Александр Красовицкий и Александр Заранкин проходятся по своим жизням от ранних воспоминаний до момента первого совместного выступления. Это самое глубокое публичное погружение в детство, в котором переплетаются максимально значимые и просто забавные эпизоды биографий, впервые публикуются фотографии из семейных альбомов. Рассказ всегда идёт от первого лица, но не всегда следует стройной хронологии – это больше дружеский разговор, чем летопись. Здесь же своими историями делятся и ближайшие родственники ребят, не только наблюдавшие за процессом их взросления, но и бывшие его непосредственными участниками.
V 1.0 by prussol
В книге и на обложке использованы фотографии
Автор текста –
© А. Заранкин, текст, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Начать с начала – самый, казалось бы, простой и очевидный ход. Особенно когда речь идёт о группе с названием Zero People, где и так в основе всего лежит ноль. Но даже тут есть выбор, на какое именно зеро делать ставку. Мы, подумав, решили взять за точку отсчёта не жаркое лето 2010-го, когда стали появляться первые песни, а персональные истории двух творческих единиц, каждая из которых начинала со своего уникального нуля.
Что в «дано»? Мальчишки, родившиеся с разницей в пятнадцать лет в Магнитогорске и Москве. Почти всё детство и юность одного прошли в Магадане и посёлке, расположенном в получасе езды от него, другого – в столице и на подмосковной даче. Это два совсем-совсем разных старта биографий – от вовлечённости отцов в воспитание сыновей до путей, приведших каждого из Александров на сцену, которую они теперь делят ровно пополам.
Наверное, каждый, кто вырос в доцифровую эпоху, понимает, что такое зарытые в землю «секретики». Так вот, всю первую половину книги мы с ребятами как будто находим те сокровища, что они когда-то закопали, и с трепетом заглядываем под разноцветные стёклышки. Видим там гусиные перья, человечков, сделанных из стирательных резинок, бадминтонные воланчики, шайбы от настольного хоккея… А ещё под слоем лет спрятаны слёзы и трясущиеся коленки, провалы и триумфы, маленькие радости и большие обиды. Их нельзя потрогать руками, но так легко почувствовать. Проследить, как какие-то из воспоминаний всё ещё греют и подпитывают, в то время как другие – и по сей день тяжёлая ноша. Увидеть, как в любом из них может прятаться вдохновение…
Вторая половина книги – уже о совместном творчестве. В каком-то смысле создание сайд-проекта тоже было возвращением в детство, но уже в музыкальное. Несмотря на внушительный опыт сочинительства в рамках Animal ДжаZ, в Zero People ребята учились придумывать песни по-другому и заново. И спираль жизни тут как будто действительно пошла на новый виток. Когда-то маленькому Саше Заранкину занятия музыкой не доставляли никакого удовольствия и регулярно сопровождались слезами. Для успевшего повзрослеть клавишника первые годы существования Zero People внезапно обернулись примерно тем же. Из-за огромного количества электроники, совладать с которой было не так-то просто, он снова страдал и даже плакал, только уже на репетиционной точке и наедине с собой. Настоящее удовольствие от создаваемой музыки оба участника коллектива начали получать лишь тогда, когда сами же приняли решение, что звучать должны только клавиши и голос.
Мы собрали под этим переплётом истории всех песен и альбомов, вышедших за первое десятилетие существования Zero People. Какие-то из них были многократно рассказаны публично, в том числе и со сцены, какие-то – не звучали никогда и нигде и станут откровением даже для самых близких.
Мы жили под Магаданом, отец был главным редактором газеты – элита посёлка. Естественно, имел доступ куда угодно. И вот однажды, когда мне было лет шесть, он зачем-то взял меня с собой на рыболовецкий траулер, и это был самый главный стресс в моей жизни.
Наш посёлок назывался Ола, что, по одной из версий, как раз и означает «рыба» по-чукотски. Одноимённая река впадает там в Охотское море, и главная промышленная история тех мест – рыбозавод. Отец, видимо, хотел какой-то репортаж сделать о жизни рыбаков. Я же представлял себе, что увижу какую-то баржу. А там была лодка размером с комнату – как будто увеличенная шлюпка, но с мотором. На меня только сапоги надели резиновые. Жилеты – такого понятия не было. Когда плыли, было весело – кругом вода.
Самое интересное началось, когда мы прибыли к нужному месту. Четверо или пятеро мужиков встали на один край этой большой лодки и по такой зычной команде начали тащить все вместе тяжеленные рыболовецкие сети. При этом лодка сильно накренилась, а я сидел сзади, где мотор, один. Отец в это время, видимо, был на носу, потому что рядом его точно не было.
Я вцепился руками в корму, а лодка накренилась самым бортом к воде, встав едва ли не вертикально. С каждым рывком этой сети на себя она ещё и чуть-чуть зачерпывала воду. У меня началась истерика, я стал тупо орать: «ААААА!» Было страшно. Плюс это всё сопровождалось унижением, когда рыбаки стали говорить: «Э, ты не мужик, что ли? Что у тебя за сын такой? Зачем ты его взял? Это что за размазня? Медуза какая-то…» То, что моему отцу за меня впихивают, было просто катастрофой. При этом я уже не мог остановиться – мне было плевать.
И вот это «плевать» во время истерики со мной по жизни идёт: когда у меня начинается какое-то такое состояние, мне реально плевать на то, как я выгляжу, что там говорят… Может, это с того момента и пошло? А может, просто особенность характера, которая тогда проявилась впервые. Это был стресс мощнейший. Не исключаю, что из-за этого у меня теперь с водой такие странные отношения. Меня к ней тянет и одновременно я её ненавижу.
Потом на берегу был ещё второй стресс. Я не помню уже, как мы доплыли, но, когда рыбаки начали выгружать эту рыбу и она лежала, хватая воздух ртом и умирая, – это был просто капец. Я стал швырять её обратно в воду. Один мужик подошёл, просто взял меня за плечо и гаркнул: «Иди отсюда!» С тех пор я не могу смотреть, как рыбу ловят, не понимаю этого. Представляю себе момент проникновения крючка вовнутрь, как ужасно само это ощущение, а потом она ещё и умирает медленно…
Есть ещё более раннее воспоминание, как мы сами рыбу ловили. В верховьях реки Олы нерестилась то ли кета, то ли горбуша – какая-то из красных рыб северных. Она шла из Охотского моря до какого-то места, чтобы там отложить икру. И где-то году в 1977-м был период, когда река состояла только из спин рыб, которые лезли вверх по течению, перепрыгивая друг через друга, и лишь между ними как-то плескалась вода. Как будто в ванну накидали килограммов сто рыбы и она пытается найти там место.
Мы просто в сапогах резиновых заходили с пацанами в воду, хватали любую рыбину, которая нам понравилась, швыряли на берег и смотрели: есть икра или нет. Если есть, то брали домой. Это было, видимо, до той истории с выходом в море, потому что после я уже точно не мог смотреть, как рыба на берегу валяется.
Река Ола. Сваи от того самого моста, под которым я когда-то ловил руками рыбу, 2022 год
Вообще, это было запрещено, но кто там особо будет следить за пацанами? Ты просто берёшь домой десять больших рыбин сантиметров пятьдесят длиной, а в них ещё икры… Мама ругалась:
– Опять ты рыбу притащил?! Что с ней делать теперь?
– Можно засолить, там икра…
– Да кому нужна эта икра?!
Однажды, придя домой, я увидел треть ванны красной икры – это отцу кто-то за что-то напечатанное в газете подарил, наверное, – элита была, я ж говорю… Мама потом её во дворе развешивала в марлевых мешочках – сушила или вялила, я не знаю, как это называется. У нас был свой дом в центре посёлка с небольшим огородом. И вот весь он был в верёвках, на которых висела эта икра.
Не знаю, почему у меня все песни не про рыбу.
Я был довольно умным и начитанным мальчиком. У моего отца была библиотека на 6000 книг – больше поселковой. У нас дома были все книги Советского Союза, которые только издавались. Магадан тогда вообще был в привилегированном положении в плане снабжения – Колыма, золотые прииски… Поэтому туда и книги присылали такие, которых в Москве было не достать. А отец мой, поскольку один был такой крутой в посёлке, к этим книгам имел первостепенный доступ. Только что-то привезут, новый том из серии ЖЗЛ («Жизнь замечательных людей»), например, – Наполеона какого-нибудь, – он тут же себе его отхватывает. Деньги были.
1 сентября 1979-го, первоклассник
Кобо Абэ и Курта Воннегута я читал, когда мне было лет 12. Просто стоит книжка, смешное имя автора – я беру. Мне отец ничего не советовал, я просто начинал читать, и засасывало. Или не засасывало.
Я помню «Беги, кролик, беги» Джона Апдайка (оригинальное название – «Кролик, беги»/Rabbit, Run. –
– Ты у меня вундеркинд, что ли?! Нравится?
– Ну, как-то скучно…
– Ничего себе скучно, до сотой страницы дошёл!
Соответственно, я немного выделялся своим интеллектом, особенно на поселковом уровне. И характер у меня был довольно энергичный. Поэтому, думаю, нарывался я только так. Помню, как меня всей группой садика – это детишек десять – начали мочить в снегу. Ну как дети бьют – несерьёзно, но очень унизительно, валяют. Наверное, за что-то конкретное. Не знаю, что я мог сделать. Я вообще не помню ни одного случая, чтобы я что-то натворил, помню только последствия. Я, видимо, не считал себя виноватым ни в чём.
Потом, помню, уже в магаданской школе были всякие эксцессы. При агрессии в мой адрес я никогда не понимал причины. Так до сих пор и не вскрыл этого и, честно говоря, не хочу вскрывать. То есть я понимаю, что на пустом месте не бывает такого, чтобы вся группа садика на тебя ополчилась. Но мне потом не втыкал за это никто из взрослых точно. До родителей наверняка донесли бы, если бы там было что-то серьёзное, а они бы это точно так не оставили. Но ничего не произошло, и я сделал вывод, что, значит, это были какие-то внутренние детские разборки, в которых я, видимо, был не очень адекватен, раз так получал.
Школа в посёлке Ола. Здесь мы с сестрой учились, 2022 год
Дальше у меня с этими же ребятами никаких проблем не было. Мы же все вместе переходили из садика в школу. То есть я не был таким уж хроническим говнюком. Помню, что потом у меня были отличные отношения со всеми в классе. Переехав в Магадан, я периодически возвращался на Олу, потому что у меня там остался единственный друг детства, и я приезжал к нему в гости. И когда мы встречали на улице кого-то из уже бывших моих одноклассников, все реагировали в духе: «Ооо, Саша! Чё как там в Магадане?!» То есть всё было мило весьма.
Был ещё один странный случай из поселковой истории. Мне было лет семь-восемь, когда я прочитал книжку про великого советского легкоатлета Куца – бегуна на длинные дистанции (5000, 10 000 метров), олимпийского чемпиона. У него была очень сложная судьба – с травмами и прочим.
Помню, предложил Диме Гуляеву, своему приятелю из класса, побегать по площади Ленина. В посёлке Ола вокруг памятника есть такая квадратная дорожка, по которой можно бегать, хотя она асфальтовая и не для этого предназначена.
– Давай, – говорю, – покажу тебе, как бегал великий олимпийский чемпион Куц!
– Кто?
– Куц! В шестидесятых годах. Сейчас увидишь, как он у всех выигрывал! У него был крутой способ, с помощью которого я точно быстрее тебя пробегу!
– А сколько бежим?
– Поскольку он бегал на длинные дистанции, давай кругов десять!
А у Куца была такая манера: он отставал вначале всегда, бежал исключительно в своём ритме, который ему был удобен: на старте медленно, а под конец разгонялся. На финише он гнал, как на стометровке, и делал всех – люди просто офигевали.
Та самая площадь, 2022 год
И вот я решил тоже так побежать. Отстал сперва сильно, намеренно причём. Дима, наверное, думал: «Дурак, что ли?» – я видел только его спину. А когда пришла пора догонять, у меня уже не было сил никаких, естественно. Я специально ждал круга до восьмого, чтобы на последних двух по-куцевски его догнать! Но Куц-то был тренированный спортсмен с определённой «физикой», а я – просто я. Поэтому, естественно, к восьмому кругу я уже бежал, задыхаясь, и в итоге просто отстал на целый круг. Помню, ржал он надо мной:
– Ну что, это Куц?
– Просто я немножко ошибся.
Вот такая история.
А ещё раньше было то, что уже мама про меня рассказывает, я сам не помню. Хотя ощущения какие-то после её рассказов у меня были, значит, наверное, что-то такое на подкорке осталось.
Мы не сразу осели в посёлке Ола. Родители, как энтузиасты, по призыву партии приехали осваивать Колыму в 1966 или 1967 году из Казахстана – оба после студенческих времён. Через 10 лет в стране начался БАМ, а до этого была Колыма. Она – молодой инженер-строитель, проектировщик. Очень востребованная специальность там, где возводили быстро все эти хрущёвки и прочее. А он – журналист. Это всегда было нужно в Советском Союзе.
Вот они приехали и некоторое время колесили по Магаданской области. Где-то в Сеймчане жили – был там такой город, сейчас, по-моему, нет уже его, в Ягодном, где Диана Арбенина выросла. Когда я ей сказал, что жил в Ягодном (правда, я этого не помню, мне было года два), она разрыдалась натурально. Смотрит на меня: «Ты был в Ягодном?!» Она встретила первого в своей жизни человека, который жил в Ягодном. Причём я старше Арбениной, так что, скорее всего, как раз тогда, когда мы уезжали оттуда, она там родилась.
Как раз примерно в тот период родители купили проигрыватель и пластинку «Ослик Мафин и его друзья» – тогда-то я их и задолбал. Я её специально нашёл потом во «ВКонтакте», она у меня даже добавлена в аудиозаписи. Я до сих пор её слушаю и понимаю, что это нереально гениально. Это какая-то сюрреалистическая музыка, вообще не детская, но на детской пластинке звучащая. И вот она меня впечатлила настолько, что я заставлял эту пластинку ставить беспрерывно. Сам-то я этого делать не умел ещё, мне было года два-три, но требовал Мафина постоянно. Жили мы тогда в однокомнатной квартире: я, родители и сестра, которая на шесть лет меня старше. И они все раз по сорок подряд слушали одно и то же – их вечер превращался в ад, но все это терпели. Я говорил: «Мафина!» – и мне ставили пластинку. Знали её вместе со мной всю наизусть. На следующий день повторялось то же самое. И так я их мучил неделю. Потом была какая-то другая пластинка. Они уже были рады просто сменить её, но следующий винил, конечно, ждало то же самое.
Некоторые из моих детских пластинок сохранились и всё ещё лежат у мамы дома
Слух у меня уже года в два-три прорезался. Когда появился бобинный магнитофон, родители записали, как я пою. Я потом это слушал – в принципе, всё правильно. Для трёх лет вообще идеально. Но характер уже на той записи слышен. Я там пою песню: «Я пеку-пеку-пеку деткам всем по пирожку, а для МИЛОЙ МАМОЧКИ ИСПЕКУ ДВА ПРЯНИЧКА» (в другой совсем тональности, едва ли не сквозь сжатые зубы. –
Вообще, детство у меня разделилось на две части. Первая – поселковая. А потом отца перевели директором типографии в Магадан, и мы переехали – это вторая часть. Чёткий водораздел. Мне тогда было лет 11. До этого возраста у меня было настоящее детство, как принято считать, с какими-то нормальными мальчиковыми забавами: на велосипедах катались с пацанами, на речку ходили… У меня были друзья, хорошая атмосфера в классе. Когда мы переехали в Магадан, отрезало всё. После этого началось одиночество и больше уже никогда не закончилось.
Я всегда был беспокойным ребёнком, но при этом не искал приключений на задницу. То есть речь не шла о том, чтобы потусить за гаражами, побухать, покурить с кем-то… Для меня это всегда выражалось в какой-то внутренней агрессии к самому себе, а не вовне. Лет с 15 я себя уже более-менее помню и могу сказать, что в магаданской школе мне периодически прилетало.
Магаданская школа № 27 (теперь – Эколого-биологический лицей) и я через 33 года после выпускного
Школа № 27 города Магадана была абсолютно новая, её только построили, мы были первыми, кто туда зашёл. И там был молодой состав преподавателей. Директору было 35, а нашей классной руководительнице, по-моему, 21. То есть они были все чуть ли не выпускники. И там учителя не рулили, всё как-то само рулилось. Это был предперестроечный период – 1985–86 годы. Что-то витало такое в воздухе: всё загнивает, уже никто ни во что не верит, никто ничем не ограничен. Появились первые подпольные ночные дискотеки, где ставили Modern Talking. Может быть, поэтому там были довольно суровые нравы. Хотя ни поножовщины не было, ничего такого. В принципе, нормальный был класс, но отношения сложились достаточно холодные.
Было два момента, совершенно однотипных, случившихся с разницей где-то в год. У меня такие воспоминания: я стою на перемене в школьном коридоре один, ко мне подходит мой одноклассник и просто начинает меня бить. Несколько ударов прилетает мне в лицо, пока я успеваю среагировать. В посёлке я ходил на греко-римскую борьбу, и у меня были какие-то навыки. Я всегда, когда дрался, что случалось нечасто совсем, не столько бил, сколько заламывал. Полагается отступать, а я, наоборот, шёл вперёд и хватал за корпус. Поскольку у меня от природы очень сильная спина, я без проблем человека практически любого веса отрывал от земли, клал на неё и садился сверху. Вот я, помню, так с этим чуваком и поступил. Он был примерно моей комплекции, поэтому это всё вообще никаких проблем у меня не вызвало. «Чё, – говорю, – охренел?!» И тут же, поскольку это прямо на перемене происходило, какая-то училка подбежала, нас разняли. И больше с этим парнем у меня не было ни конфликта, ничего, ни до, ни после – это я точно помню.
Я пытался выяснить, что это было вообще. Кто-то «через вторые руки» сказал, что он просто хотел доказать, что может мне заехать. Я был отличником. В Магадане я выделялся интеллектом, естественно. При этом я не был главным, никогда не стремился к этому, никогда не пытался играть роль лидера. Прикольно же такому врезать: он вроде в чём-то своём крутой (всем списывать даёт), а в остальном вроде нет. Ещё я быстро бегал на физкультуре, но был не на первых местах точно. Видимо, у него было желание самоутвердиться. Бить какого-нибудь такого же – неинтересно, бить слабого – тем более. А тут – умника побить. Вот только это оказалось невозможно, потому что умник-то с двойным дном.
Я люблю в себе это двойное дно. Я вообще сознательно так и живу с тех пор. Не из-за этих случаев, а вообще. У меня есть что-то внутри, чего никто не знает, а оно классное. Я уже много раз говорил, что люблю то, что я совершенно не похож на рок-звезду. Хотя для кого-то ею являюсь, я не выгляжу так и не веду себя так. И меня греет это несоответствие: я-то знаю, кто я такой. Ну попробуй проверить – натолкнёшься на неожиданное препятствие… Этот момент, видимо, и тогда сработал.
Это было где-то в шестом классе, а в седьмом была ещё одна точно такая же история, только пацан был уже помощнее. На перемене просто подошёл ко мне – как под копирку – и начал бить. И ровно то же самое с ним произошло: я его повалил, только уже не смог удержать – ко мне сразу подбежали. У этого я так и не выяснил, почему он решил мне навалять, скорее всего, по той же самой причине.
Потом был ещё и третий случай! Но там было вообще смешно. Парень был ниже всех ростом. То ли таджик, то ли киргиз, который просто не котировался в классе. Была какая-то туса из пацанов, которые на дискотеки ходили, какие-то у них уже даже девицы появились – это где-то девятый класс был. Они ему типа: «Хочешь в нашу тусу, убогий? Вот этого замочи». И я прямо помню, как все нас обступили и наблюдали, что будет, а тот на меня лез с кулаками – вообще атас. Я даже не стал его хватать, просто два раза звезданул – и он отлетел. Тут я уже хотя бы знал подоплёку – это была конкретно такая пацанская история.
Как-то летом в посёлке, когда школы не было, я почему-то устроился работать на птицефабрику, причём за деньги – за какие-то два рубля в месяц. А у меня была обеспеченная семья: отец главный редактор поселковой газеты – это уже о многом говорит, мама – начальник отдела в местном строительном управлении – тоже всё классно. Как я там оказался – не помню. Точно не сам. Мне было лет девять, наверное, максимум. Советский Союз – удивительная штука. Мне кажется, это было в рамках какого-то внеклассного обучения, которое могло продолжаться летом. Что-то типа лагеря – я, правда, в лагере никогда не был, но это точно было от школы.
Что я делал? Я приходил на птицефабрику, брал за одну ногу по две курицы в каждую руку. Их там было минимум тысяч по пять, а моей задачей было перенести их из одного загона в другой. Ты подходишь к краю, перегибаешься через деревянные ограждения, которые как раз по росту девятилетнего мальчика, вниз туда под куриц руки свои засовываешь и хватаешь просто двух попавшихся. А иногда по четыре сразу – по две ноги. Они смешно размахивают свободной лапой, но никто тебя ни клюнуть не пытается, ничего, потому что они дуры, эти куры. И вот ты их тащишь и швыряешь. Они, как кошки, переворачиваются в воздухе и приземляются всегда только на ноги – и бегают уже в новом загоне. Вот, собственно, в этом и была моя функция, и так я какое-то время работал.
Запах куриной фермы я запомнил на всю жизнь. Не скажу, кстати, что он вызывает у меня отвращение, но это мерзейшая вонь на самом деле – огромного количества кур и их помёта. Странно, что меня это совершенно не смущало, хотя вообще я брезгливый чувак.
А ещё я пользовался доступом в этот огромный курятник. В другой его части были куры-несушки. Они прямо сидели по клеткам и от каждой вниз спускался такой лоток, по которому периодически на какую-то мягкую подкладку скатывались яйца. У меня, видимо, была своя норма по курам, потому что в какой-то момент я заканчивал работу. Вокруг обычно никого не было, я отправлялся к несушкам и выбирал яйца побольше. Брал те, которые были огромными, клал в карман и нес их домой маме. Мама ругалась:
– Да что такое опять?! Это же воровство, ты не понимаешь, что ли?!
– Почему?
– Не надо этого делать, у нас всё нормально с яйцами!
– Я хочу посмотреть, что там внутри!
– Там два желтка!
– Как два?! Дай посмотрю!
Мне кажется, это длилось пару недель – как студенческие практики, только для младшего возраста. На заработанные деньги я купил солдатиков в единственном поселковом магазине, в котором был отдел для детей. Красная армия против Белой армии – конные, пулемётчики… Красные были красненькие, белые были чёрненькие. Я получил 2 рубля, а набор солдатиков стоил 20 копеек, допустим. Это начало 80-х – получается, они пользовались бесплатным детским трудом, козлы. Зарплата на севере тогда минимальная была точно уже рублей 120 – эти деньги любая уборщица получала.
Помню, когда мне было лет семь, я приехал с отцом к его тёте, моей двоюродной бабушке, которая жила на Кутузовском проспекте в Москве, была кем-то типа литературного критика. И она торжественно вынесла двоюродному внуку на маленькой тарелочке чайной шесть плоских кружков нарезанного банана. Я немного удивлённо посмотрел на это, сказал спасибо. «Ты что, не любишь бананы? А, ты, наверное, никогда их не пробовал… Это же банан!» Я говорю: «Знаете, мы этими бананами с пацанами в салки играем…»
Дело в том, что в Магадан привозили корейские бананы и корейские же яблоки – большие и вкусные. У нас они огромными гроздьями в магазинах продавались за копейки. Мама покупала эти бананы и просто оставляла в подсобке, где они «доходили», потому что изначально были зелёными. В итоге их там лежало килограммов по десять, у нас они вообще не котировались. И тут Москва – деликатес, спецраспределители, а у меня вот такое отношение.
Были у меня и другие солдатики, с которыми началась своя тема, которая называется «побег от реальности». Не знаю почему, но у меня это присутствовало с детства и осталось до сих пор. Я создал свой собственный мир. Некую страну у меня в квартире, в которой живут те, кого я сам сделал.
Были такие двухцветные резинки стирательные советские сине-красные. Вот у меня была раса синих и раса красных. Я разрезал резинку ножницами пополам, получался такой маленький параллелепипед два сантиметра высотой. Ещё кайф был в дебильности советской промышленности, которая не могла даже соблюсти размер этих резинок – они все были немножко разные. И мои эти люди из резинок получались тоже немножко разные. Я им делал ручки – продевал через резинку нитку, а на двух её концах были ещё микрорезиночки – получались кулачки такие. Рисовал им морду – в зависимости от того, какую нарисую, такой характер и был. Злую – значит, это будет какой-то враг. У синих обычно были злые, а у красных – добрые. И вот из них я создал себе страну. Довольно основательно подошёл к делу. Периодически придумывал и строил у себя в комнате целые города, играл сам с собой, а потом убирал, когда мама говорила: «Хватит! Что это тут такое?» Какие-то дороги у меня между ними были, по которым якобы ездили машинки…
Я начал это делать лет, наверное, в семь, параллельно читая разные книжки. Помню, после «Урфина Джюса и его деревянных солдат» тут же понял: лица, о, правильно! Он же там рисовал злые лица, и они были злыми, потом их перерисовали, и солдаты стали добрыми. Вот я тогда и стал своих разделять. Потом начал читать более умные книжки. Помню, прочитал биографию Наполеона, когда мне было лет девять, и очень увлёкся. Там всё было очень круто написано: как он строил свою империю, как министров назначал… У меня тоже появились министры, появилось первое правительство, появился плохой диктатор, против которого воевало в горах (на шкафу) так называемое сопротивление.
Я приходил из школы и погружался в этот свой параллельный мир, который для меня закрывал вообще всё на свете. Это потихоньку начиналось, а потом я уже не гулял, нигде не ходил… У меня в посёлке был один-единственный лучший друг, я его попытался привлечь, но понял, что ощущение такое, что кованым сапогом в построенный тобою мир кто-то вошёл. В итоге я не смог его к себе пустить, и он сам себе дома сделал такую же штуку. Правда, недолго продержался – для него это было наносное, а у меня – внутреннее.
Это был конкретный побег от реальности. Я совершенно терял ощущение времени, когда этим занимался. Потихоньку меня затягивало всё больше и больше. В Магадан я это всё с собой привёз. В отличие от поселковой школы, где у нас были какие-то отношения в классе, там не сложилось, как я уже говорил. Я как-то сразу не нашёл душевного контакта ни с кем и окончательно отделился от мира.
Плюс там я уже писал летопись. У меня в этой придуманной стране уже были экономические какие-то программы, бюджет, валюта, банки… Олимпийские игры я проводил, был чемпионат по футболу регулярный. Насыщенная жизнь, короче.
В 15 лет я прочитал «Капитал» Маркса и начал применять всякие моменты диалектические – буржуи у меня появились, пролетариат. Завод я построил из коричневого пластилина. Очень, кстати, круто смотрелось: у меня был замок, где жила знать, и был завод, где работали пролетарии. А ещё я построил себе шахту из разноцветного пластилина – это были слои породы горной. Внутрь я натыкал бисера – это были всякие драгоценности, самоцветы. И потом я начал эту гору разрабатывать. Стал её взрезать, устанавливал штольни – такой увлекающийся был, делал всё основательно.
Я помню, как однажды заболел. Несерьёзно, но чуть-чуть добавил себе на градуснике температуры, прислонив его к лампочке. Показал маме, она: «Елы-палы, ну-ка сиди дома!» Я никуда не пошёл и весь день провёл в своей стране.
Первомайская демонстрация, 1987 год
Я вообще тогда вылезал в мир, только чтобы в школу сходить. Правда, после неё у меня была ещё волейбольная секция. Странное название, потому что мы там играли во всё что угодно – баскетбол, футбол… Всё остальное время я проводил дома: либо книжки читал, либо в стране своей воображаемой чем-то занимался.
Когда мне было лет 15, года за два до окончания школы, у нас с пацанами появилось одно общее развлечение. Мы играли в настольный хоккей. Какая-то компания сложилась в моём дворе. Четыре человека взяли себе по сборной. Я почему-то выбрал команду Франции, один парень был за СССР, один – за шведов, один – за финнов. И вот мы вчетвером разыгрывали чемпионаты по настольному хоккею. Проводили домашние и выездные матчи, когда играли шайбой хозяина на его площадке. Год так соревновались, какое-то время было равенство, потом я начал постоянно побеждать и выиграл чемпионатов 15 подряд. Тешил таким образом своё самолюбие. У мамы где-то должны лежать тетрадки с таблицами, я их сам вёл.
А ещё классе в восьмом-девятом я придумал так называемую экономическую игру. Насколько сейчас понимаю, это прообраз компьютерной стратегии, где ты берёшь какое-то государство и развиваешь его с нуля. У тебя есть ресурсы, ты их добываешь, строишь город, появляются люди, у них – свои запросы, которые нужно удовлетворять. Я это делал на бумаге. У меня было несколько толстых тетрадок, где всё было расписано.
Я тогда заинтересовался Первой мировой войной. Брал, например, 1 июня 1912 года – начало игры. В исторических книжках находил информацию о том, сколько было золота и какие вообще были запасы у Германии, Великобритании, Франции… И начинал их развивать с экономической точки зрения: столько-то заводов есть, они столько-то приносят. У меня всё это записывалось. Даже сейчас я понимаю, что это было реально сложно. Я был полностью в этой теме, и у меня в итоге они все неизбежно пришли к тому, что надо воевать. Германии чего-то не хватало, а другие страны этого не продавали, потому что она не могла им заплатить столько, сколько они хотели. Пришлось Германии на них напасть, потому что иначе у них там кризис начинался.
Я всё это разрабатывал сам с собой, об этом даже никто не знал. У меня были карты, которые я срисовывал с реальных карт. Благодаря маминой работе у нас всё время была калька. Я брал атлас 1913 года, схему дорог и всё копировал с помощью этой полупрозрачной бумаги. Потом рисовал, как они нападают друг на друга, по каким дорогам выгоднее наступать…
Когда началась война, самолёты уже производились. Я стал выяснять, какие они были тогда, нашёл книжки на чешском языке на эту тему. Я тоже начал производить самолёты, они столько-то каждый стоили. Соответственно, я столько-то мог выпустить, а больше уже не мог, потому что не хватало ресурсов, нужно было добывать больше.
Я знал, что, например, из Танзании, которая была немецкой колонией, можно было доплыть до Германии за две недели. Вот у меня, соответственно, оттуда 1 июня что-то отгружается, и записано, что, значит, только 14 июня прибудет. Всё было очень сложно!
Я вообще никому никогда об этом не рассказывал. Знает только моя первая жена, потому что, скажу честно, когда я переехал в Питер, я продолжал играть какое-то время, будучи уже студентом, ведь это было реально круто. Даже мама может быть не в курсе, поэтому едва ли эти тетрадки сохранились.
Когда уже в конце 90-х появились подобные компьютерные игры, я вдруг понял, что мог нехилую карьеру сделать, потому что идея была классная сама по себе. И у меня без компа всё это было фактически реализовано на бумажках. Я мог стать сценаристом-гуру, если бы нашёл программиста, который бы перевёл всё в коды!
Я очень жёстко сепарировался. И это как раз произошло в районе переезда в Магадан. До него, в поселковой жизни, родители занимают мощное место в моих воспоминаниях – практически в каждом присутствует либо папа, либо мама. Хотя в целом они всегда были очень заняты собой и своей работой и не очень заняты мной. И вот в какой-то момент я тоже забил на всё и стал уходить в этот свой придуманный мир в том числе.
Если взять уже магаданские времена, то есть где-то лет с 11–12, я помню только эпизоды, когда родители друг с другом ругались, после чего не разговаривали и общались через меня: «Пойди скажи маме», «Пойди скажи папе»… В какой-то момент я взбрыкнул: «Я больше ничего вам говорить не буду! Вы или разводитесь нафиг, или отстаньте от меня, я не хочу в этом участвовать, у меня своя жизнь», – и хлопнул дверью. Они такие офигевшие остались. Это мне было лет 13. Кстати, помирились родители тут же… Вот только так они в моей жизни присутствовали. Видимо, с какого-то момента у меня уже не было желания ни одобрение, ни что-то ещё получить с их стороны…
Набережная реки Магаданки и дом, в котором мы жили, 2022 год
Одно из ярчайших воспоминаний моего подросткового периода связано с баскетболом. Мне было лет 15, я после школы к девяти вечера ездил в ту самую «волейбольную секцию». В тот раз играли в баскетбол. Причём, поскольку шла подготовка к какому-то чемпионату, мы были спарринг-партнёрами для старшеклассников, которым предстояло отстаивать честь школы. Я был классе в седьмом-восьмом, а эти – уже выпускники. Они все уже в специальной форме, а мы – кто в чём. И вот в том матче я вдруг выдал шоу. Не знаю, что это такое было, я вообще не суперспортсмен, просто нормальный, координированный, с хорошим чувством расстояния… Но в тот вечер что-то случилось, и я начал просто раз за разом этих крутых ребят накручивать и попадать в кольцо. И я помню, что 28 очков тогда набрал. Это было что-то несусветное, потому что общий счёт был что-то типа 34:32 – и из них 28 мои. Офигели вообще все. Меня тут же, конечно, позвали в сборную. Я сказал: «Не-не-не, ребят, вы чё, я вообще не умею играть».
Я до сих пор не знаю, что это было. Но это был вечер такого триумфа… В моей жизни их можно по пальцам одной руки пересчитать. Ещё один похожий триумф был в Германии десять лет спустя, когда я там жил, тоже со спортом связанный – с футболом. Такая же примерно история: необоснованная ничем и ничем не закончившаяся.
Я помню, как пришёл домой после этого баскетбола и совершенно ничего не рассказал родителям. Мне было настолько круто самому с собой, что я просто в этом искрящемся состоянии сам и пребывал. Это было одним из важнейших событий в моей тогдашней жизни. Момент триумфа – это вообще крутая штука. А я им даже не рассказал… Настолько я уже внутренне сепарировался тогда, вот в чём прикол.
Потом уже после этого всего, когда мне было как раз лет 15, отец уехал в Алма-Ату. У меня появилась на него обида сильная из-за этого. То есть, видимо, всё-таки не такая уж сепарация была…
Всё, что адресовано отцу в текстах Zero People, – с обидой. Даже не с желанием доказать что-то, а, скорее, отомстить, просто уколоть, хотя его уже нет, некого колоть…
Драйв, который присутствует в песнях, – это попытка сделать что-то с миром раньше, чем он сделает что-то со мной. Я это проверну неожиданно и тем самым, возможно, уйду от насилия над собой. Но это если говорить в экзистенциальном ключе. Вот только на самом деле мир не хочет меня изнасиловать. Ему плевать на меня. А я вижу всё так, как будто ему дико не всё равно. Но это вот, наверное, как раз перекосы, вызванные отсутствием внимания в детстве.
