ким Чен Ир.

После всех проверок партизан расселили по двум лагерям. Первый из них назывался «северным лагерем», или лагерем «А». Он располагался в деревне Вятское в нескольких десятках километров к северо-востоку от Хабаровска. Второй, «южный лагерь», или лагерь «В», находился, по всей видимости, в поселении Океанская рядом с Владивостоком[100]. Лагерь «А» был назван по протекавшей рядом реке Амур[101], а лагерь «В», что интересно, в честь не Владивостока, а совсем другого города – Ворошилова (ныне Уссурийск)[102]. Решение представляется немного необычным, так как «южный лагерь» располагался ближе к Владивостоку, чем к Ворошилову. Бывших партизан тренировали как разведчиков и диверсантов – советское командование не оставляло надежд когда-нибудь снова забросить их в Маньчжоу-го[103].

Еще одним поводом для разочарования коминтерновцев стало то, что среди бежавших партизан не оказалось Вэй Чжэнмина – одного из самых высокопоставленных командиров движения, и то, что судьба Вэя оставалась неизвестной. В конце концов приняли решение сформировать две поисковые команды – одну под командованием Ким Ир Сена, а вторую под командованием его друга Ан Гиля – и послать их обратно в Маньчжурию искать Вэй Чжэнмина.

9 апреля 1941 года обе команды покинули лагерь «В» и пересекли границу с Маньчжоу-го[104]. Через несколько месяцев, 28 августа, Ким Ир Сен вернулся с частью команды в лагерь; остальные партизаны оставались в Маньчжурии[105]. Ким доложил, что задание выполнить не удалось: по имеющимся у него сведениям, Вэй Чжэнмин скоропостижно скончался от болезни[106]. После этого, 14 сентября, Ким Ир Сен отправился в Маньчжурию во второй раз. Там он встретился с оставшимися членами своего отряда и 12 ноября вернулся в СССР[107].

После долгих лет неспокойной партизанской жизни Ким Ир Сен наконец смог почувствовать, что и он, и его близкие в безопасности[108]. Советский Союз стал его домом на ближайшие несколько лет.

Для Дальневосточного фронта Красной армии в начале 1940-х годов наступило довольно странное время. В апреле 1941 года СССР и Японская империя подписали Пакт о нейтралитете, в котором Москва и Токио обязались уважать границы и друг друга, и младших союзников обеих стран – Маньчжоу-го и Монгольской Народной Республики. Что еще важнее, обе стороны приняли на себя обязательство соблюдать нейтралитет в том случае, если другая сторона станет объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих стран. Таким образом, для Советского Союза Япония перестала быть врагом. Однако незадолго до подписания Пакта о нейтралитете Японская империя вступила в союз с гитлеровской Германией. Конечно, с началом в июне 1941 года Великой Отечественной войны факт наличия союзного договора (1940) между Берлином и Токио стал иметь принципиальное значение для СССР.

И расположенное в Хабаровске командование Дальневосточного фронта, и лично командующий этим фронтом генерал Иосиф Апанасенко понимали, что Ставке, мягко говоря, теперь не до них[109]. Смертоносная военная машина Гитлера приближалась к Москве и Ленинграду, и Кремль отзывал все больше и больше частей с Дальнего Востока в попытке остановить наступление германской армии.

С учетом того что недавно пережили и страна, и Красная армия, обычный генерал, оказавшись на месте Апанасенко, скорее всего, предпочел бы не проявлять личной инициативы и ограничиться четким исполнением приказов командования. Ведь прошло всего несколько лет со времен Большого террора, унесшего жизни среди многих других и большей части командного состава Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА)[110]. Всем были памятны и повсеместные чистки «троцкистов», «вредителей» и «фашистских наймитов», и поток арестов и смертных приговоров, сопровождавший их. Даже непосредственный предшественник Апанасенко на посту командующего фронтом – генерал Григорий Штерн – стал одной из жертв репрессий; его расстреляли по обвинению в «участии в троцкистском заговоре»[111].

Апанасенко знал, что, если он будет «высовываться», его может постигнуть судьба Штерна. Но этот умный, широко мыслящий генерал чувствовал слишком большую ответственность за страну, чтобы позволить себе роскошь просто ограничиться исполнением заданий командования. А что, если Япония – особенно видя, как успешно разворачивается кампания у немцев, – решит нарушить Пакт о нейтралитете и напасть на СССР? Дальневосточный фронт должен был быть готов к такому повороту событий, думал Апанасенко.

Поэтому генерал занялся укреплением фронта. Помимо важного вопроса военной инфраструктуры, командующий был озабочен острой нехваткой личного состава. Ставка отзывала все новые части на германский фронт, и Апанасенко поставил перед своими подчиненными задачу – создавать новую дивизию взамен каждой убывшей[112]. Конечно, нужно было откуда-то брать личный состав этих дивизий, причем в стране, находящейся несколько месяцев в состоянии войны и уже призвавшей в ряды РККА значительную часть годных к службе мужчин.

Одним из элементов решения этого вопроса стала массовая амнистия. На Дальнем Востоке было расположено довольно много лагерей ГУЛАГа, и по приказу Апанасенко один из его подчиненных, полковник Петр Григоренко, нанес визит лагерному руководству и потребовал, чтобы часть годных к службе заключенных освободили и передали в распоряжение Дальневосточного фронта.

Лагерная администрация, понятное дело, была возмущена таким наглым вмешательством в свою юрисдикцию и попыталась отказать Григоренко. Полковник ответил, что у него есть приказ с самого верха, и потребовал его исполнять. Гулаговцы были вынуждены подчиниться, но комендант лагеря, с которым говорил Григоренко, затаил злобу на полковника и попытался подвести его под расстрел: Григоренко спасло только личное вмешательство генерала Апанасенко[113].

Помимо заключенных, Дальневосточный фронт решил пополнить свой личный состав и маньчжурскими партизанами. Это был совершенно беспрецедентный ход, так как раньше (да и позже) иностранные формирования напрямую никогда не включали в состав РККА. Однако стоит признать его вполне логичным, хотя и неортодоксальным решением. В мирное время партизан можно было использовать как разведчиков, в случае войны с Японией – еще и как пропагандистов, а в ситуации, когда Советский Союз одержит победу в этой войне, – как временных управляющих территориями, занятыми в ходе военных действий.

В июле 1942 года Дальневосточный фронт снова расстался с несколькими дивизиями, которые перебросили сражаться на запад – под Сталинград. Апанасенко был вынужден пересмотреть свой принцип формирования новых частей. Генерал больше не требовал «дивизию за дивизию», теперь на месте дивизии должна была быть создана хотя бы просто бригада[114]. И именно в это время на службу в РККА были приняты маньчжурские партизаны. Лагеря «А» и «В» были реорганизованы в новое соединение – 88-ю отдельную стрелковую бригаду, ставшую своего рода «иностранным легионом» Красной армии на Дальнем Востоке.

Номер бригады не имел какого-то особого смысла, он был просто следующим в очереди. Раньше в РККА уже состояла одна 88-я отдельная стрелковая бригада, сформированная в основном из жителей Туркменской ССР. Ко времени создания «маньчжурской» бригады «туркменская» 88-я была как раз распущена, а ее номер присвоен вновь созданной бригаде из бывших партизан. Слово «отдельная» в названии бригады означало, что она подчиняется не дивизии, как было бы в нормальной командной цепи, а вышестоящему формированию – Дальневосточному фронту (если быть точнее, то курировавшему бригаду разведотделу). Наконец, «стрелковая бригада» – это слегка устаревший термин для пехотной бригады. Здесь можно заметить, что, во-первых, служба в пехоте требует меньшей подготовки, чем в остальных родах войск, а во-вторых, реальный опыт партизан был ближе всего именно к боевым операциям пехоты.

Опытным партизанским командирам были присвоены звания командного состава, несмотря на то что военного образования они не получали[115]. Хотя Антияпонской объединенной армии Северо-Востока больше не существовало, звания партизан в целом отражали их позицию в командной структуре бывшей АОАСВ. Командиром бригады был назначен баец[116] Чжоу Баочжун, на тот момент самый известный командир из всех партизан, находившихся на территории СССР. Возможно, читатели помнят, что еще в далеком 1932 году он был заместителем Ван Дэлиня в его Китайской гражданской армии спасения страны. РККА присвоила Чжоу Баочжуну звание подполковника.

Фактическим заместителем Чжоу стал Ли Чжаолинь – политкомиссар, а позднее замполит бригады; ему было присвоено звание майора. Ким Ир Сен оказался прямым подчиненным Чжоу и Ли – он был назначен командиром одного из четырех отдельных батальонов и получил звание капитана.

Четыре батальона составляли костяк этой необычной бригады. Капитан Ким Ир Сен, или, как его тогда называли, Цзин Жи-чен[117] – по китайскому чтению иероглифов имени, командовал первым из них. Вторым и третьим командовали китайцы, а вот с четвертым ситуация была немного сложнее. Изначально его командиром был китаец Чай Шижун[118], но в августе 1943 года Чая перевели на работу в штаб бригады. Новым командиром четвертого батальона стал кореец Кан Синтхэ, больше известный под своим псевдонимом Кан Гон[119].

Уникальность бригады заключалась и в наличии в ней сразу двух парторганизаций – ведь в ней состояли члены двух партий, ВКП(б) и КПК. Комитет китайской парторганизации тоже возглавлял кореец, его звали Чхве Ёнгон. Таким образом, вместе с Чхве Ёнгоном и Кан Гоном Ким Ир Сен входил в число трех самых высокопоставленных корейцев 88-й бригады.

В будущем все они заняли ключевые посты в северокорейской правящей элите. Кан Гон стал первым начальником штаба северокорейской армии, Чхве Ёнгон – первым министром национальной обороны. И конечно, капитан Ким Ир Сен стал главой всего северокорейского государства.

Такой потрясающий взлет ждал не только эту тройку. Практически все корейцы из 88-й бригады, дожившие до воцарения Ким Ир Сена, в итоге стали большими начальниками в Северной Корее. Чхве Ёнчжин, командир роты в 88-й бригаде, в КНДР занимал должность зампредсовмина. Командир взвода Чхве Хён работал министром народных вооруженных сил. Командир отделения Пак Сончхоль исполнял обязанности вице-президента КНДР.

Вообще полный список корейцев из 88-й бригады, вознесенных в КНДР на самый верх социальной пирамиды, составил бы более двух десятков имен. Здесь, впрочем, следует сделать одно важное замечание – речь идет только о мужчинах. К женщинам Ким Ир Сен относился на редкость высокомерно даже по патриархальным стандартам общества тех лет.

В бригаде служили и советские корейцы. О двух из них, наверное, следует сказать особо. Первым был Эрик Александрович Мун. Его корейское имя – Мун Иль – стоит запомнить, поскольку в нашем повествовании он появится еще не раз. В то время Мун Иль служил радиоинструктором в 88-й бригаде. Там он познакомился с Ким Ир Сеном и стал его близким другом и, как потом увидят читатели, позже сыграл чуть ли не ключевую роль в восхождении Кима на северокорейский политический олимп.

Вторым был Ким Боннюль – бывший председатель колхоза, арестованный по обвинению в финансовых растратах и спасенный от заключения амнистией, инициированной Апанасенко[120]. После 1945 года он, как и многие, перебрался на Север, но его судьба была очень нетипичной, так как ему, одному из немногих, удалось пережить чистку советских корейцев, развернутую во второй половине 1950-х годов Ким Ир Сеном. Ким Боннюль, которого в 88-й бригаде все знали в первую очередь как водителя трактора[121], умер в Пхеньяне в 1995 году в звании вице-маршала[122].

Можно только представить, что потом думали о карьерах всех этих людей их бывшие сослуживцы по 88-й. Но, конечно, все понимали, что единственной причиной их взлета было то, что их соратник – комбат Ким Ир Сен – стал вождем Северной Кореи.

Наконец, в бригаде служили и простые советские граждане – не корейцы и не китайцы. Большая часть из них не были русскими; в бригаде служили нанайцы, нивхи и представители других малых народов Дальнего Востока. Причина была простой – бригаду готовили к разведработе, а для того, чтобы вести ее в Маньчжурии или Корее и не вызвать подозрений, следовало внешне походить на местных жителей.

88-я бригада унаследовала инфраструктуру партизанских лагерей «А» и «В» и, таким образом, дислоцировалась в двух деревнях на Дальнем Востоке. Основная база располагалась в бывшем лагере «А» в Вятском – к северо-востоку от Хабаровска. Там жил личный состав бригады и их семьи. Вторая, малая база располагалась на месте лагеря «В» в Океанской рядом с Владивостоком. Именно со второй базы служащие бригады совершали разведывательные вылазки в Маньчжоу-го и Корею.

Следует заметить, что Ким Ир Сен в них не участвовал[123]. Вернувшись в СССР после поисков Вэй Чжэнмина, он провел несколько месяцев в лагере «В»[124]. В конце марта 1942 года, после того как значительная часть партизан была переброшена в лагерь «А», Ким был назначен ответственным военным и политическим работником лагеря «В» среди остававшихся там партизан[125]. В июле того же года Ким Ир Сен был вызван в Хабаровск, где 22-го числа генерал Апанасенко провел ему, Чжоу Баочжуну и Ли Чжаолиню сорокаминутный инструктаж о целях и задачах бригады[126]. После этого Ким Ир Сен передислоцировался в Вятское[127].

В том же 1942 году, когда была создана 88-я бригада, Ким Ир Сену поручили написать историю Армии первого направления АОАСВ, в которой он ранее служил. Большая часть командиров этой армии была мертва, Ким Ир Сен оказался единственным, кто занимал в ней высокое положение и кому удалось выжить, поэтому задача легла на его плечи[128]. Много лет спустя, в 1987 году, работа была опубликована в Китае[129]. В сборнике, в состав которого она вошла, не указывался автор. Но через несколько лет, когда атмосфера в Китае стала более свободной, редактор сборника Цзинь Юйчжун[130] подтвердил авторство Ким Ир Сена[131]. Видимо, это самая ранняя из всех сохранившихся работ будущего вождя.

В целом Ким Ир Сен написал доклад в довольно сухом стиле, хотя в нескольких местах все равно чувствовалась рука автора. Так, Ким регулярно подчеркивал, как нелегко было китайцам и корейцам сотрудничать друг с другом. Ким Ир Сен рассказывал, что взаимное недоверие корейцев и китайцев в армии и так было нередким, но оно еще и активно подогревалось японской пропагандой. Особенно эмоционально Ким вспоминал о чистке корейцев в ходе дела Группы за народное благосостояние – по оценке Ким Ир Сена, пятьсот человек было расстреляно по ложным обвинениям в ходе этой чистки[132].

Личный состав бригады проходил подготовку для работы в составе разведотрядов и ударных частей. В первую очередь бойцов планировали использовать для сбора информации о противнике[133]. Кроме того, у командования оставались какие-то надежды на будущее возрождение партизанского движения в Маньчжурии, и оно надеялось, что личный состав бригады можно будет использовать как агитаторов, призывающих жителей Маньчжоу-го вступать в ряды сопротивления[134].

Бойцам преподавали самые различные дисциплины. Среди курсов, пройденных служащими бригады, были химзащита, метание гранат, ликвидация индивидуального противника, стрельба из стрелкового оружия, противотанковые операции, разведывательное дело, строевая подготовка, ходьба на лыжах[135] и даже десантирование с парашютом[136].

Кроме того, бойцы учили русский язык – и мало кто относился к этому занятию с таким энтузиазмом, как капитан Ким Ир Сен[137]. Командование хвалило комбата за его прилежность и успехи в изучении русского языка[138]. Некоторые китайские сослуживцы думали, что Ким Ир Сен тратит на язык слишком много сил: они не теряли надежды, что в какой-то момент вернутся на родину из СССР, и тогда русский будет им не очень и нужен[139]. Конечно, то, что к 1945 году Ким Ир Сен довольно свободно говорил по-русски, означало, что ему было намного проще общаться с командованием, и, несомненно, языковые навыки сыграли большую роль в его будущем приходе к власти[140].

К 1944 году японской контрразведке удалось поймать нескольких разведчиков из 88-й бригады. От них японцам стало известно о существовании базы в Океанской[141]. Тем временем информация, которая поступала от тех, кому удавалось вернуться, не внушала командованию особого оптимизма. В Корее полным ходом шла политика ассимиляции; и на полуострове, и в Маньчжурии сопротивление Токио было полностью уничтожено[142].

Жизнь в Вятском текла тихо и размеренно[143], по крайней мере по меркам военного времени. Бригада жила полностью отрезанная от внешнего мира под наблюдением органов советской госбезопасности. Тех, кто вызывал подозрения, отправляли на север, в лагеря у озера Эворон; назад эти люди уже не возвращались[144].

88-я бригада была тыловым соединением, поэтому ее снабжение не входило в число приоритетных задач командования[145]. От бригады ожидался переход на самообеспечение, и поэтому при ней существовало несколько крестьянских хозяйств, где выращивали коров и свиней. Судя по русским кличкам животных – Зорька, Красуля, Рябуша[146] – и по свидетельствам потомков военнослужащих бригады[147], заботы о животноводстве и вообще о снабжении бригады ложились на плечи советских солдат.

Таким образом, сам Ким Ир Сен не принимал прямого участия в этой странной военно-крестьянской жизни, но воспринимал ее как норму – и образец для подражания. В 1940 году его партизанская карьера закончилась сокрушительным поражением. Годы жизни, потраченные на борьбу с Японией, ушли впустую; он был вынужден бежать из Маньчжурии. Здесь же, в Вятском, он жил спокойной и безопасной жизнью советского офицера-тыловика.

Позже, в 1945 году, он увидел, как Япония объявила о своей капитуляции всего через неделю после вступления в войну Красной армии, и, конечно, для него это было самым главным доказательством высокой боеспособности РККА. Единственным формированием Красной армии, которое он знал по личному опыту, была 88-я бригада, поэтому неудивительно, что позже он организовал Корейскую народную армию (КНА) по образу и подобию этой бригады[148]. Даже на момент написания этой книги, десятилетия спустя после всех событий, описанных в этой главе, от солдат КНА ожидается поддержание самообеспечения части, как когда-то оно ожидалось от бойцов 88-й бригады. И кто знает, быть может, если бы Ким Ир Сен на собственном опыте почувствовал, сколько времени и сил занимает уход за животными, возможно, миллионы солдат КНА были бы избавлены от тягот сельскохозяйственных повинностей.

Существуют свидетельства, что во время службы Ким Ир Сена в бригаде произошел по меньшей мере один эпизод, который в итоге мог стоить ему карьеры. В июле 1944 года в бригаде состоялось очередное заседание парторганизации КПК. Происходило оно в обычной шумной атмосфере – выступающие не просто читали, а выкрикивали свои речи. И тут один из политработников китайского батальона поднялся и стал обвинять капитана Ким Ир Сена. Он заявил, что многими годами раньше, в ходе рейда Кима и его отряда в провинцию Цзилинь, они убивали мирных жителей и коммунистов, а сам отряд Ким Ир Сена был тесно связан с двумя бандами хунхузов, наводивших ужас на местное население.

Нужно ли говорить, какое впечатление эти обвинения произвели на участников собрания! Ведь если Ким Ир Сен на самом деле убивал коммунистов, это могло означать только одно: он предал все партизанское движение. Посреди выкриков и шума Чжоу Баочжуну и Ли Чжаолиню удалось навести хоть какой-то порядок, и собрание потребовало от Кима объяснений.

Ким Ир Сен не стал отрицать, что все эти события действительно имели место. Но, объяснил Ким, люди, которых он убивал – а, как признался Ким Ир Сен, он расстреливал их лично, – были не настоящими коммунистами, а троцкистами. Это объяснение не принесло ему особой поддержки, но в конце концов собрание решило запросить мнения советских товарищей. На следующий день Ким Ир Сен, ожидая худшего, сильно напился, но санкций не последовало – командование решило спустить инцидент на тормозах[149].

Судьба некоторых других бойцов 88-й бригады сложилась менее удачно, чем судьба комбата Кима. Бывший командир четвертого батальона[150] Чай Шижун и его замполит Цзи Цин были арестованы Смершем по обвинению в шпионаже в пользу Японии[151]. Но документы японской разведки показывают, что они не знали ни о существовании 88-й бригады, ни о базе в Вятском[152], а значит, Чай и Цзи стали очередными несправедливо осужденными жертвами сталинской репрессивной машины. Ким Ир Сену действительно повезло, что он смог избежать такой судьбы.

В 1944 году у Ким Ир Сена и Ким Чонсук родился второй сын. Его назвали Шурой. Существуют свидетельства, что имя Шуре тоже подобрал доктор Никитенко и что, как и в случае с Юрой, он дал младенцу имя известного советского командира[153]. Единственным высокопоставленным Александром в РККА тех лет был маршал Александр Василевский. Возможно, Никитенко был впечатлен успехами Василевского под Сталинградом. За эти победы Василевский получил звание маршала меньше чем через месяц после того, как он стал первым генералом армии, произведенным в это звание с начала войны.

Война в Европе тем временем приближалась к своему неизбежному концу. В феврале 1945 года на Ялтинской конференции Сталин согласился на то, чтобы через три месяца после капитуляции Германии СССР вступил в войну с Японией. Для Советского Союза открывалась возможность принять участие в послевоенном разделе этой страны и ее зоны влияния.

4 апреля того же года нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов вызвал в НКИД посла Японской империи Сато Наотакэ и проинформировал его, что Советский Союз выходит из Пакта о нейтралитете. По условиям пакта, договор продолжал действовать еще год после выхода из соглашения одной из сторон, и Сато спросил Молотова, будет ли придерживаться этого пункта СССР. Нарком заверил посла, что да, пакт будет действовать еще год – до апреля 1946 года.

Однако обе стороны понимали, что, скорее всего, Москва не сдержит этого обещания, и начали готовиться к будущей войне. Дальневосточный фронт был реорганизован в два новых – Первый и Второй Дальневосточные фронты, причем 88-я бригада была переподчинена Второму фронту. Оба Дальневосточных фронта и соседний Забайкальский были подчинены Главному командованию советских войск на Дальнем Востоке. Возглавил его маршал Александр Василевский – тот самый, в честь которого, судя по всему, назвали второго сына Ким Ир Сена.

К началу мая 1945 года стало ясно, что нацистская Германия доживает свои последние дни. Примерно в это время Чжоу Баочжун стал готовить бригаду к будущей войне с Японией. Корейскому и китайскому личному составу приказали организовать группы, которые будут отправлены соответственно в Корею и Маньчжурию после начала боевых действий. Руководителем корейской группы был назначен Ким Ир Сен, а Чхве Ёнгон представлял в ней Компартию Китая[154].

6 августа 1945 года США впервые в истории применили атомное оружие в Хиросиме, открыв тем самым новую эру в истории человечества, эру атомного оружия. Через два дня посол Сато получил ноту, уведомлявшую его, что в полночь с 8 на 9 августа СССР будет считать себя в состоянии войны с Японией. В Москве было 17 часов, но в Токио уже 23. Посол должен был немедленно связаться со своим правительством, которое в свою очередь передало бы информацию на фронт. Одного часа было явно недостаточно, и к тому времени, когда сообщение достигло адресатов, Красная армия уже начала боевые действия.

Девятого августа, в тот же день, когда началась советско-японская война, вторая атомная бомба была сброшена на Нагасаки. Было ясно, что капитуляция Японии – вопрос самого ближайшего будущего. В этой ситуации США опасались, что вся Корея может оказаться под контролем Красной армии, если только с Москвой не будет немедленно подписано какое-то соглашение о разделе зон влияния.

Пятница, 10 августа 1945 года, стала историческим днем для Кореи. Принятое в этот день в течение получаса решение двух американских полковников – Чарльза Боунстила и Дина Раска – определило судьбу всех корейцев на долгие десятилетия. В будущем обоих полковников ждала впечатляющая карьера: Боунстил стал полным генералом, а Раск – госсекретарем США. Но именно этот августовский день оказался главным для них обоих, ведь в этот день их руками вершилась история.

Задача, поставленная тогда перед Боунстилом и Раском, заключалась в выработке плана раздела Кореи на две оккупационные зоны. К тому времени американская армия уже высадилась на Окинаве, а советские войска наступали с севера. Поэтому было понятно, что север Кореи должен отойти СССР, а юг – США. Вопрос был в том, как пройдет разграничительная линия.

Единственной картой, имевшейся в распоряжении полковников, была Asia and Adjacent Areas Национального географического общества, выпущенная в 1942 году[155]. Как видно, на этой карте не были отмечены провинции Кореи, только города, меридианы и параллели. Полковники решили, что зоны должны выглядеть примерно равными (иначе Москва отклонила бы такое предложение). Кроме того, они стремились к тому, чтобы в американскую зону вошел административный центр Кореи – город, который тогда назывался Кэйдзё, а сейчас – Сеул[156].

Первой идей полковников было провести разграничение по линии Пхеньян – Вонсан (на карте Хэйдзё [Heijo] и Гэндзан [Gensan]). Но такую границу было бы очень сложно провести на практике (наряду с прочими встал бы вопрос и о том, а как делить сами города), и поэтому в действие был пущен план Б – разделить Корею по 38-й параллели северной широты[157]. План задумывался как сугубо временный, но именно так страна разделена вот уже больше семи десятилетий, и до сих пор никто не знает, сколько еще лет это продлится. Корея была единым государством с X века. Тысяча лет истории неразделенной страны подошла к концу в этот судьбоносный августовский день.

План Боунстила и Раска успешно прошел утверждение всеми инстанциями и был официально предложен Сталину президентом Трумэном. Поскольку соглашение по Корее было только частью большого плана по разделу Японской империи и ее сателлитов, Кремль одобрил корейскую часть без каких бы то ни было замечаний. Сталин сосредоточился на попытке получить для СССР зону оккупации на Хоккайдо – попытке, которая в итоге оказалась безуспешной[158]. Что же до Кореи, то ее судьба была решена.

Война с Японией продлилась еще несколько дней. Токио вел переговоры с Вашингтоном об условиях капитуляции, а тем временем группа фанатиков из числа японского генералитета попыталась свергнуть правительство империи, стремясь не допустить окончания войны. Переворот не удался, и 15 августа император Хирохито лично обратился ко всем подданным, сообщая, что Япония сдается союзникам на выдвинутых ими условиях.

Возможно, это была самая важная неделя во всей истории Восточной Азии: между 8 и 15 августа судьба ее жителей приняла совершенно другой поворот. Для Японии конец войны означал утрату всех колоний и даже части метрополии (Курильских островов), но в то же время и окончание страшной эры правления милитаристов. Для Китая это означало неожиданную победу в почти безнадежной войне, но одновременно и то, что Маньчжурия оказалась под властью СССР, и то, что над страной снова замаячил призрак гражданской войны. Наконец, для Кореи завершение войны означало и независимость от Японии, и разделение страны на советскую и американскую зоны управления.

Во время этой войны советское командование, по сути, забыло о существовании 88-й бригады. Комбриг Чжоу Баочжун был не в восторге от сложившейся ситуации. Во-первых, Чжоу хотел сражаться с японцами. Во-вторых, он понимал, что с разрушением старого порядка наступает критический период, когда те, кто окажется в нужное время в нужном месте, смогут занять очень высокое положение при новом строе. СССР были нужны китайцы для управления занятыми территориями. Если бы он находился в Маньчжурии, а не в хабаровской глуши, то стал бы одним из главных кандидатов на должности в оккупационной администрации. После того как несколько попыток комбрига привлечь к себе внимание не увенчались успехом, Чжоу решил обратиться на самый верх – лично к маршалу Александру Василевскому.

Чжоу Баочжун попросил направить китайскую часть личного состава в Чанчунь – бывшую столицу Маньчжоу-го, где они будут помогать советской администрации и станут «ядром» «народной армии в Маньчжурии», а также смогут «объединить всех членов Коммунистической партии в Маньчжурии». Подполковник Чжоу обещал «вести борьбу против всех реакционных элементов и течений» и «проводить повседневную работу в массах и воспитывать китайский народ в духе дружбы и любви к великому соседу – Советскому Союзу, к народам Советского Союза, к Великому Сталину»[159].

Чжоу Баочжун знал, как пишутся подобные письма. Подтекст его обращения был довольно ясен: «Товарищ маршал, СССР собирается создать новый режим в Маньчжурии, режим, который будет следовать советскому политическому курсу. Я и мои бойцы – опытные, проверенные товарищи. Подумайте о том, чтобы назначить нас управлять Маньчжурией. Мы вас не подведем».

Хотя маршал принял Чжоу Баочжуна только 2 октября[160], план подполковника был приведен в действие намного раньше. Хотя в конце концов на месте Маньчжоу-го не было создано никакой «Маньчжурской Народной Республики», после создания КНР и Чжоу Баочжун, и многие его соратники-китайцы вошли в число элиты коммунистического Китая. Некоторые из них, впрочем, позже стали жертвами репрессий во время советско-китайского раскола – не в последнюю очередь из-за того, что когда-то служили в Красной армии[161].

Корейским бойцам тоже предстояло вернуться на родину, в Корею; с ними отправлялись и советские корейцы, служившие в 88-й бригаде[162]. Разумеется, капитан Ким Ир Сен был первым в списке личного состава своего батальона, предназначенного для возвращения на родину[163]. Но перед тем как корейцы и китайцы должны были покинуть СССР, оставалось решить еще один, последний вопрос. Только что закончилась война с Японией, и командование Красной армии награждало ее участников. Хотя 88-я отдельная стрелковая бригада не принимала участия в боевых действиях, командование Второго Дальневосточного фронта, которому она подчинялась, решило, что ее бойцы тоже заслуживают наград. 30 августа командующий фронтом генерал Максим Пуркаев подписал приказ о награждении орденами и медалями личного состава бригады. Пятым в списке значился капитан Ким Ир Сен. Он был награжден орденом Красного Знамени[164].

Наконец пришло время возвращаться домой. По изначальному плану корейцы из 88-й бригады должны были ехать в Корею через Маньчжурию, но от этой идеи пришлось отказаться: мост между корейским Синыйчжу и маньчжурским Аньдуном был поврежден бомбардировками. Поэтому группа репатриантов отправилась во Владивосток, где они поднялись на борт судна «Емельян Пугачев». «Пугачев» был построен на американской судоверфи как грузовой пароход типа Liberty, один из тех, что достались СССР в рамках программы ленд-лиза[165].

Крейсерская скорость «Емельяна Пугачева» составляла 11,5 узла, из чего можно сделать вывод, что вся дорога до корейского порта Вонсан заняла полтора дня[166]. В Вонсане корабль пришвартовался 19 сентября, и Ким Ир Сен ступил на корейскую землю впервые после атаки на Почхонбо. Корейцев встречал недавно назначенный комендантом провинции Канвон полковник Владимир Кучумов[167]. Семья Ким Ир Сена – Ким Чонсук, Юра и Шура – все еще оставалась в Вятском, они вернулись в Корею позже. По некоторым свидетельствам, это произошло 16 ноября[168].

Многие бойцы 88-й бригады глубоко переживали этот момент долгожданного возвращения на родину. «Кажется, как будто сейчас у меня в ладони весь мир!» – воскликнул Чхве Ёнчжин, один из группы[169]. Но Ким Ир Сен предпочитал соблюдать осторожность. Он проинструктировал остальных бойцов не говорить о нем, а если их спросят напрямую, отвечать, что Ким Ир Сен вернется на родину позже с большим отрядом[170].

Вскоре Ким, все еще одетый в форму капитана Красной армии[171], сел в автомобиль: местная советская комендатура направила его в Пхеньян[172]. По совпадению следующий день, 20 сентября, был началом трехдневного праздника Середины осени, когда в Корее принято посещать свою малую родину и встречаться с родными. Как чувствовал себя Ким Ир Сен, когда смотрел на родную Корею из окна этого автомобиля? Сбылась мечта – японцев изгнали из Кореи, и его родина больше не была колонией, но его заслуги в том не было, независимость Корее принесли иностранные державы.

Тогда еще никто не знал, что именно он будет править этой страной в течение следующих сорока девяти лет.

Несомненно, важнейшим периодом в жизни Ким Ир Сена стала осень 1945 года, когда судьба превратила его, простого командира батальона, в вождя нарождавшейся Северной Кореи.

В 1945 году советская сфера влияния резко расширилась. До начала Второй мировой войны у СССР было всего два сателлита – Монголия и Тува, причем в 1944 году Тува вошла в состав Советского Союза. В 1945 году СССР присоединил Южный Сахалин, Курилы и северную часть Восточной Пруссии. Красная армия заняла территории Венгрии, Румынии, Болгарии, Польши, Чехословакии и Маньчжурии. У СССР появились зоны оккупации в Германии, Австрии и Корее. Изменился весь мир, и северная часть Кореи была только небольшой частью новых приобретений Сталина.

К тому времени Кремль уже принял решение, что не будет включать все эти территории в состав Советского Союза. Но Москва пока не определилась, какую именно политику она будет там проводить. Поэтому 25-я армия Первого Дальневосточного фронта, которой было поручено управление Северной Кореей, во многом полагалась на собственную инициативу. Именно тогда, в конце августа 1945 года, начали закладываться основы политического режима, определившего жизнь Северной Кореи на десятилетия вперед.

Первым пунктом насущной повестки дня был выбор административного центра Северной Кореи – места, где будет расположен штаб 25-й армии. Столица полуострова – Сеул – находилась в американской зоне оккупации, поэтому выбор был не вполне очевиден. Изначально командование Красной армии рассматривало в качестве кандидата на эту роль город Хамхын, расположенный на побережье Японского моря[173].

25 августа командующий 25-й армией генерал-полковник Иван Чистяков был вызван к своему командиру – маршалу Кириллу Мерецкову. Мерецков приказал Чистякову передислоцировать штаб армии в Корею и предложил на выбор два города – Хамхын или Пхеньян. Чистяков выбрал второй вариант[174]. С учетом того что генерал посетил Хамхын днем ранее, чтобы объяснить дислоцированным в городе японским войскам, когда, как и на каких условиях у них примут капитуляцию, логично предположить, что город произвел на Чистякова не очень хорошее впечатление – по крайней мере не настолько хорошее, чтобы разместить там свой штаб.

Выбор Чистякова, по сути, определил место будущей столицы Северной Кореи. Позднее северокорейский официоз потратил немало усилий на прославление «столицы революции» Пхеньяна. КНДР утверждала, что город находится на месте древнейшей «культуры реки Тэдон», с которой по длительности истории могут соперничать только цивилизация Фив в Египте, Вавилон в Месопотамии, Мохенджо-Даро в долине Инда и культура шанского Китая.

Предположим, в августе 1945 года генералу Чистякову больше понравился Хамхын и в соответствии с изначальным советским планом он перенес туда свой штаб. В таком случае, быть может, мир узнал бы и о «Хамхыне, традиционной столице Кореи», и о «древней культуре реки Сончхон», названной, конечно же, по главной реке этого города. Возможно, и вождем Северной Кореи в итоге стал бы не распределенный в Пхеньян Ким Ир Сен, а Ким Чхэк – его сослуживец, посланный в Хамхын?[175] Этого, увы, не дано знать никому.

25 августа в Пхеньян прибыла группа советских офицеров. В отличие от Хамхына, Пхеньян произвел на них хорошее впечатление[176]. Чистяков прилетел в город на следующий день; 26 августа он принял капитуляцию у генерал-лейтенанта Такэситы Ёсихару, командующего Пхеньянским военным округом. Таким образом власть Японии в Северной Корее официально подошла к концу.

После этого события в течение примерно месяца судьба Северной Кореи оставалось неясной, и инициативу в свои руки взяли местные жители. Политическая активность на Севере началась за пару недель до прибытия Чистякова. За несколько дней до обращения императора о капитуляции последний японский генерал-губернатор Кореи Абэ Нобуюки связался с Пхеньяном и дал указание местному губернатору провинции Фурукаве Канэхидэ создать организации самоуправления из числа местных корейцев. Абэ был человеком умеренным и умным; в Корею его назначили в том числе для того, чтобы сократить его влияние на политику в Токио, – и генерал-губернатор стремился к тому, чтобы утрата власти Японией привела как можно к меньшему кровопролитию.

Организации, созданные по указанию Абэ, как правило, назывались «народными комитетами». Публика, которая входила в них, была довольно пестрой – представители колониальной элиты, известные деятели движения за независимость и местные богачи[177]. В Пхеньяне, с одобрения губернатора Фурукавы[178], главой такого комитета стал бывший педагог и известный активист движения за независимость Чо Мансик[179]. Поскольку народные комитеты возникли по указанию японцев, вряд ли удивительно, что они не вызывали особого доверия у Красной армии.

Политических активистов, не входящих в состав народных комитетов, можно было условно поделить на три группы. Это были правые националисты, социал-демократы и коммунисты. Начнем с националистов.

Национальная партия Кореи была создана 31 августа 1945 года. Через некоторое время, видя, как советская администрация начинает устанавливать свою власть над Северной Кореей, руководство партии решило переименовать ее – видимо, чтобы новое название больше пришлось по душе советской администрации. Увы, оно было из серии «нарочно не придумаешь» – партию переименовали в «национал-социалистическую»[180]. По-видимому, никто просто не подумал, что такое называние будет вызывать у советских властей прямые ассоциации с партией Гитлера – хотя, казалось бы, со дня капитуляции Германии не прошло и полугода. Конечно, довольно быстро советская администрация отдала распоряжение о роспуске партии корейских «национал-социалистов».

Следующей политической силой была Социал-демократическая партия Кореи (СДПК), созданная не в Пхеньяне, а в городе Синыйчжу у китайской границы. Возможно, свою роль сыграла особая атмосфера приграничья: в Синыйчжу существовал дух «вольного города» – активности, предприимчивости и свободолюбия. Поэтому не так и удивительно, что Социал-демократическая партия зародилась именно там.

Социал-демократы довольно трезво оценивали обстановку в стране. Верховная власть в Северной Корее принадлежала Красной армии, но пока не принималось решение установить в стране коммунистические порядки. Поэтому самой разумной стратегией было выступать за создание независимой страны, которая управляется левыми, находится в хороших отношениях с Советским Союзом, но при этом не будет сталинистской диктатурой.

В своей программе СДПК заявляла, что ее члены выступают за установление демократии в Корее, и хотя они благодарят «Америку и СССР за освобождение», но при этом выступают «против влияния внешних государств на внутреннюю и внешнюю политику Кореи»[181].

В сентябре 1945 года такая компромиссная линия выглядела оптимальной, и казалось, что курс на создание нейтральной социал-демократической страны может быть принят советским командованием. Пример Австрии показывает, что у такой стратегии были шансы на успех. Австрия находилась почти в том же положении, что и Корея, – это была бывшая часть страны – члена Оси, чья независимость была восстановлена в 1945 году, ее восточные районы находились в советской зоне оккупации. В Австрии левый социал-демократ Карл Реннер и его товарищи быстро создали единое правительство и тем самым смогли предотвратить раскол страны. Восточная и западная части Австрии объединились в 1955 году, и эта страна стала нейтральной демократией[182]. Однако Корее не было суждено повторить ее судьбу.

Наконец, еще одной политической силой были, конечно, коммунисты. Для корейцев, симпатизировавших коммунистическим идеям, приход Красной армии стал самым желанным и самым долгожданным событием. Северокорейские коммунисты тут же наладили выпуск газет с названиями, подражавшими советским, – типа «Правды» и «Известий»[183]. В более поздние времена в КНДР, как и везде, многие вступали в партию из карьеристских соображений, но в сентябре 1945 года коммунистами называли себя в основном те, кто действительно верил в идеи Маркса, Ленина и Сталина.

20 сентября 25-я армия наконец получила директиву Сталина о том, какую политику надлежит проводить в Корее. Сталин считал, что следует работать над установлением в Северной Корее «буржуазно-демократической власти», основанной «на базе широкого блока всех антияпонских демократических партий и организаций». Отдельно он указывал, что новый порядок не должен был быть советским и что 25-я армия не должна вмешиваться в вопросы свободы религии в Корее[184].

Если судить по тому, как в дальнейшем разворачивались события в Северной Корее и Восточной Европе, то можно сделать вывод, что на тот момент Сталин видел роль новых сателлитов СССР как своего рода «гибридных режимов». В этих государствах сохранится определенный уровень демократии, но при этом они будут следовать общей линии Кремля. Позже Кремль понял, что подобные цели – сохранение хоть каких-то демократических порядков и безоговорочная верность Москве – взаимоисключающи, после чего Советский Союз привел в этих странах к власти коммунистов. В итоге в Северной Корее этот процесс произошел быстрее, чем в Восточной Европе.

Еще один интересный момент в директиве Сталина заключался в том, что уже в сентябре 1945 года Кремль считал, что Красной армии следует создать отдельное правительство в Северной Корее, а не начинать переговоры с американцами о создании единого правительства для всей Кореи, как это в итоге получилось в Австрии. Переговоры с США об объединении Кореи позже действительно начались, и СССР был готов пойти на создание единого правительства при условии, что Вашингтон согласится на радикальные уступки и не станет возражать против передачи левым всех ключевых постов в объединенном правительстве. Но создание отдельного государства рассматривалось как допустимый вариант уже в сентябре 1945 года.

По некоторым свидетельствам, одним из первых на роль главы нарождающегося государства Ким Ир Сена предложил Мун Иль. Мун Иль был советским корейцем, который служил вместе с Ким Ир Сеном в 88-й бригаде. По рассказу знавшего их обоих человека, весной 1945 года руководство ВКП(б) впервые задумалось о том, что в ходе будущей войны с Японией Москве, возможно, понадобится некий деятель на роль управляющего послевоенной Кореей. Тогда в разговоре с представителем ЦК Мун Иль упомянул, что под Хабаровском служит один партизан по фамилии Ким, возможно, он будет подходящей кандидатурой[185].

Однако к августу 1945 года еще не было принято никакого решения по этому вопросу. Москва проинструктировала разведотдел 25-й армии, как составить список корейцев-кандидатов на место вождя. Подготовкой отобранных кандидатов предстояло заниматься политотделу. Кандидаты должны были соответствовать целому ряду критериев: подходящее происхождение, образование, политические взгляды и даже привычки.

Разведотдел провел необходимую работу и, как и было приказано, составил список кандидатов. Однако, когда с этим списком ознакомились сотрудники политотдела, они обнаружили, что ни один из упомянутых в нем лиц не соответствовал сразу всем критериям. Не желая ссориться с разведотделом, они решили снизить заданные командованием стандарты и начать работать с кандидатами из списка. Сам список тем временем ушел в Москву – Сталин должен был принять решение, кто из кандидатов станет вождем Северной Кореи[186].

Первой группой кандидатов в списке были бывшие сотрудники Коммунистического интернационала. До роспуска Коминтерна в 1943 году его мировая сеть агентов включала в себя и тех, кто работал в колониальной Корее. Открывали список Ким Ёнбом и его супруга Пак Чонэ. Изначально, когда Коминтерн заслал их в Корею, по легенде, они должны были выдавать себя за семейную пару, но, как иногда бывает в таких случаях, в итоге они поженились на самом деле[187]. Пак Чонэ была одной из тех, кто встретил генерала Чистякова в Пхеньяне 26 августа; она присутствовала и во время подписания генералом Такэситой акта о капитуляции. Пак и ее муж произвели хорошее впечатление на командование 25-й армии и в итоге оказались в списке.

Другими коминтерновцами в списке были Чан Сиу – будущий министр торговли КНДР, Ким Кванчжин и Пак Чонхо – два агента, работавшие в колониальной Корее, и Ян Ёнсун – бывший сотрудник разведотделения Тихоокеанского флота СССР, находившийся в Корее с 1937 года.

После работников Коминтерна в списке шел Ким Дубон. Это был известный ученый-лингвист и активист движения за независимость. Многие годы он провел в Китае, работая в тесном взаимодействии с КПК.

Следующим кандидатом был Чо Мансик, тоже активист движения за независимость, который с согласия японской администрации стал начальником органа самоуправления в Пхеньяне: после обращения императора о капитуляции, но до прибытия Красной армии.

В списке были и советские корейцы. Первый из них, Алексей Иванович Хегай, был кадровым работником ВКП(б). Ю Сончхоль в свое время служил в 88-й бригаде. Павел Ким (по-корейски его звали Ким Чхан) был бухгалтером в Узбекской ССР. Наконец, в списке был и Пак Пёнюль, уроженец российского приморского города Сучан (ныне Партизанск), мелкий советский чиновник[188].

Наконец, по некоторым свидетельствам, часть командования 25-й армии полагала, что подходящим кандидатом на должность вождя будет военный переводчик майор Михаил Кан, но в итоге Кан в список не попал[189].

Позднее все кандидаты из списка заняли довольно заметное положение в Северной Корее. Приведу несколько примеров. Алексей Хегай стал одним из заместителей председателя ЦК партии[190]. Ю Сончхоль дорос до генерал-лейтенанта КНА[191]. Пак Пёнюль руководил военной промышленностью КНДР[192]. Ян Ёнсун выбрал карьеру дипломата и в 1954 году был назначен послом КНДР в Чехословакии[193]. Ким Чхан получил пост первого директора Центрального банка КНДР[194].

Довольно интересно проследить и дальнейшие судьбы всех неудавшихся кандидатов. Ким Ёнбом умер в 1947 году. Пак Чонэ, Чан Сиу, Ким Дубон, Чо Мансик и, скорее всего, Ян Ёнсун стали жертвами чисток. Алексей Хегай умер в 1953 году, и до сих пор окончательно неясно, было ли это самоубийство, или же его убили. Ю Сончхоль, Пак Пёнюль и Ким Чхан вернулись в СССР, спасаясь от кимирсеновских репрессий. Пак Чонхо во время Корейской войны остался на Юге в качестве северокорейского агента. Его арестовали и в 1959 году казнили южнокорейские власти[195]. Единственным, кто прожил долгую жизнь в Северной Корее, стал Ким Кванчжин; он умер в звании академика Академии социальных наук КНДР[196]. И наконец, Михаил Кан тихо и спокойно вернулся в СССР в 1947 году[197].

