Провал, пылающий среди зеленого рассветного леса, окутанного инляндским туманом, был похож на распахнутый в агонии рот: с неровными краями, подернутыми белесой каймой пепла, с языком-огнем, поднимающимся над землей.

В дымке у ямы стояло несколько человек, одетых в траурные одежды. Две молодые женщины – одна из них со вдовьей фиолетовой лентой в светлых волосах – и женщина постарше, поддерживаемая бледным офицером, который так клонился вбок, что непонятно было, кто кого поддерживает. Находились здесь и другие мужчины, в том числе военные; был и служитель Триединого, уже отчитавший слово прощания. Двое солдат на веревках опустили в яму темный небольшой ящик – и огонь вдруг заревел, взметнувшись выше деревьев, будто снизу его раздуло мощным порывом ветра.

Отшатнулись все, кроме вдовы, стоявшей у края провала и что-то прижимавшей к груди. Пламя окутало ее, скрыв на мгновение, но не тронуло, отступив, – а она, тонкая, с отчаянием, плещущимся в голубых глазах, напряженная, как струна за миг до срыва, так и не двинулась с места. На секунду показалось, что она сама готова прыгнуть вниз, – но тут старшая женщина тихо и тревожно окликнула ее. Молодой офицер, тяжело шагнув вперед, взял овдовевшую за руку – и она вздрогнула, оглянулась, сказав что-то успокаивающее. Военный отступил, а женщина снова повернулась к огню.

К груди она прижимала платиновый брачный браслет, покрытый копотью, потеками застывшего пластика, ошметками человеческой плоти и запеченной кровью.

Марина

Огонь ревел, ворочался у моих ног, завораживал, успокаивал и утешал, целуя горящее лицо и трясущиеся руки, поднимаясь из кремационной ямы, что стала братской могилой для десятков солдат – тех, кого мы не смогли спасти, и тех, кого не успели довезти до замка Вейн.

Теперь она стала последним пристанищем для моего Люка. Для того, что от него осталось. Мы не могли рисковать, закрывая его останки в семейном склепе: маг Тиверс при освидетельствовании сообщил, что известны случаи, когда и фрагменты человеческих тел перерождались в мелкую нежить.

Я не хотела Люку такого посмертия.

Внутри у меня все было выжжено. Мертво. Я не ощущала ничего, кроме головокружения и звона в ушах, и звуки казались отдаленными, странными. Кремационный ящик полыхал красноватым пламенем, а я сжимала в руке брачный браслет Люка. Целые сутки, пока шли опись и следствие, медицинское и виталистическое освидетельствование и подтверждение того, что части руки и ноги действительно принадлежат мужу, я не могла заставить себя снова взглянуть на его останки.

Но когда солдаты уже несли ящик к огню, я приказала остановиться, подняла крышку и дрожащими пальцами содрала с переломанного запястья мужа браслет.

Я отступила от ямы, только когда сильнее закружилась голова, а в горле плеснуло желчью. Повернулась – родные и домочадцы Люка ждали меня: леди Шарлотта, прижавшаяся к Бернарду и невыносимо тусклая; Маргарета, пронзившая меня тяжелым обвиняющим взглядом. Дворецкий Ирвинс, Жак Леймин, капитан Осокин, несколько слуг и маг Тиверс.

Я подошла к леди Лотте и взяла ее под вторую руку. И мы, придавленные горем, медленно, тихо побрели сквозь рассеивающийся туман обратно к замку.

Эти сутки были страшными. Безжалостными. Наполненными болью. Неверием. Надеждой и отчаянием. Воспоминаниями и звуками его хриплого голоса, когда я вскидывалась на кровати – потому что казалось, что он стоит рядом и зовет меня, – ненавистью к себе и тяжелым, глухим, разъедающим душу пониманием, что это всё, что он действительно мертв.

Как я не свихнулась в первые часы после известия о его гибели, я не знаю.

Хотя нет, знаю. Меня спасла Пол.

Когда я вынырнула из темноты после обморока, в который упала, увидев то, что осталось от моего мужа, единственное, что я осознавала, – мне тяжело дышать. Тело было деревянным, сводило горло, и я застонала, пытаясь разглядеть происходящее вокруг.

– Марина Михайловна, не двигайтесь, – раздался голос нашего виталиста Росса Ольвера. Он держал меня за правую руку, склоняясь надо мной: темный, размытый силуэт. Кожу покалывало – сканировал, – затем по телу потекла прохладная вита, заставляя мышцы расслабиться. Через секунду прекратилась боль. Я попыталась вдохнуть – и не смогла, потому что вернулись воспоминания.

Ссора, Люк, сапфировая нить на моей щиколотке, изуродованная рука с впеченным в мясо брачным браслетом.

Я захрипела, выгибаясь на постели, сжимая ладонью горло и поворачиваясь на бок. Начался приступ удушья.

В окна бил солнечный свет, а у кровати сидела бледная, похожая на восковую куклу с заострившимися чертами лица и безжизненными глазами леди Лотта и смотрела, как я сиплю и задыхаюсь. Приступ не отпускал, и я не могла протолкнуть воздух в легкие, но все окружающее видела и осознавала так четко, будто была в полном порядке.

У стены, нервно сжимая руки, стояла Мария, моя горничная; приподнялся и со стоном рухнул обратно в кресло в углу Бернард – я отчетливо рассмотрела капли пота на его лбу, – от открытого окна повернулась Рита. Я увидела ее красное заплаканное лицо, глаза, сверкающие ненавистью. Она была бы рада, если бы я тоже умерла.

Да и я была бы этому рада.

– Господин Ольвер? – прошелестела леди Лотта, переводя взгляд куда-то поверх моего плеча.

– Я пытаюсь, – пробормотал Росс, вдавливая пальцы мне в висок и в запястье.

Я еле слышала его сквозь судорожные сипы, производимые моей сокращающейся диафрагмой и сдавленным горлом. Перед глазами начали плясать темные пятна.

– Это психическое, от шока, сейчас… не успокоить, – бубнил виталист нервно. – Придется отправить ее светлость в стазис…

Взгляд мой остановился на часах, стоящих на прикроватном столике рядом с шаманским мешочком.

Без трех минут двенадцать.

Я рванулась вперед, вывернувшись из-под рук Ольвера, когда тело уже начало сковывать оцепенением. Виталист попытался перехватить меня, но я с рычанием оттолкнула его, хватаясь за мешочек. Горло отпустило, в горящие легкие полился воздух, а я трясущимися влажными руками развязала тесемки, выхватила иглу, чуть не выронив ее, и неаккуратно загнала себе в левую руку. И упала обратно на кровать, тяжело дыша, – кожу словно окатило кипящим маслом, кости в теле заныли, а из глаз побежали слезы. Но от браслета на запястье уже шли прохладные волны, и тело расслабилось так, что стало казаться пустым и легким.

Щелкнуло, и часы в гостиной забили полдень. А я смотрела в потолок и дышала, дышала, чувствуя, как от напряжения из носа в горло идет кровь.

Я могла ненавидеть себя, но сегодня я не стану причиной смерти сразу двоих близких людей.

Росс Ольвер остановил мне кровь, проверил состояние и ушел, уводя Бернарда – ему стало хуже, и он едва не рухнул, сделав несколько шагов. Ушла и Мария, оставив меня, Маргарету и леди Шарлотту одних.

Когда я осмелилась повернуть голову, свекровь так же сидела у кровати в моей разгромленной спальне и смотрела на меня. Но в заплаканных, горестных глазах ее не было обвинения, не было ненависти. И я сползла на пол, положила голову ей на колени, обняла за ноги.

– Я во всем виновата, – сказала я глухо.

Она сжала мои плечи, а затем легко погладила по волосам. Я подняла голову – леди Лотта плакала.

– Я очень хотела обвинить тебя, – ответила она тихо. – Но не буду. Не ты стреляла в его листолет.

Она не хотела меня ненавидеть – а мне так нужно было, чтобы хоть кто-то уничтожил меня.

– Мы поссорились, – продолжила я, глядя ей в глаза.

– Знаю, – проговорила она.

– Все знают! – срывающимся голосом крикнула от окна Рита. – Из-за нее он улетел!

Я сжалась, зарыдав.

– Маргарета, замолчи! – Леди Лотта жестко вцепилась мне в плечи, до боли. – Марина, посмотри на меня!

– Рита права, – проговорила я, запрокидывая голову и вытирая мокрые щеки. – Это я его убила. Я. Я, понимаете? Он прилетел ко мне, а мне так плохо было, и я его прогнала… Не знаю, как жить с этим… Как я хочу умере-е-еть… Простите меня, простите… – Меня снова начало трясти, и тут свекровь сама несколько раз тряхнула меня. Губы ее дрожали, лицо было искажено.

– Чтобы я не слышала больше о смерти! – прошипела она мне в лицо незнакомо, жестко и тут же прижала к себе, к груди, укачивая и всхлипывая. – Бедная девочка, – говорила она, гладя меня по спине, – как мы будем теперь, Марина? – Руки ее были горячими, и сердце колотилось рвано, гулко. – Ты не знаешь, как тебе жить? Это я не знаю… теперь, когда я потеряла их обоих. Но у меня есть Берни и Рита. Рита… Рита, иди сюда, Рита… дочка моя…

От окна доносились всхлипы, а свекровь продолжала говорить, то сжимая меня, то гладя; как бы тяжело мне ни было, я понимала, что и она на грани истерики.

– Люк – часть меня, мой мальчик, сын мой… – шептала она, – жизнь моя. И ты, Марина, и твои с Люком дети… все, что осталось у меня от него. Ты и дети! И ты обязана жить для них. – Она снова сжала меня до боли, заставила поднять голову. – Я не виню тебя. Но обещай мне, что будешь жить! – Она почти рычала, по щекам ее текли слезы.

Мне хватило сил только кивнуть. Страшно было, что леди Шарлотта сейчас не выдержит, сломается, потому что в глазах ее проскакивало что-то пугающее, почти безумное. Что-то, что я ощущала и в себе, – лихорадочное, болезненное, разрывающее душу.

Раздались шаги: от окна подошла Маргарета, опустилась рядом со мной на колени, обняла и меня, и мать, и мы застыли, ощущая, как тяжелой плитой наваливается на нас горе. Мы то молчали, то начинали говорить, то плакали – и долго сидели вот так, обнимая друг друга и не в силах оторваться, отстраниться от поддержки.

– Люк такой… такой он всегда был, – шепотом говорила свекровь. – На грани, безрассудный, любимый мой сын. Он столько раз умирал, и я умирала вместе с ним, что сейчас просто не могу в это поверить. Я привыкла, что он всегда побеждает… Люк мой, Люк… мальчик мой… не могу поверить!