Если человек растёт, находясь во внутреннем одиночестве, приходя во взрослую жизнь, он просто не может социализироваться по-настоящему. Он не понимает: люди друг с другом знакомятся – это как они делают-то вообще? Он об этом только в книжках читал…
Мне в школе сильно нравилась одна девочка – совершенно жуткая пэтэушница. Она знала, что я в неё влюблён, это было очевидно. Я ей давал списывать в первую очередь, но на этом всё и заканчивалось. Не было ничего больше вообще – ни разговоров, ни записочек, ни улыбок…
И вот ты приходишь во взрослый мир совершенно неприспособленным и так офигеваешь от этих жёстких достаточно отношений между людьми, от абьюза, вообще не понимаешь, как это, откуда берётся. Если бы я попал в армию (от чего, слава богу, был избавлен из-за уха), я бы там сдох. Потому что я этих жёстких мужских коллективов вообще не понимаю и никогда не понимал. Там самцы, там подспудное доминирование – каждый должен доказать, что он сильнее. А я вообще никогда не хотел этого никому доказывать.
Важный момент моего детства – больницы. За первые 15 лет жизни я полтора года провёл в них из-за уха. У меня была какая-то редкая болезнь из восьми слов…
Мама моя до сих пор себя винит за то, что я заболел. Она говорит: «Вот ты в три года ходил по огороду, промочил ноги и не сказал, а я не проконтролировала. И всё, через день у тебя начался отит – воспаление среднего уха. Тебя отвезли в больницу».
Дело в том, что прошло время, и когда мне было уже 34, в 2006 году, я наконец попал к крутому профессору, который сказал: «У тебя аномальное строение внутреннего уха. Правое ухо – как у всех людей, в левом этом твоём героическом от природы есть полости, которые неправильно проветриваются, надо это дело исправлять». И он начал: отрезал часть кости там, часть кости сям – просто выровнял неправильную полость. За две с половиной операции (одна была без наркоза) он реально её исправил. И не то чтобы у меня всё прекратилось – за 30 лет там уже другая среда выстроилась, она уже не может не болеть, но, по крайней мере, теперь всё безопасно. Потому что в 1978 году это привело к прободению височной кости, и если бы мне не сделали операцию сразу, всё могло в мозг пойти…
Но это неважно, важно то, что никакой маминой вины тут нет. Я бы в любом случае заболел – в три года, в пять, в десять или в один. Я был обречён, живя в северном климате с очень переменчивой погодой, с ветром. Магаданский климат – это же не –35. Это как Питер: постоянно льёт и мерзость под ногами, только на десять градусов ниже. То есть в Питере летом +25, а там +15 максимум. Ну, +20 одну неделю может быть. Всё остальное время – +10, +12, вот эта противная слизь… При этом зимой не –35, а –20, но с ветром. В такой обстановке ты рано или поздно точно подхватишь что-нибудь.
Я подхватил. И, начиная с трёх лет, периодически стал ложиться в больницу. То есть в ухе накапливаются воспаления – приходится класть чистить. В 1978-м, когда мне было 6 лет, сделали первую радикальную операцию: всё вскрыли, почистили, закрыли. Потом вторую – в 1981-м, третью – в 1987-м.
В общем, моя жизнь была так или иначе связана с больницами. А что такое больницы? Я вот сейчас вспоминаю свои ощущения. Тебя мама забирает из посёлка, потому что у нас там не было таких специалистов, везёт на уазике в Магадан в областную больницу и оставляет там. А потом приезжает раз в неделю – в субботу, например. И всё – остальное время ты один…
Я помню себя тогда. Мама меня только привезла – стресс дикий: чужое место, чужие люди, белые халаты, ещё запах этот больничный, который я до сих пор не выношу просто. Сейчас его, слава богу, почти нет, потому что не так уже обрабатывают помещения. Тогда хлоркой всё мыли…
И вот это ощущение дикого одиночества. Помню, как смотрел в окно ночью, стоя на кровати. В детской палате, где я лежал, оно как раз было видовое. А за ним – город Магадан прямо с сопки, где больница находится. Я видел эти холодные огни, и у меня было ощущение какой-то безбрежной пустоты, брошенности… А мне всего-то лет пять или шесть.
И это даже почувствовал другой парень в палате – Олег его звали, я даже имя помню! На следующий день он вдруг говорит: «Иди сюда!» Ему было лет девять, он был старше меня. «Смотри, чё покажу!» И достаёт свою тетрадку в клеточку, где у него шахматные партии записаны: «Сейчас всё расскажу». А я в шахматы играть немножко умел, отец меня, кажется, научил. Говорит: «Смотри, вот это – Алехин». – «Кто это такой?» – «Это великий чемпион. Давно жил. Вот у него партия была, видишь – это конь, а вот – король. И за два хода надо всего лишь с помощью двух коней сделать королю мат. А там ещё пешка. Вот как?» – и смотрит на меня. Говорю: «Но тут же шахмат нету…» – «Да тут надо подумать просто без шахмат, давай!»
Он вдруг увидел, что просто хреново пацану… И мы потом проводили время с этим Олегом. Пока его не выписали, он меня прям опекал, как мог, как сейчас помню. А лежал я всегда дольше всех – по полтора месяца, все уже по два-три раза сменялись в палате.
Там все дети одни лежали. Были и трёх-, и четырёхлетние… Совсем мелких не было, но младше меня точно были, они орали по ночам. Это был Советский Союз, где детям вообще было непросто.
У меня был лечащий врач Валерий Георгиевич, как сейчас помню. Красавчик такой молодой, лет 35, явно любимец всех на свете. Меня в этой больнице уже все знали, естественно: раза два в год я там лежал. Встречали по-доброму: «О, опять ты! Привет!» Но всё равно ощущения одиночества это не умаляло ни разу. По ночам особенно.
С тех пор я, кстати, дико ненавижу закаты, вечернее время, когда солнце садится. Я люблю на них смотреть (особенно чтоб балкон был с видом на закат), но не люблю это ощущение, что день закончился, и всё, больше уже его не будет. Дальше наступает ночь и безбрежное одиночество.
После того как мне сделали самую первую радикальную операцию (то есть вычистили вообще всё, включая перепонку барабанную – иначе не долезть было внутрь), я не слышу левым ухом. Точнее, слышу процентов на пять. Там нерв не умер, через кость что-то проходит, поэтому я всё-таки слушаю музыку в двух наушниках. Процентов даже, может, семь есть. Но, заткнув здоровое ухо, я спокойно сплю при любом храпе, любом шуме – это очень помогает в гастрольной деятельности. До того, как я понял, что на земле есть беруши, я просто переворачивался здоровым ухом к подушке – и всё, хоть трава не расти. Это очень крутой выход при моём невротическом складе характера. И в общаге так мне было легче жить гораздо, чем многим людям. Так что я своей «одноухостью» весьма доволен. Единственное – за правое ухо приходится переживать в два раза сильнее. Как мне сказал мой профессор: «Поскольку у тебя здесь хоть и здоровый нерв, но перепонку никогда невозможно будет восстановить, ты береги правое ухо, дружище».
При этом у меня в 2009-м случилась звуковая травма, и с тех пор очень сильно свистит в правом ухе. Сперва была только высокая частота, потом добавился низкий свист, а в последние годы – ещё и средний. У меня там трезвучие всё время, особенно в тишине. Но я с этим тоже привык уже жить, мне не мешает, хотя в первый год мучился дико. Сурдолог, к которому я с этой темой обратился в 2009-м, сказал мне: «Молодой человек, это плохой признак. Это значит, вы глохнете потихоньку». – «Насколько всё плохо?» – «Ну, пять лет». – «А как это лечить?» – «К сожалению, это у вас явно связано с нервом, а такое пока не научились лечить». Я так обалдел тогда, срочно все песни написал, которые мог. Прошло уже 13 лет – и никаких изменений. Естественно, с тех пор я пою только в берушах в этом ухе, как-то пытаюсь его беречь. Может, поэтому у меня всё так вялотекуще, но ухудшений я не замечаю.
Эта история с ухом, конечно, ещё и на психологии отражается. Я помню один странный такой момент в студенчестве, который явно показывает, как я отношусь к этим вещам. На первом или втором курсе какая-то девушка сказала мне что-то, перегнувшись через парту, а я не услышал. И я дико на неё разозлился. Думаю: «Ну повтори ещё раз! Что, трудно тебе?!» – у меня была прямо ярость. А никто ж не знает, что я не слышу одним ухом…
И сейчас есть такое, что, если кто-то меня переспрашивает, я злюсь, потому что думаю: «Ты-то как раз обязан слышать всё!» То есть я имею право переспрашивать, а ты – нет. При этом я вообще подозреваю, что моё здоровое ухо работает процентов на 140. Потому что я уж больно хорошо всё слышу по жизни. Так что это всё несправедливо, но как есть. Ненавижу, когда меня переспрашивают. «С какого места тебе рассказать ещё раз?!» – это моя типичная реакция.
Общая канва взаимоотношений с отцом была такой, что он вроде бы и присутствовал в моей жизни, особенно поселковой ещё, и одновременно его не было. Например, он периодически садился вечером и читал мне сказки перед сном. Соответственно, какое-то участие в моём воспитании точно принимал.
Я помню момент, как мы с ним идём, он забирает меня из детского садика – получается, мне лет пять, – я вижу его походку, понимаю, что у меня другая, а мне надо, чтобы было, как у него. С тех пор я старался ходить так же, и в итоге моя походка стала похожа на его один в один просто. Я это понял, когда однажды посмотрел какую-то видеозапись. Там была сцена, в которой я долго шёл прямо на камеру. Увидев её на экране, я поймал себя на мысли, что это мой отец идёт, хотя на самом деле это я… Мне действительно удалось скопировать его походку.
Единственное фото с отцом из детства. Дома в Сеймчане, 1973 год
Но я помню и неприятные моменты, когда он начинал пьяный рассказывать мне какую-то философию жизни. Одно из самых мерзких воспоминаний: мне лет 14, я готовлюсь спать, он садится рядом пьяный абсолютно… Отец любил выпить, но не был алкоголиком ни в коем случае – никакой жести, никаких запоев. Однажды они с мамой где-то повеселились, пришли из каких-то гостей, он сел ко мне на кровать и начал по памяти читать «Чёрного человека» Есенина. И вот этот выхлоп, то, с какой интонацией отец всё произносил… Я понимал, что мне это сейчас не нужно вообще. А он сидит: «Самый великий стих в истории поэзии!
У нас в посёлке был свой дом в центре – с огородом, но не деревянная изба какая-то. Это был дом, в котором до этого жила главный секретарь райкома партии. То есть такой коттедж, одноэтажный, правда, с каменными стенами, в котором был действующий камин, на секундочку! Мы его топили дровами даже иногда. У меня и у моей сестры появились отдельные комнаты. Когда мы переехали в этот дом, мне было лет семь, а ей, соответственно, 13. У неё была комната площадью метров 18, и у меня была метров 20. У отца была своя небольшая комнатка, через которую проходил каждый входящий в дом. И я запомнил, что он всегда лежал на своей кровати и читал газету – это его коронная позиция была. Я заходил из школы – он даже на меня не смотрел. То есть я просто проходил в свою комнату и делал свои дела или шёл на кухню.
Расположено всё было так: вход, налево – гостиная, дальше за ней – кухня, направо – детские две комнаты одна за другой, а в этом вот холле, в который ты попадаешь, когда заходишь в дом, был тот самый камин и стояла отцовская кровать… А мама спала в гостиной.
Я думаю, что дети не осознают, что хотят внимания. Если это было, а потом вдруг не стало, тогда да. А у меня, наверное, этого не было изначально. Родители всегда были заточены на свою карьеру, а дети – главное, чтобы были обуты-одеты. Это вообще типичный Советский Союз. Отец-то был умнейший мужик, начитаннейший, но при этом настолько эгоистичный… Он был такой конкретный еврейский мальчик. Его мама, моя бабушка, очень любила своего сына: «Миша у меня самый лучший, самый талантливый, самый гениальный». И он действительно был не без способностей, даже пытался книжки писать, ни одну не дописал, правда… Отец был хорошим журналистом, карьеру делал быстро, видно было, что он какого-то уровня человек. Особенно учитывая, что не в столице это всё происходило. При этом он был настолько заточен на себя самого, что точно никак не использовал свой интеллект для понимания и воспитания детей. Что-то самое необходимое они с мамой делали, безусловно, но этого было недостаточно. Я не помню, чтобы у меня было желание чем-то поделиться. Наверняка я пытался и наталкивался на то, что слушают между делом, участия никакого не принимая. И, видимо, потом забил. Когда я уже себя точно помню – лет с 15, – этого уже вообще не было. У меня уже был свой собственный мир, в котором я находил себе всё, что мне было нужно.
Возможно, у меня не было бы такого яркого ощущения обиды, если бы отец не уехал в Алма-Ату из Магадана. Они не разводились с мамой, но его прижали в Магадане. Он не был хозяйственником, он был журналистом. Его сделали начальником магаданской областной типографии, а это прежде всего хозяйственная деятельность. И там то ли его заместитель, то ли тот, кто до него был, проворовался, а повесили всё на отца. И он просто попал под расследование и вообще в такой замес, к которому не был готов. Потом как-то слегка из него выбрался и от греха подальше просто свалил на свою родину. Уехал в Алма-Ату под предлогом того, что надо переждать, пересидеть, чтобы тут забылось всё. А по факту для меня он уехал из семьи. Сестра уже к тому времени училась в Питере, и мы остались вдвоём с мамой. Было ощущение, что он меня бросил. Так со мной по жизни эта обида и есть.
Ну и потом он ещё несколько раз её усугублял своим поведением, когда я уже был студентом сам. В песне «Отец» я конкретно спел об одном происшествии, когда мне тупо нужна была финансовая помощь, и он мог её мне оказать, но, глядя в глаза, сказал: «Нет, у меня нет денег». А я тогда сильно нуждался. У меня была семья, дочка уже росла. Мы жили в общаге и нам на что-то конкретное нужны были бабки. Он мне отказал, когда у него вискарь стоял на столе, дым был коромыслом…
К тому же лет через десять отец сам мне рассказывал, совершенно забыв об этом эпизоде, как раз про то лето: «Тогда было безумное время! У меня были такие деньги – сто тыщ долларов в месяц я зарабатывал. Зашибали на продаже книг». И вот тут он меня вообще убил, потому что я-то помню, что было летом 93-го…
При этом, когда он в девяностые годы переехал в Питер, мы часто встречались. Отец очень интересовался моей жизнью, горел моей карьерой музыкальной. Когда он умер, я, зайдя в его комнату, увидел, что там все стены были в моих фотографиях, на что раньше не обращал внимания. Но мне от этого было ни холодно ни жарко, потому что главного-то мы не разрулили.
Этот человек, скорее всего, и не понимал, что что-то не так. Он был настолько увлечён собой, что просто не видел ничего. Сам я тоже говорить с ним на эту тему не пробовал, хотя, думаю, отец мог бы понять.
Вот с мамой я таких экспериментов точно проводить не буду. Она жива, но у меня с ней совсем другого типа отношения, у меня к ней вообще нет таких претензий, как к отцу. Есть глобальные претензии, но ни он, ни она не виноваты в том, что они советские родители и у них не было заточки на психологию детей. Это всё вообще никого не интересовало. Поэтому что к ним придираться? Они продукт своего времени.
Мало того что у меня ядерный реактор внутри, так я ещё и никогда не останавливаюсь. Я не умею отдыхать, расслабляться. Этого вообще нет в моей природе, не заложено. Если у меня появляется минута, когда ничего не происходит, то я или тут же как-то автоматически начинаю писать песни, тексты, или лезу в комп и начинаю там что-то делать. Если у меня глобально нет какого-то занятия, я себе найду его, чтоб занять время, чтобы не сидеть и не осмысливать жизнь. Осмысление происходит, если я куда-то еду и мне просто деваться некуда. Слава богу, езжу я часто. Папа мой был вообще сибарит. Вот этот человек мог просто часами ничего не делать. Зато мама всегда то копать пойдёт, то ещё чем-то займётся обязательно. Так что это во мне – точно от неё. Зато у меня в итоге две действующие группы и каждый год выходит по альбому. При этом есть ещё история с граффити и прочее.
Как мама отреагировала на песню «Отец», я не знаю. Она бывала на моих концертах, проникалась, но она не мой фанат, в отличие от отца. Он прямо попесенно мог разбирать, спрашивать: «А вот здесь ты что имел в виду?» Этого мне, кстати, тоже не хватает с тех пор, как его нет.
Это, опять-таки, проблема советских детей – мало фидбэка от родителей на то, как они живут, что они делают. Такого конкретного, вдумчивого, чтобы ребёнок понимал, что он важен, его жизнь важна. И мы потом сами начинаем воспроизводить дальше такую же историю. Хотя я стараюсь со своей дочкой всё-таки иначе себя вести, но у меня плохо получается, я дитя совка.
Даже если детские проблемы кажутся смешными взрослому человеку, а он находит какой-то ресурс в себе, внимательно слушает и искренне реагирует – это круто. Я знаю, что есть люди, которые принимают участие в жизни своих детей. И тогда ребёнок долюбленный. Его не надо зацеловывать, ему нужно сопереживать по-настоящему, искренне участвовать в его жизни, тогда потом с ним всё будет нормально – вырастет более-менее сбалансированная личность.
Мама всё время была со мной во всем, что касалось больниц. Только она меня всегда возила. Мама была тем человеком, который обеспечивал тыл, – такое у меня ощущение. То есть, если у меня была какая-то проблема, я шёл не к отцу, я шёл исключительно к маме. Хотя вот вспоминаю момент, когда разбил себе подбородок, после чего у меня до сих пор шрам. В тот раз я прибежал к отцу на работу. Интересно, почему? Это было в посёлке, когда мы жили ещё в хрущёвской двушке, а не в том крутом доме, мне было лет пять. Я упал в открытый подвал и разбил подбородок. Кровища текла так, что все дети от меня в ужасе разбегались. И я помчался к отцу на работу бегом через весь посёлок.
Сколько я других вещей ни помню – это всегда была мама. Она была тем, кто решал мои проблемы. Когда в школе надо было прийти куда-то – отец в этом вообще не принимал участия.
Но, опять же, задушевные разговоры за ужином – такого вообще в семье у нас не было. То есть мы ужинали как-то, но я вот не помню, чтобы мы сидели все вместе за столом. При этом помню, как мы пели романсы. У нас в семье все поющие – отец, мама, я и сестра. Она училась в музыкальной школе на фортепиано, закончила её, в отличие от меня, и умела играть.
Новый год. Мне три с половиной. Костюмы на праздники шили мама с сестрой
Сестра брала ноты, ставила их на пианино и играла. А мы все стояли и пели хором. Я до сих пор помню эти романсы, даже могу сейчас спеть некоторые из них – «Утро туманное, утро седое», например. Просто вечером кто-то мог сказать: «Давай-ка, сыграй-ка!» И вот это, пожалуй, единственный такой момент семейной коммуникации, который я могу вспомнить.
Апрель 1974-го, Сеймчан. Мама с папой на лоне природы, какая-то тусовка местной интеллигенции
Мы жили в окружении такой потрясающей природы. Но чтобы выбирались куда-то всей семьёй, грибы те же собирать, – нет. Отец вообще ненавидел это, что и мне передалось. Потому что для меня только тараканы страшнее, чем комары. Чтобы мы вместе ходили в театр или в кино – тоже не было такого.
Отец как-то сделал мне офигенный подарок. Такая огромная немецкая машина с краном, которая умела брёвна перекладывать с одного места на другое. Можно было управлять ею. Гэдээровская, размером с полменя тогдашнего. До сих пор вспоминаю это как лучший подарок в моей жизни. Но чтобы мы праздновали Новый год или мой день рождения, чтобы был какой-то стол, какие-то дети – раз нет воспоминаний, наверное, такого и не было в нашей семье.
Пару лет назад я вспомнил, как тридцать раз подряд ходил на мультик «Мишка на Луне». Настолько впечатлился тогда, что решил его найти, но оказалось, что это невозможно. Это был какой-то мультик 1977–79 годов – то ли польский, то ли чешский, и его показывали в СССР. Я нашёл какой-то польский вариант, но не тот, я его узнал бы. Он шёл в кинотеатре месяц, и я месяц каждый день ходил на него хотя бы раз. Притом что я ненавижу кукольные мультики. Но этот настолько меня пробил… И деньги были откуда-то – наверное, у мамы брал с папой. Причём я не воровал их – это точно. Они мне сами давали. Пять копеек, по-моему, сеанс стоил в поселковом кинотеатре. Это, кстати, с пластинками коррелирует: если уж я что-то любил, то любил запоем.
Лето 1977-го, отпуск в Анапе
У меня до сих пор это осталось, только теперь больше связано с едой. Я если влюблюсь в какие-нибудь сырки творожные, то каждый день на протяжении месяца буду их есть. Или «Баунти» – у меня был период «Баунти». Я каждый день покупал себе этот батончик. Каждый день! А потом вдруг резко всё проходит. Я перестаю любить все эти шоколадки и сырки и уже к ним не возвращаюсь. Интересно, но это уже больше для психолога история.
Сестра мне стала очень близка, когда я переехал в Питер, сам поступил, то есть уже во взрослом возрасте. Тогда она была мне как вторая мама. А в детстве я её практически не помню – удивительное дело. Всё-таки каждый в нашей семье жил своей жизнью.
Мне ровно три месяца. С мамой и сестрой, 1972 год
Сестра на шесть лет старше, соответственно, она в 1983 году закончила школу и уехала в Питер. И несмотря на то, что тогда мне было уже 11 лет, я совершенно не помню её в своём детстве. Она, видимо, проводила время с друзьями где-то вне квартиры, и я не попадал в эти тусы никак.
Когда я приехал в Питер, сестра стала мне тылом. Потому что я был не то что маменькин сынок, но совершенно не социализированный товарищ. Как кот, который попал в новую квартиру. Вот он такой идёт, принюхивается и не понимает: какие-то новые запахи… Я не понимал, как люди друг с другом общаются. Мне 18 лет, гормоны-то бродят, а как их использовать – я толком не знаю. Притом что я достаточно контактный внешне – экстравертный интроверт. То есть внутри это такой страшно боящийся всего мальчик, а внешне довольно общительный начитанный очкарик, который в любой дырке затычка, если какая-то движуха интеллектуальная происходит, – умный, короче.
Фото со школьной Доски почёта, третий класс. Накануне я подрался, и под глазом весьма заметен фингал
И вот этому самому мальчику надо жить в общаге. В общаге! После козырных сначала собственного дома, потом трёхкомнатной квартиры в Магадане, где всё время своя отдельная комната, своя отдельная жизнь. К тому же социологический факультет, на который я поступил, был не пришей кобыле хвост. Он только образовался, у него не было ни своих традиций, ни своей силы у декана. И нам предоставили общагу в Новом Петергофе, в жопе мира. Там какие-то точечные стояли дома, в которых огромные тараканы бегали. В общем, это всё было не очень приятно.
Мне выделили место в комнате с ещё одним парнем. Мы приехали туда заселяться с ним вдвоём, и я понял, что это жесть, в которой я жить не смогу. К тому же общага стояла чуть ли не в лесу – от электрички надо ещё идти. Учиться при этом надо было на Ваське. Соответственно, ты каждое утро едешь на электричке до Балтийского вокзала, а потом оттуда ещё как-то добираешься – часа два надо на дорогу тратить!
Сестра жила в Колпино. Тоже не ближний свет, но самое главное не это. Самое главное, что сестра-то – это сестра. А в общаге страшные непонятные люди заходят друг к другу: «Есть сахар? Есть кофе? Насыпь!»
Охотское море у поселка Нюкля, расположенного рядом с Олой. Местный пляж, куда до сих пор приезжают даже из Магадана, 2022 год
В общем, я первый курс прожил в общаге Ижорского завода. Шило на мыло фактически поменял, но зато за сестрой как за каменной стеной.
Она была секретарём комсомольской организации Ижорского завода – это был 1990-й или 1991-й, ещё комсомол был. И у неё был небольшой административный ресурсик, поэтому она в этой общаге как-то находила свободную комнату для меня. Но иногда я жил прямо с ней. Конечно, для неё это было определённым напрягом, но это не было напрягом для меня.
Школьный выпускной, Магадан, 1989 год
Вот тут как раз родственность вся и проявилась. Мы с ней в этом смысле, конечно, отличаемся от наших родителей, потому что умеем давать тепло. По крайней мере, она тогда это продемонстрировала, да и я в своей жизни имел шансы это доказать.
С отцом, мамой и племянницей. Колпино, одна из нечастых совместных посиделок, 1998 год
С тех пор моя сестра – максимально родной человек для меня. Хотя мы с ней не регулярно общаемся, можем за полгода вообще ни слова друг другу не сказать, но это не от холода, а просто как-то вот так сложилось. Зато каждый раз, когда мы видимся, это максимум теплоты. У нас с ней даже дочки родились с разницей в полгода: сначала у меня, потом у неё.
По-хорошему, музыка должна была солидное такое место занимать в моей жизни. Потому что я пел в хоре солистом, начиная лет, наверное, с шести. Вот когда мы переехали на Олу, меня практически сразу отдали в музыкальную школу. Это была традиция советского воспитания: музыкальная школа и спортивная какая-нибудь школа. Я совершенно не хотел идти в музыкалку. У меня был голос не детский, а скорее женский – интересный такой тембр. Тогда был очень популярен Детский хор центрального телевидения, вокалист Дима Голов был всесоюзной звездой. Они там все пели нормальными такими детскими голосами: «Ля-ля-ля-ля», а я пел каким-то «О-о-о» женским. И у меня от природы был музыкальный слух.
Тут мне ещё нет четырёх. Пою и даже играю на гитаре как могу
Но я не хотел учиться. Сольфеджио и все эти ноты я воспринимал просто как какую-то филькину грамоту. При этом в нормальной школе я учился от души, особенно если это касалось предметов типа истории. Учебник истории мы получали 31 августа, я первого сентября приходил в школу, уже его прочитав. Учительница географии в Магадане меня просто боялась, потому что я владел этим предметом лучше неё. Я действительно знал все столицы всех стран мира, кто где жил, экономику – просто потому, что интересовался этим. Географию я сам мог преподавать, начиная лет с 13.
Музыка была мне совершенно в нагрузку. Но при этом, когда в поселковой музыкальной школе услышали, как я пою, они поняли, что этого мальчика нельзя упускать. И они в меня вцепились: «Хорошо-хорошо, будешь просто числиться в музыкальной школе, не ходи на занятия». Сначала меня на скрипку отправили – это вообще было преступление. Я помню, как мне лет семь или шесть, а училка в музыкальной школе придавливает мои пальцы: «Нажимай нормально!» Один год только я якобы пробыл на скрипке, на самом деле наверняка половину времени не ходил. И потом меня отдали на более человеческое фортепиано. Но там тоже надо было гаммы играть, это невыносимо, я на всё забил. Учителя в музыкальной школе поняли, что со мной невозможно справиться, но отказаться от такого вокалиста они не могут, потому что у них есть хор.
Так сейчас выглядит поселковый Дом культуры, в котором я когда-то впервые спел что-то со сцены
Посёлок-то был городского типа, 20 тысяч населения. Первого мая на сцену дома культуры выходил танцевальный коллектив школы, потом какие-нибудь колхозницы читали стишки, и наш хор детский выступал – человек 30 за моей спиной стояло пело. Кстати, я вообще не помню какой-либо реакции родителей и даже чтобы они ходили на эти концерты отчётные, на которые собирался весь посёлок. ДК был на 500 мест. До сих пор стоит, я там был недавно.
Я пел детские пионерские, полукомсомольские песенки все свои детство и юность. Не знаю, как сейчас, а в советских школах всегда была в программе музыка. И после первого же занятия в Магадане со мной всё было понятно. Продолжилось всё то же самое, разве что в музыкалку я уже не ходил, а просто пел в школьном хоре.
Учить меня там было некому. Я действительно обладал хорошим природным ресурсом: тупо брал все ноты, которые нужно. Легко всё выучивал, не зная нот, просто на мотив. Мы пели только известные песни советских композиторов. Ты её каждый день по радио слушаешь: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца», – что тут не спеть-то? Единственное, мог текст путать – проблема была только в этом. Никакой теории даже не пытался никто дать. Просто потому, что я и без этого пел как надо, вопросов ко мне не было никаких.
То самое выступление на открытии книжного, 1982 год
Я пел на зоне, в каких-то частях военных. У меня на самом деле был большой опыт выступлений за детство и юность. И всё это должно было бы, но не производило на меня никакого впечатления. Всё, что я помню из этих концертов, – это как я стою на совершенно не гнущихся ногах и очень боюсь. Мне это всё нафиг не надо, я это делаю только потому, что не могу отступить или подвести. После каждого концерта мне хотелось свалить навсегда и больше этим не заниматься. Каждый раз потом проходило время, и я опять как-то оказывался на репетиции, а потом пел…
Самое страшное воспоминание – как однажды забыл слова. Это классика. ДК, играет пианино «там-дара-дам-там-там-там-пам», начинается первый куплет – а я его забыл… Концертмейстер продолжает, думает, что я сейчас начну. А я нет, я стою. И она играет-играет-играет… Доиграла до конца песню: «Пам!» – я поклонился и ушёл. Это была реальная история, и это ужас. В зале свистели, улюлюкали, то есть всё как полагается – ушат говна был вылит. И почему-то после такого позора я всё равно пел. Какой-то странный я был ребёнок – нормальный бы разрыдался и никогда больше на сцену не вышел…
Зачем и почему я это делал – не помню вообще, точно не ради родителей. Наверное, просто был обязательный по сути своей: вот я взялся, я и тащу. Какого-то бунта во мне никогда не было, не заложили. Я просто делал то, что должен. Как вот в школу ты ходишь, потому что надо ходить в школу. Нравится тебе, не нравится – ходишь. Так я и ходил в этот хор. А с сольфеджио это было настолько невыносимо, что я то заболею, то просто забуду – и на меня там забили потихоньку. Но, опять же, это был не бунт, это была просто какая-то дикая непереносимость, чрезмерная уже пытка.
Фото из гримёрки в Москве. В каком-то интервью я рассказал, что в детстве заслушал эту пластинку до дыр, после чего получил её в подарок от фанатов
Так вот странно музыка присутствовала в моей жизни. У меня был голос, но я вообще не придавал этому значения. При этом я слушал много музыки дома. Заучивал того же «Мафина» года в три, потом ещё какие-то пластинки. The Beatles появились у меня в 1985 году, и я их тоже заслушивал и сам для себя постоянно напевал. Джанни Моранди – совершенно потрясающий итальянский певец. Я недавно переслушал его пластинку, она действительно крутая – у меня был хороший вкус! И я увлечённо это всё напевал, снимал даже на тарабарском итальянском. Я до сих пор могу кое-какие песни воспроизвести, не зная, о чём там речь. Но я это всё делал, не имея какой-либо цели, просто потому что меня пёрло. Никакого желания стоять на сцене, помимо того, что я это из-под палки делал в хорах, у меня не было. Никаких чувств положительных от своих выступлений я не испытывал. Я закончил петь, когда закончил школу. И продолжил в общаге уже под гитару только потому, что там у нас пели все – такой попался контингент.
Получилось так, что первый курс я перетерпел с сестрой в Колпино, а на втором нам дали общагу на улице Кораблестроителей – это уже Васильевский остров. Более того, я за первый год познакомился со всеми своими однокурсниками, и они мне говорили: «Эй, ну ты чё, где ты там живешь? Давай, всё, с нового года с нами!» Уже была своя компания.
Это был совсем другой старт. Общага на Кораблях была очень крутая. С тараканами, не без этого, но квартирного типа, то есть там на две комнаты свои душ, туалет и кухня. Жили дружно, дни рождения справляли все вместе. Тогда начались талоны. По-моему, каждому полагалось в месяц две бутылки водки и бутылка коньяка – мы же уже были 18-летние. Можно было и без талонов, но не было ни у кого денег таких. Вот мы собирались, каждый приносил с собой бухло, и отмечали. А когда уже все нажрались – можно и попеть.
У нас было два чувака, играющих на гитаре, сначала один свалил из универа, а потом и второй. Я был более-менее дружен с одним из гитаристов, и он мне что-то начал показывать. Говорит: «Я скоро уеду, поэтому давай учись. Будешь играть за меня». Ну, я разучил штук двадцать нехитрых песен, которые были в репертуаре этого нашего пьяного коллектива. Среди них были Цой, «Алиса», «Гражданская оборона», «Сектор Газа», как потом выяснилось, – я даже не знал, что это. Я не интересовался русским роком вообще, просто запомнил тексты и научился играть четыре, максимум пять-шесть аккордов, которые были в этих песнях. Всё студенчество я только так музыкой и занимался. И даже не писал сам ничего, у меня и мыслей таких не было. Параллельно я занимался наукой.
Что мы имеем на выходе? Мы имеем некоего молодого человека, у которого внутри есть действительно много харизмы и ядерный реактор. Я сплю без одеяла всю свою жизнь, голый. Мне не холодно никогда. Куча энергии чисто физической во мне – это раз. Во-вторых, недолюбленность, недополученное внимание к себе – от родителей прежде всего. Нет желания что-то им доказать, но есть ощущение, что тебе что-то нужно от этого мира получить. Взять прямо. И силы для этого есть. Но как?
Я тыркался туда-сюда… Задним числом себя оценивая, осознал, что в науке я просто буду сидеть в библиотеке наедине с собой. Потом в кабинете сам с собой и иногда буду читать лекции для студентов, но этого недостаточно. Буду выпускать какие-то книжки и, возможно, получать какие-то дивиденды. Но как мне мир-то зацепить, чтобы он меня долюбил наконец? Как это сделать? Я понял в какой-то момент, что мне придётся всю жизнь перекладывать бумажки, иногда чужие, и на их основе выдумывать свои. А я не хотел этого. Я хотел яркости! Я хотел взрыва!
И когда в общаге начались вечеринки, я же не случайно взял эту гитару в руки, а потому что гитарист всегда в центре внимания так или иначе. От него что-то зависит, его ждут: «Ну где там этот Саша-то, где?» Пока Саша не придёт, не начнётся пение… И я вдруг, благодаря этой общаге, понял, что есть хороший и, главное, лёгкий способ получить внимание. А внимание – любовь. Для неразвитого сознания это так примерно выглядит. На тебя смотрят – значит, тебя уже почти любят. А если ты хорошо сделаешь своё дело, классно споёшь, тебя же точно полюбят, правда? И вот, видимо, подспудно это где-то внутри меня поселилось.