Список был достаточно длинным, но никто из вышеперечисленных корейцев в итоге не был назначен вождем. Как позже удалось выяснить генерал-майору Николаю Лебедеву, члену Военного совета 25-й армии, скорее всего, причиной этому были сложные отношения между военной разведкой – Главным разведуправлением (ГРУ) Генштаба РККА – и НКВД. Лаврентию Берии, который на тот момент занимал пост наркома внутренних дел, хотелось ограничить влияние ГРУ, и одним из способов сделать это было показать Сталину, что НКВД лучше справляется с возложенными на него задачами. Поэтому Берия приказал своим людям начать поиск собственного кандидата на место вождя Северной Кореи[198].

Одним из тех, кто в итоге внес свой вклад в возвышение Ким Ир Сена, стал подполковник Григорий Меклер. На тот момент он занимал должность начальника 7-го отдела политуправления Первого Дальневосточного фронта. «Седьмыми» в РККА назвали отделы, ответственные за работу с населением на территориях, занятых армией[199].

В конце августа 1945 года по приказу командующего фронтом маршала Кирилла Мерецкова Меклер посетил 88-ю бригаду вместе с самим маршалом. Мерецков говорил со служившими в бригаде китайцами, а задачей Меклера было написать характеристику на Ким Ир Сена.

Меклеру пришелся по душе капитан Ким. «Мне он показался требовательным, внимательным, уважаемым и даже любимым среди бойцов», – вспоминал подполковник. Меклер пообщался с подчиненными Ким Ир Сена и самим комбатом, отметив, что капитан Ким говорит свободно на китайском и неплохо на русском – с акцентом, но на достаточном для понимания уровне. Комбат «показал в ходе беседы со мной зрелость в размышлениях, в оценке событий», – вспоминал Меклер. Подполковник посетил одну из тренировок, которую проводил Ким Ир Сен, и в итоге написал на капитана Кима очень положительную характеристику[200].

После этого командование еще раз вызвало к себе Ким Ир Сена. Беседовали с ним командующий Вторым Дальневосточным фронтом Максим Пуркаев и Иосиф Шикин, член Военного совета Главного командования советских войск на Дальнем Востоке. Шикин прошелся по анкете Кима: спросил комбата, правда ли, что тот – кореец, родившийся к югу от Пхеньяна, состоит в КПК и женат. Выслушав ответы Ким Ир Сена, Шикин спросил: «А как вы посмотрите, если мы направим вас в Корею?» Ким с энтузиазмом в голосе ответил: «Всегда готов, если это поможет делу мировой революции». Генералу Шикину очень понравился такой ответ[201].

Разговор Ким Ир Сена с Шикиным ни в коей мере не был «интервью на должность вождя». Пока Ким Ир Сена собирались назначать на более скромную позицию – заместителем коменданта Пхеньяна полковника Василия Королева[202]. Кстати, по некоторым сведениям, Ким действительно был формально назначен помощником коменданта, хотя на этой должности числился только номинально, некоторое время получал в этом качестве зарплату[203].

Человеком, который представил Ким Ир Сена советским генералам уже в Корее, стал все тот же Мун Иль. Похоже, таким образом Мун в очередной раз оказал ключевое влияние на северокорейскую историю. Генералам Ким Ир Сен понравился. Будущий Великий Вождь и его товарищи тогда не очень хотели участвовать в политике, даже предполагали заняться торговлей, но генерал Лебедев посоветовал Ким Ир Сену быть поактивнее[204].

Пожалуй, самым большим фактором во взлете Ким Ир Сена стало отсутствие явного фаворита среди других кандидатов. Были страны, в которых проблема выбора вождя просто не могла возникнуть. Например, в Болгарии очевидным кандидатом на такой пост был бывший руководитель Коминтерна Георгий Димитров (именно он руководил группой, допрашивавшей Ким Ир Сена в 1941 году). Во главе коммунистического движения Чехословакии стоял Клемент Готвальд, и находился он на этой позиции примерно столько же, сколько у власти в Кремле был Сталин.

Но в Корее ситуация была совершенно иной. К моменту получения независимости в стране не было никакой, даже подпольной, коммунистической партии. Компартия Кореи была распущена Коминтерном еще в 1928 году, когда коминтерновское руководство устало разбирать постоянные дрязги и склоки корейских коммунистов. Хотя Коммунистическая партия Кореи и возродилась в августе 1945 года, но создана она была в Сеуле, и, судя по всему, к тому моменту, как ее лидер Пак Хонён установил связь с 25-й армией, список кандидатов уже ушел в Москву.

Вторым фактором, повлиявшим на успех Кима, стало то, что он воспринимался одновременно и как местный, и как свой для Москвы. В отличие от «настоящих» советских корейцев, он родился в Корее и потому больше подходил на место национального руководителя, чем кореец, рожденный в СССР. (Такой человек воспринимался бы по крайней мере частью общества не как свой вождь, а как новый генерал-губернатор.) В то же время он был офицером РККА, и с точки зрения генералов 25-й армии он был вполне своим человеком, комбатом, капитаном Красной армии.

Наконец, у этого решения был еще один, довольно необычный фактор. Наш главный герой был не первым человеком, использовавшим псевдоним Ким Ир Сен. Это привело к тому, что образ Ким Ир Сена в головах у многих корейцев тех дней был странным смешением биографий нашего героя и его предшественников. Например, в октябре 1945 года одна левая газета в американской зоне упомянула, что Ким Ир Сен «отнесся с отвращением к перспективе стать офицером эры империализма»[205]. Этот пассаж был отсылкой не к нашему герою, а к его предшественнику Ким Хёнчхуну, который тоже использовал псевдоним Ким Ир Сен (Ким Хёнчхун в свое время был подающим большие надежды офицером японской армии). Таким образом, среди тех, кто приветствовал независимость Кореи, человек по имени Ким Ир Сен стал довольно популярной фигурой, и такое восприятие Кима произвело впечатление на советских генералов.

В конце октября Ким Ир Сен был напрямую рекомендован на главную руководящую должность в Северной Корее в письме на имя зампредседателя Совнаркома Георгия Маленкова, заместителя наркома обороны Николая Булганина и вышеупомянутого генерала Иосифа Шикина, который к тому времени был повышен в должности до начальника Главного политуправления Красной армии. В письме сообщалось, что Ким Ир Сен «десять лет» был партизаном в Маньчжурии, что он служил командиром батальона в РККА с 1941 (на самом деле с 1942-го) по 1945 год. Отмечалось, что его имя «известно в широких слоях корейского народа», что он «известен как борец и герой корейского народа против японского империализма» и что «корейский народ сложил о нем много легенд»[206].

Похоже, именно тогда Берия узнал о существовании Ким Ир Сена и поспешил рекомендовать его Сталину. Шеф НКВД указал, что кандидаты от военных вызывают вопросы (как помнят читатели, ни один человек в списке действительно не проходил по всем критериям Кремля), а вот его Ким Ир Сен – самый подходящий кандидат. Командованию 25-й армии было приказано отставить остальных кандидатов и сосредоточиться на Ким Ир Сене[207]. Как позже вспоминал генерал Лебедев, об окончательном решении Сталин сообщил члену Политбюро Андрею Жданову, а тот передал его генерал-полковнику Терентию Штыкову, заместителю командующего войсками Приморского военного округа по политической части (здесь следует заметить, что Штыков был близким другом Жданова). Штыков и стал тем, кто передал решение о том, что выбор пал на Ким Ир Сена, в Корею – в 25-ю армию[208].

Это назначение было временным. В то время советские власти еще не отказались окончательно от идеи создания единого корейского правительства, и, если бы им удалось договориться с американцами, Ким Ир Сен потерял бы свою позицию во главе страны. Кроме того, окончательно утвержденным на должность вождя Ким стал только в 1949 году, когда его поставили во главе Трудовой партии Кореи. Но уже тогда Ким Ир Сен проявил себя блестящим мастером политической интриги, и это его мастерство стало залогом того, что он правил Северной Кореей почти полвека, вплоть до своей смерти в 1994 году.

11 октября 1945 года можно считать тем днем, когда Красная армия установила полный контроль над Северной Кореей. В этот день был обнародован и широко распространен приказ командующего 25-й армией Ивана Чистякова, обращенный ко всем северокорейцам[209]. В значительной степени его содержание повторяло директиву Сталина от 20 сентября[210]. Генерал-полковник приказывал распустить в Северной Корее все вооруженные формирования, а всем политическим организациям в обязательном порядке зарегистрироваться в советской администрации. Первые дни существования Северной Кореи, дни надежд, хаоса и страхов, подошли к концу. В истории страны началась новая эпоха.

Первой задачей, вставшей перед советской администрацией, была реорганизация местной Коммунистической партии. Компартия Кореи была воссоздана в середине августа 1945 года, сразу после того, как император Хирохито объявил о капитуляции. Однако штаб-квартира партии располагалась в Сеуле, в американской зоне оккупации. Официально Корея была единой страной, только временно разделенной на две оккупационные зоны, – и советская администрация на тот момент думала, что в будущем объединение Кореи действительно может состояться. Поэтому создание в Северной Корее своей, отдельной компартии пока не предполагалось. Однако и управлять северокорейскими коммунистами через Сеул было бы крайне неудобно.

Решением стало создание Северокорейского отделения Компартии Кореи. Руководящий орган отделения – Организационное бюро – был сформирован 13 октября 1945 года. Интересно, что, хотя Ким Ир Сен вошел в состав Оргбюро, он не стал его руководителем. Честь быть назначенным первым секретарем выпала Ким Ёнбому[211]. Как объяснил в своем докладе советский майор Юрий Лившиц, причина была в том, что Ким Ир Сена планировалось назначить на более высокий пост – главы будущего северокорейского правительства. Здесь следует заметить, что в социалистических странах, как правило, партийная должность считалась выше общегосударственной: порядок, который тогда строила в Северной Корее советская администрация, был, таким образом, несколько иным[212].

Довольно любопытно, что, хотя в частных беседах в это время Ким Ир Сен называл себя Ким Ир Сеном и даже Ким Сончжу, в протоколах самых ранних партийных мероприятий он фигурировал под еще одним псевдонимом – Ким Ёнхван[213]. Скорее всего, главной причиной этому было то, что поначалу членство Ким Ир Сена в компартии не афишировалось[214], так как его готовили на роль главы всех политических сил Северной Кореи, а не только коммунистов. Что же касается самого псевдонима Ким Ёнхван, то можно предположить, что Ким Ир Сен взял его в честь своего павшего товарища по партизанской борьбе[215].

На 14 октября, следующий день после создания Оргбюро, советская администрация запланировала первое публичное выступление Ким Ир Сена. К этому воскресному дню готовились заранее: начиная с 1 октября пхеньянское радио регулярно информировало о большом митинге, запланированном на 14-е число, сообщая, что, возможно, на митинге будет присутствовать и «герой» Ким Ир Сен[216]. Советские самолеты разбрасывали по городу листовки примерно с таким же содержанием[217].

Для появления urbi et orbi Ким Ир Сену нужна была подходящая одежда. Конечно, поскольку его представляли корейцам как национального героя, форма капитана Красной армии совершенно не подходила для первого появления на публике. Подобрать Ким Ир Сену костюм оказалось задачей непростой – рост будущего вождя был существенно выше среднего[218]. Наконец, после нескольких неудачных попыток, советские офицеры нашли ему коричневый костюм, белую рубашку и полосатый галстук подходящего размера[219]. Несмотря на все попытки генерала Лебедева помешать этому, Ким Ир Сен приколол на костюм свой орден Красного Знамени. Это была его единственная награда, и он ею очень гордился[220].

14 октября был солнечный день. Большая толпа собралась у холма Моран в центре Пхеньяна. На холме находился помост, быстро сооруженный советскими солдатами, с трибуной для выступления. На подиуме сидели три главных советских генерала – Чистяков, Лебедев и Романенко – и несколько важных корейцев. Переводом занимался майор Михаил Кан. Позади помоста разместили огромный портрет Иосифа Сталина.

Ким Ир Сена же на помосте не было. По сценарию, будущий вождь должен был появиться неожиданно, и он ждал своего часа, прячась под трибуной в специально заготовленном люке, прикрытом деревянной крышкой.

И наконец майор Кан объявил, что сейчас будет выступать Ким Ир Сен. Открылась крышка, и Ким Ир Сен поднялся из люка на трибуну. Тысячи самых разных людей впервые увидели будущего вождя. Возможно, сам Ким этого никогда не узнал, но среди присутствовавших на митинге был и Пэк Сонёп, которому вскоре было суждено стать, наверное, самым известным южнокорейским военачальником. До начала Корейской войны оставалось меньше пяти лет[221].

Ким Ир Сен начал говорить. Впервые пхеньянцы услышали его необычный хриплый голос. Он прочел свою короткую речь, в которой восхвалял Сталина и Красную армию и призывал к национальному единству[222]. Текст речи был, конечно, написан офицерами 25-й армии и переведен с русского языка на корейский. Интересно, что в то время Ким Ир Сен не вполне свободно говорил по-корейски: долгие годы общения сначала на китайском, а потом на русском привели к тому, что он отвык от родного языка[223].

Пхеньянцы удивились, увидев, кто появился перед ними. Этот молодой человек совершенно не походил на Ким Ир Сена из городской легенды, да и, на взгляд некоторых присутствовавших, вообще на корейца. «Он был похож на официанта в китайском ресторане», – вспоминал один из участников митинга[224]. Все это привело к рождению еще одной городской легенды – о том, что когда-то существовал «настоящий» Ким Ир Сен – герой, а тот, кого представили публике 14 октября, – поддельный, ложный Ким Ир Сен. Примерно до 1960-х годов эта легенда пользовалась большой популярностью в Южной Корее.

Чтобы помешать распространению этого слуха, советская администрация организовала поездку местных журналистов в родную деревню Ким Ир Сена. Однако в качестве его официальной родины выбрали не Чхильголь, где он родился на самом деле, а соседнюю деревню – Мангёндэ, где Ким Ир Сен провел свое детство. По свидетельствам той поры, сам Ким Ир Сен считал Мангёндэ своей родиной. Большая часть его родственников, доживших до середины 1940-х годов, включая родителей Ким Хёнчжика – деда Ким Ир Сена Ким Бохёна и его бабушку Ли Боик, тоже жила в Мангёндэ, а не в Чхильголе[225].

Следовало исключить всякую вероятность того, что что-то может пойти не по плану. Местных жителей запугали и потребовали, чтобы при необходимости они подтвердили, что да, Ким Ир Сен родился именно в Мангёндэ, именно в этом доме, и провел здесь свое детство. По свидетельству генерала Лебедева, дошло даже до того, что тех, кто выскажется иначе, угрожали расстрелять вместе с семьями[226].

Мероприятие прошло, как и планировалось, без каких бы то ни было проблем[227]. С тех пор Мангёндэ – официальная родина Ким Ир Сена[228]. Жить Ким Ир Сен, однако, там не остался. Он поселился в бывшем здании Восточно-колонизационной паевой компании – одной из крупнейших японских фирм[229]. Его резиденция располагалась рядом с домами важных фигур советской администрации: генерал-полковника Штыкова, полковника Игнатьева и советника Тункина[230]. С Тункиным Ким Ир Сен играл в теннис; советник был очень рад, что в лице вождя нашел себе достойного партнера. Посмотреть, как играет отец, прибегал и сын Ким Ир Сена Юра[231].

Через некоторое время в Пхеньяне был построен целый правительственный квартал, и Ким Ир Сен занял в нем самый просторный дом. В двухэтажном доме было больше десяти комнат[232]. Располагался он на вершине небольшой горы. Младший сын Ким Ир Сена Шура был пока еще слишком маленьким и сам с горы не спускался, а старший, Юра, бегал вниз играть с детьми из советской колонии. Как правило, сын вождя был одет в военную форму «под генерала», вызывавшую зависть местных мальчишек. Однажды Юра отобрал игрушечный автомат у своего тезки, сына советского офицера Кан Санхо. Тогда мама обиженного мальчика пошла в дом к Ким Ир Сену и забрала автомат назад[233].

О том, какими близкими тогда были отношения между Ким Ир Сеном и советской колонией, свидетельствует и то, что Ким сам предложил, чтобы в его личном бассейне купались ученики советской школы в Пхеньяне[234]. Уже через несколько лет такое панибратство стало чем-то совершенно немыслимым.

Примерно в это же время Ким Ир Сен воссоединился со своим братом Ёнчжу. Напомню, что Ким Ёнчжу был переводчиком в японской армии; после капитуляции Японии он перебрался в Сеул. Когда Ёнчжу услышал о том, что 14 октября перед пхеньянцами выступил «полководец Ким Ир Сен», он очень обрадовался: оказывается, его брат Сончжу жив![235] Ёнчжу боялся, что брат будет зол на него за то, что он служил японцам, но все равно решил отправиться в Пхеньян и попробовать восстановить контакт с Сончжу. Как и надеялся Ёнчжу, Ким Ир Сен был рад снова встретить своего младшего брата[236]. С тех пор они не расставались. В дальнейшем Ким Ёнчжу сделал карьеру во время правления брата; некоторое время его даже считали вторым человеком в стране после Ким Ир Сена.

Тем временем умеренная пхеньянская оппозиция воспользовалась разрешением Чистякова на учреждение политических партий и объявила о создании Демократической партии Кореи (ДПК). Учредительная церемония ДПК прошла 3 ноября, главой партии был избран Чо Мансик – тот самый человек, который возглавил пхеньянское самоуправление в августе 1945 года и позже входил в список кандидатов на должность главы Северной Кореи. Одним из двух его заместителей стал Чхве Ёнгон – друг Ким Ир Сена и его сослуживец по 88-й бригаде[237]. На церемонии создания партии развевались флаги союзников – советское Красное знамя, британский «Юнион Джек», звездно-полосатый флаг США и флаг Белого солнца Китайской Республики[238].

Учредительная церемония ДПК стала одним из последних мероприятий в Северной Корее, на котором эти флаги вывешивались вместе. Начало холодной войны положило конец какому бы то ни было чествованию бывших союзников по антияпонской коалиции, оно же и обрекло Демократическую партию на скорую гибель. По сути, учредительная церемония стала единственным значимым событием, организованным этой партией.

В конце ноября подошла к концу и краткая история другой оппозиционной силы – синыйчжуской Социал-демократической партии Кореи. В Синыйчжу произошла драка между коммунистами и местными активистами из числа молодежи[239]. Трезво оценивавшие обстановку руководители партии решили, что, скорее всего, за этим последует немедленное советское вмешательство, и, не дожидаясь его, решили бежать на Юг. С их побегом СДПК, по сути, прекратила существование. Новый порядок приобретал все более ясные очертания; оппозиция ему исчезала на глазах.

С ноября Северокорейское отделение Компартии Кореи начало выпускать свою газету. Газета называлась «Чонно», в переводе с корейского – «Верная дорога». Поначалу «Чонно» выходила раз в неделю, но через какое-то время перешла на ежедневный формат.

Конечно, образ Северной Кореи, который преподносила читателям эта газета, был исключительно радужным и имел мало общего с действительностью. В Северной Корее начинался серьезнейший кризис. Колониального правительства больше не было, новые органы власти только создавались. Это безвластие привело к остановке большей части северокорейской промышленности и транспорта и ударило по экономике вообще. Вдобавок фактический глава оккупационной администрации Кореи генерал-полковник Иван Чистяков, по сути, не занимался проблемами населения.

Один из самых удивительных документов времен правления Чистякова – это докладная записка двух смелых и честных офицеров Красной армии, подполковника Георгия Федорова и майора Юрия Лившица. В ней они объективно и нелицеприятно описали, что происходило в советской зоне оккупации в те дни[240]. Документ был написан по итогам шестинедельной командировки офицеров в Северную Корею.

Содержимое доклада было довольно пугающим. С окончанием японского правления остановилась всякая нормальная хозяйственная деятельность в Северной Корее, экономика находилась в состоянии развала и коллапса. Поезда не ходили, фабрики не работали, из-за недостатка удобрений сельскохозяйственный сектор не мог прокормить население. Вдобавок многие советские солдаты и даже офицеры вели себя отвратительно. «Огромное количество фактов мародерства, насилия и проч., совершаемых ежедневно и повсеместно многими бойцами и офицерами объясняется их безнаказанностью»[241], мрачно отмечали Федоров и Лившиц. Японцев командование 25-й армии переселило в гетто, где из-за невыносимых условий жизни каждый день умирало по нескольку десятков человек.

За все это нес прямую ответственность генерал-полковник Чистяков. Его подчиненные, будучи менее жестокими людями, пытались помочь гражданским, но командующий армией блокировал их инициативы. Например, Чистяков отклонил просьбу генерал-майора Андрея Романенко и полковника госбезопасности Герасима Баласанова выделить рис голодающим японцам из гетто, заявив, что «трофейный» рис «уже учтен интендантством»[242].

Георгий Федоров и Юрий Лившиц совершили настоящий подвиг, не побоявшись всесильного генерала и доложив наверх о том, что делает Чистяков. Похоже, что их доклад дошел по командной цепи до непосредственного командира генерал-полковника – маршала Кирилла Мерецкова, командующего Приморским военным округом. Мерецков приказал Чистякову заняться проблемой голодающих людей[243], а вскоре, в январе 1946 года, Чистяков был фактически смещен с неофициальной должности «главного по Северной Кореи». Ему на смену пришел генерал-полковник Терентий Штыков.

Тем временем в Москве было принято принципиальное решение, что во главе северокорейского государства встанет Ким Ир Сен. Произошло это в декабре 1945 года[244]. Предыдущая «раскрутка» Кима проходила на месте и без прямого указания Москвы, так что во многом генералы действовали на свой страх и риск. Теперь же у них была на это прямая санкция Кремля.

Решение Москвы немедленно сказалось на ситуации в Корее. Ким Ир Сен стал понемногу «обзаводиться» собственным культом личности. 14 декабря «Чонно» опубликовала сообщение организации «Сеульское отделение общегосударственного объединения молодежных организаций», в которой Ким Ир Сена именовали «полководцем», «настоящим патриотом» и «великим руководителем»[245]. Изменилась и расстановка сил в Оргбюро Северокорейского отделения компартии. 18 декабря Ким Ёнбом ушел в отставку; его преемником на посту главы отделения стал Ким Ир Сен, занявший позицию ответственного секретаря. Это была его первая должность во главе Северной Кореи[246].

21 декабря в «Чонно» появилась первая официальная биография Ким Ир Сена. Хотя она ближе к правде, чем все последующие, в ней уже заметны существенные следы фальсификации истории. Еще со школьной скамьи, писала газета, Ким Ир Сен работал на благо революции. В 1927 году вступил в Социалистический союз молодежи Китая при КПК. В 1929 году избран секретарем этого союза по Восточной Маньчжурии. В партию вступил в возрасте 21 года, а в 1931 году организовал и возглавил Восточноманьчжурский народный антияпонский партизанский отряд. В 1933 году, по мере того как этот отряд рос, Ким Ир Сен стал его комиссаром, продолжала газета. В 1936 году Ким Ир Сен стал командиром дивизии 2-й армии АОАСВ и, позднее, членом Особого комитета КПК по Восточной Маньчжурии. Позже был назначен командующим Второй армией и вернулся на Родину после того, как Корею освободила Красная армия, рассказывала «Чонно». После возвращения Ким Ир Сен перешел из братской КПК в Компартию Кореи и ныне насаждает партийную линию и «железную дисциплину». История его жизни была историей большевистской борьбы – так заканчивалась заметка[247].

Как видно, эта биография уже довольно сильно отклонялась от реального хода событий. Ким Ир Сен никогда не состоял в Социалистическом союзе молодежи Китая. Он не «организовывал» партизанских отрядов, а вступил в уже сформированные Компартией Китая части. Описание его последующей карьеры также не соответствует действительности. Пожалуй, единственным достоинством этой заметки было признание того факта, что Ким Ир Сен был членом Компартии Китая. В последующих произведениях северокорейской исторической агиографии на это упоминание был наложен строгий запрет[248].

В конце декабря нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов принял в Москве своих коллег – госсекретаря США Джеймса Бирнса и госсекретаря Великобритании по вопросам внешних сношений Эрнеста Бевина. Три главы внешнеполитических ведомств обсуждали послевоенное устройство мира; Корея была только одним из множества пунктов повестки дня. В итоге СССР, Великобритания и США пришли к соглашению, что полуостров будет помещен под совместную опеку договаривающихся сторон и Китайской Республики на пять лет, а пока Советский Союз и Соединенные Штаты сформируют объединенное корейское правительство[249]. Условия соглашения были немедленно опубликованы в прессе.

План установления опеки не снискал популярности среди корейских элит, ведь он предполагал, что еще пять лет страной будут управлять преимущественно или исключительно иностранцы. Решения Московского совещания поддержали только коммунисты, да и те первоначально выступили против и изменили позицию только после окрика из Кремля[250].

Тем временем 1945-й – год великих перемен – подошел к концу. Начался 1946-й – первый год корейской независимости (по крайней мере независимости от Японии). Едва ли не первым актом Ким Ир Сена как свеженазначенного руководителя Северной Кореи было его новогоднее обращение к корейскому народу, опубликованное на первой полосе «Чонно» 1 января нового года[251]. Любопытно, что в этой речи Ким Ир Сен с благодарностью говорил не только об СССР, но и об остальных союзниках – Великобритании, США и Китайской Республике. Уже через год, после начала холодной войны, такая риторика стала совершенно невозможной.

Новогоднее обращение Ким Ир Сена превратилось в традицию – с тех пор ежегодно вплоть до своей смерти вождь выступал с длинной речью, в которой он рассуждал о состоянии страны и ее задачах на ближайшее время.

Тогда же, в начале 1946 года, СССР и США начали оказавшиеся в итоге безуспешными переговоры о создании в Корее единого правительства. Главой советской делегации был назначен генерал-полковник Терентий Штыков, ранее занимавший должность члена Военного совета Первого Дальневосточного фронта. Как было сказано выше, он де-факто сменил Чистякова на неофициальной должности главного советского генерала в Северной Корее[252].

По характеру Штыков довольно сильно отличался от Чистякова. Командующий 25-й армией был профессиональным военным, а Штыков – скорее политиком. Глава советской делегации был близким другом и протеже Андрея Жданова, члена Политбюро ЦК ВКП(б), про которого поговаривали, что он может стать преемником Сталина. Кроме того, Штыков был одним из очень немногих политработников в Красной армии, который смог дослужиться до генерал-полковника.

Поэтому неудивительно, что Штыков не слишком-то походил на типичного советского генерала. Он не получил военного образования и вообще окончил только школу фабрично-заводского ученичества. Штыков был довольно простым и непосредственным человеком. Это часто приводило к тому, что он вел себя мягче, чем средний генерал Советской армии, но порой и к тому, что он придавал меньшее значение ценности человеческой жизни.

Для Северной Кореи конца 1940-х назначение Штыкова, несомненно, означало перемены к лучшему. Его предшественник Иван Чистяков управлял страной как оккупант в худшем смысле этого слова. Штыков же чувствовал ответственность за вверенных ему северокорейцев: и он, и его подчиненные постоянно отправляли в Москву запросы на выделение дополнительной помощи Корее[253].

Ким и Штыков сошлись характерами и стали хорошими друзьями. Ир Сен и Терентий проводили много времени вместе. Иногда они играли в карты; тот, кто проигрывал, должен был залезть под стол[254]. Конечно, в первые годы пребывания Ким Ир Сена во главе Северной Кореи эта дружба немало ему помогла.

Тем временем в стране полным ходом шла подготовка к созданию северокорейского правительства. По указанию Сталина северокорейским партиям следовало объединиться в единый блок. Блоку требовалась платформа, и в начале 1946 года такой платформой, естественно, должны были стать решения Московского совещания.

Однако этот план натолкнулся на сопротивление главы Демократической партии Чо Мансика. ДПК не просто не поддержала решения Московского совещания, она еще и проголосовала за то, чтобы формально их осудить[255]. Для советской администрации это означало, что председатель партии вышел за рамки допустимого. С ее подачи 5 февраля заместитель Чо Мансика Чхве Ёнгон исключил из партии националистов, снял Чо с должности главы партии и занял его место. По сути, от Демократической партии осталось только название – организация стала полностью покорной руководству коммунистов.

Блок между такой «очищенной» Демпартией и коммунистами выглядел бы как-то уж совсем неубедительно, и поэтому в Северной Корее в срочном порядке было создано еще две партии. Первая из них носила необычное и длинное название – Партия молодых друзей религии Небесного пути.

Религия Небесного пути была основана в начале ХХ века и получила довольно большую популярность среди корейских националистов. В колониальные времена многие люди приходили к этой религии, видя в ней противовес и государственному синто Японии, и христианству западной цивилизации. Особенно популярна она была среди молодых корейцев, и в 1920-х годах в Корее появился ряд молодежных организаций Небесного пути[256]. Кульминацией этого стало провозглашение Молодежной партии религии Небесного пути в 1931 году[257]. Через восемь лет, в 1939-м, партия была распущена милитаристским режимом губернатора Минами[258]. Созданная в 1946 году северокорейская партия стала наследницей организации колониальной эпохи.

Второй же партией была Новая народная партия (ННП), созданная Ким Дубоном. Напомню, что Ким Дубон – лингвист по профессии, коммунист и националист по убеждениям – был в списке кандидатов на северокорейский трон. После поражения Японии он вернулся в Корею из Китая, где был довольно тесно связан с Мао Цзэдуном. ННП – левая националистическая партия[259] – была как раз тем, чего не хватало советской администрации для создания северокорейской версии «единого фронта прогрессивных сил». Во фронт теперь входили коммунисты, правые демократы, левые националисты из ННП и группа, представляющая местную религию. Такой фронт уже можно было попробовать представить как силу, выражающую интересы «всего корейского народа».

Теперь, после установления контроля над Демократической партией и создания Новой народной партии и Партии Небесного пути, все было готово к созданию нового правительства. В официальной прессе тех дней довольно много говорили о том, что это новое правительство будет «демократическим», но оно было создано вообще без каких бы то ни было выборов. Вместо этого советская администрация организовала мероприятие с длинным названием «Расширенное совещание руководителей демократических партий, общественных организаций, провинциальных и уездных народных комитетов». Это совещание формально утвердило создание Временного народного комитета Северной Кореи (ВНКСК) с Ким Ир Сеном во главе[260].

Командование 25-й армии обратилось к ВНКСК с приветственным адресом. Как видно из архивных документов, в черновике этого обращения присутствовали упоминания о Московском совещании, которые были убраны при публикации окончательной версии документа[261].

Разумеется, ВНКСК находился под полным контролем советской администрации. Тексты решений комитета писала группа офицеров под руководством генерал-майора Андрея Романенко. Их печатали на машинке на русском языке и позже переводили на корейский для принятия и публикации. Качество переводов порой оставляло желать лучшего, и в корейских текстах зачастую присутствовали явные русизмы. Тем не менее ВНКСК принимал их без какой бы то ни было правки, даже стилистической[262]. «Группа Романенко» была в итоге реорганизована в Управление советской гражданской администрации (УСГА), которое и стало главным руководящим органом Северной Кореи[263].

Однако официальная северокорейская пресса усиленно работала над тем, чтобы создать у своих читателей ощущение, что на самом деле власть принадлежит ВНКСК. Стоит заметить, что, хотя в действительности это было не так и среди советских офицеров были те, кого вполне устраивал такой порядок вещей, другие считали, что власть в итоге надо будет действительно передать местной администрации[264].

Постановления, разрабатываемые УСГА и подписываемые Ким Ир Сеном, отражали вполне типичную советскую линию для стран, вошедших в зону влияния СССР после Второй мировой войны. В экономической сфере цели этой политики сводились к следующему: конфисковать имущество у богатых, перераспределить его в пользу бедных, запретить крупный бизнес и национализировать существенную часть народного хозяйства. То, что Корея была бывшей колонией, привносило в эту политику свои особенные черты. Среди корейцев свое имущество по результатам реформ теряли только богачи, а среди японцев – вообще все, вне зависимости от дохода. Более того, японцы не могли даже просто остаться жить в Корее: им предписывалось переселиться на Японские острова.

Важным этапом этой советской политики стала земельная реформа. План, разработанный командой Романенко, предполагал конфискацию земли, находившейся в собственности у всех японцев и богатых корейцев, которую следовало распределить в пользу крестьянской бедноты без компенсации землевладельцам. В этом последнем пункте заключалось существенное отличие северокорейской земельной реформы от реформы южнокорейской – на Юге землевладельцам выплачивали компенсацию за утраченное имущество[265]. Бо́льшую часть тогдашних землевладельцев на полуострове составляли корейцы, а не японцы; это были состоятельные, но не очень богатые люди. Для многих из них северокорейская земельная реформа положила конец финансовой состоятельности.

Осенью 1946 года Северная Корея ввела карточную систему для обеспечения базовых продовольственных потребностей, первоначально предназначенную только для распределения пайков госслужащим[266]. Предполагалось, что это будет временная мера до окончания послевоенного экономического кризиса, однако в 1947 году карточная система была распространена и на некоторые промтовары[267]. Впоследствии эта система превратилась во всеобщую и повсеместную; по сути, распределение по карточкам стало краеугольным камнем экономики кимирсеновской КНДР.

В колониальные времена японцы вложили немало средств в промышленность северной части Кореи[268]. После 1945 года она перешла в руки советской администрации, и все эти индустриальные мощности, за очень редким исключением, были переданы зарождающемуся северокорейскому государству[269]. Таким образом в северокорейской промышленности появился огромный госсектор, чего и добивалась советская администрация. При этом, однако, стоит заметить, что в тогдашней Северной Корее продолжали существовать и частная торговля, и мелкий бизнес, хотя и в ограниченном виде[270].

Заканчивая наш обзор нового экономического порядка, следует заметить, что иена в Северной Корее была быстро заменена новой валютой. Сначала ее временно заместила вона командования Красной армии, а через два года – вона Северной Кореи[271]. Банкноты, естественно, печатались в СССР. Как и в остальных аспектах, экономическая политика разрабатывалась советской администрацией и официально преподносилась как достижение «народной власти» во главе с «полководцем Ким Ир Сеном».

В самых ранних публикациях Ким Ир Сен появлялся как фигура, во многом равная Ким Дубону, которого советская администрация поставила во главе Народного собрания – северокорейского протопарламента, никем, как и правительство, не избранного[272]. Это продолжалось недолго, и вскоре единственным «вождем корейского народа» стал Ким Ир Сен.

Вождю требовалась подходящая биография, и по указанию генерала Романенко группа сотрудников УСГА начала над ней работать. Советское прошлое Ким Ир Сена замалчивалось[273], переписывались и эпизоды его более ранней биографии. Одним из главных нововведений стало то, что теперь Ким Ир Сен не сражался в отрядах, организованных и руководимых китайцами, а создал и возглавил свою отдельную организацию – Корейскую народно-революционную армию (КНРА)[274]. Безусловно, на самом деле никакой КНРА никогда не существовало, и поэтому, конечно, ни в одном из множества китайских, японских и корейских документов по партизанскому движению 1930-х годов нет ни единого упоминания о ней. Цель этой фальсификации была достаточно очевидна – сделать официальное прошлое Ким Ир Сена более корейским.

Неизвестно, кому именно в голову пришло назвать эту вымышленную «армию Ким Ир Сена» «Корейской народно-революционной». Если это доверили самому Киму, то можно предположить, что он взял за основу название Народно-революционной армии Северо-Востока – созданной в 1933 году Компартией Китая одной из армий – предшественниц АОАСВ, где Ким Ир Сен когда-то служил. Если же название придумал кто-то из работников УСГА, то, скорее всего, тот человек вдохновлялся опытом довоенных сателлитов СССР: армии Монголии, Тувы и Дальневосточной Республики назывались Народно-революционными.

Участвовать в намеренной фальсификации исторических фактов – работа не из приятных, и в конце концов Пак Иль, советский кореец, глава проекта по разработке «правильной» биографии Ким Ир Сена, попросил Романенко перевести его на другое задание. Похоже, генерал-майор и сам понимал, что они занимаются скользким и неправильным делом, поэтому он сказал Пак Илю, что, хотя за ними обоими присматривают компетентные органы, он, Романенко, постарается отставить Пак Иля от этого неприятного занятия при первой возможности[275].

Но миф, созданный командой Пак Иля, продолжал жить. Многие северокорейцы верили и этому мифу, и самому Ким Ир Сену. В конце концов, любому режиму будет очень непросто выжить, если он не сможет опираться на поддержку хотя бы части населения. У тогдашнего северокорейского руководства было немало сторонников. Кто же были эти люди?

Прежде всего к ним относились корейские коммунисты, для которых приход Красной армии стал воплощением их самой заветной мечты. Они вполне были готовы принять Ким Ир Сена – члена своей, корейской, компартии – в качестве главы государства. Кроме того, это были левые интеллигенты, которые считали, что жизнь при новом режиме будет по крайней мере лучше тех времен, когда Кореей правили японцы. Эти люди были уверены, что теперь на корейцев не будут смотреть как на граждан второго сорта и что режим на севере страны будет честнее и справедливее к простому человеку, чем тот, который строили американцы на юге.

Многие крестьяне – не стоит забывать, что Корея в то время была скорее аграрной страной, – приветствовали земельную реформу. Теперь у них появилась земля, за которую больше не надо было платить арендную плату. Были те, кого смогла убедить риторика о «демократической власти». Это может выглядеть странным – ведь принимать участие в выборах могли только кандидаты, одобренные советской администрацией, но здесь следует заметить, что подавляющее большинство корейцев при японцах не имело вообще никаких избирательных прав. В условиях почти полного отсутствия демократического опыта многие люди просто не понимали, что право быть избранным – такой же необходимый компонент демократии, как и право на голос.

С другой стороны, у нового порядка были и свои враги. Как видно из документов той поры, советских офицеров потрясло то, что значительная часть крестьян оказалась не в восторге от земельной реформы. Даже среди крестьян, находившихся при старом режиме на грани выживания, было немало таких, кто говорил, что они не могут бесплатно принять чужую землю и тем самым ограбить помещиков, которые не сделали им ничего плохого[276]. Разумеется, потерявшие собственность землевладельцы тоже были недовольны новыми порядками. Против новой власти выступали и правые – те корейцы, которые не любили коммунистов и считали, что их страна должна развиваться скорее по образцу США, чем СССР. И конечно, местные христиане не особо поддерживали власть, установленную главной атеистической державой планеты.

Самую радикальную часть северокорейской оппозиции составляли правые националисты. В сентябре – октябре 1945 года они были вытеснены в подполье и считали, что их долг – бороться любыми средствами против СССР, державы, которая свергла японцев, но теперь насаждает на Севере социализм.

Одним из видных националистов той эпохи был Ким Чжоный – участник группы «Общество белых рубашек», целью которой была организация террористических атак против нарождающегося режима. Главной своей задачей группа ставила убийство Ким Ир Сена; при этом ее участники надеялись по возможности устранить и нескольких советских генералов.

1 марта 1946 года белорубашечникам представилась хорошая возможность претворить свои планы в жизнь. Ким Ир Сен должен был выступать на митинге по случаю годовщины восстания 1919 года, ожидались на этом мероприятии и несколько генералов Советской армии. Группа вооруженных белорубашечников тоже пошла на этот митинг. Человека, который в итоге совершил покушение на Ким Ир Сена, звали Ким Хёнчжип.

«Я <…> бросил гранату и сразу же отбежал метров на двести, – позже показывал Ким Хёнчжип следствию. – Из разговоров вокруг меня я понял, что убитых нет. Тогда я захотел повторить и только подошел к трибуне, как меня арестовали, и поэтому я не успел бросить вторую гранату на трибуну»[277]. Ким Хёнчжип не видел, что гранату, которую он кинул, поймал и накрыл своим телом младший лейтенант Советской армии Яков Новиченко. Офицер носил с собой книгу, которая в итоге сыграла роль бронежилета: Новиченко был ранен, но остался жив. Ким Хёнчжип был арестован на месте, вскоре советские органы вышли и на остальных членов организации. Ким Чжоный, Ким Хёнчжип и остальные члены «Общества белых рубашек» предстали перед судом трибунала Приморского военного округа. Обоих Кимов признали виновными и расстреляли[278].

Вскоре после покушения на Ким Ир Сена наконец начались переговоры советской и американской делегаций по поводу будущего Кореи. Как видно из документов, советские предложения по поводу состава объединенного правительства Кореи были подготовлены Штыковым в марте 1946 года с учетом пожеланий Ким Ир Сена и Пак Хонёна[279]. Кандидатом на должность главы единого корейского государства – премьер-министра – предлагался не Ким Ир Сен. На эту должность Штыков выдвигал Ё Унхёна – левого активиста движения за независимость, который когда-то даже встречался с Лениным, но при этом не был коммунистом. Сам Ё мог выглядеть в определенной степени компромиссной фигурой, но остальной состав правительства таким не назовешь: все важные позиции в нем закреплялись за коммунистами.

По изначальному советскому проекту предполагалось, что коммунисты займут должности одного из двух вице-премьеров, министров внутренних и иностранных дел, промышленности, образования и пропаганды, а также председателя комитета экономического планирования. Ким Ир Сена планировалось сделать министром внутренних дел, а Пак Хонёна – вице-премьером[280].

Во второй вариант предложения было внесено несколько исправлений, самым важным из которых было то, что в нем появлялась должность военного министра, на которую выдвигался Ким Ир Сен, а министром внутренних дел вместо него должен был стать Чхве Ёнгон[281]. Бывший член Компартии Китая Ким Ир Сен хорошо усвоил знаменитую максиму Мао Цзэдуна: «Винтовка рождает власть».

Действительно, такой состав кабинета мог вполне привести к тому, что коммунисты в итоге взяли бы власть в Корее в свои руки. Подобный сценарий был позже реализован в Чехословакии. После того как чехословацкие коммунисты во главе с премьер-министром Клементом Готвальдом заняли ключевые посты в правительстве, в 1948 году они отняли власть у президента страны Эдварда Бенеша[282]. Впрочем, реакцию США на это предложение Штыкова узнать не удалось, так как оно даже не было внесено в повестку дня – ни на первом заседании, ни на последующих[283]. Советско-американская комиссия почти немедленно после своего создания оказалась парализована взаимным недоверием сторон. Почти каждое предложение становилось темой для ожесточенных дебатов, почти каждая фраза одной стороны вызвала подозрения у другой. Время шло, и надежда на то, что представителям Москвы и Вашингтона удастся прийти к компромиссу, таяла на глазах.

Культ личности Ким Ир Сена на Севере тем временем продолжал набирать новые обороты. По тогдашним обычаям, заложенным в СССР, вождь коммунистов должен был быть «крупным теоретиком» марксизма-ленинизма, и 23 марта 1946 года Ким Ир Сен опубликовал свою первую теоретическую работу – «Политическая программа из 20 пунктов». Этот манифест, по сути, отражал советское видение будущего Северной Кореи: социальное государство, равенство граждан, всеобщее избирательное право. Конечно, в манифесте не были отражены другие важные особенности нарождающегося государства: не было сказано, что это государство будет крайне авторитарным, им будет править Коммунистическая партия, подчиняющаяся воле Кремля и СССР.

«Манифест» оставил свой отпечаток и в северокорейской культуре – он был упомянут в первой песне о новом вожде. «Песня о Полководце Ким Ир Сене» позже стала самой исполняемой песнью в КНДР. Ниже приведен ее последний куплет, в котором упоминается «Манифест», а также припев:

Любопытно, что еще в одной из песен о Ким Ир Сене тех лет упоминались «ветра и снега Сибири». Скорее всего, ее автор знал о том, что Ким провел несколько лет в СССР[284]. Однако широко исполнялись на Севере только песни без каких бы то ни было намеков на советский период в жизни молодого вождя.

30 мая 1946 года Ким Чонсук родила первую дочь Ким Ир Сена. Девять месяцев назад закончилась Вторая мировая война, и Кимы решили завести еще одного ребенка. Девочке тоже дали русское имя – Таня[285], хотя, как и ее брат Юра, в будущем она стала больше известна под своим корейским именем – Ким Гёнхи[286].

Вскоре после рождения Тани в жизни Ким Ир Сена произошло поистине судьбоносное событие. В июле он приехал в Москву, где его удостоил личной аудиенции Иосиф Сталин. В этом месяце кремлевский вождь принимал руководителей стран-сателлитов[287], но встреча с Ким Ир Сеном была необычной – она считалась неофициальной. Стенограмма не велась, а о самой встрече не было сделано отметок в журнале посещений. В более поздних документах есть очень короткое упоминание об этом совещании[288], но в целом здесь историки вынуждены опираться на свидетельства очевидцев. К счастью, в свое время один из участников встречи, генерал Николай Лебедев, дал довольно подробное интервью о том, что происходило на ней[289].

Согласно Лебедеву и ряду других источников, Ким Ир Сена вызвали в Москву вместе с Пак Хонёном (напомню, что Пак в это время был главным коммунистом Южной Кореи)[290]. Кима и Пака сопровождали генералы Лебедев, Штыков и Романенко, бывший вице-консул СССР в Сеуле Анатолий Шабшин, а также секретари Ким Ир Сена и Пак Хонёна. Секретарем Кима был Мун Иль, который таким образом в очередной раз оказался там, где на его глазах вершилась история[291].