В груди у меня сдавило и тут же полыхнуло надеждой.

– Но ведь тело не нашли, – сказала я сипло, отодвинувшись и вытирая опухшие глаза. Леди Лотта смотрела на меня с понимающей обреченностью.

– С такими повреждениями не живут, – резко произнесла Рита. Она то отворачивалась, то смотрела на меня с яростью, которая сменялась растерянностью и жалостью. – Даже если он не умер от ожогов, он бы умер от потери крови. Майор сказал, был прилив, тело унесло, а фрагменты застряли меж камней. Он сказал, листолет разбился в лепешку, половину обломков тоже смыло.

Она была права, но я помотала головой, поднимаясь. Я должна была увидеть место крушения. Я должна была сама увидеть, мог он выбраться или нет.

– Военные, которые нашли листолет, еще здесь? – спросила я.

Леди Шарлотта покачала головой.

– Они уехали в Третий форт.

Я потерла ладонями лицо и потянулась к телефону – набрать Леймина.

Через час мы с леди Лоттой и Ритой стояли в окружении охраны и военных на мокрых валунах у моря. Прибыли и те, кто нашел Люка, и командующий Венсан Майлз, который выглядел так, будто его сначала помиловали, а потом снова повели на плаху, и еще несколько высоких чинов, комендантов и командиров.

Царило молчание, у разбитого листолета суетились военные следователи, и только волны шуршали в пяти метрах от аппарата.

Листолет, черный, мокрый после прилива, с потеками воды на обгорелых сиденьях, расплющенный, с вывернутыми железяками и острыми торчащими во все стороны обломками, на которых лишь кое-где сохранился красный лак, выглядел так, будто его переехало катком. Выжить после такого крушения было невозможно.

Я вздохнула, прижимая руки к животу, вытерла снова пошедшую носом кровь и попросила отвезти нас обратно в замок Вейн.

Весь последующий день и ночь прошли как в тумане. Вернувшись, я рухнула в постель и больше не встала. Не могла есть и пить, но заставляла себя ради детей, не могла спать – и тут уже воля не помогала. Безжалостная память подкидывала мне то картины ссоры – я половину вспомнить была не в состоянии, – то наши с Люком счастливые мгновения. Длинные чуткие пальцы, ухмылку, хриплое «детка», темные глаза, странную и смешную любовь к драгоценностям, к скорости и ко мне, которая и убила его.

Как бы я хотела все изменить. Как бы я хотела быть с ним каждый момент, который был нам отпущен.

И сейчас, ступая по парковой дороге рядом с леди Лоттой и Бернардом, я тоже была погружена в воспоминания. Сзади раздался голос капитана Осокина, но я по инерции продолжила идти вперед, пока леди Лотта мягко не заставила меня остановиться.

Пересекая дорожку, в трех шагах впереди поспешно полз в сторону моря длинный желтый полоз, не обращая на нас внимания. Чуть в отдалении я увидела темного ужа, скользнувшего в траву.

– Мы уже с десяток змей видели, – пробормотал Берни.

– Слуги боятся выходить из замка, – подал голос Доулсон. – Везде змеи. Шепчутся, что проснулся змеиный король.

Я слушала эти реплики словно сквозь туман. Голова кружилась все сильнее.

Мы снова направились вперед, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить очередного ползущего гада. Зазвонил телефон. Краем уха я уловила, как Леймин что-то уточняет в трубку.

Мы вышли из парка.

– Ваша светлость! – Леймин нагнал меня, пошел рядом, и я с трудом заставила себя повернуть голову. – Пришли новости из Рудлога. Ваша сестра, ее величество Василина, вернулась. Говорят, прилетела на гигантском огненном звере и закрыла портал на Севере.

Я остановилась, слабо улыбнувшись и прислушиваясь к себе. На мгновение даже алчная, больная пустота моя скрылась под раз-лившимся в душе теплом.

Сестра действительно больше не находилась под землей. И теперь, судя по всему, имя ее окончательно войдет в легенды.

– Спасибо, Жак, – поблагодарила я хрипло. И только хотела двинуться дальше, как в небе раздалось хлопанье больших крыльев – и я, задыхаясь от снова вспыхнувшей, невероятной надежды, вскинула голову. Это должен был быть Люк. Люк. Люк!

Мелькнул светлый силуэт, затем еще один, и еще – и я снова заплакала, глядя, как перед замком один за другим опускаются белые драконы.

Огненная птаха добралась до Истаила, и Ангелина выполнила мою просьбу. Теперь в замке Вейн будет мало места для смерти.

Жаль, что ни Люка, ни меня это уже не спасет.

Два дня назад, седьмое апреля, Пески

Ангелина

Владычицу Песков во дворце называли нари-вая – неутомимая, неспящая. Хотя, конечно, она спала, иногда даже больше шести часов в сутки. Слишком много чего нужно было сделать и слишком много куда успеть.

Ангелина настолько влилась в жизнь Песков, настолько прониклась ею, что испытывала огромное удовольствие, глядя, как запускается неповоротливый маховик изменений, как незаметные, точечные решения вырисовывают контур глобального скачка в развитии страны. Она была счастлива и в работе, и в редкие минуты отдыха с мужем. Единственное, что омрачало ее жизнь помимо текущей войны, в которую был погружен Рудлог и которая могла прийти и в Пески, – невозможность регулярно общаться с сестрами.

Телепорты не работали, телефонную линию все еще тянули из эмирата Тайтана к Истаилу – изначально проложить хотели из Теранови, но через Милокардеры это было во много крат сложнее. Ангелина могла бы попросить Нории отнести ее в Теранови, чтобы позвонить сестрам и Мариану, но это была бы непозволительная трата времени и для нее, и для мужа. Поэтому Ани успокаивалась знанием, что родные живы, и снова, как в те времена, когда жила здесь пленницей, писала письма, которые надеялась при случае отправить через посольство в горном городке.

Ее очень беспокоила Василина – она по-прежнему находилась под землей, только теперь двигалась от Ангелины на север. Страшно было представить, что испытывает младшая сестра, страшно, что не вернется. Но Василина, мягкая и нежная, к радости и гордости Ани, оказалась очень сильна – ведь до сих пор не растворилась в родной стихии. И Владычица каждое утро начинала с обращения к Красному Воину – чтобы не позволил страшному случиться.

Марина почти не меняла свое положение, и пусть война была к ней ближе всех, Ани почему-то меньше всего за нее беспокоилась. С лордом Дармонширом было обговорено, что при необходимости он вывезет родных либо в Рудлог, либо в Пески, и, несмотря на упрямство Марины, Ангелина понимала: он сделает всё, чтобы убрать жену из-под удара.

Поля оставалась на севере. Очень хотелось знать, что с ней, помогли ли иглы, которые вкалывали после шаманского обряда, сумела ли сестра обрести человеческий облик окончательно. Но самое главное – четвертая Рудлог была жива, и страшная пустота, которая возникла в душе после ее смерти, не возвращалась.

Алинка тоже сместилась ближе к северу, но Ангелина знала, что ее планируют перевезти к столице, а изменение означало, что враг подошел близко к побережью и переезд, слава богам, прошел успешно.

С Каролиной и Святославом Федоровичем Ани общалась письмами, а пару раз родные даже прилетали навестить ее на попутном драконе. Младшая сестра, яркая, откуда-то набравшаяся привычки плавно жестикулировать, пахнущая какими-то восточными благовониями, благо подобранными с мерой и вкусом, очень радовалась встречам, но при этом так искрилась счастьем, рассказывая про Тафию, что Ангелина никак не могла настоять, чтобы она осталась с ней в Истаиле. Хотя надо бы, для собственного спокойствия и безопасности сестры. Когда Ани спрашивала, что Каролина рисует сейчас и видела ли что-нибудь важное, та пожимала плечами и грустно отвечала:

– Войну. И никого знакомого, Ани. Я бы показала! – возмущенно добавляла она, потому что старшая сестра смотрела на нее с сомнением. – И вообще это не часто происходит. Раз в неделю, бывает и реже. Правда!

Отец это подтверждал. Но Ангелине все равно очень хотелось, чтобы визит к Хань Ши произошел побыстрее. Она не любила, когда не способна была что-то контролировать.

Иногда с почтой из Тафии приходило письмо от Святослава Федоровича и к Валентине. Подруга, остававшаяся гостьей во дворце, с нетерпением принимала запечатанный сургучом лист, открывала его и читала. А если у Ани находилось несколько минут, чтобы выпить с соседским семейством чаю, зачитывала письма вслух: ничего интимного, бывший принц-консорт описывал свою работу, архитектуру Тафии, впечатления от общения с людьми. После соседка писала ответы.

– Я половины слов-то не понимаю, – говорила Валя, смеясь, и ее круглое лицо становилось еще милее. Она поправилась после травмы, остригла седые волосы – они стали отрастать русыми, как прежде, – и снова стала похожа на себя: невысокую, ладную, большеглазую, большеротую и юркую. И молодую, чуть младше Ангелины. – Но Славка-то как пишет! Ровно поет… Как он ухитрялся скрывать, что такой художник, когда в огороде морковку дергал!

С Валентиной пообщаться удавалось редко, обычно они перекидывались парой слов на бегу. Благо соседка не обижалась.

– Я же понимаю, что тебе не до меня, – говорила она прямо и сердечно. – Не боись, Ань, главное, что ты меня вытащила и я на своих двоих теперь бегаю, а уж с моими пацанами мы с мамой не заскучаем. Так у меня их всего трое, а тебе надо с целой страной управляться!

Личный круг общения Ангелины не ограничивался Валиной семьей. Во дворце по-прежнему жили нани-шар, и Ани периодически навещала их: узнать, как дела, есть ли просьбы или нужды, потому что девушки перед ней благоговели и сами обращаться боялись. Ее практичность не терпела безделья, поэтому в один из таких визитов она и объявила:

– В течение месяца в Истаил прибудут учителя, в том числе преподаватель этикета и несколько фрейлин рудложского двора, которые согласились обучать вас. Дворцу нужны придворные дамы, но я предупреждаю, что это не праздный статус, а тяжелый труд. Подумайте, готовы ли вы остаться здесь в качестве моих воспитанниц, готовы ли учиться вместе с другими девушками, которых мы пригласим из разных городов и кочевий. Если нет, каждой, кто решит отказаться, будут выделены свой дом в Истаиле и щедрое содержание.

– Я останусь, – первой сказала Зара. Ани кивнула – в ней она и не сомневалась. Зара оказалась сообразительной и быстрой и уже помогала Ангелине, исполняя мелкие поручения.

