Иллюстрации Екатерины Лопатиной

# эксмодетство

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2018

Про одно и то же разные люди по-разному сказки сказывают. Вот что я от бабушки слышал.

У мастера Фоки – на все руки доки сын был. Тоже Фокой звали. В отца Фока Фокич до́шлый пошёл. Ничего от его глаз не ускользало. Всему дело давал. Ворону и ту перед дождём каркать выучил – погоду предсказывать.

Сидит как-то Фока Фокич, чай пьёт. А из Самовара через паровик густо пар валит. Со свистом. Даже чайник на конфорке вздрагивает.

– Ишь ты, какая сила пропадает! Не худо бы тебя на работу приставить, – говорит Фока Фокич и соображает, как это сделать можно.

– Это ещё что? – запыхтел, зафыркал ленивый Самовар. – С меня и того хватит, что я кипяток кипячу, чайник грею, душеньку песней веселю, на столе красуюсь.

– Оно верно, – говорит Фока Фокич. – Только песни распевать да на людях красоваться всякий может. Неплохо бы тебя, Самовар, хлеб молотить приспособить.

Как услыхал это Самовар – вскипел, кипятком плеваться начал. Того гляди, убежит. А Фока Фокич сгрёб его да на молотильный ток вынес и давай там к нему рабочее колесо с хитрым рычагом пристраивать.

Пристроил он колесо с хитрым рычагом и ну Самовар на полный пар кипятить. Во всю головушку Самовар кипит, колесо вертит, хитрым рычагом, как рукой, работает.

Переметнул Фока Фокич с рабочего колеса на молотильный маховичок приводной ремень и:

– Эх, поспевай, не зевай, снопы развязывай, в молотилку суй.

Стал Самовар хлеб молотить, паровой машиной прозываться. А характер тот же остался. Сварливый. Того гляди, от злости лопнет – паром обварит.

– Вот ты как! – говорит Фока Фокич. – Погоди, я тебе работёнку получше удумаю.

Долго думать не пришлось. Захромала как-то у Фоки Фокича лошадь. А в город ехать надо. И надумал Фока Фокич Самовар запрячь.

Повалил Фока Фокич Самовар на бок. Загнул ему трубу, чтоб она в небо глядела. Приладил под нею крепкие колёса. Отковал хитрые рычаги-шатуны да и заставил их колёса вертеть. А чтобы Самовар со злости не лопнул, добрым железом его оковал. Потом прицепил к Самовару тарантас, а к тарантасу телегу, загрузил, чем надо, поднял пары и:

– Эх, поспевай, куда надо поворачивай. Пару поддавай!

Стал Самовар людей и поклажу возить – паровозом прозываться. А характером ещё злее стал.

– Ну ладно, – говорит Фока Фокич. – Я тебе не такую работу удумаю.

Опять долго ждать не пришлось. Лето безветренное выдалось. Паруса на кораблях, как трава в засуху, сникли. А за море ехать надо. Хлеб везти. Тут-то и надумал Фока Фокич Самовар на корабль перенести.

Сказано – сделано. Трубу ещё выше нарастил. Самовар в трюм поставил. Корабельные колёса смастерил, а к ним шатунные рычаги приспособил и:

– Эй, не зевай, успевай! Рулём ру-ли – куда надо правь.

Начал Самовар людей да товары за море возить – пароходом прозываться. Тут-то уж он вовсе послушным стал. Уступчивым.

Вот как оно, дело-то, было. Другие, может быть, и по-другому рассказывают. Только моя бабушка врать не будет. Сама она это всё видела и мне пересказала. А я – вам.

Жила-была дружная компания. Все друг другу помогали. Ну и работа, конечно, спорилась. Не нахвалятся на них:

– Ах, какие они прекрасные!

– Какая изумительная точность!

– Какая непревзойдённая работа!

Словом, похвалам не было конца и меры. Хвалили все, всегда и всюду. И хвалимые заслуживали этого. Но, к сожалению, не всем и не всегда похвала идёт впрок. Случается, что те, кого хвалят, начинают важничать. Даже пререкаться и спорить, к кому из них главным образом относится похвала, адресованная всем. Так случается иногда. Да-да. Бывают такие, которым всё или очень многое хочется присвоить. Не спорьте, вы можете найти такие примеры.

Найдёте вы их или нет – дело вашей наблюдательности. Только в данной компании именно так и случилось.

Размещалась компания очень продуманно и компактно в прочном и надёжном объединении. Оно состояло из винтиков, осей, стрелок, пружины, заводной головки и многих других частей механизма, названного Часы.

– Когда нас хвалят, то судят по мне, – начала Часовая стрелка.

– По тебе? – удивилась Минутная стрелка. – Как можно судить по тебе, если ты делаешь всего два оборота в сутки? И не всё ли равно, дошла ты до двенадцати или не дошла? Двенадцать часов наступает, как только я, Минутная стрелка, одним скачком окажусь в верхней точке циферблата.

Так продолговатая Минутная стрелка с первых же слов заставила замолчать меньшую по размеру родную сестру.

– Тик-тик-тик, – застрекотала громче, чем обычно, Секундная стрелка. Она была самая маленькая, появившаяся на свет позднее своих сестёр: – Если уж говорить о точности, то секундная точность – я.

– Ха-ха! – засмеялись Главные оси. – А скажите-ка, непревзойдённые в своей хвастливости сёстры, кто вас водит? Не мы ли, Главные оси? Не мы ли, работающие в тени, заслужили шумный успех Часам?

– Вы водите стрелки? Это очень мило, – вмешался раздосадованный Циферблат. – А кто водит вас? Кто вас приводит в движение, не бригада ли Шестерён? Будьте благоразумны, Оси. Не выпячивайтесь, берите пример с меня. Я с горечью молчу, хотя и знаю, что лицо Часов – это Циферблат. Попробуйте без Циферблата узнать, который час.

Шестерни, самая дружная бригада в Часах, не стали спорить. Они великолепно сознавали своё передаточное назначение от Пружины к Стрелкам. Шестерни решили устыдить Циферблат:

– Будет тебе, Циферблат, оберегая наше достоинство, восхвалять себя. Шестерни не нуждаются в рекламе.