Именно на этой встрече Сталин дал Ким Ир Сену указание начать «советизацию» Северной Кореи[292]. С этого момента план по созданию единого корейского правительства стал окончательно отодвинут на периферию, а основной план, над которым теперь работали и Москва, и Пхеньян, сводился к созданию отдельного социалистического государства в Корее к северу от 38-й параллели.

Когда Ким Ир Сен вернулся из Москвы, его семья наняла на работу японскую служанку. Девушку звали Хагио Кадзуко; раньше она училась в старшей школе в столице Маньчжоу-го и была вынуждена бежать из города, когда началась война[293]. Кадзуко было шестнадцать лет, она проработала у Кимов примерно год, после чего девушка покинула Корею вместе с другими японцами.

Как позже вспоминала Кадзуко, готовить ее просили в основном блюда русской кухни, хотя Ким Ир Сену нравились и японские пельмени гёдза. Завтрак подавался в 10, обед – в 15, а ужин – в 21 или 22 часа. Как видим, Ким Ир Сен был «совой». В партизанском отряде и особенно в Красной армии он не мог подстроить распорядок дня под свои привычки, но теперь наконец-то вождь мог себе это позволить[294]. Судя по тому что в 1946 году Ким Ир Сен набрал вес, Кадзуко была хорошим поваром.

Одним из последствий встречи Ким Ир Сена со Сталиным – и знаком того, что Корея, скорее всего, останется разделенной, – стало постепенное изменение самоназвания северокорейской партийной организации. 22–23 мая 1946 года Северокорейское отделение Компартии Кореи стало Коммунистической партией Северной Кореи[295]. Похоже, что формального решения о переименовании партии принято не было, но новое название показывало, что Северная Корея становится все более вещественным и отдельным от Юга субъектом[296].

Следующий этап северокорейского партстроительства начался немного позже. Как, возможно, знают читатели, в конце 1940-х Сталин в целом стремился не подчеркивать контроль СССР над своими сателлитами. Одним из способов скрыть прямое советское влияние было слияние коммунистической и социал-демократической партий в стране. Получившаяся в результате такой операции единая левая партия выглядела более легитимно, но все равно осталась под контролем Кремля и коммунистов.

Первой территорией, где было опробовано такое слияние, стала советская зона оккупации Германии. По указанию Кремля 21 апреля 1946 года компартия была объединена с Социал-демократической партией, образовав Социалистическую единую партию Германии. В Северной Корее была проведена похожая операция. По прямому указанию Сталина[297] Компартия Северной Кореи была объединена с Новой народной партией, образовав Трудовую партию Северной Кореи (ТПСК).

В июле 1946 года решение об объединении было уже принято и обе партии проголосовали за его утверждение[298]. Если в Германии многие социал-демократы сопротивлялись объединению, то в Корее этот процесс прошел куда спокойнее – ведь Новая народная партия и так фактически состояла из коммунистов. В августе 1946 года прошел учредительный съезд ТПСК, который формально закрепил объединение двух партий[299]. Вестник компартии «Чонно» и газета Новой народной партии «Чончжин» (букв. «Движение вперед») тоже были объединены, образовав новую газету «Нодон синмун» (букв. «Трудовая газета»).

Для внешнего наблюдателя этот процесс мог выглядеть как поглощение компартией Новой народной партии, но на деле ситуация была несколько сложнее. Главой ТПСК – председателем Центрального комитета – стал не Ким Ир Сен. На эту должность был назначен Ким Дубон, а Ким Ир Сен стал одним из его двух заместителей (вторым был Чу Нёнха, позднее работавший первым послом КНДР в СССР).

Учредительный съезд ТПСК стал первым большим мероприятием, на котором было упомянуто официальное название будущего северокорейского государства: Корейская Народно-Демократическая Республика[300]. Похоже, что это длинное и необычное наименование явилось результатом довольно любопытной интриги в северокорейском руководстве[301].

На протяжении большей части XX века коммунисты придавали исключительное значение особенностям своей политической терминологии; в какой-то степени это напоминало отношение религиозных фундаменталистов к своим священным текстам. Вопрос о том, как именно будет называться новая страна, был для многих из них чрезвычайно важным. Назвать Корею «социалистической» или тем более «советской» республикой не позволяла политическая обстановка – официально Северная Корея социалистическим государством не была и советский контроль над страной тоже полагалось замалчивать. Но вот по поводу того, называть ли страну «народной республикой» или «демократической республикой», в Пхеньяне шли жаркие дебаты.

За «народную республику» выступал Пак Хонён. В случае принятия этого названия Корейская Народная Республика стала бы символической наследницей одноименного государства, провозглашенного левыми активистами на Юге перед прибытием американцев в 1945 году. За «демократическую республику» же выступал Ким Дубон – этот термин для него был прямой отсылкой к близким Киму идеям Мао Цзэдуна. Вождь КПК незадолго до капитуляции Японии выдвинул концепцию «новой демократии» – в противовес одновременно диктатуре пролетариата и «старой демократии» Запада, и Ким Дубону она пришлась по душе. Узнав об этом, Ким Ир Сен стал предлагать компромиссный вариант: назвать страну Корейской Демократической Народной Республикой. Стоит заметить, что слово «народная» – вариант более активного и опасного для Ким Ир Сена Пак Хонёна – при этом «задвигалось» в конец названия.

Разумеется, окончательное решение по такому важному вопросу, как название страны, принимало командование 25-й армии, и, похоже, тут в очередной раз свою решающую роль сыграл Мун Иль. В разговоре с Муном генерал Николай Лебедев как-то заметил: «Народный этап вы уже прошли, до демократического пока, пожалуй, еще не дошли. Давайте назовем страну "народно-демократической"»[302].

Конечно, о разговоре Мун доложил Ким Ир Сену, и похоже, что именно тогда вождю пришла в голову идея: по-русски назвать страну Корейской Народно-Демократической Республикой, как и предложил Лебедев, а по-корейски – Корейской Демократической Народной Республикой, как раньше предлагал сам Ким Ир Сен. Советские генералы увидят русское название – и будут довольны, что их указание выполнено, а корейцы увидят корейское – и для них это будет выглядеть так, что предложение Ким Ир Сена полностью поддержано советскими товарищами. Так и произошло, и с тех пор Северная Корея имеет немного разные названия на русском и на корейском языках.

Эта небольшая интрига стала одним из первых проявлений блестящего политического таланта Ким Ир Сена – медленно, но верно северокорейский вождь прокладывал путь к политической независимости от СССР. Как увидят читатели, примерно через десять с небольшим лет после этих событий Ким Ир Сен добился успеха.

Тем временем советская администрация готовилась открыть первый университет в Северной Корее. На Юге уже существовал университет, открытый еще японцами, – Имперский университет Кэйдзё, реорганизованный американцами в Государственный Сеульский университет. Первому же университету Северной Кореи было присвоено имя Ким Ир Сена. Таким образом, этот университет стал первым из многих объектов и мест, названных в честь нового вождя. Церемония открытия Университета имени Ким Ир Сена состоялась 1 октября 1946 года[303].

В 1947 году семью Ким Ир Сена постигло горе. Его младший сын Шура упал в колодец и погиб. Ким Ир Сен тяжело переживал утрату. Пытаясь заглушить боль, он пил так много, что в какой-то момент, когда Ким Ир Сен попросил у Мун Иля еще одну бутылку водки, секретарь попытался отказать вождю. Плача, Ким Ир Сен вспоминал своего брата Чхольчжу, которого когда-то поймали японцы. Вождь говорил, что Чхольчжу снился ему предыдущей ночью и что это был плохой знак. Товарищи провели весь день с безутешным отцом, потерявшим своего родного сына[304].

Тем временем к 1947 году стало уже окончательно ясно, что Совместная советско-американская комиссия по Корее не в состоянии выработать какой бы то ни было компромисс. Для простых корейцев видимым знаком того, что объединения почти наверняка не случится вообще, стало переименование северокорейского правительства. С 22 февраля 1947 года Временный народный комитет Северной Кореи перестал быть «временным», переименовав себя просто в Народный комитет Северной Кореи. Все шло к тому, что на Севере скоро будет провозглашено отдельное государство.

3 сентября 1947 года генерал Лебедев записал в своем дневнике, что «можно заказывать панихиду по совместной комиссии»[305]. 26 сентября советская сторона предложила отложить переговоры по объединению и вывести из Кореи войска СССР и США. 18 октября Совместная комиссия объявила о бессрочной приостановке своей деятельности до того, как корейскую проблему решит ООН. Иными словами, переговорам подошел конец и окончились они провалом. Было очевидно, что Корея уже не объединится.

Время шло, и 38-я параллель постепенно превращалась из временной разграничительной линии в постоянную. Вскоре она стала уже настоящей государственной границей и, наконец, частью непроницаемого железного занавеса[306]. Уже в октябре 1946 года Пак Хонён не мог посетить Северную Корею легально; в Пхеньян его везли в гробу: Пак притворялся мертвым[307].

В конце 1940-х годов 38-я параллель повидала немало стычек и провокаций. Похоже, что в этих провокациях с большей активностью участвовал Юг, что объясняется и тем, что Сеул был более автономен от США, чем Пхеньян – от СССР, и воинственностью тогдашних южнокорейских властей. На тот момент у Кремля не было никаких планов по началу военных действий в Корее, и Москва опасалась, что действия Сеула могут привести к эскалации конфликта, которого в эти годы Сталин стремился избежать[308].

Еще одним и, наверное, самым ярким видимым свидетельством постоянного разделения страны стала смена флага в Северной Корее. После капитуляции Японии обе Кореи использовали традиционный корейский флаг, который поэтично назывался флагом Великих начал – по похожему на инь-ян символу, расположенному в его центре. В Южной Корее этот флаг используется и по сей день, а вот Север решил от него отказаться.

То, как происходила смена флага на Севере, наглядно демонстрирует тогдашнее устройство Северной Кореи. Сама идея поменять флаг, судя по всему, пришла в голову генералу Николаю Лебедеву – после того, как он выслушал рассказ Ким Дубона о флаге Великих начал и решил, что старый флаг основан на средневековых суевериях. Дизайн нового флага был разработан в Москве, и Северная Корея стала, таким образом, единственным социалистическим государством с «импортным» флагом, что показывает, до какой степени она тогда контролировалась СССР[309].

Поначалу новый флаг был сильно непопулярен на Севере – настолько, что один из депутатов Народного собрания Северной Кореи в нарушение всех традиций и канонов выступил с речью, в которой предлагал оставить старый флаг[310]. Однако так продолжалось недолго, и вскоре северокорейцы привыкли к новому символу.

Самого Ким Ир Сена, однако, намного больше, чем расцветка флага, занимал вопрос создания вооруженных сил. Сразу после прихода к власти Ким начал один за другим посылать запросы советской стороне, в которых просил вооружить и обучить солдат и офицеров для северокорейской армии, чтобы у будущей КНДР были свои полноценные армия, флот и даже военно-воздушные силы[311]. И 25-я армия, и Москва в целом не возражали, но генералам не хотелось, чтобы этот процесс выглядел слишком явно – ведь на бумаге СССР все еще вел переговоры о провозглашении единой Кореи. Поэтому поначалу вооруженные силы предусматривались как ряд парамилитарных формирований, и только в феврале 1948 года, после еще одного запроса Ким Ир Сена[312], Политбюро ЦК ВКП(б) формально дало добро на организацию северокорейских вооруженных сил[313]. 8 февраля была создана Корейская народная армия, тогда же состоялся ее первый парад в Пхеньяне.

В том же феврале 1948-го утратила остатки независимости последняя политическая сила в Северной Корее, неподконтрольная напрямую советской администрации, – Партия молодых друзей религии Небесного пути. Видя, что постоянное разделение страны становится неизбежным и что коммунисты не собираются уходить с Севера, руководство партии начало готовить мирные выступления против новой власти. Дата митингов была выбрана неслучайно – 1 марта, годовщина восстания 1919 года. По замыслу руководства партии это должно было стать впечатляющим символом: в 1919 году корейцы выступили против иноземных захватчиков и в 1948 году, 29 лет спустя, снова выходят против них.

Но из плана ничего не вышло: глава партии Ким Дальхён предал своих товарищей, сообщив об их планах властям и даже позволив им перехватить и арестовать связную, у которой были с собой партийные инструкции. Последовали массовые аресты. Это был конец любой независимой политической активности как для Партии молодых друзей, так и вообще для кого бы то ни было в Северной Корее[314]. Судьба самого Ким Дальхёна тоже сложилась незавидно – он стал жертвой чисток в конце 1950-х[315].

Весной 1948 года исчезли последние надежды на объединение Кореи; в разделении страны Север и Юг обвиняли друг друга. В апреле 1948 года Народное собрание Северной Кореи утвердило Конституцию КНДР[316]. Пока Конституция не вступила в силу, но это был вопрос ближайшего будущего. В мае Южная Корея провела выборы в Учредительное собрание, тем самым давая понять, что Сеул тоже готов к созданию отдельного государства на Юге.

Возглавил это государство южнокорейский политик Ли Сынман. С учетом его политических взглядов неудивительно, что первым лидером южнокорейского государства после окончания американского правления стал именно он. Ли – бывший активист движения за независимость – был одним из самых активных сторонников США в корейской политике. Он был женат на иностранке – австрийке Франциске Доннер – и даже свое имя по-английски записывал как Syngman Rhee – сначала имя, потом фамилию, на западный манер.

Днем, когда разделение Кореи прошло точку невозврата, стало 10 июля 1948 года. После вышеупомянутых южнокорейских выборов Политбюро ЦК ВКП(б) дало Штыкову директиву ввести в действие Конституцию КНДР[317]. 10 июля за это решение проголосовало (разумеется, единогласно) Народное собрание Северной Кореи. Сразу после полудня Ким Дубон снял старый флаг Великих начал, вывешенный в президиуме зала Народного собрания, и поднял на его место новый флаг КНДР. Чхве Ёнгон торжественно провозгласил: «Да здравствует Конституция Корейской Народно-Демократической Республики!»[318] Фактически это был первый день существования КНДР, хотя праздником «основания Республики» был в итоге провозглашен другой день – 9 сентября (об этом речь пойдет немного позже).

Следует отметить, что столицей страны по Конституции провозглашался не Пхеньян, а Сеул[319]. В черновике Основного закона присутствовала фраза, что «город Пхеньян будет столицей до создания объединенного правительства»[320], но в окончательный вариант это предложение не вошло: правительство Ким Ир Сена должно было заявить о своей легитимности на территории всей Кореи. Произошло это в ходе крайне необычной процедуры.

Предполагалось, что Народный комитет Северной Кореи будет переформирован в Кабинет министров КНДР на первой сессии нового парламента страны – Верховного народного собрания (ВНС). Выборы в ВНС на Севере состоялись 25 августа, по официальным данным, в них приняли участие 99,97﹪ избирателей. Конечно, все они проходили по одномандатным округам и в каждом округе был только один кандидат, как это обычно и бывало в социалистических странах.

Но Пхеньян утверждал, что выборы проходили не только на Севере. По официальной позиции Северной Кореи, на Юге тоже прошли тайные, подпольные выборы в ВНС КНДР. Можно было допустить, что какие-то южнокорейские коммунисты действительно организовали «тайные выборы» у себя на Юге, но при первом же взгляде на объявленную явку любой независимый наблюдатель мог понять, что здесь имела место фальсификация. По официальным утверждениям Пхеньяна, 77,52﹪ избирателей на Юге – больше трех четвертей электората – проголосовали на подпольных выборах в Южной Корее[321].

В принципе, над этим можно было бы посмеяться, если бы речь шла просто об одном из самых курьезных случаев политической пропаганды. Однако ситуация, похоже, была намного серьезнее. Судя по документам, очень похоже на то, что советское руководство – Штыков и его команда – действительно верили в эти абсурдные показатели. Например, в своем личном дневнике Штыков записал, что к 26 июля 110 000 сеульцев из 600 000 избирателей в столице уже проголосовали на выборах. Похожие цифры генерал-полковник приводил и для другого крупного города – Инчхона. Источником информации для Штыкова были данные Пак Хонёна, но Штыков не проявлял к его словам ни малейшего недоверия[322]. Поэтому сведения о «77,52﹪ проголосовавших» в результате были включены и в официальные отчеты, ушедшие в Москву[323].

Конечно, в южнокорейских документах нет никаких сообщений о том, что больше трех четвертей населения проголосовало на подпольных выборах. Фальсификация, похоже, произошла на низовом уровне – то ли цифры явки подделал Пак Хонён, то ли кто-то из его подчиненных. Но в любом случае советские генералы приняли эти результаты без тени сомнения. Надо помнить, что они – как и подавляющая часть людей – считали, что находятся на стороне добра и стоят за правое дело. Генералы верили, что они освободили Корею от японского ига и принесли корейцам самый передовой строй – социализм. Но тем не менее все равно впечатляет то, до какой степени Штыков и его команда были склонны к самообману. Уже сама по себе такая явка на подпольные выборы предполагала, что южнокорейский режим невероятно непопулярен и что при минимальных усилиях на Юге можно будет поднять восстание. В конце концов такая убежденность стала одним из факторов, приведших к началу Корейской войны. Как увидят читатели, когда в 1950 году Северная Корея начала войну, в Пхеньяне не сомневались, что с такой поддержкой им будет обеспечена быстрая победа.

2 сентября в Пхеньяне открылась первая сессия ВНС. Главным вопросом повестки дня был состав Кабинета министров, и его, конечно, решал не парламент КНДР, а советское руководство. 27 августа Штыков записал в своем дневнике предварительную конфигурацию кабмина[324], а 30 августа – окончательную[325]. 8 сентября за состав Кабинета министров проголосовало ВНС. Ким Ир Сен стал председателем кабмина, а Пак Хонён – одним из его заместителей и одновременно министром иностранных дел.

А на следующий день, 9 сентября, в стране не произошло абсолютно ничего важного. Конечно, само по себе вроде это не заслуживает упоминания, но вот только годом позже 9 сентября 1948 года было провозглашено днем создания КНДР. Похоже, что цель у этой фальсификации была чисто эстетическая. По-корейски «9 сентября» дословно будет «9-е число 9-го месяца»; такая дата выглядит красиво. Как и многие другие числа в северокорейской официальной истории, эта дата не имеет ни малейшего отношения к реальному ходу событий.

1 декабря 1948 года Южная Корея приняла Закон о государственной безопасности, объявлявший любую политическую деятельность коммунистического толка незаконной. К тому времени Трудовая партия Южной Кореи уже фактически ушла в подполье, и многие из ее членов бежали на Север. В таких условиях было принято решение объединить ее с ТПСК – как и правительство КНДР, единая Трудовая партия Кореи (ТПК) могла бы заявить, что представляет интересы всей Кореи. И тут перед советским посольством встал вопрос: а кто возглавит ТПК? Ведь на тот момент Ким Ир Сен был только зампредседателя ЦК ТПСК, председателем же был Ким Дубон. Свои амбиции имелись и у лидера южнокорейских коммунистов Пак Хонёна.

Это было важное решение, которое требовало прямого утверждения на самом верху. Как вспоминал один из участников событий, в Корею прибыла группа, посланная из Кремля, чтобы на месте оценить потенциальных кандидатов. После нескольких бесед на место главы ТПК был утвержден Ким Ир Сен[326]. Северная и Южная партии объединились в июне 1949 года, и Ким Ир Сен стал председателем ЦК новой, объединенной Трудовой партии Кореи. Наконец-то он стал во всех отношениях главным человеком в государстве; выше его находился только советский посол.

Конечно, в эти годы Ким Ир Сен занимался не только политикой. В конце 1940-х он начал искать свою первую жену Хан Сонхи, которую в 1930-х арестовали японцы. После того как Сонхи оказалась на свободе, она снова вышла замуж – за крестьянина-корейца. Скорее всего, супруги были напуганы тем, что бывший муж Хан Сонхи стал главой государства, решили отсидеться в тени и не выходить на контакт с Ким Ир Сеном.

Но когда Ким Ир Сен все-таки разыскал Хан Сонхи, то повел себя как честный человек. Он встретился с ней и рассказал, что нашел и покарал тех, кто предал Сонхи, сдав ее японцам. Ким Ир Сен вспоминал, как его бывшая жена вязала ему носки из своих волос, и пообещал, что никогда не забудет ее доброту. Ким с уважением отнесся к тому, что Хан Сонхи решила остаться с новым мужем, и в течение нескольких следующих лет Ир Сен и Сонхи оставались друзьями[327]. Кажется, что в глубине души Ким Ир Сен любил ее больше, чем Ким Чонсук.

Отношения же Ким Ир Сена с новой супругой были менее радужными. По ряду свидетельств, вождь регулярно изменял жене с любовницами[328]. Ким Чонсук была, понятно, совершенно не в восторге от такого поведения мужа, но Ким Ир Сен игнорировал ее жалобы.

Семейная жизнь вождя не была счастливой. Косвенно об этом свидетельствует то, что через много десятилетий, когда Ким Чонсук в официальной историографии была возвышена до единственной жены вождя – «героини антияпонской борьбы», северокорейские историки так и не смогли узнать имя ее матери. Судя по всему, за все годы совместной жизни Ким Ир Сен так и не поинтересовался у своей второй жены, а как, собственно, зовут его тещу.

Вскоре этой семье подошел неожиданный и по-настоящему трагический конец. В сентябре 1949 года Ким Чонсук умерла при родах, и их ребенок тоже родился мертвым[329]. Потерять жену и уже второго ребенка – страшный опыт для любого человека. Но то, что приготовил Ким Ир Сен стране в самое ближайшее время, принесло боль и страдания миллионам других семей.

Ни один конфликт в корейской истории не был сопоставим по разрушительности с войной 1950–1953 годов, которая унесла свыше полутора миллионов человеческих жизней.

На протяжении десятилетий, прошедших после завершения этого конфликта и до окончания холодной войны, бо́льшая часть исследователей в капиталистических странах считала, что Корейская война была начата по инициативе и указанию Кремля. На момент начала войны КНДР была, по сути, марионеточным государством Советского Союза и Ким Ир Сен исполнял любые указания Сталина, поэтому такое предположение выглядело совершенно логичным. И едва ли не самым шокирующим открытием, сделанным историками, получившими доступ к российским архивам, было то, что идея начать войну принадлежала не Москве, а Пхеньяну, а Сталин поначалу был против вторжения на Юг.

Сама мысль о нападении на Южную Корею принадлежит двум главным северокорейским политикам той поры – Ким Ир Сену и Пак Хонёну. Ким Ир Сен хотел «освободить» Юг и стать главой объединенного корейского государства, а Пак Хонён понимал, что именно на Юге находится его база поддержки – южнокорейские коммунисты – и что гипотетическое объединение Кореи под флагом КНДР значительно упрочит его позиции.

Сразу после своего назначения на пост главы нарождающегося государства Ким Ир Сен начал активно работать над созданием хорошо обученной и вооруженной армии, активно продвигая этот вопрос через советские инстанции. В 1948–1949 годах войска СССР и США покинули Корею, и Ким Ир Сену предоставился отличный шанс покончить военным путем с независимостью Юга, оставшегося без американской защиты. Одним из знаков продолжающейся милитаризации КНДР стало создание на северо-западе страны отдельной провинции Чаган для нужд военно-промышленного комплекса[330]. Бо́льшая часть ВПК КНДР располагалась в Чагане, и потому эта провинция стала самой закрытой частью страны.

1 января 1949 года Ким Ир Сен гневно обличил «предателей из южнокорейского сепаратного марионеточного "правительства"», которые выступали против вывода американских войск из Кореи. Ким Ир Сен возмущался тем, что эти «предатели» заявляли, что вывод войск приведет к северокорейскому вторжению. Через полтора года всем стало ясно, что опасения южнокорейцев были более чем обоснованны[331].

Ким был не единственным, кто задумывался о военном решении проблемы объединения полуострова. Об этом думал и Мао Цзэдун, причем китайский вождь размышлял о таком варианте еще до того, как гражданская война в Китае увенчалась его почти полной победой. 17 мая 1949 года, еще за несколько месяцев до провозглашения КНР, Мао сказал, что в случае межкорейской войны коммунистический Китай поможет армии КНДР продовольствием и вооружением[332].

Однако окончательное решение по такому вопросу мог принять только Сталин и никто другой. Прямой запрос в Кремль за подписью Ким Ир Сена с просьбой дать добро на вторжение вряд ли увенчался бы успехом, и Ким это прекрасно понимал. Поэтому вождь начал работать на «низовом уровне», пытаясь склонить на свою сторону посла СССР – им после образования КНДР стал генерал-полковник Терентий Штыков. С поддержкой Штыкова просьба Сталину имела бы более значительные шансы на успех.

Первый раз Ким Ир Сен поднял вопрос о возможной войне 12 августа 1949 года, то есть почти сразу после того, как стал председателем ЦК ТПК и окончательно утвердился во главе КНДР. Поначалу посол отнесся к этой инициативе скептически. Штыков сказал, что, если только Юг не нападет первым, о войне не может быть и речи[333]. Генерал-полковник был готов рассмотреть только вопрос об ограниченной операции по захвату Ончжинского полуострова, отрезанного от остальной Южной Кореи 38-й параллелью[334].

И здесь – в очередной раз – Мун Иль сыграл важнейшую роль в ключевом эпизоде корейской истории. Когда Мун поговорил с поверенным в делах СССР Григорием Тункиным, посольство стало колебаться. Раньше представительство СССР однозначно выступало против инициативы Ким Ир Сена и Пак Хонёна, но в этот раз отчет Тункина, ушедший в Москву, был довольно нейтральным[335].[336]

После того как Сталин получил доклад о предложениях Кима и Пака, он дал указание Тункину проанализировать ситуацию и доложить о боеспособности армий обеих Корей[337]. По итогам своей работы Тункин рекомендовал не проводить вторжение[338]. Сталин согласился с его мнением и запретил Пхеньяну нападать и на Ончжинский полуостров[339]. Ким Ир Сен и Пак Хонён были, естественно, огорчены таким ходом событий, но им пришлось подчиниться[340].

Но Ким Ир Сен решил, что еще не все потеряно. На обеде в Пхеньяне 17 января 1950 года находящийся в возбужденном состоянии вождь снова обратился к советским дипломатам, говоря, что южнокорейцев обязательно надо освободить и что он, Ким Ир Сен, постоянно только об этом и думает. Он несколько раз попросил одобрения Сталиным плана вторжения на Юг[341].

В этот раз Сталин был больше открыт к такой авантюре. Под влиянием каких факторов кремлевский вождь поменял свое мнение? Скорее всего, ключевым обстоятельством здесь стали успехи китайских коммунистов. В конце января 1950 года, когда на стол Сталину лег запрос из Пхеньяна, гражданская война в Китае уже подходила к концу и правительство Чан Кайши эвакуировалось на Тайвань, утратив контроль над материковым Китаем, попавшим под власть КПК. На это указывает и то, что как раз в это время сам Сталин принимал китайскую делегацию во главе с Мао Цзэдуном и министром иностранных дел Чжоу Эньлаем[342].

30 января 1950 года Сталин отправил телеграмму Штыкову, в которой он сообщил, что вторжение «нуждается в большой подготовке» и что «дело надо организовать так, чтобы не было слишком большого риска»[343]. Этот понедельник стал судьбоносным днем для Кореи. Теперь, когда Сталин одобрил план Кима и Пака, Москва и Пхеньян начали подготовку к вторжению.

Узнав, что его план по началу гражданской войны получил одобрение в Кремле, Ким Ир Сен был сильно воодушевлен. Он сказал Штыкову, что ему нужно будет встретиться со Сталиным[344]. 2 февраля Сталин телеграфировал Киму, что из соображений безопасности план следует держать в строжайшей тайне – даже от китайцев[345]. Сам кремлевский вождь при этом переговорил с Мао, который как раз находился в Москве, о возможной военной помощи КНДР, не упомянув при этом, однако, что целью этой помощи будет вторжение на Юг[346]. После того как запрос Ким Ир Сена в Кремль с просьбой вооружить три дивизии на средства СССР[347] был одобрен в Москве, северокорейский вождь пришел в восторг и несколько раз попросил Штыкова передать Сталину, как он, Ким, ему благодарен[348].

В Москве Ким Ир Сен провел почти целый месяц – с 30 марта до 25 апреля, в течение которого активно разрабатывался план вторжения[349]. Кима сопровождали Пак Хонён и Мун Иль[350]. Когда подготовка плана была завершена, Сталин проинформировал Мао Цзэдуна о том, что он одобрил предложение северокорейской стороны по подготовке атаки на Юг[351]. 15 мая с Мао встретился Ким Ир Сен и заручился полной поддержкой китайского вождя. По словам присутствовавшего на встрече Пак Хонёна, на этот раз руководитель КНР пообещал, что «если американцы примут участие в боевых действиях, то Китай поможет Северной Корее войсками»[352].

Вскоре Ким Ир Сен собрал совещание самых высокопоставленных северокорейских чиновников – своего рода «внутренний круг» руководства страны – и рассказал им о том, что скоро КНДР нападет на Южную Корею. Кроме Пак Хонёна, в круг доверенных лиц входили зампредседателя ЦК ТПК Алексей Хегай, председатель Президиума ВНС Ким Дубон, министр национальной обороны Чхве Ёнгон и министр юстиции Ли Сынёп. По свидетельству бывшего секретаря Ким Ир Сена, из этих людей скептически отнесся к плану только Чхве Ёнгон – министр национальной обороны опасался (как вскоре выяснилось, справедливо), что нападение на Юг может привести к американской интервенции[353].

Ким Ир Сен предложил начать войну в конце июня. Советские военные советники в целом полагали, что КНА нужно больше времени на подготовку, но в июле начинался сезон дождей, в который проводить наступательные операции было тактически неудобно, – и, поразмыслив, они нехотя приняли предложение Ким Ир Сена[354]. 15 июня была утверждена дата нападения – 25 июня, воскресенье[355]. С 12 по 23 июня части КНА выдвигались к 38-й параллели. В последний момент план наступления был заменен новым, предполагавшим наступательные операции по всему фронту – Ким Ир Сен побоялся, что противнику стало известно об изначальном плане наступательной операции[356]. 24 июня командиры дивизий КНА получили приказы о вторжении[357]. Война должна была начаться на следующий день. Оперативный план КНА предполагал полный разгром противника в течение 22–27 дней[358].

Наступление началось в 4:40 утра[359]. Атака северокорейской армии застала южнокорейцев врасплох[360]. Южанам потребовалось больше четырех часов, чтобы выйти на связь с президентом. Ли Сынман, как обычно по воскресеньям, уехал на рыбалку[361]. По свидетельству его секретаря, президенту нравилось по выходным проводить время в тиши сада, расположенного в одном из дворцовых комплексов Сеула, где он мог спокойно, за удочкой, подумать о государственных делах[362].

Немного раньше, в ночь на 25 июня, Ким Ир Сен приказал Алексею Хегаю собрать членов Кабинета министров и ряд других важных номенклатурщиков на чрезвычайное заседание. Когда все участники прибыли, Ким Ир Сен объявил, что КНДР подверглась нападению со стороны Юга и что он, как Верховный главнокомандующий, отдал приказ о контрнаступлении[363].

Строго говоря, Ким Ир Сен еще не был Верховным главнокомандующим – на эту должность он был назначен только 4 июля по указанию советской стороны[364], но, конечно, главным в его обращении было другое. Узнав о «вражеском нападении», члены северокорейской верхушки, разумеется, единогласно одобрили решение Ким Ир Сена о «контратаке». Похоже, что именно на этом совещании впервые прозвучала официальная северокорейская версия начала Корейской войны: «Юг напал на Север, но Север тут же перешел в контрнаступление». Разумеется, подобное утверждение не имело никакого отношения к реальности. Однако с учетом того, что южнокорейская армия действительно раньше устраивала провокации на 38-й параллели и что об этих провокациях с большим удовольствием писала северокорейская пресса (порой преувеличенно), многие в КНДР верили официальной версии, особенно в первые дни войны[365].

Начало боевых действий немедленно привело к изменению статуса Ким Ир Сена – теперь его стали называть «Вождем», хотя раньше так в КНДР называли только Ленина и Сталина. «Вождь нашего народа Полководец Ким Ир Сен ведет нас к победе» – так стала писать пресса вскоре после начала войны[366].

Поначалу бо́льшая часть пхеньянского руководства полагала, что начавшаяся война продлится недолго и очень скоро завершится полной победой КНДР. План Пхеньяна заключался в том, что нужно как можно скорее взять южнокорейскую столицу, а после падения Сеула руководство КНДР ожидало всеобщего восстания на Юге и падения режима Ли Сынмана[367]. Затем Корея будет объединена, а столица КНДР перемещена из Пхеньяна в Сеул – ведь этот город уже был де-юре объявлен столицей государства в Конституции 1948 года.

Действительно, после нескольких дней сражений стало ясно, что вооруженная советским оружием и боевой техникой КНА значительно превосходит по боеспособности южнокорейскую армию. Войска КНДР стремительно приближались к Сеулу, и жители начали покидать город. Отступление вскоре превратилось в паническое бегство. В ходе него произошла трагедия: южнокорейский полковник, получивший приказ взорвать мост через реку Хан, протекающую через Сеул, нажал на кнопку детонатора, не проверив, есть ли на мосту люди, а через него как раз шли беженцы. Погибло около 800 человек.

28 июня Сеул был взят Корейской народной армией. Ким Ир Сен выступил с обращением к жителям «освобожденной столицы КНДР»[368]. Однако при этом власти Северной Кореи решили пока остаться в Пхеньяне, а управлять Сеулом Ким Ир Сен отправил Ли Сынёпа. После взятия Сеула КНА, вместо того чтобы продвигаться дальше, начала праздновать падение вражеской столицы; министр национальной обороны Чхве Ёнгон отвел на это три дня[369].

Тем временем пхеньянское руководство постепенно начало понимать, что что-то пошло совсем не по плану. Никакого восстания в Южной Корее не наблюдалось, при этом дипломатическая ситуация в ООН становилась угрожающей. С 13 января по 1 августа 1950 года СССР бойкотировал заседания Совета Безопасности, требуя передать место Китайской Республики в ООН делегации КНР. В отсутствие советского представителя СБ ООН принял ряд резолюций, осуждающих северокорейское вторжение и выдававших государствам-членам санкцию на интервенцию под флагом Организации Объединенных Наций.

Уже через несколько дней после начала войны КНДР подверглась бомбардировкам ВВС США. Бомбардировки не были и близко столь интенсивными, какими они стали в будущем, но их было достаточно, чтобы посеять смятение в сердцах представителей северокорейской элиты. Уже к июлю многие члены руководства КНДР стали сомневаться в грядущей победе. Ким Дубон постоянно расспрашивал Ким Ир Сена о том, что собирается делать Советский Союз в связи с происходящим. Пак Хонён сказал, что им следует напрямую обратиться к СССР с просьбой об авиационной поддержке, а к КНР – с просьбой о вступлении в войну. Ким Ир Сен отругал обоих и велел им не раздражать его: он и так сильно нервничает[370].

Вождь сохранял оптимизм несколько дольше, чем его подчиненные[371]. В середине июля Ким Ир Сен возлагал большие надежды на успех КНА в битве за город Тэчжон, где северокорейские войска вступили в сражение не только с южнокорейцами, но и с передовыми частями американской армии. В нетерпении ожидая победы, Ким Ир Сен устроил разнос командующему фронтом Ким Чхэку и начальнику штаба фронта Кан Гону за долгое отсутствие результатов[372].

Тем временем на «освобожденных территориях» КНДР проводила в жизнь земельную реформу по-северокорейски, а солдаты учили местных жителей «Песне о Полководце Ким Ир Сене», вывешивали новые флаги и собирали митинги в честь Ким Ир Сена и Сталина[373]. Мужчин призывного возраста, как правило, мобилизовывали в КНА тут же, на месте. Тех южнокорейских чиновников, кто не успел бежать, арестовывали, а местами и расстреливали[374]. Приговоры утверждали «народные суды», и с той поры выражение «народный суд» вошло в южный вариант корейского языка как эвфемизм для быстрого и заведомо нечестного судилища.

Тэчжон был взят 20 июля. Битва увенчалась полной победой частей КНА – им удалось не только захватить город, но и взять в плен командующего американскими войсками генерал-майора Уильяма Дина. Однако эта внушительная победа оказалась пирровой. Несмотря на все надежды Пхеньяна, фронт южнокорейской армии упорно не хотел разваливаться и конца войне не было видно.

Примерно к середине августа Ким Ир Сен понял, что война идет совершенно не по тому сценарию, на который он рассчитывал. Мун Иль рассказал советским советникам, что он никогда не видел Ким Ир Сена в таком состоянии[375]. Враг продолжал сопротивляться, а над КНДР нависла угроза полномасштабной американской интервенции. К концу августа Ким Ир Сен признался Мун Илю, что он не уверен, сможет ли КНДР выиграть войну своими силами, и что он хочет попросить Китай о помощи. Мун Иль немедленно сообщил об этом советскому посольству[376].

Вскоре ситуация на фронте резко изменилась. 15 сентября США и их союзники начали десантную операцию в Инчхоне – портовом городе, расположенном рядом с Сеулом. Войска КНДР, обороняющие город, не могли ничего противопоставить армаде из 260 кораблей и 75 000 солдат. Попытки контратак КНА привели к тому, что обороняющиеся войска были почти полностью уничтожены: армия коалиции ООН приближалась к столице. Ким Ир Сен понял, что без иностранной помощи КНДР обречена. 21 сентября Политсовет ТПК официально обратился к КНР с просьбой о помощи[377]. Ситуация становилась все более отчаянной. Пхеньян потерял связь с министром национальной обороны Чхве Ёнгоном, командовавшим обороной Сеула. Ким отстранил Чхве Ёнгона от министерского поста и назначил новым министром самого себя[378]. Здесь Ким Ир Сен, скорее всего, подражал Сталину, заменившему в июле 1941 года маршала Тимошенко на посту наркома обороны самим собой. Впрочем, в случае Ким Ир Сена это, очевидно, было эмоциональное решение, так как уже в следующем месяце Чхве Ёнгон снова стал министром[379].

28 сентября Сеул был взят войсками ООН. На следующий день президент Ли Сынман вернулся в освобожденную столицу, и командующий коалиционными войсками генерал Макартур с гордостью обратился к нему, объявив, что Сеул снова принадлежит Южной Корее. Командование ООН решило не останавливаться на том, чтобы отбить у КНДР всю территорию Юга, а перенести войну севернее 38-й параллели. К 1 октября Сталин пришел к выводу, что «положение у корейских товарищей становится отчаянным»[380]. Он сообщил в Пекин, что КНР должна немедленно вступить в войну, но в то же время окончательное решение Сталин оставил за китайским руководством[381].

2 октября последовал ответ от Мао Цзэдуна. Он был весьма четкий: нет, Китай не будет вступать в эту войну. Послав несколько дивизий, добиться перелома в ходе военных действий будет нелегко, объяснял Мао, а китайская интервенция может привести к войне с США, которая неминуемо перерастет в мировую. Вступление в войну означало бы, что Пекину пришлось бы поставить крест на многих планах по восстановлению Китая после гражданской войны, да и общественное мнение в КНР вряд ли будет на стороне интервенции. Поэтому, писал Мао, будет лучше всего, если КНДР, «временно перенеся поражение, изменит форму борьбы на партизанскую войну»[382].

Москва была удивлена таким новостям[383]. Ведь еще в мае Мао Цзэдун обещал, что в случае необходимости Китай поможет КНДР войсками[384], а теперь китайский вождь говорил, что интервенция может привести к третьей мировой и что китайской армии будет не под силу сражаться с американцами[385].

Ким Ир Сен почувствовал, что это конец. Сломленный вождь позвал к себе Мун Иля и сказал ему, что все кончено, КНДР обречена, война проиграна и «если нам не помогут извне, то мы потеряем Корею». Мун Иль в тот же день сообщил об этом разговоре Штыкову, и посол сделал запись о нем в своем официальном дневнике[386].

На этом история Северной Кореи могла подойти к концу. Мао рассуждал рационально – посылать китайскую армию в новую войну было чрезвычайно опасным делом. Куда надежнее было бы соблюдать нейтралитет. Сеул начал готовиться к победе; Южная Корея выпустила марки по случаю грядущего объединения, на них был изображен южнокорейский флаг, поднятый над вершиной горы Пэкту. Для Ким Ир Сена же поражение означало, что ему или снова придется стать партизаном, или навсегда покинуть Корею и поселиться в изгнании в Китае или СССР. Сама же КНДР могла остаться в истории как странный курьез – государство, просуществовавшее около двух лет и уничтоженное из-за того, что его руководство недооценило, к каким последствиями приведет попытка завоевать соседа.

Но судьба Северной Кореи сложилась иначе. Под давлением Сталина Председатель Мао изменил свою позицию[387]. В шесть часов утра 8 октября Ким Ир Сен получил телеграмму, в которой пекинское руководство информировало его, что намерено помочь Пхеньяну[388]. И Ким Ир Сен, и Пак Хонён были вне себя от радости[389], но окончательное решение все еще не было принято. В Пекине продолжались ожесточенные дебаты: за ввод войск в Северную Корею выступал зампредседателя Центрального народного правительства Гао Ган[390], а Мао продолжал колебаться. 12 октября Мао Цзэдун связался с представителем Москвы и сказал, что китайские войска не будут вступать в войну[391].

Узнав об этом, Сталин приказал Ким Ир Сену эвакуироваться из Северной Кореи[392]. По-видимому, решающим фактором, определившим судьбу Северной Кореи, стало то, что в СССР в это время находился Чжоу Эньлай, в разговорах с которым Сталин высказал самую недвусмысленную поддержку китайской интервенции[393]. 13 октября Мао Цзэдун наконец согласился ввести войска КНР в Корею[394]. Сталин информировал об этом Пхеньян[395]. Поэтому теперь, хотя армии противника по-прежнему приближались к северокорейской столице, Ким Ир Сен знал, что он будет спасен. Времени, чтобы подготовиться к эвакуации города, было немного. Некоторые организации просто велели своим сотрудникам добираться пешком до Канге, временной столицы КНДР, хотя этот город располагался в 400 километрах к северо-западу от Пхеньяна[396].

В ходе эвакуации среди прочих проблем встал вопрос о заключенных в пхеньянских тюрьмах. В результате было принято решение некоторых из них расстрелять, а остальных – отправить пешим этапом в сторону Канге. Одним из тех, кто был убит еще в Пхеньяне, стал Чо Мансик, бывший глава Демократической партии и один из неудавшихся кандидатов на место вождя Северной Кореи[397]. Среди жертв марша смерти Пхеньян – Канге оказался и писатель Ли Гвансу, который считался основателем современной корейской литературы[398].

Ким Ир Сен оставался в столице до середины октября[399]. После этого он покинул Пхеньян и эвакуировался в направлении Синыйчжу; 25 октября он послал телеграмму из находящего неподалеку квартала Тэю[400]. В конце концов Ким Ир Сен добрался до Канге. С учетом ситуации на фронте практически наверняка он ехал туда через КНР.

Полный крах планов КНДР на быструю победу подкосил карьеру одного из организаторов этой войны – советского посла Терентия Штыкова. 22 ноября Штыкова отстранили от обязанностей, связанных с ходом войны, – ему было приказано передать эти дела прибывшему в Корею генерал-лейтенанту Владимиру Разуваеву. Для Ким Ир Сена новость была не из приятных: он опасался, что может стать следующим. Полагая, что избежать этого не получится, Ким Ир Сен сказал Штыкову и Пак Хонёну, что, возможно, и ему время подать в отставку с поста Верховного главнокомандующего[401]. Вскоре Политбюро ЦК ВКП(б) отозвало Штыкова в СССР[402] и через некоторое время понизило его в звании с генерал-полковника до генерал-лейтенанта[403]. Штыков больше уже не возвращался в Корею. В дальнейшем он служил на относительно важных постах, например советским послом в Венгрии[404], но после Корейской войны никогда уже не поднимался по карьерной лестнице на прежний уровень.

Что же касается Ким Ир Сена, в то время, когда вождь был в Канге, к нему поступила на работу секретарем молодая девушка по имени Ким Сонэ. Должность Сонэ называлась «сопровождающий секретарь», то есть она была своего рода домохозяйкой вождя. Ким Ир Сен и Ким Сонэ сблизились, и через какое-то время Ким Сонэ сообщила председательнице Союза демократических женщин Кореи Пак Чонэ, что она беременна. После этого Ким Ир Сен вступил с ней в брак «по залету»[405], и Ким Сонэ стала его третьей женой. Похоже, что от этой беременности родилась вторая дочь Ким Ир Сена, но ее имя и судьба пока остаются неизвестными.

Судя по всему, хотя Ким Ир Сен был верным мужем для своей первой жены Хан Сонхи (по крайней мере, никаких свидетельств о противоположном не существует), он изменял и Ким Чонсук, и Ким Сонэ. Ким стал заводить женщин на стороне[406], и через несколько лет после прихода к власти его гарем стал в какой-то степени институционализированным. Говорят, что заведовала им Пак Чонэ, и поэтому логично, что беременная Ким Сонэ обратилась именно к ней. С учетом того что Ким Ир Сен, похоже, видел в Ким Чонсук лишь некоторую замену Хан Сонхи, а брак с Ким Сонэ вообще стал для него вынужденным, можно понять, откуда пошли ростки неверности вождя по отношению ко второй и третьей женам.

Тем временем в Корейской войне наметился новый перелом. 19 октября китайская армия начала пересекать северокорейскую границу. В течение месяца, за который КНР собирала войска для нанесения удара, руководство южной коалиции не обращало внимания на сообщения о появлении китайских военных на приграничных территориях. Совершив пробную атаку, китайцы начали полномасштабное контрнаступление в конце ноября 1950 года. После нескольких сражений войска ООН стали отступать по всему фронту. Пхеньян был оставлен без боя; позже за это решение многие осуждали командующего Восьмой армией США Уолтона Уокера. Ким Ир Сен вернулся в столицу из Канге.