Я поначалу даже не мог сообразить, что меня не устраивает в науке. А потом вдруг понял, что мне интересно теоретизировать, придумывать, почему российские крестьяне именно так жили, почему у нас революция началась. Я готов делать это на уровне хобби – за бутылочкой чего-нибудь с кем-нибудь просто поболтать. А чтобы жизнь свою на это положить… Во-первых, это ответственность. Это тебе не на гитарке бренчать. Ты излагаешь какую-то теорию, которая касается социальной, а может, отчасти и политической жизни, которая может какие-то умы перевернуть, если она у тебя крутая и ты убедителен. Это уже, знаете ли, ответственность за мозги других людей. Не-не-не-не, чё-то я не готов. Во-первых, я не настолько крут. Во-вторых, я не хочу рулить вообще вот этим всем чужим. Мне бы самим собой порулить. Вот как-то это всё вместе сложилось, и я охладел.
Охладеть-то я охладел и из науки в итоге ушёл, но никуда не пришёл, потому что у меня не было понимания: «О, музыка!» На дворе были девяностые годы, все дороги открылись, это не Советский Союз, когда ты шёл по накатанной колее. Тогда только безумцы, наверное, могли пойти в певцы даже при наличии хорошего голоса. Не будем забывать, что он у меня при этом всегда присутствовал, его выделяли все. Не то чтобы: «О, я никогда такого не слышал», но говорили: «О, круто поёт». Всё это должно было привести к чему-нибудь.
Первую свою группу я создал с гитаристом, с которым мы познакомились в общаге. Он сказал: «У меня есть тексты». Я говорю: «А я могу петь. Давай я буду петь твои тексты». Ну а кто будет мелодии-то придумывать? Тоже я, так как был навык каких-то русскороковых аккордов.
Это было лет в 26, уже после того, как я закончил с наукой. Я ещё продолжал жить в общаге, потому что был аспирантом, как и этот парень, кстати. Оставался ещё год аспирантуры, а потом уже надо было сваливать и что-то делать – я как раз находился в эпицентре раздрая.
Тогда ещё не было никакого осознанного желания стоять на сцене. Мне просто нечем было заняться и хотелось, чтобы меня долюбили, – это я уже задним числом понимаю. Я мог предложить ему то единственное, что у меня очевидно было, помимо интеллекта, – голос. А поскольку я обязательный, я не мог сделать так, что поиграли и бросили, он тоже оказался целеустремлённым. Стало понятно, что, если мы хотим создать группу, нам нужен басист. Потом стали искать барабанщика. Просто нашли всех и начали репетировать. Короче, процесс был организован двумя довольно обязательными пацанами, которые на самом деле не имели глобальной цели покорить музыкальный мир. Я это делал, потому что мне надо было просто куда-то приткнуть себя.
Я всё понял, когда уже вышел на сцену. И вроде я по-прежнему стоял там на негнущихся ногах, но при этом появился фидбэк! Вдруг какие-то девчонки стали приглашать выпить… Я почувствовал: «Вау, это нужно ещё кому-то, кроме меня!» Что, между прочим, является ещё одним из ключевых моментов этого мальчика. И это очень помогло, особенно на начальном этапе карьеры. Мне надо было просто петь. Просто быть нужным самому себе и ещё кому-то, кто меня будет слушать. Мне не надо было стадионов, этого было достаточно.
Я вышел на сцену на негнущихся ногах в первый раз, и второй раз так же вышел. После чего подумал: «Мне что, восемь лет? Это что, никуда не делось? С этим надо что-то делать! Так нельзя. Во-первых, это не рок-музыка. Во-вторых, я же сам это уже делаю, меня никто не заставляет». С третьего концерта я начал скакать по сцене. И с тех пор всегда активно двигаюсь, потому что не понимаю, как можно выйти туда и просто стоять. Хоть в Zero People это и уместно, я всё равно не просто стою.
С третьего концерта я вдруг поймал кайф, понял: «Вот теперь я хозяин здесь! Вот теперь это моё место!» Я нашёл лучшее применение тому ядерному реактору, который находится внутри меня. Потому что, стоя на сцене, я могу управлять, могу быть демиургом этого пространства. Но это возможно только во время концерта. Вне его я ничем не могу управлять, потому что люди живут своей жизнью. А пока идёт выступление, они вынуждены жить моей жизнью, им некуда от этого деться. И это очень удачный способ для таких, как я, недолюбленных. Кроме того, будучи внутри вот этим испуганным мальчиком-интровертом, очень удобно находиться на сцене. Потому что ты сам создаёшь правила. И это не так страшно, как под чужую дудку плясать. А главное, когда ты сам эти правила чётко понимаешь, ты уже не такой испуганный. Вот сцена, вот барабаны, вот я, вот моя песня, я знаю, о чём она, – всё, это мои правила. Идеальное место для интроверта – это сцена.
Всё это произошло года через полтора после того, как я завязал с наукой. Внешне я был ещё аспирантом, потому что мне нужна была стипендия, но уже искал что-то другое. Устроился в какую-то фирму работать маркетологом, потом вообще был грузчиком в магазине «Петмол». То есть я пытался работать, чтобы были какие-то деньги, но ещё числился аспирантом, официально не уходил. А после просто не доделал кандидатскую, хотя она была на две трети написана в моём дипломе. Он был довольно высокого уровня. Недавно перечитывал и думал: «Вот это ты, чувак, был умный…»
Мой диплом был про русских крестьян начала XX века. И вот меня отправили в Германию, чтобы я там набрал теоретическое дополнение к нему, изучив в библиотеках социальное поведение немецких крестьян. У меня был план, я запросто мог это всё сделать за те девять месяцев, что пробыл там. Подготовил бы вторую часть, и получилась бы кандидатская диссертация. Причём такая, которую бы можно было уже за докторскую выдавать через какое-то время.
Слева – я сразу после приезда в Германию.
Справа – я через два месяца. Совершенно другое лицо у человека!
Дорожка была проторена. Меня ждали на факультете, мне уже дали преподавать, я даже пару лекций провёл у студентов по своей собственной теме «Социология религии». В 24 года мне позволили самому разработать курс, который я буду вести у студентов! Настолько доверились, посчитали, что я перспективный.
И вот всё это я бросил, но не резко, а постепенно завязал после Германии. На факультете об этом узнали не сразу, я ещё стипендию получал…
В Германии как раз и произошла переоценка себя. Я же был молодым отцом, дочке было три года, четыре года я был женат. Мы жили в общаге в одной комнате. И это не было тягостным чем-то, просто это было не моё. И я это вдруг осознал, оказавшись в Германии. Как будто оторвался от всего и посмотрел на себя со стороны. Там я вообще сменил имидж. Я приехал в Германию усатым парнем в тяжёлых роговых очках. Поскольку мы были студентами, там мне в оптике бесплатно сделали крутые очки, как у Джона Леннона. Я сбрил усы, с которыми ходил с юности, купил себе кожаную куртку, нормальные джинсы…
Это был перелом внешний, но он совпал и с внутренним. Там я вдруг понял, что, оказывается, могу влюбиться в другого человека, что не только жена есть на земле и что вообще всё может быть по-другому. А вот как – я ещё не понял. Но понял, что мне уже хочется иначе.
Я доехал до Парижа автостопом, попутешествовал, посмотрел на людей, на то, как они общаются. Там вообще всё другое. Это был новый мир. Я почувствовал воздух свободы…
Потом я вернулся в Питер и понял, что я в эти штанишки уже не влезаю, я из них вырос. В том числе и из семейных штанишек. Как бы это прискорбно ни звучало, но это факт. И на какое-то время я оказался на эмоциональном дне. Очень плохо быть человеком, которому 25 и который совершенно не понимает целей и смысла своей жизни. Особенно в 1997 году, когда ещё и вокруг полнейшее днище: как выглядела тогда страна, как она жила, какой дух витал и какой дух у меня оказался внутри. Это была жесть. Притом что в Германию назад мне тоже не хотелось. Я прекрасно понимал, что это чужое место, чужая страна. Хоть она и классная, но не для меня. Там слишком всё не для людей, которые от переизбытка чувств могут разбить окно.
Короче, я приехал и пошёл на дно. В чём это заключалось? В бухле, например. В общаге тебе всегда могут налить в этой комнате или в той. Я и наркотики попробовал тогда, потому что когда у тебя много энергии, которой нет выхода, из этого наверняка рождается какое-нибудь дерьмо. Слава богу, они меня не зацепили совсем.
Я занялся музыкой, и с этой первой группой мы сыграли за год 13 концертов. И вот как только более-менее появилось понимание того, что через две недели у нас будет ещё один концерт, алкоголь потерял своё значение. То есть я пил, как все нормальные молодые люди, но это перестало быть падением на дно.
У меня появилась идея спеть правильно, хорошо, красиво, хотелось песню новую написать. Потом уже возникла мечта на радио попасть. Следом появилась вторая группа. Тут уже я влился в субкультуру широкоштанного ню-метала: Korn, Limp Bizkit и вот это всё. И даже при том, что там хватало и алкоголиков, и наркоманов, это уже задевало меня только по касательной, я жил своей жизнью. У меня была цель стоять на сцене.
Самый интересный вопрос – на что я жил при этом. Пока был студентом, помогали родители. Стипендия была смешная, поэтому ещё были какие-то временные подработки, которые тогда, слава богу, появились в большом количестве. То я на рынке ликёр продам так, что потом можно месяц жить спокойно, то мы ездили в Выборг, продавали там какие-то кофты… Потом, когда общага закончилась, благодаря гранту, полученному на Германию, и небольшим добавкам от родителей мы купили первую комнату в коммуналке, и вопрос с жильём был закрыт. Нужно было просто прокормить семью. Ну а на то, чтобы нам с женой и ребёнком можно было прожить, вполне хватало моей зарплаты грузчика в магазине «Петмол», где в 1998–99-м я отработал почти год. С любовью в Германии всё было закончено, и, вернувшись, я ещё жил с женой. Ушёл от неё в 1999 году только – семь лет в браке в итоге.
Потом началась интернет-эпоха. Мой басист и лучший друг, будучи парнем с мозгами, нашёл работу в интернет-компании, которая делала первые сайты, – «Петерлинк». И меня туда пристроил. Я был проект-менеджером – мне нужно было просто вести клиентские сайты. И вот где-то года два сто баксов в месяц мы зарабатывали – этого нам хватало выше крыши, чтобы жить и покупать даже иногда какие-то тарелки, струны…
И дальше, вплоть до 2008 года, у меня всё время была какая-то работа параллельно с музыкой. Из «Петерлинка» я пришёл в журнал Fuzz и пять лет практически был заместителем главного редактора. За копейки, но этого тоже хватало на съём квартиры и жизнь.
В журнале я занимался организацией работы редакции. Собирал всех на совещания, что было не так-то просто, фиксировал принятые на них решения, следил, чтобы компьютеры работали, вызывал мастера, когда они ломались, периодически кого-то «пинал» на тему того, почему до сих пор нет такой-то статьи…
Когда раз в году проходила премия Fuzz – тут я уже выступал как один из очень важных персонажей. Я полностью отвечал за всю работу с журналистами, за аккредитацию, за время выступления групп. Мы составляли график, и я должен был следить за его выполнением. Со всеми рок-звёздами тогда познакомился, но никто меня не помнит, слава богу. При этом уже вовсю был Animal ДжаZ, мы сами выступали. Но на премии Fuzz сыграли только в 2002 и 2003 годах, до того, как я пришёл работать в журнал. Сам я не рвался, а Долгов (главный редактор журнала. –
С 2008 года у Animal ДжаZ начались активные гастроли – «Три полоски», все дела… И с тех пор я нигде не работал никогда.
В первый раз я увидел Заранкина на видеозаписи, которую он всеми правдами и неправдами смог передать году в 2005-м. Есть диск, где Шуран 40 минут играет попурри из песен Animal ДжаZ. Просто сидит за роялем – смешной такой, скрюченный – и исполняет их, перетекая из одной в другую: левой рукой играет бас-гитару из предыдущей песни, а правой – уже следующую. И как-то у него соединяется весь материал первых двух альбомов Animal ДжаZ… Я уже тогда понял, что этот чувак – мой.
От первого концерта с ним у меня на самом деле чётких воспоминаний нет, но я хорошо помню послевкусие: что это была эйфория. Потому что он меня чувствовал. Шуран просто шёл за мной, а мне, видимо, это и было нужно. Потому что Жека (гитарист Евгений Ряховский. –
А Зараныч и подстраивается, и одновременно умудряется от этого кайф ловить! Наверное, хорошо, когда в семье так получается: когда жена подстраивается под мужа, но при этом сама тоже подруливает – супруг даёт ей такую возможность. И у них благодаря этому образуется какая-то гармония, при которой понятно, кто главный. И это понятно негласно, это не обсуждается, это не выясняется в долгих спорах и ругани, а просто так само сложилось. Как у нас с Заранычем.
Для меня главное – чтобы правила были мои. Хотя до конца никогда не бывает твоих правил, ты тоже всегда подстраиваешься, если хочешь сохранить что-то. Человек не может жить только по твоим правилам, это будет неустойчивый союз. У нас с Шураном за эти годы было много всего, и я уже знаю негласно, что его устроит в быту, в творчестве, в музыке. Когда придумываются песни, я примерно представляю, что вот в этом ключе ему легко играть, а вот этого от него лучше даже и не требовать. Я бы хотел иначе, но поступаюсь этим. Потом мне уже начинает всё нравиться, и я просто забываю, о чём сам думал изначально, потому что он играет круто.
Я сразу почувствовал, что с этим человеком могу расслабиться, что он мне безопасен. В нём наличие мощи, драйва и харизмы сопутствует какой-то податливости, мягкости и толерантности – чего во мне как раз мало. На сцене он как фурия, а в жизни… И в этом смысле мы с ним похожи. Я в жизни тоже не такой совсем, как на сцене. И меня греет, что мы два таких обманщика.
Zero People не начинался как моя тёмная сторона, это просто была попытка сделать что-то другое. Ещё недавно я говорил в интервью, что Zero People – это такой чёрный человек, а Animal ДжаZ – это рыцарь, летящий на крыльях ночи. На самом деле нельзя их так резко разделять. Просто с Заранычем можно выплеснуть реально беспредельную тоску. Но поскольку она негромкая, она не вбивает такие гвозди в людей, как Animal ДжаZ может вбить. Если я буду там так страдать, как в Zero People, но под барабаны и под Жекину колющую гитару, можно реально потерять публику. А в Zero People можно страдать и не убивать людей. Это я понял с годами.
Меня мотает с самого детства. Я больше двух-трёх лет ни в одной школе не училась. Два класса закончила в Курганской области, потом сменила три школы в Магнитогорске. После окончания института специально уехала в Казахстан – всё было интересно!
Мой отец закончил Высшую партийную школу в Москве, учился на агронома. Куда его партия посылала, туда он и ехал. Во время войны отца отправили в Курганскую область заниматься выращиванием хлеба для армии. Там я и родилась.
Когда переехали под Магнитогорск, там я уже ходила в школу через поля. Каждое крупное предприятие в те годы имело свои подсобные хозяйства. Для кормёжки работников Магнитогорского металлургического комбината был создан совхоз «Поля орошения» в шести километрах от города. Там выращивались капуста, картошка, помидоры в открытом грунте, яблоки – целые сады были разбиты. Когда я окончила школу, родители решили переехать в город, отец стал директором предприятия Сортсемовощ – тоже при комбинате.
Мама была учительницей, а папа – главным агрономом, да ещё и коммунистом до мозга костей. Вся мамина семья была верующая, поэтому жена погибшего дедушкиного брата крестила нас тайком. Маленькими мы любили ходить в церковь, находили там себе занятия. В те годы цветы на могилки делались так: строгал мужик доску, стружка закручивалась, её окунали в краску и отдавали детям. Мы обожали изготовлением этих стружечных цветов заниматься. Тётя служила в церкви, делала всё, что надо. Жила там, просвиры пекла, нам давала. Но мы – советские воспитанники, поэтому не глубоко верующие. Я в церковь редко хожу и ничего там не понимаю – это вот беда.
Когда я училась в институте, у нас деканом был архитектор. Он строил Норильск и заразил нас вечной мерзлотой, мы все хотели поехать осваивать эти земли после института. Но выпускников тогда распределяли, и к моменту окончания вуза таких направлений не было.
Юлия Ивановна и Михаил Александрович. Ягодное, 1969 год
В 1965 году 13 из нас отправили в Джезказган (город в ста километрах от Байконура), чтобы мы хорошенько отстроили целинные совхозы. Там я как раз и встретила своего будущего мужа, который после факультета журналистики Алма-Атинского университета тоже был туда направлен. Начиналось телевидение, он работал редактором в телецентре, а жили мы в общежитии молодых специалистов. Верхний этаж – закончившие вузы мальчики, нижний этаж – девочки.
Вскорости мы с Мишей поженились, у нас родилась дочка Ира. Когда она была ещё совсем маленькой, решили уехать в Алма-Ату, потому что Мишина мама, живущая там, стала себя плохо чувствовать. Тогда ему предлагали работу в газете «Звезда», но для этого нужно было стать военнообязанным, могли отправить куда угодно… В итоге всё сложилось так, что он встретил друга, который сказал ему: «Что ты тут маешься? Я вот на Чукотке, там у тебя будут и перспективы с работой, и жильё дадут сразу. Зарплаты нормальные, поехали!» Соблазнил.
В итоге в 1967-м из обкома партии пришло приглашение и деньги на авиационный билет – нам предстояло отправиться в Магадан. Когда мы туда прибыли, нас поселили в посёлке Палатка в 70 километрах от самого Магадана. 10 месяцев мы прожили в частном доме, после чего Мишу направили в более-менее благоустроенный районный центр. В 1968 году мы переехали в Ягодное, где он стал заместителем редактора газеты, и прожили там до 1972-го. Местный детский сад находился в бывшем бараке заключённых. Детей заставляли ходить в гольфиках и сарафанчиках, притом что под настилом была вечная мерзлота! В результате Ира в пять лет заболела двусторонним воспалением лёгких. Несколько разных антибиотиков кололи, вроде вылечили, но врачи сказали, что надо менять климат. Я как раз была беременна Сашей, и мы решили уехать в Алма-Ату – снова вернуться туда, где жила Мишина мама. Муж тогда поссорился с секретарём обкома партии, который не хотел его отпускать.
Рожать Сашку я отправилась к родителям на Урал. Как-то решила тогда, что надёжнее, когда они рядом. Я и Иру, и Сашку рожала в Магнитогорске. А потом, когда им исполнялось примерно два месяца, уезжала с ними маленькими оттуда в Алма-Ату. Для меня мотаться по свету проблемой не было, я не переживала на эту тему. Пока Саше не исполнилось 9 месяцев, мы жили там. У нас была однокомнатная квартира, в которой Миша провёл всё детство и юность.
Первое лето в Сеймчане, август 1973 года
В Алма-Ате горные реки из ущелья Медео текут прямо по городу. И вот как-то получилось так, что Ира в сарафанчике, загорелая, как негр, в этих ледяных бассейнах плескалась с другими детьми. Приходила домой вся мокрая, тряслась, а ничего. Куда делась пневмония? Она просто исчезла! Никаких признаков. Недолгая перемена климата помогла полностью избавиться от этого заболевания. И после полутора лет в Алма-Ате она уже ничем не болела.
Вот только работу в Казахстане мужу было найти трудно, а из магаданского обкома постоянно звонили и уговаривали его вернуться. В итоге Миша решился на это, но так как он, уезжая в 1972-м, оставил местного секретаря обкома рассерженным, тот сначала отправил его на Чукотку – в Билибино, где атомная электростанция. И только когда он там три месяца проработал, другие ребята из обкома смогли добиться его отправки в Сеймчан – посёлок городского типа в 500 километрах от Магадана, где он стал редактором газеты. Тогда уже и мы полетели к нему – там хотя бы было потеплее. Ехать на Чукотку с маленькими детьми – это уже даже для меня было слишком.
В Сеймчане Саша пошёл в детский сад, Ира – в школу. Ещё через некоторое время Мишу перевели в другой районный центр, уже за 36 километров от Магадана, – посёлок Ола. Тоже редактором газеты. Там мы сначала жили в двухкомнатной хрущёвке, а потом перебрались в освободившуюся трёхкомнатную квартиру первого секретаря райкома – с камином, со всеми удобствами, прямо на центральной площади.
Ребёнок растёт – Саше два с половиной года
В тот период мы с энтузиазмом строили страну. У нас тогда было так: ребёнок в яслях или детском саду – им занимается государство, а ты работаешь с восьми до восьми. Не просто последили, и всё, они там учат, что такое хорошо и плохо. И школы тогда тоже были воспитательные, поэтому мы полностью отдавали себя работе. Бедные наши дети, конечно. Поэтому Саша, видимо, чувствовал недолюбленность какую-то. У нас не было сюсюканья, обнимашек-целовашек… Ребёнок растёт – и всё. Когда есть время, играешь с ним.
Что ещё было на Оле? У Сашки заболело ухо. Оказалась у него там какая-то наследственная каверна. Ему издолбили всю голову, он до сих пор практически без одного уха. В детстве Саша любил в футбол играть, а ему сказали, категорически нельзя: один удар мячом по голове – и черепушка треснет. Было ещё такое, что он начал кричать во сне. Так кричал, что его успокаиваешь, а он не успокаивается. Видимо, произошло что-то в детском саду, не знаю. А потом всё само собой прошло, мы даже к врачам не обращались.
Хоть это фото и не из музыкальной школы, но характер виден и тут, а вместе с ним – коварные девчонки на заднем плане
Когда сыну было шесть лет и он был в подготовительной группе, в поселковой музыкальной школе появился класс скрипки и молодая женщина-преподаватель. Она стала ходить по детским садам отбирать детей с абсолютным слухом, потому что скрипкой можно заниматься только так. Сашку взяли, мы ему купили скрипочку маленькую, и он стал учиться в музыкальной школе. Прошло два года, преподаватель ушла в декрет, и всё – этот класс закрылся. Сашу перевели на фортепиано, там началось сольфеджио, и он заявил категорически: «Девчонки меня щиплют, не буду я ходить. И сольфеджио я не буду учить!» Сказал железно и закончил на этом. Твёрдым был мальчиком. Правда, он в этой музыкалке был ещё солистом хора. Голос у него в то время был звонкий, как у Робертино Лорети, который «Ямайку» пел.
Ира и Саша всегда учились отлично, нас в школу не вызывали, мы сами тоже туда не ходили. Тогда государство брало на себя задачу воспитания. Моих детей воспитали неплохо, скажу спасибо. Иру на уроках труда научили готовить. Они с друзьями постоянно пекли у нас дома какие-то пирожные, варили борщи. Когда я была направлена на архитектурные курсы повышения квалификации, мне предстояло целый месяц провести в Москве. Я спокойно уезжала, оставляя их троих: отца и детей, зная, что Ира будет всем готовить. А дети-то ещё были маленькие: в 1980 году Саше было всего 8 лет, Ире – 14…
Сашка как-то поразил наших родственников в Магнитке. После пятого класса по рассказам моих родителей – его бабушки и дедушки – он составил генеалогическое древо. Потом, уже когда в Петербурге учился, ходил по библиотекам и разыскивал архивы. Мало что нашёл, правда, раньше дедушки. Касалинские – предки по маминой линии – когда-то приехали из Польши, но она немногое помнила про своих прадедов. По всему, что рассказали Саше мама и тётя Зоя, он вручную составил древо. Почему ему захотелось заняться этим – не знаю. Потом моя двоюродная сестра, живущая в Магнитогорске, переложила это всё в Excel и ещё добавила информации от себя, разузнав что-то дополнительно.
Но тогда всех удивило, что он в 12 лет написал историю рода. У нас же пол-Магнитогорска – родственники. Как так вышло? В 1929 году раскулачили большую семью отца моей матери (детей у них было по восемь человек). Они своими силами построили деревянную мельницу, выращивали пшено, вся деревня под Симбирском (ныне – Ульяновском) была занята этим. Находилась работа всем: мололи, муку получали… В итоге сначала вся семья была вынуждена отправиться в Магнитогорск на строительство комбината, а потом и вся деревня постепенно за ними уехала, потому что работы-то не стало. В 1990 году, когда маме было 70 лет, а папе – 80, мы с Мишей приезжали в Магнитогорск – юбилей отмечать собралось 50 человек.
Когда мы жили на Оле, у Сашки в классе было ядро, состоящее из мальчишек, с которыми он дружил. Они ездили на велосипедах на берег Охотского моря, всегда были чем-то заняты… А как раз после того же пятого класса мы вырвали Сашку из его привычной компании и переехали в Магадан, куда Мишу перевели директором областной типографии. Ира к этому времени уже закончила школу и поступила в институт в Ленинграде.
Мишу чуть не подставили в этой типографии. Он же журналист, а там нужен был хозяйственник. Его, видимо, специально перевели туда, чтобы разобраться с типографской бумагой на складах, а он не догадался даже. Мы тогда вообще так глубоко не смотрели, что надо сначала инвентаризацию провести, акты составить, всё принять по ним. Миша просто не знал об этом, будучи журналистом, – откуда он мог догадаться?
Поездка в Ленинград с мамой и сестрой в 1985 или 1986 году
В общем, в итоге Мише пришлось уехать в Алма-Ату. Саше как раз в это время было около 16 лет, ему нужен был папа. А Миша-то сам вырос без отца, его воспитывала мама, он и не задумывался, что ребёнку обязательно надо иметь папу рядом. Как бы там ни было, от этого у Саши депрессивные песни, наверное. Я тоже была вся в работе, и он ощущал одиночество.
К тому же в новом классе у него не всё сложилось. Мы могли по блату устроить его в элитную школу, которая давно уже существовала в центре Магадана, но, конечно, не стали этого делать, мы же принципиальные были люди. Он пошёл в школу на окраине, в новом районе, где людей из бараков переселили в дома. И там не было у него своей компании. Даже получилось так, что однажды его с лестницы спихнули, он сломал ногу и полтора месяца провёл в гипсе. У него и сейчас немножечко развёрнута стопа из-за того, что кости неправильно срослись.
Правда, к нему из Олы приезжал друг. И всё-таки был ещё один приятель из новой школы. Как раз когда Сашка сидел в гипсе, на основе энциклопедий и справочников из домашней библиотеки они начали придумывать игры. Фиксировали всё на бумаге, были у них какие-то геологические изыскания, разработки… И вдруг получилось так, что отец того парня, который жил в нашем доме, продал все их придумки каким-то деловарам. Они, конечно, сильно расстроились, исключили этого друга из своей компании, а потом и Димка из Олы стал реже приезжать.
Я сама дожидалась, когда сын закончит школу, чтобы тоже уехать из Магадана. К тому времени я уже 23 года проработала в Магаданской области: проектировала и строила там всё, что только можно, ходила по объектам, спорила с бригадирами… Когда Миша и Ира уже не жили с нами, меня по-прежнему направляли в командировки. Сашка оставался совсем один. Мы с ним перед этим вместе лепили пельмени, забивали ими морозилку, и он сам как-то управлялся, пока меня не было. Я часто моталась по командировкам: то в Барнаул меня пошлют на неделю, то в Иркутск. И я спокойно оставляла ребёнка. Правда, ему тогда уже было лет 14, но всё равно парень был один, и это всё в итоге отложилось.
Когда Саша закончил школу, он поехал поступать в Ленинград, а я ещё на какое-то время осталась на Севере. Сказала ему: «Давай в экономический на финансиста». С этим он и прибыл к Ире. Её после окончания института направили на Ижорский завод, у них там при общежитии была какая-то гостевая комната. Сашка жил в ней, когда приехал. На дворе был 1990 год, перестройка, и они вдруг поняли, что надо изучать общественное мнение. Решил он вместо финансиста быть социологом, поступать в СПбГУ.
Репетиция самого первого музыкального проекта – группы «Аква Вита», 1998 год
Учась на втором курсе, Саша женился, и вскорости родилась у них дочечка – в тот же год, что у Иры. Жили они с женой в общежитии СПбГУ, писали диссертации параллельно. В какой-то момент ему было дано задание разработать свой курс, чтобы читать его в университете. Но тут вдруг они с ребятами стали сочинять песни, пели их то в коридоре, то в каком-то зале. Сашка начал заниматься музыкой и понял, что его призвание – это не социология. Бросил писать диссертацию и организовал группу. Сначала была «Аква Вита», потом Vegetative, а уже после – Animal ДжаZ. В 2007 году к ним пришёл клавишник Саша Заранкин – очень талантливый музыкант, закончивший консерваторию. Через несколько лет они образовали Zero People и стали вдвоём выступать с песнями, которые не подходят для Animal ДжаZ.
Я абсолютно нормально отнеслась к тому, что Саша бросил науку. Если делаешь то, что тебе не по душе, – это болезнь и смерть. Жизнь должна быть интересной. Человек должен заниматься тем, что ему нравится, тогда он проживёт долго и счастливо. Чего я и желаю своим детям, внукам и правнучке.
Мне было три года, когда папа повёл нас с сестрой в Большой театр на оперу «Пиковая дама» Петра Ильича Чайковского. Поздно вернувшись домой, мы, ничего не умея, стали пытаться наигрывать что-то на стоявшем дома фортепиано, петь. У папы в этот момент загорелась какая-то лампочка и он решил: «Раз мои дети такие талантливые и способные, я сделаю из них великих музыкантов!»
Я прямо помню, как он сказал мне: «Саша, ты у нас будешь музыкантом». А все эти истории: поиграть в футбол или что-то другое на свежем воздухе, пораскрашивать раскраски – это всё пустое, пусть это делают твои друзья и родственники, а ты в это время занимайся. Вот на эту табуретку садись и играй-играй-играй. Конечно, сейчас тебе сложно, но в итоге только таким образом ты достигнешь чего-то. Постоянно мне говорил, что и Бах, и Бетховен делали так же. Хочешь стать Бетховеном – садись и занимайся.
Из театра мы возвращались измождёнными и счастливыми, успевая на последнюю электричку с Казанского вокзала
У него была хорошо продуманная система поощрений. Практически не было кнута, был сплошной пряник. За каждый час занятий можно было рассчитывать на киндер-сюрприз, на шоколадку, на жвачку… У меня был прямо хороший запас всегда. Но, конечно, удовольствия это не приносило никакого. Очень долгое время – вплоть до 11–12 лет – я сидел, перебирал пальцами и думал: «Ну, наверное, это для чего-то нужно». О каком-то вдохновении, творчестве здесь речи не шло.
Лет в 12–13 произошёл какой-то такой скачок. Я смотрел клипы по MTV и вдруг понял, что могу сыграть всё, что идёт сейчас по этому каналу. Это ощущение было настолько волшебно и непередаваемо, что я сразу простил своему папе все свои мучения прошедших десяти лет. Теперь мне стоило просто сесть за инструмент, и руки играли сами. Всё получалось ровно так, как мне нужно, как я только что услышал где-то по радио или телевизору.
С этого момента уже идёт вторая глава моего ощущения себя как пианиста-клавишника, когда мне хорошо. Соответственно, я уже мог сидеть любое количество часов за фортепиано, просто проводить время, потому что я владел инструментом.
Моё обучение шло по вот какому сценарию: из музыкальной школы я перешёл в музыкальное училище, закончил его, поступил в консерваторию. Оборвалось оно на моменте, когда я пришёл в группу Animal ДжаZ…
Если рассказывать об этом всём более детально и вспоминать самые юные годы, у нас был проигрыватель и очень много пластинок с детскими песнями. Более того, Шаинский – автор «Голубого вагона» и прочих хитов – был практически нашим соседом по даче: пройдя несколько минут, можно было до него дойти. Меня это радовало. Мы с ним виделись. Папа его знал, так что мы как-то даже вместе заглядывали к нему на дачу.
Любимая детская игрушка – резиновый тюлень. Кажется, ему я посвятил и одну из первых песен:
Как говорит папа, у меня совершенно не было слуха изначально. И он постоянно ставил пластинки нам с сестрой. Она подпевала идеально чисто сразу всё, а я вообще как медведь на ухо – не мог ни в одну ноту попасть. Но вроде как прошло время, и я стал это делать. Как папа считает, он во мне воспитал слух этим бесконечным прослушиванием детских песен на пластинках в течение года. Просто у моей сестры была высшая точка изначально, а я от самого низа – по папиным рассказам – потихонечку дозрел до подпевания в ноты. Сам я очень смутно это помню. Проигрыватель помню, пластинки помню, а уж что я там мычал-пел – так не скажу. Мы слушали, конечно, с этих пластинок и «Лебединое озеро», и прочее потом ещё в течение долгого-долгого времени.
Исполняется песня «Стрекоза» – вещь, написанная мною в 3 года и настолько хитовая, что я и сейчас могу воспроизвести её по памяти целиком, включая неожиданный лирический «бридж», который за меня написал отец
Вообще же моё детство было скучным, потому что, как я уже сказал, мне не давали гулять, играть в футбол и делать прочие интересные детские штуки. Я практически не ходил в школу. Конечно, я много бездельничал, но вот, по ощущениям, всё время либо занимался, либо плакал и отказывался заниматься. Мне этого не хотелось, но и ничего другого делать было нельзя. Отказы эти были совершенно бессмысленными, потому что потом всё равно приходилось заниматься.
От школы я пытался отлынивать, начиная с первого класса, ссылаясь на какие-то недомогания. Уже в третьем классе папа забрал меня оттуда, и я учился только в музыкалке. Для меня нет таких понятий, как химия, физика, геометрия, алгебра, – я ничего этого не знаю, не проходил никогда в жизни ни одного предмета.
Любимая музыкальная игра – отгадывание ноты: я отворачиваюсь, папа играет какой-то звук на клавиатуре, а я без заминки называю: до-диез или ля-бемоль. Задача сильно усложнялась, когда фортепиано было расстроено и при нажатии на ми звучал фальшивый ре-диез
Это называлось «сдавать экстерном». В том смысле, что я дома буду по учебникам всё изучать и раз в полгода приходить в школу. Но понятно, как это происходило. Это была не взятка, это был какой-то тортик и убедительный монолог моего папы о том, что мальчик очень музыкальный: «Мы растим Баха, вы троечку ему поставьте по истории, больше ему не надо. Дату Куликовской битвы он выучил, но больше, пожалуйста, с него не требуйте». Это вполне всех устраивало.
До сих пор я нахожусь в очень приятном безвоздушном пространстве в плане каких-то основ мироздания, которые преподают в школе. Это было классно, я избежал многого, что мне вряд ли пригодилось бы в жизни. И, да, занимался только музыкой, начиная с 9–10 лет школа у меня была только музыкальная.