И всё-таки заявили:

– Без нас нигде не обходятся. Мы главная и ведущая сила.

– Ведомая, а не ведущая, – гулко прогремел Барабан. – Веду всех вас я. Я… и моя Пружина.

– «Я и моя Пружина»! Ну и ну! – прозвенела металлическим звонким голосом Пружина. – Может быть, «Пружина и мой Барабан»? Если рассуждать по-барабаньи, то паршивая консервная банка важнее консервов в ней. И не пар в котле паровоза, а сам по себе котёл ведёт паровоз. Нет уж, я, часовая Пружина, – сердце Часов, я их двигатель.

Спорщики ждали, что сейчас в пререкания вступит заводная Головка. Она так и сделала.

– Вы правы, Пружина, – начала издалека заводная Головка, – пар толкает поршни паровой машины, а котёл – всего лишь кабинет этого магната. Но ведь сила-то пара – от огня, как и твоя, Пружина. Огонь, породивший тебя в мартеновской печи, передал твоему стальному телу упругость, а энергию даю тебе я. Именно я завожу тебя на целые сутки.

Посинев от этих слов, Пружина умолкла и затаила обиду в глубине Барабана. О, если б она могла выбраться из своей темницы, распрямиться во всю длину и доказать, что в Часах она самая длинная. Но сделать это было нельзя. Пришлось молча мириться с заточением и слушать гордеца Баланса.

– Часы, – кружась взад и вперёд, вытикивал Баланс, – невозможны без меня, славного потомка маятника… Тик-так-тик! Я, и только я, дозирую десятые, сотые и даже тысячные доли секунд. Я сын Вселенной, я брат планет. Я бесконечно точная механика! Остановись я – пропали Часы, – захлёбываясь, кричал Баланс. – Тик-так-тик! Я, а не Пружина, – тиктакающее сердце Часов! Я…

– Довольно, – перебил тиктакающую болтовню Баланса Корпус Часов. – Не скажешь ли ты, кто вам всем позволил назваться Часами? Мне кажется, тот, кто собрал вас в себе воедино! Моим именем называется целый цех – корпусный цех. Я бываю золотым, значит, главным в цене Часов.

– Постыдитесь, – послышался мягкий голос тончайшего часового Масла. – Все вы нужны друг другу. Каждый из вас необходим Часам. Даже маленькая Шайба в Балансе, уравновешивающая его, помогающая ему, и та незаменима на своём месте.

– Шайба? – воскликнул Баланс. – Этот лишай на моём теле? Таких ничтожеств в одной спичечной коробке поместится миллион. Долой эту бездельницу, дармоедку! – кричал, разъярившись, Баланс и сделал настолько резкое движение, что Шайба, как пылинка, слетела с его бока.

Надо сказать правду, бедняга недостаточно хорошо была прикреплена на заводе. И ещё одна маленькая подробность, казалось бы, совсем незначительная деталь. С Шайбой пропала всего лишь одна сотая доля секунды. Но за двадцать четыре часа их сумма составляет четырнадцать минут. Почти четверть часа. А это уже принимается во внимание при опоздании, которое и произошло с владельцем часов Володей Кораблёвым.

– Как же это так, Кораблёв? – строго спросил учитель.

Володя сослался на часы.

– Странно, – сказал учитель. – Твои часы всегда ставились в пример, как и ты… Очень странно.

И учитель попросил Володю проверить часы. Проверка принесла неожиданный результат. В первый день часы не отставали, а забегали вперёд. На другой день вели себя более или менее правильно. А на третий снова отстали. Учитель объяснил это тем, что одну ночь часы лежали, другую висели на стене, а на третий день находились на руке. Хорошо знакомый с техникой учитель принялся было регулировать часы. Напрасно! Вышвырнутая Балансом Шайба нарушила равновесие. А увидеть её простым глазом учитель не мог.

– Грош цена твоим часам, – услышали знаменитые Часы приговор друзей Володи.

– Да, – грустно признал Володя. – Мне не нужны такие часы.

Каково было услышать это Стрелкам, Циферблату, Пружине, Маятнику – всей честно́й компании, привыкшей к похвалам! Как ни грустно, но их слава ушла вместе с незаметной маленькой Шайбой.

– Ничтожный хвастун, – набросилась на Баланса Пружина. – Тебе доверили регулировать часовой механизм, охранять бег Стрелок, движение Шестерён. А ты, занимая такой важный пост, пренебрёг своей помощницей Шайбой. Ты подвёл всех нас. Негодный регулятор, вот ты кто!

– Паршивая овца портит всё стадо, – поддержал Корпус Пружину.

До чего же беспощадно все критиковали переставший правильно балансировать Баланс! И хотя Баланс произнёс речь, полную раскаяния, исправить своей ошибки он не мог. Как обидно! Конец похвалам и дружным делам. Теперь на свалку!

Но нет, учитель решил спасти хорошие Часы и вернул их на завод. Точный микроскоп помог контролёру. Баланс был извлечён тонким пинцетом, и найденная Шайба водворена на место. Часы снова пошли безукоризненно точно. А довольный учитель придумал и потом рассказал своим ученикам эту сказку, которая, нам кажется, не только о Часах.

Впрочем, вам виднее.

Жил-был на свете дотошный мальчик. Всё-то ему хотелось понять, до всего дознаться.

Залюбовался как-то дотошный мальчик ярким светом электрической лампочки и спрашивает её:

– Скажи, милая лампочка, как ты горишь? Кто тебя зажигает?

А та улыбнулась и ответила:

– Солнышко!

Не поверил мальчик лампочке.

– Не может быть! Стекляшки, которые на улице валяются, те солнышком горят – от солнышка сверкают. Луна тоже солнышком светла. Тоже от него отсвечивает. А чтобы солнышко лампочке свет давало – этому никто не поверит. Я ведь уже почти пятиклассник, – говорит мальчик. – Я уже очень много в школе узнал. Зачем ты меня обманываешь, лампочка?