Мао недооценивал свою армию. «Армия китайских народных добровольцев» – так официально называли части китайской армии в Корее – была вполне боеспособна. Южане, американцы и их союзники продолжали отступать. Стало казаться, что Корейская война может закончиться победой коммунистов.

Командовал китайской армией Пэн Дэхуай – один из известнейших китайских военачальников, позже ставший маршалом КНР. Пэн Дэхуай и Ким Ир Сен сильно недолюбливали друг друга. Пэн был зол на Кима за то, что Китаю приходится искупать ошибки последнего ценой жизней множества солдат и командиров. Не скрывал он и своего невысокого мнения о талантах Кима в области военного дела[407]. По некоторым свидетельствам, в какой-то момент китайский командующий напрямую спросил северокорейского вождя: «Скажите, а кто в итоге начал Корейскую войну? Американские империалисты или все-таки вы?»[408] В архивных документах можно найти упоминания и о таком эпизоде: Кима, приехавшего в ставку Пэна, задержали и длительное время удерживали китайские часовые, хотя для Китая он был главой государства-союзника[409].

Несмотря на конфликты командующего с пхеньянским вождем, «китайские народные добровольцы» сражались весьма эффективно. Войска КНР прикрывали истребители, управляемые советскими летчиками, которым с ноября 1950 года разрешили вести боевые действия в небе Северной Кореи[410]. 4 января 1951 года войска КНР вошли в Сеул. В этот раз Южной Корее удалось полностью и вовремя эвакуировать столицу; город был пуст. Для южан сложилась чрезвычайная ситуация: командование войск ООН полагало, что коммунисты смогут занять весь Корейский полуостров, и раздумывало над созданием правительства в изгнании на острове Чечжу к югу от материковой части Кореи (план осложняла нехватка на острове источников питьевой воды)[411].

Но в это время в Корейской войне наступил новый, уже третий по счету, перелом. Генерал Уокер погиб в автокатастрофе, и его сменил новый командующий Мэтью Риджуэй, который проявил себя как талантливый и компетентный командир. Ему удалось поднять боевой дух войск и остановить китайское наступление. Через два месяца после взятия Сеула китайской армией войскам южной коалиции удалось отбить город. Сыграла свою роль и стратегическая установка Мао Цзэдуна – китайский вождь скорее полагал своей целью восстановление в Корее довоенного статус-кво, чем завоевание Южной Кореи[412].

Ситуация на фронте постепенно стабилизировалась. Понимая, кому он обязан в конечном счете своим спасением, Ким Ир Сен следил за тем, чтобы, несмотря продолжающиеся боевые действия и ущерб, нанесенный экономике страны войной, КНДР исправно продолжала поставлять в СССР обещанные советской стороне минеральные ресурсы[413].

Конечно, Киму хотелось, чтобы китайцы отбили для него Сеул[414], но Пекин и Москва решили, что пришло время для дипломатии. Противники начали переговоры в июле 1951 года в городе Кэсоне, расположенном сразу к югу от довоенной границы[415].

Обе стороны понимали, что война должна окончиться компромиссом. И Республика Корея, и КНДР продолжат существование. Довольно быстро удалось прийти и к консенсусу, что между двумя Кореями должна быть установлена демилитаризованная зона[416].

Но несколько позиций оставались спорными. Во-первых, как проводить послевоенную границу – по довоенной 38-й параллели или же по текущей линии фронта? Соцстраны настаивали на первом варианте, силы ООН – на втором.

Во-вторых, как быть с военнопленными? ООН, естественно, предложила, что те, кто хочет вернуться, должны получить такую возможность, но вместе с тем следует пойти навстречу и тем, кто захочет остаться на Севере или на Юге. Переговорщики соцстран стояли за безусловную репатриацию всех военнопленных. Американцы ответили категорическим отказом, и первый этап переговоров оказался сорван.

Второй этап начался 25 октября 1951 года – уже не в Кэсоне, а в деревне Нольмулли, которую специально для переговоров переименовали в Пханмунчжом. Изначальное название было из числа тех корейских слов, которые не могли быть записаны китайскими иероглифами, а КНР была одной из сторон переговоров. Так что, по сути, переименование деревни было реверансом в сторону Китая. Новое название, означающее «Место с деревянной дверью», неофициально использовалось еще со времен корейско-японской войны XVI века. В итоге оно как нельзя лучше подошло этой деревне, которая действительно стала дверью между Севером и Югом.

Пока шли переговоры, ВВС США проводили массированные бомбардировки Северной Кореи. При бомбежках использовались зажигательные бомбы, поэтому, даже когда для атак намечались чисто военные цели, избежать жертв среди мирного населения было невозможно. В результате этой кампании в больших городах КНДР три четверти, а порой и больше территории было полностью разрушено бомбежками[417].

Переговоры продолжались, но не всем заинтересованным сторонам импонировала идея мира. Генерал армии США Дуглас Макартур, бывший командующий войсками южной коалиции, предложил Вашингтону использовать свое самое смертоносное оружие: уничтожить армию противника атомными бомбами[418]. Все это происходило до изобретения водородной бомбы, посеявшего в человеческих сердцах страх перед ядерной войной; на применение атомного оружия еще не существовало абсолютного табу.

Хотя план Макартура и был отвернут Вашингтоном, но возможно, что у него было и еще одно – и весьма долгоживущее – последствие. Об идеях Макартура узнали в Северной Корее, и Пхеньян стал активно использовать их в своей пропаганде. Неизвестно, повлияли ли на Ким Ир Сена в первую очередь планы американского генерала, но вскоре после этого эпизода вождь пришел к выводу, что у КНДР должно быть собственное атомное оружие. Первые признаки интереса Северной Кореи к ядерному вооружению появились во второй половине 1950-х годов[419], а 9 октября 2006 года, через двенадцать лет после смерти Ким Ир Сена, КНДР впервые испытала атомную бомбу.

После стабилизации линии фронта северокорейский вождь смог уделять больше времени невоенным вопросам. 15 апреля 1952 года ему исполнилось сорок. В тот юбилейный день свет увидела исправленная биография Ким Ир Сена. В ее новой версии «Корейская народно-революционная армия» Кима уже «принимала участие» и в кампании против Японии в августе 1945 года в Корее[420]. Прошло всего семь лет после поражения Японской империи, но миф о КНРА, когда-то придуманной советской администрацией, начал развиваться и эволюционировать. В том же 1952 году пресса КНДР стала, поначалу осторожно, называть Ким Ир Сена «Великим Вождем»[421], хотя это словосочетание стало его основным титулом только в 1960-х.

Переговоры о перемирии продолжались вплоть до 1953 года, так как стороны никак не могли прийти к консенсусу по вопросу о военнопленных. Похоже, что, кроме всего прочего, переговоры тихо саботировались Москвой и Сеулом. Для Сталина продолжение войны означало, что США сосредоточатся на Корее и поэтому в меньшей степени будут наращивать свое присутствие в Западной Европе[422]. Возможно, Сталин даже хотел, чтобы в войне как можно дольше сражались и китайцы, хотя, конечно, вряд ли он предвидел возможность будущего раскола с Мао. С другой стороны, президент Южной Кореи Ли Сынман все еще надеялся, что войну можно будет выиграть, и сама мысль о том, что по итогам перемирия половину Кореи придется отдать «проклятым коммунистам», вызывала у него отвращение.

4 сентября 1952 года в ходе консультаций руководства СССР, КНР и КНДР по поводу переговоров о перемирии случился один курьезный эпизод, ярко характеризующий тогдашнее отношение Ким Ир Сена к Сталину. Кремлевский вождь спросил у Пэн Дэхуая, есть ли в китайской армии ордена. Получив отрицательный ответ, Сталин прочел китайцам небольшую лекцию о том, что в настоящей армии должны быть и ордена, и звания, и знаки различия, а иначе это не армия, а партизанский отряд[423]. Присутствовавший на встрече Ким Ир Сен подумал, что это камень и в его огород – ведь в сформированной из парамилитарных отрядов КНА офицерских званий пока не было, а были только должностные категории (комбат, комбриг и т. д.), как в раннем СССР.

Не дожидаясь специального указания из Москвы, в последний день 1952 года КНДР ввела офицерские звания для командиров КНА[424]. И их названия, и соответствующая им униформа были почти полностью скопированы с советских образцов[425]. Однако самые высшие звания КНА немного отличались от советских аналогов, и очень скоро всем стало ясно, под кого были внесены эти изменения. 7 февраля 1953 года Ким Ир Сен получил высшее в КНА звание Маршала КНДР, а министр национальной обороны Чхве Ёнгон – следующее за ним звание вице-маршала[426]. Униформа Кима была во многом скопирована с той, которую носил Сталин, вплоть до того, что к ней тоже прилагалась маршальская звезда. Однако здесь было и различие – погоны у Кима были не совсем советского типа. На погонах маршальской формы Сталина[427] герб страны был расположен рядом с пятиконечной звездой, а на форме Ким Ир Сена – наложен на звезду. Символически ставить себя совсем на один уровень с советским вождем Ким еще не решался. Впрочем, уже в следующем году, буквально через несколько месяцев после смерти Сталина, Ким Ир Сен поменял свои погоны на «герб со звездой» – как у покойного кремлевского вождя[428]. Теперь Киму было нечего бояться.

Сталин умер 5 марта 1953 года. В Северной Корее, как и во всем соцлагере, начался траур по вождю народов. Правительство КНДР выпустило воззвание по случаю кончины «прозорливого и мудрого вождя и учителя всех трудящихся мира, освободителя и самого близкого друга корейского народа – генералиссимуса Сталина»[429]. В Москву была направлена траурная делегация.

Со смертью Сталина переговоры пошли быстрее – новое советское руководство было настроено закончить войну по возможности быстрее[430]. Вопрос о пленных в конце концов был разрешен, когда Сеул в одностороннем порядке выпустил из лагерей тех военнопленных, кто не хотел возвращаться на Север. Скорее всего, это было самое гуманное решение Ли Сынмана за всю его президентскую карьеру, но стоит помнить, что он принимал его в том числе и по политическим соображениям. Как и надеялся Ли, демарш Сеула чуть было не привел к срыву переговоров. Но воюющим сторонам наконец удалось достичь компромисса.

Граница, установленная Соглашением о перемирии, проходила по линии фронта на июль 1953 года. Она стала межкорейской границей на многие десятилетия; на момент написания книги граница между Севером и Югом все еще проходит по этой линии. КНДР утратила больше территории, чем приобрела; среди территорий, отошедших Югу, была и дача Ким Ир Сена у города Сокчхо. Но, с другой стороны, в состав Северной Кореи вошел крупный город Кэсон.

Наконец два года переговоров подошли к концу. Советское руководство опасалось за безопасность Ким Ир Сена и категорически не рекомендовало ему ехать в Пханмунчжом подписывать перемирие[431]. Вместо вождя КНДР на церемонии представлял генерал армии КНА Нам Иль. Южная Корея наотрез отказалась подписать соглашение, но послала своего наблюдателя на церемонию. Им был генерал-лейтенант Чхве Доксин, который много позже оказался на Севере и прожил остаток дней в КНДР (пока что неясно, оказался ли генерал там добровольно или был похищен).

27 июля 1953 года в Пханмунчжоме, в мрачной атмосфере все еще продолжающейся войны, генерал Нам Иль, командующий китайской армией Пэн Дэхуай и представитель войск ООН генерал-лейтенант Уильям Харрисон подписали перемирие. В 10:11 была поставлена последняя подпись. Это сделал Нам Иль, после чего молча вышел из здания, где проходила церемония, и направился в Пхеньян, чтобы отдать соглашение на подпись Ким Ир Сену. Генерал Харрисон держался менее замкнуто, но и он вежливо отказался давать комментарии журналистам. Американский военачальник сел в вертолет и улетел в сторону базы ООН в уездном городе Мунсан, где соглашение подписал главнокомандующий силами ООН генерал Марк Кларк[432].

Когда Нам Иль приехал в Пхеньян, то Ким Ир Сен, одетый в белую маршальскую форму, подписал это соглашение в присутствии нескольких больших чиновников. Двое из них позднее стали жертвами чисток и были удалены со всех фотографий, публикуемых в КНДР.

В тот же день, в 22:00, перемирие вступило в силу, и самая страшная и кровавая война в истории Кореи подошла к концу. Жертвами ее стали около миллиона человек.

Очень быстро северокорейские власти поняли, что перемирие следует подавать не как ничью, а как славную победу КНА[433]. С тех пор в КНДР подписание перемирия в Пханмунчжоме называют «победой в Отечественной освободительной войне». При этом в официальных публикациях акцент никогда не делается на трагедии войны и ужасе массового братоубийства. Вместо этого на Севере говорят о славных подвигах солдат, уничтожавших врагов родины. Ниже я привожу цитату из «Гордой песни о гвардейских частях» – довольно типичной северокорейской композиции на военную тему:

Часто говорят, что в Корейской войне не было победителей. Но был один человек, который многое выиграл от этого страшного конфликта. Война дала Ким Ир Сену возможность постепенно освободиться от абсолютного контроля со стороны СССР. И Ким Ир Сен вскоре использовал появившуюся автономию от Советского Союза, чтобы избавиться от своих оппонентов в руководстве КНДР и стать полноправным и неограниченным властителем Северной Кореи.

Три года войны подошли к концу. Пришло время восстанавливать страну. Кампания ВВС США привела к тому, что большая часть Северной Кореи лежала в руинах, но благодаря широкомасштабной помощи СССР и КНР восстановительные работы шли довольно бодрыми темпами[434]. Ким Ир Сен тоже обзавелся новым домом у холма Мансу в Пхеньяне. Для вождя это было удобное место: ведь неподалеку располагалось советское посольство[435].

Министерству внутренних дел КНДР было поручено, в числе прочих функций, заниматься снабжением Ким Ир Сена всем необходимым – естественно, бесплатно. Фрукты и овощи ему и другим членам высшего руководства выращивали в специальном госхозе, а в дом вождя доставляли минеральную воду из источника в уезде Кансо, которую он очень любил. Куда бы ни выезжал Ким, его сопровождал грузовик, который вез с собой все, что может потребоваться вождю. В сопровождение Ким Ир Сена обязательно входил повар[436]. В пользовании у вождя было восемь машин – пять советского производства и три американских[437].

Ким Ир Сен мог спокойно наслаждаться комфортом послевоенной жизни. Теперь, когда боевые действия подошли к концу, он переключил свое внимание на внутреннюю и внешнюю политику. И здесь его главной целью было избавление от контроля над управлением страной со стороны СССР.

Во многих южнокорейских публикациях времен холодной войны можно было увидеть словосочетание «северные марионетки», подразумевающее, что северокорейский режим не суверенен, а подчинен Москве. До начала войны этот термин, в принципе, был довольно точен – ведь все важные и даже значительную часть не столь важных решений в стране принимала советская администрация, а после 1948 года – советское посольство, а вовсе не Ким Ир Сен. Ситуация изменилась с началом боевых действий. Сталин хотел от Кима, чтобы тот проявлял самостоятельность и инициативу, а не просто ждал, пока решение за него примет посольство или Кремль[438]. Во время предыдущей войны – Великой Отечественной – Сталин понял, что если он начнет отдавать прямые указания на местах о том, как надо вести боевые операции, то, скорее всего, сделает только хуже. Этот опыт кремлевский вождь перенес и на Корею.

Посмотрим теперь на северокорейское руководство послевоенных лет. Его можно было условно поделить на четыре группы[439]. Первая группа состояла из самого Ким Ир Сена и его товарищей по партизанскому движению в Маньчжурии и 88-й бригаде. Вторая группа – из советских корейцев. Третья группа объединяла корейцев из Китая, связанных с Мао; в основном эти люди вернулись в Корею в 1945 году. Наконец, в четвертую группу входили те, кто был связан c подпольем в колониальной Корее.

Эту схему в целом можно признать довольно точной, но, конечно, в ней были и исключения: например, часть элиты составляли люди, не имевшие никакого отношения к партизанам Маньчжурии, но которые стали сразу придерживаться линии на полное повиновение Ким Ир Сену. Наверное, самым известным из них был основатель политической полиции КНДР Пан Хаксе, советский кореец, служивший в прокуратуре в годы Большого террора[440]. Безусловная верность Киму позже спасла ему жизнь.

В целом Ким Ир Сен стремился к тому, чтобы возвышать лично преданных ему людей и избавляться от остальных. До начала войны в верхушку северокорейской элиты входили председатель ЦК ТПК Ким Ир Сен, заместители председателя Пак Хонён и Алексей Хегай, председатель Президиума ВНС КНДР Ким Дубон, министр юстиции Ли Сынёп и министр национальной обороны Чхве Ёнгон. Напомню, что именно эти люди входили в тот внутренний круг, которому была доверена информация о готовящемся вторжении на Юг. К тому времени, когда Ким Ир Сен добился неограниченной власти, все остальные члены этого круга, кроме Чхве Ёнгона, были мертвы, а Чхве Ёнгона лишили звания вице-маршала и перевели на чисто представительскую должность.

В Северной Корее был один человек, который почувствовал, что ситуация в стране меняется к худшему, еще задолго до того, как Ким Ир Сен начал большую чистку руководства страны: Мун Иль. Мун – секретарь вождя, его доверенное лицо и, возможно, человек, волей или неволей приведший Ким Ир Сена к власти, – обладал непревзойденным политическим чутьем. Когда в 1951 году Мун Иль увидел, что вождь иногда демонстрирует недовольство им, то мудро предпочел покинуть страну и вернуться в Советский Союз[441].

Мун принял совершенно правильное решение: после его отъезда ситуация в Северной Корее начала быстро меняться. Первой целью Ким Ир Сена стал Алексей Хегай. Сразу вычистить Хегая Ким не посмел: Сталин вряд ли бы одобрил ликвидацию неформального лидера советских корейцев в КНДР. Поэтому Ким Ир Сен ограничился понижением в должности своего потенциального конкурента. Это произошло в ноябре 1951 года, когда Хегая перевели с поста заместителя председателя ЦК ТПК на должность зампредсовмина.

Следующими стали Пак Хонён и Ли Сынёп. Оба они были выходцами из коммунистического подполья колониальных времен и, таким образом, входили в единственную конкурентную Киму группу в руководстве, у которой не было своей страны-покровителя. Поэтому справиться с ними для Ким Ир Сена было проще, чем с остальными. Весной 1953 года, еще до заключения перемирия, Пак и Ли были сняты со всех постов и обвинены в измене родине[442]. Ли Сынёп был арестован почти сразу после предъявления обвинений[443], а Пак Хонёна поначалу поместили под домашний арест[444]. Вскоре после смерти Сталина в КНДР выехала советская делегация, которая встретилась с Ким Ир Сеном и попыталась намекнуть ему, что «положение изменилось, старые методы не подходят»[445], но Ким предпочел сделать вид, что намека не понял.

После снятия Пака и Ли Ким Ир Сен вновь сосредоточил свое внимание на Алексее Хегае. Хегай уже находился в состоянии сильного стресса из-за своего понижения в должности, а на заседании кабмина Ким Ир Сен и его подручные снова подвергли Алексея резкой критике, почти прямым текстом сказав, что зампредсовмина могут вскоре перевести на еще более низкий пост. Хегай попросил помощи у советского посольства, но вместо поддержки получил холодный и формальный ответ от его сотрудников[446]. 2 июля 1953 года зампредсовмина нашли мертвым – и, скорее всего, мы никогда так и не узнаем точно, был ли он убит или же покончил с собой[447].

В августе 1953 года, сразу после «победы в Отечественной освободительной войне», был публично осужден Ли Сынёп. В прессе развернулась широкая информационная кампания, целью которой было объяснить читателям, что Ли и его соратники были американскими шпионами[448].

В 1955 году Ким Ир Сен начал нападать и на китайскую фракцию. Пак Иру – ранее министр внутренних дел и позже министр связи КНДР – был арестован и подвергнут допросам[449].

Наиболее прозорливые члены других фракций начали подозревать, что если они не ответят Ким Ир Сену, то их судьба закончится очень печально. Самую серьезную атаку на вождя совершил зампредсовмина Пак Чханок. В апреле 1955 года этот циничный, холодный и в чем-то характером напоминавший самого Ким Ир Сена выходец из СССР, заручившись поддержкой формального главы парламента КНДР Ким Дубона, поставил вопрос об отставке Ким Ир Сена с поста председателя Совета министров. Его аргументация была проста в своей наглости – Ким «слишком загружен» работой. Пост председателя ЦК ТПК при этом должен был сохраниться за Ким Ир Сеном[450].

Как показывают разворачивавшиеся параллельно с происходившими событиями процессы в Болгарии и Венгрии, если бы предложение Пак Чханока удалось претворить в жизнь, оно бы вполне могло в итоге стоить Ким Ир Сену власти. Ведь в двух восточноевропейских странах отстранение диктатора прошло в два этапа, на одном из которых у него отбирали государственный, а на другом – партийный пост.

Позиции главы Болгарии Вылко Червенкова впервые были ослаблены, когда в 1954 году Болгарская коммунистическая партия ликвидировала его пост генерального секретаря. В 1956-м Червенкова понизили в должности с председателя Совета министров до вице-председателя, тем самым отстранив от верховной власти. На смену диктатору пришел более либеральный Тодор Живков[451]. В Венгрии был реализован похожий сценарий: в 1953 году главу государства Матьяша Ракоши отстранили от должности предсовмина, а в июле 1956 года под советским давлением Ракоши был вынужден написать письмо с просьбой об отставке с поста первого секретаря ЦК Венгерской партии трудящихся[452].

Так что в итоге, если бы Ким Ир Сен тогда был снят с поста предсовмина, вполне возможно, что через год-другой – особенно после XX съезда КПСС – ему бы пришлось попрощаться и с креслом председателя ЦК.

Однако, в отличие от Червенкова и Ракоши, Ким сумел справиться с атакой. Поначалу вождю удалось отложить обсуждение вопроса о своей возможной отставке, а когда речь об этом все-таки зашла, себе на смену он предложил самого непопулярного члена Политсовета – Чхве Ёнгона. Никто не хотел видеть в кресле предсовмина этого туповатого солдафона, и элита смирилась с тем, что, возможно, Ким Ир Сен будет меньшим злом на данном посту[453]. Многие из них позже поплатились жизнью за свою ошибку.

Тем временем чистки продолжались. 15 декабря 1955 года Особый трибунал Верховного суда КНДР приговорил Пак Хонёна трижды к смертной казни и трижды к конфискации всего имущества[454]. Судя по документам и свидетельствам, на процессе Пак не до конца понимал, как ему следует себя вести. В глубине души бывший зампред ЦК ТПК мучительно осознавал, что происходящее судилище – чистой воды фарс. Тем не менее он все же пытался доказать свою невиновность суду и бывшим товарищам, отказываясь верить, что Ким Ир Сен просто собирается его убить, оформив убийство через приговор суда. В определенной степени Пак Хонён даже пытался убедить себя, что, возможно, что-то из того, в чем его обвиняют, и имеет под собой реальную основу. Не может же процесс в Верховном суде его родной КНДР быть фальшивкой от начала и до конца![455]

У некоторых других обвиняемых хватило мужества и честности, чтобы признаться себе в том, что происходит на самом деле. По свидетельствам очевидцев, один из них – Лим Хва, известный левый поэт колониальных времен, – написал в тюрьме свое последнее стихотворение. Оно называлось «Проклинаю тебя, красная диктатура»[456].

Руководство КНДР решило выпустить стенограмму процессов над Пак Хонёном и Ли Сынёпом[457]. В будущем от такой практики отказались; ее сочли чрезмерно либеральной.

Стоит заметить, что если бы Пак Хонён (да и кто-то другой из осужденных) был настоящим шпионом, то, несомненно, это вызвало бы панику и у Ким Ир Сена, и у советского посольства. Второй человек в государстве – и вдруг агент американцев! Пришлось бы проверять всю информацию, к которой имел или мог иметь доступ Пак Хонён, менять все возможные шифры для шифропереписки. Несомненно, последовали бы оргвыводы, и, конечно, о таком грандиозном провале контрразведки вспоминали бы потом десятилетиями. Конечно, на деле ничего такого не произошло, так как все заинтересованные стороны понимали, что процесс над Паком чисто политический, а выдвинутые против него обвинения полностью сфабрикованы[458]. Как саркастически заметил в 1957 году советский дипломат, «в последнее время в ТПК слишком часто возникают "враждебные и антипартийные группировки"». Эта цитата показывает, что Москва понимала и, в общем, не сильно возражала против того, что делал Ким Ир Сен[459].

Чистке подверглись и многие чиновники рангом ниже, но не все они оказывались в камере смертников. Судьба осужденных зависела как от политических обстоятельств, так и просто от настроения Ким Ир Сена. Некоторым разрешали покинуть страну. Других просто понизили в должности. Но в любом случае теперь все эти люди были политически нейтрализованы.

Чистки были основным, но не единственным методом, который Ким Ир Сен использовал для укрепления личной власти и избавления от советского контроля над собой. Еще одной тактикой вождя было обращение к национализму. Национализм вообще идеология притягательная: обычно людям не нравится чувствовать, что они находятся под властью чужаков. Как показала разворачивающаяся примерно одновременно с описываемыми событиями история деколонизации, смену диктатора, назначенного извне, на местного тирана не так уж и сложно преподнести как «освобождение». Зачастую это удавалось даже в тех случаях, когда жизнь жителей бывшей колонии при новом «начальнике» становилась хуже во всех отношениях.

Поэтому Ким Ир Сен начал периодически упоминать в своих речах, что образование в стране должно меньше ориентироваться на Советский Союз, что КНДР хороша сама по себе и что корейцы должны в первую очередь думать о своей истории и традициях, а только во вторую – о советском опыте[460]. В Советском Союзе к национализму «малых наций» относились с большим пониманием, и поэтому эта кампания не вызвала особенно сильного неприятия в Москве. К тому же осторожный Ким Ир Сен регулярно делал все необходимые высказывания о том, что СССР – это великая страна – предводитель социалистического лагеря.

Занялся северокорейский вождь и чисткой языка от заимствованных слов. К тому времени в северном варианте корейского языка образовалось большое количество русизмов, и в середине 1950-х явно заимствованные из русского термины (например, слово «комиссия») заменяли на более традиционные корейские (типа вивонхве)[461]. Однако множество выражений, почерпнутых из советского социолекта, так и остались в языке КНДР – ведь национализм для Ким Ир Сена был не самоцелью, а только инструментом для укрепления личной власти.

В послевоенные годы между двумя Кореями шло еще одно, невидимое сражение. Это была битва за сердца японских корейцев. На момент капитуляции империи в 1945 году в японской метрополии оставалось больше двух миллионов корейцев. Кто-то уехал туда в поисках лучшей жизни, кто-то – учиться, многие были призваны в рамках трудовой мобилизации в конце Второй мировой войны[462]. Когда Япония подписала Сан-Францисский мирный договор с союзниками, завершивший семь лет послевоенной американской оккупации, Токио официально признал независимость Кореи, что означало, что корейцы, живущие на Японских островах, утрачивали японское подданство и должны были сделать выбор между Сеулом и Пхеньяном.

В этой борьбе Пхеньяну очень сыграл на руку тот факт, что глава Южной Кореи Ли Сынман фанатично ненавидел Японию. Во время его правления Сеул отказывался установить дипломатические отношения с Токио, а Ли Сынман порывался даже отвергнуть японскую помощь во время Корейской войны[463]. Японских корейцев Ли фактически бросил на произвол судьбы, не делая вообще ничего, чтобы облегчить их возвращение на родину[464].

В этих условиях Пхеньян развернул в Японии активную кампанию за репатриацию корейцев в КНДР, а для того, чтобы руководить этим процессом, в стране была создана Ассоциация северокорейских граждан в Японии (АСГЯ). В середине 1950-х многие корейцы Японии откликнулись на призывы АСГЯ и уехали в КНДР. Покинуть страну они уже не могли. Токио тихо поддерживал эту кампанию: чем меньше в стране останется корейцев, симпатизирующих коммунистам, тем лучше для страны, решили японские власти.

Примерно в это же время в Северной Корее стали активно использовать слово «чучхе», известное далеко за пределами страны. Оно появилось в корейском языке для отражения немецкого термина Subjekt («субъект»)[465]. Читатели, знакомые с работами Карла Маркса, возможно, помнят, как этот философ рассуждал о том, что та или иная социальная группа является «субъектом», то есть движущей силой истории, а другая группа – «объектом», то есть силой ведомой. Именно переводом этого узкого значения термина Subjekt и было слово «чучхе».

В середине 1950-х оно употреблялось в рамках осторожной антисоветской кампании, проводимой Ким Ир Сеном: КНДР должна была стать «чучхейской», то есть «субъектной» страной, не следующей слепо заграничным примерам. Такое философское осмысление этой кампании, судя по всему, впервые пришло в голову одному из заместителей Ким Ир Сена – Ким Чханману; по крайней мере, так утверждалось в документах советского посольства[466]. Ким Чханман получил образование в Китае: в 1928 году он окончил университет Чжуншань, и китайско-корейские философские термины типа «чучхе» были естественной частью его лексикона. На тот момент это был всего лишь термин, до появления «идей чучхе» в качестве государственной идеологии прошло целое десятилетие.

Работая над ослаблением советского контроля над страной, Ким Ир Сен, конечно, должен был неусыпно следить за реакцией советского посольства: допусти он ошибку, и посол мог поднять вопрос о смещении Кима с должности. И здесь Ким Ир Сену в очередной раз повезло. 17 июня 1955 года в Пхеньян был назначен новый посол Василий Иванов. Прибытие Иванова ознаменовало начало новой политики Москвы в отношении своего посольства в КНДР. До назначения в Пхеньян Иванов работал зампредседателя Совета министров РСФСР. Понятно, что перевод с руководящего поста в важнейшей республике СССР на должность посла в небольшой соцстране означал для Иванова крах карьеры.

«Сбросы» проштрафившихся чиновников на должность советского посла в КНДР продолжались всю хрущевскую эпоху. Как увидят читатели, такая политика привела к катастрофическим последствиям. Путь Иванова позже повторили двое его коллег – Александр Пузанов (в 1957–1962 годах) и Василий Московский (в 1962–1965 годах). Интересно, что даже должности до их отправки в КНДР, были почти идентичны: Пузанов работал первым заместителем предсовмина РСФСР, а Московский – заместителем, как раньше Иванов. Хотя Московский, несмотря на отсутствие опыта, оказался талантливым дипломатом, к тому моменту, когда он был назначен в Пхеньян, было слишком поздно: посредственный Иванов и совершенно некомпетентный Пузанов полностью потеряли управление КНДР.

Беспомощность советских послов имела не только политические, но и экономические последствия. Послевоенный экономический курс Ким Ир Сена был намного более независимым от СССР, чем раньше. Ким стремился подражать ранней сталинской, а не маленковско-хрущевской экономической модели. Поэтому, в частности, северокорейский вождь чрезвычайно энергично взялся за коллективизацию сельского хозяйства[467]. Как и когда-то в Советском Союзе при Сталине, ресурсы, извлеченные из сельского хозяйства, направлялись в тяжелую промышленность.

Тогдашнее советское руководство не могло позволить себе напрямую осудить такой курс. КНДР считалась народной демократией, активно строящей социализм, а строить социализм полагалось, идя по тому же пути, который прошел СССР. Многие в Москве после смерти Сталина сомневались в правильности его курса, но пока сталинские методы управления страной не были официально осуждены.

Политика коллективизации принесла свои трагические плоды уже в конце 1954 года, когда в стране перестало хватать зерна, чтобы прокормить людей. Чиновники, пытаясь выполнить план, облагали крестьян дополнительными поборами, так что у колхозников не оставалось средств, чтобы содержать себя и свои семьи[468]. Бывало, что с людей взимали вдвое больший налог, чем полагалось по закону[469]. Некоторые северокорейские чиновники были сильно обеспокоены происходящим; часть из них делилась своими тревогами с советским посольством, надеясь, что Москва повлияет на ситуацию[470].

Первоначальной реакцией Ким Ир Сена на происходящее стали повсеместное закручивание гаек и запрет на частную торговлю рисом по всей стране, объявленный 5 декабря 1954 года[471]. Конечно, такие меры только усугубили проблему. Появились первые сообщения о голодных смертях. В условиях общегосударственного кризиса и давления со стороны советского посольства[472] Ким Ир Сен отступил. Правительство отменило запрет на торговлю рисом[473], снизило налогообложение крестьян и закупило за границей необходимое зерно[474]. Это спасло жизни немалому числу северокорейцев. Но проблема была в том, что вождь считал такое отступление временной мерой. Ни тогда, ни десятилетия спустя Ким Ир Сен не осознал, что плановая экономика в принципе не способна поддерживать интенсивный рост.

Дипломаты из более либеральных стран соцлагеря были в ужасе от того, что происходило. Сотрудник болгарского посольства признался своим советским коллегам, что во время визита в северокорейскую больницу ему было больно видеть истощенных корейцев и что он с горечью думал о том, что Пхеньян пытается скрыть происходящее в стране от дипкорпуса «братских стран»[475].

Примерно в это же время в КНДР началось движение «Чхоллима», названное по имени крылатого коня из корейской мифологии. Это была довольно типичная для социалистических стран кампания по экономической мобилизации. Ее главной целью было мотивировать рабочих трудиться больше за ту же зарплату. Хотя такие кампании, лишенные материальной стимуляции труда, были не очень-то эффективны, КНДР регулярно проводила их и в последующие годы[476].

В целом можно сказать, что после смерти Сталина сталинизм продолжал жить и развиваться в Северной Корее. Методы, которыми руководствовался Ким Ир Сен, были, несомненно, сталинскими. В определенной степени Ким Ир Сен следовал модели раннего сталинизма с куда большим рвением, чем его к этому призывал сам Сталин в последние годы своей жизни[477]. Хотя Ким не возражал, когда продукты для него и его семьи закупались на рынке[478], но, когда речь шла о стране в целом, Ким Ир Сен проводил твердую линию на создание плановой экономики, максимальную централизацию и государственное распределение товаров по квотам и карточкам. В 1950-х Москва все еще ограничивала его свободу действий, и он не мог полностью перестроить экономику под свое видение. В будущем, когда ситуация изменилась, именно это он и сделал.

Культ Ким Ир Сена тоже продолжал развиваться, приобретая черты, которых не было в культе Сталина, по модели которого он был когда-то создан. Например, в книге, изданной в 1955 году, имя и цитаты из Ким Ир Сена печатались особым жирным шрифтом; в сталинском СССР такой традиции никогда не было[479].

Наконец, еще одной типичной чертой сталинизма было маниакальное стремление руководства видеть в проблемах, с которыми сталкивалась страна, происки иностранных разведок. КНДР не стала исключением: государство даже выпускало специальные учебники, объясняющие, как надо ловить шпионов[480].

Семья Ким Ир Сена выросла за первое послевоенное десятилетие. Ким Сонэ родила двух сыновей. Пхёниль родился в 1954-м, а Ёниль – в 1955 году. Но в эти же годы Ким Ир Сен потерял одного из своих самых близких и дорогих друзей – первую жену Хан Сонхи. Говорят, что Сонхи пришлось не по душе то, что Ким Ир Сен жил вместе с Ким Сонэ. Хан Сонхи сказала вождю, что создавать новую семью после смерти Ким Чонсук – это неуважение и к памяти его второй жены, и к той любви, которая была между ними, Ир Сеном и Сонхи. Ким Ир Сен почувствовал себя оскорбленным и перестал общаться с Хан Сонхи и поддерживать ее семью. Сонхи позже умерла простой рабочей[481].

Прежде чем перейти к следующей главе, стоит еще раз бросить взгляд на политическую обстановку в Северной Корее тех лет. Итак, Пак Хонён и его товарищи из числа подпольщиков колониальной Кореи были фактически уничтожены. Фракция советских корейцев была ослаблена, ее члены все больше тяготели к союзу с выходцами из Китая. Последняя, решающая битва за власть в Северной Корее развернулась между Ким Ир Сеном и этой неофициальной оппозиционной коалицией.

25 февраля 1956 года стало поистине историческим днем, навсегда изменившим весь социалистический лагерь. В этот день на XX съезде КПСС первый секретарь ЦК Никита Хрущев выступил с речью, осуждающей сталинское наследие. Хрущев говорил немыслимые вещи. Тот, которого считали непогрешимым вождем народов, отдавал приказы о казни невинных. Он был не верным учеником Ленина, а человеком, исказившим ленинские заветы. Сталин, говорил Хрущев, был никуда не годным руководителем, и его ошибки принесли много страданий и горя советским людям[482].

Не будет преувеличением сказать, что эта речь произвела грандиозный эффект на все человечество. Хрущев открыл дорогу радикальной либерализации социалистических стран. Из тюрем выходили политические заключенные. Ослаблялась цензура, в печати стали появляться публикации, о которых раньше нельзя было и помыслить. Ни одна речь в мировой истории не повлияла на улучшение жизни такого числа людей за столь короткий срок, как это историческое выступление Никиты Хрущева.

Северная Корея была одной из стран, на политическую жизнь которых речь оказала самое непосредственное влияние. Когда делегата от КНДР на XX съезде, вице-маршала Чхве Ёнгона, как и остальных иностранцев, не пустили на закрытое заседание, вряд ли он представлял, что произойдет в этот день. Для части северокорейской элиты речь Хрущева стала сигналом того, что начинаются новые времена. КПСС обвинила Сталина в создании собственного культа, узурпации власти в ущерб деятельности ЦК, самоуверенном и бездарном руководстве армией во время войны – и много кто в ТПК мог показать пальцем на человека, которому можно было бы предъявить сходный, если не вообще тождественный список обвинений.

В пхеньянских верхах стал оформляться заговор против вождя[483]. Главной движущей силой этого заговора стали выходцы из Китая. Советская фракция была ослаблена, а фракция коммунистов-подпольщиков колониальных времен практически уничтожена. Неофициальным лидером заговорщиков считался Чхве Чханик, один из заместителей Ким Ир Сена по Кабинету министров. В случае победы оппозиции он должен был встать во главе ТПК[484]. Чхве Чханик был выходцем из китайской фракции. В Китае он прожил около десяти лет, в течение которых тесно сотрудничал с КПК.

Это был странный союз тех, кто желал перемен, тех, кто не любил Ким Ир Сена, тех, кто стремился избавиться от своих врагов в ЦК, и тех, кто просто жаждал власти. Некоторые из членов оппозиции, включая Чхве Чханика, ранее помогали Ким Ир Сену в его атаках на своих противников, включая советских корейцев[485]. Но теперь всю эту необычную группу объединяла одна цель: свержение Ким Ир Сена.

Заговорщики практически не владели искусством политической интриги, что в конце концов и обрекло их на поражение – ведь их враг был в этом искусстве искушен, как очень немногие.

19 марта Ким Ир Сен получил копию речи Хрущева[486]. Вождь понимал, что эта речь таит в себе огромную угрозу его власти и что ему надо действовать, и действовать быстро. Первой реакцией Кима было заявить, что в ТПК действительно существовал культ личности, но не Ким Ир Сена, а Пак Хонёна, а теперь проблема решена, Пак вместе со своим культом вычищен из партийных рядов и ТПК идет вперед, к новым победам[487].

Конечно, едва ли Ким мог рассчитывать, что на этом вопрос можно будет закрыть. Заговор против вождя продолжал разрастаться. Оппозиционеры стали осторожно кидать пробные шары в сторону других членов Центрального комитета, пытаясь выяснить, можно ли будет рассчитывать на их поддержку. В ходе этих переговоров о заговоре узнали и лоялисты, которые поспешили поделиться информацией с Ким Ир Сеном.

Первым большим партийным мероприятием в Северной Корее, состоявшимся после речи Хрущева, стал III съезд ТПК. Съезд открылся 23 апреля, на следующий день после празднования очередной годовщины дня рождения Ленина. Мероприятие длилось шесть дней. Съезд прошел в относительно спокойной обстановке: к тому времени оппозиция совершенно не была готова к атаке на Ким Ир Сена. Более того, один из противников вождя – посол КНДР в СССР Ли Санчжо – допустил стратегическую ошибку: он дважды передавал в президиум съезда записки с предложениями обсудить проблему культа личности[488]. Из этой затеи ничего не вышло: выступления на съезде подверглись цензуре со стороны отделов ЦК ТПК, остававшихся верными Ким Ир Сену[489].

Ли Санчжо продолжал отстаивать свои взгляды даже после съезда, когда ему пришлось столкнуться лицом к лицу с лоялистами. Конечно, в итоге это привело к тому, что Ким Ир Сен узнал о настроениях части своих сторонников и противников. Несмотря на предложения наиболее ретивой части своей группировки, хитроумный вождь решил, что отзывать Ли Санчжо с поста посла в СССР прямо сейчас неразумно – пхеньянскими делами могут заинтересоваться в Москве, – и приказал отпустить Ли обратно в Советский Союз[490].

Тем не менее в общем и целом после закрытия III съезда, с точки зрения внешнего наблюдателя, позиции Кима в стране стали заметно прочнее. О том, что к такому выводу пришли даже люди, далекие от Северной Кореи, свидетельствует следующий пассаж из аналитической записки британского министерства иностранных дел, составленной меньше чем через месяц:

«На настоящий момент можно сказать, что Ким Ир Сен сумел преодолеть атаку на культ личности, атаку, в которой он сам выглядел самоочевидной целью. Похоже, что его личному положению ущерб нанесен не был; съезд переизбрал его председателем Центрального комитета»[491].

Зримым проявлением сохранения старых порядков было и то, что, по тогдашнему свидетельству болгарского дипломата, между собой северокорейские чиновники продолжали называть Ким Ир Сена «хозяин»[492].

Для победы оппозиции ей требовалось сместить Ким Ир Сена с главного поста в стране – председателя ЦК ТПК. Органом, имевшим на это юридические полномочия, был сам Центральный комитет[493].

Таким образом, чтобы принять резолюцию об отстранении Ким Ир Сена, оппозиционерам нужно было большинство в ЦК. Центральный комитет состоял из 71 члена, то есть для принятия резолюции было необходимо 36 голосов. Первоначальный расклад выглядел не в пользу оппозиции. 34 из 71 члена ЦК были назначены впервые в апреле 1956 года. Многим из «новичков» не хватало ни политического капитала, ни смелости, чтобы бросить вызов председателю ЦК. Из одиннадцати полных членов Президиума только двое или трое выглядели сочувствующими оппозиции[494]. Наконец, часть оппозиционеров была сама не вполне уверена в своей цели: некоторые считали, что, возможно, их старого товарища Ким Ир Сена стоит просто строго, но по-дружески покритиковать, а не прямо сразу смещать с должности.

С учетом этого разумнее всего для оппозиционеров было бы не привлекать к себе внимания, вести себя максимально лояльно на всех заседаниях ЦК, а тем временем тайно выйти на СССР и попросить Москву официально рекомендовать ТПК сместить Ким Ир Сена – и выступить в поддержку такой инициативы, когда она будет поставлена на обсуждение. Но стратегия, в итоге выбранная заговорщиками, была намного менее рациональной: они начали открыто выражать недовольство ситуацией в стране на встречах партийного руководства[495] и даже в ходе личных встреч с вождем[496]. Конечно, единственное, чего они добились таким путем, – показали Ким Ир Сену, чего от них можно ожидать и кого ему следует опасаться.

Однако настоящая битва была впереди. Похоже, еще до III съезда вождь начал подозревать Чхве Чханика и подумывать о том, чтобы исключить его из Президиума ЦК, но в итоге решил пока это не делать[497]. В официальных мемуарах Ким Ир Сена сказано, что о заговоре ему сообщили несколько больших чиновников, включая Нам Иля[498], что, судя по всему, подтверждается документами[499]. Одно из сообщений – возможно, самое первое – вождь получил, когда находился с визитом в СССР. Узнав о том, что происходит, Ким Ир Сен резко помрачнел; стало понятно, что он отнесся к новостям крайне серьезно[500]. Похоже, что Ким не был до конца уверен, на чьей стороне играет Нам Иль: в мае он подверг его критике вместе с Чхве Чхаником[501]. Для вождя это было тревожное, полное неопределенности время.

У Ким Ир Сена была еще одна причина нервничать по поводу будущего. Когда северокорейский вождь был в Советском Союзе, его вызвали в Президиум ЦК КПСС и подвергли проработке за существование в стране культа личности и отсутствие внимания к уровню жизни простых людей. Ким имел все основания полагать, что в Кремле подумывают о его смещении, а противостоять Москве напрямую пока не мог.

Высокопоставленный сотрудник посольства СССР в КНДР – советник Филатов – сообщил оппозиции о том, что северокорейского вождя критиковали в Москве[502]. Часть оппозиции, воодушевленная новостями, решила, что теперь самое время пойти и рассказать Ким Ир Сену о том, что они знают, – и потребовать уступок. Понятно, что это решение стало еще одной стратегической ошибкой: вождь выслушивал оппонентов, кивал, обещал пойти навстречу, а тем временем мобилизовывал своих сторонников для грядущего противостояния на пленуме ЦК[503].