Девушки задумались: кто-то живо обсуждал предложение между собой. Большая часть из них останется, конечно. И Ани была рада этому. Нани-шар, смешные и наивные, привязались к ней, но помимо этого они стали бесценным источником информации о жизни народа Песков. Их щебет веселил ее, а бывшая близость с Нории совершенно не беспокоила – Ангелина даже не вспоминала об этом. Она была слишком занята для того, чтобы тратить время на ревность, и слишком хорошо знала, что́ значит для мужа.

В последнее время правописанием и чтением с нани-шар занималась Таисия, жена Энтери. К ней Ани прониклась приязнью, которая не перерастала в дружбу только потому, что у старшей Рудлог не хватало времени. Тася любила мужа спокойной и чистой любовью и на редких семейных обедах с удовольствием рассказывала о том, как помогает ему в делах лечебных.

Сегодня Нории прислал брату с супругой приглашение, и теперь все четверо сидели за столом у широкого окна в семейных покоях, которые раньше были покоями Владыки. Пахло фруктами, жареным мясом и специями, а легкий ветерок шевелил лазурные занавески, принося из парка аромат сладких цветов и зелени. Тася пересказывала слухи, что продолжали появляться среди суеверных жителей Песков:

– Говорят, что великая колдунья, которая пленила могучего Владыку…

– …или которую пленил Владыка, болтуны в этом расходятся, – уточнил Энтери.

– …имеет множество глаз по всему телу, которые ночью превращаются в звезды, и поэтому она видит все происходящее в стране. А еще служат ей тысячи духов, поэтому она успевает не только сделать тысячи дел, но и объезжать владения мужа на огненном верблюде размером с гору…

Нории слушал и улыбался, тепло глядя на Ани, и она усмехалась в ответ. Он только ночью вернулся из Тайтаны с дипломатической делегацией и, уставший, упал рядом с женой спать. А поутру проснулся, прохладный и горячий от нетерпения: огладил широкими ладонями, разогрел губами, заставил смеяться и выгибаться от скольжения красных волос по животу и бедрам и распалил ее так, что – невиданное дело – снова впервые за много дней над Песками прокатилась не простая, а вызванная ими гроза, а завтрак и все дела пришлось отложить часа на два. Тело до сих пор ныло и помнило удовольствие. Но приходилось заставлять себя работать.

– Только огненного верблюда мне и не хватало, – невозмутимо резюмировала «повелительница тысячи духов», когда Тася закончила говорить.

За резными ставнями окон согласно тявкал тер-сели, чирикали анодари, по белым стенам с лазурными изразцами, нагретыми солнцем, потрескивая и вереща, бегали огненные саламандры, для которых Нории приказал устроить небольшую круглую печь в саду – чтобы было откуда появляться и куда уходить – и подкармливать их ароматическими маслами. Ани под страхом изгнания запретила огнедухам спускаться ниже человеческого роста, а в парке – ниже уровня деревьев. Не дай боги кто из слуг наступит и будет испепелен или начнется пожар вокруг дворца. Огневики пищу и внимание отрабатывали сполна: ночью зависали в коридорах и над дорожками парка, освещая их и сопровождая охранников.

Нории рассказывал о последних новостях, которые узнал в Тайтане, – о делах в Рудлоге и победе Дармоншира над иномирянами, о войске, которое эмираты послали в Рудлог, – когда за окнами раздался приглушенный гул. Недалеко от дворца, меж зеленых деревьев, как раз там, где в парке была установлена круглая печь, на глазах обедающих поднялся в воздух тонкий столб огня, закрутился смерчем – и соткался в маленькое сияющее пятнышко.

– Это что-то новое, – тревожно сказала Ани, подойдя к окну. За ней встали и остальные, а она повернулась к Нории. – Это не опасно?

Он присмотрелся и улыбнулся.

– Нет, Ани-эна. Это тоже огнедух.

К трепещущему пламенному пятнышку огненными лентами рванулись со стен саламандры, закружили в воздухе искрящимися бабочками, заметались над пышными кронами, словно что-то обсуждая, а затем роем бросились к окну, у которого стояла Ангелина. Зависли метрах в двух от нее – на Владычицу пахнуло жаром, а из скопления пылающих шаров вырвалась крошечная птица, удерживающая в лапах… бутылку коньяка.

Нории гулко засмеялся.

– Кажется, я знаю, откуда этот подарок.

Птица, медленно подлетев к Ангелине, требовательно загудела, несколько раз ткнулась в ее руку, лежащую на подоконнике. Огнедуха трудно было не понять – Ани перевернула ладонь, и в нее упала бутылка, странно легкая, а маленький гонец кувыркнулся в воздухе, словно кланяясь, и понесся обратно в парк. Ангелина с удивлением поднесла «подарок» к глазам, а затем потрясла его вниз горлышком и взяла в руки выпавший на пол скрученный лист бумаги.

– Это от моей сестры Марины, – сказала она, быстро пробежав письмо глазами и чувствуя, как легче становится на сердце от добрых известий и привычной ироничной Марининой манеры выражаться, хотя даже в нескольких строках ощущалось, как та устала. – И как я не догадалась использовать духов для связи? Сестра сообщает, что Дармоншир выстоял и переходит в наступление. У нее есть просьба. – Ани повернулась к Нории, передала ему письмо.

– Наверное, нам пора, – понимающе проговорила Таисия, взяв мужа за руку.

– Нет, ничего сверхсрочного. Тем более это в какой-то мере касается и Энтери, – пояснила Ани. – Марина организовала госпиталь в Дармоншире и пишет, что им катастрофически не хватает виталистов. Просит драконов помочь.

– Эту помощь я могу оказать, – тяжело пророкотал Нории. – Энтери?

– Я полечу, – кивнул брат Владыки. – Мы, – добавил он, увидев укоризненный взгляд жены.

– Сегодня поговорю с теми, кто живет в Истаиле, – продолжил Нории. – Завтра мы сможем дать ответ, Ани-эна.

Четери

Владыка Чете́рии в делах и управлении городом был столь же прям, быстр и точен, как и в бою. Советники знали, что он не терпит долгих разговоров и велеречивости и требует конкретных решений и расчетов. За провинности с должностей он снимал без сожаления, льстецов от себя удалял сразу. Чет понимал, что пусть у него нет эко-но-ми-ческого образования, но люди в городе – и жители Песков, и беженцы – должны иметь защиту, кров, воду, пищу, медицинскую помощь и не задыхаться от отходов. А еще нужно было довыполнить обещания, данные теще, чтобы, когда придет время уходить, он мог оставить Свету со спокойной совестью.

Но Тамара Алексеевна, продолжавшая вместе с отцом Светы и родными Матвея гостить в Тафии, была довольна и интеллигентно хвалила зятя. Правда, не слишком часто, «чтобы не перехвалить». Уже вовсю работали магазины с иностранными и местными товарами, открылся лазарет с родильным отделением, со стороны Йеллоувиня начали проектировать новую дорогу и тянуть телефонный кабель, а на крышах домов появились первые солнечные батареи. Часто теперь проезжали по улочкам Города-на-реке легковые машины и грузовички, по большей части с йеллоувиньскими и эмиратскими знаками. Мастер иногда позволял себе сентиментально погрустить, глядя на отблески с крыш, – белоснежная Тафия становилась белоснежно-зеркальной. Но так было всегда: чтобы открыть путь новому, нужно изменить старое.

Этим Владыка и занимался, а глобальное планирование и политику оставил Нории и Ангелине. Занимался, не получая удовольствия, но четко следуя принципу, перенятому от Мастера Фери: «Неважно, какое дело назначила тебе судьба, – делай его хорошо и принимай как урок совершенствования».

С утра Четери согласовывал взносы, которые при заходе в порт Тафии должны были платить иностранные корабли, и слушал главу государственной речной строительной компании Йеллоувиня – тот был приглашен с согласия Хань Ши, чтобы обсудить развитие этого самого порта. Хотя, конечно, «развитие» было преувеличением: если для пассажирских и туристических судов еще можно было использовать старые пирсы, то грузовой порт нужно было строить, и желательно в стороне, чтобы не портить кранами и контейнерами дивные виды Тафии и реки Неру.

Йеллоувинец, вопреки национальному менталитету, оказался человеком, тоже не терпящим долгих речей, поэтому соглашение о начале проектирования было подписано быстро и к взаимному удовольствию.

В кабинет, где Четери просматривал указы, подготовленные советниками, уже заглядывала Света, пополневшая и цветущая. Она каждый день заходила и утром, и незадолго до обеда, целовала мужа в макушку, распускала ему косу, массировала голову. Как-то сразу приходило понимание, что пора отдохнуть.

– Ты не забыл про обед? – спрашивала она строго. – Через полчаса, Чет.

И Мастер подчинялся: в делах домашних он полностью уступил главенство жене и никогда не оспаривал ее решений. Она вела дом, пусть он и был побольше обычных, управлялась со слугами, хотя могла этого не делать, с радостью вместе с родителями занималась садом и следила, чтобы муж был накормлен и обихожен. Только поначалу Света спрашивала его разрешения на переделку их покоев, например, или обустройство беседок в саду – потом Чет приучил, что это ей решать.

– Делай что хочешь, – говорил он, – только чтобы ты была довольна. И чтобы, – добавлял он, жмурясь, – у тебя всегда хватало времени на меня, Света.

У нее хватало. И так ему с ней было хорошо, так смягчала она его сердце, что он и понять уже не мог, как жил без нее пятьсот лет назад.

Только однажды он запретил ей что-то. Светлана часто в вечерние прохладные часы выходила с родителями погулять в город. Ее, конечно, сопровождали охранники, хотя вряд ли во всех Песках нашлись бы глупцы, способные тронуть жену Мастера. Но люди в Тафию прибывали разные, и Четери не желал рисковать.

Супругу Владыки узнавали, кланялись ей и сердечно желали здоровья и удачного родоразрешения, а то и подходили с подарками и прошениями. Света как могла старалась решать посильные ей проблемы жителей Тафии. А то, что было не в ее власти, передавала мужу.

Несколько дней назад, нежась в постели поутру, когда Чет уже вернулся с тренировки, она сказала, что встретила накануне вечером Вея Ши, несущего на закорках смешного старика. Что ученик выглядел голодным и сильно похудевшим. И попросила разрешения передать ему еду и одежду.

– Ты против, я уже вижу, – сказала она со вздохом, не успел дракон и рта открыть. – Я не стала бы делать это без твоего ведома, Чет. Но мне так жалко его!

Четери забрался к ней в кровать, обняв и прижавшись лицом к плечу, как мальчишка, – он очень любил ощущение уюта, которое появлялось рядом с женой, – и Света ласково поцеловала его в макушку.