– Как же я тебя могу обманывать, если я такая светлая, яркая, электрическая? – отвечает лампочка. – А коли ты без пяти минут пятиклассник, да ещё дотошный, тогда сам узнай, чем я горю и как. Кто мне мой свет даёт.

Обиделась лампочка на мальчика, что он ей не поверил, и… погасла.

Задумался мальчик. Долго думал, а потом решил в дорогу отправиться – вдоль электрических проводов, по которым электричество в дом приходит.

Шёл он так, шёл и дошёл до электрической станции. Переступил порог и увидел большую-пребольшую электрическую машину. Так-то она быстро крутится, только гул стоит: у-у-у-у-у-у…

– Здравствуйте, электрическая машина! Это вы электрическим лампочкам свет даёте?

– Я, – отвечает машина, – да только не совсем я. Потому что не сама по себе кручусь – меня водяная турбина крутит.

Добрался дотошный мальчик до водяной турбины. Поприветствовал её и задал тот же вопрос.

Турбина ответила:

– И я ведь не сама по себе кручусь. Меня вода крутит. Падает вода на мои лопасти и заставляет крутиться. Значит, вода есть главная сила, которая вырабатывает электричество.

Не будь мальчик таким дотошным, он бы на этом и успокоился: вода водяную турбину крутит; турбина – электрическую машину; электрическая машина электрический ток вырабатывает. Всё ясно? А ему хотелось знать, что скажет вода.

Поднялся он на высокую плотину большого пруда и спрашивает:

– Значит, это вы, большой пруд, нам электричество даёте?

А пруд заволновался голубой доброй волной и ответил:

– Моя вода с высоты на лопасти турбины падает и турбину крутит… Только воду мне мать-река посылает. У неё и надо спросить…

Пришёл мальчик к реке, поклонился ей и спросил, как она своему сыну – большому пруду – воду копит и откуда воду берёт.

И река ответила:

– Беру я воду от малых моих рек-сестёр и ручьёв-братьев. А сёстры-реки и ручьи-братья дождевыми тучами полнятся. У тучи спроси, откуда она дождь берёт, которым реки питает.

Задумался снова дотошный мальчик, а потом решил и с тучами поговорить.

Тучи на высоких горах ночуют. Нелёгок путь на вершину горы. А что сделаешь – надо дело до конца доводить. Долез мальчик до вершины горы и вежливо спросил тучу:

– Скажите, пожалуйста, глубокоуважаемая туча, откуда у вас дождик? Кто вам его даёт?

– Солнышко, – отвечает туча. – Оно мне дождик даёт.

Удивился дотошный мальчик: как это может раскалённое солнце туче воду давать, а спросить постеснялся.

Не стала туча ждать, пока мальчик ей новый вопрос задаст. Сама заговорила:

– Солнышко из морей, из океанов своими горячими лучами воду выпаривает и в тучи собирает… А тучи ходят по белому свету и дождём проливаются. Дождём проливаются – ручьи, реки полнят. Вода электрическую машину крутит – ток вырабатывает. Электрический ток по проводам в дом приходит. Приходит и тоненькую нить лампочки досветла нагревает…

Вот и всё.

Пришёл мальчик домой и сказал электрической лампочке:

– Извини меня, теперь я знаю, отчего ты горишь и чем светишь.

Лампочка снова загорелась ярким светом, а солнце, заглянув в окно, сказало:

– Вот и хорошо, что ты узнал, как моя правнучка горит и чем она светит. Всегда будь таким дотошным. До всего доискивайся и все тайны до последнего узелка развязывай…

Игорь Дмитриевич в издательском просторечии числился оформителем. Для меня же он был и остаётся чародеем кисти, посвящённой детям. Его рисунки к рассказам и сказкам можно было подолгу рассматривать, разглядывать, словно разговаривать с ними.

Он как-то заметил мне:

– Хороший рисунок, картина, сказка, танец или песня удивительно схожи между собой. Сходность, суть в них одна, да не всем дана разгадка их загадки.

И как бы подтверждая это, он рассказал:

– Лет с четырёх я начал рисовать маму, папу, чайную посуду, дома, столы, собаку, фей, ведьм, грузовики… Всё, что было в поле зрения и воображения. Мне нравилось моё художество-убожество.

– И это логично, – перебил и пояснил я, – мне тоже казалась верхом совершенства моя рифмованная болтовня: «На порожке кошка ложкой ест окрошку из лукошка».

Художник расхохотался и продолжал:

– А потом, в десять лет мне казалась перлом искусства нарисованная ящерица, живущая в подаренном отцом террариуме. Папа, гравёр по профессии, назвал мою акварель цветной фотографией и очень сожалел, что в рисунке нет моего отношения к ящерице.

– То есть? – не понял я.

– То есть, Игорёк, ты не выразил своего сочувствия к узнице, которую весной собираешься выпустить из её стеклянной тюрьмы.

Об этом и напомнил отец, посоветовав мне побыть страдающей ящерицей. И я стал ею.

– Каким образом? – удивился я.

– Тем же, как и писатели перевоплощаются в своих персонажей. Плачут их слезами, любят, радуются или горюют вместе с ними. И тогда я «переселился» в террариум и стал беззащитной ящерицей.

– Вы серьёзно, Игорь Дмитриевич?

– Более чем серьёзно. Я жил ею в добром десятке рисунков. Я стоял ею на задних лапках у металлической колонки террариума и жаловался солнечному лучу. Был и другой вариант. Она передними лапками утирала слёзы, которые, поймите правильно, капали на мою палитру из моих глаз. А весной я сфантазировал моё счастливое преображение в торжествующую ящерицу. Она, воздев руки-лапки к солнцу, ликовала на пне.

Кажется, слушая Баранова, я тоже преображался в радостную ящерицу.

– Конечно, – продолжал Баранов, – знатоки-анималисты, рисующие животных, назвали бы мой акварельный цикл ерундой и на́думью. А папа сказал, что во мне просыпается мыслящий, чувствующий художник. И для проверки он отослал в окантовке мой «крик души» на выставку детских рисунков.

– Что сказали там?