Наконец менее наивная часть оппозиции прибегла к стратегии, о которой, говоря объективно, ей стоило задуматься еще несколькими месяцами раньше: они стали выходить на советское посольство. 5 июня Чхве Чханик договорился о встрече с послом[504]. Иванов встретился с ним, как и планировалось, 8 июня. Лидер оппозиции сказал послу, что в Северной Корее есть множество проблем: фракционность, непотизм, нападки на советских корейцев, продолжающийся поток грязи в адрес покойного Алексея Хегая, некомпетентность некоторых приближенных Ким Ир Сена, повсеместная бедность, нехватка духа XX съезда КПСС в партийной работе, отсутствие критики культа личности и сам культ Ким Ир Сена[505]. Чхве не стал заявлять напрямую, что Кима следует сместить с должности, но сказал, что Ким Ир Сену надо дать такой совет, чтобы тот к нему прислушался[506].

К началу августа оппозиция начала заметно нервничать. Советское посольство не вмешивалось в ситуацию напрямую, а в случае, если бы оппозиционеры рискнули вынести вопрос на пленум ЦК, то, скорее всего, им вряд ли удалось бы набрать необходимые 36 голосов. У заговорщиков появилась новая идея – ослабить группу поддержки Ким Ир Сена, исключив некоторых из его сторонников из состава Центрального комитета, чтобы таким образом повысить процент поддержки оппозиции в ЦК[507]. Ким Ир Сен мастерски нейтрализовал этот маневр: вождь заявил, что и сам частично несет ответственность за то, в чем обвиняют его подчиненных, и, таким образом «распылив» ответственность, добился того, что все его сторонники остались в составе ЦК[508].

Однако у оппозиции был и еще один важный приверженец – Ли Санчжо, тогдашний посол КНДР в СССР. У дипломата имелся прямой доступ к Кремлю, и он мог обратиться к Москве с просьбой о политической интервенции. 9 августа Ли Санчжо сообщил советскому руководству о планах заговорщиков. Их основная цель состояла в отстранении Ким Ир Сена от руководства ТПК. По плану, пост председателя ЦК должен был занять Чхве Чханик. Ким Ир Сен остался бы председателем Кабинета министров, но должность главнокомандующего КНА при этом планировалось передать Чхве Ёнгону[509]. Оппозиция на тот момент полагала, что Чхве Ёнгон – делегат от ТПК на XX съезде КПСС – поддержит их выступление, хотя события повернулись по-другому[510].

Но пхеньянская часть оппозиции так ничему и не научилась. Вместо того чтобы соблюдать конспирацию, они продолжали открыто критиковать Ким Ир Сена – прямо перед грядущим пленумом ЦК ТПК. Ким знал, что вопрос о власти решится на этом пленуме. Вождь готовился к противостоянию, тайно передавая указания своим сторонникам и параллельно оказывая давление на часть оппозиционеров, пытаясь заставить их замолчать[511]. Верный Киму министр внутренних дел Пан Хаксе послал во все районы Пхеньяна переодетых в штатское сотрудников министерства[512].

Днем решающей битвы стало 30 августа 1956 года. Бывают дни, которые определяют ход истории на десятилетия вперед, и этот четверг стал для Северной Кореи именно таким днем.

К открытию пленума Центрального комитета Ким Ир Сен знал, кто и когда поведет на него атаку. На его стороне было большинство; вождь был готов к бою. Пленум начался с доклада самого Кима о его визите в СССР и другие соцстраны. О культе личности вождь упомянул в конце доклада, заявив, что эта проблема в ТПК существовала, но не носила масштабного характера и, по сути, уже во многом решена.

Следующим по очереди выступал Ким Тхэгын, председатель профкома провинции Северная Хамгён. Его речь восславляла ТПК и содержала нападки на профсоюзы и Министерство труда – организации, возглавляемые оппозиционерами[513].

Третьим взял слово член оппозиции – министр торговли Юн Конхым. Юн встал со своего места и начал говорить: «Мое выступление будет посвящено существующему в нашей партии культу личности и его серьезным последствиям»[514]. В какой-то момент Юна прервали, но черновик его речи сохранился в архивах[515]. Вот самые важные цитаты из черновика этого судьбоносного выступления:

«Он [Ким Ир Сен. – Ф. Т.] сам грубо попирает внутрипартийную демократию, зажимает критику. Эти действия полностью противоречат уставу партии и ленинским нормам партийной жизни; это означает подрыв революционных марксистско-ленинских принципов. <…>

В течение всех 10 лет отдел агитации и пропаганды ЦК партии безжалостно подавлял все взгляды, относящиеся к анализу существующей в Корее действительности и не совпадающие с установками, данными товарищем Ким Ир Сеном. <…>

В целях дальнейшего укрепления и развития нашей славной партии ЦК следует принять решение об идеологии культа личности, центром которой является товарищ Ким Ир Сен, и о ее серьезных последствиях. Предлагаю также передать это решение вместе с протоколами пленума на обсуждение всей партии».

Как видим, речь была написана вполне в духе обычной коммунистической ортодоксии и не была особенно радикальной. Юн не призывал к немедленному отстранению Ким Ир Сена от руководства – только к осуждению его культа. Однако все присутствующие, включая и Юн Конхыма, и Ким Ир Сена, понимали, что из такого осуждения с неизбежностью последуют оргвыводы. Иными словами, человек, осужденный Центральным комитетом, уже не мог его возглавлять – и вскоре на новом пленуме ЦК было бы принято решение о смещении Ким Ир Сена с поста председателя.

Конечно, Ким не мог допустить, чтобы резолюция Юна была принята ЦК. Речь Юн Конхыма прерывалась[516] выкриками сторонников вождя: «Что вы клевещете?», «Разве ТПК фашистская или буржуазная партия?»[517]. В поддержку министра высказался только Чхве Чханик[518]. Юн заявил, что устав ТПК систематически нарушается, и в качестве примера привел назначение министра национальной обороны Чхве Ёнгона на должность зампредседателя ЦК. Кто знает, возможно, именно из-за этой ремарки Чхве Ёнгон в конце концов решил поддержать Ким Ир Сена? Вице-маршал Чхве встал со своего места и в бешенстве заорал на Юна: «Да ты охренел, что ли, засранец?! Я когда с японцами сражался, ты императору "ура" кричал!»[519]

Пленум ЦК теперь уже походил скорее на пьяную драку в кабаке, чем на организованное заседание. Стоял невообразимый ор; в воздухе звучали оскорбления. Два члена ЦК – Пак Чханок и Пак Ыйван – призвали к порядку.

Ким Ир Сен ответил на речь Юн Конхыма, заявив, что давать реакционным, антипартийным элементам продолжать выступления нет необходимости, и поставил на голосование вопрос о прекращении прений. По сути, именно это голосование стало голосованием о пути, по которому пойдет Северная Корея[520].

Только семь членов ЦК проголосовали против. Большинство поддержало Ким Ир Сена, и всем присутствующим в зале стало очевидно, что вождь выигрывает сражение. Чхве Чханик и Пак Ыйван немедленно предложили отменить решение и продолжить дебаты; конечно, этот жест отчаяния успеха не возымел. Нам Иль выступил осторожнее – он осудил Юна и назвал его выступление антипартийным, но предложил все равно дать ему договорить. Это предложение также было отклонено. Лоялисты стали кричать: «Разгромим и уничтожим!», недвусмысленно намекая на то, какая судьба ждет оппозицию[521]. Увидев, что его выступление не получает поддержки, Юн Конхым покинул зал заседаний. Ким Ир Сен объявил перерыв[522].

Остаток дня был посвящен резкому осуждению действий проигравшей оппозиции. Верные Ким Ир Сену члены ЦК выступали с речами, полными гнева и угроз в адрес тех, кто посмел посягнуть на авторитет вождя. Чхве Чханик попытался было что-то сказать, но был тут же заглушен лоялистами[523].

Что же до Юн Конхыма, то он не вернулся после перерыва, и вождь не преминул этим воспользоваться. «Здесь отсутствует Юн Конхым, – сказал Ким Ир Сен. – Для члена парткомитета отсутствовать на заседании без причины – значит нарушать партийный устав. Это антипартийный поступок. Я предлагаю в качестве наказания исключить его из партии. Кто за – прошу поднять руки». В этот раз только один человек посмел проголосовать против решения, предложенного вождем. Это был Со Хви, глава профсоюзов КНДР, бывший, судя по тому, что о нем известно, самым либеральным и одновременно самым смелым политиком во всей истории КНДР[524].

На стороне Ким Ир Сена было явное большинство. В итоге на следующий день пленум принял резолюцию, осуждающую оппозицию за «фракционный заговор»[525]. Резолюция по-прежнему называла их «товарищами» и даже упоминала «существовавший в нашей партии в идеологической сфере слабо проявленный культ личности», но эти формулировки никого не обманывали. Оппозиционеры были обречены.

Судя по всему, они и сами это осознавали. После того как 30 августа Юн Конхым и Со Хви обнаружили, что у них в квартирах отключены телефоны[526], они поняли, что их единственный шанс сохранить себе жизнь – это немедленно бежать из страны в дружественную китайской фракции КНР. Юн и Со встретились с двумя другими членами своей фракции, сели в машину одного из них (номера машин Юн Конхыма и Со Хви были хорошо известны властям) и немедленно выехали в сторону реки Ялу, протекающей по китайско-северокорейской границе.

Четверка беглецов прибыла к границе утром. В реке они увидели лодку, а в ней – рыбака: мужчина ловил рыбу в Ялу. Беглецы подозвали рыбака, который немного оробел, увидев перед собой таких больших чиновников, и предложили купить у него рыбу за очень хорошую сумму. Рыбак согласился, и четверка попросила у него лодку, чтобы они могли добраться до острова на середине реки и устроить там пикник. Добравшись до острова, беглецы действительно остались там на какое-то время – скорее всего, чтобы не вызывать подозрений, а потом перешли вброд на китайскую сторону. Их задержал китайский пограничный патруль, а когда о том, что происходит, узнал Мао, Великий Кормчий распорядился дать всем четверым убежище в КНР[527].

Этим людям удалось спастись, но оппозиция Ким Ир Сену в КНДР потерпела полное поражение. Четверо беглецов остались в Китае и никогда уже не вернулись на родину, а их соратники сидели в Пхеньяне в ожидании своего неизбежного конца.

Но у оппозиции оставался еще один, последний шанс на победу. В далекой Москве посол Ли Санчжо узнал, что его товарищи проиграли в противостоянии с Ким Ир Сеном. Теперь он был единственным человеком, который мог бы спасти ситуацию.

Ли Санчжо решил обратиться напрямую к Никите Хрущеву. В письме посол попросил первого секретаря ЦК КПСС вмешаться в происходящее в КНДР. Ли Санчжо рассказывал Хрущеву о своих товарищах, несправедливо исключенных из состава ЦК за критику Ким Ир Сена, и предлагал несколько вариантов действий. Самым радикальным из них было откомандирование представителя ЦК КПСС в Пхеньян, чтобы тот созвал новый пленум ЦК ТПК и исправил «ошибки», допущенные на предыдущем заседании[528].

В итоге северокорейскую оппозицию обрек на окончательное поражение недостаток решимости со стороны Ли Санчжо. Ли не посмел напрямую просить Хрущева о смещении Ким Ир Сена. Кроме того, похоже, посол и сам до конца точно не понимал, как правильно поставить вопрос перед ЦК КПСС. С одной стороны, в глубине души Ли Санчжо отдавал себе отчет, что выбор здесь стоит простой: или Ким Ир Сена отправят в отставку, или очень мрачная судьба будет ждать и самого Ли, и его товарищей, и его страну. С другой стороны, послу очень хотелось верить, что все происходящее – всего лишь странное недопонимание между старыми друзьями и что если Кима по-товарищески покритиковать, то вождь осознает свои ошибки и исправится. Ведь Ким Ир Сен – тоже коммунист, тоже революционер. Как же он может не понимать, что происходит?!

План Ли Санчжо был принят к действию, и даже в несколько более радикальной форме, чем предлагалось в самом решительном варианте из предложенных послом. После внутренних консультаций и переговоров с Пекином[529] ЦК КПСС отправил совместную советско-китайскую делегацию в Пхеньян. Сопредседателями делегации были заместитель Хрущева Анастас Микоян и бывший командующий китайскими войсками в Корее Пэн Дэхуай; вспомним, как Ким Ир Сен и Пэн Дэхуай не сошлись характерами во время Корейской войны… Микоян и Пэн заставили Кима отступить. 23 сентября 1956 года новый пленум ЦК ТПК, созванный под сильным советско-китайским давлением, был вынужден признать, что «товарищей» наказали слишком сурово, и частично отменил решение августовского пленума. Однако, что характерно, несмотря на прямое давление Пэна и Микояна[530], Чхве Чханик был восстановлен только в составе ЦК, а не в составе Президиума, чтобы полностью исключить любую возможность того, что он снова сможет бросить вызов Ким Ир Сену, и подчеркнуть, что Чхве по-прежнему считается виновным[531].

Здесь Ким Ир Сен использовал свою обычную стратегию. Когда на него оказывалось сильное внешнее давление, вождь отступал настолько, насколько это было необходимо для сохранения власти. Потом он ждал, пока внимание чужаков будет занято чем-то еще, и начинал потихоньку отыгрывать утраченные позиции. Можно предположить, что этому ценнейшему навыку Ким научился еще во время службы в партизанских отрядах КПК – во время чистки «членов Группы за народное благосостояние» он спас себе жизнь именно таким образом. И такая тактика снова сыграла ему на руку, позволив остаться у власти. Вскоре оппозиционеров подвергли новой, уже окончательной чистке.

Для Ким Ир Сена это было время сильнейшего стресса: поначалу он боялся, что Микоян и Пэн могут лишить его власти. Позже Северная Корея довольно мелко отомстила сопредседателям совместной делегации: их сделали, пользуясь выражением Джорджа Оруэлла, «нелицами». В северокорейских энциклопедиях нет ни единого упоминания ни об Анастасе Микояне, ни о Пэн Дэхуае, даже несмотря на то, что последний командовал китайской армией во время Корейской войны.

Тем не менее Ким Ир Сен вышел из схватки полным победителем: все эти события, поначалу казавшиеся серьезным вызовом, брошенным его власти, в результате привели к тому, что позиции вождя только упрочились.

В заключение стоит сказать еще одну вещь об августовском пленуме и сопутствовавших ему событиях. Было бы не совсем правильно воспринимать это противостояние как битву между сталинистами и умеренными коммунистами хрущевского типа. И в китайской, и в советской фракциях были как люди, стремившиеся к более гуманному управлению страной, так и сторонники сталинских методов. Однако важнее всего то, что лидер оппозиции Чхве Чханик не производил впечатления ни умеренного человека, ни потенциального реформатора. До 1956 года он принимал активное участие в кимирсеновских чистках; обвиняли его и в коррупции[532]. Нет свидетельств о том, что до 1956 года Чхве призывал пощадить кого-то из несправедливо осужденных, да и в ходе заговора он производил впечатление человека, в первую очередь заинтересованного во власти, а не в реформах.

Кроме того, Чхве Чханик был китайским протеже, а на 1956 год части китайской армии все еще дислоцировались в КНДР, давая Китаю возможность влиять на происходящее в стране. Гипотетическая победа Чхве Чханика над Ким Ир Сеном вполне могла привести к тому, что Северная Корея стала бы сателлитом КНР и вскоре испытала бы на себе все ужасы «развитого маоизма».

Но, несмотря на все вышесказанное, Чхве Чханик все равно был меньшим злом по сравнению с Ким Ир Сеном. Чхве вряд ли назначил бы своего сына наследником, и маоистская Северная Корея прекратила бы существование с его смертью, а кимовская КНДР пережила Ким Ир Сена как минимум на три десятилетия. Кроме того, и экономическая политика Кима в последующие годы напоминала о самых худших проявлениях Большого скачка в Китае. Как и КНР Мао Цзэдуна, Северная Корея Ким Ир Сена проводила в жизнь один из самых радикальных вариантов политики военного коммунизма. Единственной существенной разницей здесь стало то, что в КНДР не произошло «культурной революции» по пекинскому образцу. Тем не менее в 1960-х годах судьба Северной Кореи в итоге сложилась не легче, а, скорее всего, даже еще тяжелее, чем судьба Китая при Мао.

Даже после того, как Микоян и Пэн не сместили Ким Ир Сена с поста председателя ЦК, это был еще не конец. Внутрипартийная оппозиция вождю была разгромлена, но Советский Союз по-прежнему сохранял огромное влияние в Северной Корее. Только после еще одной, последней политической игры Ким Ир Сен наконец освободился от советской опеки.

Вскоре после смерти Сталина одной из важнейших доктрин в СССР стало положение о необходимости «коллективного руководства» страной. Подразумевалось, что один человек не должен занимать все ведущие должности в государстве; надлежит распределять власть между несколькими членами политической элиты.

Через некоторое время после исторической речи Хрущева на XX партсъезде советское посольство в КНДР стало советовать Ким Ир Сену провести такое «разделение полномочий» в Северной Корее. На тот момент Ким занимал две должности: председателя Кабинета министров, что делало его главой госаппарата КНДР, и председателя ЦК ТПК, что означало, что он возглавляет и партию. По мнению посольства, одну из этих должностей следовало передать кому-то еще.

Когда Ким Ир Сен услышал, что Советский Союз «советует» так поступить, он задумался о том, какую линию поведения ему стоит избрать. Официально считалось, что КНДР – суверенное государство, а СССР не вмешивается в его политику. На практике же до смерти Сталина «совет» советского посла был приказом, обязательным к исполнению. Но теперь, после речи Хрущева, началась новая эпоха, и, возможно, она скажется и на его отношениях с посольством – примерно так, наверное, думал северокорейский вождь.

В идеале Ким Ир Сен, конечно, предпочел бы оставить за собой обе должности, дававшие ему неограниченную власть в стране. Но если посольство стало бы настаивать, Ким был готов отдать одну из них проверенному человеку. Судя по тому, как вождь вел себя раньше в таких ситуациях, он, скорее всего, намеревался потом вернуть ее себе. Первым кандидатом, предложенным советскому посольству, стал Чхве Ёнгон – ведь речь о том, чтобы назначить его предсовмина, поднималась еще в 1955 году.

В середине 1950-х годов Чхве Ёнгона вполне можно было назвать вторым человеком в стране после Ким Ир Сена. Он занимал должности заместителя председателя Кабинета министров и министра национальной обороны и был единственным военным, кому было присвоено звание вице-маршала, второе после Маршала КНДР, которое носил вождь.

Каким человеком был Чхве Ёнгон? О его характере свидетельствует, в частности, такой эпизод. В середине 1956 года Ким Ир Сен проинформировал Президиум ЦК ТПК о том, что следствие по делу Пак Иру, бывшего министра внутренних дел, обвиненного в контрреволюционной деятельности[533], завершено и Пак признан невиновным. Чхве отреагировал на эту фразу вождя предложением все равно расстрелять Пак Иру[534].

Тем не менее Ким Ир Сен в целом доверял Чхве Ёнгону, а Чхве оправдывал это доверие. Вспомним, что вице-маршал активнее многих поддержал вождя на августовском пленуме. Поэтому Ким Ир Сену поначалу казалось правильным в случае слишком сильного давления со стороны советского посольства временно передать одну из своих должностей именно Чхве Ёнгону. Скорее всего, Ким рассчитывал, что вице-маршал через какое-то время вернет вверенный ему пост обратно вождю.

Но в 1957 году ситуация изменилась, и Ким Ир Сен перестал видеть в Чхве Ёнгоне подходящего кандидата. Вождь начал переговоры с советским посольством, выступая против кандидатуры Чхве как возможной замены. Что могло повлиять на это решение Кима? Можно предположить, что, во-первых, Чхве Ёнгон выглядел излишне амбициозным для Ким Ир Сена. Например, в уставе внутренней службы КНА 1955 года, подписанном Чхве, много и подробно говорилось о полномочиях вице-маршала КНДР и министра национальной обороны (то есть самого Чхве Ёнгона), но почти не упоминал о маршале и председателе Кабинета министров (то есть о Ким Ир Сене)[535]. Ким Ир Сен вполне мог опасаться, что, получив одну из высших должностей в стране, Чхве попытается использовать ее как плацдарм для взятия верховной власти.

Скорее всего, еще одной причиной стала чистка в армии, к которой готовился Ким. Зимой 1956/57 года Чхве Ёнгон, его правая рука – начальник Генштаба генерал Ким Гванхёп и несколько других генералов подготовили по указанию Ким Ир Сена план чрезвычайной мобилизации КНА. Целью этого плана было подавление беспорядков на случай, если в КНДР вспыхнут волнения наподобие произошедших в 1956 году в Венгрии, которые без советского военного вмешательства привели бы к полному краху режима венгерских коммунистов. В какой-то момент, однако, северокорейское политическое руководство решило, что подобный план может быть использован для осуществления военного переворота и свержения Ким Ир Сена. Скорее всего, это и явилось главной причиной утраты Кимом доверия к Чхве[536].

Можно предположить, что еще одним фактором стало и то, что жена Чхве Ёнгона Ван Юйхуань была китаянкой. Ким Ир Сен прекрасно помнил, что лидером заговора против него был выходец из китайской фракции Чхве Чханик. Кроме того, все эти события происходили вскоре после визита делегации Микояна – Пэна, и Ким Ир Сен вполне мог полагать, что Пекин предпочел бы видеть у власти в Пхеньяне другую фигуру.

Альтернативным кандидатом, предложенным Ким Ир Сеном посольству, был Ким Иль. Как и Чхве Ёнгон, Ким Иль тоже был выходцем из маньчжурского партизанского движения и 88-й бригады. В Президиум ЦК ТПК, высший партийный орган Северной Кореи, он входил с 1946 года. На 1956 год он был одним из заместителей Ким Ир Сена как в Кабинете министров, так и в ЦК. Существенная разница между Ким Илем и Чхве Ёнгоном заключалась в том, что первый никогда не считался самостоятельной фигурой. В своей карьере Ким Иль в основном либо занимал должность чьего-то заместителя, либо находился во главе второстепенных организаций типа Министерства сельского хозяйства. Поэтому у Ким Ир Сена были основания предполагать, что Ким Иль не будет использовать вверенную ему руководящую позицию «не по назначению».

В течение нескольких следующих месяцев Ким Ир Сен и его верные помощники – бывшие советские корейцы Нам Иль и Пак Чонэ – активно зондировали советское посольство, пытаясь понять, на какой уровень самостоятельности может рассчитывать Ким Ир Сен. Если речь шла только об автономии от Москвы, тогда Ким Ир Сен был готов отдать менее значимую должность председателя Кабинета министров своему заместителю и надеялся, что это будет Ким Иль, а не Чхве Ёнгон[537]. Здесь Ким Ир Сен проверял и то, будет ли посольство настаивать на кандидатуре Чхве или же согласится с его выбором. Если же, с другой стороны, речь шла о полноценной независимости, то Ким остался бы на обеих должностях и в дальнейшем мог бы позволить себе полностью игнорировать советы Кремля.

Одной из причин, из-за которых Ким Ир Сен вышел из этой дипломатической игры победителем, был склад характера тогдашнего советского посла Александра Пузанова. Как и его предшественника Иванова, Пузанова отправили в КНДР на понижение, но его падение с советского политического олимпа оказалось более резким. Всего за несколько лет до своего назначения в Пхеньян Пузанов входил в число 36 самых влиятельных людей в СССР: на XIX съезде ВКП(б) – КПСС в 1952 году Сталин назначил его кандидатом в члены Президиума ЦК. Сразу после смерти Сталина Пузанова исключили из Президиума, и его карьера пошла вниз. Всего за пять лет из одного из главных советских функционеров он стал послом во второстепенной «стране народной демократии». Испуганный и крайне осторожный чиновник, наученный горьким опытом карьерного краха, человек без дипломатического образования, скорее всего ностальгирующий по Сталину и несомненно имеющий зуб на Хрущева: для Ким Ир Сена это был просто посол мечты.

В КНДР Пузанов показал себя крайне некомпетентным человеком. Возможно, он вообще был худшим дипломатом в советской истории. Когда северокорейцы осторожно подходили к нему с разговорами о «разделении полномочий», посол не давал им никакого внятного ответа, и Ким Ир Сен становился все смелее и смелее. В итоге, даже когда посланцы вождя предложили, чтобы Ким Ир Сен просто остался на обеих должностях[538], Пузанов предпочел промолчать. 3 сентября 1957 года Ким Ир Сен решил лично посетить посольство, чтобы понять обстановку. Вождь повторил основные аргументы, которые уже высказывали Нам Иль и Пак Чонэ: он, Ким Ир Сен, должен остаться председателем кабмина еще «на пару лет», а Чхве Ёнгон не подходит на этот пост. Чхве, сказал Ким Ир Сен, планировалось назначить председателем Президиума ВНС. В будущем, возможно, председателем кабмина станет Ким Иль, добавил вождь.

Посол в очередной раз уклонился от прямого ответа, ограничившись записью в своем официальном дневнике: «У меня сложилось убеждение о том, что Ким Ир Сен и сам лично не желает в настоящее время оставлять пост премьера». Что же до вопроса о том, оставаться ли Ким Ир Сену во главе Кабинета министров, Пузанов «никакого своего мнения не высказал» и тоже записал это в своем дневнике[539]. Промолчал посол и на следующий день, когда Нам Иль сказал, что весь Президиум ЦК ТПК считает, что Ким Ир Сен должен остаться на обеих должностях[540].

Молчание Пузанова дало Ким Ир Сену понять, что даже если он приведет в действие план-максимум, у него все равно будут хорошие шансы на успех. Оставалось найти для этого подходящий момент, и очень скоро такой момент ему представился. С 11 по 28 сентября 1957 года Пузанов был в Москве «в служебной командировке». В отсутствие посла Ким Ир Сен и сделал свой ход.

20 сентября в КНДР был сформирован новый Кабинет министров. Чхве Ёнгона сняли с поста министра национальной обороны и лишили звания вице-маршала[541]. Главой же кабмина был переназначен Ким[542]. Разумеется, Ким Ир Сен остался и председателем ЦК. Это напрямую противоречило «советам» посольства; вождь рассчитывал по возвращении поставить Пузанова перед фактом. Как и надеялся Ким, никакой реакции не последовало. Хотя Ким Ир Сен почти наверняка этого никогда не узнал, 22 октября 1957 года Пузанов получил инструкцию из Москвы не вмешиваться в происходящее, а ограничиться советом Пхеньяну «разделить полномочия» в будущем[543].

Наконец годы усилий Ким Ир Сена принесли свои плоды. Если СССР не вмешался, когда Ким проигнорировал его указания по важнейшему вопросу о власти в стране, – значит, теперь советы и указания Москвы можно спокойно игнорировать. Вождь понимал, что началась новая эпоха, и с осени 1957 года Советский Союз стал стремительно утрачивать контроль над Северной Кореей. С этого момента КНДР с каждым месяцем все меньше походила на страну – сателлит Советского Союза и все больше – на личное владение Ким Ир Сена. Вскоре перемены почувствовали все жители Северной Кореи. Исключением не стали и Пак Чонэ с Нам Илем, чья помощь так помогла Ким Ир Сену в этой дипломатической игре. Пак Чонэ стала жертвой чисток, а Нам Иль прожил остаток дней в страхе, безуспешно надеясь, что когда-нибудь ему разрешат вернуться в Советский Союз[544]. Нам погиб в 1976 году, став жертвой автокатастрофы, вызвавшей у многих подозрения, что она была подстроена. Его сын приехал в КНДР, пытаясь навести справки о смерти отца, но бывший начальник политической полиции КНДР Пан Хаксе посоветовал ему немедленно возвращаться в СССР и не лезть в дела, которые его не касаются[545].

Кроме Советского Союза, Ким Ир Сена сдерживало и влияние Китая. Части китайской армии, введенные в страну во время Корейской войны, оставались в КНДР. Теоретически Пекин мог использовать их против Ким Ир Сена. Но северокорейский вождь сумел переиграть и Мао Цзэдуна. Когда Ким в 1957 году встретился с Мао, китайский вождь сказал, что было неправильно вмешиваться во внутренние дела ТПК и что больше Пекин никогда не будет устраивать ничего наподобие приезда делегации Пэна – Микояна[546]. К тому времени вывод китайских войск с территории КНДР уже начался; 28 октября 1958 года Северную Корею покинули последние китайские части[547]. С уходом китайских войск подошла к концу и власть Пекина над КНДР.

Северная Корея менялась на глазах. Еще до завершения вывода китайских войск Ким Ир Сен провел в жизнь решение, которое заложило основу для социальной структуры северокорейского общества на ближайшие десятилетия. Оно называлось «О развертывании всенародного, внепартийного движения по борьбе с контрреволюционными элементами». Принятое 30 мая 1957 года, это решение предписывало разделение всего общества на три группы – «основные силы», «промежуточные силы» и «контрреволюционную составляющую населения»[548]. Первоначально эти группы были одинакового размера, то есть каждая из них включала в себя треть всех северокорейцев[549]; затем их численность стала оцениваться по другим принципам. То, к какой группе принадлежал человек, оказывало существенное влияние на его жизненный путь. Выходцы из самой низшей группы не могли поступить в хороший университет и получить достойную работу. В случае, если человека подвергали наказанию, оно было тем серьезнее, чем ниже была группа, к которой он принадлежал[550]. В книге, позднее опубликованной южнокорейскими спецслужбами, говорилось, что за претворение в жизнь решения от 30 мая отвечал брат вождя Ким Ёнчжу[551].

Что же до политической элиты, то, поскольку оппозиционеры теперь были лишены советской и китайской поддержки, Ким Ир Сен решил, что пришло время разделаться с ними раз и навсегда. Вождь намерился осуществить это в торжественной обстановке, для чего созвал партийную конференцию. Партконференции, в отличие от съездов, считались чрезвычайными событиями, и, кроме того, в Китае в 1955-м как раз состоялась конференция КПК, на которой чистке подвергли врагов Мао Цзэдуна. Так что Ким Ир Сен принял решение провести аналогичное мероприятие и на нем окончательно покончить с внутрипартийной оппозицией[552].

Конференция собралась в марте 1958 года. После долгой и продолжительной критики оппозиционеров участники мероприятия проголосовали за то, чтобы снять их со всех постов и исключить большинство из партии[553]. Бывших членов оппозиции ждали аресты. Часть из них казнили; остальные умерли в заключении.

К концу 1950-х годов Северная Корея перестала даже формально осуждать концепцию культа личности. Если выпущенный в 1957 году «Словарь политических терминов для широких слоев населения» еще содержал в себе фразу «идеология культа личности совершенно не связана с марксизмом-ленинизмом и поэтому наносит колоссальный ущерб укреплению партийных рядов и продвижению дела революции»[554], то уже в издании 1959 года подобные формулировки отсутствовали[555].

Чистки привели к массовому исходу советских корейцев из КНДР: люди пытались вернуться в СССР, спасаясь от репрессий. Многие из них приехали в Корею с искренним желанием помочь земле своих предков; сейчас их единственным шансом на спасение было немедленно ее покинуть. Выпускали не всех; решение об этом принималось волюнтаристским, даже случайным образом. Кан Санхо, бывший замминистра внутренних дел, вспоминал, как после трех месяцев допросов и пыток его все же выпустили в Советский Союз:

«Честно говоря, даже и после того, как в советском консульстве мы с женой получили въездную визу в СССР, и даже вплоть до советской границы я все еще не верил, что мне удалось вырваться. Ведь десятки, сотни моих друзей, сослуживцев, соотечественников сгинули в тюрьмах и на каторге вместе со своими женами и детьми. Когда мы переехали границу, помню, мы с женой в купе тихо запели "Широка страна моя родная", только теперь поняв, что это не сон. Но как болело сердце за тех, кто никогда не вернется, кто уже отмучился и кому еще предстоят эти тяжкие мучения…»[556]

Другим повезло меньше. Пак Ильсан, сын одного из участников августовского заговора Пак Чханока, вспоминал свою сестру Галину, которая не смогла бежать из страны:

«Галина хотела уехать с помощью одного чеха, но кто-то донес, что брак задуман как фиктивный. Ее не выпустили, и около 1960 года пришло одно письмо из Северной Хамгëн. По сути, она ничего написать не могла – только клятвы в верности Ким Ир Сену. Я ей послал посылку, но она вернулась назад с пометкой "адресат выбыл"»[557].

Чисткам подвергалась и китайская фракция. Одной из многих ее жертв стал Кан Субон, бывший комиссаром дивизии в Народной армии. Кан провел 15 лет в лагерях; после освобождения ему удалось бежать в Китай. Много позже, в 1990-х годах, он написал книгу о том, что ему пришлось пережить на Севере[558]. Кан Субону повезло. Многим, очень многим другим так никогда и не выпало шанса покинуть страну Ким Ир Сена.

В целом чистка 1958–1959 годов была настолько масштабной, что Верховное народное собрание (парламент страны) лишилось четверти своих членов, хотя избрано оно было в августе 1957 года. Северокорейские власти решили провести довыборы в 1959 году, но не объявлять о них в прессе. Скорее всего, это было сделано для того, чтобы скрыть масштабы чистки от внешних наблюдателей. На этих выборах, прошедших в июле 1959 года, только четырнадцать избирателей из примерно 1 200 000 проголосовали против выдвинутых кандидатов[559]. Эти люди стали последними, кто голосовал против на северокорейских выборах: со следующих выборов 1962 года и вплоть до времени написания этой книги все без исключения выборы в ВНС проходили с одним и тем же результатом – 100,0﹪ голосов за.

В условиях нарастающей кампании террора власти КНДР начали разворачивать в стране сеть концлагерей. Кабинет министров принял решение об их создании в январе 1959 года[560]. Северокорейские лагеря часто сравнивают с лагерями ГУЛАГа эпохи Сталина, но это сравнение не совсем точное. КНДР действительно скопировала гулаговские лагеря, и эти лагеря, которые официально называются «центрами перевоспитания», и вправду вплоть до мелких деталей схожи со своим сталинским прообразом[561]. Но прототипом самой мрачной части северокорейской пенитенциарной системы стали не лагеря ГУЛАГа, а слегка менее известное изобретение сталинских времен – поселки ссыльнопоселенцев[562].

Их жуткий северокорейский аналог называется «центры управления переселенцами». К заключению туда приговаривают не суды, а местные комитеты безопасности[563]. В состав этих комитетов обычно входят начальники местной уголовной и политической полиции, прокурор и партийное начальство. Комитеты имеют право приговаривать людей вплоть до пожизненной ссылки в центры управления переселенцами. Обычно судьбу ссыльного разделяла и его семья. Сами центры при этом включали в себя «зоны революционизации», откуда людей иногда выпускали, и «зоны абсолютного контроля» – заключенных там содержали фактически как рабов, пока они не умирали от непосильного труда.

КНДР приближалась к своему десятилетнему юбилею. Примерно в это время Пхеньян начал переписывать историю не только партизанской борьбы Ким Ир Сена, этим в Северной Корее занимались и раньше, но и недолгую историю самой КНДР. Цензуру волновали три темы. Во-первых, это были партийные кадры, ставшие жертвой кимирсеновских репрессий. В лучших сталинских традициях северокорейские цензоры принялись стирать их изображения с исторических фотографий, как будто этих людей никогда не существовало. Второй темой был традиционный корейский флаг, использовавшийся в КНДР до 10 июля 1948 года, но с тех пор ставший прочно ассоциироваться с Югом. Флаг тоже был убран с фотографий, а официальная историография стала делать вид, что в Северной Корее он никогда не использовался[564]. Наконец, третьей и самой важной темой был сам факт советского правления в Северной Корее в 1940-х. Становящемуся независимым правителем Ким Ир Сену было неприятно вспоминать о том, как он был вынужден подчиняться воле Москвы, и вождь решил, что лучше будет, если об этой поре забудут навсегда. Пока Ким не решался напрямую переписать историю первых лет независимости, но тема советского влияния и советской помощи в публикациях тех лет была уже заметно приглушена.

К 1961 году политическая игра Ким Ир Сена вступила в свою заключительную фазу. 6 июля КНДР подписала Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Советским Союзом, в котором обе стороны обязались в случае, если одна из них подвергнется нападению, прийти на помощь всеми доступными средствами. Не успели в Москве порадоваться улучшению отношений с Пхеньяном, как всего через пять дней, 11 июля, КНДР подписала практически идентичный договор с КНР. Так Северная Корея обеспечила себе место между двумя великими социалистическими державами, отношения между которыми становились хуже с каждым месяцем.

Во внутренней же политике главным событием 1961 года стал IV съезд ТПК. Он прошел в сентябре, и избранные на нем руководящие партийные органы полностью состояли из людей, преданных Ким Ир Сену. После IV съезда в северокорейской политике не осталось ни одного человека, о котором было бы известно, что он симпатизирует оппозиции.

IV съезд вошел в северокорейскую историографию как «съезд победителей». Этот эпитет был, конечно, позаимствован из советского политического лексикона. В СССР так называли XVII съезд ВКП(б) – первый съезд после окончательной победы Сталина во внутрипартийной борьбе. Но, в отличие от русского, в корейском языке нет ярко выраженного различия между единственным и множественным числом. Поэтому северокорейское название можно перевести и как «съезд победителя», и, возможно, точнее будет перевести его именно так.

Победителем на этом съезде, конечно, был сам Ким Ир Сен, праздновавший полный и окончательный триумф над своими внешними и внутренними врагами. Теперь наконец-то он стал полновластным хозяином Северной Кореи.

Единственными ограничителями власти Ким Ир Сена были политический контроль со стороны Москвы и возможность ЦК партии отправить его в отставку. Теперь, с исчезновением этих ограничителей, власть вождя стала абсолютной, и он начал переделывать страну в соответствии со своими идеями и видением.

Ким Ир Сен начал с экономики. Напомню, что с 1946 года в Северной Корее функционировала карточная система: распределение товаров по квотам за символическую цену. Такие системы существовали в самых разных странах, но обычно они вводились либо как способ поддержки беднейших слоев общества, либо как меры по обеспечению населения в случае серьезного кризиса. Так воспринималась карточная система и в КНДР 1940-х и 1950-х годов. Пресса страны периодически сообщала о том, что в такой-то социалистической стране карточки отменили; преподносилось это, конечно, с однозначно положительной окраской[565]. Многие, очевидно, ожидали, что со временем их отменят и в Северной Корее. Но Ким Ир Сен пошел прямо противоположным путем. Вместо того чтобы отменить карточную систему, вождь распространил ее практически на все товары потребления. Пхеньян снова запретил частную торговлю зерном в 1957-м – предполагалось, что зерно люди будут получать от государства[566]. В перспективе целью этой политики была полная ликвидация частной торговли[567].

Другие экономические инициативы Ким Ир Сена тоже были достаточно радикальны. Когда Пхеньян начал разработку первого пятилетнего плана, Госплан СССР отозвался о нем скептически – советские плановики указывали, что Ким Ир Сен развивает тяжелую промышленность в ущерб нуждам сельского хозяйства[568]. Теперь, однако, Ким Ир Сен мог позволить себе проигнорировать советские замечания, что он с удовольствием и сделал.

В 1960 и 1961 годах северокорейский вождь ввел в оборот две доктрины, которые предписывали создание предельно централизованной системы управления экономикой. Назывались они «Чхонсанниский метод» и «Тэанская система работы» – по названию мест, где находился Ким Ир Сен, когда он отдавал указания на этот счет. Объявленный первым «Чхонсанниский метод» предполагал, что сельское хозяйство будет напрямую подчинено партийному чиновничеству, а любое изменение в плане должно согласовываться с вышестоящим начальством. «Тэанская система работы» ввела такой же принцип в промышленности.

Главной целью Ким Ир Сена было создание не столько плановой, сколько полностью подконтрольной центру экономики. К планам вождь уважения не испытывал. Например, с января 1957 по лето 1958 года экономика КНДР, в принципе, функционировала без общего плана, который все еще не был принят. Кроме того, Ким Ир Сен считал нормальным изменять показатели планов тогда и настолько, когда и насколько ему хотелось. Так, после того, как пятилетний план был наконец утвержден в 1958 году, вождь принялся переделывать его по собственному усмотрению в режиме реального времени, требуя от предприятий гораздо большей производительности труда и совершенно не считаясь ни с изначальными показателями плана, ни вообще с экономическим состоянием страны[569].

Любовь Ким Ир Сена к постановке невыполнимых экономических заданий привела к появлению еще одной проблемы. Боясь гнева начальства за недостижение требуемых показателей, северокорейские чиновники начали искажать статистику, которая шла в Пхеньян. Ярким примером этого стало появление «нового метода» подсчета числа тракторов в стране: их считали не в машинах, а в условных тракторных единицах – мощность двигателей всех тракторов суммировали и делили на волюнтаристски выбранный коэффициент. Так что объективно ситуация в экономике не отражалась даже и в тех докладах, которые ложились на стол Ким Ир Сену[570]. Определенную роль в этом могло сыграть и то, что Центральное статистическое бюро Кабинета министров КНДР сильно пострадало от чисток 1950-х годов[571].

На ситуацию влияло и новое увлечение вождя – «руководство на местах»[572]. Так назывались его поездки по стране, в ходе которых Ким Ир Сен посещал колхозы, школы, заводы и другие места и отдавал свои указания. Иногда Ким приезжал на машине, а порой использовал для этого личный поезд, который был у него еще с 1940-х[573]. Конечно, узнававшие об августейшей инспекции местные чиновники делали все, чтобы у вождя осталось от посещения самое хорошее впечатление, и зачастую увидевший очередную потемкинскую деревню Ким Ир Сен приходил к выводу, что дела в стране идут отлично. Более того, в итоге вождь решил, что именно так, с помощью руководства на местах, и надо управлять страной, и дал указание чиновникам регулярно «руководить на местах» во вверенных территориях[574]. Разумеется, эти поездки отнимали время и не особенно помогали росту экономики страны.

Такое, чтобы не сказать сильнее, халатное отношение к экономике означало, что приоритетно в КНДР развивались только отрасли, которые считал стратегически важными Ким Ир Сен, то есть тяжелая и особенно военная промышленность. Эффективность остальных секторов народного хозяйства была на таком уровне, как будто работники слишком буквально восприняли указание вождя от 1962 года «держать в одной руке винтовку, а в другой – серп и молот»[575].

Тем временем Южная Корея вошла в фазу политической нестабильности. Весной 1960 года президент Ли Сынман попытался сфальсифицировать выборы вице-президента в пользу своего кандидата, что привело к широкомасштабным протестам в стране. Демонстрации ширились, и о том, что президенту следует покинуть свой пост, ему стали говорить даже члены собственного кабинета; к ним присоединился и американский посол Уолтер Макконахи. Лишившийся всякой поддержки Ли Сынман бежал из страны в США (на Гавайи); в Корею он больше никогда не вернулся[576].

Возникшая после его свержения Вторая республика прожила недолго. В мае 1961 года южнокорейская армия осуществила военный переворот, распустила правительство и объявила, что страной отныне будет управлять Верховный совет национальной реконструкции под председательством генерал-лейтенанта Чан Доёна. На практике, однако, генерал Чан правил страной меньше двух месяцев: 2 июля он был смещен с поста и арестован. К власти пришел бывший заместитель Чан Доёна – генерал-майор Пак Чонхи[577].

Теперь мы знаем, что Пак Чонхи было суждено оставаться у власти целых 18 лет и что именно на его эпоху пришлось начало южнокорейского экономического чуда. Но тогда, в 1961 году, Ким Ир Сен знать этого никак не мог. Ему казалось, что Юг объят пламенем революции – ведь за такое короткое время в Сеуле три раза подряд свергли главу государства. Возможно, решил вождь, теперь наконец-то пришло время для матча-реванша с Югом. Для второй Корейской войны.

Читателей не должны удивлять воинственные планы Ким Ир Сена. Ведь он был не единственным человеком, мечтавшим о новой войне в Корее, – тот же Ли Сынман говорил о своих планах начать войну с КНДР еще в 1955 году[578]. Тогда ни Ли, ни Ким не могли себе этого позволить – ни Вашингтон, ни Москва ни при каких обстоятельствах не дали бы планам по вторжению зеленый свет, но ныне ситуация на Севере изменилась. Кроме того, Ким Ир Сен уже начинал одну войну на Корейском полуострове, и прекратить эту войну его заставило отнюдь не внезапно возникшее миролюбие, а только то, что в ней оказалось невозможно одержать победу. А теперь, когда на горизонте вновь замаячила такая возможность, Ким начал активно готовиться к новой войне.

Подготовка здесь требовалась самая серьезная. Во-первых, КНА должна была быть вооружена намного лучше южнокорейской армии и разница в их боеспособности должна была быть еще большей, чем в 1950 году. Во-вторых, требовалась работа с южнокорейским общественным мнением, чтобы южане приветствовали КНА как своих освободителей, а не вступали в антикоммунистические партизанские отряды. В-третьих, следовало добиться вывода американских войск с Юга. И в-четверых, конечно, Ким Ир Сен нуждался в поддержке хотя бы одной великой державы – Китая Мао или СССР Хрущева.

Это был более чем амбициозный план. На его выполнение требовались годы. Первой задачей стала милитаризация экономики. Первоначальный семилетний план, принятый в 1961 году, предполагал приоритетное развитие легкой промышленности, сельского хозяйства и повышение народного благосостояния. Эти планы были отброшены; им на смену пришел безусловный приоритет развития военно-промышленного комплекса. Кульминация наступила в декабре 1962 года, когда пленум ЦК ТПК провозгласил четыре военные доктрины: вооружение всего народа, превращение всей страны в крепость, личного состава армии в кадровый, модернизация всех регулярных вооруженных сил. В следующие годы КНДР развивала как регулярные войска, так и парамилитарные формирования. По всей стране шли строительные работы – мобилизованные рабочие рыли укрепления для будущей войны[579].