У папы был этот проект: мы растим нашего московского Моцарта. Думаю, что он был не реализовавшимся музыкантом. Хотел им стать, но по каким-то причинам ему это не удалось. Папа работал журналистом, писал о музыке. Но при этом считал, что, приложи он какие-нибудь усилия, мог бы стать суперзвездой. В итоге папа решил, что раз уж он сам не реализовался, то нужно всем вместе мощнейше постараться, и тогда уж Саша-то однозначно станет великим музыкантом.
Папа с самого раннего моего детства двигался в заданном им направлении. К примеру, я, будучи маленьким ребёнком четырёх лет, уже дирижировал симфоническим оркестром в огромном концертном зале имени Чайковского в Москве. Понятно, что у хорошего дирижёра оркестр играет сам. Тут просто к ним выходит маленький мальчик, встаёт на приступочку и машет руками. В этом нет какой-то сложности для четырёхлетнего ребёнка. Хотя на самом деле я не просто махал руками. Я знал это произведение и даже ходил на репетиции с оркестром. Так что, с одной стороны, это был не совсем цирковой номер – не просто мартышку вывели. С другой стороны, сейчас я понимаю, что и мартышка бы справилась. Я для себя считал, что это я дирижирую. А оркестр, думаю, посмеиваясь, играл сам по себе, потому что музыканты знают это произведение. Это был некий вальс Штрауса, который они исполняют с закрытыми глазами и без всякого дирижёра.
Кажется, папу ужасно раздражало, когда мой педагог по дирижированию настаивал на использовании неполноценной ученической дирижёрской палочки. Настоящую профессиональную палочку папа выкрал для меня с пульта какого-то знаменитого дирижёра после концерта
На репетициях дирижёр меня представлял оркестру. Говорил, мол, у нас скоро концерт, и на нём, кстати, вот этот вальс будет дирижировать Саша Заранкин – познакомьтесь с ним. «Саша, как вы, уверены в себе, знаете произведение?» Я, ещё не умея половину букв произносить, кое-как что-то отвечал. И даже был такой сумасшедший момент, когда я заметил какую-то лажу у третьей скрипки и сказал: «Что-то у вас не так». Оркестр мне аплодировал, было классно, потому что я действительно услышал. Может быть, они и специально это сделали, чтоб меня проверить. Но это был такой показатель качества, что я всё-таки не просто какой-то непонятный мальчик, а что-то понимаю в музыке.
Конечно, всё это были папины связи, такой вот блат. Не то что меня кто-то нашёл, такого самородка, просто он постоянно пробивал: «А можно моего Сашу туда-сюда поставить?» В общем, такого было много, и, наверное, это была одна из моих детских травм. Потому что мне это не нравилось.
На даче папа пел «Выхожу один я на дорогу», а я подыгрывал с уверенным видом, толком не зная ни аккордов, ни фактуры. Аккомпанировать вокалисту, реагировать на каждый его манёвр я научился именно тогда
Я чувствовал только стресс: что мне надо далеко ехать, что мне надо переодеваться в какую-то концертную одежду, что мне надо выходить – а я боялся – к этому оркестру. Я пытался сказаться больным. Папа говорил: «Нет-нет, давай-давай, вот таблетки…»
В итоге от всего от этого я испытывал только очень большое волнение и «наконец-то это закончилось» – вот такое облегчение. Никакого удовольствия. Может, слишком маленьким был.
В первый раз я получил удовольствие, когда выступил с Animal ДжаZ. Концерты, которые я играл как пианист, – это тоже стресс бесконечный. Даже когда я уже в целом расслабился и дома играл Limp Bizkit и всё, что мне хотелось, в выходах на сцену в качестве академического музыканта не было ничего хорошего. Только в роке я почувствовал, что на сцене мне классно.
Я очень сопереживаю академическим музыкантам. Мне кажется, что им так тяжело, так трудно не спиться и прожить долгую жизнь… Конечно, самые крутаны садятся со своей виолончелью и тоже получают полное удовольствие, как я в Animal ДжаZ, абсолютно расслабленно играя даже на каком-нибудь мировом фестивале. Я просто, может быть, не дошёл до этого, остановившись на уровне школьного стресса.
Вундеркинды из посёлка Отдых вынашивают замыслы новых оперных и балетных шедевров… А впрочем, ничего они не вынашивают – просто гуляют, играют и смеются
А ещё у меня был балет под названием «Волшебник Изумрудного города», который я написал примерно в пять-шесть лет. Это тоже такая вывеска: мальчик написал балет! Но тут надо делать сноску: написать балет – вещь, которую ребёнок пяти-шести лет просто не может сделать по объективным причинам. Он не владеет инструментовкой. Был аранжировщик, который раскладывал то, что я сочинил, для симфонического оркестра. Но при этом я действительно написал материал процентов на восемьдесят. Там есть некие части, связующие формы, конкретные номера: танец того, танец сего… Я импровизировал, играл, сочинял, работал над материалом. Папа это за мной записывал на нотную бумагу, потом отдавал профессионалам. Я помню, что было понятие «переписчик нот». Мы платили огромные деньги за то, чтобы все партии расписать на оркестр. Мне кажется, даже ксероксы тогда ещё были не очень актуальны – всё делалось вручную.
Там был хитовый номер, который я неоднократно исполнял с симфоническим оркестром. «Саша Заранкин, вальс из балета “Волшебник Изумрудного города“» – я, собственно, играл на фортепиано, оркестр сопровождал. Целиком балет так и не был никем никогда поставлен. Папа пробивал, чтобы кто-то это сделал, но не получилось. А «Вальс» – да, стал хитом своего времени. В начале 90-х его можно было встретить в программах каких-то концертных залов. Сыграть его я могу хоть сейчас – мелодию помню, она отложилась в моей памяти.
Часто во время музыкальных занятий, с папиной подачи, мы примеряли на себя роли композиторов: Шуберт – несчастный бедняк, Мендельсон – беззаботный богач, Римский-Корсаков – скучный бородач, Мусоргский – растрёпанный пьяница. Эти милые образы до сих пор в моём сердце
Появился этот балет так. Я долго не умел читать сам, но мама читала мне книжки на ночь, и я очень проникся и вдохновился «Волшебником Изумрудного города». При этом я уже мог писать музыку. Благодаря папе я был способен изобразить то, что слышу в своём мозгу, на клавишах. По-моему, первым я придумал «Танец Страшилы». Мама мне почитала, я вдруг сел за фортепиано и говорю: «Вот это вот Страшила танцует». Папа сразу зацепился: «Так, стоп, Саша, а что, если танец Железного дровосека?!» – и пошло-поехало. Мы с ним занялись этим проектом. Он просто меня нахваливал и вёл, а я сочинял, сочинял и сочинял. Процесс был не таким долгим – может быть, двух-трёхдневным.
Я хорошо помню наши дни на даче. У нас там был один основной дом, где жили все, а мы с папой ночевали в отдельном маленьком домике, в котором вместе с нами жили ещё и собаки. Папа всегда просыпался очень рано – в пять-шесть утра, ехал на велосипеде на станцию, где покупал мне какие-то прикольные штуки – мотивацию для следующих занятий. Приезжал обратно и будил меня.
Папа всегда покупал мне игрушки, которые я просил. И лишь однажды, захотев маленький мешочек, который начинал хохотать, если его потрясти, я получил отказ. «Смех в мешке» и правда стоил чересчур дорого, но потом папа долгие годы вспоминал этот случай и всё никак не мог себе его простить
Наш классический день был таким. Мы садились заниматься в восемь-девять утра и тем самым будили бабушку, которая спала в той же комнате, где стоял инструмент. Наверху, на втором этаже, спала вся остальная семья. Мы начинали играть свои гаммы, и к десяти-одиннадцати народ потихонечку просыпался. Комната была проходной, и в какой-то момент все начинали собираться на завтрак. Народа было много: дядя, тётя, трое их детей, моя сестра, бабушка, дедушка, двоюродный дедушка… И вот они с этими макаронами и яичницами, чуть-чуть задевая меня, проходили мимо, мне вроде хотелось присоединиться, но нет – мы занимались. Потом родственники потихонечку переходили к чаю и, когда завтрак заканчивался, несли обратно на кухню грязную посуду через эту же нашу комнату, а я всё занимался-занимался-занимался. Потом постепенно приходило время обеда, сопровождавшееся уже новыми запахами с кухни, а я всё продолжал что-то играть… В итоге так же проходил обед, а я мог сидеть за фортепиано до 18:30 или 19:30, разве что выбежав в туалет. Кстати, я до сих пор никогда не завтракаю – может, это с тех пор и пошло.
Моя бабушка Нора Генриховна часто рассказывала истории из детства – про войну, про эвакуацию, а ещё готовила самую вкусную картофельную запеканку
Папа сидел на соседней табуретке справа или слева и непрерывно меня подбадривал, подначивал, мотивировал «киндерами», говорил, как всё круто. Я тоже умел организовывать процесс так, чтобы было интересно. Занимаясь, к примеру, 8 часов, я чётко знал, что ровно час играю только гаммы, второй час – Ганона, третий, четвёртый – полифонию Баха, пятый, шестой – сонатины, седьмой, восьмой – пьесы. И каждый из этих часов ещё тоже дробил. В итоге, когда каждые 15 минут происходили какие-то интересные штуки, 8 часов не выглядели такими бесконечными. Это даже не папа придумывал, а я сам себе, чтобы просто не сойти с ума. Была такая история, что «мальчик переиграл руку», мы ездили к каким-то врачам, но вроде ни до чего серьёзного не дошло. Как-то так делали, что полчаса я играю только левой рукой, полчаса – только правой.
Ванна с водой – ещё один центр притяжения на даче. Рядом – летний душ и большой дуб с желудями. В этой зоне были проведены сотни часов игр, остросюжетность которых была прямо пропорциональна степени заболоченности воды в ванне
Я не скажу, что так всё происходило годами. Это были наши пиковые периоды, когда было надо. Я бы стал каким-то сумасшедше техничным пианистом, если бы мы так занимались каждый день. Плюс это был уже чуть более сознательный период (лет в 10–12), а потом в какой-то момент и вовсе всё закончилось непонятно почему.
Думаю, и для меня, и для папы это был какой-то такой вызов общественности. Во-первых, посмотрите, какие мы усидчивые, нам не нужны ваши макароны. Ну и мы, да, гнались за какими-то цифрами, рекордами. Ничего себе, сегодня мы позанимались десять часов – вот это, Саша, ты даёшь! Вот тебе дополнительный «киндер». Конечно, этого больше хотелось папе, а мне было приятно, что он меня хвалит, – у него это получалось хорошо. В основном папа мотивировал меня нашими личными отношениями. Мне хотелось ему понравиться – значит, надо было делать, как он говорит.
Всё детство папа искал в нашем окружении миллионеров, готовых спонсировать его детей. Чем богаче был родственник или знакомый, тем с большим отчаянием папа проклинал этого невежду, не желающего отдать свои деньги на такое благое дело, как постановка оперы или балета гениального малыша
В какой-то момент я стал задумываться о том, что для папы это был огромный труд. И я очень благодарен ему, хотя у меня были разные периоды отношения к этому всему. Конечно, было много всяких побочных эффектов, но, если бы он этого не делал, не знаю, кем бы я стал. В итоге я очень счастлив, что всё так получилось.
При этом у папы был глобальный конфликт с мамой и со всей остальной семьёй по поводу этой музыкальной истории. Он считал, что все должны ходить на цыпочках перед этими великими музыкантами – братом и сестрой. И, соответственно, если вы не считаете их таковыми и не складываете все свои моральные, физические, финансовые и прочие силы на этот алтарь, то вы все недостойны вообще ничего и никого. На этой почве было очень много взаимных обвинений, оскорблений, ссор, моих слёз и непонимания, кого сейчас поддержать, папу или маму, потому что я люблю обоих, а они ругаются из-за меня.
Классика дачной жизни в посёлке Отдых: я, папа, сестра и то самое пианино, за которым были придуманы и впервые исполнены наши оперы и балеты
С сестрой мы поначалу шли параллельно: у меня был балет, у неё – опера. При этом мой балет не был поставлен, а её опера под названием «Бельчонок Кисточка» – была. И это были два проекта, которые папа вёл с полной отдачей. Просто сестра, которая была чуть старше, в какой-то момент сказала: «Я никаких дел с музыкой не хочу иметь до конца своей жизни, всё, отстаньте от меня». Тогда у папы остался один проект – Саша.
В детстве папа, кажется, почти всегда был дома, а мама почти всегда была на работе. Вечером можно было дойти до станции, забраться на пригорок у железной дороги и попробовать разглядеть её в двери подъезжающей электрички, а потом помочь (хотя бы морально) докатить до дома тяжёлую сумку-тележку с продуктами
Две обязательных составляющих успешного засыпания Саши и Ланы Заранкиных – это «дудуны», наполненные чаем или компотом, и ухо одного из родителей под рукой. Если требовалось уложить обоих детей сразу, требовались сразу два «дудуна» и оба родительских уха
Ещё у меня была вторая история: я играл в бадминтон на даче. У нас был большой участок, а на нём – прям конкретно расчерченная площадка с сеткой. Я был фанатом этой игры. Мы играли и одиночки, и пары. Я обожал пары, когда со мной выходила сестра или двоюродная сестра, а против нас – дядя или двоюродный дядя ещё с кем-нибудь. И мы могли их обыграть – это прям уникальное ощущение! Дядя Коля – родственник с маминой стороны, который учил меня бадминтону примерно так же фанатично, как папа – музыке. Было классно. Он был злейшим врагом папы – это факт. Причём навряд ли только из-за бадминтона.
На площадке в Отдыхе можно было играть в футбол и бадминтон, а ещё разжигать большой костёр и устраивать шабаши в честь дней рождения любимых музыкантов
У папы на самом деле было не так много рычагов воздействия, кроме «киндеров». Периодами я уходил всё-таки из-под его ведома вот в такую дачную бадминтонно-рисовально-футбольную жизнь. Это был некий бунт, своё время приходилось отвоёвывать. Но у меня до сих пор осталось ощущение из детства, что, когда ты не занимаешься на фортепиано, ты теряешь жизнь понапрасну. Это настолько жёстко было вдолблено в мою голову, что, хотя я сейчас вообще не занимаюсь, стоит задуматься, как я слышу такой слабенький звоночек и голос внутренний мне говорит: «Саша, ты вот сейчас час провёл, а не поиграл на фортепиано. Значит, этот час прошёл зря».
Дачная терраса в Отдыхе – тут мы завтракали и обедали, а по вечерам ставили спектакли или играли в «Джокера». Никаких скидок на возраст не было – дети от 3 лет рубились на равных с матёрыми седовласыми картёжниками
Сестра – человек, который понимает меня лучше всех
То есть я всё-таки иногда играл, рисовал, катался на велосипеде – всё было не настолько ужасно. Был даже самодеятельный дачный театр под моим руководством. Нас было пятеро: мои двоюродные сёстры Полина и Лиля, двоюродный брат Аля (Алексей), родная сестра Лана и я. Каждое лето мы ставили спектакль. Причём со временем они становились более монументальными. Спектакль мог начаться в девять вечера и закончиться в три часа ночи, быть в четырёх, в пяти актах.
Сперва всё было очень минималистично – ставили «Горе от ума». Причём никто ничего не заучивал – спокойно бумажки распечатывались. Поначалу даже просто книжки читались. Но потом всё пришло к тому, что я брал роман и перерабатывал его в пьесу. Ибсен, Теннесси Уильямс – первые три года были по классике. Потом уже я пошёл прямо в авангард. Взял роман, который назывался «Мыши Наталии Моосгабр», – уже не помню автора. Ещё была пьеса Бюхнера «Войцек». И уже последний спектакль, который мы ставили лет десять подряд, был по пьесе, полностью написанной мной специально для дачного театра с учётом особенностей всех героев, персонажей и исполнителей главных ролей. Она называется «Сон Кабриция». Это был финал нашего дачного театрального сезона.
Это, конечно, была огромная работа. У нас на даче были невероятные залежи всякой древней одежды. То есть костюмы подбирались вообще фантастические, из простыней делались всякие занавесы… Всё ставилось на террасе, зрители сидели внизу на полянке перед ней. Благодаря второму этажу у нас была ещё куча всяких спецэффектов с конфетти, снегом, выливанием воды… Мы всё делали впятером: кого на сцене нет – тот сверху. Это было творчество в чистом виде.
В нашем дачном театре я прошёл большой путь от малозначимой роли Скалозуба в «Горе от ума» (2001) до драматурга-постановщика в моей собственной пьесе «Сон Кабриция» (2010)
Пьесу я сочинил за два с половиной часа. В какой-то момент к нам пришли гости, но я почему-то не хотел принимать участия во всеобщих торжествах, ушёл в отдельную комнату, сел и просто написал всё от начала до конца. Потом мы её поставили.
Собакам на даче жилось хорошо – дети притаскивали в дом подобранных на улице щенков, и с этого момента Тотошка, Роза, Бирюза и Лесик становились полноправными членами семьи
Люди в зале, конечно, спали, особенно когда мы зачитывали что-то в ночи. Там же бабушки-дедушки были в основном – публика в возрасте. На какие-то спектакли даже приходили соседи по даче, но они, как правило, до двух ночи уже не досиживали. Зрелище, наверное, было изнурительное. Но мы себя чувствовали, как в реальном театре: вот сейчас занавес откроется и всё пропало – тебе надо сыграть, как в первый и последний раз. И вроде бы там сидят-то твой дядя, твоя мама и твоя бабушка, но ответственность была мощная.
Была, кстати, ещё деревня Катино, где мы тоже жили частично. Это Рязанская, кажется, область. Мы туда ехали на каких-то диких электричках с двумя пересадками часов пять, наверное. Дача же находилась в посёлке Отдых Московской области, рядом с городом Жуковский, – тут всё было гораздо проще.
В Катино жил мамин папа, мой дедушка. Он нас всегда звал, ему было приятно, чтобы дети летом пожили и у него тоже. Там была прямо такая классика с сеновалом, с колодцем, с прудом. Без какой-либо цивилизации, с хорошими деревенскими нравами.
Помню, папа положил какие-то часы на подоконник. Тут же ночью было выбито стекло и они были похищены. На следующий день мы пришли в гости к соседке Дусе, увидели, что у неё эти часы лежат. «А это что? Это мне Паша продал». – «Ну, значит, Паха…» Все друг друга знают, всё нормально.
Хотя был там и один суперкриминальный эпизод. Напротив нас жил сосед Олег, который убил свою жену вместе с любовником, застав их в доме. Этот дом потом стоял заброшенный, а мы точно знали, что в нём произошло жестокое кровавое убийство. Этому Олегу мы даже как-то помогали скрываться от полиции, потому что вообще он был хороший парень. А тут просто превратился в Отелло – взыграла кровь…
Там был один магазин, была библиотека с классным дядечкой-библиотекарем, которого мы звали Тик-так, потому что он постоянно говорил «Тик-так, тик-так» – такая у него была приговорка. В библиотеку в деревне никто не ходил, кроме нас с папой, а мы его очень любили.
В какой-то момент в деревне открылся кинотеатр – это было просто невероятное событие. Мы с папой туда пошли каким-то образом на фильм, который назывался «Соблазнённая сном» и который сейчас бы маркировали «18+», если не «21+». Мне тогда было пять… На экране происходило просто что-то невероятное. Я, конечно, ничего практически не понимал, но мы с папой досидели. Я запомнил название и запомнил, что кино – это такая бесконечная вселенная, о которой я даже понятия не имею. Открылось в деревне такое окно.
Во взрослом возрасте я этот фильм не пересматривал, надо загуглить, может, он где-то есть и всё не так страшно. Но мне кажется, было жутко и «18+» – однозначно. Люди собрались в каком-то месте в пышных костюмах, а потом всё превратилось в одну большую бесконечную оргию. В общем, да, в деревне было чем заняться.
Кроме этого, мы с папой ходили на пруд и к соседке за водой и за молоком. Правда, воды почти не приносили, потому что всегда ходили босиком, и, чтобы не обжигать ноги, мы с сестрой этой холодной водой постоянно капали на асфальт. В итоге возвращались домой практически с пустыми вёдрами – совсем немного оставалось на донышке, но нам было очень важно идти по этим каплям.
Ходить босиком – лет до 13 вообще была классика для меня. У меня образовывались такие мощнейшие «подошвы» на стопах, что мне уже никакое стекло было не страшно. Я реально мог идти прямо по осколкам – и вообще ничего меня не брало. Я просто обожал ходить босиком.
Помню, как собирал перья деревенских птиц. Идёшь по дороге к соседке, раз – перо гуся или курицы… Но домой в город я их не увозил, это было не коллекционирование даже, а что-то такое точечное, что уже на следующий день теряло всякий смысл. Но если я находил перо, его нужно было просто обязательно подобрать…
В школе у меня были двойки по поведению. Хорошо помню свой последний дневник. Я учился в школе имени Пушкина, нам там выдавали фирменные дневники с портретом поэта на обложке, с его цитатами… У меня на каждом развороте было: «Поведение: 2», «Устроил драку на уроке: 2». Ещё всегда была двойка по музыке. Учительница меня ужасно не любила, потому что, видимо, я как-то выпендривался. Музыка была такая максимально простая: нужно было просто петь песни. Мы с ребятами, по-моему, с моей подачи как-то переиначивали слова и пели про «Спартак». В «Крылатых качелях» – что «Спартак» «Динамо» обыграет и всё в таком духе. И она ставила двойки, прямо из класса меня выгоняла, водила на встречу с завучем. Он говорил: «Ну Саша, ты же вроде музыкальный мальчик, как же ты на музыке не можешь справляться?» Видимо, она меня как-то бесила своим непрофессионализмом, что плохо играла.
При этом я даже на каких-то концертах выступал. Помню, как я играл, а ребята хором пели песню «Студент» группы «Руки Вверх!». Были такие классные впечатления: одноклассники наконец-то увидели, что этот кудрявый Саша Заранкин что-то классное может изобразить.
Я мечтал стать знаменитым певцом, актёром и просто Дунканом Маклаудом
Мне самому очень нравилось, как я выгляжу. Я подолгу засматривался в зеркало. Я любил сериал «Горец», который шёл в 23:11 на канале «2х2» каждый вечер. Моим кумиром был Дункан Маклауд, и я себя с ним очень сильно отождествлял. Я даже вступил в официальный фан-клуб Эдриана Пола, который его играл, а это было очень сложно по тем временам, потому что интернета особо не было. Я прямо каким-то аналоговым способом отправил туда письмо, и мне пришла открытка с автографом моего героя. У меня были всякие мечи, я надевал какие-то мамины платки и сам становился Дунканом Маклаудом. Длинные волосы были частью этого образа.
Всё детство я носил длинные волосы, за что неоднократно подвергался остракизму со стороны сверстников. В 14 лет я впервые постригся коротко, а снова отращивать волосы начал по совету Жени Ряховского, уже придя в Animal ДжаZ
Но вообще, конечно, надо мной издевались из-за моих кудрей. Я всегда носил очень длинные волосы. Помню ужасного учителя по москвоведению (был такой патриотический предмет). Он поднимал меня перед всем классом и начинал конкретно чморить за мои длинные волосы, называть девочкой.
Ещё не было всех этих родительских чатов, не было камер на телефонах. Я просто вижу, как сейчас моя дочка учится. Не дай бог учителю что-то сделать, родительский чат просто порвёт на тряпки. А тогда, конечно, мне приходилось тяжело. Дома я молчал об этом. В школе происходили вещи гораздо хуже, но мне не казалось, что это можно как-то изменить. Сейчас я, конечно, думаю, что надо было первым делом рассказать родителям, они бы этого учителя… Но тогда даже мысли такой не возникало. Понятно, мне было очень обидно, но я не ощущал эту ситуацию какой-то несправедливой, не понимал, насколько он мудак.
Мой папа вращался в музыкальных кругах, и речь тут не только о посещении театров и концертных залов. С Шостаковичем он ходил на футбол, Прокофьев приходил в гости к его маме, про Шаинского я уже рассказывал. Юрий Олеша, автор «Трёх толстяков», тоже был папиным друганом. Но какое отношение это имеет ко мне?
Разве что была история моего соприкосновения с композитором Хренниковым. Как-то раз мы сидели в ложе какого-то театра – Большого или имени Станиславского и Немировича-Данченко – с папой и композитором Хренниковым. Маленькому Саше Заранкину было лет пять-шесть. У нас была программка этого спектакля – наверное, оперы. И Хренников не мог рассмотреть, что написано в самом низу, – там была какая-то странная клякса. А я своим молодым пытливым взглядом увидел, что это не клякса, а напечатанное самым мелким кеглем слово «сцена». И когда я сказал об этом Хренникову, он надел очки, тоже разглядел это слово и сказал: «Ничего себе, мальчик, как ты увидел?!» Папа тогда обратил особое внимание на этот момент: «Вот, Саша, это ты будешь всю жизнь вспоминать. Композитор Хренников отметил, что ты разглядел то, что ему было не под силу!»
«Ящик» отцовского велосипеда – моё любимое средство передвижения и место силы. Сестра сидела спереди на стульчике, прикреплённом к раме, а я забирался в деревянный ящик сзади, как правило, с полными карманами пряников, скрашивающих любые дорожные невзгоды
Мы с папой вообще постоянно проводили досуг в музыкальных театрах. Ходили туда бесконечное количество раз. Пересмотрели полностью все оперы, балеты и оперетты, которые шли в Москве на момент моего существования с 7 до 12 лет.
Как ни странно, сейчас вспоминаю, что моим фаворитом была малоизвестная опера «Таис» композитора Жюля Массне в театре Станиславского и Немировича-Данченко. Из более попсового – «Травиата», «Кармен», да и вообще вся классика, в меньшей степени русская. Русская опера довольно тяжёлое впечатление производила. Особенно Большой театр, всё это нагромождение каких-то декораций, цари, массовка – сразу становилось скучно, было понимание, что ещё полчаса, и ты заснёшь. Почему-то итальянская опера как-то бодрее воспринималась. В те времена, конечно, таких крутых постановок, где опера бы шла на языке оригинала с русскими титрами, не было и в помине. Но, во‑первых, мы всё смотрели по много раз. Во-вторых, папа мне рассказывал кучу всяких историй, предысторий, сюжетов и так далее. Была ещё радиостанция «Орфей», которая до сих пор существует. Мы слушали её сутки напролёт – там тоже крутились всякие оперы. Поэтому я был достаточно подготовленным слушателем. Помню, как сижу и даже знаю, что вот сейчас вступит эта хитовая ария, потому что перед ней идёт то-то и то-то. Я действительно в этом разбирался. Конечно, я не понимал ни одного слова, но знал, что происходит по сюжету. С опытом в каких-то операх уже чувствовал себя как рыба в воде.
С папой мы могли уйти гулять рано утром, а вернуться за полночь, сыграв несколько полноценных матчей в футбол ёлочными шишками и на десерт посмотрев оперу «Паяцы» в театре Станиславского и Немировича-Данченко
Мы действительно не только каждые выходные, но даже в будни, когда были спектакли, ходили по театрам. Причём никогда за всю свою жизнь папа не купил ни одного билета, потому что у него было журналистское удостоверение. Сначала это была такая красная корочка «Союз журналистов СССР» с фотографией – она работала вообще безотказно. То есть мы могли прийти в любой театр, он показывал её, и нас пропускали, администратор выписывал хорошие места. Потом была уже не корочка, а ламинированная карточка со знаком «Пресса». Она работала чуть хуже, но, в принципе, буквально пару осечек дала эта его схема. Незадолго до начала спектакля он стучался к главному администратору театра, говорил: «Я журналист, планирую написать о вашем спектакле, два хороших билетика мне, пожалуйста».
Писал он действительно очень много. В этом плане папа был благодарным слушателем – заметки о спектаклях выходили в большом количестве. При этом он был идейным патриотом Советского Союза – такой прям сталинист. И его любимой газетой была «Правда». Понятно, это была уже не та «Правда», что в советское время, но тем не менее. В основном его статьи печатались там. Причём писал папа максимально сталинистски даже по меркам газеты «Правда». Они его редактировали в сторону смягчения посыла. Даже если материал касался постановки оперы «Риголетто» в театре, папа норовил ввернуть в текст: «Сталина на вас нет, ребята, чем вы тут занимаетесь, надо вернуть Советский Союз». Ему говорили: «Сейчас не то время, давайте, Юрий Владимирович, поаккуратнее». Были и другие газеты, можно и сейчас найти что-то в интернете – писал он под псевдонимом Юрий Заранкин. Наверное, так было проще, потому что «Юлий» как будто сразу звучит по-еврейски.
На академические концерты мы тоже, конечно, ходили. В зал Чайковского, Большой, Малый, Рахманиновский залы консерватории… У папы всегда была газета с афишей всех московских событий. Мы с ним смотрели: у нас в этом зале то, в этом зале другое – что выбираем? Ну, давай сегодня вот так. Шли, просто зная, что благодаря папиной корочке мы туда наверняка попадём.
Иногда действительно бывали осечки, но тогда мы просто шли в соседний театр. Как сейчас помню, нас не пустили в Станиславского, но всё рядом. В Москве от Театра оперетты можно дойти до Немировича-Данченко, да и до Большого – всё близко и пешком. Сюда не попали, а там уже наш администратор. У папы были любимые, они его тоже все знали. Были беспроигрышные администраторы, которые пускали нас всегда, а были сомнительные. То есть мы знали: если Леонид Витальевич, то сядем на лучшие места в первом ряду, а если будет Вика, то входные даст – придётся на свободные садиться. Леонид Витальевич и Вика – это реальные люди в Театре оперетты, который вообще был папиным любимым. Он обожал оперетту с детства, и мы там тоже всё пересмотрели. Я уже выучил всех возможных исполнителей всех ролей, знал, кто в какой партии хорош. Мы смотрели программку, и я давал комментарии: «Ох, жаль, сегодня роль третьего плана поёт не тот, а этот». Мы были очень требовательными слушателями. В целом досуг, конечно, был обеспечен очень качественно. Я сейчас вспоминаю – такое было количество музыкальных впечатлений… Наверное, это на что-то повлияло и где-то отложилось.
В последний раз я был в театре во время чемпионата мира по футболу в 2018 году. В момент, когда Россия играла с Испанией, мы с женой и с дочкой сидели и смотрели оперу «Руслан и Людмила» в Мариинском театре.
Кстати, надо упомянуть, что папа меня к футболу тоже очень сильно приобщил. Он был прям фанатом, мы с ним очень много ходили и на футбол тоже – вживую на стадион. И вообще его классическим утренним подношением была ещё газета «Спорт-Экспресс», которую мы с ним вместе прочитывали от корки до корки, а потом уже садились заниматься. Просматривали всю турнирную таблицу, обсуждали результаты всех матчей – притом что болели за разные команды. Просто у меня весь класс в школе был за «Спартак», и я не мог болеть за ЦСКА, как мой папа. Плюс «Спартак» тогда каждый год был чемпионом. В 1997-м я пошёл по простому пути, не хотел быть белой вороной.
Футбол был тем, на что папа не жалел времени от занятий. В 1999-м мы с ним были в «Лужниках» на матче Россия – Украина, закончившемся со счётом 1:1, после того как Филимонов пропустил от Шевченко. Я помню эти ворота, помню Филимонова, помню 87 000 болельщиков на стадионе…
Но у меня это ушло – в какой-то момент прям как отрезало. Я просто понял, что не могу себя заставить за кого-то болеть, не получаю никаких эмоций. Даже если о сборной идёт речь. В 2018-м уже совсем не получал. В каком там году Россия обыграла Голландию? Вот тогда ещё получал. А где-то в 2010-м я уже потерял интерес и с тех пор совсем не слежу. У меня футбольное время остановилось на 2008-м. Раньше я знал просто все команды, все составы. Сейчас все эти футболисты уже тренеры, а я вообще не в материале. Когда вижу, что кто-то с кем-то катает мяч, мне совершенно неважно, какой это турнир.
Хотя когда был чемпионат мира в России, мы ездили в Саранск с женой на матч Португалия – Иран, чтобы посмотреть на Криштиану Роналду. Смотрели на Ибрагимовича в матче Швеция – Франция в каком-то городе. И на Месси смотрели, когда Аргентина играла с Нигерией в Питере. То есть хотелось просто прицельно посмотреть на наших величайших современников. И в этом случае ты на стадионе уже как в опере сидишь: «М, Ибрагимович – это действительно классно». Ты не смотришь на счёт, тебе неважно, кто победит. Интересны просто трибуны, атмосфера, действо – как спектакль. Но такого чтобы, как в 2008-м, когда ты готов прямо рвать, – больше нет. Эмоций по поводу счёта и результата, слёз не могу из себя выдавить. Я по этому всему скучаю, но сейчас не могу так.
Когда я учился на третьем курсе музыкального училища, жена моего друга уходила в декрет и предложила мне вместо неё поработать учителем в Детской музыкальной школе имени Глазунова. Я вписался, и это, конечно, была крутая история. Пришёл такой 15-летний мальчик к директору посреди учебного года. Она сказала: «Ну ладно, что ж нам делать, давайте возьмём, попробуйте».
У нас была совсем небольшая разница в возрасте со старшеклассницами – им было по 13… Ну и вообще это, конечно, был вызов ещё и в связи с особенностями системы оплаты в детских музыкальных школах. Нужно было максимально много человек объединять в группу. То есть по журналу ты пишешь, как будто работаешь в школе пять дней в неделю, и у тебя всё хорошо: группы по 6–7 человек, между ними большие перемены, когда ты проветриваешь класс… На самом деле ты работаешь по два дня, в группах по 27 человек, без перемен и просто непрерывно у тебя несутся эти часы за те же деньги. Приходилось так делать, потому что я ещё параллельно учился и не мог работать пять дней в неделю, всё нужно было уместить в два, когда я, соответственно, прогуливал училище. Что мне аукнулось, потому что меня отчислили на последнем дипломном курсе и перевели на платное отделение. Это был буквально последний месяц, самый конец. Я действительно немного подзабил на учёбу, потому что работа в школе была прямо очень интересной.
Начиналось всё плохо. Меня никто не слушал. Кто я такой? Все орали. Причём как самые маленькие, с которыми непонятно как общаться и как их обуздать, так и, наоборот, практически подростки, у которых вообще другие интересы, чем строить эти доминантовые трезвучия и разрешать их в тональности… Сначала я совсем не понимал, что мне делать. Но я нырнул в это и, в принципе, вынырнул. Считаю себя достаточно успешным преподавателем. До сих пор огромное количество своих учеников помню по фамилиям, по именам – они для меня навсегда останутся в том возрасте, в котором были тогда. Более того, у меня есть даже незакрытый гештальт: мне часто снится, что меня ждут в школе мои ученики, что я должен в среду к ним прийти и провести уроки, а я почему-то этого не делаю, нахожусь не там, где надо, и вообще что-то не то. Этот сон повторяется из раза в раз. Наверное, что-то я там всё-таки не закончил. Хотя выпустил пару своих классов. Не было таких ребят, которых я вёл прямо с первого по пятый класс, потому что пять лет я не отработал (там либо пятилетка, либо семилетка). Но были те, с кем я провёл четыре года и потом выпустил.