– Там наградили меня тремя подарочными коробками. Одна с тюбиками дорогих акварельных красок, другая с колонковыми кисточками. В третьей большой коробке была именная лупа с выгравированной на её ручке надписью: «Не пренебрегай деталями».

Добавлю, что, став профессиональным художником, Игорь Дмитриевич сделался настоящим соавтором детских книг, выразительно и точно досказывая неизвестное детскому разуму.

– Легко сказать «довообрази», – говаривал Игорь Дмитриевич. – Не всякому «довоображению», особенно дошкольному, дано увидеть, что стоит за словами гейзер, шарманка, кенгуру, северное сияние…

Побывав несчастной ящерицей, он не оставит коня без подков, петуха без шпор, не нарисует осла с заячьими ушами. Он знает: дети очень придирчивы, особенно сельские. Они замечают малейшее отсутствие на рисунке чего-либо… например, здравого смысла… у избы без трубы или с трубой ниже деревянного резного конька.

Не оттого ли часты в книжках несуразные рисунки «под детей», что не научились сочувствовать тем, кого и для кого рисуют?

На лесной опушке, в небольшой деревушке жил Ваня. Дурачком он не был, но и умником не слыл. Пришло Ване время за дело браться – мастерство по сердцу выбирать. А какое мастерство ему по сердцу, он не знает.

Тогда ему отец говорит:

– Иди, сынок, в лес. Лес, Ваня, семьсот семьдесят семь лесных мастеров знает. Вот и увидишь, каким тебе мастером быть.

Не поверил Ваня, что лес семьсот семьдесят семь мастеров знает, потому как сам-то он знал только одного лесного мастера – дровосека. Не послушал отца и не пошёл в лес.

А в этом году лес именинником был. Он раз в сто лет именины справлял. Потому что жизнь у леса – не одна тысяча лет, и каждый год рождения справлять – большой расход.

Как-то проснулся Ваня до солнышка. Не сам встал, а скамейка его разбудила, на которой он спал.

– Вставай, – говорит, – Ваня, с меня. Я в лес пойду.

– Это ещё что такое? Зачем ты в лес?

А скамейка ему:

– Сегодня, – говорит, – в лесу праздник. Именины, день рождения и всё прочее. Лес свою деревянную родню собирает. И потому как я тоже деревянная, его кровная племянница, непременно должна идти.

Сказала так скамейка и быстрёхонько на своих четырёх ножках побежала в лес.

Ваня глазам не верит. Только за скамейкой и стол, и стулья в лес собираться стали. Поторапливают Ванину семью:

– Скорей чай пейте, пока мы не ушли.

Отец, мать, дедушка с бабушкой торопятся – пьют-едят, ложки моют, посуду, утварь деревянную трут, глянец наводят. Потому как им на именинах неряхами нельзя показаться.

Ну хорошо. Вымытые чашки, ложки на стол уставились, берёзовый веник за ножку стола увязался, а бочки, кадушки, лохань сами по себе за столом покатились. Колода дубовая долблёная, из которой скотину поили, и тесовые ворота вместе с корытами и коромыслами на телегу грузиться стали. А баня с колодезным журавлём на санях решили ехать. Те хоть и скрипят, трещат по летней поре, а везут. Своя ноша не тянет.

Глядит Ваня – всё деревянное имущество на именины в лес собирается. И старуха-изба тоже начинает отряхиваться да охорашиваться. Изба у Ваниной бабки шаль кашемировую поверх крыши надеть выпросила, потом два нижних венца вместо катков под себя подложила и покатилась на них к лесу.

Видит Ваня – на дворе одна печь да самовар остались, да и те попутчиков подыскивают в лес ехать.

– А ты-то, кирпичная печь с медным самоваром, какая лесу родня? – спрашивает Ваня. – Вы-то ведь не в лесу родились.

– Так-то оно так, – отвечает печь. – Не в лесу родились, только лесным теплом хлебы печём, щи варим, чай греем.

Совсем тут Ваня умнеть начал. «Не пойти ли, – думает, – и мне?» Только он подумал это, лапти его сами в лес повели.

– Пойдём, пойдём, Ванечка. Нам по пути. Мы ведь как-никак лесные племянники. В лесу на липе лубом росли, из лесу лыком пришли, лаптями стали.

Сказали так и повели Ваню в лес. Вывели его на широкую дорогу, а по дороге видимо-невидимо гостей к лесу направляется. И лодки плывут, и мельницы идут, мосты шагают, балалайки с гитарами, скрипки друг дружку обгоняют… Корзины, плетни, катки, вальки, колодки для хомутов, дорогая резная мебель – лакированная, полированная, редкие меха, куньи воротники, скипидар, дёготь, смола, пихтовое масло, кедровые орехи, целебные корни-травы…

Тысяча тысяч гостей со всех волостей: лесовальной, лесопильной, смолокуренной, плотницкой, охотницкой, тележной, санниковой, столярной, дегтярной, мебельной, корабельно-лодочной, литейно-модельной, токарно-резной… Семьсот семьдесят семь лесных мастеров.

Вечером пир на большой лесной поляне начался. И Ваню позвали.

– Приглядывайся, – говорит лес. – Может, семьсот семьдесят восьмым моим мастером станешь.

Весело пир пошёл. Сосны хорошей смолы дали. Факелы зажгли. Лесная мурава зелёный ковер на поляне разостлала. Тысячи соловьёв прилетели именинника славить. Хором пели. Зайцы, белки, ежи скоморошничали, представленье представляли.

Потом снедь лесную начали подавать. Солёные, варёные грибы. Грибы жареные, дичь разную: куропаток, тетеревов, глухарей, рябчиков. С брусникой, клюквой, княженикой-ягодой. Лесным диким мёдом запивали, кедровым орехом заедали, свежей лесной малиной-смородиной закусывали.

И чего-чего только на том пиру не было, каких лесных съестных припасов не подано! Понял Ваня, что за дары в себе лес таит, каких лесных мастеров он требует, и задумался.

Долго ли, коротко ли думал Ваня, только стал он новым, семьсот семьдесят восьмым лесным мастером. А каким – про то сказка не сказывает, и я сказать не могу.

У других поспрошайте.

Где и когда жил дедушка Само, никто не знает.