– Ты навредишь, – прикрыв глаза, объяснил он. – Вей Ши не может сейчас принять это как должно: уязвленное самолюбие заставит его отказаться от помощи и тем самым обидеть тебя. В лучшем случае он решит отдать твой дар кому-то другому, что только укрепит его гордыню. Он не готов смиренно принять помощь и искренне поблагодарить за нее, Света. Я люблю твою доброту, но ты правильно сделала, что спросила меня.

Светлана снова вздохнула, но не стала спорить.

Она была теперь немного рассеянной, в глазах появился влажный блеск, походка стала более осторожной. Шел седьмой месяц беременности, сын уже вовсю ворочался в ее чреве, и она то и дело замирала, прислушиваясь к себе. И если драконицы в период вынашивания ребенка или высиживания яиц становились агрессивными, то Света с каждым днем наполнялась спокойствием и любовью. Аура ее, напоенная стихией Матушки-Воды, стала немного мощнее, а в центре теперь сияло ровное сине-белое сплетение.

Такой – налитой, на пике своей женственности – Светлана возбуждала Чета еще сильнее. Он, конечно, не трогал бы ее, если бы ей было неприятно. Но Света сама тянулась к нему.

– Я теперь все время тебя хочу, – призналась она как-то страшным шепотом ночью, когда он, расслабленный, сытый и довольный, почти засыпал, аккуратно прижав ее к себе спиной. – Даже сейчас, опять… кажется. Ужас какой-то, никогда не думала, что в беременность стану такой ненасытной. Прохожу днем мимо твоего кабинета, а сама думаю, что надо зайти и… Чет, а ты все еще хочешь меня? Тебе не трудно?

Он издал сонный смешок, подгреб жену ближе и привычно потерся бедрами о ее ягодицы.

– Я тебе утром еще раз покажу, как хочу, раз возникли сомнения. Только не сейчас.

– Почему? – настороженно спросила Света.

– Мне же трудно, сама сказала. Старенький я у тебя, – весело буркнул Четери и опять потерся об нее. – А нет, уже снова молоденький…

– Чет! – застонала она, давясь от смеха.

Он захохотал ей в затылок.

– Ну как мне еще реагировать на эти глупости, Света? Не выдумывай. И еще, женщина. Как твой муж и Владыка, повелеваю: если днем тебя настигает желание объездить меня, ты не томишься, а идешь ко мне. Я соберусь, выгоню советников, разомну свои старые кости и сделаю тебя довольной. Должен же я отрабатывать твою заботу.

Светлана потянула к себе его пальцы и с улыбкой коснулась их губами.

– Ох, Чет, – сказала она с грустной нежностью. – Не могу представить, как бы я жила без тебя. Иногда я боюсь, что проснусь, а тебя нет. И всего этого нет. Приснилось, привиделось. Или что ты уйдешь на войну… уйдешь, я знаю. И не вер…

Четери мягко закрыл ей рот ладонью.

– Ты права, – сказал он, не дурачась более. – Я скоро уйду. Но мы смертны. В любой момент можем умереть, поэтому есть ли смысл об этом печалиться и отравлять себе жизнь заранее? Нужно радоваться, что мы сейчас живы, и исполнять свое предназначение. Женщина, не хорони меня заживо. Ты не будешь плакать и истязать себя, а будешь ждать и верить, что я вернусь. Да, Света?

– Да, – сказала она, глотая слезы.

– И правда твоя стихия теперь вода, – сказал он ворчливо, поворачивая ее к себе. Поцеловал глубоко, нежно, чувствуя на губах соленые слезы, спустился ниже – прикусил шею, лизнул грудь над округлым животом, смял ладонями ягодицы. Света, прекратив всхлипывать, вздрогнула, заерзала – она стала очень чувствительной.

– Что ты делаешь?

– Утешаю тебя, конечно, – объяснил воин-дракон охотно. – Недоработал, раз у тебя силы остаются на страх и слезы.

– Это не повод для шуток, Чет, – прошептала она с упреком.

– Какие уж тут шутки, – сказал он серьезно, перекатываясь на спину и очень бережно помогая ей сесть сверху. – Моя женщина не должна бояться и плакать. И ничего смешного в этом нет.

Восьмое апреля

Владыка Четерии любил нагружать тело ранним утром – когда сады Тафии были напоены темнотой и прохладой, ветерки лениво текли над остывшей землей и звонко пели птицы, радуясь скорому появлению солнца.

И в это утро он поднялся еще до рассвета, оставив потяжелевшую, крепко спящую Свету в кровати. Она перестала просыпаться вместе с ним, чтобы посмотреть на тренировки, и Чет ее не будил: мимолетно провел по плечу жены губами и направился в купальню, а оттуда – во двор, на ходу заплетая косу.

Босые ноги его коснулись холодной плитки, и через несколько секунд Мастер присел на бортик фонтана, зачерпнул свежей воды, напоенной силой, поднимающейся из глубинной жилы. Встал, прошептав короткую молитву Отцу-Воздуху и Матери-Воде, поклонился небу – и, уже начиная улыбаться, потек по плитке вокруг фонтана в гибком, размашистом танце, все быстрее, разминаясь и разогреваясь.

Когда пришло время доставать клинки, Чет на мгновение остановился, закрыв глаза и слушая вдруг наступившую тишину с мечтательным умиротворением. Над Тафией разливались тихий покой и счастье, и целый город сейчас спал так же сладко, как и весь последний месяц по утрам.

Четери знал, что в эти минуты тренируется не один. До рассвета на склон у обители Триединого выходит с шестом юный гордец. Он повторяет упражнения, которым его научил Мастер, выдерживает ритм дыхания, который ему ставил Мастер, улыбается от нагрузки, дающей телу отдохновение, и наконец-то отстраняется от страстей окружающего мира, погружаясь во внутреннее спокойствие. И погружая в него целый город.

Медитация начала даваться наследнику Желтой империи чуть более месяца назад. Для этого Мастеру пришлось попотеть: затупить его гордыню о служение простым людям и вымотать чрезмерной нагрузкой на органы чувств, болезненной для любого высшего потомка Желтого. Вей Ши должен был рано или поздно познать транс – и дело ускорили травы, которые хлебосольные жители города предложили принцу в кальяне. Но сам по себе, без предыдущей и текущей нагрузки, дурман бы не сработал. Как не сработал и ранее – вряд ли в семье Ши не использовали растения, расширяющие сознание, чтобы помочь наследнику.

Чету каждый день докладывали о том, что делает и как ведет себя ученик, и Мастер был доволен. От дождя новых впечатлений, возделываемая помощью страждущим и тяжелым трудом, через годик послушничества эта закаменевшая желтая глина снова станет мягкой, и прорастут в ней подавленные любовь к людям, сочувствие и сострадание. Вей Ши, неглупый, упорный, даже не желая этого, учился сквозь шоры своей заносчивости и исключительности, воспринимая новую информацию, узнавая людей и меняясь.

Мастер еще раз глубоко вдохнул сочащийся запахом ночных цветов и покоем воздух – эманации юного Ши в эти минуты заслоняли отголоски дальних боев и смертей, заставляющих тело дрожать и проситься в битву. Вдохнул и сорвался с места, продолжая тренировку.

Четери уже несколько дней ощущал, как подергивает в сердце тревога, словно призывая его прислушаться, присмотреться и понять, где он совсем скоро будет нужен. Война, идущая на северо-западе, звала его, распахивая черные руки, громадой поднимаясь за Милокардерами, и часто он беспокоился теперь, предчувствуя на губах привкус крови врагов, и скалился хищно время от времени так, что Света испуганно вглядывалась в него.

Но Мастер не поддавался, ибо война была его сутью, но он был больше чем война. Чет продолжал ждать знака, который укажет ему путь. Вся натура его стремилась сейчас в гущу боев, но он легко справлялся с этим, терпеливо встречая каждый новый день.

«Вы – оружие, – говорил Мастер Фери, – но каждому оружию свое место и время. Нельзя использовать вместо молота клинок, нельзя ударить раньше или позже. Иначе вы выиграете бой, но проиграете битву».

Клинки пели, смеялись вместе с ним, когда Владыка уловил поспешные шаги за спиной, остановился и обернулся, улыбаясь. Его ослепил огонек высотой с молодую яблоню, причудливым образом танцующий вокруг и внутри раскрытого золотисто-фиолетового лотоса. Огонек этот набирал силу весь последний месяц, и все отчетливей очерчивалась в пламени родовая форма Желтых, усиленная красной кровью, ставшая прекрасным обрамлением для этого пламени и сдерживающая его буйство.

Безмятежная, умеющая видеть красоту, тонко чувствующая, редко вспыхивающая и быстро отпускающая даже самую сильную обиду – вот какой вырастала юная Каролина, принцесса дома Рудлог. И Четери, как ценитель гармонии и красоты, радовался возможности любоваться тем, как раскрывается этот цветок. Только Нории мог бы разделить с ним это ощущение. И правители Туры, конечно, прежде всего Хань Ши и его дети. О, Желтый император будет бесконечно тронут и восхищен, когда увидит эту девочку во время предстоящего через неделю визита Нории и Ангелины в Йеллоувинь. Чет был в этом уверен. Слишком равновесно и утонченно ее пламя, чтобы старый тигр не оценил его прелесть.

А вот у гордеца по имени Вей Ши лотос, сияющий желтым и фиолетовым – цветами стихии Разума, – поднимающийся выше самых высоких куполов Тафии, начал приоткрываться лишь недавно. И пламя, иногда вскипающее внутри, часто пробивало лепестки, сотканные из равновесия и гармонии.

– Доброе утро, Владыка! – звонко поздоровалась принцесса.

Маленькая Рудлог, одетая в длинное цветастое платье, с двумя косами, тяжелыми серебряными серьгами в ушах и браслетами на запястьях, остановилась перед Четом. Поправила на груди ремень, на котором висел сложенный чемоданчик с мольбертом и прочими таинственными художественными принадлежностями. Во второй руке она сжимала лист бумаги. Неподалеку тихими тенями застыли двое охранников с переносными магическими светильниками в руках.

– Доброе утро, девочка-огонек, – ответил воин-дракон, улыбаясь. Если у ее сестры Алины огонь, смешанный с сакральной тьмой Жреца, обратился в страсть к познанию, то у Каролины он воплотился в страсть к творению.

– Я хотела вам сказать… – она запнулась и вздохнула. – Точнее, показать. Только не думайте… ох… я долго сомневалась, показывать ли вам плохое… но это важно!

– Я уверен, что важно, – ответил он, уже догадываясь, что речь может идти об одном из ее рисунков-видений. Ему о них сообщила Владычица Ангелина, попросив особо приглядывать за сестрой, пока не появится возможность нанести визит Хань Ши.