Ситуация на международной арене тем временем в очередной раз сыграла на руку Ким Ир Сену. После того как Хрущев отверг деяния Сталина и его наследие, Мао Цзэдун стал испытывать растущее недоверие к Москве. Время шло, и противоречия между КНР и СССР усиливались. Ким Ир Сен теперь был политически независимым игроком и мог самостоятельно решить, кого в этом противостоянии поддержит КНДР. Но экономически страна по-прежнему сильно зависела от поставок и из СССР, и из КНР. Поэтому Ким Ир Сен принял такое решение: Пхеньян не станет полностью порывать с Кремлем, но в то же время на уровне риторики Северная Корея поддержит Мао Цзэдуна.

Киму импонировала не только ориентация Мао на сохранение сталинского наследия, которое было намного ближе северокорейскому вождю, чем хрущевский реформизм и призывы к мирному сосуществованию с капиталистами. Помимо этого, Ким Ир Сен понимал, что СССР никогда не согласится поддержать новое вторжение в Южную Корею, но был шанс, что такой план одобрит Пекин. Ведь прошло не так и много времени с тех пор, как в 1955 году была захвачена и включена в состав КНР группа островов, ранее входивших в тайваньскую провинцию Чжэцзян[580].

Наверное, самым ярким проявлением прокитайской линии Пхеньяна стала статья «Защитим социалистический лагерь», опубликованная в «Нодон синмун» 28 октября 1963 года и перепечатанная почти всеми центральными газетами и журналами[581]. Эта многостраничная публикация осуждала политику СССР и выступала в поддержку Китая. Хотя Хрущева и не называли напрямую по имени, но в статье содержались нападки на «некоторых людей», которые «не отличают товарищей по революции от классовых врагов», и на их призывы к мирному сосуществованию с Западом. Раньше СССР был единственной базой социализма, объяснялось в статье, но теперь одна страна не представляет и не может представлять весь социалистический лагерь, а попытки изолировать КНР ведут к расколу соцлагеря.

Иными словами, это было открытое заявление о поддержке Мао Цзэдуна в советско-китайском конфликте. Здесь, однако, стоит подчеркнуть один важный момент. КНДР довольно четко давала понять, что она будет поддерживать КНР только как равный партнер Пекина и совершенно не собирается становиться китайским сателлитом. Северокорейцы должны были подчиняться Ким Ир Сену и больше никому другому.

Когда Ким Ир Сен решил, что подготовка завершена, пришло время официально обратиться к КНР с просьбой о поддержке в грядущей войне. Осенью 1965 года Ким Ир Сен встретился с китайским послом Хао Дэцином, который как раз собирался выезжать из Пхеньяна в Пекин. Вождь сказал послу: «В Корее рано или поздно грянет битва; это неизбежно. Этот вопрос никак иначе решить нельзя. Корейский народ должен это испытать». Ким Ир Сен добавил: «Борьба южнокорейского народа становится все активнее; если противоречия обострятся, они вступят в бой. Мы уже об этом подумали, мы готовы, и мы хотим, чтобы так и случилось. Мы – старые товарищи по оружию, наши встречи проходили в хорошей обстановке. Мы просим вашу армию принять участие в грядущей битве!»[582]

Однако этому плану новой Корейской войны не суждено было осуществиться. На основании того, что известно на сегодняшний день, обоснованным представляется вывод, что Пекин ответил Ким Ир Сену отказом. Мао Цзэдун помнил о том, как Ким Ир Сен начал первую войну, как дорого обошлась эта война Китаю и сколь малы были достижения по ее итогам. Эта ошибка не должна была повториться. Вскоре после того, как на плане совместного вторжения в Южную Корею был поставлен крест, великая дружба между Китаем и Северной Кореей сошла на нет.

Весь следующий, 1966 год отношения между КНДР и Китаем стремительно ухудшались. При этом отказ Мао помочь Ким Ир Сену со второй Корейской войной был не единственной причиной ссоры бывших союзников.

Еще одной стало то, что в мае 1966 года Мао Цзэдун объявил о начале Великой пролетарской культурной революции. События, развернувшиеся после этого в Китае, не имели аналога во всей предыдущей истории соцлагеря. Мао заявил, что руководство КПК (кроме него самого, конечно) прогнило насквозь, и призвал революционные массы, в первую очередь юношей и девушек, вести «огонь по штабам». В течение нескольких лет отряды красногвардейцев-хунвейбинов – фанатично преданной Мао Цзэдуну молодежи – наводили ужас на страну, нападая, подвергая унижениям, избиениям и пыткам всех тех, кого они могли заподозрить в недостаточной преданности Великому Кормчему[583]. Хунвейбиновский террор входил в полное противоречие с идеями Ким Ир Сена о том, как надо управлять государством. Ким любил жесткий порядок в духе Сталина, а не управляемый хаос в стиле Мао. С врагами вождя должна разбираться подотчетная ему политическая полиция, а не агрессивно настроенная толпа его последователей, считал Ким Ир Сен. «Культурная революция» явилась еще одной причиной для Пхеньяна отдалиться от Пекина.

Символом новой эпохи стала редакционная статья в «Нодон синмун» от 12 августа 1966 года – «Будем защищать самостоятельность». В статье содержались нападки как на «современных ревизионистов», так и на «догматиков», под которыми подразумевались соответственно СССР и КНР. Теперь Пхеньян считал обе эти социалистические страны недружественными[584].

Вряд ли удивительно, что трения между Китаем и КНДР стали приводить и к пограничным конфликтам. Северная Корея стала устанавливать транспаранты с осуждающими Мао лозунгами по берегам рек, пограничных с КНР; эти лозунги оставались там до 1968 года[585]. Показательно, что в то время дети в приграничном северокорейском городе Синыйчжу под влиянием антимаоистской пропаганды регулярно ходили к побережью реки Ялу, разделяющей КНДР и КНР, и бросали камни в сторону Китая. Конечно, Ялу – довольно широкая река и добросить камень до китайского берега было нереально, но тут важен был поступок, а не результат[586]. Тем временем Пекин начал оказывать давление на КНДР, требуя отдать Китаю часть горы Пэкту, через которую проходит китайско-северокорейская граница. В какой-то момент КНР даже пригрозила Северной Корее военной операцией, если требования Пекина не будут выполнены[587].

Тогда же в Северной Корее произошло довольно необычное событие: волнения учащихся, косвенно инспирированные КНР. Эти школьники были не северокорейцами, а членами китайской диаспоры в КНДР, насчитывавшей тогда около 10 000 человек[588]. В том же мае 1966 года, когда Мао провозгласил «культурную революцию», подростки организовали в Пхеньяне патриотически окрашенный поход в горы, во время которого несли с собой флаг КНР и выкрикивали лозунги: «Да здравствует Председатель Мао! Да здравствует Коммунистическая партия!» Секретарь школьной организации ТПК попытался остановить их: «Если американская сволочь это увидит, они скажут, что сюда вернулась армия добровольцев!» Школьники были возмущены, восприняв действия секретаря как наглую попытку запретить им любить родину.

Конфликты такого рода стали происходить все чаще, и какое-то время Пхеньян пытался найти компромисс. Но 23 августа 1966 года школьники решили взять пример с соотечественников-хунвейбинов и вломились в кабинет школьного партсекретаря. Закрыть на это глаза северокорейское начальство уже не могло, и довольно быстро школа была расформирована. Схожие эпизоды с китайскими школьниками происходили и в провинции, и закончились они так же, как и в Пхеньяне[589]. После этого государство выдвинуло китайцам ультиматум: они будут почти полностью отрезаны от карточной системы, если не примут гражданства КНДР или не уедут в Китай. Началась самая мрачная эпоха в истории северокорейских китайцев. Вскоре диаспора как социальная группа была полностью уничтожена[590].

С учетом резкого ухудшения отношений с Китаем Ким Ир Сен стал забрасывать пробные шары в сторону Советского Союза, где как раз недавно сменилась власть: в 1964 году был отправлен в отставку Хрущев и ему на смену пришел Леонид Брежнев. С Брежневым Ким Ир Сен встретился в 1966 году; это был довольно странный саммит, так как происходил он не на земле, а на борту ракетного крейсера рядом с Владивостоком. Главы СССР и КНДР договорились попробовать начать отношения между двумя странами с чистого листа[591].

Но запросы Ким Ир Сена в итоге оказались для Москвы чрезмерными. Как показали последующие переговоры, Ким был готов осуждать Мао и публично поддерживать акции Москвы вроде вторжения в Чехословакию, но в ответ он требовал, чтобы СССР не только оказывал КНДР экономическую помощь, но и делился с Пхеньяном разведданными по третьим странам, а также выполнял запросы Ким Ир Сена во внутренней политике. Ким ненавидел Хрущева, которого считал виновным в событиях 1956 года, и хотел, чтобы советская пресса публично осуждала бывшего первого секретаря[592]. Поэтому «великой советско-корейской дружбе» было не суждено возродиться, хотя в открытых публикациях как СССР, так и КНДР продолжали характеризовать друг друга как друзей и союзников.

Одним из немногих глав государств, посещавших в эти годы КНДР, был Нородом Сианук – эксцентричный камбоджийский король, который в годы Второй мировой успел посотрудничать и с вишистской Францией, и с Японской империей, а в 1955 году неожиданно отрекся от престола и стал править страной в качестве премьер-министра и главы Народно-социалистического сообщества. Вряд ли можно ожидать, что человек с такой биографией подружится с Ким Ир Сеном, но в итоге вышло именно так: они стали хорошими друзьями и северокорейский вождь даже давал Сиануку публиковаться в «Нодон синмун»[593].

Но в основном в эти годы Ким Ир Сена занимала внутренняя политика. В октябре 1966 года он созвал Вторую партконференцию. И по сей день об этом мероприятии известно довольно мало; но вот то немногое, что мы знаем. Во-первых, партийная должность Ким Ир Сена была переименована – теперь он был не председателем, а Генеральным секретарем ЦК ТПК. Это был, конечно, жест в сторону СССР – должность председателя ЦК существовала в Китае, а в Советском Союзе весной того же 1966 года, после XXIII съезда КПСС, должность первого секретаря ЦК КПСС была переименована в секретаря Генерального.

Кроме того, по имеющимся сведениям, на партконференции ряд больших чиновников был подвергнут критике за отсутствие успехов на южнокорейском направлении. И на той же конференции другие номенклатурщики, угадав желания вождя, выступили за то, чтобы провозгласить Ким Ир Сена не просто неограниченным властителем КНДР, но человеком, согласие с мыслями и идеями которого будет обязательным для каждого без исключения северокорейца[594].

Поскольку теперь Пхеньян стремился представить себя как альтернативу и Москве, и Пекину, КНДР требовалась идеология, которую можно было презентовать как подходящую альтернативу и марксизму-ленинизму (в советском исполнении), и идеям Мао Цзэдуна. То, что из этого получилось, стало едва ли не самым комичным эпизодом северокорейской истории.

Одним из чиновников, вычищенных в период Второй партконференции, был Ким Чханман – тот самый человек, который впервые начал активно использовать термин «чучхе» в 1950-х. Напомню, что это слово отражало устаревшее значение слова «субъект» – «основная движущая сила» – и использовалось в качестве философско-идеологической основы выхода КНДР из-под советского влияния. В первой половине 1960-х годов слово «чучхе» особо не раскручивали, хотя время от времени этот термин и появлялся в партийных публикациях.

Теперь, когда Ким Чханман был смещен со своих постов, Ким Ир Сен решил позаимствовать выдуманный им термин для «своей» идеологии – «идей чучхе». Вождь сказал «надо» – аппарат ответил «есть». С 1966 года Северная Корея стала с необычайным рвением раскручивать слово «чучхе» во внутренней и внешней пропаганде. Проблема заключалась в том, что у Ким Ир Сена не было высшего образования и он имел довольно смутное представление и о марксизме, и о философии вообще. Слово «чучхе» он употреблял, просто чтобы показать назойливым посланцам Кремля, что эта страна принадлежит ему, а не им – и все. Сама же нарождающаяся новая северокорейская идеология, основанная на полном и безусловном подчинении вождю, обычно описывалась без привлечения этого слова. Поэтому, когда от северокорейских идеологов требовалось объяснить, что же, собственно, представляют собой «идеи чучхе», они ограничивались одной фразой: «Человек – хозяин всего», повторяя ее на все лады. От пропагандистов требовалось преподносить эту фразу как лучезарную вершину всей философии человечества, и это привело к появлению исключительно репетативных текстов, наподобие нижеследующего. Цитата, приведенная ниже, взята из самого главного северокорейского справочника – Большой корейской энциклопедии:

Автор этих строк хотел бы поаплодировать читателям, которым удалось осилить предыдущий абзац. Можно представить, что авторам энциклопедии писать его было еще скучнее, но с учетом того, что и сам Ким Ир Сен не очень понимал, что такое «идеи чучхе», выбора у них не было. Да и выражение «человек – хозяин всего» тоже вряд ли можно назвать четкой, осмысленной фразой.

Поколения исследователей в самых разных странах тратили много сил и времени на то, чтобы понять, что же такое эти загадочные идеи чучхе. Ведь и советская, и китайская идеология были сформулированы более четко, и предположить, что их северокорейский аналог, по сути, лишен содержания, было крайне контринтуитивно.

Стоит помнить и о том, что, как хорошо известно в узких кругах, немало ученых, называвших себя специалистами по Корее, либо вообще не говорили по-корейски, либо владели языком на очень примитивном уровне. Поэтому многие из них просто не знали, как правильно перевести слово «чучхе». В результате вне Восточной Азии довольно большую популярность получила идея, что «чучхе» – это слово, окутанное тайной и отражающее загадки непонятной восточной души, а разуму западного человека его познать не под силу[596]. Конечно, ни малейшего отношения к реальности такие построения не имели.

Как уже говорилось выше, слово «чучхе» было придумано для передачи чисто западной концепции – немецкого слова Subjekt («субъект»). Оно ничем не сложнее и не «загадочнее», чем другие корейские слова для философских концепций – такие как мульчжиль («материя»), кваннёмнон («идеализм») – или, уж коли на то пошло, антоним чучхе – кекчхе («объект»). Все эти слова были созданы в XIX веке для передачи западных терминов и концепций.

Подводя итоги, скажем, что образ «идей чучхе» как чего-то настоящего и важного был сформирован двумя факторами. Первым из них было то, что «чучхе» означает не просто «субъект», а передает конкретно одно значение этого слова – «главная движущая сила» – значение, которое устарело в ряде европейских языков (русский здесь не исключение). Вторым фактором стали заносчивость и невежество ряда исследователей, решивших, что если они не могут понять, что значит это слово, то оно вообще неподвластно человеческому разуму.

Неудивительно, что за границей идеи чучхе не получили никакой популярности. Кроме членов спонсируемых посольствами КНДР по всему миру микроскопических «групп по изучению идей чучхе», никто не хотел становиться последователем этого малопонятного учения, да и эти группы, по сути, ничего не изучали, а просто громко поддерживали политику Пхеньяна. Довольно любопытно, что единственная попытка взятия власти группой людей, явно вдохновленных в том числе северокорейским опытом, произошла в Болгарии в 1965 году, то есть до, а не после появления «идей чучхе»[597].

Самого же Ким Ир Сена намного больше, чем «идеи чучхе», волновала его старая мечта – захват Южной Кореи. Без китайской помощи вторжение было бы обречено на поражение, поэтому от идеи новой Корейской войны пришлось отказаться. Но Ким думал, что, возможно, ему удастся применить в Корее опыт Вьетнама. Как и Корея, Вьетнам был разделен на социалистический Север и капиталистический Юг. С конца 1950-х между Ханоем и Сайгоном шла гражданская война, в ходе которой Южный Вьетнам подвергался постоянным атакам коммунистических партизан и подпольщиков. К концу 1960-х годов казалось все более вероятным, что война завершится победой Севера. В это же время вдохновленная опытом Ханоя КНДР организовала целый ряд провокаций, инцидентов и атак против Южной Кореи. В англоязычной историографии эти события иногда называют «второй Корейской войной», но, на взгляд автора этих строк, такое название не только неточно, но в чем-то и неуважительно к жертвам настоящей Корейской войны. И в конце концов, все эти инциденты произошли ровно потому, что планы Ким Ир Сена о второй Корейской войне так и остались на бумаге.

Первой и, наверное, самой важной из этих атак стало покушение на южнокорейского президента Пак Чонхи. Для этой операции КНА подготовила группу элитного спецназа. Спецназовцев переодели в южнокорейскую форму, после чего группа тайно пересекла межкорейскую демилитаризованную зону и 21 января 1968 года оказалась уже в окрестностях президентского дворца. Там их задержали южнокорейские полицейские. Они вызвали своего начальника – главного инспектора Чхве Гюсика, который начал расспрашивать о том, кто они и что здесь делают. Увидев приближающиеся к месту допроса городские автобусы, северокорейцы приняли их за вражеское подкрепление и открыли огонь. В ходе стычки Чхве Гюсик погиб, но и почти все члены группы северокорейского спецназа тоже были убиты; один был взят в плен, еще одному удалось бежать и вернуться на Север. Позже беглец – Пак Чегён – стал генералом армии в КНА[598], а пленный – Ким Синчжо – остался на Юге, стал жить жизнью обычного южнокорейца, стал христианским пастором и позднее написал мемуары о своем необычном жизненном пути[599]. Невольно задумываешься, кто из них двоих прожил более счастливую жизнь.

Следующее важное событие случилось уже через день после покушения. На этот раз целью атаки стали Соединенные Штаты. 23 января флот КНА захватил американский разведывательный корабль «Пуэбло». Как позже рассказывал сам Ким Ир Сен, захват корабля стал для вождя сюрпризом: ему позвонил начальник Генштаба (на тот момент генерал О Чжину) и доложил, что ВМС захватили американский корабль. Удивленный Ким Ир Сен спросил генерала О, зачем это надо было делать, но, выслушав подробный отчет, вождь согласился, что флот действовал правильно. Захваченный корабль отбуксировали в Вонсан, где его команда была взята в плен[600]. С пленными обращались жестоко. Вот отрывок из воспоминаний свидетельницы задержания команды, советской кореянки Татьяны Ли. Она жила в Вонсане и годом позже рассказала о задержании американцев дипломату из посольства СССР:

Команду «Пуэбло» держали в плену до декабря, когда американских моряков передали в Южную Корею[602].

Северокорейские операции тем временем не прекращались. 9 декабря 1968 года группа северокорейских спецназовцев, проникших на территорию Юга с целью создать там «освобожденный район» по южновьетнамскому образцу, убила южнокорейского мальчика, которого звали Ли Сынбок. Мальчику было девять лет; его убили в его день рождения[603]. Трагедия привела в ужас южнокорейское общество. Многие на Юге тогда сомневались, а не было ли это событие выдумано или, по крайней мере, преувеличено южнокорейскими властями и сочувствующими им консерваторами. Но много позже расследование, проведенное уже и после победы в Южной Корее демократии, и после прихода к власти левых, подтвердило, что убийство действительно имело место. Эта трагическая история показывает, каким невероятно высоким тогда был уровень идеологической индоктринации на Севере[604].

Еще один инцидент произошел 15 апреля 1969 года – в день, когда Ким Ир Сену исполнилось 57 лет. Тогда истребители ВВС КНА сбили американский самолет-разведчик модели Lockheed EC–121 Warning Star над Японским морем неподалеку от города Чхончжин. На борту находился 31 человек; все они погибли. Пхеньян заявил, что империалистов предупреждали: не стоит посягать на суверенитет КНДР, и теперь им был преподан урок[605].

Наконец, одним из последних ярких эпизодов той эпохи стал угон южнокорейского пассажирского лайнера. 11 декабря 1969 года самолет Korean Air Lines, выполнявший внутренний рейс по маршруту Каннын – Сеул, был захвачен северокорейцами, которые заставили пилотов лететь на Север. Тридцати девяти пассажирам дали вернуться на Юг. Остальные двенадцать и команда самолета никогда не вернулись домой[606].

Это было неспокойное время. Сам Ким Ир Сен находился в состоянии сильного стресса и страдал от бессонницы[607]. К тому времени в Северной Корее уже существовала целая инфраструктура для нужд вождя – от десятков роскошных дач[608] до его личной клиники с самым современным оборудованием[609]. Но даже лучшим северокорейским медикам было не под силу вылечить Ким Ир Сена от бессонницы, и, как показывают архивные документы, Пхеньяну пришлось просить Москву прислать в КНДР невропатолога для лечения Ким Ир Сена[610]. Через год Северная Корея отправила еще один запрос – на этот раз Ким Ир Сен страдал не только от бессонницы, но и от сильной боли в воспалившемся правом плече[611].

Несложно понять, почему вождь находился в таком душевном волнении. Пхеньяну не удавалось повторить успех Ханоя. Южная Корея оказалась более стабильным государством, чем Южный Вьетнам, и Ким Ир Сен не смог создать там сколько-нибудь значимое партизанское движение. К началу 1970-х годов это начал понимать и сам вождь, и атаки на Юг временно прекратились.

Вся имеющаяся информация указывает на то, что Ким Ир Сен смертельно завидовал вьетнамцам. Позже, когда 30 апреля 1975 года северовьетнамские войска взяли Сайгон, небольшая заметка об этой величайшей победе вьетнамских коммунистов в «Нодон синмун»[612] была помещена под огромной редакционной статьей «Великое дело революции нашего рабочего класса и нашего народа под мудрым руководством Великого Вождя всегда побеждает и никогда не терпит поражений»[613]. После победы вьетнамские коммунисты создали в Сайгоне коммунистическое правительство; формальное объединение Вьетнама состоялось в следующем году. Посол этой социалистической Республики Южный Вьетнам позже жаловался советским коллегам, что за все время его работы в должности ни Ким Ир Сен, ни даже Ким Иль, второй человек после вождя, ни разу не удостоили его личной встречи[614].

Появление «идей чучхе» и постоянные атаки на Южную Корею привлекли к себе немалое внимание международных наблюдателей. Но стоит помнить и о том, что все эти происшествия коснулись только нескольких сотен людей. То же, что происходило внутри Северной Кореи в эти годы, напрямую повлияло на жизнь всех северокорейцев без исключения.

В 1967 году Ким Ир Сен начал создавать в стране по-настоящему тоталитарный режим. У нового порядка было свое название: «система единомыслия». Это словосочетание выглядит довольно пугающим, и не зря. Система единомыслия предписывала, что отныне идеи Ким Ир Сена будут управлять каждым аспектом жизни в стране, что любые дискуссии в отношении их и даже простое выражение мнения, не подкрепленного мнением вождя, будет недопустимо. По сути, ее создание было провозглашением нового, полностью тоталитарного строя. Ким Ир Сен упомянул систему единомыслия в марте 1967 года, сказав, что все процессы, которые разворачивались в стране с 1956 года, привели к ее созданию[615].

Как и многие другие ключевые события северокорейской истории, официальное провозглашение системы единомыслия произошло на партийном мероприятии – XV пленуме ЦК ТПК IV созыва. Пленум проходил с 4 по 8 мая 1967 года в обстановке строгой тайны[616]. Несколько лет о нем в северокорейских справочниках даже не упоминали – за XIV пленумом шел сразу XVI[617].

Выступления участников XV пленума были записаны на пленку; записи переданы местным парткомам, которые позднее организовали их прослушивание рядовыми членами партии[618]. Они услышали, как вождь обвинил несколько партийных функционеров во «внедрении феодальных, конфуцианских идей», невыполнении планов производства и недостаточной вере в лозунги, выдвинутые Ким Ир Сеном. Сын Ким Ир Сена Ким Чен Ир, который к тому времени уже стал крупным номенклатурщиком, тоже выступил на этом пленуме. Он сказал, что некоторые члены партии отвергли единоначалие вождя, таким образом попытавшись превратить ТПК в неорганизованную толпу. Поэтому, продолжал Ким Чен Ир, партию надлежит усилить системой единомыслия. Теперь в стране будет одна воля, один образ мыслей. Только так партия может добиться построения социализма и затем коммунизма, резюмировал сын вождя[619].

Позже, 25 мая 1967 года, Ким Ир Сен выступил с секретной речью под названием «О необходимых направлениях в партийной пропагандистской работе». В Северной Корее эту речь обычно называют «указания от 25 мая». Именно она запустила процесс перерождения страны из сталинистской автократии в подлинно тоталитарное государство[620]. Основами нового порядка стали культ, контроль, закрытость, иерархичность, эксплуатация и террор. Эти шесть столпов кимирсенизма, установленные после того дня, когда вождь отдал «указания от 25 мая», стали фундаментом северокорейского общественного и государственного строя.

Первым и главным из шести столпов был культ Ким Ир Сена. Меньше чем через год после «указаний от 25 мая» он превзошел культ Сталина, а через несколько лет – вообще все примеры в истории социалистических стран. Еще в 1965 году ранняя версия культа была апробирована в Ассоциации северокорейских граждан в Японии, печать которой стала славить вождя с беспрецедентной доселе интенсивностью[621]. В 1967 году эта новая версия культа добралась и до самой Северной Кореи.

Прежде всего, имя Ким Ир Сен стало в КНДР священным. В 1974 году всем тезкам вождя было приказано сменить имена[622]. При любом упоминании его имени на письме или в печати слова «Ким Ир Сен» следовало обязательно выделять особым шрифтом – обычно жирным или большим по размеру, чем остальной текст. Например, название главного северокорейского университета теперь записывалось только как «Университет имени Ким Ир Сена», а ни в коем случае не как «Университет имени Ким Ир Сена». Если человеку требовалось вычеркнуть предложение, содержащее имя вождя, то само имя вычеркивать было нельзя. Вместо этого его следовало поместить в рамку с закорючкой рядом, которая показывала, что имя было написано по ошибке.

Пхеньян изменил даже корейскую грамматику под нужды культа – предложения следовало записывать так, чтобы вождь оказывался в них в доминирующей позиции. В результате в прессе стали появляться сообщения наподобие такого: «О Великого Вождя товарища Ким Ир Сена бессмертных классических работах газеты, журналы и СМИ разных стран сообщили»[623].

Наконец, имя Кима повлияло и на преподавание в школах КНДР китайских иероглифов. В Южной Корее обычно первыми иероглифами, которые узнавали школьники, были самые простые – «один» (—), «два» и «три» На Севере же преподавание начиналось с иероглифов «золото» «солнце» и «становиться» что легко объяснимо, ведь вместе эти три символа как раз и составляли имя Ким Ир Сена

Следующим аспектом культа была титулатура вождя. Титулов у Ким Ир Сена было множество, и их следовало обязательно использовать при упоминаниях о нем. Самым частоупотребимым из них был «Великий Вождь», или, как писали в 1970-х, – «Великий Вождь революции». Вторым по употребимости был «Уважаемый и любимый вождь». Конечно, в северокорейских текстах можно было встретить и множество других – «Великий Маршал», «несравненно гениальный человек», «Солнце нации» (тут можно заметить, что Ир Сен, Становящийся Солнцем, в каком-то смысле действительно им стал). Самым длинным и пафосным из титулов Кима, из всех, когда-либо употребленных в северокорейской печати, был следующий: «великий мыслитель, теоретик и философ, которого нация обрела и высоко чтит впервые в своей полудесятитысячелетней истории, несравненный патриот, легендарный герой, блестящий военный стратег, всепобеждающий стальной полководец, тот, кого, как один человек, глубоко любят и чтят все люди мира, великий среди великих, уважаемый и любимый вождь товарищ Ким Ир Сен»[624].

В большинстве ситуаций имя Ким Ир Сена нельзя было упоминать просто так, без титула. Одним из редких исключений были названия собраний его сочинений – в духе советской традиции они назывались просто «Избранные работы Ким Ир Сена» или «Полное собрание сочинений Ким Ир Сена». В остальных случаях имя вождя практически неразрывно связано с титулатурой, что отражают даже энциклопедии и справочники, издаваемые в КНДР. Например, в Большой корейской энциклопедии биография Ким Ир Сена стояла самой первой статьей, вне алфавитного порядка, а статьи об остальных вещах, связанных с вождем, начинались не на букву «к» – первую в слове «Ким», а на букву «ви» – первую в слове «видэхан» («великий»), ведь каждая статья о Ким Ир Сене должна содержать в названии титул «Великий Вождь».

День рождения Ким Ир Сена, 15 апреля, занял центральное место в календаре КНДР[625]. В этот день людям выдавали особые подарки от государства – от наборов сладостей до дорогих предметов бытовой техники, типа холодильника или телевизора. В армии производство в высшие офицерские звания обычно проводилось как раз перед 15 апреля, чтобы этот день стал и личным праздником для повышенных в звании генералов.

То, что Ким Ир Сен родился в 1912 году, привело к полному исчезновению из северокорейской культуры традиционного китайского календаря с животными. Причина проста – 1912 год был годом Крысы.

В КНДР развернулось потоковое производство портретов Ким Ир Сена. Каждому из них немедленно присваивался статус сакрального объекта. Рисовать их имели право только портретисты со специальным статусом – «художники Номера Один»[626]. Эти портреты надлежало вывешивать в каждом доме или квартире на особую стену, на которой запрещалось размещать что-либо еще. Жилыми помещениями дело не ограничивалось – портреты вывешивались в рабочих кабинетах, на заводах, в вагонах открытого в 1970-х годах пхеньянского метро, на улицах – везде, где только можно. Когда школьники получали завтрак, когда пациент выписывался из больницы после завершения курса лечения, когда избиратель опускал бюллетень в урну и во многих других случаях человек должен был поклониться портрету и поблагодарить Маршала-Отца за его доброту и заботу.

Довольно регулярно СМИ КНДР сообщали о «героях», погибших, спасая портреты от наводнения или другой катастрофы, или даже о тех, кто предпочел бросить на гибель собственных детей, чтобы спасти портрет вождя[627]. Даже воры в Северной Корее не рисковали красть эти портреты – преступники прекрасно понимали, что в случае поимки за такое их неминуемо ждет смертная казнь[628].

Говоря о портретах, стоит заметить, что здесь пропаганда Северной Кореи столкнулась с проблемой, связанной с внешним видом вождя. У Ким Ир Сена образовался большой жировик на затылке. Он был у него еще в 1940-х годах, но с течением времени продолжал расти. По всей видимости, тут сыграла роль генетика – у внука Ким Ир Сена Ким Чен Ына имелся такой же жировик, но его удалили на ранней стадии. Опухоль не представляла угрозы для здоровья вождя и, судя по всему, не причиняла ему видимого дискомфорта[629], но выглядела неэстетично. Поэтому на портретах ее, конечно, не было, а фотографировать вождя полагалось слева, чтобы жировик не был заметен, а когда избежать этого было нельзя, то фотографии ретушировали перед публикацией, удаляя с них опухоль.

Любую газету с портретом Ким Ир Сена нельзя было не только использовать для других целей (например, завернуть в нее что-нибудь), но и даже мять или выбрасывать. Единственный законный способ избавиться от такой газеты – это ее сжечь. В принципе, в этом нет чего-то особенно северокорейского – идея о том, что выбрасывать священный объект нельзя, а сжигать можно, присутствует во многих культурах.

Не обошел культ и валюту. На самой крупной банкноте северокорейской воны выпуска 1979 года был изображен «гений революции, солнце нации, легендарный герой, Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен»: эта надпись была помещена сразу под портретом того человека, которого она описывала.

Еще одним аспектом культа было сооружение статуй вождя. Первые статуи Ким Ир Сена появились в Северной Корее довольно давно, еще при советской администрации. После установления системы единомыслия в стране появились десятки новых статуй, и это если считать только самые главные. Каждая из статуй становилась объектом поклонения – от местных жителей требовалось регулярно кланяться ей и носить к ней цветы.

Как помнят читатели, еще с конца 1950-х Ким Ир Сен увлекался «руководством на местах», и теперь к посещению вождем чего бы то ни было стали относиться как к судьбоносному, историческому событию. Все реплики Ким Ир Сена, высказанные им во время визита, включая самые незначительные, записывались на бумагу. На их основе потом вырабатывался план действий по исполнению указаний вождя, который вывешивался на стену и становился основным документом, определявшим работу посещенного Ким Ир Сеном объекта. На парадную дверь прикреплялась табличка с надписью, что такого-то числа такого-то месяца такого-то года Великий Вождь осуществил здесь «руководство на месте». Если августейший визит был уже не первым, табличку обновляли. Если вождь «руководил» несекретным объектом, то о его визите вскоре сообщали центральные и местные газеты на своих первых полосах. Не только само посещение Ким Ир Сеном объекта, но и его годовщины считались особыми памятными датами, в которые проводились идеологические собрания, а их участники готовили отчеты о процессе выполнения указаний вождя. Кроме того, прессе было отдано указание вообще не сообщать о визитах других чиновников на места – освещаться должны были только посещения, совершенные Вождем-Отцом.

Все предметы, к которым прикасался вождь, становились священными. Если Ким Ир Сен садился на стул или скамейку, то впоследствии стул или скамейка помещались под охрану государства и сидеть на них уже никому не дозволялось. Схожая судьба ожидала и ручки, которыми вождь подписывал документы. Для таких предметов были подготовлены специальные бомбоубежища под названием «комнаты почтения», в которые полагалось сносить статуи, портреты, таблички и другие объекты культа в случае войны или чрезвычайной ситуации. В последующие годы Центральная военная комиссия ТПК выпустила официальную инструкцию, в которой прямым текстом говорилось, что в случае войны первым делом нужно не эвакуировать гражданское население, а спасать предметы культа, перенося их в «комнаты почтения»[630].

Сложно найти такую сферу жизни в КНДР эпохи системы единомыслия, в которой не проявлялся бы культ Ким Ир Сена. В любой научной статье обязательно должна быть цитата из работы вождя, даже если статья написана, например, о математике, к которой Ким никакого отношения не имел. Все спортсмены КНДР должны были всегда помнить о том, что их победы достигаются исключительно благодаря мудрому руководству Маршала-Отца, и благодарить его, когда они занимают призовое место. Актерам, которые хотя бы раз в жизни сыграли Ким Ир Сена, было пожизненно запрещено играть любую другую роль[631]. Кроме того, такой актер не мог рассчитывать на то, что его упомянут в титрах – его имя будет оттуда вычеркнуто, потому что разве может простой смертный быть упомянутым рядом с именем вождя? Поэтому имена этих актеров парадоксальным образом остаются неизвестными. По некоторым сведениям, одного из них звали Кан Док, но пока что проверить это не представляется возможным[632].

Практически все граждане КНДР несколько раз в неделю участвовали в идеологических собраниях, главной темой которых было прославление Великого Вождя. Не принимать участия в них могли только дети, старики и заключенные. В стране было произведено невероятное количество текстов, песен, поэм и книг о вожде. Вообще тема величия Ким Ир Сена стала главной во всех публикациях в КНДР с огромным отрывом от остальных. 20 марта 1972 года Северная Корея учредила орден Ким Ир Сена, который стал высшей наградой в стране – выше, чем даже звание Героя КНДР[633]. Построенная после войны центральная площадь Пхеньяна носила имя Ким Ир Сена еще со времен своего открытия.

Не стоит забывать и об экономическом аспекте культа. Его поддержание – занятие довольно дорогое, особенно для такой бедной страны, как Северная Корея. Производство и уход за статуями, портретами и другими объектами, созданными во славу вождя, стоят денег. Время, которое северокорейцы тратят на идеологические собрания, – это время, вычтенное из рабочего дня или часов отдыха.

В итоге культ не просто отражал растущее эго вождя, но и стал основой и центральной частью всей жизни в КНДР. За десятилетия после 1967 года культ Ким Ир Сена поглотил и подчинил себе северокорейскую экономику, повседневную жизнь, культуру, образование, историческую науку и даже некоторые аспекты военной службы. Если поставить перед собой задачу описать КНДР одним предложением, то самым точным было бы, наверное, «страна культа Ким Ир Сена».

Конечно, культу требовалась идеологическая основа. Для этого северокорейские власти принялись намного активнее, чем раньше, переписывать историю с целью возвысить в ней роль Ким Ир Сена. Новый вариант официальной историографии выглядел так.

Ким Ир Сен происходил не из простой семьи зажиточных интеллигентов, живших в корейской провинции. Все его семейство состояло из легендарных героев, сражавшихся за свой народ на протяжении долгих десятилетий. В этой новой историографии Ким Ыну, прадед Ким Ир Сена по отцовской линии, участвовал в сражении против американского торгового корабля General Sherman, зашедшего в территориальные воды Кореи в 1866 году. Отец Ким Ир Сена Ким Хёнчжик был не просто участником Первомартовского восстания, а его главным руководителем[634]. Мать Ким Ир Сена Кан Бансок тоже была революционеркой: она организовывала женщин Маньчжурии в антияпонское сопротивление[635].

Сам Ким Ир Сен проявлял необычайные руководящие способности с раннего детства. Свою первую антияпонскую организацию «Союз свержения империализма» он основал, когда ему было четырнадцать. Он возглавлял все антияпонское движение в Маньчжурии. Он только сотрудничал с китайскими коммунистами, а сам никогда не вступал в КПК. Китайские товарищи глубоко уважали его мудрость и просили дать им руководящие указания[636].

Атака на Почхонбо была не небольшим набегом на пост в корейской глуши – нет, это была грандиозная операция, нанесшая колоссальный удар Японской империи, показавшая Токио, что «Корея не умерла». Кстати, именно празднование очередной годовщины этой атаки стало первым большим мероприятием в эпоху системы единомыслия; атака произошла 4 июня, а указания по вводу в жизнь этой системы Ким Ир Сен отдал 25 мая.

И наконец, на совершенно другой уровень был поднят миф о «Корейской народно-революционной армии». Как помнят читатели, миф об этой армии, якобы существовавшей и созданной Ким Ир Сеном, был придуман в конце 1940-х годов, а с 1950-х КНРА в официальной историографии КНДР описывалась как сила, помогавшая Красной армии в советско-японской войне. Теперь же в северокорейских книгах и статьях уже Красная армия «помогала» КНРА: победа над Японией описывалась в первую очередь как заслуга этих никогда не существовавших войск.

Весь период советского оккупационного управления в Северной Корее был изъят из официальной историографии. Основал страну и вел ее от победы к победе лично Ким Ир Сен, а вовсе не Чистяков или Штыков. И во главе прогрессивного человечества стоял тоже Ким, а не Сталин, Брежнев, Мао или какой-то другой китайский или советский руководитель.

Говоря о Сталине, стоит заметить, что в Северной Корее его образ и образ Ким Ир Сена поменялись местами. Раньше Ким Ир Сен – и в сталинском СССР, и в тогдашней КНДР – считался положительной фигурой, но в то же время явно младшей по отношению к мировому вождю Сталину. Теперь же в КНДР уже Сталин считался фигурой хотя и положительной, но в то же время явно младшей по отношению к мировому вождю Ким Ир Сену. В итоге северокорейская историография дошла до того, что начала описывать, как Сталин «благодарил» Кима за «защиту границ СССР в 1930-х годах»[637] и проявлял «благодарную верность» Ким Ир Сену[638].

Эту официальную историографию в КНДР начали преподавать везде – от детских садов до университетов. Биография же самого Ким Ир Сена была выделена в отдельный предмет в 1968 году[639].

Не стоит и говорить о том, что в СССР и КНР появление этой «новой истории» воспринималось как подлое предательство со стороны Ким Ир Сена. Бывший капитан РККА, который больше двадцати лет клялся, что никогда не забудет «великую Советскую армию, которая спасла корейский народ от ига японских империалистов», теперь нагло рассказывал, что СССР «помогал КНРА в деле освобождения родины»[640]. Старый товарищ по Компартии Китая, который сражался бок о бок с китайскими партизанами в лесах Маньчжурии, теперь отверг свое прошлое, заявив, что он никогда не состоял в рядах Антияпонской объединенной армии Северо-Востока, а командовал какими-то своими вымышленными войсками. Но тем, кто хотел ответить Киму, и в Советском Союзе, и в Китае сделать это не давала государственная цензура. Москва и Пекин активно пытались перетянуть на свою сторону Пхеньян – и, чтобы не злить Ким Ир Сена, накладывали запрет на публичную критику его псевдоисторических измышлений.

В СССР тем не менее определенные, хотя и незначительные меры все же принимались. Во-первых, советское руководство без лишнего шума начало публикацию серии мемуаров участников советско-японской войны – о самой войне и первых годах существования Северной Кореи[641]. Конечно, они отражали точку зрения советской историографии, но понятно, что упоминаний о КНРА в них не было. Позже СССР даже пошел на рассекречивание части документов военных лет и издал их в сборнике, призванном показать, кто на самом деле сражался в Корее в 1945-м[642]. Однако полностью открытые, честные публикации по КНДР стали выходить в Советском Союзе только в 1989–1990 годах.

Для Китая же это оказалось намного более серьезной проблемой, чем даже для СССР. Антияпонская борьба стала важной частью официальной истории КПК, пытавшейся показать, что это ее формирования, а не армия Чан Кайши были основной силой сопротивления Токио. Однако появление китайских публикаций с упоминанием о подлинной (довольно скромной) роли Ким Ир Сена в партизанском движении могло разозлить Пхеньян, и поэтому Пекин принял довольно необычное решение: при упоминаниях о Киме в публикациях заменять его имя тремя крестами (× × ×) или же должностью, которую он тогда занимал[643].

Ситуация изменилась только в 1991 году, когда председатель КНР Ян Шанкунь, зампредседателя Центральной комиссии советников КПК Бо Ибо и член Постоянного комитета этой комиссии Ху Цяому подписали совместное согласование[644] на издание «Истории борьбы Антияпонской объединенной армии Северо-Востока» – книги, которая полностью игнорировала пхеньянские выдумки[645]. То, на каком уровне пришлось согласовывать публикацию, показывает, насколько важным и больным был этот вопрос для Китая.

Вообще, говоря о культе, не стоит забывать и том, что нескончаемый поток восхвалений оказывал влияние на и без того непростой характер самого вождя. Да, в каких-то вопросах Ким Ир Сен мог проявить сентиментальность – например, в конце 1960-х годов свою собаку он предпочитал выгуливать лично, а не передоверять это охране или обслуге[646]. Но в то же время существуют и свидетельства, что в ходе очередного «руководства на местах» вождь мог лично избить ногами не пришедшегося ему по нраву чиновника[647]. Жестокость становилась для него еще больше, чем раньше, второй натурой.

Вообще с течением времени Ким Ир Сен начал сам верить в свое величие, и его раздражало, когда ему напоминали о прошлом. В 1979 году, когда в Пхеньян к Ким Ир Сену приехал его старый знакомый генерал Лебедев, произошел вот такой показательный эпизод[648].

Генерал и вождь стояли у очередной таблички с надписью во славу Ким Ир Сена, и Лебедев стал вспоминать их общее прошлое. «Ким! – сказал генерал и в порыве чувств хлопнул вождя по плечу. – Надо же… Вот здесь мы с тобой лежали, ты помнишь? Молодые, глупые…» Лебедев увидел, как телохранители Кима дернулись и положили руки на оружие, а сам вождь побледнел. «Да, – сказал Ким Ир Сен, придя в себя. – Ты был такой молодой… и совсем глупый». После этого эпизода генерала Лебедева уже никогда не приглашали в КНДР[649].

Но хватит о культе. Культ вождя был, несомненно, центральным аспектом кимирсенизма, но он не был единственным. Следующей важной чертой нового порядка был полный контроль государства над личностью.

Во-первых, у граждан КНДР была отнята свобода передвижения. Для того чтобы путешествовать внутри страны, с 1967 года требовались специальные разрешения на поездку, без которых человек, как правило, не мог покинуть родной уезд[650]. Те, кто хотел поехать в столицу или в приграничье, должны были получить особый тип этих разрешений. Международные же поездки были крайне затруднены – почти запрещены – и до 1967 года[651].

Согласно новой системе, человек не мог остаться ночевать у родственников или друзей, не уведомив государство. Уведомлять следовало начальницу «народной группы» – женщину, не занятую на другой работе, в чьи обязанности входил учет жильцов. Еще одной обязанностью начальницы «народной группы» были ночные проверки – в сопровождении наряда полиции она обходила квартиры, стуча в двери случайно выбранных из них. Целью проверок было удостовериться, что в квартирах нет незарегистрированных визитеров.

Далее, каждый северокореец, кроме детей и заключенных, должен был состоять в общественной организации. Для членов элиты в широком смысле этого слова организацией была ТПК, для детей и юношества – Детский союз и Союз молодежи[652], а для остальных – профсоюзы, Женский союз и Союз сельских тружеников.

Главной задачей этих организаций было проведение регулярных идеологических собраний для своих членов. При Ким Ир Сене такие собрания проходили несколько раз в неделю и длились не один час[653]. На собраниях северокорейцы изучали идеи Ким Ир Сена, его официальную биографию, слушали политинформацию и занимались критикой и самокритикой. Последние проводились по примерно следующей схеме.

Первый участник вставал с места и говорил: «Я буду критиковать товарища такого-то. Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен учил так» – и приводил цитату из Кима. «Однако, – продолжал он, – товарищ такой-то совершил такой-то проступок». В качестве проступка могло выступить что угодно – опоздание на работу или, допустим, недостаточно регулярное мытье рук. Следующим вставал критикуемый и говорил: «Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен учил так» – и цитировал Кима. «Однако, – продолжал он, – я действительно проявил небрежность в претворении в жизнь бессмертных указаний Маршала-Отца, совершив такой-то проступок. Я обещаю исправиться, стать беззаветным кимирсенистом, быть полностью преданным уважаемому и любимому вождю». Схожая модель использовалась и для самокритики.

Схема допускала определенную гибкость, но в целом собрания происходили примерно так, как показано выше. Не стоит и говорить о том, что такие собрания разрушали горизонтальные связи в обществе, сеяли в людях неуверенность, страх и подозрительность и прививали им покорность государству.