До сих пор помню имена и фамилии всех своих первоклассников в музыкальной школе Глазунова, а ещё могу рассказать, кто лучше всех справлялся с диктантами, а кому нужно было дома потренироваться дирижировать на три четверти
У меня была классная схема борьбы с двоечниками, которая сложилась неожиданным образом. Благодаря такому свободному отношению к расписанию я говорил им: «Вы, друзья, с этого момента переводитесь в специальную группу. Для вас будет отдельное время. Это так и будет называться – “Группа двоечников“». Собирал туда, соответственно, всех хулиганов. Они приходили, и оказывалось, что когда вместо условно двадцати нормальных и пяти хулиганов остаются только эти пять хулиганов, без двадцати нормальных они тоже становятся нормальными. Мы с ними очень быстро находили общий язык, прямо классный такой контакт. И одного буквально такого урока хватало, чтобы вернуть их обратно в свои группы. Вот такая удивительная история.
Ну и, конечно, я себя чувствовал свободным в том смысле, что большую часть уроков мы просто болтали за жизнь о музыке, играли и пели какие-то современные песни, которые были модны в то время, – типа саундтрека к фильму «Бригада» или Crazy Frog. Я до сих пор считаю, что программа детской музыкальной школы не выдерживает никакой критики, потому что важнее, чтобы люди просто проводили время с интересом и получали удовольствие. Когда начинается теория чуть сложнее, часть людей у тебя просто отваливается, потому что они вообще не понимают, о чём идёт речь. И вот это построение аккордов на разных ступенях – совсем мимо. А главное, они уйдут из музыкальной школы и навсегда об этом забудут. Это никогда никому в жизни не пригодится. Для тех, кто планирует идти дальше, можно делать специальный профессиональный класс, а всем остальным вообще заниматься другими вещами.
Понятно, что я не мог коренным образом реформировать систему, потому что была комиссия, которая принимала экзамены, я не сам это делал. Но ко мне относились с пониманием, и в целом всё проходило классно. Хотя, конечно, я считал, что мы с ребятами шутим на тему того, что композитор Лядов был ленивый, толстый, в основном жрал блины, а музыку писал в свободное время. Когда потом тебе на экзамене отвечают твоими же словами, ты такой: «Ну ребята!» Комиссия: «Ел блины? Странная история, ну ладно, будем считать, что это эксцесс такой». Было волшебное время, вспоминаю до сих пор.
Одновременно я работал ещё и концертмейстером хора. У детей, которые ещё не ходят в музыкальную школу, была такая подготовительная группа. И с ними, конечно, было сложно. У трёхлетних подготовишек я, слава богу, сольно ничего не вёл – только пару раз подменял основного педагога по хору. Когда она болела и мне нужно было проводить урок – это было ужасно. Это люди, которым практически невозможно что-то объяснить. Просто один вдруг начинает другого очень сильно бить по голове – и ничего с этим не сделаешь.
Я, конечно, очень недисциплинированный человек. Когда я работал концертмейстером, у нас первый хор начинался в 8:45, по-моему, вторая группа – в 9:30, третья – в 10:15. Я обычно приходил в 10:15. Мне было ужасно стыдно на экзамене, где первые две группы просто даже не знали, кто я такой. За год они меня фактически не видели.
Если я не приходил, преподаватель просто сама играла, она это всё тоже могла. А я при этом просто получал зарплату концертмейстера. Но я ей, конечно, очень благодарен. Она меня никогда не выдавала, она понимала, что мне, наверное, надо поспать. Хотя с какой стати мне надо поспать?! Почему не приехать вовремя? Но, собственно, я и в консерваторию никогда не приходил на первые пары просто потому, что невозможно проснуться рано. Я это так и объяснял, когда меня отчисляли в очередной раз. Почему я пропускал предмет «Народное творчество»? Потому что, во‑первых, он не важен. А во‑вторых, потому что сложно проснуться. Правда, я это объяснял именно тому человеку, который этот предмет и вёл. Это была катастрофическая ошибка.
Из того, что происходило в консерватории, я выбирал для себя то, что мне было интересно и важно. В итоге всё это приводило меня к отчислениям и ужасным отношениям. Я помню, как на первой же сессии за «Историю зарубежной музыки» мне поставили в зачётную книжку тройку с тремя огромными продолговатыми минусами. Это была самодеятельность преподавателей. Их было трое в комиссии и каждый от себя поставил минус – этот Заранкин вообще никуда не годится.
Недавно обсуждал это со своей женой и подумал, что, возможно, та тройка с тремя минусами даже была хороша. Она мне показала, чем надо заниматься, а чем не надо заниматься. В итоге я с грехом пополам закончил два года в московской консерватории, после чего у меня была двух- или трёхлетняя пауза, когда я просто играл в Animal ДжаZ. Потом я восстановился в петербургской консерватории и отучился последние три года на заочном отделении, уже честно сдавая сессии раз в полгода – не с тортиками, а по-настоящему. Но тут надо упомянуть, что уровень Санкт-Петербургской консерватории имени Римского-Корсакова примерно соответствует московскому музыкальному училищу… По крайней мере, что касается историко-теоретического факультета. Возможно, на других ситуация гораздо лучше, но я об этом ничего не знаю.
Помню ужасную историю. Я жил двумя жизнями. Когда я преподавал в музыкальной школе, у меня был более-менее строгий стиль одежды. Но в те дни, когда я этого не делал, я носил широкие штаны, цепи всякие… Любил надевать балахон с капюшоном, на него сверху ещё две майки – рэпер такой непонятный. И как-то раз я сижу в вагоне метро в этом виде, поднимаю глаза и вижу, что надо мной стоит мама моей ученицы Даши. А она меня знает очень хорошо, мы с ней буквально на днях беседовали на серьёзных щщах о её дочери, Александр Юльевич рассуждал о сольфеджио. А тут сидит этот Саша Заранкин… Но ничего, я просто отвёл взгляд и не поздоровался. Свойственна мне вот такая двуличность.
В 13 лет у меня появился дисковый плеер, и начались мои хождения с ним, поездки в метро под музыку. Первым я купил альбом Exciter Depeche Mode. Наверное, это был 1999-й год. А вторым был диск Limp Bizkit – с него я, конечно, улетел. Не знаю, сколько миллионов прослушиваний я сделал в своём плеере, но наушники в моих ушах были непрерывно. Я слушал Limp Bizkit на максимальной громкости в течение года как минимум.
13 лет – это ещё и время моего короткого такого знакомства с алкоголем и сигаретами. Начиная с 14 это ушло навсегда. Но был момент, когда мне по-подростковому всё было очень интересно. Как же так, оказывается, можно курить? Я поступил в музыкальное училище, там какие-то старшекурсники где-то через дорогу собирались и попивали пивко.
Я пробовал тоже, но у меня не получалось. Помню даже моменты, когда я полностью терял контроль над действительностью. Мы отмечали какой-нибудь день рождения, был ящик пива, мы садились на скамеечку, а дальше – как в тумане. И непонятно, где я проснулся, почему я проснулся, как я там оказался… Но это всё – просто ради того, чтобы было что вспомнить. Вроде все рассказывают – я тоже так хочу.
18-летний Саша Заранкин уже вовсю слушает Animal ДжаZ, не пропускает ни одного выступления группы в столице и подбирает «Стереолюбовь» на двух аккордах
На втором курсе я уже снова стал отличником. Это всё действительно пролетело буквально за один год. Я так и не смог понять, в чём же кайф от сигарет, от пива или любого другого алкоголя. В какой-то момент я как будто просто повзрослел. Задал себе вопрос и понял, что мне это не близко, мне это не нравится и нет смысла пытаться это делать. Я просто перестал выделываться перед самим собой. Эта подростковая история ушла, и всё.
Потом уже в первый год в Animal ДжаZ мне постоянно говорили: «Ты в рок-группе будешь играть. Как так может быть, что ты не будешь пить алкоголь?» Ну и вот уже сколько лет я играю в Animal ДжаZ – и действительно как-то может. Меня и так прёт, «без компота». Хотя были конкретные случаи, когда я нажирался вместе с группой и было прям кайфово. Их можно пересчитать по пальцам одной руки – это прям красота. У меня даже был какой-то концерт, который я играл под мухой, мало понимая, в какие клавиши попадаю. Я подумал о том, что если постоянно так играть, то в этом есть что-то волшебное: ты как будто плывёшь по волнам. Но при этом ты не понимаешь, на самом ли деле это настолько круто, как у тебя в мозгу, или все остальные чувствуют другое. Я об этом задумался.
Мне кажется, что у людей всё равно есть какие-то проблемы, которые они глушат алкоголем. Вот у Михалыча есть тема: перед выходом на сцену, чтобы не так сильно бояться людей, чтобы немножко смягчить всю эту историю, нужно выпить 50 граммов. А когда людям надо прямо серьёзно закидываться – у них есть что-то такое конкретное, что им нужно заливать.
У меня нет полного отказа. Я обязательно пью алкоголь время от времени. Условно говоря, я экспериментирую. Вот в Animal ДжаZ все чокаются вискарём, я такой тоже – хлоп – ребята офигевают. Просто чтобы не было такого: «Я не пью алкоголь уже семь лет и восемь месяцев». Нет! Я не пью месяца три – это всегда небольшие сроки. Если какой-нибудь чувак в клубе говорит: «Я, кстати, делаю свои настойки!» – я выпью твою настойку. Приехал самогон от бабушки? Прекрасно, давай попробуем!
Я совсем не пил где-то с 2010-го по 2013-й. Потом подумал, а что в этом такого? Для кого ты ставишь рекорд? Если кто-то в гостях уговаривает попробовать вино, я знаю, что мне это невкусно, это перевод денег, потому что для меня это будет как компот или сок, только с каким-то неприятным привкусом. Просто не надо на меня тратить хороший ваш продукт. Но попробовать – окей, может, и ничего. Только продолжать не буду. Отказа у меня нет: пожалуйста, я хлопну, но мне будет невкусно. Лучше вам больше останется, вы пейте, если для вас каждый шкалик имеет какую-то ценность, потому что для меня – нет.
У нас есть пара интересных семейных преданий. Мы тут нашли в родословной, что являемся не потомками, но родственниками Гоголя. Если попробовать объяснить по-простому, то когда-то жили две сестры – у одной родился Николай Васильевич, у другой – наши непосредственные предки.
Ещё одна история – о том, что у моей прапрабабушки из обрусевших немцев была фамилия Бош до тех пор, пока она не вышла замуж за Карлсена. Почему-то в нашей семье до сих пор верят, что они не просто однофамильцы с Робертом Бошем.
В общем, так как мы не знаем нюансов и доказательств у нас нет, давайте просто запишем, что не только Гоголь, но и основатели фирмы Bosch, которая, как известно, делает лучшую бытовую технику на планете, – это мои предки по материнской линии.
Есть ещё еврейская линия, которая идёт от мощнейшего польского раввина, которого звали Шая Лейба Розинер. У него было пять детей, пять братьев, и от одного из них родилась моя бабушка Елизавета Александровна Розинер – папина мама. У другого брата родился сын – Феликс Розинер, который оказался крутейшим еврейским писателем, номинировался на Нобелевскую премию, был лауреатом Литературной премии имени Даля.
С его сыном – Иланом Розинером, который приходится мне троюродным братом, – мы встретились в Тель-Авиве в мае 2022-го. У меня как раз был день рождения, и он подарил мне книгу своего отца, которая называется «Серебряная цепочка». В ней описана история семи поколений нашей семьи – от тех раввинов до сегодняшнего дня. Они все были связаны с искусством, с печатью, с книгоиздательством.
Место рождения моей бабушки Елизаветы Розинер – Одесса. А Херсон – место рождения моего дедушки Владимира Заранкина. Его отец Марк основал там Книжное издательство Маркуса Заранкина. И получилось так, что независимо друг от друга дедушка и бабушка по папиной линии почти одновременно переехали в Петербург из этих двух городов. И так как Розинеры тоже были книгоиздателями, уже в Петербурге у них образовался огромный круг литературных знакомств.
Был такой журнал «Нива». Папа вспоминал, что в дом его мамы приходили то Маяковский, то Чуковский, то ещё кто-то. Потому что они все просили у её отца авансы за издание своих трудов в этом журнале и не только. Папа рассказывал про какую-то невероятную библиотеку, которую потом то ли пустили в печку, когда было холодно, то ли поменяли на хлеб, когда было голодно. Были тяжёлые годы, когда Розинеры были вынуждены продавать все свои книги, украшения, пианино…
Сама папина мама оказалась актрисой немого кино. Я нашёл на YouTube пару фильмов – «Поэт и царь» 1927 года, «Тяжёлые годы» 1925-го – и просто посмотрел на неё. Было классно: мотаешь и видишь сцену с твоей бабушкой! Мы заказали в «Останкино» её личное дело. И там есть скан автобиографии, написанной при приёме на работу. Она так классно рассказывает про свою нелёгкую судьбу. За год до папы у неё родилась девочка, которая умерла в совсем раннем возрасте – в месяц или в два. Елизавета Александровна очень сильно переживала, считала, что это произошло из-за того, что она продолжала работать и не уследила. Они с мужем очень хотели девочку, но когда в дальнейшем на свет появился мой папа, это их очень порадовало.
На папу мы тоже заказали всяких документов в «Останкино». Там он продержался дольше всего. Я смотрел его трудовую книжку – человек просто каждые пару месяцев менял место работы… В «Останкино» папа был звукорежиссёром. Притом что сам говорил, что абсолютно не владел технической стороной: не мог даже микрофон подключить. Но это сейчас кажется, что надо уметь что-то такое, а тогда это была в большей степени творческая профессия. Ему нужно было подбирать музыкальное оформление к телепередачам. И вот в этом ему не было равных. Можно найти благодарности, которые выписывались ему за то, как он классно подобрал всяких Шуманов, Бетховенов и Сен-Сансов под какие-то программы об уборке урожая в Тамбовской области или типа того. Звучат Равель, Мусоргский – и всё в тему: комбайн едет, а оркестр поддерживает эту историю!
В 2007 году состоялось выступление на фотовыставке Марины Федосеевой в Москве. Там мы впервые с Михалычем были вместе на сцене. На тот момент я ещё не играл ни в каком Animal ДжаZ’е. Просто я жил в Москве, он меня уже знал и неожиданно предложил: «Давай мы с тобой сыграем несколько песен под клавиши на этом мероприятии».
25 марта 2007-го – то самое выступление, на котором мы впервые сыграли «Как дым» в фортепианной версии и кавер на Televators группы The Mars Volta, а я окончательно понял, чем должен заниматься в жизни
И вот когда я взял первый аккорд, Михалыч начал петь, я на него посмотрел, он на меня посмотрел, я понял, что именно в этом дуэте наше взаимодействие имеет бесконечные перспективы. Я на сто процентов знаю, что он будет делать дальше, где он сделает паузу, где надо замедлиться, где надо ускориться, – я просто с закрытыми глазами буду идти вслед за ним, и так будет всегда. Никогда до этого у меня такого не было, а тут я просто сел, он стал импровизировать голосом, и я понял, что это моё, я могу жить в этом пространстве. До появления Zero People оставалось ещё долгих четыре года. Но это ощущение меня не покидало. Я знал, что в какой-то момент мы с Михалычем начнём делать что-то вдвоём. Потому что в Animal ДжаZ под клавиши игралось по одной-две песни за концерт. Было классно, но мало.
С детства Саше были свойственны оптимизм и спокойствие, которые создавали впечатление, что он всё понимает, всё знает и умеет. А чего не знает и не умеет, тому научится, и не нуждается ни в помощи, ни в воспитании. Возможно, это впечатление не всегда соответствовало действительности и Саше не помешали бы помощь и добрый совет, но он держал марку, и это казалось излишним.
В школьные годы у него были хорошие способности ко всем предметам. Достаточно было увидеть Сашины конспекты по биологии или истории. Написанные аккуратным почерком, структурированные, как сейчас говорят: что-то подчеркнуто, что-то выделено отдельной рамкой. И это не подготовка к зачету, а запись повествования учителя. Эти конспекты, безусловно, говорили о хороших данных ученика для исследовательской и педагогической работы. В итоге был выбран путь музыканта, но он не был единственно возможным.
Регулярной учёбе всегда мешали какие-то обстоятельства. Не стоит скрывать, что главной помехой и в школе, и в колледже, и в консерватории был хороший сон Саши, особенно в утренние часы. Иногда он просто не мог встать вовремя. А так как опаздывать на занятия считалось дурным тоном, приходилось пропускать весь день. Учителя любили Сашу и относились к пропускам снисходительно. Но были и другие помехи.
28 августа 2008 года, половина второго ночи, звёзды дачного театра после спектакля «Господин Кротт в сверхнатуральную величину» (слева направо: Саша, Лана, Полина, Лиля, Аля)
Учёбе в колледже мешала параллельная учёба в школе, которую Саша ещё не закончил. Учёбе в консерватории – параллельная работа в музыкальной школе в Марьино. В то время мне казалось, что преподавательская деятельность является хорошим опытом для студента теоретического отделения, но сейчас я думаю, что нагрузка всё же была чрезмерной. Заключительному этапу обучения в консерватории и учёбе в аспирантуре мешала работа в группе Animal ДжаZ…
Музыкальному образованию тоже как будто что-то мешало. Игра на фортепиано не очень интересовала Сашу. Он отдавал предпочтение просмотру футбольных матчей и молодёжных музыкальных программ, которые как раз стали доступны на каналах MTV и Муз-ТВ. Самая эмоциональная учительница музыки как-то даже воскликнула в отчаянии: «Этот мальчик никогда не будет играть на фортепиано!» Но в какой-то момент всё переменилось. Может быть, помогла преподавательница Лада Феликсовна, которая на занятиях смогла передать Саше свою искреннюю любовь к инструменту. Может быть, мотивировала подготовка к поступлению в колледж. При этом все учителя и в музыкальной школе, и в консерватории отмечали успехи Саши в гармонии. Именно взаимоотношения таких материй, как доминанта, субдоминанта и тоника (совершенно недоступных для меня), были областью необычайных способностей Саши.
В детстве и молодости у людей есть очень много важных занятий, которые определяют их дальнейшую жизнь. Несправедливо было бы не упомянуть о домашнем театре, который существовал около 10 лет под Сашиным руководством. Идея театра, как ни странно, возникла не у него, а у его сестры. Сначала была поставлена комедия Александра Грибоедова «Горе от ума». Спектакль был показан три раза, при этом Саша участвовал только в последнем. Следующим был поставлен «Стеклянный зверинец» Теннесси Уильямса. В дальнейшем выбор литературного произведения и его адаптация для дачной сцены, режиссура, создание и запись саундтрека, оформление декораций и многое другое входило в обязанности Саши. Роли исполняли его сестра и кузены. Зрителями были старшие родственники, которые жили в то время на даче. Иногда к ним присоединялись гости и знакомые, но их было не очень много из-за некоторых особенностей дачного театра.
Представление редко начиналось раньше 11 вечера, а продолжалось обычно 2–3 часа. Такое позднее начало первое время помогало старшему поколению закончить все хозяйственные хлопоты и спокойно наслаждаться искусством. В последующем исполнители просто не успевали закончить репетиционный процесс раньше. У детей уже были разные дела, и собраться всем вместе в конце лета для создания спектакля было непросто. Не всегда и текст пьесы был готов заранее.
Каждый спектакль был показан только один раз. И это был настоящий праздник! И для артистов, и для зрителей. Нельзя сказать, что все готовились к спектаклю целый год, но ждали его – это точно. Несмотря на любительскую основу театра, коллектив не боялся сложных произведений. Были поставлены «Недоразумение» Альбера Камю, «Войцек» Георга Бюхнера, «Петербург» Андрея Белого…
Атмосфера этих представлений была не вполне реальной, во многом волшебной. Темнота летней ночи с неясными шорохами, иногда шумом ветра и дождя (зрители сидели под открытым небом, в случае осадков – под зонтами), прекрасная музыка спектакля, искренняя игра актеров, неспешное развитие сложных сюжетов были завораживающими. Юмор тоже всегда присутствовал.
В какой-то момент артисты переросли дачную сцену, и театр перестал существовать.
Самые первые репетиции Zero People, которые мы проводили жарким летом 2010 года, очень быстро вылились в альбом «Ловец тишины». Записывали мы его при этом целый год, потому что сразу решили, что никуда не спешим. Но в любом случае процесс был очень мучительным.
С обложкой было так. Когда у нас народились песни, у них уже были какие-то русские тексты, я увидел где-то «ВКонтакте» очень круто сделанную картинку. У девочки из головы росло дерево. Мне показалось, что это отлично передаёт настроение Zero People. Я нашёл автора, им оказалась Таня Кирсанова из Вологды. Когда я ей написал, обнаружилось, что она ещё и поклонница Animal ДжаZ.
Оригинал этой картинки был утрачен, электронное изображение было в плохом качестве, и в итоге ей пришлось рисовать всё заново. Мне хотелось не яркости, не романтичности, а какого-то увядания. Я постоянно вносил правки, чуть ли не полгода мы с ней переписывались. «Нет, надо как на той картинке. Надо, чтобы листики были более сухими, нам нужна осень, а не весна». «Надо, чтобы девочка была более красивая». И так далее. Я так понимаю, рисовала она ручкой, так что каждый раз я фактически заставлял её делать всё заново – замучил насмерть. Потом ещё предложил нарисовать оформление всего альбома полностью, она справилась.
Провал был в том, что сизый цвет ручки при печати совершенно поменялся, и картинка стала не такой крутой, какой была в оригинале. Был большой облом, когда мы получили тираж. Смотрю на обложку, а она серая… Мы же лохи и не отслеживаем все процессы как надо. Вот этот самый детский взгляд распространяется и на наш собственный менеджмент, ведь директором Zero People является Александр Юльевич Заранкин…
«Маятник» – это пример того, как можно прочитать рэп под фортепиано. Так точно никто не играет. Я отчасти до сих пор горжусь этой песней. Она – одна из немногих, которые мы играем до сих пор и, скорее всего, будем продолжать играть.
Есть такой футболист Зинедин Зидан. Я обожаю этого спортсмена, миллион раз пересматривал все эти его круговые финты. И вот я где-то прочитал, что стиль передвижения Зидана по полю очень похож на болеро. У него действительно манера такая крадущаяся, у меня она очень похожая, если говорить о передвижениях по сцене. Это особенно заметно в Animal ДжаZ – я как будто приседаю при каждом шаге. Потому что на самом деле я же полуслепой – выступаю без очков, без линз – и двигаюсь по сцене интуитивно, чтобы ни на что не налететь. Я вообще не идеально ориентируюсь в этом пространстве, поэтому перемещаюсь с опаской, одновременно делая это довольно быстро. В общем, что-то общее у нас точно есть, в то же время Зидан – это просто космос. Он как Барышников.
И в этой песне есть к нему отсылка.
На самом деле там есть строчки и про мою маму, и про рэп.
А
В общем, намешал в этой песне всего на свете, в итоге получился такой рэп-романс.
«Край» – это очень ранняя песня Zero People. Квинтэссенция того, чего мы хотели, когда начинали: чтобы звучало фортепиано, но при этом были биты. Как это соединить, чтобы не было похоже на группу Depeche Mode? Мы разбавили всё нашим драйвом.
«Край» – вроде как романтическая, страдательная песня, но она одновременно яростная, особенно вторая её часть, где я просто завываю, – там какой-то совершенно жёсткий бит. Причём биты все придумывались нами самими на ходу. Заранкин просто забивал их руками. Я говорил ему: «Давай вот так: туф-ту-ту-тыщ, ту-ту-ту-ту-тыщ» – и он пытался перенести это на драм-машинку Akai. Была даже иллюзия, что я вживую на концерте смогу подбивать что-нибудь, но делать это и одновременно петь – вообще нереально. Поэтому в этом смысле пришлось всё-таки играть под минус.
Забавно, что как раз эта песня у нас как-то на концерте и не пошла: что-то в нужный момент не сработало, не заиграло. Был провал, после которого мы поняли, что надо уходить от этих битов к чертям.
И вот ещё момент про «Край». У меня есть песни, которые выстроены с чётким пониманием того, о ком или о каком моменте я пою. Они все идут от какого-то одного образа с небольшими ответвлениями. В этой песне другой тип текстов. Так я часто писал на начальном периоде Animal ДжаZ, просто наслаивая образ за образом. Друг с другом они связываются только у меня в сознании и не имеют глобального смысла, но при этом создают какое-то настроение у слушателя.
Эти песни наверняка очень сложно воспринимать человеку, который меня не знает. А это, собственно, 99,999 % населения Земли. Честно говоря, чем дольше я живу, тем больше понимаю, что меня вообще никто не знает. И хорошо. Меня это радует. Тоже такая обманка мировая.
Кто-то когда-то сказал применительно к Animal ДжаZ: «Блин, куда делся этот его психофашизм текстов?» И вот это слово запало мне в голову. Никакого отношения к фашизму оно не имеет. Как я понимаю, человек имел в виду: «Где это издевательство, когда ты слушаешь песню и не понимаешь, о чём речь, хотя вроде всё складно и по-русски?» И при этом на грамотном русском языке. Не с коверканьем слов, как это часто делала, например, «Агата Кристи», у которой тоже «психофашизм» сплошной. Но всё равно абсолютно непонятно, что же он имеет в виду. Вот это отношение к зрителю такое немножко насильническое. Где это? Он страдал, что в первых альбомах Animal ДжаZ это было, а в альбоме «Шаг. Вдох» – исчезло.
«Наивный мастер». «Мастер и Маргарита» – одна из моих любимых книг. И тут же, кстати, есть отсылка к детству. Я ходил на греко-римскую борьбу в посёлке, когда мне было лет семь-восемь. В какой-то момент обострилась ситуация с ухом, сделали радикальную операцию. После этого мне, естественно, никакой спорт не был показан, особенно греко-римская борьба: киданут, упадёшь, приложишься… А у меня височная кость истончена, и меня в эту часть головы вообще бить не рекомендуется. Поэтому мне пришлось из секции уйти. Не скажу, что я сильно страдал, хоть и относился к спорту с большим интересом, чем к музыкальной школе. Мы там не просто бегали по кругу физкультурного зала. Иногда играли в какой-нибудь волейбол или пионербол – в общем, как-то развлекались.
Помню, что тренер тогда неделю звонил моим родителям каждый день и настаивал на том, чтобы я вернулся. Он говорил: «Ваш мальчик – будущий олимпийский чемпион, вы не понимаете! У него от природы широченная спина, мышцы! Вы губите талант!» Родители отвечали: «Не-не-не, нам дороже здоровье». Я сам тоже говорил: «Да ладно, мне пофиг вообще, ходить или не ходить».
Когда мне было уже сорок лет, у меня обнаружились две грыжи у четвёртого и пятого позвонков и сильное смещение. По этому поводу я обследовался, и мне врач сказал: «У вас от природы потрясающий позвоночный столб!» А тот мужик это увидел, когда мне было семь лет. Поселковый тренер! Хорошо всё-таки в Советском Союзе была поставлена спортивная подготовка, если даже в посёлке Ола под Магаданом могли что-то заметить. Я вот смотрю на свою спину или на спину любого другого человека – я не знаю, какой там позвоночный столб. А это какая-то научная история. Травм меньше типа будет. Врач потом добавил: «Вам ещё повезло, что у вас такой позвоночный столб, иначе бы вы с этими грыжами давно бы уже на инвалидной коляске ездили».
И тот же тренер родителям говорил: «У него ещё два сердца! Вы понимаете, у него два сердца! Все уже сдохли, а он бегает!» Вот это «два сердца» я в песне в итоге и использую. Там, где
«Таллин». Таллин – это город, в котором у меня каждый раз на тот момент, когда я этот текст писал, рушилась личная жизнь. Если я приезжал туда с девушкой, то уезжал фактически уже без девушки. То есть физически мы были вместе, но уже расставались. И так три раза. После написания песни это случалось ещё дважды. Мои романы стабильно заканчивались в Таллине.
Не то чтобы я специально это делал. Сам осознал, что так каждый раз происходит, только после третьего случая. Это было где-то году в 2010-м, а песню я написал в 2011-м. Потом случилось расставание ещё в 2014-м. Короче, какой-то удивительный город для меня был.
И вот я специально написал про «город-пряник, предвестник краха». Моего личного. А получилась вторая после «Маятника» песня с этого альбома, которую мы продолжаем играть и которая не утратила актуальности. Она ещё и сама по себе хитовая, люди её очень любят.
Я там пою очень высокие ноты и себя по этим нотам немножко мониторю. Я по-прежнему их легко беру, хотя песня была написана больше десяти лет назад. И если я ещё идеально их пою безо всякого напряга – всё в порядке, форма есть.
«Нежнее». Первая часть композиции простая в ритмическом смысле, а вторая – сложная. Виолончелист, с которым мы её играли в последние годы, говорил, что это пипец, в котором непонятно, куда акценты ставить.
Это просто песня про Питер, который я люблю и ненавижу одновременно. Единственный город, в котором я себя чувствую на своём месте. В отличие от любого другого места на земле, когда я приезжаю в Питер, я понимаю, что здесь я круче всех. Ну или по крайней мере не хуже всех. В Москве я всё время чувствую себя хуже всех. Но об этом подробнее расскажу потом – про Москву ещё будет отдельно. Питер – это город, в котором мне приятно жить и очень приятно умирать, – потихоньку это происходит в любом случае.
«Кролик» написан утром после дикой пьянки. Не с похмелья, у меня его не бывает. Я пою там, что гляжу из норы, – это о месте, где я тогда жил. Я один снимал трёшку рядом со стадионом «Петровский» на Петроградке. Платил за неё пару копеек, потому что хозяйка была очень хорошая. Но это была трёхкомнатная квартира, у которой все окна выходили в классический узейший колодец. Мои всегда были занавешены, потому что до соседского окна можно было достать рукой. Вся квартира была абсолютно как нора. Я прожил в ней два с половиной года и только потом, вырвавшись из неё и резко переехав в квартиру на Большевиков на пятом этаже в высоком доме с окнами на деревья, вдруг понял, в каком тёмном питерском аду я, сам того не ведая, обитал…
А дальше уже тема алкоголя. Он же депрессант на самом деле. Первые 50 граммов – это антидепрессант. Когда ты продолжаешь пить (а ты же не можешь не продолжать после первой стопки, если живёшь в России), алкоголь потихоньку выводит тебя совсем не туда. А если ты не останавливаешься несколько вечеров подряд, то впадаешь уже не в депрессию, но в тоску.
После пары-тройки вечеров жёстких пьянок подряд я как раз был в очень подавленном состоянии. И думал о том, что я небритый, ещё одинокий тогда был, без отношений, предавший… Кого я предал? Видимо, себя. Потому что, когда бухаешь, ты фактически убиваешь тело, которое дано тебе Богом. А убивая себя, ты убиваешь и свой дар, который мог бы использовать. Я всегда это так воспринимал. Поэтому к физическому саморазрушению я не склонен, скорее к ментальному. Я никогда не буду алкоголиком в общепринятом понимании этого слова. Я не то что с брезгливостью, но с какой-то жалостью отношусь к людям, которые себя разрушают физически. Характер мой, душа моя, то, что я думаю, – это всё зависит от меня, это моя ответственность. А тело мне дали.
А ещё я всегда думал, что партию для этой песни Заранкин где-то стырил, но он её сам придумал. Это реально похоже на классическую музыку а-ля Бетховен! Романтизм вот этот немецкий… Фантастическая авторская вещь, которую Шуран вставил в бридж и играет на электронном фортепиано!
«Бег» – это про отца и мать, тут всё понятно. Песня, в которой я как будто бы уже умер. У меня такие периодически встречаются. Я сам не знаю, откуда это берётся. Вообще, со смертью очень много всего связано в текстах. Здесь я пою так, как будто бы и музыка, и вообще всё закончилось.
Да, я периодически выбрасывал всё. После расставания с женой я первое время снимал в Питере комнаты. Закончилась общажная жизнь, закончилась семейная жизнь, и у меня начался этот фестиваль жилья. Я менял комнату за комнатой. Даже замерял – почему-то получалось так, что я полгода живу в одном месте, а потом обязательно что-то случается – либо продают комнату, либо ещё что-то. И вот раз в полгода первые лет пять я постоянно переезжал. Тогда же взял себе за правило выезжать не с большим количеством вещей, чем у меня было, когда я въехал. В итоге всё, что лежало в мешках и не использовалось все эти полгода, я просто выкидывал не глядя и переезжал только с тем, что реально использовал. Так я перемещался по Питеру лет десять, пока не нашёл в Купчино квартиру, в которой в итоге прожил девять лет с перерывами (продолжал её снимать, даже когда уезжал в Москву). А до этого было такое вот правило для вещей. И отчасти о нём я и пою в этой песне.
Что касается отца и матери, все мы наследники наших родителей. И, даже отрицая их (как я это делал с отцом), несём на себе их комплексы и частенько повторяем их путь. У меня так с дочкой произошло. Она недолюблена мною, как я был недолюблен своим отцом, хотя я всё-таки присутствую в её жизни…
«Москва». Вся главная жесть за примерно 30 лет моей личной жизни случалась со мной в Москве. Несчастные влюблённости, безответные, что-то, приводившее к какому-то микрокраху. Причём эта песня написана в 2010–11 годах, а в 2014 году со мной макрокрах случился как раз там же. То есть я накликал себе.
На тот момент у меня уже хватало не очень приятных московских историй, когда я влюблялся, а потом оказывалось, что или не в ту женщину, или просто не имея никакого ответа. Но каждый раз это были мои личные проблемы. Я не виню человека, с которым это связано. Вообще никогда, кстати, вот нет ни одного такого случая. Я ни разу в своей жизни не влюблялся в сук. Это были хорошие люди, которые мне просто не подходили. Возможно, даже намеренно это происходило, кто знает?
Вот «Москва» – песня как раз про такие истории. Мы её не играем, потому что она довольно примитивная.
«Дышать». Я смотрел какой-то фильм про мафию, не помню, чей. Возможно, Скорсезе. И там главный герой, старый мафиози, говорит таким крайне хриплым голосом: «Сынок, пойми, ты приходишь в этот мир один и уходишь из этого мира один. И всё, что ты должен в этом мире сделать между этими двумя событиями, – это заслужить уважение». И буквально эту реплику я и вставил в песню. Это главное в ней. Ну и
«Урод». Совершенно реальную историю создания этой песни я регулярно рассказывал на концертах. Это был такой элемент стендапа, который позволял хоть как-то расслабить публику.