Каролина протянула ему лист бумаги, и Мастер, взмахом руки попросив у одного из охранников светильник, приподнял его и всмотрелся в рисунок.

На нем был изображен он, Чет: лежащий, запрокинувший голову, он пытался встать и не имел сил это сделать, заливаясь кровью из многочисленных ран – на груди, на лице, на голове. Художница с беспощадной точностью вырисовала и испарину на теле, и влажные волосы, и исхудавшее лицо с провалившимися от усталости глазами, полными постбоевого экстаза и боли, и полубезумный оскал-улыбку, и руку, бессильно вытянутую к зрителю. И странную слизь, которая местами покрывала кожу.

В руках он сжимал свои клинки, тоже покрытые этой слизью, – один из них, что уж совсем невероятно, был обломан. Нет – Четери присмотрелся внимательнее, – срезан. Неужели есть где-то оружие, способное разрушить клинки, выкованные им из собственной ауры, являющиеся его частью?

– Они не всегда сбываются, – виноватым шепотом попыталась ободрить его принцесса.

– Конечно, не всегда, – проговорил он с мягкостью. – Будущее – это сбывшееся из бесконечного числа несбывшегося. Самое вероятное и видят такие, как ты, маленький огонек Разума. И знаешь, зачем нужно обязательно рассказывать о плохом?

– Зачем? – завороженно и тихо спросила Каролина.

– Чтобы дать тому, кому выпало предсказание, возможность изменить будущее. Если он хочет.

– Но разве это возможно? – В голосе юной художницы зазвучала взрослая горечь, и Чет задумался, сколько же всего увиденного она несет в себе, боясь показать и рассказать.

– Ты грустишь из-за дара, – сказал он, не спрашивая, и принцесса тяжело взглянула на него. – Не нужно. Любой дар – это клинок, который можно направить как во зло, так и во благо. Тебе просто нужно научиться властвовать над ним.

– Я бы хотела быть совсем обычной и ничего такого не уметь, – буркнула принцесса совсем тихо.

– Не нужно. – Чет улыбнулся. – Твой дар – это часть тебя. Без него ты будешь кем-то другим. А судьба очень не любит, когда человек пытается быть кем-то другим, Каролина. И всеми силами возвращает его на свое место.

Принцесса совсем опечалилась, и Чет поспешил ее приободрить:

– Ты спрашиваешь, возможно ли изменить будущее. Не все возможно изменить. Какие-то события неизбежны, они как гвозди, которые держат ткань бытия: выдерни гвоздь – и мир рухнет. Но благодаря твоему дару все можно попытаться изменить. Спасибо тебе. – Он торжественно поклонился ей. – Ты правильно сделала, что показала мне.

– Правда? – Лицо ее просветлело. – Хорошо. Ой, – она посмотрела в небо, которое едва заметно начало светлеть. – Я все-таки опоздаю. Еле встала, – пожаловалась она. – Опять не успею к обители до рассвета!

– Не опоздаешь, – проговорил он. – Ты оказала мне большую услугу, девочка. Отойди-ка в сторону, я обернусь и отнесу тебя.

– Ну зачем. – Она смутилась. – Это совсем пустяк… поделаю пока наброски.

– Это совсем не пустяк, – улыбнулся Чет с нежностью. – И совсем не равная оплата. Прошу, если ты увидишь что-то еще, касающееся меня, не бойся показать. Ты мне очень поможешь, девочка-огонек.

Мастер не стал объяснять, что́ этот ребенок дал ему в руки, так точно изобразив его падение и бессилие. Карту его слабых мест, портрет умений его будущего врага. Тип оружия, нанесшего раны, силу удара противника. Принцесса дала ему план тренировок и отработок – и за это он был готов хоть каждое утро носить ее до обители и обратно.

Этот дар следовало беречь и огранять, как драгоценный камень.

Вей Ши не прекратил тренировки, когда в светлеющем небе раздался звук взмахов больших крыльев, не остановился он и тогда, когда с приземлившегося неподалеку дракона соскользнула знакомая девчонка в цветастом платье, что-то крикнула и поспешно бросилась в сторону Вея, к воротам обители. Сейчас разложит свой мольберт у ворот и снова выпадет из реальности, пока не взойдет солнце.

Девчонка, пробегая мимо по мощеной дороге, широко улыбнулась, махнула рукой, но наследник, как всегда, не отреагировал, продолжая отрабатывать выпады и прыжки с оборотами. А когда она пошла дальше, хмуро посмотрел ей вслед, пытаясь решить загадку, которая мучила его последние дни.

Вслед за девчонкой к месту его тренировки не спеша приблизился Мастер Четери. И только тогда Вей Ши остановился и поклонился, опираясь на шест.

– Продолжай, – приказал Четери, опускаясь на землю и скрещивая ноги. Он был бос, в одних широких тренировочных шальви́, перемотанных длинным поясом, и линии ауры на теле едва заметно мерцали в утренних сумерках.

Вей снова поклонился и с места ушел в разворот – загудел, застонал рассекаемый шестом воздух. В душе разливалось ликование: Мастер не отвернулся, не ушел, даже заговорил с ним и решил посмотреть, как он тренируется!

– Не о том думаешь, – рыкнул дракон, и Вей Ши мгновенно выбросил все лишние мысли из головы, сосредотачиваясь на упражнениях.

Через несколько минут Четери вдруг поднял руку и сам поднялся единым движением.

– Замри.

Вей остановился – в глубоком выпаде коленом вперед, с шестом, вибрирующим над головой почти параллельно земле.

– Так тебе порвут жилы плеча, выбьют запястье, даже если заденут шест по касательной. – Дракон подошел, поправил захват, сдвинув ладонь по шесту чуть вперед. – А вот так – нет. Чувствуешь? Покачай, запомни баланс. Продолжай.

Уже потянулись первые посетители в храм, взошло солнце, разогревая влажную траву, а неожиданный урок все продолжался, пока не раздался звук гонга, призывающего на молитву. Вей не останавливался, отчаянно желая урвать еще немного умений учителя, продлить общение. Но Четери сам остановил его.

– Хватит, – сказал он. – Иди в обитель. Сейчас там твои главные уроки, юный Вей.

Наследник отчаянно вздохнул, пытаясь скрыть разочарование.

– Мастер, окажи мне честь, – проговорил он тихо, – дай мне бой.

Чет покачал головой.

– Я и так даю тебе бой, юный Вей. С тех пор как кнут коснулся твоей спины. Выиграй его, или я не смогу учить тебя дальше. Знаешь ли уже, что должен сказать мне?

– Нет, Мастер, – глухо ответил Вей, стараясь не показывать то, что поднялось у него в душе. Четери коротко хмыкнул.

– Ты еще полон злости и непонимания. Плещут в твоем сердце стыд и обида, когда я говорю про взыскание, что дал тебе.

Вей Ши поднял глаза на учителя, выпрямился, сжимая зубы.

– Да, и сейчас, – неумолимо продолжил Четери. – Считаешь, что я был несправедлив и жесток, и упорно отказываешься осознать, что я наказал тебя мягче, чем это сделала бы судьба. Но я все равно доволен тобой, – сказал он неожиданно тепло. – Тем, как ты несешь свое наказание. Поэтому можешь задать мне сейчас один вопрос. Или попросить о чем угодно, кроме как вернуться в ученичество.

Гомонили люди, проходя мимо и разглядывая дракона и послушника, белые стены обители окрашивались в нежно-розовый, и уже слышался приглушенный напевный славослов Триединому из храма в центре обители.

Вей Ши задумался. Он столько хотел бы узнать, но, как всегда бывает, в нужный момент все вылетело из головы. Он хотел спросить про девчонку, но, даже если с ней связана какая-то тайна, Мастер ни за что не раскроет ее. И наследник остановился на том, что весь последний месяц нашептывало ему любопытство.

– Ты велел мне заботиться о феби Амфате, Мастер.

– Да, – улыбнулся дракон, но глаза его были внимательными. – Хочешь отказаться от него?

– Нет, – буркнул Вей и вдруг с удивлением понял, что действительно не хочет. – Мне не сложно его носить и помогать ему… теперь. Но я не могу понять, почему он то ходит, то нет. Объясни, Мастер. Я знаю его историю, но я не понимаю. Никогда о таком не слышал.

Четери кивнул, рассеянно любуясь с холма наливающейся красками рекой Неру, что широким полотном обнимала белоснежную Тафию и несла свои могучие воды дальше.

– Есть ящерицы, что отбрасывают хвост, если он раздавлен, потому что боль невыносима. Если хвост останется, тело умрет от мучения раньше, чем от гниения. У почтенного Амфата раздавлено сердце, но он не может его отбросить. Поэтому тело его отказывает от боли. Но иногда что-то или кто-то помогает отстраниться от прошлого, накрыть его тишиной и смирением – и тогда он снова начинает ходить. И последнее время он делает это все чаще, правда? – Мастер с одобрением взглянул на Вея.

– Это я ему помог? – после небольшой паузы спросил наследник. – Моя родовая сила?

Дракон опять хмыкнул.

– И она, юный Вей. Но прежде всего ему помогли твое участие, внимание и терпение. Отсутствие одиночества и его опека над тобой. Твоя доброта. Нет в мире силы больше нее. Хотя многие считают ее слабостью.

– Разве я добр? – глухо и резко сказал наследник. – Ты знаешь, что мой дед отказался от меня. Но не знаешь за что.

– Это не так важно, – улыбнулся Мастер. – Ты по крови своей должен уметь вникать в суть вещей и видеть суть людей. Рано или поздно осознаешь и свою. И расскажешь мне все, что должен. Когда поймешь, что стыдишься своего поступка больше, чем кнута. А сейчас иди.

Девчонка была на прежнем месте – но она даже не обратила на принца внимания, когда он проходил мимо. Глаза ее были затуманены. Она рисовала.

Вей Ши все последние дни глядел на бесконечные цветные наброски – розовое, золотое, фиолетовое, зеленое. В мешанине пятен трудно было угадать величественную и прекрасную Тафию, поднимающуюся из серебряной Неру, но он видел город так отчетливо, будто сам смотрел над мольбертом на белоснежные крыши, зелень и широкую реку.

Продолжала гостья Мастера рисовать и тогда, когда Вей вышел с молитвы, убрал двор, помог раздать пищу тем, кто пришел в столовую. Но на сей раз она уже болтала с кем-то из прихожан, и звонкий голос ее привычно резал уши. А на скамье за ее спиной лежал знакомый альбом.

Альбом этот пролежал в келье у принца неделю, когда Вей четко осознал, что он не вор и быть им не хочет. И вернул его девчонке на следующее утро вместе с остальными принадлежностями.