Помимо «жизни в организации», на протяжении всей жизни большинство северокорейцев сопровождала служба в Народной армии и примкнувших к ней парамилитарных формированиях КНДР. Последние были созданы в 1950–1970-х годах под сильным влиянием маоистского Китая (в отличие от собственно КНА, созданной по советским образцам).

В подростковом возрасте северокореец получал базовую военную подготовку в течение двух недель в рядах отрядов молодых красногвардейцев. После окончания школы он либо призывался в ряды КНА, либо, как правило, становился членом одной из парамилитарных организаций. Такими были университетские подготовительные отряды, примерно соответствующие советским военным кафедрам, другой – молодежные штурмовые отряды скоростного боя – военизированные трудовые бригады, члены которых работали на больших стройках. Позже, уже во взрослом возрасте, северокореец вступал в ряды подготовительных отрядов на рабочем месте и, наконец, в ряды отрядов Рабоче-крестьянской Красной гвардии. Задачей этих организаций было поддерживать уровень подготовки их членов на должном уровне для возможной мобилизации. Конечно, военный или полувоенный распорядок во всех этих формированиях полностью отвечал задачам государства, воспитывая дисциплину и покорность вышестоящим, а также давал широкие возможности для дополнительной идеологической индоктринации. Скорее всего, это было одной из причин, почему срок призывной службы в КНА с течением времени рос – с трех с половиной до рекордных десяти лет к концу кимирсеновской эпохи[654].

Третьим столпом системы была информационная закрытость и поддерживающая ее государственная цензура. Во-первых, зарубежное радио и СМИ были запрещены к просмотру и прослушиванию в Северной Корее. Запрет отнюдь не ограничивался капиталистическими странами, и чтение, допустим, «Правды» или «Жэньминь жибао» было не меньшим преступлением, чем чтение, например, The New York Times или «Асахи симбун». Преступлением был объявлен даже сам факт наличия у человека радиоприемника со свободной настройкой – дома иметь полагалось только приемник, настроенный на каналы государственного радио КНДР.

Одним из ярких последствий этой тотальной информационной изоляции стало то, что даже спустя многие годы после смерти Ким Ир Сена очень немногие северокорейцы знали, что люди побывали на Луне[655]. На момент написания этой книги единственными людьми, ступавшими на поверхность нашего спутника, были граждане США, и на протяжении десятилетий КНДР отказывалась даже упоминать об этом достижении своего главного врага. Когда Нил Армстронг в 1969 году совершил свой «небольшой шаг», северокорейская пресса обошла это полным молчанием; высадка на Луну была впервые упомянута в КНДР в Большой корейской энциклопедии, опубликованной через семь лет после смерти Ким Ир Сена[656].

Далее, СМИ КНДР было полностью запрещено писать о стране что-либо плохое. Даже написать о том, что какой-то мелкий чиновник один раз сорвался на грубость или что какое-то заседание сельсовета в северокорейской глубинке как-то раз началось с опозданием, было совершенно немыслимо. В результате разница между «Нодон синмун» времен системы единомыслия и, скажем, брежневской «Правдой» была больше, чем между той же «Правдой» и, допустим, The Daily Telegraph. Пресса КНДР должна была описывать страну как совершенно лишенное недостатков общество всеобщего блаженства, населенное счастливыми людьми, безраздельно преданными Ким Ир Сену – высшему воплощению любви и нравственности (это был еще один из множества его титулов).

Зарубежная литература – в особенности из «братских» социалистических стран – также почти полностью попала под запрет. В конце 1960-х годов в рамках кампании по «упорядочиванию печатной продукции» работы Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Мао были изъяты из библиотек и помещены в спецхраны. Эти работы входили в противоречие с кимирсенизмом в том числе и потому, что одним из главных постулатов марксизма было, что историю движут прежде всего экономические факторы[657], а не выдающиеся личности. Идеология КНДР утверждала противоположное – историю движут выдающиеся люди, и в особенности самый выдающийся из них – Ким Ир Сен, величайший из великих.

Вообще произведения советской и китайской культуры в КНДР считались подозрительными, запрет на них распространялся даже на небольшое число живших в стране граждан КНР и СССР. Например, в 1972 году учитель в северокорейской школе застал сына северокорейца и гражданки СССР за чтением книги Максима Горького. Учитель ударил ребенка этой же книгой и заявил мальчику, что тот занимается ревизионизмом[658]. Если бы мальчик был северокорейцем, скорее всего, и его самого, и его семью ждало бы более суровое наказание. Через какое-то время запрет был частично отменен, но, например, с конца 1960-х до начала 1970-х годов в КНДР были полностью запрещены к исполнению советские песни[659].

На протяжении почти двух десятилетий – с конца 1960-х до конца 1980-х годов – Северная Корея практически не публиковала свое законодательство. Оно было засекречено: например, секретным был Уголовный кодекс 1974 года. Иными словами, люди без допуска не могли даже узнать, за что их может ждать уголовное преследование, – ситуация совершенно безумная для большинства стран и совершенно нормальная для кимирсеновской КНДР. Даже такой невинный документ, как список имен депутатов Верховного народного собрания 1977 года, оказался отнесенным к государственной тайне. СМИ сообщили, что выборы прошли, что результат у них был 100,0﹪ голосов за при 100,0﹪ явке и что одним из депутатов стал «уважаемый и любимый вождь товарищ Ким Ир Сен» – и только[660].

Запрет был наложен и на публикацию экономической статистики[661]. Художественные книги выходили без указания имен их авторов. На госучреждениях не было табличек с названиями – чужакам не полагалось знать, что находится в этом здании.

Четвертым столпом кимирсеновской системы была иерархичность. Северная Корея довела до совершенства систему стратификации своих граждан. Деление граждан на группы началось еще в 1950-х годах, но за время правления Ким Ир Сена эта система менялась как минимум несколько раз. Например, один из ее вариантов в 1970-х годах подразумевал деление людей на 23 категории[662], а другой – на 51[663]. К концу кимирсеновской эпохи система стала еще более сложной, как показывает утекший из страны совершенно секретный справочник с инструкциями по этой классификации[664]. Рассмотрим этот вариант системы поподробнее, опираясь на имеющийся документ.

В день, когда ему исполнялось семнадцать, каждый северокореец получал сразу три формальных статуса. Первыми двумя были «происхождение» и «социальный статус». Социальный статус примерно соответствовал месту работы, службы или учебы, а «происхождение» – социальному статусу ближайшего родственника, как правило отца. На третий статус – «слой» – влияли и происхождение, и социальный статус, и ряд других факторов. У каждого из трех показателей были десятки вариантов, а «слои» еще и делились на три группы – «базовая», «неясная» и «враждебная»[665]. Названия групп в разных редакциях системы были разными: «базовая» группа какое-то время была «основной», а «неясная» – «колеблющейся», но общая схема оставалась в целом довольно схожей.

Например, «демобилизованные солдаты» были напрямую отнесены к «базовой» группе[666], «религиозные люди» – к «неясной»[667], а «предприниматели» – к «враждебной»[668]. Были и более экзотические категории – например, лица, удостоенные личной встречи с Ким Ир Сеном или ставшим к моменту написания справочника его наследником Ким Чен Иром, автоматически поднимались до «базовой» группы[669], а к «неясной» были отнесены как «бывшие заключенные лагерей для политических преступников», так и «герои, перешедшие с Юга на Север»[670].

Система эта во многом напоминала индийскую систему каст, но справедливости ради стоит отметить, что северокорейский вариант был менее негибким и поэтому несколько менее несправедливым. Человек мог либо «очистить» свой статус, пойдя трудиться рабочим или служить в КНА, либо хотя бы надеяться, что это поможет поднять статус его детям. Поэтому, согласно внутренней северокорейской статистике, украденной южнокорейской разведкой, в 1971 году пропорция членов «основной», «колеблющейся» и «враждебной» групп, как они тогда назывались, была соответственно 27–22–51, а через пять лет – 25–35–40[671]. Большинство по-прежнему относилось к низшей группе, но ее пропорция в общей доле быстро сокращалась – вплоть до того, что вышеупомянутый совершенно секретный справочник 1993 года сообщал, что членов «враждебной» группы в стране осталось совсем мало[672].

Конечно, все это было довольно слабым утешением для тех, кому такая система уже сломала жизнь. Только люди с очень хорошими кастовыми показателями могли войти в элиту северокорейского общества. Тем, у кого показатели были ниже определенного уровня, был закрыт доступ к высшему образованию. В середине 1970-х те, кто находился внизу этой пирамиды, могли заниматься только крестьянским трудом. Еще ниже находились те, кто мог быть занят только на тяжелых работах, и, наконец, те, кого содержали под стражей лишь из-за того, что у них был самый низкий статус в этой системе[673].

Межкастовые браки не поощрялись, а в тех случаях, когда они все-таки случались, статус «благородного» супруга мог быть понижен или его могли даже исключить из партии[674]. Тем не менее всегда находились те, кто на это шли: любовь оказывалась сильнее тоталитаризма.

Другим аспектом иерархичного устройства общества был особый статус северокорейской столицы. До своего логического завершения эта система была доведена уже позже, при Ким Чен Ире, когда пхеньянцам стали выдавать отдельное удостоверение личности, но привилегированный статус Пхеньяна был хорошо заметен и при Ким Ир Сене. Людей с неправильным происхождением выселяли из города в рамках кампании по приданию ему статуса «столицы революции»[675]. Депортации в КНДР не ограничивались выселением из столицы, но в других случаях режим обычно заботили вопросы госбезопасности – например, неблагонадежных людей выселили из приморского Вонсана, чтобы никто из них не бежал в Южную Корею[676].

Еще одной группой, подлежащей выселению из Пхеньяна, были инвалиды. При Ким Ир Сене инвалиды делились на две категории с совершенно разными правами. К первой относились «почетные солдаты» – инвалиды-военные. Как можно догадаться из названия категории, государство старалось активно помогать этим людям. Ко второй группе относились все другие инвалиды, их рассматривали как бесполезных членов общества, которым не место в столице революции – Пхеньяне[677]. Как позже воспоминал Ким Докхон, бывший сотрудник северокорейского Института партийной истории, для того, чтобы инвалид мог поступить в вуз, требовалось личное разрешение вождя. Ким Докхон слышал только об одном случае, когда такое разрешение было выдано: Ким Ир Сен согласовал поступление в художественный институт сына одного из своих боевых товарищей[678].

Снабжение столица получала в приоритетном порядке по личному распоряжению Ким Ир Сена; вождь объяснял это тем, что Пхеньян – лицо страны[679]. Довольно показательно, что, например, молоко от государства получали только пхеньянские школьники[680]. Метро в столице открылось в 1973 году; десятилетия спустя, на момент написания этой книги, ни в Хамхыне, ни в Чхончжине, ни в других крупных городах строительство метро даже не планировалось. Одна из причин такой политики заключается в том, что для любой автократии особенно важна поддержка жителей столицы: волнения или бунт в провинции намного проще подавить, чем народные возмущения в том городе, где находится руководство страны.

В КНДР была доведена до логического конца система привилегий для членов партии. Членство в правящей партии открывало доступ к новым благам в любой социалистической стране, но в большинстве таких стран бывали исключения – иногда подняться наверх мог и беспартийный. Северная Корея покончила с такими исключениями: для любой должности выше определенного уровня было необходимо состоять в ТПК.

Одним из парадоксальных последствий этой политики стало то, что ТПК вообще перестала восприниматься как собственно партия. В Советском Союзе членство в КПСС помогало карьере, но в большинстве случаев не было полностью обязательным, и потому вступление в партию воспринималось как проявление верности государству. В Северной Корее же вступление в ТПК воспринималось просто как важная процедура, после которой ты становился гражданином с расширенными правами, и всё.

Возможно, у кого-то из читателей возник вопрос: «А как же две другие партии? Что произошло с Демократической партией и Партией молодых друзей религии Небесного пути?» Напомню, что даже относительная автономия этих партий исчезла еще до начала Корейской войны, а в конце 1950-х годов были распущены все их местные комитеты и организации. Центральные же органы «демократов» и «молодых друзей» использовались для контактов с зарубежными (и позднее южнокорейскими) левыми.

Для этого в 1981 году Демократическую партию переименовали в Социал-демократическую. К тому времени в КНДР о партии-тезке из Синыйчжу уже давно забыли, а социал-демократия в мире была и оставалась уважаемой идеологией. Поэтому на торжественном мероприятии, проходившем под висящим в президиуме огромным портретом Ким Ир Сена, партия была переименована[681]. Все члены Социал-демократической партии и Партии молодых друзей были обязаны состоять в ТПК. В итоге даже эти реликты прошлого не давали возможности обойти систему: вся элита в КНДР могла состоять только из членов Трудовой партии Кореи.

Северокорейская социальная иерархия в целом внутренне была довольно парадоксальной. Послать кого-то заниматься физическим трудом считалось наказанием; такая судьба ждала и выходцев из низших каст. Однако эта политика входила в противоречие с коммунистической доктриной о том, что самый прогрессивный класс – это как раз рабочие: поэтому, например, дети рабочих считались людьми «благородного» происхождения. Этот парадокс создавал предпосылки для некоторой социальной мобильности в довольно малоподвижной социальной иерархии страны.

Еще одним парадоксом, по сути, стал пятый столп системы – эксплуатация работающего населения. В целом социалистические страны послесталинской эпохи гордились теми благами, которые их граждане получали от государства, и в публикациях КНДР также подчеркивалось, что в стране есть бесплатное образование и медицина. В то же время в 1970-х годах государство проводило кампанию, восхваляющую «преимущества» удлиненного рабочего дня.

В принципе, «удлиненный» – это еще мягко сказано: в 1970-х годах северокорейцы были обязаны работать по 12–14 часов в день без выходных[682]. Однако это преподносилось государством не как чрезвычайная ситуация, а как достижение КНДР[683]. Порядки в других странах типа СССР, при которых рабочий день короче, а работники могут сами выбирать, где они хотят трудиться, Пхеньян подвергал разгромной критике, преподнося это как свидетельство того, насколько ленивы советские граждане. Кроме того, утверждала пропаганда Северной Кореи, такая политика СССР мешает нормальному планированию и приводит к дестабилизации экономики[684]. Иными словами, когда это было нужно, пхеньянская риторика могла оставить далеко позади самых отъявленных реакционеров западных стран.

Прибегала КНДР и к аргументам из ультралевого арсенала. Например, Пхеньян с большим скепсисом относился к идее, что тем, кто работает больше, нужно платить большую зарплату, а порой даже и прямо отвергал ее как буржуазную[685]. Конечно, такая политика приводила к тому, что северокорейцы были намного меньше мотивированы усердно работать, а государство заставляло их это делать, опираясь на пропаганду и репрессии.

В целом здесь руководство КНДР не ориентировалось на следование правой или левой идеологии. Целью было заставить людей работать как можно больше и платить им как можно меньше. В антиутопиях про диктатуру монополий можно было найти режимы со схожими установками – типа Олигархии в «Железной пяте» Джека Лондона, но только теперь, в реальности, такие цели ставило перед собой и проводило в жизнь государство, называющее себя социалистическим.

И наконец, шестым столпом кимирсенизма был террор. О репрессиях кимирсеновской эпохи известно не так много, как обычно и бывает с исключительно жестокими режимами. Когда государство настолько крепко держит общество под контролем, лишь небольшая часть информации просачивается за границу, ведь бежать удается очень немногим. Все без исключения имеющиеся свидетельства о КНДР начала 1970-х рисуют жуткую картину страны, в которой шла поистине грандиозная по своим масштабам кампания безумного террора.

Для того чтобы казнить провинившегося, не требовалось ни решения суда, ни даже постановления комитета безопасности. Политическую полицию уполномочили расстреливать на месте даже за, допустим, случайное повреждение портрета Ким Ир Сена или за любое высказывание, которое теоретически могло быть интерпретировано как знак недостаточного почтения к Великому Вождю.

Одним из первых свидетелей, рассказавших миру об этих страшных годах, стал Кон Тхакхо, капитан политической полиции, служивший в городе Кэсоне. В один судьбоносный день, сидя на очередном собрании по изучению идей вождя, капитан Кон случайно запачкал портрет Ким Ир Сена в своей книге (у Кона не писала ручка, он решил ее потрясти, и чернильная капля упала с кончика пера на раскрытую книгу). Вскоре кто-то донес об этом «чудовищном преступлении». У Кон Тхакхо, офицера госбезопасности, не было никаких иллюзий: он знал, что его ждет неминуемый расстрел. Только сочетание целого ряда обстоятельств позволило Кону спастись: его не арестовали на месте «преступления», Кэсон находился рядом с межкорейской границей, а у самого Кон Тхакхо был действующий пропуск в демилитаризованную зону, разделявшую обе Кореи. Кон немедленно отправился в сторону пограничной зоны, и ему повезло: охрана, не знавшая о том, что сделал капитан, пропустила его в зону, он не наткнулся на патрули и в итоге живым добрался до Южной Кореи[686].

Еще одним свидетелем этой эпохи стал венесуэльский поэт Али Ламеда. Он был по убеждениям левым и симпатизировал Северной Корее. В 1966 году поэт отправился в Пхеньян. В отличие от подавляющего большинства симпатизантов КНДР, Али Ламеда говорил по-корейски. В Пхеньяне поэт использовал свои языковые навыки для того, чтобы помогать северокорейцам с переводами идеологической литературы. Поэтому на момент провозглашения системы единомыслия Али Ламеда находился в КНДР и увидел своими глазами, как в приходящих ему материалах внезапно резко вырос пропагандистский градус. Венесуэлец постарался осторожно выразить свое неодобрение новой линией, ведь теперь она доходила до совершенного абсурда. Через несколько дней он был арестован и в итоге провел семь лет в лагерях, прежде чем его выпустили благодаря усилиям самых разных лиц и организаций – от «Международной амнистии» до вождя Румынии Николае Чаушеску[687].

Позже Али Ламеда вспоминал о том, как он стал участником показательного процесса: «Трибунал не обвинял меня ни в чем конкретном – каких-то формальных обвинений мне предъявлено не было. Предполагалось, что обвиняемый будет обвинять себя сам перед лицом трибунала. Никаких улик не требовалось, у меня не было права на самозащиту, я мог только признать себя виновным»[688]. Многие в эти годы были осуждены и без такого процесса – государство обрекало граждан на заключение и смерть, не слишком заботясь о юридических формальностях.

В 1974 году был принят вышеупомянутый секретный Уголовный кодекс – судя по всему, чтобы придать кампании репрессий юридический базис и ввести ее в некоторые «рамки закона». Целью кодекса, согласно статье 4, было «защищать Президента КНДР[689], защищать и проводить в жизнь линию и политику правительства Республики, защищать рабоче-крестьянскую власть, социалистический строй и завоевания революции от всех преступных посягательств, охранять конституционные права, жизнь и имущество народа, установить революционный строй и порядок во всех сферах государственной жизни и внести вклад в великое дело единоцветного окрашивания общества идеями чучхе»[690].

Кодекс состоял из 215 статей и предписывал смертную казнь с конфискацией всего имущества за большую часть контрреволюционных преступлений. Среди прочих к этим преступлениям относились «реакционная агитация и пропаганда» и «противодействие социалистическому государству и революционному народу». Смертную казнь УК определял так: «Беспощадный железный молот революции, который приносит окончательный конец грязной судьбе классовых врагов, могучая юридическая мера, гарантирующая твердую победу в классовой борьбе»[691].

В отношении же концлагерей КНДР существуют свидетельства таких людей, как Кан Чхольхван, которого сослали в лагерь Ёдок, когда он был ребенком[692]. Другим свидетелем стал Ан Мёнчхоль, младший сержант северокорейской политической полиции, служивший с 1987 по 1994 год лагерным охранником. Ан написал две книги своих воспоминаний[693]. Кан Чхольхван, Ан Мёнчхоль и еще несколько людей с подобными судьбами рассказали миру о концентрационных лагерях Северной Кореи. Условия в них разнились от колоний-поселений, где людей содержали под стражей, до мест, где заключенные работали на шахтах, как рабы в Древнем Риме, пока не умирали от недоедания и невыносимых условий каторжного труда. Через эти северокорейские лагеря прошли сотни тысяч невиновных людей.

Таков был строй, созданный Ким Ир Сеном: прочный, отлаженный, казалось бы, нерушимый. Но в нем таилась роковая трещина – смертность самого вождя. Случайный удар судьбы мог превратить все в руины. Ким Ир Сен знал это и – как расскажет следующая глава – придумал изощренное и почти гениальное решение этой проблемы.

14 апреля 1969 года, за сутки до очередного дня рождения Ким Ир Сена, Коммунистическая партия Китая приняла новый устав. Один абзац преамбулы этого документа выглядел для любого наблюдателя по-настоящему сенсационно:

«Товарищ Линь Бяо неизменно высоко нес великое красное знамя идей Мао Цзэдуна и был самым верным и твердым защитником и исполнителем пролетарской революционной линии товарища Мао Цзэдуна. Товарищ Линь Бяо – близкий соратник и преемник товарища Мао Цзэдуна»[694].

Это было крайне необычное нововведение. Ранее ни в одном социалистическом государстве руководитель не назначал себе наследника. Соцстраны блюли демократический фасад: формально главу партии избирал ее съезд или Центральный комитет, а не назначал предыдущий вождь. То, что случилось в Китае в тот апрельский день, означало сильное изменение неписаных правил игры. Теперь заместитель председателя ЦК КПК Линь Бяо стал наследником Мао Цзэдуна при живом вожде.

Похоже, что именно это событие подало Ким Ир Сену идею, как он сможет избежать посмертной судьбы Сталина. Ким хорошо помнил, как советская пресса прекратила славить кремлевского вождя всего через месяц после его смерти и как Хрущев осудил Сталина сначала на XX, а потом и на XXII съезде КПСС. Ким Ир Сен не хотел для себя такой участи. Но теперь, если он лично выберет себе наследника, как это сделал Мао, думал северокорейский вождь, то сможет добиться того, чтобы преемник продолжил его курс и после его смерти.

Следовать китайскому примеру стало идеологически проще после нормализации отношении с КНР. В апреле 1970 года премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай, третий человек в Китае после Мао и Линя, посетил Северную Корею. В ходе визита стороны договорились покончить с северокорейско-китайским расколом[695]. Примирение с КНР было для Пхеньяна отчасти вынужденным шагом: северокорейская экономика находилась в плачевном состоянии. Принятый в 1961 году семилетний план остался невыполненным, и Северу требовались большие объемы иностранной помощи. Пхеньян пробовал занять денег у стран соцлагеря, однако последним быстро надоело спонсировать «братскую КНДР», и они перестали в полной мере выполнять северокорейские запросы. Тогда Пхеньян вышел на капиталистические страны и занял у них немалые суммы денег, позже объявив по ним дефолт – платить по долгам Северная Корея не собиралась[696].

Альтернативой дружбе с Китаем могла бы стать дружба с СССР, и Ким Ир Сен действительно встречался с Брежневым в 1966 году[697]. Однако, поскольку ни саммит, ни последующие переговоры с Москвой не принесли требуемых результатов, Пхеньян предпочел вместо этого забыть о ссоре с Китаем, и Пекин ответил взаимностью. Все разговоры о «догматике Мао Цзэдуне» и «ревизионисте Ким Ир Сене» были полностью свернуты – теперь Ким и Мао называли друг друга «великими вождями» китайского и корейского народов соответственно. Важным знаком новой эпохи стала публикация статьи «Отстоим диктатуру пролетариата и пролетарскую демократию»[698] в прессе КНДР. Она вышла в свет 4 февраля 1971 года и явным образом копировала стиль достопамятной статьи «Защитим социалистический лагерь» 1963 года, в том числе и в том, что в ней цитировался Ленин, чьи работы находились в КНДР под запретом. Эта статья была посланием Китаю: «Мы снова на вашей стороне, прошлое забыто».

В КНДР существовала одна социальная группа, которая существенно выиграла от потепления отношений с Китаем. Это были бывшие граждане КНР, которым разрешили восстановить их прежнее гражданство. Процесс осложнялся бюрократическими проволочками, но подавляющее большинство «бывших китайцев» его прошли и по завершении вернули себе паспорта КНР[699].

В том же 1970 году в КНДР состоялось важное партийное мероприятие – V съезд ТПК[700]. Съезд должен был быть в первую очередь посвящен вопросам экономики[701]. Однако на нем произошло еще одно довольно заметное событие. Сын Ким Ир Сена Ким Чен Ир решил упрочить свои позиции проверенным способом: лестью в адрес отца. По некоторым сведениям, Ким Чен Ир, к тому времени уже занимавший видное место в партийной иерархии, предложил на съезде, чтобы все население КНДР начало носить значки с портретом Ким Ир Сена[702]. Предложение было принято, и вскоре северокорейские фабрики произвели миллионы таких значков. По некоторым сведениям, какое-то время эти значки даже отражали статус носителя в упомянутой в предыдущей главе квазикастовой социальной иерархии[703].

В следующем году возможное назначение наследника по образцу КНР столкнулось с неожиданной проблемой – низвержением Линь Бяо с китайского политического олимпа. Всего через год после назначения Линя Мао начал конфликтовать с ним, а в сентябре 1971 года «близкий соратник и преемник товарища Мао Цзэдуна» погиб в авиакатастрофе в небе над Монголией. Линь Бяо, уже после своей гибели, был объявлен заговорщиком, замышлявшим свергнуть Мао Цзэдуна. Эти обвинения, по всей видимости, не лишены оснований. Но, независимо от их истинности, сомневаться в том, что Ким Ир Сен воспринял их всерьез, не приходится.

Вывод, который северокорейский вождь сделал из истории с Линь Бяо, заключался в том, что назначить наследника – дело правильное, но к выбору кандидатуры надо подходить тщательно и осторожно, чтобы потом преемник не всадил Ким Ир Сену нож в спину, как это едва не сделал Линь в отношении Мао. «Мой преемник не должен быть просто каким-то большим чиновником, – примерно так думал Ким Ир Сен. – Он должен быть человеком, сама законность пребывания у власти которого будет полностью завязана на меня самого, человеком, который будет заинтересован в том, чтобы после того, как я умру, продолжать мой курс. Ведь он будет знать, что, если он этого не сделает, его самого свергнут». Под эти условия отлично подходил сын вождя – Ким Чен Ир.

Назначить преемником родного сына! Для отвергавшей феодальное прошлое социалистической страны это была почти немыслимая идея. Частично то, что она пришла в голову Ким Ир Сену, можно объяснить тем, что непотизм в КНДР к тому времени уже принял очень широкие масштабы. Как показывает составленная в 1969 году справка Первого главного управления КГБ СССР, к концу 1960-х годов на руководящих постах в Северной Корее находилось немало родственников вождя. Брат Ким Ир Сена Ким Ёнчжу возглавлял организационно-инструкторский отдел ЦК[704]. Жена вождя Ким Сонэ была первым заместителем председателя Союза демократических женщин Кореи[705]; вскоре она заняла кресло председателя[706]. Ким Сонэ сменила на этой должности Ким Оксун – еще одну родственницу Ким Ир Сена. Муж Ким Оксун Чхве Гван был генералом КНА[707].

Не забыл вождь и об обоих братьях Ким Сонэ – Сонюне и Сонгапе. Ким Сонюн работал в Кабинете министров и отвечал за распределение среди населения «подарков Ким Ир Сена»[708], а Ким Сонгап работал в Министерстве общественной безопасности под началом Ким Бёнха – мужа еще одной родственницы Ким Ир Сена[709].

Двоюродная сестра Ким Ир Сена Ким Чонсук[710] была заместителем председателя молодежного союза, а ее муж Хо Дам – первым замом министра иностранных дел. Другая кузина вождя, Ким Синсук, была деканом истфака университета имени Ким Ир Сена. Ее муж Ян Хёнсоп возглавлял Министерство высшего образования[711].

Поэтому карьера Ким Чен Ира выглядела не столь уникальной. Ранее сын вождя окончил Университет имени Ким Ир Сена[712], после чего начал работать в аппарате ЦК партии, в отделе агитации и пропаганды и в оргинструкторском отделе[713]. В 1969 году Ким Чен Ир стал командующим охраной отца – тем самым он и показывал вождю, что он хороший и преданный сын, и получал дополнительный доступ к главе государства[714].

Но сама мысль о том, что во главе страны встанет семейная династия, полностью противоречила коммунистической идеологии. Северокорейский «Словарь политической лексики» 1970 года определял «систему наследственной власти» как «реакционную систему, узаконенную в обществе эксплуатации, когда класс, наделенный статусом, дающим ему особые привилегии, передает следующему поколению этот статус или имущество»[715]. Но теперь, когда Ким Ир Сен принял принципиальное решение, в Северной Корее как раз и готовились воссоздать эту «реакционную систему».

Хронологически первым из всех известных на момент написания этой книги документов во славу Ким Чен Ира был текст клятвы верности ему, подписанный членами одного из музыкальных ансамблей КНДР. Документ был датирован 2 ноября 1971 года, то есть он был составлен ровно через год после начала V съезда[716]. Вполне возможно, что дата была выбрана намеренно – с учетом того, как серьезно в КНДР относятся к годовщинам таких событий. Вот перевод текста этого документа:

Это была довольно типичная риторика для КНДР 1970-х, когда все в Северной Корее клялись быть членами отрядов верных штурмовиков и личной гвардии, готовой пойти на смерть. Довольно любопытно, что такой высочайший градус идеологической мобилизации поддерживался несмотря на то, что как раз тогда в межкорейских отношениях наступила разрядка: в июле 1972 года Сеул и Пхеньян подписали своего рода пакт о ненападении[717]. В соответствии с духом этих перемен в декабре 1972 года была принята новая Конституция КНДР, которая наконец-то признавала, что столица страны находится в Пхеньяне, а не в Сеуле, как утверждала предыдущая Конституция 1948 года[718].

Что же касается текста клятвы, то ее самой необычной частью было, конечно, не желание записать участниц ансамбля в отряд штурмовиков. Необычным было присутствие в тексте «обожаемого руководителя» – явно не того же самого человека, которого называли Великим Вождем. Много позже, уже после смерти не только Ким Ир Сена, но и Ким Чен Ира, в северокорейских публикациях было упомянуто, что это был один из самых ранних титулов последнего[719].

Пока обожаемого руководителя еще не называли наследником вождя, и, что важно, здесь у него появился конкурент. Конкурентом, а точнее, конкуренткой была уважаемая председательница. Это был титул супруги вождя Ким Сонэ – председательницы Союза демократических женщин Кореи с 1971 года. Стоит обратить внимание и на то, что Ким Чен Ира «обожаемым руководителем» называли только на небольших собраниях работниц искусства, в то время как «уважаемой председательницей» Ким Сонэ открыто величала центральная пресса[720].

Конечно, и то и другое проходило по прямому указанию Ким Ир Сена. Но у Ким Чен Ира были все причины переживать из-за возвышения Ким Сонэ. Его мать Ким Чонсук умерла в 1949 году, а у Ким Сонэ было двое своих детей. При этом оба они – и Ким Пхёниль, и Ким Ёниль – столь же годились в преемники отца, как и сам Ким Чен Ир.

Одним из первых знаков того, что симпатии вождя склоняются к его первенцу, стало сообщение о результатах выборов в Верховное народное собрание 1972 года. На этих выборах «уважаемый и любимый вождь товарищ Ким Ир Сен» баллотировался по округу № 216[721]. Тогда на это никто не обратил внимания, и номер округа мог бы показаться совсем незначительным, если бы не один важнейший и неизвестный большинству современников события факт. Число 216 было символом Ким Чен Ира. Оно было образовано от его дня рождения – 16 февраля, то есть второй месяц, 16-е число. Существуют прямые свидетельства того, что это число стало использоваться в качестве символа Кима-сына уже в 1970-х годах[722].

Ким Сонэ пыталась сопротивляться напору пасынка. В 1973 году в частях КНА прошла кампания по восхвалению «уважаемой председательницы» как «представительницы» военных[723]. Похоже, что Ким Чен Ир решил провести контратаку немного необычным способом – через кино. За северокорейский кинематограф тогда отвечал он сам.

В 1973 году на экраны КНДР вышел фильм «У нас дома есть проблема». В этом фильме, что было чрезвычайно нехарактерно для тогдашнего северокорейского кино, присутствовал отрицательный персонаж-северокореец, точнее северокореянка. Злодейкой была жена добросовестного начальника почтового отделения. Фильм показывал, как эта эгоистичная и бессердечная женщина манипулировала своим мужем и в итоге привела его жизнь к краху. Что еще нетипичнее, хотя фильм и был посвящен современной КНДР, которую полагалось показывать как страну всеобщего счастья, у него был плохой конец: в заключительной сцене герой, ставший жертвой интриг своей жены, просто грустно шел вдоль берега реки. Причем Хан Гильмён – актриса, игравшая главную героиню, – внешне была довольно похожа на Ким Сонэ.

Все это указывает на то, что главным зрителем, для которого снимался этот фильм, был Ким Ир Сен. Через это кино Ким Чен Ир намекал ему: «Вот, смотри, отец, что бывает, если давать женщине слишком много воли». С течением времени чаша весов в противостоянии пасынка и мачехи неумолимо склонялась в сторону Ким Чен Ира. Об этом свидетельствует и то, что в издании 1973 года «Политического словаря» реакционная «система наследственной власти» уже не упоминалась[724]. В то же время Ким Чен Ир был назначен секретарем ЦК и заведующим отделом агитации и пропаганды ЦК ТПК[725]. Все шло к тому, что скоро он будет назначен наследником.

В феврале 1974 года противостояние в верхах подошло к концу. Оно окончилось полной победой Ким Чен Ира. 16-го числа ему исполнялось 33 года, и можно предположить, что это стало одной из причин, почему отец решил назначить его своим преемником именно тогда – ведь и самому Ким Ир Сену было 33, когда он встал во главе Северной Кореи в 1945 году. VIII пленум ЦК ТПК V созыва официально провозгласил Ким Чен Ира преемником отца и ввел его в состав Политсовета ЦК – выше этого уровня был только пост самого генерального секретаря.

В частных беседах Ким Сонэ все еще пыталась представить себя как значимую фигуру, напирая на то, что Чен Ир – сын не только Ким Ир Сена, но и ее самой[726], но было уже слишком поздно. После февральского пленума имя Ким Сонэ все реже встречалось в прессе, и в конце концов упоминания о ней были стерты из историографии КНДР. Последний раз она появилась на страницах северокорейских медиа, когда вошла в состав комитета по похоронам маршала О Чжину в 1995 году. В этом длинном списке чиновников Ким Сонэ занимала 101-е место[727].

Дядя Ким Чен Ира Ким Ёнчжу был тоже низвергнут с политического олимпа. Одновременно с восхождением Ким Чен Ира он был разжалован в заместители председателя Административного совета[728] и вскоре очень надолго исчез со страниц северокорейской прессы.

После назначения Ким Чен Ира наследником в истории пропаганды КНДР началась довольно странная эпоха. Ким Ир Сен не хотел, чтобы об этом событии стало известно за границей. Хотя мы точно не знаем, почему вождь решил это скрывать, можно предположить, что пока ему не хотелось считать свой выбор окончательным, а отменить публично объявленное решение всегда политически сложнее. Внутри страны никто бы не стал задавать лишних вопросов, если бы Ким Ир Сен убрал Ким Чен Ира с политической сцены, но за границей в таком случае могли пойти пересуды, которых Ким Ир Сен хотел бы избежать. Поэтому безопаснее всего было подождать до тех пор, пока вождь не убедится, что он сделал правильный выбор.

В связи с этим в прессе, разрешенной к вывозу за границу и рассчитанной не только на своих, но и на иностранцев, упоминать Ким Чен Ира по имени было запрещено[729]. Вместо этого корейскоязычная пресса КНДР применяла термин тан чунан, который можно перевести как «Центр партии». Это выражение обычно использовалось как сокращение от словосочетания тан чунан вивонхве – «Центральный комитет партии» – и поэтому не посвященными в тайну читателями воспринималось как упоминание о ЦК ТПК, в то время как знавшие об этом титуле люди понимали, что речь идет о Ким Чен Ире. По некоторым сведениям, Ким Чен Ир, которому требовалось демонстрировать отцу свою «скромность», сам велел своим подчиненным писать на докладах, адресованных ему, «Центральный комитет партии, Ким Чен Иру» вместо, допустим, «обожаемому руководителю»[730]. Возможно, что именно как сокращение этого выражения и появился «Центр партии»[731].

Что же до внутреннего информационного потока[732], то тут ограничений не было никаких. Здесь, в запрещенной к вывозу за границу прессе, северокорейским читателям активно рассказывали, как корейский народ чтит Любимого руководителя Ким Чен Ира[733]. Много позже в северокорейских публикациях появилось упоминание, что титул «Любимый руководитель» был официально одобрен к употреблению ЦК ТПК[734]. С учетом того что мы знаем о стране, нет никаких оснований этому не верить.

На начальном этапе культ Ким Чен Ира был более интенсивным в организациях, связанных с искусством, которые как раз подчинялись Любимому руководителю. Например, в сентябре 1974 года советский дипломат обратил внимание на его портрет, висящий в студии «8 февраля»[735]. Позже этот культ стал повсеместным.

Ким Чен Иру требовалась подходящая биография, и в Пхеньяне начали над ней работать. Как обычно бывает в таких случаях, исторические факты стали жертвой политических соображений. По созданной в эти годы официальной версии истории, которую стали преподавать в северокорейских учебных заведениях по меньшей мере с 1976 года, Ким Чен Ир родился не в Советском Союзе, а в «тайном лагере» на горе Пэкту[736]. Понятно, что вопрос о том, зачем Ким Ир Сен потащил свою жену рожать ребенка на территории врага в горах, в этих публикациях не обсуждался.

Вождь дал указание своим подчиненным «найти» этот лагерь, и разумеется, вскоре он был «обнаружен»[737]. Конечно, «найденный» лагерь располагался на северокорейской, а не на китайской стороне горы. Кроме того, он был расположен ровно в 216 метрах от одного из горных пиков, называвшегося пиком Полководца, – а, как помнят читатели, 216 – это было как раз число-символ Ким Чен Ира[738]. Позже, в августе 1988 года, Ким Ир Сен распорядился переименовать пик Полководца в пик Чен Ира[739].

В целом период 1973–1974 годов оказался подходящим для назначения наследника в том числе и потому, что происходил рост северокорейской экономики[740]. Принесла ощутимую пользу межкорейская разрядка 1972 года, благодаря которой КНДР стала тратить меньше средств на военно-промышленный комплекс. В 1973 году в Пхеньяне открылось метро[741], построенное с помощью КНР[742]. В 1974 году власти КНДР торжественно отменили налогообложение частных лиц[743], конечно не упомянув, что и до этого собираемые с них налоги играли очень небольшую роль в государственном бюджете[744]. Тем не менее для многих северокорейцев это был сигнал того, что начались перемены к лучшему.

18 августа 1976 года Пхеньян столкнулся с внезапным кризисом на межкорейской границе в Пханмунчжоме. В историю этот кризис вошел под странноватым названием «инцидент с убийством топором»; конечно, оно появилось в результате плохого перевода с корейского. Само происшествие началось с того, что группа американских и южнокорейских военных решила обрезать росший в Пханмунчжоме тополь, загораживавший вид с южной стороны. Внезапно в дело вмешались северокорейцы. Офицер КНА потребовал, чтобы дерево немедленно оставили в покое, заявив, что тополь посадил лично Ким Ир Сен. После того как замечание офицера было проигнорировано, северокорейцы напали на южан и американцев. Завязалась драка. Два американских офицера были убиты, несколько человек ранены. Командование войск ООН решило ответить на этот выпад показной демонстрацией силы. Группа солдат была направлена срубить злосчастное дерево, а в это время небо над Пханмунчжомом усиленно патрулировали ВВС. Что интересно, одним из солдат, служивших в то время в Пханмунчжоме, был Мун Чжеин, впоследствии (2017–2022) президент Южной Кореи[745]. Из-за этих событий Северная Корея объявила состояние повышенной боевой готовности[746], но в итоге инцидент был исчерпан вскоре после того, как американо-южнокорейская операция «Поль Баньян» по срубке тополя подошла к концу. Ким Ир Сен послал официальное письмо войскам ООН, в котором выражал свое сожаление из-за произошедшего[747].

Конечно, внимание КНДР не ограничивалось Корейским полуостровом. Одной из важных целей северокорейской дипломатии было вступление в ООН. Того же добивался и Сеул, и Пхеньян активно пытался переиграть южан. Чтобы набрать нужное количество голосов в Генеральной Ассамблее, обе Кореи принялись активно обхаживать недавно получившие независимость африканские страны. В результате, например, Южная Корея установила дружественные отношения с Габоном[748], а Пхеньян тесно подружился с Зимбабве; инструкторы КНА даже тренировали солдат для диктатора страны Роберта Мугабе[749].

Дипломатическое наступление сопровождалось и идеологическим – Пхеньян активнейше пытался насаждать «идеи чучхе» в странах третьего мира[750], но так ничего и не добился – люди не хотели становиться последователями этой идеологии, лишенной сущностного содержания.

Ближе к 1977 году Пхеньян проинструктировал ассоциацию северокорейских граждан в Японии начать осторожно упоминать Ким Чен Ира в своих публикациях. Фотографии наследника стали появляться в книгах, выпущенных ассоциацией, но объяснений, кто такой этот молодой человек, изображенный на них, в публикациях не было[751]. Однако, что важнее, Ким Чен Ира можно было уже упоминать по имени в текстах о величии Ким Ир Сена. Вот характерная цитата: «Получив этот запрос, любимый товарищ Ким Чен Ир написал строителям: "Делайте это так, как одобрил вождь"»[752]. Как видим, хотя Ким Чен Ир все еще не был полностью самостоятельной фигурой, его статус в иерархии постепенно рос.

Похоже, близилось время, когда сына можно было официально предъявить всему миру в качестве наследника, но где-то в 1978 году Ким Ир Сен стал испытывать сомнения относительно своего решения. Как рассказал автору этих строк служивший на межкорейской границе в конце 1970-х перед своим побегом на Юг старший сержант КНА Ан Чханиль, примерно в 1978 году все портреты Любимого руководителя были убраны из казарм и все кампании по его восхвалению внезапно прекратились. Соответствующая директива ЦК ТПК разъясняла, что указал это сделать лично Ким Чен Ир как человек исключительной скромности[753]. Австралийский дипломат Эдриан Бузо, служивший в Пхеньяне, также заметил внезапное исчезновение из печати отсылок к «Центру партии»[754]. Примерно в то же время посольство Венгрии в КНДР послало в Будапешт сообщение о том, что кампания по возвышению Ким Чен Ира заметно сбавила обороты[755]. Чем бы ни был вызван этот кризис, к июлю 1979 года он подошел к концу: Ким Ир Сен решил, что следует продолжить выдвижение сына[756]. 29 июля Ким Чен Ира снова начала восхвалять закрытая газета КНА «Чосон инмингун»[757]. Кампания по возвышению наследника была возобновлена[758].

Параллельно со взлетом Любимого руководителя судьбоносные события разворачивались в Южной Корее. В 1972 году президент Пак Чонхи объявил в стране чрезвычайное положение и продавил принятие новой Конституции, превращавшей страну из полудемократии в диктатуру. Президента больше не избирал народ; вместо этого каждые семь лет его переизбирала на новый срок коллегия выборщиков с крайне необычным названием – Гражданский совет за объединение и чучхе. Северокорейские коннотации оказались здесь более чем уместными: хотя выборы в этот орган были конкурентными, к выдвижению допускались только сторонники власти, после чего Гражданский совет за объединение и чучхе переизбирал Пак Чонхи на новый срок «без дискуссий», как указывала 39-я статья новой Конституции. Ничто не указывало на то, что новый порядок может вскоре закончиться, но 26 октября 1979 года Пак Чонхи был внезапно убит главой южнокорейской разведки[759].

Внезапное окончание восемнадцати лет правления Пака привело к нарушению стабильности в стране. Преемником Пак Чонхи стал совершенно не готовый к управлению государством премьер-министр Чхве Гюха. Слабостью Чхве не замедлил воспользоваться генерал-майор Чон Духван, устроивший в декабре того же 1979 года военный переворот. Вскоре генерал Чон заставил Чхве Гюха уйти в отставку и сам стал президентом Южной Кореи. Это случилось за несколько месяцев до долгожданного появления Ким Чен Ира на публике в качестве наследника.

По плану Ким Ир Сена, это должно было произойти в торжественной обстановке партийного съезда. 13 декабря 1979 года в прессе КНДР появились сообщения о созыве VI съезда ТПК[760]. В феврале 1980 года с невиданным прежде размахом в КНДР праздновался день рождения Ким Чен Ира, хотя о нем по-прежнему не было упоминаний в СМИ, разрешенных к вывозу за рубеж.

VI съезд открылся в октябре 1980 года. Ровно за день до церемонии открытия посол КНДР в Швейцарии Син Хённим объявил миру, что да, действительно, Ким Чен Ир – наследник великого Ким Ир Сена[761]. На съезде Ким Чен Ир был избран в состав всех основных руководящих органов – он стал секретарем ЦК, членом Центральной военной комиссии и Постоянного комитета Политбюро[762]. Его имя наконец-то появилось в «Нодон синмун»[763].

В следующем году Любимого руководителя уже хором славила вся северокорейская пресса. В его официальную биографию было внесено еще одно изменение: с 1982 года КНДР начала утверждать, что Ким Чен Ир родился в 1942 году, а не в 1941-м[764]. Особой нужды в этом не было, но ровно тридцатилетняя разница в возрасте с родившимся в 1912 году Ким Ир Сеном выглядела довольно красиво.