В то время я активно сотрудничал с Bat Norton – тогда это был супермодный бренд. Они давали нам одежду, мы в ней делали фотосессии, играли концерты, да и просто так тоже носили. И вот однажды я шёл по Москве в их штанах, увидел бар и прямо в 3 часа дня захотел бухнуть – тогда я себе ещё это позволял. Попытался зайти, а охранник меня не пустил, сказал, что в трениках нельзя. Я ему: «Слушай, дорогой, прости, какие треники? Это дизайнерские штаны!» А сверху у меня ещё был такой хипстерский балахон. И всё это вместе вызвало у охранника ощущение какого-то бомжа, он не был настроен меня пускать. Я настаивал: «Так, позовите администратора! Что за дела вообще? Вы просто не понимаете ничего в современной моде». Вышла девушка, я был уверен, что ну с ней-то мы сейчас договоримся. Но она посмотрела на меня с ног до головы и, не сговариваясь с охранником, сказала: «Правильно, в трениках мы не пускаем. Какие претензии?»
Поскольку это была близкая нашей публике субкультура, ребята в зале понимали прекрасно, что мои «треники» стоят больше, чем этот администратор вместе с охранником зарабатывают за месяц. Зал смеялся, и мы начинали играть песню.
«DM». Тут тоже прикольная история. Я как раз переехал из своей норы на Петроградке на Товарищеский проспект (метро «Проспект Большевиков»/«Улица Дыбенко»). В этой квартире я прожил незабываемые девять месяцев. Сосед за стенкой очень громко слушал Depeche Mode. Настолько громко, что это было невыносимо. Причём не только альбом Violator, который любят все на свете, а вообще всё подряд. Я это выслушивал и думал, что ж там за человек? Слава богу, где-то в 12 ночи он выключал музыку. Месяца два это продолжалось, а потом я его увидел и вообще не поверил своим глазам. Это был нереальнейший гопник. Такой, каких можно увидеть на картинках, вбив в поисковике «гопники России»: одного зуба не хватает, красная рожа, кепка назад, поддельные адидасы с Черкизона и вот это всё. Ну и манера речи была соответствующая. У меня в голове одно с другим никак не вязалось. Я кого угодно представлял там, а оказалось, что это полнейший гопник, который просто готов дать в рыло. У него, по-моему, такое и было желание, когда я просто спросил: «А это не вы, случайно?» – «Я! И чё?!»
Короче, гопники – люди Depeche Mode. У меня прямо тогда вся песня и выстроилась: «В каждом гопнике живёт Depeche Mode». Хотя там есть и про Лепса, и про шоу «Голос», которое я терпеть не могу.
«Зеро». Анна Пингина там так поёт, что я в этой песне люблю слушать только её кусок. Мне больше нравится, как мы её вживую исполняем.
У Zero People есть одна абсолютно чёткая проблема: мы на записи играем всё гораздо быстрее, чем потом на концертах. Как у нас обычно всё происходит? Мы придумываем песню, репетируем её, несём в студию, записываем, всё нам нравится, мы издаём альбом, а потом едем с ним играть концерты. Так это принято в старой общемировой школе рок-музыки, к которой мы по-прежнему принадлежим.
Проблема в том, что во время концертов я начинаю понимать, что, к примеру, песню «Зеро» невозможно играть вживую на такой скорости, на которой мы её записали. Мне хочется всё время тормозить. На самом деле 99,9 % песен Zero People на концертах играются медленнее не просто процентов на пять, а раза в два. То есть неузнаваемо медленнее. А деваться некуда – альбом уже вышел!
Я сейчас слушаю все эти песни и понимаю, что только на последних альбомах, которые мы стали записывать вживую как выступление, мы хоть как-то приблизились к своему же собственному концертному исполнению. К его убедительности, к его мощи. Потому что в медленности мощь, как ни странно. Кажется, что чем быстрее играешь, тем песня драйвовее, но доступность эмоций, правильность подачи материала и попадания в слушателя достигается только на концертах. В итоге мы просто записываем новые песни медленнее, чем хочется. Иногда на записи это кажется невыносимым, но потом, слушая, я понимаю, что мы правы.
И вот песню «Зеро» в том варианте, который на альбоме, я сам слушаю с трудом. А вот Аня Пингина там – это то, что называется контрапункт. Когда человек пишет сам свой текст безо всякого контроля с твоей стороны. Она просто послушала песню и спела там, где ей было оставлено место. В итоге есть страдающий мужик, который говорит, что всё безнадёжно, брат-февраль, а женщина ему отвечает, что всё будет нормально, только растает снег, не надо так убиваться. Очень круто получилось.
Что касается моего текста – это просто переживания взрослого дядечки, который внутри по-прежнему остаётся тинейджером. Я не скрываю этого. Мне и сейчас не стыдно за эти тексты, потому что я до сих пор не усовершенствовался как личность и рад этому. В песне «Зеро» конкретно присутствует вот эта вот инфантильная жалоба на жизнь. Мне дали возможность делиться этим со сцены – почему бы ею не воспользоваться?
«Успеть сказать» – это очень важная песня. До сих пор мы ею закрываем концерты. Потому что ничего более важного, чем сказано в тексте этой песни, я пока не написал, мне кажется.
Изначально я её посвящал неудачным отношениям с одной конкретной девушкой. Там даже есть строчка
Но потом я понял, что пою про отца, и это удивительно. Я переключился полностью, когда вдруг осознал, что успеть сказать – это мне. Я сам себе говорю. Это я ему не успел сказать. В то же время он умер и не успел сказать мне никакой правды о наших с ним отношениях. Мы говорили только о каких-то делах, о новостях, обсуждали, он интересовался моей жизнью, но никакой сути мы не затрагивали. И эта суть останется теперь во мне зияющей раной до конца дней моих просто по той причине, что он свалил из этой жизни очень рано.
Эту песню я адресую самому себе. И на особо проникновенных концертах, когда получается крутой контакт с публикой, я не могу сдержать слёз, когда пою «Успеть сказать».
«Пит-стоп» – это одна из тех песен, которые мы записали и никогда не будем играть, потому что она совсем уж неактуальная. Это был какой-то дикий эксперимент, который сейчас кажется чем-то вроде аппендикса. Мертворождённая песня. Пусть Зараныч про неё расскажет, он там играет с мелодионом – было у него такое крутое увлечение. Правда, я не помню, как он это делал. Мелодион – это такие клавиши с трубкой, в которые надо дуть. И мало того что он сам требует двух рук, нужно же было при этом ещё как-то умудряться нажимать на биты…
«Танго». Для меня танго – это музыка для ресторана. Всегда так было. Хотя есть Пьяццолла гениальный, который убил бы меня за такие слова. Мы просто стебанули кабаки, спели про кальян. Кто ж знал, что он станет символом музыки? Кальян-рэп, кальян-поп – мы предсказали их в этой песне. А ещё там есть кусок из «Кармен» Бизе в проигрыше. Это было первое использование чего-то чужого.
Уже на концертах до меня допёрло, что эта песня очень круто переходит в похоронный марш. На альбоме этого нет, а когда мы её играем живьём, частенько заканчиваем на «Тан-дан-да-дан»… И в этот момент я обязательно начинаю петь:
«Моя М». Песня про Марину (певицу МакSим. –
Марина написала мне как-то записку: «Я так долго ждала тебя. Твоя М.». И положила у кровати. Я проснулся, увидел, мне было очень приятно. Это было ещё в самый разгар романтических отношений, тогда же я написал эту песню. Она про нашу с ней историю, про её квартиру, до которой я периодически ездил на метро:
«Ты не одна» – это очередная новогодняя колыбельная на русском языке. Есть ещё песня из мультика про Умку, кажется. Только наша обращена не к ребёнку. Когда я писал её, я прямо представлял себе среднестатистическую нашу поклонницу. Девочку лет двадцати, какой-нибудь второй-третий курс университета. Она одинокая, она не уверена в себе, она сомневается во всём – в жизни, в людях, у неё нет устоявшихся ценностных представлений… И вот этой мифической девушке я и адресовал песню:
Обложку мы делали вместе с моим любимым Александром Некрасовым. Я уже не помню, откуда взялся сам этот «будда», но руки ему точно Санчес дорисовывал. По-моему, это была фотография какой-то статуи в каком-то музее, он её просто вырезал и наложил на круг. Я хотел многорукого джедая, вот Санчес его и изображал. Этим всем мы с ним занимались по ночам, бухая одновременно вискарь. Ночей пять потратили, чтобы добиться нужного результата, – это не такая простая работа.
«Джедай» – на самом деле первый по-настоящему депрессивный альбом группы Zero People. Он появился на свет в процессе того, как у меня заканчивались отношения с Мариной, и уже после того, как они закончились. Это был один из самых трагичных периодов в моей личной жизни. Когда ты делаешь ставку на отношения, вкладываешь всего себя в них, а потом выясняется, что ты ошибся… Это твоя личная проблема, никто не виноват, просто не срослось. Но от этого тебе легче не становится. Ощущение катастрофы конкретно присутствует в некоторых песнях.
«После тебя» – это как раз такая история. Я думаю периодически, что пишу музыку, потому что она сама пишется. Я вроде как ни при чём. Я просто иду по улице, и она начинает вдруг играть… При этом мне важно, чтобы после меня что-то осталось. С другой стороны, какая мне разница, если я умру? Не знаю. Но у меня есть надежда, что после моей смерти меня хотя бы ещё какое-то время будут слушать. И в этой песне есть такая тема: что останется после тебя.
Здесь я говорю про себя, про отношения, которые строятся на такой оценке, когда ты не самодостаточен, а ждёшь, что тебя сейчас похвалят. И вот это всё: «Я ради тебя! Я ради нас!» Нет, надо делать всё ради себя. Просто это «себя» должно включать отношения, тогда всё будет зашибись. В противном случае всё развалится рано или поздно, как у меня и произошло, естественно.
«Счастье». Текст я написал году в 2008-м. Изначально это был просто набор слов, даже без рифмы. В 2014 году, когда я как раз страдал после Марины, я вдруг понял, что шесть лет назад написал стих. Хотя тогда это была просто какая-то пьяная заметка о том, как всё в моей жизни происходит. В итоге я разбил её на строчки, где-то что-то чуть-чуть поменял, чтобы рифма была, но в целом оставил, как было. Понял, что из этого надо делать песню, и взял гитару.
А потом выяснилось, что это песня реально про Марину. Там даже есть строчка
В итоге это всё оказалось каким-то диким адским пророчеством.
Кстати, в этой конкретной записи я сам играю на шестой струне акустической гитары. Именно так я придумываю все свои песни. Самая толстая струна звучит в этой композиции как подкладка – вот этот «дынь-дынь-дынь». Все гитарные «соляки», которые там есть, отдельные ноты я сыграл сам. Единственный раз в своей жизни. Кроме клавишных и битовых составляющих, в этой музыке всё моё.
Это одна из наших лучших песен. Редко мы её играем только потому, что она вбивает гвозди в людей. Даже если мы её исполняем в современной манере – более-менее сглажено, просто клавиши и вокал. Я понимаю, что людей выбивает из седла. Они настолько офигевают от мощности эмоций, заложенных в эту песню, что их нужно обратно втягивать в концерт, как-то возвращать к жизни. И это очень опасно. В отдельных случаях, когда мне очень хочется зацепить публику, я говорю: «Шуран, сейчас играем “Счастье“ – задолбали!» Если зрители в зале стоят, как амёбы, и их нужно как-то кольнуть – эта песня хорошо подходит. Но если концерт и так идёт хорошо, она может быть лишней.
Песня «Стой» написана чётко по воспоминаниям. Встретились два человека с взаимным диким притяжением, но при этом с двумя мощнейшими ядерными реакторами внутри вместо сердец. В такой ситуации если уж они ругаются, то летают огненные шары по всему пространству, коты сбегают в соседние дома, если могут, дети жмутся по углам, все, кто присутствует рядом, валят куда-нибудь подальше, потому что в это лучше не влезать. И это всё я просто выразил в песне. Она яростная.
Это одна из самых сложных композиций для исполнения на концерте. Она требует постоянного надрыва и высоких нот – фактически песня-крик. Я её очень не люблю, и мы её очень редко играем ещё и потому, что это тоже гвозди в публику. Немножко другого типа, чем в «Счастье»: там ещё такие шепчущие, а здесь – просто натуральные. Как будто ты реально приставляешь молоток ко лбу зрителя и вгоняешь это «СТОЙ!» в самый мозг. Но я этому парню верю, когда слушаю её сейчас. Потому что я таким и остался, просто рядом со мной теперь человек, который умеет не взрываться в ответ, хотя может, если надо.
«Джедай» – один из наших главных хитов. Мы это поняли практически сразу, когда только начали играть эту музыку на репетиции ещё даже без русского текста, – уж больно она раскачивающая и одновременно припев более-менее понятный. Там есть то, что программные директора называют хуком:
В этой песне присутствует ещё один концертный хук. На альбоме он, может быть, не так слышен, потому что в живом исполнении я поменял одно слово. Там есть строчка
Кстати, песня «Джедай» – именно та, на которой когда-то на «Кубане» тишина «в зале» была гробовая.
«Я прибит к тебе» – это я описываю конкретный случай, произошедший по пути из Питера в Москву. Мы с Мариной ехали на поезде, естественно, в вагоне СВ. Поругались настолько вдрызг, что я просто вышел на перрон в Вышнем Волочке в чём был. А поезд там стоит одну минуту. Но меня поди не выпусти – я в такой ярости был, что вообще себя не контролировал. В этом и суть того самого ядерного реактора. Такое действительно бывает, хотя по мне не скажешь.
В итоге поезд уехал, а я стоял и орал на перроне ему вслед: «Да пошла ты!» Это было в два часа ночи, и никаких поездов ни в какую сторону больше не было. А на улице зима… Слава богу, было не минус 20, а такой питерский декабрь: плюс 5 – плюс 7. Но вообще-то холодно, а я в майке, в штанах и в тапках этих поездных…
Дальше я добирался до Москвы уже на электричках, потому что у меня с собой были только копейки в кармане. Хорошо, что какой-то работник путей отдал мне свои сапоги. И я вот был в этих сапогах и в майке. От вокзала до её квартиры в Москве я собирался взять такси и поэтому ехал зайцем на электричках, не покупая себе билет на купейный поезд утром, уже не говоря о «Сапсане», – у меня не было таких денег. Волочёк – Бологое, Бологое – Тверь, Тверь – Москва – как-то так.
И вот пока я ехал 5–6 часов, происходило отрезвление потихоньку. Я наблюдал вокруг жизнь и понимал, в какой трындец сам себя вогнал в глобальном смысле. Наступало утро, вокруг были люди, которые смотрели на меня как на полного идиота и безумца. Все в пуховиках, а я такой сижу в майке в электричке… Кто-то пытался мне что-то говорить, какие-то продавцы бесконечные по вагонам шли…
Я просто описываю в песне этот свой путь. До Питера было ближе, но я не мог не ехать в Москву, я понимал, что еду только в Москву, только к ней. Потому что мне надо всё это разрулить, потому что там моя любовь.
Тоже сильная песня получилась. Клип нам делала Пушба, которая очень любит готику. И видео мы сняли такое полуготическое в полуразваленном цеху какого-то московского завода, где тоже было очень холодно. Градусов десять было, а я там в рубашке… Господи боже мой, что же мне так с этой песней везло-то?!
«Ненепохожесть» – это ещё одна песня, в которой тот самый «психофашизм» текстов, когда образ на образе зациклен и особо никакого глобального смысла всё это не несёт. Она передаёт моё настроение. А Зара разбавил её совершенно фантастическим звукорядом. Лучше у него спрашивать, откуда он это брал.
«Одиноки дважды» – одна из самых красивых по мелодизму и одна из очень любимых людьми песен, да и нами с Заранычем тоже. Она сложная для исполнения. Любой вокалист, который попробует её спеть вместо меня, попадёт в проблему. Потому что там сбитый клавишный ритм, и только мы с Заранычем можем друг в друга правильно попасть.
Питер – это другое. Центр города – это такой один ком ветшающей красоты, который невозможно не любить, если ты россиянин. Красоты, построенной по европейским меркам и выглядящей круче, чем любая Европа. Конечно, это можно любить, это же сплошное извращение! А Москва – нет.
Я со сцены часто говорю, что Заранкин болеет за «Спартак». Хотя сейчас он охладел вообще к футболу, но когда-то был ярым фанатом. Он за «Спартак», я за «Зенит» – ну как вообще можно было соединить на одной сцене двух таких чуваков? А вот можно. Как там у фанатов: «Люби “Зенит“ больше побед»? В нашем случае – люби музыку больше футбола.
«Жди меня» – песня на гениальные стихи Константина Симонова. Мне всегда хотелось на этот очень трагичный (хоть и с оптимизмом и верой в то, что ты выживешь) текст написать музыку. В итоге она получилась в мажорном ключе, в спокойном таком, колыбельном. Считаю, что это тоже одна из наших лучших песен. Недоблюз такой получился.
«Здравствуй» – обезличенная песня в том смысле, что здесь я не совсем о своём детстве пою. Я пою о детстве среднего советского школьника, каким и я когда-то был. У нас у всех есть тоска по детству, которое не возвратить. Очень простая человеческая эмоция.
На концерте эта песня частенько вскрывает лёд тогда, когда, казалось бы, всё уже потеряно. Мы её играем в конце выступления. И даже частенько – последней в основной части, после которой должен быть бис.
Как-то был концерт в Набережных Челнах, когда люди ни черта не поняли. Они просто пришли на какую-то группу, имеющую отношение к Animal ДжаZ. И их было около сотни – хороший результат для первого концерта Zero People в городе. При этом не было практически никакой реакции. Мы сыграли уже песен десять, после каждой – два хлопка и опять тишина. Ужасное ощущение, что ты поёшь в пустоту и никто ничего не понимает или так сильно боится. Мы играем песню «Здравствуй», вдруг я слышу всхлипывания и понимаю, что зрители, оказывается, живы. Они там есть! В итоге зал разражается градом аплодисментов. Я говорю: «Зараныч, ура! Это фактически бис, играем дальше». А мы собирались уйти, потому что не было контакта…
Песня «Здравствуй» вызывает у людей какое-то ощущение общности с этим странным чуваком, поющим в микрофон, и тем ещё более странным чуваком, играющим на клавишах. Они внезапно понимают: «Блин, да вот же, вот же!»
«Та Та Таа». Зараныч смонтировал эту песню то ли из речей Толкина, то ли какого-то другого мужика известного. Пусть сам рассказывает, что он там навернул. Это невероятно круто, я считаю.
«Цинично» – это «психофашизм» опять. Набор образов, связанных с осенью, с Питером.
Мы на эту песню как-то даже пытались снять клип. Пришли в студию на фотосессию Zero People. С нами работала наша старая знакомая Юля Макарычева, мы очень быстро пофотографировались, оставалась ещё куча времени. Я говорю Шуре: «Давай за час снимем клип?!» – «А на какую песню?» – «Да вот “Цинично“ – может, из неё получится хит? Сядем босиком, но в одежде (была осень какая-то, пуховики уже). Ты будешь есть яблоко всю дорогу, а Юля нас просто поснимает с одной камеры».
В итоге такой ужас получился, что это навсегда отвадило меня от порывов в духе: «А давай, может, проканает?!» Чтобы вышло что-то стоящее, во‑первых, нужна песня-шедевр, во‑вторых, нужна хоть какая-то идея. Тут не было ни того, ни другого. Так не работает. Провальный клип, которого никто не видел, хотя я его лично смонтировал.
«Без ответов». Этот текст я написал реально лёжа, реально упав, реально в прихожей. Я пришёл пьяный, запнулся… Я не был настолько пьян, чтобы не подняться, но был достаточно пьян, чтоб упасть. И вот я лежу и понимаю: «Блин, а клёво тут лежать, глядеть в потолок». Это была съёмная квартира в Купчино, я был один. И я просто взял свой телефон и стал набивать:
«Вечность». Очередная моя песня про осень и смерть. Перейти на режим «Вечность» – значит умереть. Она хорошая, но настолько грустная и тоскливая… Мы же любой концерт строим по такому принципу: начали более-менее по-человечески или даже с заявкой на успех, а потом опустились на эмоциональное дно (где-нибудь к пятой песне мы должны его достичь вместе со слушателями). После чего надо оттуда как-то выбираться. А это такая песня, что после неё непонятно, что вообще играть. В ней питерская морось, из которой не выйти. Это не дождь и не туман, это какая-то мелкая слизь, которая на тебя постоянно опускается. У меня от «Вечности» именно такое ощущение, поэтому на концертах мы её практически не играем.
«До свидания» была написана одной из первых в Zero People, ещё в 2010 году. Мы тогда сочиняли какую-то песню, но не договорились, как будем её заканчивать. Шуран продолжил играть, а я решил, что надо продолжать петь. Растянули всё ещё на шесть минут, композиция получилась очень длинной. А потом мы поняли, что этот отдельный кусок хорош сам по себе. В итоге та песня так и не вышла – до сих пор болтается где-то у нас в заготовках. А этот обрубок мы издали как самостоятельную композицию на «Джедае».
Я придумал, что это должна быть песня «До свидания», и мы поставили её последней, хотя изначально казалось, что она будет новогодней. Там какие-то колокольчики, гирлянды – как будто что-то такое радостное, «давайте выпьем, друзья»… Вместо этого я написал текст
Обложка этого альбома не стоила нам никаких усилий. Мы просто выбрали максимально чёрную, депрессивную фотку, и всё.
Это единственный концептуальный альбом группы Zero People, пронизанный идеей рассказать мою автобиографию с помощью песен, каждая из которых примерно соответствовала бы какому-то периоду или событию из жизни, запечатлённому на фотографии.
Эту идею подала мне Полина Толстун (сейчас – Маликова; актриса театра БДТ. –
У нас к этому моменту уже был готов весь музыкальный материал, и мне нужно было просто взять песню и представить, как она звучит, рассказывая именно эту историю. Так получилось, что всё очень круто совпало.
Тогда же мы попытались записать весь альбом одним дублем, хотели, чтобы это был концерт на крыше, но у нас не получилось. На тот момент мы ещё не понимали, как это правильно сделать. По-моему, я периодически врал, что он одним дублем записан, но нет, так мы поступали со следующими пластинками.
А ещё к моменту записи этого альбома мы окончательно определились, что дальше будем существовать в формате «фортепиано + вокал». И если будем отступать от него, то это будут только эксперименты, а не правило.
Первая песня «Тени столетия» – вводная, она представляет, что сейчас будет рассказ. И там даже текст такой, что «тот мальчик – это всё ещё я». Все те проблемы, которые герой испытывал, когда был ребёнком, по большому счёту не разрешены и по сей день. Более того, он ещё ими питается и пытается из этого всего песни писать.
«Сердце в огне» – история о том, как меня били в детском садике всей группой. Это стресс, который остаётся с тобой навсегда. Его можно было бы разрешить, если бы я с кем-то поделился уже тогда, в детстве. А я помню, что ни маме, ни папе не рассказал об этом. Не было смысла. Я пришёл весь мокрый, в слезах – ну мало ли, может, просто играл с пацанами в снежки? Никто не стал спрашивать, и я сам не стал ничего говорить.
«Танцующий апрель». Я очень медленно созревал. Влюбился в первый раз по-настоящему в свою будущую жену. 19 лет мне было. Тогда же я в первый раз поцеловался. Это история как раз
И сама история про первый поцелуй, который случился во дворе общежития рядом с Финским заливом на улице Кораблестроителей в декабре. Мы с Наташей гуляли и вдруг решили поцеловаться в первый раз прямо на этом пятнадцатиградусном питерском морозе и пронизывающем ветру. И в этот самый момент откуда ни возьмись прискакал какой-то дворовый рыжий пёс и просто влез между нами, встал между ног и попытался погреться – ему так теплее! А мы стоим целуемся… История фантастическая совершенно. И этот рыжий пёс был как какой-то символ, хоть я о нём в песне и не упоминаю. Это всё было, конечно, волшебно. Как и сама ситуация, когда ты влюбляешься и получаешь ответ. А потом вы начинаете жить вместе и какое-то время даже хорошо живёте – это так удивительно…
Хотя сразу же в песне есть отсылка: не стоит забывать, что это, как правило, ничем не заканчивается. Что первая любовь – это всегда крах, пусть она и незабываемая. В 99,999 % случаев. Но так и должно быть. Она и создана, для того чтобы ошибиться. Желательно, не трагично. Чтобы это не разрушило твой характер, твою жизнь и не превратилось в рану. Если так и случилось, то это была классная первая любовь со всех точек зрения. Примерно об этом я и пою.
«Сделать шаг» – песня про одну очень важную вещь. В фильме «Покровские ворота» есть совершенно потрясающая фраза, сказанная Саввой Игнатьевичем: «Живут не для радости, а для совести!» Я всю жизнь живу наперекор этой фразе, как тот, с кем он по сюжету разговаривает. Я в какой-то момент осознал окончательно, что живу для радости. Это как раз произошло где-то в моменте создания Zero People, когда мне было уже далеко за 30. Я живу для радости и никому не позволю разрушить эту радость ради какого-то долга, какой-то совести или каких-то других посторонних чувств. Я должен сам чувствовать радость и человек рядом со мной должен ощущать что-то близкое к этому. Если это чувство пропадает, значит, надо либо уходить от человека, либо менять что-то в себе.
Так и произошло, когда я ушёл из науки. Я просто перестал ощущать радость от жизни. Что я делаю что-то такое, что доставляет мне удовольствие. И я сейчас горжусь тем парнем, потому что он, ещё не осознавая этого всего, действовал правильно для себя.
И эта песня – как раз о том, что надо делать шаг, когда по-другому уже никак. Особенно если судьба даёт знак. Нам постоянно помогают. Только мы не умеем читать эти знаки.
Жить для совести нельзя. Нельзя терпеть. Там, где ты живёшь для совести, ты делаешь несчастным не только себя, но и всех окружающих. Если ты не испытываешь радости, ты делаешь безрадостной жизнь вокруг себя, а этого нельзя допускать.
«Не моя». На эту песню мы сняли очень крутой клип. С тех пор я сам не могу воспринимать её в отрыве от него. Идеей режиссёра было показать детскую влюблённость. У меня такого в жизни не было, а он смог передать что-то очень чистое и одновременно очень инфантильное.
Песню поёт тридцати-с-лишним-летний мужик, то есть я, и испытывает все эти чувства: «Как так мне не дали?! Не моя?! Как это?!» И вот этот ребёнок во мне, которого я тут прославляю, передаёт, что да, правильно: суть-то в детском, и это круто. Да, я умею любить, как ребёнок! Это ничего хорошего не приносит ни мне, ни тому, в кого я влюблён, но я так умею, а ты не умеешь – песня и об этом тоже. Хотя она по-настоящему грустная и страдательная.
В песне «Отец» я конкретно описываю случай, когда он меня подставил. Точнее, не помог, хотя мог. Когда я уже был студентом, мне нужны были деньги, а он мне отказал. Тогда я на него обиделся дополнительно ко всем своим предыдущим обидам. И это мы с ним тоже никак не разрулили.
Эта песня – фактически эпитафия на могиле:
Мы периодически играем её на концертах. Я, наверное, из десяти раз исполнения девять не могу её закончить. Меня просто начинает душить комок в горле, когда я начинаю петь финал:
Ещё у меня была такая мысль, что я должен написать про него песню, чтобы он остался. Потому что отец был очень способный человек, талантливый, но не умел ничего доделывать до конца, в отличие от меня. Я очень хорошо умею доделывать до конца. У меня это прямо фетиш такой своеобразный. Я, например, что-то на компе делаю, и в этот момент раздаётся звонок – я не возьму трубку. Я лучше перезвоню. Это даже иногда создаёт проблемы. Потому что бывает, что я опаздываю куда-то и нерасчётливо начинаю что-то делать. И вот у меня уже такси стоит, а я не могу оставить открытым экран… Но это уже не из-за отца, это другое. Видимо, от мамы. Она так жила всегда.
Так вот, я хотел написать песню, чтобы он остался. Потому что его помним я, мама, сестра моя, все остальные просто поумирали уже. И от него остались только жалкие советские статьи не творческие, которые он писал в эти свои газеты никому не нужные. Отец так и не написал книжку – начинал, но не закончил. И я подумал, что он останется для этого мира хотя бы в моих песнях – что был такой человек.
Каждый раз, когда приезжаю на его могилу, я плачу навзрыд просто – ничего не могу с собой поделать. Вижу там надпись «Михаил Александрович», а я Александр Михайлович. У нас наоборот с ним имя-отчество, я об этом тоже пою.
«Отпусти меня» – это чёткий манифест Марине: «Отпусти, всё, я задолбался». К тому времени прошёл год, как мы расстались, а я всё никак не мог от всего этого избавиться. Лет пять ещё ушло, потому что настолько сильное было чувство. Я просто спел о своих ощущениях, когда я просыпаюсь, а её нет…
Там есть строчка про Цветной бульвар, который для нас был знаковым местом в Москве, где мы с ней проводили время. Это было до того, как его перестроили. Тогда он ещё был классным и полудиким…
«На бульваре Клиши» – крутая песня про Париж. Это второй город в моей жизни (Питер – первый). Я оказался там автостопом в 1995-м, будучи адски влюблённым в девушку, с которой мы туда приехали. То есть он сразу у меня был связан с любовью. Я тогда Парижа вообще не видел, я смотрел на неё. Город для меня был совершенно посторонним. А вот когда я приехал туда уже с другой своей девушкой в 2006-м, тогда я увидел Париж и офигел. Закрепил это в 2014-м уже после Марины, когда прилетел туда один. Я помню, как вышел из метро после самолёта и сразу подумал: «Блин, я дома». Непонятно, как, потому что такого быть не может. Я просто почувствовал: всё, здесь мне не страшно. А мне обычно вообще везде страшно, кроме Питера…
Этот город очень много для меня значит. Монмартр – любимый район Парижа, хотя останавливаться я предпочитаю в других местах. Жить там не очень приятно из-за определённых людей, в большом количестве его наводняющих, из-за грязи, а вот бывать на Монмартре я очень люблю.
Путешествия – вообще целая история на этом альбоме. Потому что это важная часть моей жизни. Я использую их как средство написания новых песен, как средство, позволяющее оторваться от земли. Когда я здесь, в Питере, в своей квартире (даже съёмной), я чувствую, что двумя ногами на земле стою. Когда я еду, когда оказываюсь в каком-то незнакомом месте, я как шарик, подвешенный в вакууме, который неизвестно куда болтанёт. И вот в этом состоянии ко мне очень легко приходят строчки, которые связаны с моей обычной жизнью в Питере. Как будто осмысление какое-то накатывает, именно когда меня отрывает от земли, и я вдруг могу посмотреть на себя со стороны и понять, что это за чувак и о чём мне наконец спеть.
«Игрок» – это текст, появившийся после того, как я посмотрел одноимённый спектакль в БДТ. Вообще принято считать, что БДТ – это оплот классики. Но в 2014–15 годах там начали экспериментировать, и вот «Игрок» – это что-то вроде оперетты. Там есть один фантастический момент, когда актёры встают в круг и изображают голосами и щелчками пальцев рулетку, то, как по ней шарик бежит и потихоньку замедляется…
Я впечатлился настолько, что подумал: «Вот же моя жизнь!» Мы же рискуем постоянно, мы же не знаем, какой отклик вызовет та или иная песня. Да и вообще жизнь музыканта – это один сплошной риск. Придёт ли народ на концерт, если ты не суперзвезда? Достаточно ли хитовый получился альбом? Мы же не планировали ничего вообще, мы не думали о хитах, мы просто писали песни, которые нам нравятся. А попадёт ли то, что нам нравится, в тех, кто нас слушает? И с этим постоянным ощущением риска фактически ты – игрок. И я
«Танец под дождём». Обычно, когда люди спрашивают, что мы играем, а мы отвечаем: «Ну, у нас фортепиано плюс вокал», – они сразу представляют себе романс в духе «Утро туманное, утро седое…». И как-то раз я говорю: «Зараныч, есть у меня заготовка цыганская, давай запишем романс». Ну и всё – получился «Танец под дождём». Тут снова «психофашизм» в текстах. Я просто хотел, чтобы у нас была песня-романс. Которую мы в итоге на концертах не играем – записали, и всё. Она не передаёт совершенно ничего в Zero People, потому что суть у нас как раз рокерская, а в этой песне рока нет.
«Письмо из прошлого» – редчайший случай, когда я чужой текст пою. Это стихотворение Марины Кацубы, которое она посвятила мне. У нас с ней был микророман стремительный, из двух встреч состоявший, после которого остались прекрасные отношения. Были даже совместные концерты. Происходило это так: выходил поэт, читал свои стихи под музыку Зараныча, который наигрывал какие-то импровизации, а потом выходил я и уже начинался Zero People.
И вот она написала стихотворение, посвящённое мне, а я подумал: «Блин, нифига себе! Я должен переложить его на музыку». И переложил. У неё стихотворение называлось «Снег», а у нас песня – «Письмо из прошлого». Потому что к тому моменту это всё давно прошло, но я хотел запечатлеть момент, получив одобрение от автора.
Эта песня идёт-идёт-идёт, заканчивается текст, заканчивается моё пение, и начинается совершенно фантастический проигрыш. Это лучшая мелодия из тех, что Заранкин написал за всю свою жизнь. Она уровня какого-нибудь гениального советского композитора типа Артемьева. И из этой мелодии мы выходим в последнюю песню альбома…
«Прекрасная жизнь» является редчайшим приятным пророчеством. Я её написал, когда у меня в личной жизни ещё ничего хорошего не было. Обычно я сочиняю очень грустные песни, которые потом сбываются со мной. А тут я внезапно напророчил себе, что у меня всё будет круто, что на кухне будет готовить чай та, которую на счастье повстречал. И это действительно случилось. Так и происходит сейчас. На данный момент, по крайней мере, когда мы пишем эту книжку. Побольше бы мне таких песен. Музыка обладает достаточной силой для того, чтобы потом сбываться в жизни. Особенно у того, кто её написал.
Обложка альбома «Красота» – это офигенная штука. Я к тому времени уже вовсю занимался популяризацией граффити, у меня был для этого отдельный Инстаграм[4], я гордился своим цифровым «собирательством» и показыванием миру того, что я нахожу. Я уже был знаком заочно с Сашей Блотом – пензенским стрит-артистом, который переехал в Питер. И тут вдруг на стадии подготовки альбома, рыская в поисках граффити, я увидел одну из его работ: красное лицо женщины, очень круто нарисованное на стене заброшенного дома. Я подумал: «А что если сделать обложку из работы стрит-артиста?» Наверняка такое было у кого-то из музыкантов, но я не встречал – в России уж точно.