Только сказывают, что он на всех заводах переработал, на всех рудниках перебывал. Доменное дело знал и в сталеварском рукомесле тоже понимал. И уголь жёг, и листы плющил, булат ковал и руду добывал. Никакое дело из рук у него не валилось. Всё мог. Даже свою смерть подковал. Как она за ним ни гонялась, а догнать не могла. Подковы тяжёлые мешали. На обе ноги хромала. И по этой причине дедушка Само жил, пока ему не надоело.

Хорошо жил дедушка Само. Для людей. Не для всех, скажем, а только для честных. И особенно для тех, у кого руки не бездумно работали, а с головой совет держали. Искали, что и как сделать скорее, легче и лучше.

Увидит Само трудового человека – обязательно наградит.

Придёт к нему, скажем, стариком-странничком или старушечкой-веселушечкой, а то и козлом пожалует или скворцом залетит. Ему что? Он даже свиристельным сверчком мог в дом заползти – счастье принести.

А счастье приносил он особенное. Трудовое. Рабочее.

Копает, скажем, старик землю лопатой. Из сил выбивается. Явится к нему дедушка Само и начнёт тары-бары-растабары… О том да о сём. А потом шепнёт тайное слово лопате и скажет: «Будь, как я». Только его и видели. Сорокой улетит или там паром растает. А лопата от этого самокопной станет. Сама по себе землю копает. Копает и куда надо откидывает.

У старика глаза на лоб лезут, а лопата за десятерых огород вскапывает, борозды проводит – работы требует.

Или, скажем, рубит парень лес топором. Старается. Свою силу пересилить хочет. Вдруг прилетит к нему дятел, сядет на топор да крикнет: «Будь, как я!» И нет дятла. А топор саморубным обёртывается. Сам рубит. Только указывай, в каком месте рубить, какое дерево валить.

Так и во всяком деле.

Пала как-то лошадь, на которой рудобоев сын из горы руду на домну возил. Сгинуть семье. Не на что лошадь купить. И вдруг бездомная собака прибегает. Пролаяла что-то такое телеге, а потом тявкнула: «Будь, как я».

Глядит рудобоев сын – не стало собачки, а телега сама собой самоходно пошла. Даже приказывать не надо. Мысленно управляется. Куда замыслил человек – туда и поворачивает. Мало того, когда надо – сама с себя самосвально руду сваливает.

Много таких случаев в наших местах было. Где только появится дедушка Само, какому рабочему инструменту своё имя передаст, этот инструмент сам собой работать начинает. Даже станки саморезные появились. Пилы самопильные. Лодки-самоходки. Печи-самоварки. Стой да приказывай. Печи сами шихту заваливают, сами выпуск стали производят.

На что корыто, в котором бельё стирают, и то дедушка Само одной старухе самостирным сделал. Кидай только в него рубахи, а оно выстирает и отожмёт.

И всё бы хорошо было, коли б ржа топор да лопату не съедала, коли б гниль корыто не губила, коли б время печи не рушило, телеги не изъезжало.

Пришла пора – не стало дедушки Само. Износились его самоделы-самоходы. Некому было тайное слово сказать и «будь, как я» вымолвить. Осталась только сказка про дедушку Само. Эта – которую я рассказываю.

Долго она хорошей надеждой народ тешила, а с годами небылью обросла. Пустословицей стала. Редко-редко какой старик другой раз навеселе её внучатам перескажет. Один посмеётся, другой не поверит, а третий в правое ухо впустит, в ноздрю выпустит.

Только не все внуки такими были. Нашлись ушастые да головастые. Думать стали, разговоры разговаривать.

– Не зря, – говорят, – в народе такая сказка жила. Для чего-то она сказывалась.

Охота стала головастым внукам самокопной лопатой покопать, на самоходной телеге поездить, на самоточном станке поточить.

Задумались молодцы.

Одни стали волшебное слово дедушки Само искать, а другие – самые головастые – в сказке подсказку увидели. Не стали тайного слова добиваться. Голову да руки к сказке-подсказке припрягли и не ошиблись.

Сама собой лопата копать стала. Самопашные плуги в поле вышли. Без коня, без лошади. И мало того – летать начали. Самолётом летательную машину назвали. Самоточный станок самоточкой нарекли. Самобеглую коляску – самокатом. Самовязную машину – самовязкой. Самосвальную машину – самосвалом… И только ли это? Многое другое именем дедушки Само начинается.

Учёные люди, словесных дел мастера, может быть, всё это и по-другому рассудят. Только не надо им сказку оспаривать. Пускай она живёт. Душу веселит, сердце греет да уральских стариков славит, которые в муках мученических, в непосильных трудах эту сказку выдумали и легкокрылой надеждой-роздумью о машине-помощнице жить заставили…

Пускай живёт. Может быть, она ещё не к одной новой машине имя дедушки Само приставит.

Старик из уральских старателей-золотоискателей минувших и давних лет рассказал эту историю про Тухлявое болотце так.

Не родился ещё такой краснобай, который про наш Урал мог бы все были-небыли пересказать. Потому что чуть не каждый день новые чудеса. Край такой. Пойдёшь по грибы – найдёшь золото. И следопытство у нас не просто так, а в крови. Наследственно. С малых лет. Другой пока ещё ни «а», ни «бэ», ни «кукареку», а уж присматривается. Ищет. Тетеревиное перо найдёт – и то без внимания не оставляет. А уж про всякие другие находки и говорить нечего. Если разобраться, так и самый захудалый цветок зря не цветёт, и сорока попусту не прострекочет. И настоящие искатели во всё это вникают.

Таким вот и рос Васятка Копейкин. При бабушке Авдотье жил в старом доме, что возле Тухлявого болотца. Бабка у Васятки была сильно ногами слаба, а умом до того светла, что половина округи к ней за советами ходила. И лечила она к тому же. По старым распорядкам такую бы к ведьмам надо было приписать или уж, самое малое, в знахарках числить. А её в народной медицине прославляют. И от кашля у неё верная трава, и от головокружения грибной настой… И всякая разная всячина, вплоть до змеиного яда, до пчелиного укуса.