Назначение наследника означало, что абсолютная власть Ким Ир Сена оказалась частично делегирована Ким Чен Иру. Но на политике Пхеньяна в отношении Юга это не сказалось. Кризис в Южной Корее, вызванный убийством Пак Чонхи, напомнил Ким Ир Сену о неспокойном времени начала 1960-х, и это направление вождь стал курировать лично.

Ким Ир Сену снова начало казаться, что произойдет чудо и ему удастся осуществить свою старую мечту – расшатать Южную Корею и присоединить ее к КНДР. Существуют аудиозаписи разговоров, в которых Ким Ир Сен рассуждал о том, что Юг может рухнуть, взяв слишком много денег в долг за рубежом, или о том, что Пхеньян сможет присоединить Южную Корею по гонконгскому образцу – в рамках политики «одна страна, две системы»[765]. В итоге для дестабилизации Юга вождь выбрал новый метод, который как раз набирал популярность в мире в эти годы: терроризм.

В 1980-х годах КНДР провела по меньшей мере три теракта против Юга. Первым из них стала атака на самого Чон Духвана. Во время визита в Бирму в октябре 1983 года президент Чон должен был посетить мавзолей основателя страны Аун Сана. Северокорейские спецслужбы прислали своему посольству в Рангуне взрывчатку, которую агенты КНДР разместили на крыше мавзолея. Взрыв унес жизни двенадцати крупных южнокорейских чиновников, четырех чиновников пониже рангом и оказавшегося рядом фотографа южнокорейской газеты «Тона ильбо». Самого президента Чона на месте в момент взрыва не было, и он остался жив. Правительство Бирмы было в ярости: Рангун не только разорвал дипотношения с Пхеньяном, но и отозвал признание КНДР в качестве суверенного государства[766].

Следующий теракт произошел в сеульском аэропорту Кимпхо. Как позже выяснил работавший в архивах документов Восточной Германии японский журналист Мурата Нобухико, КНДР вышла на одного из крупнейших палестинских террористов – Абу Нидаля, заплатив ему за организацию теракта. Агенты этого террориста разместили в аэропорту взрывное устройство; взрыв унес жизни пяти человек и ранил еще 38[767].

Наконец, 29 ноября 1987 года произошел еще один теракт. Два северокорейских агента пронесли взрывное устройство на борт лайнера южнокорейской авиакомпании Korean Air Lines, выполнявшего рейс из Багдада в Сеул. 115 человек было убито. Террористы пытались бежать, но по дороге в КНДР их задержали в Бахрейне. При задержании оба агента попытались покончить с собой. Одному это удалось, но вторая участница теракта, Ким Хёнхи, осталась жива. Ее депортировали в Южную Корею. Суд приговорил террористку к смертной казни, но президент страны решил ее помиловать. Позднее Ким Хёнхи полностью отвергла Ким Ир Сена и написала две книги воспоминаний о своем страшном жизненном опыте[768].

Во всех этих атаках явно чувствовалась рука Вождя-Отца. Даже если Ким Чен Ир не был согласен с такой политикой, помешать Ким Ир Сену он никак не мог. Во внутренней же политике, однако, дела обстояли немного по-другому: в стране постепенно начало чувствоваться влияние несколько более умеренного Ким Чен Ира. Первые признаки намечающейся крайне осторожной либерализации появились в 1980-х годах одновременно с его возвышением, и практически наверняка это не было просто совпадением: по крайней мере часть реформ позднекимирсеновской эпохи была несомненно инспирирована именно Любимым руководителем.

Одним из первых знаков перемен стало то, что в 1982 году КНДР опубликовала список вновь избранных депутатов Верховного народного собрания. Конечно, с учетом того, что в Северной Корее парламент лишен даже намека на реальные полномочия, это был чисто символический жест, но список депутатов ВНС предыдущего созыва в 1977 году в печати так и не появился. Это означало, что контроль над информацией в стране стал чуть-чуть менее жестким. Это был маленький, даже микроскопический шаг – но впервые за десятилетия это был шаг к большей, а не к меньшей открытости.

Идеологические кампании в стране тоже стали заметно сбавлять обороты. Людей больше не избивали на собраниях критики и самокритики, да и сами собрания стали менее интенсивными и частыми. Со временем то, что времена меняются, начала аккуратно признавать и государственная пропаганда. Кино КНДР по-прежнему считалось ведомством Ким Чен Ира, и в вышедшем в 1986 году фильме «У нас дома снова есть проблема» героя высмеивали за излишнее рвение в критике товарищей за небольшие проступки.

Ким Чен Ир прикладывал немало усилий для развития кинематографа. Сделать это было несложно – система единомыслия превратила северокорейскую культуру в нескончаемый поток примитивного славословия по адресу Ким Ир Сена и практически любое изменение стало бы изменением к лучшему.

Во главе киноиндустрии КНДР Ким Чен Ир поставил Син Санока – южнокорейского режиссера, которого вместе с женой похитили в 1978 году в британском Гонконге северокорейские агенты специально для этой цели. Студия Син Санока начала производить ленты, содержание которых, конечно, было вполне идейным, но их персонажи говорили и о повседневной жизни, о своих мечтах и надеждах, а не только о том, как они благодарны любимому вождю и хотят чтить и прославлять его еще больше[769]. Перемены были приняты на ура северокорейской публикой, и ленты Син Санока производили фурор в кинотеатрах страны[770].

Еще одним проявлением этой «как бы оттепели» стало то, что в КНДР снова начали публиковаться законы. С середины 1980-х все больше и больше текстов законодательных актов становились доступными простым людям. УК 1974 года так и не был рассекречен, но в 1987 году его заменил другой, менее безумный и, что важно, несекретный кодекс[771].

Северокорейским авторам книг разрешили ставить свои имена на обложку, а не издавать их анонимно, как многим приходилось раньше. Казалось, что в монолите системы единомыслия начали появляться первые трещины и безумие 1970-х годов постепенно сходит на нет. Но вскоре всем заинтересованным наблюдателям стало видно, что называть Ким Чен Ира реформатором можно было только с очень большими оговорками.

К началу 1980-х годов КНДР все еще склонялась к поддержке Китая, как и в предыдущее десятилетие, начавшееся визитом Чжоу Эньлая в 1970 году. После смерти Мао Цзэдуна возглавляемые Дэн Сяопином и поддерживаемые армией реформаторы в китайском руководстве отняли власть у консерваторов и радикальных маоистов. Получив в декабре 1977 года формальное одобрение ЦК КПК, с 1978 года Дэн запустил политику реформ и открытости, которая привела к резкой либерализации и началу стремительного экономического роста самой населенной страны планеты[772]. Для Северной Кореи курс Дэн Сяопина стал серьезным вызовом. Некоторые чиновники видели очевидные достоинства китайского пути и начали осторожно советовать руководству воспользоваться опытом КНР, ведь Северная Корея отчаянно нуждалась в радикальных реформах[773].

Одной из главных причин таких призывов к реформам стало то, что устройство сельского хозяйства в КНДР медленно, но верно убивало аграрный сектор и в случае продолжения такой политики стране грозил голод. Сильнейший кризис был порожден сочетанием целого ряда факторов, вызванных непродуманными решениями руководства: общая неэффективность колхозов, эксперименты Пхеньяна с террасным земледелием, оголявшим склоны холмов[774], недостаточная механизация аграрного сектора, неразвитая инфраструктура и многое другое[775].

Однако хотя за закрытыми дверями Ким Ир Сен и признавал перед Дэн Сяопином, что южнокорейская экономика уже обошла северокорейскую[776], вождь думал, что если он начнет проводить реформы по китайской модели, то они подорвут выстроенную им систему. Поэтому Ким Ир Сен решил не следовать пути Дэна. В итоге все северокорейские преобразования 1980-х годов оказались совершенно ничтожными на фоне грандиозных проектов великого китайского реформатора.

Первой из реформ этой поры стало учреждение Движения третьего августа, получившее такое название по речи Ким Чен Ира от 3 августа 1984 года «Об улучшении ситуации в некоторых вопросах, возникающих в ходе снабжения населения товарами»[777]. Эта речь и принятые вслед за ней распоряжения положили начало тому, что в официальных публикациях назвалось «Движением третьего августа по созданию товаров народного потребления». По сути, это была кампания за переработку отходов производства. Из этих отходов стали вручную изготавливать различные изделия, что позволяло хотя бы частично компенсировать товарный голод в стране. Кроме того, движение дало людям возможность не работать на государство: когда гражданка или, реже, гражданин записывались в его участники, они могли больше не ходить на работу и не считаться при этом тунеядцами. Конечно, эти кустарные продукты были низкого качества, в результате чего в северокорейском языке появилось выражение «третьеавгустовский» в значении «низкокачественная поделка». Используется оно и в переносном смысле – например, «третьеавгустовские супруги» означает пару, которая живет вместе, не состоя в браке[778].

8 сентября 1984 года, примерно через месяц после начала Движения третьего августа, КНДР приняла Закон о совместных предприятиях[779]. Похоже, что этот закон был одобрен в том числе из-за провала второго семилетнего плана (1978–1984) по развитию северокорейской экономики – Пхеньян искал новые источники дохода. Закон разрешил создание предприятий в совместной собственности КНДР и иностранцев, участвовать в них могли иностранные фирмы и частные лица.

Закон о совместных предприятиях стал первым в длинном ряду северокорейских попыток привлечения иностранных инвестиций, ни одна из которых в итоге не оказалась особо удачной. В результате в рамках этого закона были созданы только 53 предприятия и 27 из них (то есть больше половины) были основаны членами Ассоциации северокорейских граждан в Японии[780]. Иными словами, закон оказал очень небольшое влияние на собственно северокорейскую экономику, хотя и привлек внимание зарубежных обозревателей.

Отвержение китайского пути означало, что внимание Пхеньяна переключалось на Москву, и отношения КНДР с Советским Союзом впервые за два десятилетия стали относительно теплыми. Изменения начались примерно в 1982 году. В то время в СССР все еще правил Брежнев: дружелюбный и тщеславный кремлевский старик казался Ким Ир Сену менее опасным человеком, чем полный хитроумия и энергии Дэн Сяопин. Дружественные отношения с Советским Союзом продолжились и при преемниках Брежнева, Юрии Андропове и Константине Черненко. Последнему Ким Ир Сен нанес личный визит в 1984 году. Во время встречи с Черненко северокорейский вождь принял подарки советского генсека[781] и предложил советской стороне снять фильм о том, как в 1946-м Ким Ир Сена спас от покушения советский офицер (напомню, что офицера звали Яков Новиченко).

После того как советская сторона дала добро на проект, началось самое интересное. Проблема была в том, что официальные взгляды на то, что именно происходило в Северной Корее в 1940-х годах, у КНДР и СССР сильно не совпадали, и прийти к компромиссу оказалось непросто. В результате, например, в фильме появилось упоминание, что Красная армия сражалась с японцами бок о бок с «Корейской народной армией» (а не «Народно-революционной», как учили в КНДР). Конечно, в 1945 году КНА еще не существовало, но, по крайней мере, это была настоящая, а не вымышленная организация. В то же время в своем дубляже северокорейцы все равно поменяли упоминание о КНА на «Корейскую народно-революционную армию». Получившийся фильм вышел в советский прокат под названием «Секунда на подвиг», а в северокорейский – «Соратники навсегда». По стилю это было что-то среднее между советским и северокорейским кино; неудивительно поэтому, что фильм снискал популярность в КНДР и полностью провалился в советском прокате[782].

СССР эпохи застоя вообще был популярной страной в Северной Корее. Поездка в капиталистическую страну даже для большей части элиты казалась чем-то немыслимым, потому Советский Союз стал для северокорейцев своего рода субститутом Запада. В СССР они видели страну (относительного) процветания и свободы. Не были исключением даже родственники Ким Ир Сена. Его дочь Ким Гёнхи училась в МГУ[783], а другие члены августейшей семьи, особенно женщины, регулярно посещали советскую столицу[784].

Здесь стоит заметить, что правящее семейство примерно в те же годы превратилось во вполне юридическую сущность: его члены были исключены из реестров граждан КНДР и проходили по совершенно особой статье. Поэтому, когда, например, Ким Чен Ир женился на своей невесте, по бумагам это проходило совершенно не так, как обычное бракосочетание в Северной Корее.

У наследника престола было немало жен. По некоторым свидетельствам, первую из них звали Хон Ильчхон. Она вышла замуж за Ким Чен Ира в 1966 году, через три года, в 1969-м, они развелись. От этого брака родилась первая дочь будущего Любимого руководителя Ким Хэгён. Несмотря на развод, отношения между Ким Чен Иром и Хон Ильчхон оставались неплохими, и позже Любимый руководитель назначил бывшую жену ректором университета, названного в честь его деда Ким Хёнчжика.

Второй женой Ким Чен Ира была Сон Хэрим, ставшая матерью его старшего сына Ким Чоннама. Ким Ир Сену Хэрим не нравилась, и в результате Чоннам рос в одиночестве, будучи изолированным и от элиты, и от обычных северокорейцев[785]. Сестра Хэрим Сон Хэран позже бежала из КНДР; в 2000 году вышли ее мемуары «Дом с глициниями»[786].

Ким Чен Ир не был первым мужем Сон Хэрим. До этого она была замужем за Ли Пхёном, сыном главного северокорейского писателя Ли Гиёна. Неодобрение Ким Ир Сена привело к тому, что ей пришлось развестись и с Чен Иром. Сон Хэрим умерла в Москве в 2002 году. Ким Чоннам периодически приезжал в Россию и ухаживал за ее могилой на Троекуровском кладбище, пока в 2017 году не был убит в Куала-Лумпуре – практически наверняка по приказу своего сводного брата Ким Чен Ына[787].

Третьей женой Ким Чен Ира стала Ким Ёнсук. В отличие от Сон Хэрим, Ким Ир Сену она пришлась по душе. От этого брака у Ким Чен Ира были две дочери: Ким Сольсон и Ким Чхунсон; говорят, что Сольсон имя выбрал лично Ким Ир Сен[788].

Четвертой и самой важной женой Ким Чен Ира была Ко Ёнхи. Самой важной она оказалась потому, что 8 января 1984 года родила сына Ким Чен Ына, который много позже, в 2011 году, унаследовал страну от своего отца[789]. От этого брака у Ким Чен Ира было еще два ребенка – сын Чончхоль и дочь Ёчжон.

Ко Ёнхи родилась в 1952 году в Осаке; ее семья переехала в КНДР, когда ей было десять лет. Ёнхи стала танцовщицей в самом престижном ансамбле страны – «Мансудэ»; там она и познакомилась с Ким Чен Иром. Ко Ёнхи была талантливой девушкой; в последний день 1972 года «Нодон синмун» сообщила, что указом Ким Ир Сена ей присвоено звание заслуженной артистки[790]. Тогда ей было всего 20 лет.

В пятый и последний раз Ким Чен Ир вступил в брак уже после смерти отца, но для полноты нашего рассказа здесь стоит упомянуть и его пятую жену. Ее звали Ким Ок; она была гораздо младше Ким Чен Ира и производила впечатление женщины властной и амбициозной. После того как к власти в КНДР пришел Ким Чен Ын, появились сообщения, что он избавился от мачехи, сослав ее в концлагерь[791].

Многим наблюдателям казалось, что кимирсеновский порядок вещей может продолжаться еще очень долго без каких бы то ни было изменений, но перемены пришли оттуда, откуда их не ждали. В далекой Москве в марте 1985 года умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко. Политбюро ЦК собралось на срочное совещание, чтобы избрать его преемника. На этом заседании глава МИДа СССР Андрей Громыко произнес, возможно, главную фразу второй половины XX века: «Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве». Как знают читатели, избрание Горбачева главой партии привело к тектоническим сдвигам в мировой геополитике, итогом которых стало исчезновение Организации Варшавского договора, КПСС и самого Советского Союза.

Незадолго до избрания Горбачева столичный регион Южной Кореи столкнулся с природной катастрофой: сильнейшие дожди за всю историю наблюдений привели к наводнению. Когда об этом узнали в Пхеньяне, КНДР предложила Югу свою помощь. Возможно, Пхеньян рассчитывал, что Сеул оттолкнет протянутую руку и будет выглядеть и глупо, и довольно жестоко. Однако после жарких дебатов в правительстве Юг согласился принять северокорейскую помощь[792].

Эта новая необычная атмосфера открыла путь небольшому чуду. Двум Кореям удалось договориться о том, что стало самым добрым и трогательным событием на полуострове эпохи холодной войны, – встрече разделенных корейских семей. После окончания Корейской войны у сотен тысяч корейцев остались родственники по ту сторону железного занавеса, занавеса еще более непроницаемого, чем его аналог в Европе. Многие из них думали, что уже никогда не увидят своих близких.

Однако благодаря усилиям дипломатов Пхеньяна и Сеула сторонам удалось договориться об организации встречи. КНДР и Республика Корея обменялись списками членов семей. Тех, кому повезло, отобрали в качестве участников будущей встречи. По плану, северяне должны были посетить Сеул, южане – Пхеньян, а в двух столицах должны были пройти совместные культурные мероприятия.

Так и случилось. В сентябре 1985 года южнокорейская пресса с восхищением сообщала о том, как впервые за десятилетия южнокорейцы пересекли военно-демаркационную линию, отсекавшую их от родных краев. Принимающая сторона привезла их в Пхеньян, где на третьем этаже гостиницы «Корё» они увидели своих родных и близких. Все это казалось чем-то совершенно немыслимым. Люди могли провести со своими родными ровно три дня. После этого они вернулись домой, и подавляющее большинство из них уже никогда не увидели друг друга снова[793].

Вскоре после этого в КНДР произошло событие, из-за которого правление Ким Ир Сена могло подойти к неожиданному концу. У вождя случился сердечный приступ, и он лежал в коме. Но Ким Чен Ир сделал все, чтобы не дать отцу умереть. Он немедленно связался с советским послом Шубниковым и попросил дипломата сразу же выйти на связь с Кремлем и попросить Горбачева прислать советских врачей на дачу Ким Ир Сена в горах Мёхян, где лежал вождь. Просьба была удовлетворена; Ким Ир Сена удалось спасти[794]. Это происшествие напомнило вождю о том, что он тоже смертен. И через несколько месяцев, в ноябре 1986 года, весь мир стал свидетелем едва ли не самого странного, хотя ныне и почти забытого события в северокорейской истории.

Похоже, что Ким Ир Сену стало интересно, как мир отреагирует в будущем на его смерть. Почти три дня, с 16 по 18 ноября, северокорейские громкоговорители по всей демилитаризованной зоне сообщали миру сенсационную новость: Вождь-Отец мертв. Сообщения вызвали недоумение и легкую панику в Южной Корее, но в итоге Сеул решил ждать подтверждения из Пхеньяна и, конечно, не дождался[795]. И то, что столь беспрецедентная операция была проведена, и то, что на момент написания этой книги, десятилетия спустя, о ней не было никаких утечек, показывает, как крепко Ким Ир Сен и Ким Чен Ир держали страну в своих руках.

В 1987 году подошли к концу пятнадцать лет военной диктатуры в Южной Корее. Генерал Чон Духван, ставший президентом в 1980 году, отказался проводить прямые выборы на президентский пост. Это привело к невиданным по размаху протестам в Южной Корее. Руководство страны раздумывало над тем, чтобы использовать против митингующих войска, но в конце концов решило повести себя более осмотрительно и не доводить ситуацию до грандиозного кровопролития. 29 июня 1987 года второй человек в стране – и. о. председателя правящей Партии демократии и справедливости Но Тхэу – выступил с речью, в которой объявлял, что правительство принимает все требования митингующих. Политические заключенные будут освобождены, а в стране пройдут настоящие, прямые президентские выборы[796].

Была проведена конституционная реформа. Система сдержек и противовесов, заложенная в новом Основном законе, включая ограничение полномочий президента одним, а не двумя сроками, привела к рождению в стране полноценной демократии. Это означало и то, что предстоящие летние Олимпийские игры в Сеуле станут праздником новой эпохи свободы и открытости. Предыдущие Игры в Москве и Лос-Анджелесе бойкотировались капиталистическим и социалистическим лагерями соответственно. В этот же раз, после жарких дебатов в Политбюро, Москва решила покончить с бойкотами и отправить свою команду в Сеул. Китай Дэн Сяопина тоже решил участвовать в Играх.

Пхеньян был в бешенстве. Пресса КНДР обрушила на читателей целую лавину статей, требующих совместного проведения Игр в обеих Кореях и обвиняющих Сеул в предательстве корейской нации[797]. Миру, в общем, было наплевать. Южная Корея ответила на этот нескончаемый поток ненависти посланием мира – официальной песней Олимпийских игр 1988 года «Взявшись за руки»; она довольно популярна на Юге и по сей день.

КНДР чувствовала, что на Олимпиаду нужно немедленно ответить чем-то столь же грандиозным. В результате Пхеньян решил принять у себя XIII Фестиваль молодежи и студентов. Этот спортивный фестиваль, конечно, куда менее известный, чем Олимпийские игры, проводился каждые четыре года под патронатом международных левых организаций.

XIII фестиваль 1989 года запомнился участникам в первую очередь внезапным визитом в Пхеньян южнокорейской студентки Лим Сугён. Двадцатилетняя девушка прилетела из Сеула в Пхеньян с помощью своих товарищей – через Токио и Восточный Берлин. Ее появление произвело фурор в Северной Корее. Лим Сугён встретилась с Ким Ир Сеном и назвала вождя «Отцом». Но больше всего северокорейцев поразило то, что семья Сугён осталась на свободе после того, как она вернулась на Юг. Многие задумались о том, что на Юге, похоже, режим далеко не такой страшный, как о нем пишут в «Нодон синмун»[798].

В рамках подготовки к фестивалю Северная Корея начала строить самую крупную гостиницу в стране. Отель назвали «Рюгён» – одно из старых наименований Пхеньяна. Предполагалось, что здание «Рюгёна» – огромная стеклянная пирамида – будет выситься над столицей, символизируя собой успехи социалистической Кореи. На практике, однако, строительство отеля пришлось свернуть из-за нехватки средств, вызванной экономическим упадком КНДР. В результате огромная серая пирамида с пустыми окнами, на верхушке которой так и остался торчать подъемный кран, стала живым символом неосуществившихся амбиций Ким Ир Сена.

Фестиваль молодежи и студентов стал последним большим международным событием кимирсеновской КНДР. Горбачевские реформы привели к стремительным изменениям на карте мира. Под их влиянием один за другим рушились коммунистические режимы стран Восточной Европы. В самом СССР КПСС отказалась от монополии на власть в марте 1990 года. По сути, Советский Союз перестал быть социалистической страной. Конечно, КНДР больше не могла поддерживать дружественные отношения с Москвой и восточноевропейскими странами. Северокорейских студентов, обучавшихся за границей, отозвали на родину – сначала из Восточной Европы, а потом, в 1989–1990 годах, и из СССР.

КНДР снова возвращалась к изоляции: остановить ветер мировых перемен Пхеньяну было не под силу. Демократические перемены в странах Восточной Европы означали, что у них больше не было идеологических ограничений на выстраивание связей с Сеулом. 30 сентября 1990 года дипломатические отношения с Южной Кореей установил и СССР. 17 сентября 1991 года обе Кореи вступили в ООН. В августе 1992 года к Москве присоединился и Пекин. Это был полный и необратимый провал всех усилий по изоляции Сеула, которые десятилетиями прикладывали дипломаты КНДР.

Но еще важнее было то, что СССР объявил Северной Корее, что экономическая помощь Пхеньяну будет практически полностью свернута[799]. В то же время Китай не собирался заполнять образовавшуюся в результате этого огромную брешь в бюджете КНДР – в том числе и потому, что отношения между двумя странами сильно испортились после того, как Пекин решил открыть посольство в Сеуле. На Северную Корею надвигалась экономическая катастрофа. Но если Ким Ир Сен и отдавал себе отчет в мрачных перспективах, ждущих его страну, непохоже, что это сколько-нибудь сильно его волновало.

Великий Вождь старел и мало-помалу передоверял руководство страной Любимому руководителю. 24 декабря 1991 года Ким Чен Ир был провозглашен верховным главнокомандующим КНА; в апреле 1993 года он стал главнокомандующим всеми вооруженными силами КНДР. В апреле 1992 года Ким Ир Сену было присвоено только что учрежденное звание Генералиссимуса КНДР – как раз к его восьмидесятилетию. Во всем соцлагере звание генералиссимуса ранее существовало только в СССР и КНР, где оно было создано для Сталина и для Мао. Оба они, похоже, испытывали некоторые сомнения в том, правильно ли будет присваивать его себе. Сталин, став генералиссимусом, по-прежнему ходил в маршальской форме вместо того, чтобы утвердить для нового звания свой мундир и знаки различия, а Мао просто отказался принимать учрежденное звание. В отличие от предшественников, Ким Ир Сен никаких сомнений не испытывал. Он принял звание генералиссимуса без всяких колебаний, и вскоре в стране начали появляться его портреты в новом мундире.

Существует немало свидетельств, что эго вождя к тому времени уже давно вышло за всякие рамки. Так, например, во время визита в Югославию в 1970-х годах Ким Ир Сен приказал скупить всю мебель в понравившемся ему люксовом гостиничном номере для своего музея[800]. Даже из официальных северокорейских публикаций видно, что пожилой вождь порой вел себя как капризный старик. Вот один яркий эпизод, многое говорящий о привычках и характере Ким Ир Сена: вождь потребовал перевезти к нему во дворец подаренного ему медведя, чтобы он мог чаще смотреть на животное[801].

Как и многие пожилые люди, Ким Ир Сен больше думал о прошлом, чем о настоящем или будущем. Например, в мае 1991 года вождь принял у себя на даче левого южнокорейского студента Ким Ёнхвана (позже Ким Ёнхван полностью пересмотрел свои взгляды и стал довольно известным правозащитником). Большая часть разговоров двух Кимов была посвящена отнюдь не перспективам подготовки на Юге чучхейской революции. Вместо этого Ёнхван выслушивал монолог вождя о своей жизни в 1930-х и 1940-х годах. Ким Ир Сен был вполне здоров: например, ел он с большим аппетитом. Но всерьез заниматься управлением страной вождю было уже нелегко, да и не очень интересно[802].

Ким Ир Сен думал не о том, что его страну ждет экономический коллапс, не о крушении большей части соцлагеря и даже не о своем прошлом во главе КНДР. Нет, мысли вождя возвращались к его детству в Чхильголе и Мангёндэ, к Ювэньской средней школе и к его долгой и опасной службе в партизанских отрядах в лесах Маньчжурии[803]. Тогда Ким Ир Сен в основном говорил по-китайски. И вот теперь, в 1992 году, он внезапно написал стихотворение на вэньяне – классическом варианте этого языка[804]. Стихотворение, в духе своего рода обратного конфуцианства, было посвящено величию Ким Чен Ира – и, конечно, в северокорейских школах вскоре стали изучать этот пример отцовской почтительности.

Постоянные думы вождя о прошлом, однако, принесли и положительный результат. Вся оппозиция Ким Ир Сену была давно уничтожена, и вождь решил проявить столь нетипичное для него милосердие к жертвам своих старых чисток. Брат Ким Ир Сена Ким Ёнчжу, изгнанный из политики в 1970-х годах, был вновь возвращен на политический олимп: ему дали церемониальную должность одного из вице-президентов КНДР. Некоторых из осужденных тихо амнистировали, а других – восстановили в правах посмертно и перезахоронили их прах на престижных кладбищах[805]. Конечно, официальные биографии реабилитированных не упоминали о том, что когда-то они стали жертвами чисток. Некоторые из наблюдавших за этим процессом иностранных дипломатов предположили, что Ким Ир Сен расчищает дорогу сыну: у реабилитированных будет меньше желания бороться с Ким Чен Иром, когда Любимый руководитель встанет во главе государства[806]. Возможно, конечно, что вождь думал и об этом, но, возможно, его думы о прошлом были просто следствием возраста и не нуждались в дополнительных основаниях и мотивации.

Во время своего краткого визита в СССР в июле 1988 года вождь даже задумался о том, чтобы снова посетить село Вятское, где он когда-то служил в 88-й бригаде, но в итоге решил этого не делать из идеологических и политических соображений[807]. Вместо этого КНДР послала туда своих людей поставить в деревне могильные камни умершим во время службы в Вятском партизанам[808]. К концу 1980-х служба Ким Ир Сена в Красной армии была полностью стерта из официальной истории КНДР, но вождь постоянно говорил с подчиненными о своем прошлом. В результате этот эпизод снова оказался в учебниках – но, конечно, в сильно искаженной форме, от которой не могло быть политического вреда.

В начале 1990-х годов в Северной Корее началась публикация официальных мемуаров Ким Ир Сена – восьмитомника «В водовороте века»[809]. Последние два тома вышли уже после смерти Ким Ир Сена, но их общее содержание было, несомненно, одобрено вождем и отражено в опубликованном еще при его жизни учебнике истории ТПК[810]. «В водовороте века» была посвящена жизни Ким Ир Сена до 1945 года и имела довольно слабую связь с реальным ходом событий.

В мемуарах действительно упоминались Ювэньская средняя школа, где учился Ким Ир Сен, места типа уезда Фусун, где он в самом деле бывал, имена людей, с которыми он общался, но повествование включало в себя и огромное число вымыслов и фальсификаций. Разумеется, мемуары рассказывали о том, как Ким Ир Сен проявлял свои гениальные таланты руководителя уже с детских лет, как его уже тогда почитали окружающие, что он, конечно, был не бойцом китайского сопротивления, а командиром своей собственной «Корейской народно-революционной армии» – все это можно было прочесть в восьмитомнике, равно как и в предшествующих северокорейских публикациях.

Но в мемуарах появились и новые утверждения. Например, воспоминания повествовали, что Ким Ир Сен хотя в 1940-х годах и был в Маньчжурии, но «время от времени» выбирался в Хабаровск перед началом войны с Японией. Там, утверждалось в тексте, он встречался с высокопоставленными советскими командирами, включая маршалов Василевского, Мерецкова и Малиновского; с последним он «подружился»[811]. Мерецков будто бы сказал Киму: «В войне с японским империализмом корейские товарищи – наши старшие. Роль корейских товарищей в военных операциях против Японии очень важна; мы очень надеемся на вас»[812].

На этом поток неуемного самовосхваления не заканчивался. Согласно тексту этого «труда», Ким Ир Сен – по-прежнему до начала войны с Японией – посетил еще и Москву. Там он встретился с членом Политбюро Андреем Ждановым, который, в частности, заявил Киму, что «много слышал о корейском партизане Ким Ир Сене от Сталина и Штыкова»[813]. Жданов, утверждалось в восьмом томе, был очень рад, когда Ким Ир Сен сказал ему, что корейцы в целом не особо нуждаются в советской помощи и собираются строить государство своими силами[814].

Далее в мемуарах рассказывалось, что Ким Ир Сен «обучал» командование Первого Дальневосточного фронта тактике ведения боя и что его КНРА не только «освободила Корею», но и участвовала в боях против Квантунской армии в Маньчжурии, «освободив несколько крупных городов»[815]. Согласно воспоминаниям вождя, советские солдаты с восхищением говорили Киму, что «корейские партизаны – лучше всех»[816]. Все это самовозвеличивание Ким Ир Сена стало последней и окончательной версией северокорейской историографии. На момент написания книги преподавание истории этих лет в КНДР по-прежнему основывалось на содержании «В водовороте века».

Последние годы правления Ким Ир Сена ознаменовались началом международного кризиса вокруг ядерной программы КНДР – первого из очень многих таких потрясений.

Когда в начале 1980-х годов Северная Корея отошла от дэновского Китая и сблизилась с брежневским СССР, Москва предложила Пхеньяну построить в КНДР атомную электростанцию. Поскольку в Кремле прекрасно знали о том, что Пхеньян надеется в перспективе обзавестись атомным оружием, СССР поставил условие: КНДР должна подписать Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) и неукоснительно ему следовать[817]. Пхеньян ответил согласием; Северная Корея стала участником соглашения 12 декабря 1985 года[818]. Позже стало понятно, что это решение было ошибочным: с прекращением существования СССР рухнули планы на постройку в КНДР советской атомной электростанции.

На 1991 год у международных наблюдателей все еще оставались надежды на то, что вся Корея станет зоной, свободной от ядерного оружия. В сентябре того же года президент США Джордж Буш – старший объявил, что США выведут из-за границы все свое ядерное оружие, размещенное на иностранной территории. В одном из своих последних указов в качестве президента СССР Михаил Горбачев отдал аналогичное указание.

В 1992 году Северная и Южная Корея подписали Совместную декларацию о денуклеаризации Корейского полуострова. В этом довольно подробном соглашении обе стороны обязывались «не испытывать, не изготовлять, не производить, не владеть, не хранить, не разворачивать и не использовать» ядерное оружие, а «использовать атомную энергию исключительно в мирных целях». Также в декларации содержалось взаимное обещание «не иметь устройств по ядерной переработке или обогащению урана».

Если бы удалось претворить соглашение в жизнь, Корея стала бы безъядерной зоной. Но оно так и осталось на бумаге. Инспекции Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), начатые в рамках ДНЯО, показали, что КНДР нарушает положения договора. Инспекторы МАГАТЭ запросили у Пхеньяна допуск к двум объектам, где, как они подозревали, КНДР хранит ядерные отходы. В феврале 1993 года они получили официальный отказ. Кризис быстро разрастался, и 8 марта Северная Корея объявила в стране режим предвоенной готовности[819], а 12 марта заявила о том, что она покинет ДНЯО[820].

Северокорейская пресса, включая закрытую газету КНА «Чосон инмингун», объясняла гражданам страны, что мобилизация в первую очередь вызвана «агрессивным характером» совместных американо-южнокорейских учений Team Spirit–93[821], но, конечно, настоящей причиной был именно заявленный Пхеньяном выход из Договора о нераспространении ядерного оружия. В те месяцы наблюдатели много говорили о том, что в Корее может вспыхнуть война, но в конце концов после интенсивных переговоров между Пхеньяном и Вашингтоном КНДР согласилась отозвать решение о выходе из ДНЯО 12 июня 1993 года – ровно за одни сутки до того, как оно вступило бы в силу. В ответ, по условиям соглашения, Северной Корее полагалась большая экономическая помощь.

Это был первый случай, когда Пхеньян использовал свою ядерную программу для шантажа. Немногие в те годы могли предсказать, что этот случай далеко не последний. Конец 1980-х – начало 1990-х был эпохой великих перемен: в разных странах по всему миру одна за другой происходили демократические революции. В Восточной Европе, СССР и Монголии подошло к концу правление коммунистических партий. В Южной Корее, Парагвае и Чили рухнули правые диктатуры. Тайвань стал демократической страной. В Южной Африке закончилась долгая и страшная эпоха апартеида. Эти впечатляющие события шли одно за другим, и именно тогда американский социолог Фрэнсис Фукуяма выступил со своим знаменитым предсказанием: наступил конец истории, то, что мы видим, – полная победа идей либеральной демократии на всем земном шаре[822].

Такая атмосфера неизбежно приводила к тому, что многие задумывались: а не станет ли следующим и режим Кимов? Думал об этом и Ким Чен Ир. Его отец был уже слишком стар, чтобы полностью отдавать себе отчет о возможной катастрофе, но Любимый руководитель боялся того, что могло принести ему будущее. В 1992 году на встрече с кадровыми работниками политической полиции Ким Чен Ир сказал: «Советского Союза и стран Восточной Европы больше нет. Если теперь мы проявим слабость, то завтра нас тоже не станет. Если рухнет социализм, первыми, кого вычистят, будут работники партии и госбезопасности»[823].

Ким Чен Ир знал, что его страхи имеют под собой основание. Существуют свидетельства, что в том же 1992 году группа офицеров КНА готовила переворот, в ходе которого должны были быть убиты и он сам, и его отец, и большая часть всей политической элиты страны. Офицеры-заговорщики учились в горбачевском СССР, где они прониклись перестроечным духом перемен. Военным хотелось изменений и у себя на родине, но они знали, что их не будет, пока у власти находятся Кимы. Поэтому офицеры организовали заговор с целью свержения Вождя-Отца.

Согласно имеющимся свидетельствам, датой, на которую планировалась атака, было 25 апреля 1992 года. В этот день в Пхеньяне должен был состояться парад. По плану, в один из танков, проходящих мимо трибуны с руководством, планировалось заложить снаряд, чтобы во время парада выстрелить по ней и таким образом покончить и с Ким Ир Сеном, и с Ким Чен Иром в буквальном смысле одним выстрелом. Но заговорщикам просто не повезло. В последний момент ничего не подозревавший офицер, ответственный за танки на параде, решил вывести на площадь другую танковую часть, и операция была сорвана. Через какое-то время о заговоре стало известно политической полиции; последовали широкомасштабные чистки[824]. Режим Ким Ир Сена и Ким Чен Ира и они сами были спасены.

Даже когда Ким Ир Сену исполнилось 82 года, вождь не особо задумывался о том, что его дни сочтены. Когда в мае 1994 года Ким Ир Сен принял своего друга детства Сон Вонтхэ, то сказал ему: «За меня не беспокойся. Я планирую жить долго»[825]. Но у судьбы были другие планы.

Летом того же года Ким Ир Сен начал готовиться к грандиозному событию: первому в истории межкорейскому саммиту. Вождь пригласил в Пхеньян южнокорейского президента Ким Ёнсама. 28 июня 1994 года было объявлено, что саммит пройдет в столице КНДР с 25 по 27 июля того же года[826].

Прошло десять дней после этого объявления. В ночь с 7 на 8 июля в Пхеньяне дул невиданной силы штормовой ветер. Шел ливень, равного которому пхеньянцы не могли припомнить. Как сказал один из них, «кажется, что небо сошло с ума»[827]. Говорят, что именно тогда, в ту ночь, Ким Ир Сен почувствовал себя очень плохо. Вождь был на своей даче в горах Мёхян, построенной десятью годами раньше, в 1984 году[828]. Рядом с ним не было достаточно квалифицированных медиков; врачей пришлось срочно вызывать из Пхеньяна. Конечно, погода была совершенно не летная, но речь шла о здоровье вождя, и думать о чьей-то еще жизни никто не собирался. Группа докторов поднялась на борт вертолета, который срочно вылетел в сторону дачи Ким Ир Сена. Из-за невероятно сложных погодных условий пилот не справился с управлением. Вертолет рухнул в близлежащее водохранилище; все находящиеся на борту погибли[829]. Помощь Ким Ир Сену так и не пришла. Он умер в эту ночь – посреди дождя, молний и тьмы. На часах было два часа ночи, на календаре – 8 июля 1994 года.

Ходили слухи, что на помощь отцу бросился и Ким Чен Ир и только уговоры жены и охраны убедили его не подниматься на борт злосчастного вертолета. Если бы не они, то жизнь преемника вождя закончилась бы в тот же день, что и жизнь его отца. Страна осталась бы и без правителя, и без его наследника, и, несомненно, в КНДР начался бы невиданный по силе политический кризис[830]. Позже, уже в нулевых годах, Ким Чен Ир распорядился снести до основания эту дачу, где умер его отец и рядом с которой, возможно, едва не погиб он сам[831].

Утром 8 июля закончился ливень. Успокоился и ураганный ветер. Люди, как обычно, вышли на работу и учебу, не зная, что жизнь того, кто смотрел на них со всех своих портретов, того, чьи слова цитировали в каждой книге, того, кому поклонялась вся страна, подошла к концу, пока они спали.

В субботу 9 июля Центральное телевидение КНДР объявило, что в полдень будет передано специальное сообщение. Многие все еще не догадывались о том, чему оно будет посвящено. Да и те, кто понял, что происходит, предпочитали молчать. Ведь разве можно даже предположить, что он умер, если остается хотя бы малейший шанс, что он все-таки жив? Сказать такое значило подписать себе смертный приговор.

И наконец наступил полдень. Все телезрители страны увидели на экранах Чон Хёнгю, самого известного диктора Северной Кореи. Чон сидел на фоне голубой стены, он был одет в темно-серый костюм, на котором был виден один из самых ранних вариантов значка с портретом Ким Ир Сена. Диктор начал зачитывать сообщение:

Сам формат такого обращения не был оригинальным северокорейским изобретением. По своей структуре сообщение копировало обращение китайского руководства 1976 года о смерти Мао Цзэдуна[833], которое в свою очередь было построено по образцу сообщения о смерти Сталина в 1953-м[834]. И как и тогда, в 1953-м и 1976-м, сейчас, в 1994 году, то, что сообщалось по радио и телевидению, вызвало глубочайший шок почти у всех слушателей[835].

Тем временем Чон Хёнгю продолжал:

Это было провидческое высказывание. В течение следующих лет весь мир увидел и почувствовал мрачный гений Ким Ир Сена, назначившего своего сына наследником и обеспечившего тем самым продолжение своего политического курса после собственной смерти.

Когда умер Сталин, все его окружение – от Маленкова до Берии – понимало, что стране нужны немедленные реформы. Когда умер Мао, среди китайской элиты были и те, кто хотел продолжить курс Великого Кормчего, но их отстранил от власти союз реформаторов и военных. В Албании, самой закрытой стране Восточной Европы, Энвер Ходжа, правивший страной с 1944 года и до своей смерти в 1985-м, лично выбрал себе наследника – Рамиза Алию. Реформы Алии были очень умеренными, но их хватило, чтобы дать албанцам понять, что времена меняются. В итоге режим преемника Ходжи рухнул после крупномасштабных митингов в Тиране.

Но судьба Северной Кореи сложилась по-другому. Вся легитимность Ким Чен Ира была завязана на том, что он – сын Ким Ир Сена и его самый верный последователь. Любые значимые реформы могли нарушить этот образ. Кроме того, Ким Чен Ир и сам знал, что реформы способны дестабилизировать страну, а Великий руководитель, как его вскоре начали называть в официальной прессе, не любил риска. В своих первых речах после смерти отца Ким Чен Ир заявил о том, что линия Вождя будет полностью продолжена без каких-то изменений. Так было спокойнее всего.

Мертвая рука Ким Ир Сена продолжала держать страну сильной хваткой даже после смерти Вождя, в то время как его наследие привело Северную Корею к экономической катастрофе. Без советской и китайской помощи КНДР больше не могла прокормить свое население. Начался голод, унесший сотни тысяч жизней, – самый страшный голод в Восточной Азии со времен китайского Большого скачка[837].

Но Ким Чен Ир, который совсем недавно своими глазами увидел крушение большей части социалистического лагеря, не рискнул проводить глубокие реформы, в которых отчаянно нуждалась страна. Вместо этого Великий руководитель решил еще больше усилить культ покойного отца. Президентский дворец Ким Ир Сена был переделан в огромный мавзолей. Пресса КНДР с гордостью сообщала голодающим людям о том, что это здание переоборудовано с еще большей роскошью для «осуществления великого дела вечной жизни вождя»[838]. Перед тем как выставить забальзамированное тело Ким Ир Сена в саркофаге, над ним произвели косметическую операцию: с головы вождя удалили доставлявший когда-то фотографам столько неудобств жировик[839].

8 июля 1997 года, в третью годовщину смерти Ким Ир Сена, власти КНДР объявили, что в стране будет введен новый календарь чучхе, первым годом которого станет 1912-й – год рождения вождя. Его день рождения был официально объявлен Праздником Солнца[840]. Через два месяца решение вступило в силу, и 1997 год стал 86 годом эры чучхе[841].

Напомню, что используемый во всем мире календарь основан на дате рождения Иисуса Христа, как ее (неверно) вычислил монах Дионисий Малый. Северная Корея, таким образом, подняла Ким Ир Сена на один уровень с Христом. Обычно оба календаря использовались вместе (например, «13 сентября 85 года эры чучхе (1996)»), но бывали и случаи, когда в северокорейских публикациях и документах использовался только календарь чучхе.

Ким Ир Сен умер, но Пхеньян продолжал считать президентом КНДР именно его. Поначалу планировалось, что этот пост унаследует Ким Чен Ир[842], но потом Великому руководителю пришла в голову идея получше[843]. Северная Корея объявила, что Ким Ир Сен навсегда остается Вечным президентом КНДР[844].

Нельзя сказать, что Ким Чен Ир не поменял ничего в системе, выстроенной его отцом. При Великом руководителе наказывать родственников осужденных за их прегрешения стали только в виде исключения. После нескольких лет голода Ким Чен Ир повел страну по пути экономических реформ. Вел он ее медленно, неуверенно и порой отступая назад, но в итоге при нем государство фактически признало права граждан на частную торговлю и предпринимательскую деятельность. Ким Чен Ир провел либерализацию в культуре и искусстве – и в стране, десятилетиями не знавшей ничего, кроме примитивной пропаганды, появились настоящие картины и хорошая музыка. Но все эти перемены были совершенно незначительными на фоне реформ во всех без исключения прочих странах соцлагеря.

Созданная Ким Ир Сеном квазимонархия гарантировала сохранение его курса еще лучше, чем это могла бы сделать даже полноценная монархия. Новый царь не обязан продолжать курс предшественника. Ведь он – царь и может делать то, что считает нужным. В Северной Корее же было не так. Гениальное изобретение Ким Ир Сена состояло в том, что все обоснование пребывания Ким Чен Ира у власти заключалось в том, что он – самый лучший в мире кимирсенист, и ни в чем другом. Так Ким Ир Сен, правивший страной 49 лет, сумел в каком-то смысле остаться у власти и после смерти.

«Великий Вождь товарищ Ким Ир Сен всегда с нами». Такая надпись была нанесена на каждую из Башен Бессмертия – огромных стел, которые Ким Чен Ир приказал установить по всей стране. С этой фразой нельзя не согласиться. Ким Ир Сен, Вечный Президент Республики, по-прежнему остается с нами.