Жаль, что ее признательность не могла быть потише – маленькая художница так многословно благодарила, улыбаясь и листая альбом, что наследник поморщился, уже жалея о своем поступке, и пошел подметать у противоположной стены обители.

– Ой, а это ты нарисовал? – крикнула она удивленно ему в спину.

Он промолчал.

– Красиво. У тебя легкая рука!

А через день она опять забыла альбом и карандаши на скамье, и Вей, досадуя на глупость и рассеянность гостьи Мастера, прихватил их в келью. Перед сном полистал в свете свечи и остановился на той странице, где ранее в уголке нарисовал крошечную ветку рябины. Сейчас на ней сидела синичка размером с муху, склевывая ягоды, глаз-пуговка внимательно и лукаво смотрел на наследника, и, несмотря на размер, исполнена она была так мастерски, что, казалось, сейчас взлетит.

Вей Ши нахмурился и отложил альбом. Ему вдруг стало очевидно, что он забыт не случайно. И что девчонка над ним подсмеивается.

На следующее утро Каролина выжидательно поглядывала на него, но он игнорировал эти взгляды, пока она не надулась и не уткнулась в свои наброски. Возвращенный им альбом она со скамьи так и не забрала, и он лежал там два дня, укоризненно светя раскрывшимися от ветра рисунками. А на третий день Вей возвращался с охоты, сытый и сонный, и рука сама потянулась прихватить его. Как и сама потом уже в келье взяла карандаш и дорисовала к синичке на грозди тонкую звенящую рябинку с почти уже облетевшей листвой и тяжелыми россыпями ягод.

Утром он отнес альбом на скамью и ушел на целый день помогать феби Амфату, чувствуя себя донельзя глупо. Они с сестрами так играли в детстве, по очереди расписывая тушью окошечки шелковых ширм сценками из дворцовой и сельской жизни, и сейчас он остро вспомнил те безмятежные дни, когда его все любили и баловали и никто, в том числе и сам Вей, не знал еще, что он навсегда порчен красной кровью.

Он не видел реакцию девчонки, но на следующий день на страницу альбома добавился мощный кряжистый дуб: поместилось всего несколько ветвей и дупло, из которого выглядывали бельчата.

Так и началось его странное безмолвное общение с говорливой девчонкой-простолюдинкой. На развороте альбома они рассказывали друг другу историю осеннего леса – появился там родник, прыгающий по круглым валунам, и пятнистый олень с мощными рогами, пьющий студеную воду, и волк, с голодной осторожностью следящий за ним из-за кустов малины. Выросли еще деревья, полетели птицы, заскакали зайцы и белки, лиса понесла в нору мышку, сел на пенек старик, похожий на Амфата, в широкой йеллоувиньской шляпе, с дудочкой. Закружилась перед ним в танце беловолосая девочка, совсем не похожая на гостью Мастера с тяжелым именем Ка-ро-ли-на, хотя Вей рисовал именно ее.

Иногда поверх альбома на скамье стояла новая баночка с мазью для его спины – Вей Ши теперь молча брал и ее, потому что рубцы она смягчала и залечивала превосходно. Между страниц находил он то тонкую пачку бумаги, то грифели, то кисти и краски. Но сын Желтого не мог принимать подачки, как какой-то бедняк, и поэтому отдаривался, чем мог, – складывал из бумаги кружевных животных, стрекоз и птиц и возвращал с альбомом обратно. И снова и снова рисовал на листах, не в альбоме, чтобы она не увидела, говорливую и надоедливую гостью Владыки, с недоумением разглядывая ту, что раз за разом выходила из-под его грифеля. Тонкую девочку со светлыми, кудрявыми, как пух, волосами, чуть раскосыми глазами и лицом-сердечком.

Сейчас, уже без стеснения взяв альбом со скамьи, он не удержался, посмотрел в спину художнице. Никогда раньше не случалось с ним подобного, и поди пойми, почему рука выводит не то, что видят глаза. То ли его воображение так воспринимает ее суть, то ли девочка на самом деле выглядит иначе, а сейчас находится под мороком? Может, ее прячут здесь от какой-то опасности?

Сыну Ши не пристало умирать от любопытства, но Вей очень хотел бы иметь возможность залезть гостье Мастера в голову и узнать, кто она на самом деле. Увы, дед закрыл внуку не только умение видеть ауры и течения стихий, но и ментальные способности, сказав, что он слишком незрел, равнодушен к другим людям, взрывоопасен и безответственен, чтобы свободно распоряжаться ими.

Почти год после этого Вей ощущал себя калекой – потому что давление эмоций окружающих, эманации толпы он ощущал все так же, но узнать, что именно вызвало ту или иную эмоцию, прочитать мысли больше не мог. А потом привык. Пришлось научиться смотреть в лица и на жесты людей, чтобы понимать их слова правильно, пришлось слушать их речь, чтобы услышать и понять, пришлось учиться отличать правду от лжи, не прибегая к ментальному сканированию. Пришлось учиться общаться и договариваться, а не давить родовой силой.

Когда с детства можешь заставить других повиноваться, очень сложно осознать, почему ты не должен этого делать. Только отсечение способностей и служба в армии с ее жесткой структурой и необходимостью выполнять даже самые спорные приказы помогли Вею встать на место тех, кому приходилось подчиняться ему, и понять ценность свободы воли. Это было неприятно и болезненно. Но полезно: он наконец-то увидел не только мир вокруг, но и людей во всем их разнообразии, и поэтому признал правоту деда.

И все же все эти несколько лет он непроизвольно тянулся «слушать» окружающих. Так человек, лишенный руки, забывает об этом и раз за разом пробует двигать ею. Вей привычно стремился к сознанию людей, ничего не слышал, и это сводило с ума.

Но после того как наследник научился погружаться в транс, ему стало казаться, что стена, которую поставил дед, истончается.

Теперь до него иногда доносились обрывки чужих мыслеобразов, приглушенные, словно издалека. И сейчас Вей сообразил, что припев веселой песенки на рудложском, который глухо и назойливо звучит у него в голове, ему незнаком и никак не может принадлежать его сознанию.

Он потянулся за этим звуком, отстраняясь от всего окружающего. Девчонка вдруг потерла висок, мотнула головой, поведя лопатками назад, словно ей стало зябко, и Вей поспешно отвернулся. Мало того, что он уже несколько минут стоит и таращится на нее, как какой-то простолюдин, так еще и если выйдет проникнуть в голову, с непривычки может сделать больно. Надо потренироваться, а потом уже аккуратненько посмотреть, кто она.

Вей Ши направился в келью оставить альбом, который так и держал в руках, и обмотать голову, чтобы не напекло распаляющимся к лету солнцем Песков.

В его комнатке было тихо и прохладно. Он любил отдыхать здесь. Толстые белые стены и аскетичность обстановки: циновка, маленький столик, сундук, – дарили покой органам чувств, измученным красками и звуками. Вей задержался на несколько минут, чтобы перевести дыхание, – сел на циновку, откинулся на прохладную стену, закрыл глаза, погружаясь во внутреннюю тишину. Глубоко уходить он не стал – хотя во время долгих медитаций научился бродить по своим воспоминаниям или создавать прекрасные места, где разум, измотанный ежедневным соседством с толпой, мог отдыхать, любуясь невероятной высоты водопадами, тонким мостиком над озером меж двух зеленых гор и другими воплощенными образами, окруженными легким ментальным туманом. Ночами, когда Вей не охотился, он тоже уходил в транс и иногда ощущал мягкое ментальное касание деда или отца – будто Хань Ши или Цэй Ши посещали созданные им лакуны и, не показываясь, тихо наблюдали за наследником. Они хорошо подготовили его в теории, и Вей многое смог освоить на практике.

Открытие умения, которое всем предыдущим Ши давалось так же естественно, как способность дышать, примирило его с собой, научило спасаться от давления окружающих и тем самым помогло спокойнее относиться к ним. И подточило запреты, которые наложил дед.

Вей выдохнул, выходя из своей тишины, и открыл альбом, который лежал у него на коленях. Несколько секунд недоуменно разглядывал разворот с осенним лесом. А затем неожиданно для себя мягко улыбнулся и засмеялся.

Рядом с танцующей девочкой под звуки дудочки, широко расставив когтистые лапы в одной из фигур известного йеллоувиньского танца, плясал тигрище в шелковом халате и с таким высокомерным выражением морды, что даже Вею стало кисло. И очень весело, будто он хлебнул молодого вина.

Выйдя во внутренний двор обители, Вей Ши привычно кинул взгляд на вишневое дерево, в корнях которого был зарыт опасный метеорит, проверяя, не пробита ли защита Триединого. Этого не могло случиться, но дед наставлял всегда все проверять. Но нет, энергия вокруг ощущалась спокойной, чистой, возмущаемой лишь посетителями обители, и никакого заворота Вей не почувствовал.

И тут ему в лицо ткнулась тяжелая и плотная волна родственной стихии. Наследник озадаченно и изумленно прислушался – слишком знакомо было ощущение, когда уравновешивающая и связывающая все стихия словно волнами втягивается в источник, – а потом развернулся. Мимо него к воротам, куда шли волны и где сейчас стали слышны возбужденные возгласы, поспешили несколько драконов, озабоченно прошагал смуглый и седовласый настоятель Оджи. А за каменной оградой, там, где обычно стояла девчонка Ка-ро-ли-на, шумело множество взволнованных людей.

Снова прошил тело всплеск стихии Разума – волны были то почти неощутимыми, то мощными, сдавливающими виски, – и Вей, очнувшись, побежал к выходу, затем стал протискиваться сквозь толпу.

– Чудеса какие творятся, воистину Триединый велик!

– Невинной девы коснулся благословением своим!

– Пустите меня, я кусочек одежды оторву, пустите!

– И мне дайте!

– Всем отойти! – раздался строгий голос настоятеля. – Девушку не трогать. Иначе отлучу от храма!

– Да и не выйдет потрогать, охрана ее пыталась… лежат вон…

– А это не солнечный удар?

– Какой удар, дурень, когда это от удара в воздухе парили?

– Да вы на глаза ее посмотрите!

Сквозь гомон и болтовню Вей расслышал йеллоувиньскую речь и удвоил усилия, с ожесточением расталкивая собравшихся горожан и беженцев. Наконец-то выскочил на свободное пространство и застыл.

Он не ошибся. Происходящее действительно было ему знакомо. Невероятно было только то, кто именно тянул к себе гармонизирующие потоки.