В итоге я связался с Сашей, спросил, можно ли взять его граффити для обложки. Он удивился, предложил переснять, но я попросил просто прислать исходник. После чего мы с Санчесом дописали на этой фотографии слово «Красота» в фотошопе.
Эта красота в страшном обрамлении заброшенных стен относительна – какая-нибудь старушка ужаснётся, глядя на такую кроваво-красную картину. Песня «Красота» тоже не красивая на самом деле ни разу, она страшная местами даже. И именно такого контрапункта я и хотел от обложки: вроде как красота, но слегка пугающая.
Этот альбом мы уже записывали одним дублем на репетиционной точке. Мы просто пришли, порепетировав, естественно, до этого, с первой до последней песни его сыграли и потом уже не переигрывали. Другое дело, что мы подходов пять совершили, после чего уже выбрали какой-то лучший из них целиком. В один день – с одним настроением, в другой – с другим… Но мы не нарезали треки из разных записей, не говоря уж о том, что внутри песен вообще ничего не менялось.
«Зверь». Сначала я хотел сыграть эту песню в Animal ДжаZ, потому что она содержит в себе звуковой вал. А потом представил, что там один «бах», а потом «провис», – и что у меня будет делать Кивин (барабанщик Animal ДжаZ. –
У песни было рабочее название «Бронсон». Я принёс на репетицию заготовку, сыгранную на всё той же шестой струне гитары, на которой у меня все песни придумываются. А дальше был такой диалог:
– Зараныч, представь себе классический вестерн: Чарльз Бронсон главный герой, метёт по песку такой ветерок, всё жаркое, все потные стоят друг напротив друга. У одного кольт, у второго кольт…
– Не-а. Я ни одного вестерна не смотрел. Кто такой Чарльз Бронсон – я не знаю. Но Дикий Запад я себе примерно представляю, да, окей.
– Ты точно представляешь? Салуны там эти, болтающиеся двери туда-сюда, пьяная публика внутри…
– Ну, могу на гастролях обратить внимание на какой-нибудь бар.
– Блин!
В этом и круть Заранкина – в некоторых аспектах он совершенно девственен. И это бесконечное поле для эксперимента. А самое главное – моя идея, упавшая в правильную почву, дала бы слишком буквальные всходы, я боюсь. Получилась бы песня, как у Эннио Морриконе в классических саундтреках к этим фильмам, а хотелось-то своего. А как оно может не быть своим, если пропускается через абсолютно непонимающее существо, обладающее гением играть на фортепиано? Поэтому в итоге и получается такой монстр, который ни на что не похож. Это, кстати, и в Animal ДжаZ так, и в Zero People.
В итоге у нас вышел этакий гимн (в котором уже вряд ли можно услышать перекатывающийся на Диком Западе песок), ближе к концу переходящий во что-то русское народное. Это чисто заранкинское добавление. Я предложил как-нибудь развить песню, когда мы доиграли куплет-припев, куплет-припев. И он начал это делать со своим внутренним безумием, стал играть какие-то «Половецкие пляски» – по-своему, как он это себе представляет. И заканчивается всё: «Тэ-дэ-дэ-дэ-бам» – куском из какой-то «Калинки-малинки». Из Дикого Запада мы перетекли в абсолютно дикий Казанский кремль XV века. Как он это делает – я не знаю. Как мы это делаем – тоже не знаю. Но результат меня восхитил. Зараныч – конечно, абсолютный гений.
Эту песню мы редко играем, потому что она не концертная по своей подаче, слишком медленная, раскачивающаяся. Мы с неё начинали программу презентации альбома, а сейчас уже вряд ли к ней вернёмся. При этом как произведение искусства «Зверь» – один из шедевров Zero People, особенно вот эта его концовка.
«Токсичное чувство» – песня, состоящая из двух кусков.
В первом я пою про моё поколение. Я обнаружил и продолжаю обнаруживать такую вещь, что среди моих одногодок (тех, кто родились с 1971-го по 1973-й), практически нет никого из известных личностей. В разных областях, включая учёных, не говоря уж о музыкантах. Они все либо старше, либо младше. Очень мало кто из моих одногодок сделал хоть что-то заметное. Потому что наши выпускные пришлись на самое трагичное время в истории Советского Союза. Мы буквально вышли из школы в одной стране, а пришли в институт – в другой. В 1990–91 годах – на моменте слома. И, может быть, из-за этого совсем уж не нашли себя в жизни. Я тоже не оставил большого следа в истории, не являюсь каким-то великим музыкантом, на которого равняются…
Моё поколение – абсолютно потерянное. Тем, кто не были детьми богатых комсомольских работников, пришлось самые яркие годы своей юности потратить на то, чтобы выжить. В начале девяностых, когда всё рухнуло, когда инфляция была по 1000 % в неделю или в день, когда утром подсолнечное масло стоило 10 рублей, а вечером – 20… Это всё прошло через нас, и мы тупо выживали. Делали это, конечно, с весельем и не особо-то страдали, живя в своём общежитии, тем не менее это было достаточно напряжно. У нас тогда просто не было времени как-то постигать жизнь. Надо было найти где-то бабок, найти где-то жратву… Я помню, как мы сидели на одном геркулесе неделями. Разбавляли пачку водой и просто ели его с утра до вечера, потому что больше нечего было.
Я же при этом ещё активно учился, грыз гранит науки, ходил на все лекции. А многие пропадали где-то на рынках, подрабатывали, пытались как-то крутиться. В итоге практически никто ничего значимого не добился – для себя, для страны, для всего… И во что это вылилось?
Во второй части я пою уже о токсичном чувстве. Мне кажется, токсичный человек – это тот, кто плохо воздействует на других, отравляет существование рядом живущих и тех, кто от него зависит. Но это просто человек, который себя не нашёл, – вот в чём суть. Он никто – не пришей кобыле хвост. И чтобы быть хоть кем-то, этот человек начинает мочить всех вокруг, самоутверждаться за счёт окружающих. Быть может, я неправ в определении с точки зрения психологии, но я так это себе представляю. Моё поколение могло дать максимальное количество таких людей. Потому что многие ничего не добивались в жизни. Ну и я, естественно, являюсь частью этого поколения и довольно часто высказываюсь самокритично.
Песня «Стена» – главный хит группы Zero People на данный момент. Она сложилась из двух кусков, написанных мною в разные годы. Как-то я пришёл на репетицию и говорю: «Смотри, какой у меня классный куплет есть, а припева к нему нет. Но надо сначала хотя бы куплет сыграть, давай попробуем». Зара сходу начинает играть свою клавишную куплетную партию, и это настолько гениально… Думая о припеве, я начинаю смутно припоминать, что у меня вроде есть какая-то ещё заготовка. Там было всего двадцать секунд, и из них в итоге получился припев.
Когда мы соединили куплет и припев и Зараныч в первый раз сыграл их вместе, у меня были мурашки… Я ещё пел партии, у которых не было русского текста, но уже понимал, что это будет суперхит. При этом я был не готов к тому, что он станет настолько всеобъемлющим.
Если бы у нас была нормальная страна с нормальным шоу-бизнесом, «Стена» бы, конечно, уже звучала в каком-нибудь крутом фильме на титрах. В итоге она звучит на «НАШЕМ Радио» – спасибо им за это.
Текст я написал следующим образом. Моя на тот момент будущая жена уехала куда-то по делам аж на целых полдня, я остался один в квартире и чувствовал себя как-то очень подавленно. Подумал: «Блин, хорошее состояние для того, чтобы написать какой-то текст… О, “Стена“ – как раз грустная песня». Причём в итоге он не оказался таким уж грустным.
Как говорил Маяковский: «
«
Когда мы начали играть «Стену», я сразу почувствовал: попадает. Прямо с первого концерта, с первого прослушивания. Я не понимаю, почему она зацепила такое количество народа, потому что эта песня изначально очень личностная. Я интроверт, я дико боюсь людей. Я их не не люблю, я не мизантроп, я их именно боюсь. Это песня человека, который просто сидит в уголке, сжавшись, смотрит на этот огромный враждебный мир и не понимает, за что он его всё время фигачит. И вдруг «Стена» обрела такую популярность у совершенно разных людей, которые явно не все интроверты. И у мужчин в том числе, хотя я изначально думал, что это очень женская песня…
«Псих». У меня тогда был такой период, когда я реально слетел с катушек. Мне понадобилась помощь психиатра. На тот момент я уже довольно долго был один – год или около того. Вообще без каких-либо отношений, просто без намёка. Жил один в квартире в Купчино.
Как-то утром я проснулся, смотрю на вещи вокруг себя и понимаю, что они не мои. Чужие. Я в чужой квартире. И джинсы эти – я не помню, когда их купил. Трусы тоже непонятно, мои ли. Они мне подойдут, конечно, я в этом уверен, потому что я их вчера снял, я это помню. Но это всё не моё. Компьютер… Кажется, я музыкант. Но, кажется, и не музыкант, потому что ни одного своего текста не могу вспомнить. А когда всё-таки вспоминаю – это как будто написано чужим человеком…
Естественно, я тут же засуетился. Понял, что это ненормально, что со мной что-то не так. Как быстро, кстати, можно найти специалиста, если тебе это реально нужно. На следующий же день я был на приёме у психиатра. Не у психолога, не у психотерапевта, а именно у человека, который прописывает таблетки и ставит диагнозы. Послушав меня, он сразу спросил: «А вы пьёте?» Я ответил: «Ну, честно говоря, да». На тот момент я конкретно пил. Не запоями, когда просыпаешься с утра – первым делом бухнуть, а по вечерам, но каждый вечер и до момента, когда ты просто отрубаешься. Я пил сам с собой. У меня был классный вид из окна. И я сидел, положив ноги на стол, смотрел в чернеющее окно и бухал виски. Мог выпить бутылку за вечер. И так продолжалось месяца полтора с перерывами на концерты, когда мне пить нельзя, потому что я пою. За неделю я мог запросто так опустошать три бутылки виски. То есть это было уже конкретное пьянство, близкое к алкоголизму в его общепринятом понимании.
И доктор мне сказал: «Так, понятно. У вас деперсонализация». – «Что?» – «То, что вы мне сейчас описываете: вещи не мои, дела не мои, компьютер не мой, – это деперсонализация. Вы не та персона, которой вы были вчера. И вы это осознаёте. Я вам, конечно, сейчас таблетки пропишу, но вам нужно бросить пить. Не снизить дозу, а именно бросить пить. Потому что вы сейчас входите в первую фазу – это деперсонализация, а дальше – вполне возможно, белая горячка…»
Я так испугался! Это на самом деле крутая история, очень полезная для самопознания. Я понял, что мне есть что терять. Наверное, с жизнью кончают люди, которые вообще ничего не боятся терять, – тогда дело плохо, тогда всё. А раз я испугался, раз я уже у психиатра сижу, значит, я хочу, чтобы это были мои вещи обратно. В такой ситуации бросить пить оказалось очень просто.
Больше не было алкоголя, я пил таблетки, которые мне доктор прописал. Естественно, сразу же ничего не прошло. Это было ужасно – просыпаться в чужой квартире каждое утро. И засыпать в ней.
Приходилось играть концерты в таком состоянии. Я просто выучивал текст каждой песни заново перед каждым выступлением. Читал и мучительно пытался не забыть. Слава богу, тогда не было концертов Animal ДжаZ. У Zero People медленное течение песни, и я успевал вспомнить следующую строчку. За те две недели, когда я выходил из этого состояния, мы успели сыграть концерта три. Ни Заранкин, ни кто-то ещё об этом не знал и не знает. Я вообще первый раз об этом рассказываю…
Неделю я думал, просыпаясь: «А вдруг так всегда теперь будет? Врач врал, и эти таблетки, которые он мне даёт, меня только “размазывают“. Они могут не помочь мне, никто же не гарантирует. И что делать?» Находясь в таком состоянии, я написал эту яростную песню.
Помогло ещё то, что я ехал на такси и водитель попался ну абсолютно неадекватный. Из разряда классических таксистов, которые всё знают про жизнь и пытаются учить других. Причём я понимал, что надо мной совершалось какое-то моральное насилие, я не хотел его слушать, но всё равно слушал. В другой момент я бы сказал: «Знаете что, молодой человек? Замолчите, пожалуйста. Дайте мне спокойно в тишине поехать». А тут я подумал вот этим своим полусознанием: «Неее, погоди, вдруг мне сейчас как раз это и нужно?» Пусть он меня абьюзит, а я потерплю. И сорок минут – сколько он меня из центра до Купчино вёз – я терпел. Сорок минут выслушивал, какой молодец Жириновский, какое дерьмо этот Путин и коммунисты, что нас чипируют, – какую-то космологическую хрень. И я ещё в такси думал: «Я про тебя напишу или допишу какую-нибудь песню точно».
Всё наслоилось друг на друга: «
Теперь многие её критикуют за то, что припев похож на «Агату Кристи». А именно: «
Сложность песни «Псих» заключается ещё и в том, что я хотел, чтобы Заранкин «шагал» ритмом в этой песне: «Там-там-там». Это легко сделать в рок-группе, но очень сложно сделать, когда у тебя под рукой только клавиши. Он же у нас всё-таки консерваторский музыкант, а у них там полагается слегка поддавать, в момент акцента немножко притормаживать: «Туп – ТАМММ! Та-да-да – ТАМММ!» А тут нужно наоборот максимально по-рок-н-ролльному: «Пам – пам». При этом мощно: вкладываясь в каждый удар, но не тормозя. Для него это до сих пор непросто. После того как мы долго не играем «Психа», каждый раз нужно вспоминать и прямо репетировать, потому что Шура инстинктивно перед каждым таким моментом пытается притормозить, а мне нужно петь: «
«Засада». У Zero People был шанс озвучить сериал. Нам прислали три черновых эпизода, чтобы попробовать поучаствовать в конкурсе. И мы с Заранычем, будучи неопытными кинокомпозиторами, взяли конкретные сцены из фильма, поставили их перед собой на экране на репетиции и давай озвучивать. «Смотри, вот сейчас он рукой видишь как делает?» – «Баммм!» И мы придумали целый звукоряд, который, естественно, не подошёл, потому что не так это всё, оказывается, озвучивается. Ты просто отправляешь какую-то мелодию, и она либо отзывается у режиссёра, либо не отзывается – и всё. Нам прислали эти эпизоды для понимания того, о чём сериал, а мы…
А потом я нашёл в своей ленте Фейсбука[5] текст какой-то девочки, до сих пор не понимаю, как это случилось. Там была такая небольшая исповедь на тему её отношений с каким-то парнем. И это тот самый случай, как с песней «Счастье», когда я читаю пост и понимаю, что это стихотворение, что у него внутри заложен ритм. Я порублю немножко – и это будут строчки. Она украинка, кстати, потому что там упоминается «Киевское море»: «
И вот я скопировал этот текст, вставил себе в Word. А за это время дурацкий Фейсбук обновил ленту… Я бесконечное количество раз пролистывал туда и обратно, искал пост, чтобы указать автора, потому что понял, что не упущу этот текст, что он станет нашей песней. Девочка писала просто про свою жизнь. И этот не литературный, а просто бытовой текст репостнул кто-то из её друзей, являющийся моим другом, – так запись появилась у меня в ленте. Я много интервью давал после этого, но до сих пор не нашёл эту девочку. Может быть, книжка поможет? Я с удовольствием поделюсь авторскими.
В итоге мы подложили нашу с Заранкиным музыку, которую не взяли для сцены в сериале, под эти строчки. Получилось классно, трагично, холодно. Я прочитал текст сам, записал его на диктофон и подумал: «Блин, не хватает контрапункта. Нужно, чтобы этот же текст был прочитан женским голосом». С пятнадцатой попытки уговорил свою жену сделать это. С пятого дубля она записала. Под её голос мы подложили другую мелодию «из сериала», склеили и получились такие монологи двух далёких друг от друга людей с одинаковыми словами – абсолютно ничего не изменено. Он говорит, она говорит – и получилось, как будто они друг друга просто не слышат, хотя это два родных человека. Или, может быть, они даже не знакомы, а при этом им было бы круто вместе, если бы они когда-нибудь познакомились. Но, скорее всего, не судьба.
«Красота». Я думаю, что это одна из лучших песен Zero People, потому что в ней есть драматургия, развитие от тихого отчаяния до истеричного отчаяния. Я вообще люблю, когда подобное происходит внутри песен, но это случается нечасто. У нас так бывает на концерте и на альбоме, а чтобы внутри одной композиции такая эволюция произошла…
И вот этот текст, он сам по себе Франкенштейн – в нём собраны разные четверостишия, написанные в разное время разным мной. В итоге они сложились в единую канву. Я их соединил, чуть-чуть поменяв размер, потому что они не совпадали. Наверное, первый куплет – это я где-то 2009 года, второй куплет – это я уже 2014-го, а финал песни дописал уже современный я на тот момент.
В какой-то миг я просто осознал, что живу среди людей, которых я не понимаю и никогда не пойму. Что мы чужие друг другу, хотя они говорят со мной на одном языке и для них я пою и пишу песни. Трагичность этого я и вылил. Что не время бояться, когда вокруг рушатся воздушные замки, которые ты себе настроил. Точно такие же замки рухнули в XVIII веке после Великой французской революции. Тогда Дидро и Вольтер исходили из предпосылки, что человек разумен, что ему главное дать свободу – и он уж разумно ею распорядится. А человек взял и начал на гильотине рубить бошки направо и налево! Ему дали свободу – он выпустил из себя демонов всех, которые в нём были… И это крушение всего происходило у меня лично в моём маленьком мире, когда я вдруг понял, что люди наши, поддержавшие всё происходившее безумие, на самом деле нифига не такие классные, как я себе мог представить. Что вокруг меня кучи тех, кто правильность жизни видит настолько по-другому, что мы с ними никогда не сойдёмся. Это мой воздушный замок, он рухнул, я понял, что люди неразумны, что дай им волю – они отрубят мне башку, что им нельзя доверять. И это было для меня потрясением. Я как будто оказался в другой системе ценностей. Это последний припев песни «Красота»:
И бежим отсюда, чувак, как можем. Во внутреннюю эмиграцию в моём случае, а не во внешнюю.
Вот такая песня. Эволюция, можно сказать, литературного героя. Ну и меня самого тоже.
«Ремесло» – одна из самых сложных песен. У неё три слоя.
Первый слой – это Питер. Город, который пережил блокаду, в котором ты натыкаешься на её следы, просто когда идёшь по Невскому, доходишь до Дворцовой и видишь табличку: «Граждане, эта сторона улицы наиболее опасна при артиллерийском обстреле». Я знаю, что таких исторических надписей в Питере осталось шесть штук, по крайней мере лет пять назад это было ещё так. Это реальные трафареты, нанесённые в 1941–43 годах, которые просто подкрашивают с тех пор. Шрифт сохранился, место. Тогда они были на каждом углу на правой стороне Невского, если идти к Дворцовой площади. Я каждый раз с замиранием сердца мимо них хожу, потому что это напоминание о том, какой ужас здесь творился.
А потом я задумался о том, что неслучайно же это пишут. Ведь не пишут «Не ходите» там, где люди и так не ходят. Пишут там, где ходят: «Эта сторона опасна». Но, видимо, людям было всё равно. Почему? Да потому что голод. Ты срежешь лишние пятьдесят метров и пройдёшь там, где опасно, чтобы дойти до дома на своих полусогнутых ногах, рискуя упасть и замёрзнуть. При этом реально может прилететь снаряд, упасть на эту часть улицы, и дом рухнет на тебя, на тротуар… Наверняка таких смертей было море. Но перевешивало желание доползти побыстрее до своей каморки, там разжечь буржуйку последним стулом, лечь и как-то, может, перетерпеть ещё одну ночь.
И вот я думаю, что у каждого из нас в мозгу, исходя из жизненного опыта, столько этих табличек понавешано: «Вот сюда не ходи», «С этим человеком не знакомься», «Такого примерно ты уже встречала, не надо с ним иметь общее дело», «С таким ты тоже сталкивался, я знаю, к чему это приведёт», «Не надо ту лишнюю рюмку пить»… Но нет, мы всё равно это делаем! Особенно если речь идёт о каких-то любовных отношениях. Стоит только забрезжить этому огоньку интереса к нам, и мы летим на него, как мотыльки, зная, что сгорим там, не обращая внимания на висящую табличку… Почему? Да потому, что у нас голод. Только тогда был физический, а тут – мы недолюблены или у нас какой-то иной голод душевный. Я подумал: «Вот он Питер, вот эта табличка, вот она жизнь любого из нас». Такая визуализация.
Второй слой этой песни касается припева, в котором есть такие строчки:
У меня сохранились очень хорошие дружеские отношения с одной бывшей девушкой. Уже после того, как мы расстались, она делилась со мной своей личной жизнью, а я за ней с интересом следил и до сих пор, кстати, слежу. Каждый раз, когда она мне рассказывала о своих отношениях, я понимал, что демонстрируется одно и то же противоречие. Говорит: «Я хочу семью, устойчивость, чтобы было надёжно, классно, чтобы меня любили, чтобы я была уверена в своём мужчине». А в реальности выбирает себе всё время ветреных и инфантильных парней, которые точно не могут ей дать всего этого. Она хочет не такого, как я, а ловит всё время примерно таких же.
Как-то раз я не выдержал и сказал: «Ты понимаешь, что противоречие есть? Ты говоришь, что хочешь семейной жизни, а ищешь себе чуваков, которые к ней не приспособлены. Может быть, ты всё-таки не хочешь семейной жизни, раз инстинктивно выбираешь тусовщиков? Подумай хорошо. Может, это твои мама с бабушкой, которых я очень хорошо знаю, в тебе говорят?» Она такая: «Да! Точно! Блин… Моя жизнь никогда не будет прежней». И я остался с осознанием, что правда наконец-то помог человеку.
Через два месяца она мне говорит: «Я с таким парнем познакомилась, капец!» Выясняется, что это ровно то же самое: очередной тусовщик. И я понял вдруг, что всё, что я ей говорил, бессмысленно. Что это как врачевать то, что врачевать невозможно, поливать то, что выжжено. Прямо строчка у меня тогда такая родилась. Я просто записал, что чувствую себя доктором, который понимает, что лечить пациента смысла нет, потому что пациент не хочет лечиться. Или там не стоит вообще ничего лечить. А потом я подумал, что это коррелирует с ситуацией, когда мы бежим на табличку. Нам же ещё и говорит кто-то: «Не ходи! Не надо! Там же написано, что обстреляют и ты умрёшь!» А мы в ответ: «Да пошёл ты!» И вот как себя воспринимает этот чувак: он знает, что прав, но другому это нафиг не нужно. Так появился припев.
А третий слой песни «Ремесло» я осознал уже потом, совсем недавно, – где-то в туре вдруг понял. В проигрыше есть такие строчки:
Это моё состояние после того, как я излечился от психотизма своего, вернулся в нормальные кондиции, не бухал, но при этом продолжал быть одинок. У меня не было цели, честно говоря, кого-то найти, у меня была цель найти себя самого обратно. И вот я сидел в одиночестве и вдруг понял, что мне нормально. Когда я испугался, я осознал, что на самом деле ценю то, что у меня есть. И вся эта моя жизнь, которая мне казалась такой несчастной, офигенная, раз я так боюсь её потерять! Да, она мне по-прежнему может казаться несчастной, но я за неё цепляюсь, значит, она представляет ценность, значит, не всё так плохо. И вот тогда я поймал эту тишину и понял, что я в Купчино, один, свободен и могу сейчас встать и пойти или поехать куда угодно. У меня есть деньги, я могу полететь в Париж, у меня нет концертов. Я могу написать любую песню, какую хочу, у меня никто не заказывает. И сроков никаких нет, я могу когда хочу делать то, что хочу. Да это же идеально! И вот в таком состоянии я записал строчки о том, что привыкаю молчать на мир вокруг. Я подумал, что если преодолеть все эти таблички, научиться жить в мире с самим собой, тогда ты и в одиночестве будешь самодостаточен, будешь сам себе зашибись. И одиночество твоё будет классное. Вот такая трёхслойная песня получилась.
«Держаться». Тут Зараныч написал музыку, а я вкладывал вокал в уже готовое – это нечастый случай. Спел просто про интроверта. Как держаться, когда держаться нет сил. Она на самом деле не особо осмысленная, поэтому пусть лучше Шура расскажет, откуда он своего очередного Мусоргского изъял – из каких глубин.
«Парад одиноких». Начинается песня со свиста, который я с удовольствием записал, потому что давно уже хотел это сделать. Я, честно говоря, горжусь своим свистом. Свищу я с детства. В первый раз услышал, как это делает отец. Он не очень мастерски свистел, но меня прикололо, что отец при этом реально попадал в ноты. Я подумал: «Хочу так же!» Начал тренироваться сам для себя и в итоге достиг, мне кажется, высокого уровня.
В Советском Союзе вообще была такая профессия: художественный свист. И ребята, ею владеющие, были востребованы, у них были концерты. К нам, кстати, на Олу приезжал – я видел афишу – мастер художественного свиста. И там реально просто капец, какой диапазон. Они ещё могут разными звуками свистеть. Я-то так не умею. Но в современности, когда это мало востребовано, я, наверное, один из лучших свистунов.
Вообще большинство песен для альбома «Красота» написано как раз в период моего конкретно затянувшегося одиночества, когда у меня не то что отношений, даже секса не было. То есть я реально год жил как монах. Просто играл музыку, бухал. Хотя монахи не бухают… Как алкогольный монах! В итоге на этой пластинке максимальное количество песен про одиночество. Одиночество вообще со мной всегда, с детства, я уже об этом говорил. Но тут я его просто ещё и проживал.
«Парад одиноких» – песня о том, что не надо спешить размениваться. Наверное, я так пытался сам себя оправдать: почему я ни с кем, никак не могу никого найти. Потому что я, мол, никуда и не спешу. Не хочу спешить, потому что ощущение, что кто-то другой может сделать тебя не одиноким, – неправда. Никто не сделает тебя не одиноким. Ты всегда будешь одиноким, если ты такой в принципе есть. Просто кто-то другой может раскрасить твои будни, твою жизнь. Кто-то другой (и его одиночество рядом с твоим одиночеством) может оказаться не враждебным, а дружественным. Внутренне одиноким ты от этого всё равно не перестаёшь быть, но тебе станет гораздо менее непереносимо жить в промежутках между тем, как ты заснул и проснулся. Жизнь будет просто приятнее, комфортнее и счастливее, хотя счастье недостижимо.
«Ждал тебя» – одна из самых неконцертных песен Zero People. К сожалению, потому что я считаю её одной из наших вершин, если говорить о внутренней драматургии и правильном посыле. Она очень медленная, раскачивающая.
Мотив я придумал в Неаполе. Шёл по самой мерзкой туристической улице, где продают вертепы (скульптурные композиции, посвящённые рождению Иисуса). Итальянцы очень любят ставить их на Рождество, а я всё это безумие ненавижу. Я верующий человек, но по-другому, не на уровне ритуалов. Это всё для меня язычество какое-то. И вот я шёл по этой улице, вокруг был какой-то ад, какие-то китайцы, август, жара 38 градусов, с меня тёк пот, а эти вертепы играли мелодии свои. И на меня вдруг какая-то такая благость накатила. Я как будто вставил в уши наушники и услышал, как там громко, но спокойно играет любимая музыка. И в этом состоянии я шёл и смотрел на всё, что меня окружало, так, как будто это был какой-то клип. Так я придумал мелодию.
А текст потом уже появился, когда закончились какие-то мощные гастроли Zero People. Тогда мы начали ездить с Александром в туры типа 20 городов за 20 дней. И я вернулся со словами:
Хотя какие напасти? Это счастье.
В этой песне есть предчувствие того, что я вот-вот кого-то найду. И я действительно вскоре встретил свою будущую жену. То есть я сам себе напророчил классную штуку:
Фото, которое стало обложкой этого альбома, я увидел в Фейсбуке*. Это был снимок балерины удивительной геометрии. Я сразу понял, что его сделал очень крутой фотограф мирового уровня. Мы думали, что она вообще не заинтересуется нашим предложением или запросит какие-нибудь дикие тысячи, а в итоге без проблем получили согласие. Считаю, что это лучшая обложка, даже если взять все пластинки, выходившие в России за последние годы.
Я хотел назвать альбом «О смерти и любви». Большая часть материала уже была готова, даже все песни, по-моему, уже были с русским текстом. Я считал, что это название идеально подходит к содержанию и с этой фотографией, сделанной в эстетике начала XX века, будет смотреться тоже идеально. Но тут я узнал, что один хорошо знакомый мне музыкант собирается издавать пластинку, которая называется «О смерти и любви»… Как это возможно вообще?[6]
«Конец равновесия» – я уже потом придумал. Это ещё и потому хорошее название, что оно соответствовало тому ощущению, которое я как автор текстов приобрёл. Этот альбом мы стали придумывать в начале 2020-го – ещё до ковида, но тогда были только заготовки. А оформлять в виде песен мы его начали где-то в апреле, когда вовсю уже была эпидемия, когда концерты перенеслись и отменились. А в мае, когда мы уже конкретно приступили к записи, у меня было окончательное понимание, что полный пиздец настал. Я, правда, надеялся, что он закончится раньше…
Я понял вдруг, что вот эта моя несчастная жизнь, вот эта наша неустроенность – это такая сказка по сравнению с тем, что началось с приходом ковида и что ещё предстоит. Я понял, что раньше было хоть какое-то, да равновесие, а теперь ему пришёл конец. И вообще всему этому хрупкому, едва найденному балансу в мире из-за этой дурацкой пандемии тоже пришёл конец. Поэтому «Конец равновесия» – хорошее название для этого альбома.
Окончательно мы его записали очень смешно для серьёзной группы, которой, правда, и не являемся. Мы решили поехать и снять на каждую песню видео в красивом месте. Изначально планировали Португалию, купили билеты. Собирались лететь вчетвером с двумя операторами. Знали, где есть такой утёс, на котором никого нет. Мы там встали бы и вживую сыграли и сняли весь альбом. У нас есть для этого аппарат подходящий, аккумулятор…
Вышло так, что Португалия закрылась, а желание снять видео в каком-нибудь живописном месте не пропало. Я предложил ребятам сделать это где-нибудь в России. В итоге сняли в Сочи. Техник нашей группы жил там и рассказал о двух хороших местах. Одно – полузамок такой заброшенный, а второе – на берегу, где волны, но при этом никого нет. Он прислал нам фотографии, и мы поняли, что да, там надо снимать.
Но! До того как поехать в Сочи из Питера на машине через всю страну, мы решили устроить генеральную репетицию. Выдвигаться намеревались где-то в час дня, чтобы к вечеру быть в Краснодаре. Так что на 11 мы с Заранычем сами себе назначили репетицию на точке, откуда уже планировали стартовать на съёмки. Чтобы окончательно прогнать песни, устаканить всё… Собрались, приехали, все вещи уже в машину уложены, остались только клавиши и компьютер. Я говорю: «Давай на всякий случай нажми на запись, в дороге послушаем, что как». И мы сыграли песни в том порядке, как они есть на альбоме, одним дублем. Я не распетый, из дома только приехавший, проснувшийся час назад… Отъехали, слушаем: «А круто сыграли». Дослушали и поняли, что только что записали альбом. Это можно издавать, надо только какие-то мелочи подрихтовать. Отдать Смирнову, чтобы он навёл там пространство правильное: где-то громче, где-то тише сделал клавиши с вокалом. Короче, нужен профессиональный постпродакшен. Вот так мы записали альбом. За час перед отъездом в Сочи.
Там мы тоже всё сняли: первый дубль – в замке, второй, на следующий день, – на берегу. Но поняли, что альбомом будет именно эта репетиционная запись. Она в итоге и вышла. О ней мы сейчас и говорим.
«Смерть». Это мой своеобразный манифест жизни. Я себя представляю как воду. У меня с ней вообще сложные отношения, с детства начиная, я об этом уже говорил. Сейчас же у меня есть понимание себя как субстанции. Я – вода. Когда я начинаю с кем-то жить вместе, я воспринимаю свою женщину как сосуд, в который наливаюсь и в котором пребываю. Если меня не передавливать, то я довольно устойчиво существую в разной формы сосудах: с разным характером, с разными перипетиями – я подстраиваюсь, в том числе и в быту. Научиться не разбрасывать что-либо по комнате, если это бесит человека, – для меня не проблема. Я могу начать ставить зубную щётку в стакан, а не кидать её где угодно. Знаю, что для огромного количества людей именно такие мелочи становятся камнем преткновения.
В песне я декларирую, кто я такой. Но есть ещё и второй момент, касающийся смерти. То, чем мы занимаемся на сцене, – на самом деле очень неестественное состояние. Особенно для интроверта типа меня. Это как если ты, не имея акваланга, лезешь под воду, потому что там клёво, потому что там страшно, потому что там какой-то смысл жизни чувствуешь. Ты можешь задохнуться, но всё равно лезешь. Вот сцена примерно такое же ощущение у меня вызывает. Это место, в котором мало воздуха на самом-то деле. Я там не свободен, хотя и кажусь себе свободным, есть ощущение полёта после концертов… Но, по сути, я не могу стоять и петь без микрофона, я к нему привязан. Это куча каких-то физических ограничений. Нужно себя как-то вести, нужно петь песни правильно, нужно в ноты попадать – это тоже несвобода определённая. Есть какие-то штуки, которые всё равно сковывают. Нужно петь именно одну строчку за другой, как ты когда-то сочинил, хотя твоё состояние могло измениться и ты вообще уже так не думаешь. И вроде ты мог бы поменять текст, но не делаешь так, потому что люди ждут тот, который они уже знают… Ты, конечно, так или иначе что-то меняешь, но это всё происходит в каких-то рамках. И получается, что ты каждый раз лезешь туда, куда не надо лезть, туда, где тебя в итоге ждёт смерть. А ты всё равно стоишь на своём, как эти безумные альпинисты, которые лезут в настоящие горы, страшно рискуя.
Это действительно болезнь – так скажет любой, кто стоял на сцене и играл успешные концерты. Ты без этого уже не можешь, это как наркотик.
И вот «Смерть» – это песня-манифест о том, что я одновременно ненавижу несвободу, но могу находиться в таком состоянии что в личных отношениях, что на сцене. Меня не пугает, даже если это приводит к смерти. Может быть, я, наоборот, к этому стремлюсь, поэтому туда и лезу.