Лечила добрых людей бабушка Авдотья. Себя только вылечить не могла. Круглый год сиднем сидела. В огород на коляске ездила. Коляской её Москва наградила. За травы. За корни. А травы-корни ей внук искал. Она рассказывала, что, как и где, а он собирал целебные богатства да ещё новое открывал. Не нарадуется на него бабушка, да и соседи хвалили парня. Не все, конечно.

В посёлке жил другой искатель-открыватель. Гаврик Козырев. Большого замаха парняга. Во сне знатные клады земли видел. Не жалел ног на розыски. Собачонка его, бывало, язык высунет от усталости, а он её дальше тянет. И где только не побывал Гаврик Козырев, а ничего такого не открыл, не нашёл. А хотелось. И так-то хотелось, что сам себя готов наизнанку вывернуть, лишь бы клад. И не просто там известняк, скажем, или краситель какой, а нефть, изумрудные россыпи и, на худой конец, каменный уголь…

Зачем на мелочь себя разменивать, медвежью берлогу находить или, того смешнее, лечебные корни выкапывать, как Васятка Копейкин? Одна фамилия что стоит. Живая метка. Копейкин, он и есть Копейкин, а не Пятаков. Не Гривенников. То ли дело Гаврила Козырев!

Ходит козырем Гаврик Козырев, отцу-матери золотые горы сулит. А Васятка Копейкин своим грошовым делом занят. Во всё вникает, всё узнает, на ус мотает, с уса на ум-разум перематывает. Раздумывает. Прикидывает. Соображает.

Как-то старик-лесник совсем неподходящую побывальщину про Тухлявое болотце Васятке рассказал. Рассказал, будто в древней-предревней давности сюда золоторогий хромой олень бегал. Ногу лечил. Волшебно рассказывал лесник. Нараспев.

А потом как-то старушонка одна тоже небыль прошамкала. Опять про то же болотце. Будто не один олень, а и прочая недужная лесная живность исцелялась.

Смешно. И верить не верится. И выбросить из головы жалко. А тут ещё пастух подвернулся. Одно на одно. Рассказал он, как у него в стаде корова обезножела и как она в Тухлявое болотце рывом рвалась, от стада убегала и вроде того хромого оленя в его тухлявой жиже-грязи нежилась.

– Неужели правда? – удивляется Васятка.

А пастух ему:

– Да вон же она, комолая. Раньше еле ноги таскала, а теперь хоть паши на ней.

Услышал такое Васятка и к Гаврику Козыреву побежал. Рассказал ему про чудеса на болотце и спросил:

– А вдруг это сущая правда?

Громко расхохотался Гаврюшка Козырев, сказал:

– Эх вы, Копейкины-Полушкины… Грошевики. Из своей болотной грязи вылезти не можете, пустобрёхам разным верите… – и пошёл-пошёл всякие обидные слова говорить.

А Васятка не слушает, о своём думает.

Думал он, думал и придумал так, что чуть не задохнулся от радости. К бабушке побежал и рассказал ей всё, начиная с золотого оленя, и стал её упрашивать:

– Давай, бабонька, я болотной жижи-грязи в большую кадушку натаскаю, а ты ноги свои в неё ставь. И вдруг да…

– Попытка – не пытка, – говорит бабушка. – Давай.

День лечит в болотной грязи свои ноги бабушка Авдотья. Другой лечит. Ничем-ничего. Но про себя думает, что грязь – не мазь. Терпеть надо. Олень не один день на болото ходил. И комолая корова тоже не одну неделю туда бегала.

Прошло сколько-то не так уж мало дней, тепло бабушка почуяла в своих ногах, а через месяц – силу. Сама из кадушки ноги выпростала и по горнице пошла.

Вскрикнул Васятка. На колени пал перед бабушкой. Обнял её. Болотную жижу слезами омывает. И бабушка тоже сквозь своё счастье ревмя ревёт. Не только ходячим ногам радуется, зрячим умом своего внука любуется. Себя в нём видит. А потом…

А потом всё как по писаному пошло. Учёные на Тухлявое болотце понаехали. Не сказку о златорогом олене проверять, не на комолую корову дивиться, – когда на глазах у всех сидячая Васяткина бабушка на своих ногах за грибами ходит.

Расчистили болотце, застолбили, оградой обнесли. Дома стали подыматься. И выросла богатая народная здравница. Славное название ей дали, а в народе её по-старому зовут – Тухлявое болотце. И кто ни приезжает сюда, чтобы свои недуги в болотце оставить, хорошую молву о Васятке Копейкине увозит.

А недавно один хороший мастер, что здесь ноги себе вернул, порешил эту быль-небыль красками пересказать. Редкой сказочной росписью стены надумал разукрасить. Никого его даровитая кисть не обошла. Всем место нашлось. И золоторогому оленю на болотце. И комолой корове. И доброй бабушке Авдотье. И, само собой, старательному следопыту Васе Копейкину…

Это был старый, тупой, неизвестно откуда появившийся Топор. К тому же он страдал забывчивостью, так как у него отшибли память, когда дробили им камень в щебень. Известно, что всякое применение инструмента не по назначению даёт плохие результаты. Так и тут. Топор даже плохо слышал. И художнику пришлось кричать, разговаривая с ним. А так как дело происходило летом и окна мастерской живописца были открыты, то вскоре все узнали о невзгодах мастера, у которого почему-то поблёкли краски, высохли кисти и не слушаются руки. Прежде он рисовал картины, которые радовали людей. А сейчас?.. Отчаявшись, он издевательски бросил Топору:

– Не тебя ли, никчёмный, без роду без племени, изобразить мне?

– Ох-ох-ах, зря вы так, – закряхтел Топор. – Ваш отец, редкий знаток былей-небылей и прекрасный столяр, рассказал бы обо мне много интересного. Кстати, где он теперь?

– Вот именно, что прекрасный столяр. Не тебе чета. Его есть за что ценить. Он переехал куда-то. Да это к делу не относится.

– Как знать, как знать, – проскрипел с порога Топор.

– О чём ты?