Чуть в стороне от девчонки умиротворенно спали двое охранников, а она сама зависла в полуметре над землей, скрестив ноги и прижав одну руку к виску, а другую к низу живота. Цветастое платье ее почти касалось земли. Глаза были распахнуты, зрачки заметно дрожали. К ней-то и шли стихийные волны, и с каждой волной раздавался звонкий и чистый голос, вещающий на разных языках, обрывающийся на середине фразы и снова начинающий звучать – уже на другом языке. Блакорийский, тидусский, йеллоувиньский, рудложский… она то кричала, то начинала шептать, и Вей почти застонал от понимания, сколько драгоценных слов сейчас пропадает втуне. А ведь каждое нужно ловить, записывать, чтобы сохранить для потомков.

Он вспомнил, почему так знакомы были ему дрожащие зрачки. Ровно так выглядела и вела себя тетушка Юнли́нь, когда впадала в пророческий транс. Ровно так изображали провидиц на старых свитках. Их всего-то родилось семнадцать за всю историю – тех, кому не нужно было, как мужчинам из семьи Ши, почти месяц поститься и молиться, употреблять специальные настойки, чтобы вызвать видения (и то это не всегда получалось). Дед говорил, что даже богам не дано знать будущее, дано только предполагать, а вот среди людей иногда появляются единицы, умеющие прозревать. И если добиться видений могли только мужчины-Желтые старшей крови, то девочки-тамия́нь появлялись не только в семье Ши – провидица могла родиться в любой семье, где присутствовала хоть капля крови первопредка.

Тамиянь берегли пуще всех сокровищ империи. Их обучали справляться с даром, селили в павильонах императорского дворца, среди покоя и гармонии, чтобы дар не расходовался по пустякам, и обучение занимало многие годы, прежде чем провидицы могли выйти обратно в мир и не сорваться в очередной приступ. Иначе была опасность сгореть, не выбравшись из транса.

И эта девочка тоже сгорит, если ей не помочь.

Настоятель О́джи строго оглядел прибывающий народ и тихо, но так, что услышали все, попросил:

– Разойдитесь.

И – чудо: толпа безо всякого ментального принуждения начала рассасываться. Только драконы продолжали будить спящих охранников.

Тидусс заметил оставшегося на месте Вея, чуть заметно кивнул.

– Послушник Вей Ши. Знаешь, что делать?

– В теории – да, – честно признался наследник, прикрывая глаза от очередной стихийной волны.

– Тогда сначала попробую я. – Настоятель приложил пальцы к виску девчонки, закрыл глаза и зашевелил губами в молитве. Сейчас он, наверное, единственный, кроме Вея, мог коснуться провидицы в трансе и не заснуть.

Гостья Мастера вдруг тяжело вздохнула и затараторила потидусски:

– Смерти смерть, тысячи лет, ворон в клетке, покоя нет, мир сиротой, если выйдет, придет с войной, закончить войну, но умирает, нет сил одному, двое идут, и вы придите на могилу к нему, поклонитесь, дети духов, дети нищей земли, помолитесь, дайте сил, пусть…

Она захлебнулась словами, закашлялась, заговорила по-инляндски, описывая тьму чудовищ, и чудовищ сверх них, и змей, ползущих с востока на запад. Рука настоятеля дрожала, и он отступил на шаг назад, опустил ее. Покачал головой.

– Тяжело. Глубоко ушла.

– Я попробую, – проговорил Вей Ши. – Сейчас…

Он вжал большой палец в центр лба девчонки – глаза с дрожащими зрачками смотрели прямо на него. Обхватил второй рукой шею, сжимая пальцами две точки под затылочной костью, с обеих сторон позвоночника…

…и провалился в Пьентан, полный трупов и крови. На улицах прекраснейшего города мира не осталось живых. Вей в ужасе повернулся в сторону императорского дворца – тот горел, и столб черного дыма поднимался к тихим небоскребам, связанным тонкими ажурными мостиками, стелился над прекрасными каналами. За его спиной раздался звук шагов, и он снова развернулся.

Светловолосая кудрявая девочка, которую он столько раз рисовал, шагала мимо как механическая кукла – одета она была в то же цветастое платье, что и у храма в Тафии, глаза ее были широко раскрыты, по лицу текли слезы.

– Эй, – позвал он тихо.

Она посмотрела сквозь него, всхлипнула, помотала головой.

– Девочка! – уже громче сказал он. – Я здесь!

– Я вижу, – жалобно проговорила она, снова огляделась и передернула плечами. – Но ты мне все равно не поможешь. Ты мне кажешься. Или снишься.

– Почему? – недоуменно спросил Вей.

– Потому что говорящих тигров не бывает, – объяснила девчонка, вытирая лицо. – И это же кошмар, да?

Вей Ши осторожно опустил голову и увидел свои красноватые лапы.

– Я не тигр, – буркнул он. – Я кажусь тебе тигром. И это не кошмар. Ты не спишь, ты в трансе и нужно сроч…

Девчонка, забыв плакать, все это время неверяще всматривалась в него. Подошла ближе – они оказались одного роста, только гостья Мастера стояла на двух ногах, а Вей на четырех лапах.

– Слу-у-ушай, ты говоришь так же занудно, как один послушник, – с подозрением протянула Каролина. – Его зовут Вей Ши. Не знаешь его? Такой высокомерный, слова цедит прямо как ты… вот прямо-пря-а-амо как ты… рисует, правда, хорошо. Смешной такой. И плечи у него…

– Я и есть Вей Ши, – поспешно рыкнул тигр, прерывая ее бесконечную болтовню. В конце улицы показались чудовища, похожие на огромных то ли богомолов, то ли муравьев. Таких много раз описывали беженцы. На хитиновых спинах сидели всадники. – И нужно быстре…

– Ты настоящий? – снова перебила она. – Не кажешься мне?

– Ты можешь минуту помолчать и послушать? – рявкнул он, глядя поверх ее плеча. – Боги, ты даже в видениях трещишь как сорока!

– Настоящий, – обрадовалась гостья Мастера. – А почему ты тигр?

Вей зарычал.

– Ты меня так видишь!

– И правда. – Она улыбнулась и неуверенно спросила: – Можно я тебя обниму? Я так рада, что больше не одна!

– Нет!

– Ну немно-о-ожечко, – заканючила она, подбираясь мелкими шажками, и все же обхватила его за шею. Вей уже собирался раздраженно отмахнуться, когда вдруг ощутил, как дрожит ее маленькое тело. Девочка была напугана, и хотя эмоции здесь теряли яркость и остроту – но кто знает, чего она успела насмотреться до того, как он проник в ее видения.

Наследник поколебался и неохотно похлопал лапой по ее спине, не переставая отслеживать перемещения чудовищ в конце улицы. Им они не опасны, но если девочка испугается, станет хуже.

– Только не кричи сейчас, – проговорил он снисходительно в кудрявую макушку. – И не бойся. Обернись.

Она повернула голову и крепче вцепилась в его шкуру. Чудовища немного приблизились – они волновались, дергаясь к трупам; стали слышны окрики всадников.

– Не надо бояться, – повторил наследник. – Это видения, понимаешь? Ты в трансе, это порождения твоего сознания. Они не заденут и не увидят тебя… Все окружающее нереально. Оно пока еще не случилось. И вреда тебе никто не причинит, если только не поверишь, что все происходит на самом деле. Сейчас подождем, пока они пройдут, чтобы тебя ничто не отвлекало, и попробуешь выйти из транса.

– А как? – пробормотала тихо девчонка. Дрожать она перестала.

– Надо закрыть глаза и сосредоточиться на ментальном центре. – Вей отодвинул ее от себя лапой и аккуратно коснулся когтем центра лба, над переносицей. – И вспомнить последнее, что ты видела перед погружением.

– Понятно. – Юная провидица снова покосилась на подбирающихся инсектоидов. – Хотела бы я знать, почему их вижу.

– Твой мозг улавливает образы будущего и создает псевдореальность: видения, сны, картинки. – Вей вспоминал все, что рассказывал дед. – А если видение очень мощное, возникает потребность его выразить, изобразить или рассказать, обычно структурируя рифмой. Поэтому большинство предсказаний делается в стихах.

– Картинки я постоянно вижу, – грустно поделилась Каролина. – Такие яркие. Их невозможно забыть, и голова от них болит, пока не нарисуешь. Но чтобы вот так… никогда не бывало. Почему сейчас это случилось?

– Это зависит от многих факторов, – пожал плечами наследник. – Даже от фаз луны может зависеть. От влияния сильного Желтого… – Вей запнулся, осознав, что как раз перед тем, как гостья Мастера впала в транс, он пытался прощупать ее ментально. – От нахождения в месте сосредоточения стихии, – замедленно продолжил он. – От эмоционального состояния. Постой. В тебе, выходит, есть желтая кровь?

– Конечно. – Она взглянула на него с таким недоумением, будто это самая очевидная вещь на свете. – Прабабушка по отцу из Желтых. Род Юно́ти. Папа же говорил тебе. Как раз тогда, когда ты разбил мой фотоаппарат! – с упреком напомнила девчонка.

Вей поморщился, раздраженно стукнул по асфальту хвостом.

– Он говорил, что навещал земли рода в провинции Юноти. Я думал, вы из простолюдинов.

Девчонка почему-то посмотрела на него как на идиота. И захихикала, не забывая осторожно коситься по сторонам.

– Ты шутишь, да? Весь дворец знает, кто я!

– Я ни с кем не общался. Прости, что был груб с тобой, благородная Ка-ро-ли-на, – торжественно сказал Вей Ши, выпрямляясь и не обращая больше внимания на ее неподобающее поведение. В конце концов, ее воспитание – дело ее отца. – Род Юноти уважаемый и такой же древний, как императорский, ведет свою историю от сына первопредка Ши. Я ошибся. Ты заслуживаешь защиты и уважения.

Девочка Юноти хмурилась все сильнее.

– А если бы я была из простолюдинов, то по-прежнему не заслуживала бы? – вдруг тихо и зло спросила она. – Можно было бы презирать? А если бы была родовитее тебя, принцессой, например, то должна была бы презирать тебя, да?

Наследник усмехнулся. После того как стало понятно, что она часть его народа, одной с ним крови, пусть и разбавленной, и живущая на чужбине, он не мог уже сердиться.

– Для принцессы у тебя слишком много воли, – объяснил Вей. – И плохие манеры.

– Будто у тебя хорошие, – пробурчала девчонка.

– Кстати, почему здесь ты выглядишь иначе? – продолжил он, не обращая внимания на ее слова.

– Теперь я кажусь тебе красивой, да? – фыркнула гостья Мастера и гордо встряхнула кудрявыми светлыми волосами. Выглядело это по-детски забавно: ребенок взялся манерничать. – Я еще не видела себя, только волосы, поэтому поняла, что вернулась моя внешность. Я наверняка красивая. У нас в семье все красивые. Потому что мама такой была, – грустно закончила она.