И ещё один важный момент. Там во втором куплете потрясающая строчка есть: «
Потом я уже не мог удержаться и почти процитировал Винни-Пуха: «
«Храм». Мой манифест номер два. Я ставлю диагноз себе, да и вообще всем нам. Я воспринимаю свою личность как каркас из правил, каких-то социальных норм. И вообще каждого человека так воспринимаю. Каркас, который создается и наращивается годами: за счёт наших собственных впечатлений, книжек прочитанных, принципов, усвоенных от родителей и друзей… Короче, всю эту структуру, набор ценностей, на которые мы опираемся, я представляю себе как скелет, внутри которого происходит реальная жизнь. А реальная жизнь, как известно, не вписывается ни в какой каркас.
Когда случается что-то противоречащее моим важнейшим убеждениям, я чувствую, как мой каркас начинает трещать по швам. И это не самое приятное чувство. Но состояние при этом совершенно естественное. Он и должен трещать. Очень плохо, когда у тебя всё идёт по настолько накатанной колее, что вообще ничего не происходит как будто бы. Об этом – уже вторая часть песни. Если ты не пытаешься нарушить тобой же придуманные, освоенные и комфортные для тебя правила, то потом, оглядываясь назад, сам же подумаешь: «Какая же серая жизнь у меня, господи!» Получается, приходится совершать какие-то действия, которые противоречат твоей собственной природе. Ты вроде как живое существо, стремишься к самосохранению – это инстинкт, но одновременно занимаешься саморазрушением, потому что без этого человек не может. Вот в чём двоякость нашей природы. И если не давать волю этому инстинкту саморазрушения (волю, конечно, в определённых рамках, каких – это уже каждый для себя сам решает), то ты как будто не живой…
«Я получил эту роль». Тут всё понятно – это кавер на Шевчука. Я хотел вложить в него то, как услышал эту песню изначально. Я прекрасно понимаю, в какой обстановке она рождалась: 1984 год, гонимый всеми Шевчук. Уфимское КГБ его прижало к ногтю так, что он как раз примерно на этом сломе вынужден был свалить в Питер, просто сбежать, буквально стать бомжом. Он же вместе со своей женой сначала жил чёрт-те где по квартирам, потом какая-то комнатка у него появилась, но это была жесть на самом деле.
У человека внутри огромная душа, талант, но нет будущего… Есть даже друзья, которые считают его гением, поклонники какие-то, но это такая маленькая кучка, настолько это всё сжато… Они сами, конечно, живя в то время, это всё не так воспринимали. Я много интервью смотрел, читал, понимаю, что изнутри всё было иначе. Но снаружи мне, глядящему на это, представляется такой человек на кухоньке, который сидит бухает водку и просто орёт на этот мир: «Да что ж такое?! Почему в этом мире я, нормальный, да более того, офигенный, не могу быть тем, кем я должен быть?!» Это то, что я хотел вложить в эту песню.
У неё есть что-то общее с песней «Красота»: она начинается с тишины и выливается в истерику. Но на самом деле и у Шевчука песня тоже начинается довольно тихо, а потом он начинает просто орать – на рвущемся вокале это всё… Слава богу, мы по-разному её спели. Потому что он непревзойдённо это сделал. Как Шевчук поёт свои песни – это вышак. Он вообще супервокалист.
А потом мы сняли видео на эту песню в только что сгоревшем Владимирском театре драмы…
Мы приехали и сняли всё с одного дубля, потому что дольше там просто невозможно было находиться. В воздухе летала мелкая сажа, и я понял, что мне забивает связки, я не могу нормально петь. Когда мы пришли на сцену Владимирского театра драмы, состояние, конечно, было чудовищное. Он сгорел неделю назад, и было ощущение, как будто ты внутри трупа находишься: и трагично, и драматично… Это, честно говоря, выглядело, как вся наша жизнь. Тем более в разгар пандемии.
В итоге видео просто порвало всех. Во Владимире были новости на всех каналах. У нас аншлаг на концерте в этом городе случился в первый раз, когда мы через месяц там играли.
Не помню, чья была идея позвать на съёмки актёров. В какой-то момент мы поняли, что надо их пригласить и просто посадить прямо на эти сиденья. Им ничего не надо будет играть, они просто будут смотреть в камеру с серьёзным лицом – у них такая была задача. Но как каждый из них смотрит – это надо видеть! Эти люди, у которых, по сути, сгорел дом, ничего не играют…
Если говорить о самой песне, когда я только услышал, что будет трибьют ДДТ, я сразу сказал, что мы берём именно «Я получил эту роль». Я эту песню с общажных времён играл на гитаре. Плюс я понимал, что её много кто захочет, поэтому надо было успеть первыми. Я всегда хотел её сделать в минималистичном ключе, а тут просто всё срослось. Мы её записали ещё в январе 2020 года, а видео снимали уже в августе.
«Тоска и нежность» – это песня про мои нынешние отношения, про то, как я встретил человека и что я испытываю.
Мы только-только соорудили с Заранычем эту композицию на репетиции, у неё ещё не было русского текста (был ровно тот же вокал, только на тарабарском языке). Я часто ставлю жене такие заготовки, и тут она вдруг сказала, послушав: «Господи, какая в этой песне тоска и нежность». «Бабах!» – да, она так будет называться: «Тоска и нежность», и текст будет об этом же.
Там и безнадёжность оттого, что ты к 45 годам приходишь в состояние, когда уже понимаешь, что, видимо, таким одиноким и останешься. Или будут у тебя какие-то разовые встречи с кем-то, какие-то отношения на год, на два… Видимо, так сложилась жизнь, что ты одиночка. Одиночество – хорошо. Плохо – когда оно затянувшееся. Это ощущение я переживал, пока не встретил свою будущую жену. Причём я не сразу понял, что не совсем одинок теперь. То есть я внутренне всё равно одинок, но уже могу поделиться не только этим, но и тем, и вот этим тоже, оказывается, могу. Слушай, а здесь можно подрасслабиться…
И вдруг я почувствовал, что эта сжатая пружина, этот каркас, который так крепко меня держит и порой не показывает мою истинную личность никому, потому что есть боязнь, что таким тебя не примут, начинает разжиматься… Конечно, ты всё равно что-то скрываешь, но можешь не бояться хотя бы в самых основных вещах. «А мне это не нравится», – вдруг говоришь ты, и человек принимает. При этом она может с чем-то спорить, мы ругаемся, но это выглядит по-другому. Это выглядит как спор людей, которые всё-таки хотят найти взаимопонимание и наверняка к нему придут. Удивительная штука. Я просто решил это всё передать. А ещё то, как мы с ней путешествуем.
Я нашёл идеального партнёра для путешествий. Я сам люблю простоту и одновременно комфорт. То есть мне нужна нормальная гостиница, а не палатка. Но при этом я не люблю, чтобы всё было организовано, чтобы был гид… Я лучше не увижу половины того, что мог бы, но сам буду впитывать этот город, эту страну, эту жизнь, чем меня кто-то за руку будет водить. И я нашёл человека, который готов так же воспринимать реальность. А у девушек же всё обычно совсем не так, как у парней! У них же куча всяких разных штук, которые им нужны, а нам нет, в том числе и в путешествиях. Девушкам часто нужен чуть больший комфорт. Их не устроит проживание на пятом этаже на Монмартре в комнатушке с картонными стенами, за которыми бордель, и с туалетом во дворе, условно говоря. А тут я встречаю человека, который примерно так же, как я, воспринимает подобные моменты. И так сразу комфортно. И главное, ей тоже интересно смотреть на мир, как и мне. Хотя мы оба боимся его дико, как два таких кота, которые из-под шкафа выглядывают… Понятно, что это только иллюзия единения двух разных людей, выросших в разных семьях, но всё равно это два совпавших одиночества.
Я понял, что могу наконец не скрывать, что я тосклив, но одновременно и нежен. Но и тосклив. Бесконечно тосклив. Что не нужно подпрыгивать и изображать из себя какого-то вечно оптимистичного персонажа. Как там: «Мужчина должен быть стеной, опорой»? Какая ещё опора? Я сам нуждаюсь в опоре. Но оказывается, когда тебя расслабит, ты тоже можешь быть опорой, хотя сам того не ожидаешь. Песня про это.
«Беда». Я понял, что у нас получается хит, что надо сделать поп-песню, насколько это возможно. Нужен был текст, который будет понятен, – чтобы люди его напевали. То есть я немножко вытащил из себя своего же слушателя. Подумал, что сейчас карантин кругом, который всех уже замучил. Только всё стало нормально – и сразу развалилось. Примерно об этом и решил написать.
И тут мне как раз попался под руку Артур – очень крутой директор краснодарского клуба, в котором мы постоянно играем концерты. В марте там всё закрыли, а он в феврале, за две недели до этого, открыл новый коктейльный бар. Стильный, офигенный – для Краснодара это просто жемчужина, да и в столице такое заведение хорошо бы смотрелось. Артур сам коктейли продумывал, с любовью всё делал. И тут такое происходит… «
«
Ещё мы сняли клип на эту песню. Я режиссёр. Сам всё продумал, составил график, сценарий, расписал по часам. Снимал всё наш любимый Евгений Тирштайн. Причём удивительно, что всё получилось очень чётко для нашей неопытности. Я планировал два дня, а мы справились за один.
В главной роли снимали Изнаура Орцуева – человека, который в 2018 году поставил крутейший пластический спектакль на основе альбома «Прекрасная жизнь» в театре «Булгаковский дом». Он тогда срежиссировал всё и сам же (один из четырёх) станцевал, а мы в это время играли. При этом Изнаур – профессиональный актёр, пластический в том числе. Мы поймали тогда одну волну, поняли, что это наш чувак. И когда я думал о том, что нам нужно снять такого потерявшегося в жизни клерка, вспомнил про Изнаура. Мы написали ему, он сразу согласился, приехал с Валдая, где в своём доме пересиживал закрытие всех театров.
За один день мы оббродили и оббегали всю Москву. Первые кадры снимали во Владимире. Там наш герой расстался со своей девушкой и решил рвануть в Москву, чтобы нажраться и забыть обо всём, благо близко. Девушка бросила его весьма подло, ему было реально погано… И вот он потихоньку находит какой-то новый смысл, пройдя через условное дно в течение одной ночи, выбирается как-то из этого всего и с новыми силами начинает жить.
Изнаур заплакал, когда надо было заплакать, и это было фантастически. Я в первый раз увидел вблизи, как работает профессиональный актёр, который умеет плакать на заказ: смотрит в камеру, и просто начинает из него литься… Я не знаю, как это. На трезвую голову, вообще без всяких там… Это потрясает. Ну и клип получился крутым, как и было нужно.
«Одному». Песня о том, что даже когда я стою на сцене, я всегда ощущаю себя одиноким, несмотря на то что меня здесь и сейчас слушает куча людей. Им не надо испытывать иллюзию, что они каким-то образом становятся мне от этого ближе: оттого, что они любят мою музыку, сопереживают, пропускают её через себя и прочее. Сцена – это место, где ты должен быть отдельным. Сцена – это место для магии. А магия – это когда есть волшебник и наблюдающий. Наблюдающий не должен понимать, как это работает. Маг в этом смысле абсолютно одинок. У нас никогда не будет полной общности, пока я стою на сцене, а человек стоит в зале. Как бы высокомерно ни звучало, это факт.
Изначально я пел «вечно одному», а потом подумал, почему вечно? Мало ли, я же не знаю, как будет. А вдруг я достигну такого уровня собственного человеческого развития, что начну наконец ощущать какую-то общность со всем миром, со вселенной, с людьми в зале в том числе? Кто зарекается от этого? Поэтому я стал петь просто «одному». Но суть именно в этом: что тот, кто стоит на сцене, всегда одинок. И это я эгоистично пытаюсь себе помочь, вылечить себя самого от чего-то. Это самопсихотерапия. И уже дополнительно я пользуюсь тем, что дают мне люди. Теплом, которое они посылают из зала. Это подпитка, но главное – я выхожу на сцену, чтобы решить свои собственные проблемы. Пожалуй, это касается творчества в целом, и не только моего.
«Влип» – песня о конкретной ситуации. Как-то мы жёстко поругались с женой. Она хлопнула дверью, ушла в другую комнату, не желая со мной больше разговаривать на эту тему и вообще какое-то время. У нас на кухне были очень красивые обои с чёрными цветами. А я как сидел, когда мы ругались, так и остался сидеть и смотреть в ту же точку, только теперь уже не на неё, а на стену: «
Я же понимаю прекрасно, что ей от меня сейчас никуда не деться, как и мне от неё. И я выбираю, да, этот геморрой: что у неё свой характер, что она его вставляет куда надо и куда не надо. Выбираю эту битву, она как в Трое, когда ради какой-то Елены Прекрасной там дерутся. Больше, чем киногерой, окей, да, не сравнимо ни с каким фильмом, это же просто реальная жизнь – вот она.
«Пьяные» – это, как и «Беда», чисто карантинная песня. Я просто отметил такую вещь, что у нас на концертах, у Zero People особенно, стало появляться какое-то количество сумасшедших. Ну как сумасшедших? Неуравновешенных. Они раньше тоже, наверное, были, но как-то это не было так очевидно, как во время наших пандемийных туров. Выкрики какие-то странные из зала, со мной пытаются поговорить прямо во время песни… Я пою, а какой-то чувак в зале: «Да-да, конечно. Ну да, естественно, ага. А вот сейчас ещё скажи, ну?!» И я вдруг начал замечать, что и в жизни люди как-то себя странно ведут, подрезать на дорогах ещё жёстче стали, чем раньше. Такое ощущение, что реально разболталась психика у народа. Про это я песню и накатал.
У кого-то работа так встала из-за пандемии этой, у кого-то эдак, кто-то не знает, как быть на удалёнке, у кого-то бабушка умерла, кто-то сам боится заболеть и не знает, что будет… Короче, ощущение общей тяжести у людей, какой-то напряжённости, в воздухе витающей. Я решил это передать.
«Радар» – это вторая песня на альбоме, которая исключительно про отношения с водой. Я там вообще пою про то, что играю рыбам на трубе.
Я писал тексты на полянке в Питере. В этот раз у меня не было никакой возможности поехать в Париж, в Лиссабон, где я до этого частенько сочинял всякие тексты, и вообще оказаться в этом подвешенном, оторванном от земли состоянии. Я пытался найти хоть какое-то место, которое будет не очень мешать моему восприятию, чтобы там была вода. И нашёл в итоге полянку на Крестовском острове на берегу Невы, на которой не было никого, кроме меня, – ни бабуль, ни дедуль, ни детишек, ни колясок… Каждый день, когда было солнце, я приезжал туда на самокате и писал. Сидел один, как царь, на полянке, спускающейся прямо к воде…
Этот текст я тоже написал там. Представил себе, что у меня бизнес закрылся из-за карантина. Это было несложно, учитывая, что у Animal ДжаZ отменились все концерты и парни сидели без денег. Хорошо, у нас с Заранычем есть ещё Zero People и мы играем полуподпольные концерты. А у Animal ДжаZ задница полная.
С другой стороны, это просто вешка на пути по твоему вечному жизненному болоту. Когда ты думаешь, что случился крах, это просто калибрует твой радар. Чтобы ты в следующий раз, когда будешь заново этот путь повторять, уже прошёл мимо этой вешки, не провалившись под воду.
«Again». В январе нас остановили на дороге два уфимских гаишника. Начали мурыжить мозг Заранкину, делали это сорок минут, а мы опаздывали. И я просто представил их себе как двух солдат на войне. Один уже труп, скелет, а второй ещё нет, и вот они вместе поют эту песню. Собственно, это месть двум гаишникам, которые чуть не сорвали нам саундчек в Уфе. Плохо себя вели. Такое было типично для девяностых и начала двухтысячных, но вот, пожалуйста, встретилось и сейчас. Они ни копейки не получили. Просто отпустили нас, и всё.
«В глаза» – типичный пример того, как группа Zero People придумывает песни. Были съёмки у Маргулиса на каком-то «Квартирнике». Наверное, это был «Квартирник», связанный с Окуджавой, где Zero People играли одну его песню. Или с Визбором? На саундчеке Зараныч начал что-то наигрывать. Я в этот момент в гримёрке на втором этаже разговаривал с самим Маргулисом. И вот я слышу, что он играет, и понимаю, что если я сейчас это не запишу, то всё. Тут же говорю что-то рассказывающему мне Маргулису: «Женя, стой!» – и убегаю вниз с диктофоном. Записал этот проход, вернулся, а он уже другим занят. Не обиделся, мне кажется.
Примерно через пару месяцев мы приступили к репетициям с новым материалом, я показал Заранычу эту заготовку, и она стала началом песни «В глаза». Куплетом, на основе которого мы уже развили всё остальное.
Процентов 20 песен Zero People родились именно так – из космоса заранкинского. Он часто что-то наигрывает на саундчеках, я записываю, все эти заготовки сохраняются у меня в телефоне, я их обычно называю городом, в котором это было: у меня есть «Нижний Новгород – 21», «Тверь – 17». Или вот «Маргулис» – как в данном случае. Этот космос, который он ловит, – для меня суперценность. Я всё что угодно прерву, брошу и побегу записывать на диктофон, потому что он порой потрясающие какие-то пассажи выдаёт.
Нужно ещё кое-что рассказать о песне «В глаза». Я постоянно, ежесекундно занимаюсь рефлексией. Это, наверное, приводит к некоторым плохим последствиям, потому что я оцениваю сказанное мною буквально через секунду. То есть я ещё продолжаю говорить, а параллельно у меня уже идёт процесс оценки того, что я говорю. Соответственно, я прямо по ходу могу всё скорректировать. Когда я не бухой, работает постоянный самоконтроль. Это потихоньку приводит к мощному самосовершенствованию, потому что некоторые вещи я осознаю прямо по ходу того, как их делаю. То есть мне не нужно потом посидеть, подумать. Мол, «Прилетите в Гоа, расположитесь в тишине на берегу…» Я лучше в Гоа с коровами поброжу, продолжая постоянно осознавать, что происходит со мной и в эту секунду тоже.
А к плохому это приводит вот в каком смысле. Ты как будто всё время сам себе режиссёр и тут же сам себя оцениваешь как актёра. И из-за этого ощущение какой-то своей ненатуральности, какой-то неправды. Как будто всё, что ты делаешь, – это театр. Нет полного вовлечения в процесс, нет даже наслаждения закатами. Ты смотришь на закат и одновременно думаешь: «А как я смотрю на закат? Что я вижу сейчас, когда я смотрю на закат?» Просто, сука, смотри на закат! Вот с этим у меня проблема. Это оборотная сторона самоконтроля.
Я, наверное, поэтому быстро развивался, когда был подростком или даже ещё ребёнком. Потому что у меня тогда уже это всё было. Откуда появилось – не знаю. Наверное, из одиночества и отсутствия такого присутствия родителей, когда можно на них опереться и быть маленьким.
Эта постоянная рефлексия очень хороша в личных отношениях. Она облегчает человеку жизнь с тобой. Но! Это и плохо. Потому что, по сути, ты никогда не отдаёшься процессу полностью, а как будто сам себя тут же осаждаешь, оцениваешь, корректируешь… А если рядом с тобой глубокий понимающий человек, он чувствует, что что-то не то, и это тоже может создавать проблемы.
И вот в этой песне я как раз и говорю, что не слушать надо то, что я тебе говорю, а смотреть мне внимательно в глаза и умудриться увидеть, что там есть двойное дно. А оно там есть, конечно же.
Ещё в этой песне поётся про то, что нет никаких гарантий. Ссориться – это нормально. Ругаться – это нормально. Никто не обещает, что две вселенных, две неизвестных переменных запросто смогут жить вместе, даже если они нравятся друг другу и найдут что-то общее.
«Супермен» – это опять песня про одиночество. Правда, тут такая штука, что я её написал, уже когда мы с Катей жили вместе. И я очень переживал в какой-то момент, когда вдруг понял, что в этой песне есть я и есть наш кот, а её нет. Два мужских одиночества: моё и кота. И я там Супермен, который до конца жизни так и остался один. Думал: «Наверное, обидится». Даже боялся этого, потому что все мои девушки так или иначе обижались, слыша какие-то песни: «А, ну понятно, как ты обо мне на самом деле…» Да блин, это литературный герой! А Катя не обиделась. Вообще. «Вау, кот наш! Классно!» – вся реакция. И это был ещё один момент той свободы, когда у меня пружинка разжалась ещё чуть-чуть. Я понял, что могу вообще о чём угодно петь!
«Прорвёмся». Тут есть потрясающая история про двух бомжей, которую я должен запечатлеть в книжке. Я её на концертах рассказываю. На той полянке, на которой писались тексты для этого альбома, я был всё-таки не один. Там были бомжи. Они там были уже много лет. Старые классические бомжи с Петроградки, которые просто переходили по мостику. И тут я такой появился. А поляна-то большая, я в итоге на одном конце устаканился, они – на другом. Каждый раз, когда я приезжал, там сидели эти бомжи. Я даже боялся их поначалу, но потом перестал, потому что они меня не трогали. Ну и бомжи, видимо, тоже меня побаивались. В общем, в какой-то момент я просто перестал их замечать, особенно когда ветер дул не в мою сторону…
«Прорвёмся» – песня романтическая, скорее энималджазовская, хоть и без барабанов. И вот для таких композиций мне сложно писать тексты. Потому что мне в этот момент надо либо пребывать в состоянии дикой влюблённости – вот прямо на взлёте, либо, наоборот, в состоянии полного минуса. А тогда было равновесие. При этом мне надо написать песню, в которой была бы надежда на будущее.
Одновременно я переживаю внутри это карантинное ощущение, что все концерты поотменялись и только Zero People действует, а Animal ДжаZ – нет. При этом для своего основного проекта я пишу кучу новых песен – просто хит на хите, но не могу их никуда деть. И Кивин сидит в этом своём Израиле, не может приехать, и вообще непонятно, что будет дальше. Я просто теряю группу, которую считаю главной. И вот с этим ощущением одновременно и черноты внутри, и некой стабильности мне нужно написать песню, которая была бы как свет в конце тоннеля.
Один текст написал, второй, третий – не то. В итоге я сочинил семь вариантов текста. На седьмом подумал: «Ну нет, всё». У меня паранойя начиналась уже. Я ненавидел просто каждую строчку. Ещё следующую не написал, а мне уже предыдущая казалась враньём. Загнался, короче, перенапрягся за эти две недели.
А эта песня последняя на альбоме. И очень хотелось её сделать, потому что она хитовая. У Zero People не так много светлых песен, которые на концерте приятно исполнять, не боясь, что люди с гвоздями в башке уйдут. Не хотелось её терять, но я понимал, что уже, видимо, придётся на следующий альбом отложить.
К тому моменту у меня уже образовалось сакральное отношение к этой полянке. Получалось, что все песни написаны, и я приехал ещё раз – попрощаться с ней. Сел с сигаркой на травку. Бомжи – на другом конце. Там неподалёку расположена больница, к ней ведёт дорожка, по которой кто-то ходит, но до этого момента никогда никого не было слышно – ты как в лесу. А тут по ней шла компания подростковая, и один парень вдруг максимально громко заорал: «Да не ссы, прорвёмся!» Я такой: «Опа… Прикольная строчка». Сам посыл «Прорвёмся!» – это как раз то, что в этой песне должно быть. Думаю, использую то, что мне посылает судьба, вселенная, Питер – не знаю. Раз прилетел такой подарок, а я уже семь вариантов написал, могу и восьмой попробовать, какая разница.
И вот я взял эту строчку, которая должна быть в конце, – у меня там ещё такая музыка: «
И тут опять включилось: «Блин, Саша, ну враньё же! Куда прорвёмся? Кто? Ну это вообще не твоё слово, ты так не говоришь. Что это такое?» Я сидел с этим всем в голове и думал: «Так, тихо, спокойно, ладно. Наушники с собой, давай сейчас поставим демо с точки и попробуем пропеть про себя». Потому что я много раз уже ловил такое, что, когда я пою свой текст, он не таким плохим кажется, как в написанном виде.
В итоге я увлёкся, находясь в таком состоянии, и стал петь в голос. В какой-то момент пришёл в себя, посмотрел на бомжей, а они так глядят на меня, мол, ку-ку, что ли, совсем? Я им: «Мужики, я типа это, да?» Они: «Ага». Я: «Простите, увлёкся. У меня последняя песня для альбома, я замучился текст писать, это двадцатый вариант. Я просто уже не понимаю, хорошо это или плохо. Вот решил про себя пропеть…» И один из них такой: «Слушай, хороший текст!» Я почти всю песню пропел, и он заценил стихи. Я подумал: «Ну это пипец, если за один вечер я не уловлю два таких знака – сперва этот парень, потом бомж, – я что, дурак?»
«Тишина» – это бонус-трек с Тосей Чайкиной. Девушкой, с которой мы познакомились на совместном концерте в честь Марины Кацубы. Она пела там одну песню. Я тогда в первый раз её увидел и вообще услышал это имя. У нас была одна гримёрка на всех. Тося была лысая, в каких-то мехах, чувствовалось, что человек классный, хотя мы перебросились буквально несколькими предложениями. Потом я услышал, как она поёт, и предложил сделать что-то совместное. Тося ответила, что ей очень нравится Animal ДжаZ, и мы там же забились.
После этого прошёл год. Я вдруг понял, что Тося Чайкина нужна в песне «Тишина». Был необходим контрапункт – как с Аней Пингиной в песне «Зеро».
Сюжет такой. Одинокий чувак сидит зимой на балконе посреди Невского и спрашивает: «
И если Аня Пингина прислала то, что она в Москве в студии записала сама, то в данном случае всё происходило прямо у нас на точке и выглядело так. Приехала Тося Чайкина в наш подвальчик. Заранкин сел и заиграл вживую на клавишах, Тося тут же начала петь. Были какие-то импровизации, она половину текста прямо в процессе додумала… А потом сказала: «Так, ну а теперь я спою». «Нет, – говорю. – Ты уже спела». «Ты что, обалдел? Я просто репетирую!» В итоге записали второй вариант, он тоже был крутой, но я настоял, чтобы взяли именно тот первый дубль. Её запись заняла минут десять.
Тося гиперталантливая девушка. У меня был первый опыт такого сотрудничества, когда я сам наблюдал, как человек поёт круче меня. И я от этого только заряжаюсь! Раз кто-то круче меня, значит, и я могу быть круче себя.
В отличие от Ани, Тося поёт не как взрослая, а как равная мне: «Ну да-да, а ты где был? Где ты-то был, когда я дождём проливалась на Невский проспект? Где ты был, когда я могла тебя любить? Почему ты не нашёлся?» И так круто получился диалог двух равных. В «Зеро» была некая утешающая царица природы, а здесь живой персонаж.
Потом мы сняли клип на эту песню на студии в Москве. То Тося появлялась в кадре в чёрном, а я в белом, то наоборот. В одной из сцен, когда её голова была у меня на плече и нас лежащих снимали сверху с дрона, лучше всего получились инь и ян, которые мы и хотели изобразить.
В какой-то момент мы поняли, что у нас на концертах песни звучат абсолютно в других темпах (как правило, в два раза медленнее, чем они были записаны), и нам самим просто не по кайфу слушать старые альбомы. Захотелось перезаписать некоторые композиции, чтобы они звучали так же классно, как когда мы их играем живьём. Кроме того, в 2021 году нам исполнялось 10 лет. Был отличный повод выпустить The Best от Zero People. Мы решили, что состоять он будет из двух частей.
Первая называется «Очевидное» – это просто наши лучшие песни, но уже сыгранные с правильным концертным ощущением. Тут мы использовали тот способ звукозаписи, который изобрели: приходим вдвоём в подвал и исполняем всё за один раз, ничего не дописывая и не переписывая. Максимально довольны тем, как всё получилось: Zero People на этой пластинке звучит именно так, как на концертах.
Вторая часть называется «Невероятное», и она уже экспериментальная, с участием приглашённых музыкантов. Мы расширили наш дуэт до квартета.
Добавился волшебный виолончелист Александр Гулин, который отыграл с нами уже не один концерт. Мы с ним делали те программы, которые назывались «Зерождество с виолончелью». Почему-то именно на Рождество мы любили его привлекать. Александр – невероятный сольный музыкант, мастерски владеющий разными виолончелями, но его основная специальность – это барочная музыка. Он играет на инструментах XVII–XVIII веков.
Александр уникально попадает в наш дуэт благодаря тому, как он чувствует музыку. Потому что, когда мы вдвоём на сцене, там всё понятно. Есть я, есть Михалыч, я за ним слежу, и мы с ним плывём по волнам. В любой момент он может просто остановиться, сделать паузу больше или меньше, начать рассказывать какую-то историю, и я всё поймаю. В каких-то песнях, наоборот, я ведущий, и он меня ловит, но это наш с ним за многие годы отработанный дуэт. И мне было очень страшно внедрять туда третьего человека, потому что было непонятно, какой тогда получится наша история. Это как половой акт втроём – извращение, на которое ты можешь пойти сознательно, но тут всё равно всё спорно, даже когда все партнёры согласны. Это уже ансамбль, который от дуэта отличается почти так же, как дуэт от оркестра. Дальше уже неважно, можно нанизывать и четвёртого, и пятого, и шестого – это уже всё равно не два партнёра, которые знают друг друга, как муж и жена. Но вдруг вышло так, что Саша чудесным образом влился в наш маленький коллектив, хотя никогда раньше не соприкасался с рок-музыкой. До этого он имел дело с нотами, Бахом, Генделем, консерваторией, оркестром и так далее. Мне кажется, всё получилось благодаря его характеру и даже не столько музыкальному чутью, сколько человеческому. Мы садились втроём, и Саша просто каким-то необъяснимым образом понимал, что сейчас мы не вступим, или вот сейчас должна наступить сильная доля, но она не наступит. В итоге всё происходило ровно тогда, когда надо. Это магия.
Наш исторический концерт с Сашей – это выступление в парке «Музеон» в Москве. Он однозначно входит в топ-3 концертов Zero People за всю историю. Тогда мы уже поставили галочку, что всегда будем использовать именно эту гулинскую виолончель, когда она нам нужна.
Ещё мы добавили Дмитрия Фролова – это барабанщик «Мельницы», Tinavie и ещё разных хороших групп. Я просто попросил Серёжу Кивина порекомендовать какого-то человека для записи программы Zero People с перкуссией, и он сразу сказал писать Диме, с которым я шапочно был знаком. Всё сошлось, и мы собрались на репетиционной точке в Москве уже вчетвером. Дима принёс всякие интересные инструменты: какие-то звенящие шарики, бубны, которые крепятся к ногам…
И это тоже, конечно, была экстремальная история для нас. В чём фишка Zero People, начиная с 2013 года? В том, что мы играем без метронома, без клика, без ритма, у нас всё плавает. Все песни изначально были написаны и заточены на то, что аккорд может длиться любое количество времени, ты можешь сделать паузу, потом ускорить, потом замедлить… И у нас куча композиций, где темп меняется. Я всегда в бридже начинаю ускорять, и мы уже к этому привыкли. А тут у Zero People появляется ритмическая основа, и кажется, что это вообще не то и не туда. Но нет, каким-то образом мы поймали этот баланс ритма и не-ритма, хотя почти не играем в метроном в этой программе (две песни всё-таки умудрились сыграть в него, чего с Zero People не было со времён первого альбома).
Дима нашёл подход к нашей музыке с нетривиальным звучанием. Это не барабанная установка, у него её нет в принципе в нашем квартете. Есть некие ритмические инструменты, которыми он придаёт объём этой нашей волшебной картине, при этом не загоняя её в рамки. То есть она всё равно так же растекается в какие-то моменты, как мы любим, несмотря на то что «бум-бум» нас вроде как должен удерживать.
В этом составе мы сгоняли на лодках на остров в Карелии. У нас появилась традиция, начиная с альбома «Прекрасная жизнь», снимать live-видео на всё, что мы записываем. «Аудио без видео – это деньги на ветер» – наша поговорка. Вроде как люди любят глазами… С тех пор у нас каждая пластинка имеет помимо аудиовоплощения практически полноценный видеоформат. «Прекрасная жизнь» снята на крыше, «Красота» – в чёрно-белой фотостудии, «Конец равновесия» – в двух локациях в Сочи. И вот «The Best. Очевидное» мы сняли в Питере в церкви Яани Кирик, а «The Best. Невероятное» – в Карелии: на острове и в заброшенной кирхе.
Отправились туда на двух машинах, взяли с собой огромный переносной аккумулятор, потому что, естественно, на этих островах нет розеток. Бесперебойник был классный, его единственный недостаток заключался в том, что, разряжаясь (а использовали мы его, понятное дело, на всю катушку и снимали до тех пор, пока не обесточился весь наш состав замечательный), он начинал пикать. Причём за полчаса до этого – тихо и медленно, за двадцать минут – чуть громче и чуть быстрее, а за пять минут – уже просто верещал. А мы всё писали с общими микрофонами – естественно, это и в вокальный попадало, и в виолончельный. Мы этот писк слышали, но в итоге он нам даже нравится на записи, потому что получился «эффект кардиомонитора», и это в некоторых песнях настолько в тему… Когда мы вешаем паузу, а там «пиии-пи-пи-пи» – это так красиво.
На самом деле это была экстремальная такая DIY-поездочка на двух лодках с местными мужиками. Мы заплатили им какие-то бешеные деньги, чтобы они увезли нас туда, куда ни один турист не добирается. Это такие девственные острова, по которым ты шагаешь и понимаешь, что там нет вообще никаких следов пребывания человека.
Сняли всё, как мы любим: на одну камеру одним дублем. Лажанули, правда, с тем, что приехали туда слишком поздно. Не учли, что к тому месту, где мы снимали, было вообще на лодке не причалить. Пришлось сделать это с другой стороны острова и таскать оборудование. А у нас же не было никаких грузчиков, мы сами выгружали и относили несколькими ходками на нужную точку и этот 50-килограммовый бесперебойник, и всё остальное. Пока дотаскали – уже почти сумерки сгустились, а никакого света у нас, естественно, не было…
Эта книга должна была уйти в печать значительно раньше, но 2022-й случился совсем не синонимичным слову «планы»… У Zero People успел выйти ещё один номерной альбом, но говорить о нём сейчас не получается. Время для историй о «Песнях человека» непременно придёт, когда-нибудь и они будут озвучены и прочитаны. Пока же у нас есть музыка и возможность слушать её с наивной верой в то, что любовь и правда окажется сильней безумия нынешних дней…
Деятельность компании Meta запрещена на территории РФ.
Признан Минюстом РФ иностранным агентом.
Деятельность компании Meta запрещена на территории РФ.
Деятельность компании Meta запрещена на территории РФ.
Деятельность компании Meta запрещена на территории РФ.
Деятельность компании Meta запрещена на территории РФ.