– Да вот прикидываю, в чём секрет, найти бы ответ. Почему кисти ощетинились, разобиделись и рисовальщик невесел, места не находит из-за ерундовой ерунды на своей картине.

– Ну, знаешь, не тебе, заброшенный, страхолюдина безродная, о красоте судить.

На том разговор и кончился. А на другой день в мастерской началось столпотворение. У дверей собрались глубоко обиженные столярные инструменты.

Первым пришло Долото. Оно пожаловало со своими сёстрами: худенькой плоской и упитанной полукруглой Стамесками. Представившись хозяину, Долото назвалось старшим сыном знаменитого Топора.

– Правда ли, что это твои дети? – спросил художник. Топор на это даже не повёл расколотым топорищем.

– Позвольте мне. Невежество и незнание истории порождает нелепые вопросы, – заявило Долото, – поэтому замечу, что роду «безродного» моего отца ни много ни мало миллион лет. Давным-давно топор был первым и единственным орудием людей. Он служил и широким ножом-резаком, и пилой, и молотком, и сверлом. Прадед моего отца, Каменный Топор, был родным сыном палки и камня. У него появился сын Бронзовый Топор. От него-то и произошли Железный и, наконец, Стальной Топор. Такова в двух словах родословная моего отца, семье которого, не забудьте, миллион лет.

Старый Топор, стоявший в углу мастерской, напряг слух. И, кажется, прошептал: «Дети мои». А Долото продолжало:

– Когда появился на свет мой отец Стальной Топор, люди увидели, что, способный на многое, он не так ловок, чтоб долбить дерево. Его лезвие слишком широко, а топорище чрезмерно громоздко. Несподручно долбить им корыта, лодки, не говоря уж о мелких предметах. И люди задумались об удобном для долбления Топоре. Вскоре появилось я, Долото. Моё лезвие напоминает отцовское, но намного у́же, поэтому я проникаю в дерево глубже. Топорище превратилось в ручку.

– Да-да, это было именно так, к тому же у Долота отверстия точнее. Очень надёжный помощник, – послышалось из угла.

– А это мои дочери, – кивнул Топор на Стамесок.

– Очень приятно, – отозвался художник, делая наброски того, как от Топора произошло Долото.

В это время снова раздался звонок в передней. На пороге появился Рубанок. Он вкатился подобно автомобилю и, стараясь не касаться острым режущим лезвием паркета, обратился к художнику:

– Маэстро! А не хотите ли вы создать галерею столярных инструментов, начав с портрета моего папаши Топора?

– Как, он вам тоже папаша? – Художник пожал плечами. – Что между вами общего? Никакого сходства.

– Ничего общего? – усмехнулся Рубанок. – Это на первый, поверхностный взгляд, но попробуйте заглянуть вглубь… Да, в Академии художеств вам преподавали историю искусств, но история техники, извините, для вас – тёмный лес. А я помню себя с самого раннего детства.

Прежде мой отец Топор не только рубил деревья, но и отёсывал их. Отёсывал более или менее гладко, однако со временем стали нужны очень гладкие бруски и доски. Тут-то и появился я. Вглядитесь в меня внимательнее, – моё стальное железко не что иное, как топор, вставленный в деревянную колодку. И, закрепив лезвие клином, люди принялись строгать новым инструментом.

Рубанок попросил карандаш и набросал для ясности свой автопортрет в разрезе, а затем попросил разрешения пригласить братьев.

– Шерхебель! – представился один из них. – Я тоже, как и Рубанок, предназначен для остругивания. Но для чернового, подготовительного. – Сказав так, он для убедительности показал свой чуть загнутый, заточенный полукругом язык. – Пусть мой стальной язык грубоват, но есть и у меня заслуги в столярном деле. Я первым снимаю черновую стружку. Как бы ты, Рубанок, строгал без меня? Ты притупился бы на первой же доске.

Рубанок не спорил.

– Фуганок, имею честь, – отрекомендовался третий из братьев строгающих столярных инструментов. Элегантный, с фигурной ореховой ручкой, двойным острым железком и хорошо отполированной колодкой, Фуганок сказал: – Я создан для чистовой работы. Я устраняю все погрешности, допущенные моим братом Рубанком, выравниваю бугорки и ложбинки. Я фугую с предельной точностью. Шерхебель начинает остругивание, Рубанок продолжает его. А я – завершаю.

– А я шлифую доски до зеркального блеска, – пропищал кто-то очень тоненьким голоском, – моё имя Шлифтик. За тонкую шелковистую стружку моя сестричка Наградка зовет меня Стружо́к. Наградка не смогла прийти, столяр как раз делает ей сложные пропилы, не доходящие до краёв доски.

Необычайно острое железко Шлифтика чуть-чуть выглядывало из прорези.

Снова звонок. Снова появились посетители. Они вошли, кружась, целой оравой.

Художник схватился за голову. Это были Свёрла, Буравы, Перки. Это была весёлая семья сверлящих инструментов.

– И вы все дети Топора? Это начинает быть забавным, – рассмеялся художник. – Я вас слушаю, доказывайте своё родство.

В мастерской уже не хватало стульев, да и опасно было сажать на них вращающиеся Свёрла и Перки. Такие непоседы живо пробуравят сиденья.

– Судите сами, – ответило за всех Сверло. – Долото признано вами сыном Топора. Я же – Долото, заточенное по-особому и кружащееся, приводимое во вращение Коловоротом, так же, как Перки, Бурав и вот эти Буравчики для сверления мелких отверстий.

Тем временем к Топору возвращалась память. Такое обилие знакомых голосов разбудило в нём приятные воспоминания, как в праздничные дни все его дети, внуки, племянники собирались у него. Прикрыв глаза, художник тоже думал о своём.

Но тут вбежали Пилы.

– Здравствуй, папочка, – взвизгнула Поперечная пила, приникая к стальной щеке Топора.

– Тебя и не узнать! – начал было Топор. – Давненько…

Ему не дали договорить Продольная пила и Ножовка, каждая чмокала его в щёку.

– Ну нет уж! Пилы не ваши дочери, совсем не похожи! – развёл руками художник. – Однако Топор так образован и сведущ, что, может быть, назовёт их своими племянницами! – Художник явно насмешничал.

– Да нет, нет, – не отступал Топор. – Это мои кровные дочери.

Тут все заметили, что у Топора окончательно восстановилась память и он принялся отрубать предельно чёткие фразы.

– В глубокой древности мне приходилось не только колоть и отёсывать дерево, но и перерубать его поперёк. Это делалось при помощи моего острого носка. Трудно представить, сколько нужно было усилий. Долго думали люди, прежде чем догадались, что при маленьком, очень-очень тонком врубе можно перерубить дерево быстрее и легче, если сотни маленьких острых носков соединить в один инструмент. Пилой назвали новый инструмент.

Художник внимательно посмотрел на Пилу и главным образом на её зубья. Каждое из них оказалось не чем иным, как уменьшенным острым носком Топора. А Топор продолжал:

– Каждый из зубьев пилы, вгрызаясь в дерево, вырубает из него мельчайшие щепочки, которые лучше назвать опилками. Происходит массовое врубание, или пиление. А теперь скажите, не родными ли дочерьми я должен назвать их, будь они одноручными Ножовками, фигурными или выкружными, закреплёнными в деревянном станке, или небольшими Наградками? Их зубья режут, только если пилу-малютку двигать назад. Однако мы убедили и утомили художника, не станем больше мешать.

Столярные инструменты послушались и дружно отправились восвояси. Они шли длинной-предлинной вереницей, распевая переиначенную песенку про Синюю птицу: «Мы длинной вереницей идём за сказкой-птицей».

Топор, притворив за ними дверь, вернулся в угол к порогу. Художнику вспомнились слова отца о тупом топоре, который только раздражает и озлобляет. Пропадает радость, наслаждение от работы тупым топором. Уметь точить – целое искусство. Точить очень трудно. «Поэтому сначала, – говорил отец, – точить буду я, а потом постепенно научу тебя».

А разве не говорилось отцом: «сдружайся с топором»? Бывало, покажет мальчик отцу свои рисунки. Хорошим услышит похвалы и обязательно с добавкой: «И топора не бойся, сынок. Пусть он тебя боится и слушается. С топора всякий дельный человек начинается, а без топора и головастый грамотей в безруких растяпах ходит». Прикрыв глаза, видит художник, как отец сидит неподалёку на любимой табуретке. Зимой любуется шустрыми синицами-кузьками на кормушке за окном. Или рассказывает одну за другой лукавые сказки. Бывало, забавно шутит за ужином. А потом какая-то злая фея развела их. Слушать отца показалось неинтересным, советы его надоели. Постепенно сын перестал задавать вопросы, а потом даже отвечать своему отцу. Любимая опустевшая табуретка у окна по-прежнему ждала. Художник и не заметил, как её вынесли на чердак: просторнее, мол, будет. Уходя, она будто уговаривала какое-то испуганное существо: «Не бойся, ты уходишь не насовсем, он обязательно вернётся за тобой. А пока идём со мной на чердак, милая заброшенная Совесть».

Художник открыл глаза: «Привидится же такое. Не иначе сказок наслушался». Глядь – перед ним чудо наяву. Блестит остро наточенный Топор и смеётся: «С пробуждением вас! Никак чья-то Совесть проснулась». Глазам не верит художник, протёр их для пущей ясности, а Топор сияет, как новенький.

Выйдя в переднюю, он увидел отца в пальто, надевающим шапку.

– Будь здоров, мальчик мой, я приходил наточить топор, тебя-то не успел этому обучить…

– Ну нет уж, хватит уходов, папа. – И он крепко обнял отца.

И снова, как прежде, на расписной, высокой, с точёными ножками скамеечке сидит сказочно-кудрявый седой столяр, любуется синицами и снегирями за окном, а неподалёку увлечённо работает художник. Ему словно улыбаются краски и кисти. В перерывах он просит отца: «Поговори со мной» – и слышит: «Было это или не было, но есть поверье, что орудиями бога грома были каменные топоры. Разгневавшись, бог рубил и выкорчёвывал им огромные деревья. Иначе разве находили бы под выкорчёванными бурей деревьями каменные топоры? Нет, не зря крестьяне называли их громовыми стрелами». Или расскажет, как в древности жрецы приносили жертвы Топору, установленному на троне из агата: «Не удивляйся, мой мальчик, у египтян само слово бог изображали фигуркой – топором с рукояткой…»

О каждом инструменте есть своя сказка. Ими можно заслушаться. Но я должен и могу теперь, глядя на мольберт, закончить свою. Свою сказку счастливого старого Топора. А потому приглашаю вас на семейный ужин.

В огромной столярной мастерской посредине составлены верстаки, образующие длинный стол. В глубине на почётном месте сидит старый Стальной Топор, насаженный на новое топорище. Он поблёскивает отточенным остриём. На нём великолепно сшитый сюртук и галстук из щепок морёного дуба. За спиной Топора на стене в кленовых рамках изображены его предки: Каменный Топор и Бронзовый Топор.

По левую и правую стороны стола, заставленного яствами, сидят его дети и внуки. Рубанки, Фуганки, Шерхебели в жабо из стружек. Долото и Стамески красуются в выдолбленных ими из липы шляпах. Свёрла и Перки – в академических балетных пачках, присыпанных опилками. Они готовы к вращению в танцах и замерли в ожидании. И, наконец, шумное семейство Пил, ручки которых украшены браслетами и бантами.

– Это было очень трудно, – столяр взглянул на молчащего художника, – зато нарисовано так, что всякий, увидев этот «Семейный ужин», проникается уважением к древнейшим, но до сих пор необходимым инструментам. Ведь в каждом из них заключена своя сказка, порой ещё не рассказанная. Так что не верьте людям, которые говорят, что вымерли сказки и перестали существовать волшебники. Мы-то с вами знаем, что сказка вечна.

Пожалев одинокую старость заброшенного Топора, обиженного художником, сказка заставила детей вступиться за отца. А сказочный Топор отыскал на чердаке и вернул хозяину потерянную Совесть. Ведь она, как известно, ничем не заменима для счастья не только в сказках.