– Там ты черная и грубая, а здесь тонкая и белая, – терпеливо сказал Вей. – И глаза голубые. В тебе есть и красная кровь? Очень характерные черты. Я бы никогда не решил, что ты простой крови, если бы увидел тебя в этом облике. Зачем тебе его поменяли?

Девчонка презрительно сморщила нос.

– Это секрет. И вообще, какая разница, как я выгляжу? Я – это всего лишь я. Не надо притворяться, что я тебе нравлюсь. Раньше ты хотя бы честным был. А теперь я не буду знать, что ты думаешь на самом деле.

– Я по-прежнему думаю, что ты слишком много болтаешь, – отозвался Вей, раздраженно прикрывая глаза лапой. – Но теперь я готов это терпеть. Ты вырастешь, и, если отец не воспитает тебя, это сделает муж.

Каролина задрала нос и вдруг, ойкнув, снова обхватила наследника руками, закрыв глаза. Мимо них шагнул первый инсектоид, за ним последовали другие.

– Я видела уже таких, – пробормотала тихо девчонка, пряча лицо в его шкуре и подглядывая оттуда. – Только в другом месте… там какая-то крепость, и стена, и ров… И змеи на берегу моря, знаешь сколько? Испугалась и оказалась здесь. А потом сразу появился ты.

Чудовища, щелкая жвалами, проходили мимо, и видение было таким плотным, что Вей даже почувствовал запах муравьиной кислоты. Дар у гостьи Мастера оказался очень сильным. Одно из чудовищ двигалось прямо на них. Девчонка напряглась.

– Ничего не будет, – пообещал Вей Ши. – Смотри.

За пару шагов до них инсектоид потек белесым туманом, расплылся, собираясь уже с другой стороны, позади Вея. И все бы ничего, но охонг, шагающий рядом, дернулся к лежащему неподалеку, у разбитой витрины, телу пожилого пьентанца – видимо, владельца магазина, – получил окрик от всадника и оглушительно заверещал.

Гостья Мастера испуганно вздрогнула.

– Стой, стой! – рыкнул Вей Ши, но было уже поздно. Разрушенный Пьентан вокруг вдруг потек смазанными следами, как и чудовища за спиной девчонки, растворился, а из сероватого ментального тумана начали проступать гигантские фигуры, сражающиеся в небесах.

Вей открыл пасть от восхищения, вцепился когтями в исчезающий асфальт – но его мягко толкнуло в грудь и выбросило на склон холма перед обителью Триединого в Тафии.

– …Слепец великий, равный богам, – шептала на языке Песков маленькая провидица, зависшая над землей. Темноволосая, с ввалившимися щеками и пересохшими губами. – Семя убитого знак тебе даст…

– Не удалось, послушник Вей? – раздался голос настоятеля. – Девочка сгорает на глазах.

Отец Оджи стоял на том же месте – обеспокоенный, седовласый. Чуть поодаль на носилках уносили к обители охранников, видны были уходящие зеваки. Времени, похоже, прошло совсем немного.

– Глубже ушла, – коротко объяснил Вей Ши. – Сейчас попробую закрыться от погружения и закончить вывод.

Он выдохнул, мысленно опуская барьер между собой и провидицей, и снова вжал подушечку большого пальца в центр ее лба, покрутил, потянулся второй рукой к ее затылку. Тело девочки заметно расслабилось – верный знак, что сейчас очнется.

– Старый тигр, белые кости, слава тебе в смерти и посмертии, – запела-заговорила на йеллоувиньском юная тамиянь, глядя на него незрячими глазами с дрожащими зрачками. – Враг ли тебя сокрушит, ты ли его сокрушишь, смерти врата откроешь, смертью оплатишь…

«…один уйдешь, в грязь падешь», – закончил за нее мысленно Вей Ши и, вместо того чтобы вывести ее, снял барьер.

Девочка Юноти стояла в гуще боя, зажмурившись и закрыв лицо руками. Вокруг нее в грязи, в которую превратилось заливаемое дождем поле, йеллоувиньские солдаты врукопашную сражались со странными бойцами, полностью закованными в черную броню. Слышались выстрелы, грохот артиллерийских орудий, где-то поблизости визжали инсектоиды, но видимость из-за плотного дождя и ментального тумана была очень плохой. Силуэты людей то и дело смазывались, подергивались, будто вот-вот девчонка должна была провалиться в новое видение.

Вей бросился к ней – бойцы, сквозь которых он пробегал, расплывались сероватым маревом, – и тут за спиной его раздался гулкий и протяжный звук горна. Наследник обернулся.

Пространство за ним опустело, только ливень шумно бил по вязкой и блестящей черной грязи. Сражающиеся расступались, повинуясь неведомой силе, а на освободившееся поле ступил с одной стороны огромный, сияющий золотистой дымкой тигр, а с другой – инсектоид, которым управлял страшный старик в доспехах.

Наступила оглушающая тишина. Маленькая провидица позади Вея жалобно позвала его, но он не повернулся. Старик-иномирянин что-то насмешливо и гулко крикнул на рудложском, – Вей так ошарашен был, что не сразу расслышал:

– Хорошая шкура мне на трон!

Тигр высокомерно рыкнул, поднимаясь на задние лапы, – и встал уже великим императором Йеллоувиня, невозмутимым Хань Ши, кутающим тонкие руки в широкие рукава шелкового золотого халата. На него с двух сторон толпой бросились те самые странные бойцы в черных доспехах, но император повел дланью – и они на бегу стали падать на землю, корчась и хватаясь за головы.

У Вея шумело в ушах. Он, забыв о девчонке, наблюдал, ощущал ментальное сражение чудовищной силы, от которого по жидкой грязи шли круги, как от брошенных в озеро камней. Старик в доспехах оказался менталистом не меньшей мощи, чем дед.

Пространство перед Веем внезапно подернулось зыбью, смазалось.

– Нет, нет! – умоляюще крикнул он.

Снова проявилось – двое противников молча смотрели друг на друга, вытянув руки ладонями вперед, у обоих из носов, ртов и ушей текла кровь. Они были бледны, белки глаз оказались красными, в полопавшихся сосудах. Стояла тишина – словно весь мир замер, наблюдая за сражением.

– Вей!!! – испуганно позвала юная провидица.

Пространство снова дернулось – дед лежал ничком под ливнем, раскинув руки, и золото шелковых одежд сияло на жирной грязи, и красная кровь, смешанная с дождевой водой, текла по белому лицу и седым волосам. Что-то прошипел едва держащийся на ногах старик в доспехах – и к павшему императору по полю, как страшные насекомые, поползли безмолвные черные бойцы.

– Вей Ши!

Он развернулся. Девчонка таяла, накатывал на нее со всех сторон ментальный туман – и не успел он сделать и шага к ней, как его снова выбросило на склон к обители Триединого.

Каролина больше не висела в воздухе – она лежала на траве и молчала, расслабленная, с безвольно раскинутыми руками. Глаза ее были закрыты, дыхание – тяжелым, лоб покрылся испариной. Вей, не теряя времени, снова принялся прожимать ей ментальные точки, блокировать каналы восприятия стихии Разума, но ничего не выходило. Слишком глубоко ушла.

И он был в этом тоже виноват – ведь если бы не пошел за ней во второй раз, чтобы узнать судьбу деда, мог бы вытащить.

– Горит, – проговорил настоятель тревожно. – Слишком много сил потратила. Я влил в нее столько виты, сколько смогла взять ее аура, послушник Вей, но если не вывести ее из транса, она проживет максимум трое суток.

– Меньше, – тихо поправил его наследник. – Тамиянь при глубоком погружении сгорают до захода солнца. – Он глубоко вздохнул и признал: – У меня не выходит… я могу только замедлить ее погружение, а не остановить его. Если блокировать точки, она продержится дольше, но это не спасет. И я знаю, кто может помочь… Правда, они оба далеко. В Пьентане.

– Разве кто-то успеет в Пьентан до захода солнца? – с сомнением поинтересовался настоятель.

– Да, – сказал Вей Ши и посмотрел в сторону – туда, где на одном из холмов поднимались среди цветущих садов купола дворца Владыки.

* * *

Владыка Четерии по-прежнему пребывал в превосходном настроении: сначала его одарила важнейшим предсказанием младшая Рудлог, затем порадовал наказанный ученик, не только не растерявший навыки за время послушничества, но даже прибавивший в скорости и чувстве ритма. И дела все решались на диво быстро, и новости о торговцах, желающих работать в Тафии, радовали, и обед был превосходным. Да и день, который обещал быть жарким, вдруг подарил легкие облака и ветерок, проникающий в помещения и остужающий тела. Сейчас он как раз освежал разгоряченных любовников – с полчаса назад Светлана, забавная и безумно женственная в ярко-синем платье с цветочным орнаментом, какие носили женщины Песков, заглянула к Чету в кабинет и замялась, едва заметно краснея и покусывая губу.

– Не говори ни слова, женщина, – обрадованно приказал он, отрываясь от опостылевших бумаг и поднимаясь ей навстречу.

Она и не сказала, только засмеялась – и после Чет, откинувшись на спинку софы и расслабленно придерживая за бедра супругу, которая тяжело дышала ему в плечо, усмехнулся и подумал: наверняка что-то случится, потому что не может быть все так хорошо и мирно.

И верно: пока он одевался, а обнаженная и довольная Света жадно пила воду из кувшина, радуя супружеский глаз, раздался шум драконьих крыльев. Кто-то из соплеменников опускался во внутренний двор у фонтана. Четери, проходя к окну, мимоходом погладил Светлану по влажной спине и потяжелевшим ягодицам, довольно хохотнул, да так и выглянул наружу, улыбаясь.

И тут же посерьезнел.

– Что там? – тревожно позвала жена, чутко уловившая смену его настроения.

– Нужна моя помощь, – коротко отозвался Чет. – Света, оденешься, прикажи разыскать Святослава Федоровича. Что-то неладное с его дочерью.

Он привычно выпрыгнул со второго этажа во внутренний двор, и Света, завязав под грудью тонкий пояс платья, тоже подошла к окну и выглянула из него.

Чет уже подходил к огромному белоснежному дракону, с крыла которого упрямый и высокомерный ученик Вей Ши с растерянным лицом спускал на руках Каролину Рудлог, которая то ли была без сознания, то ли спала. Светлана пригляделась и, обеспокоенно хмурясь, поспешила к выходу, чтобы дать нужные указания.

Ученик вид имел одновременно упрямый и виноватый, но принцессу на руках держал крепко и появление учителя встретил не дрогнув. Положил свою ношу на скамью, с достоинством поклонился.

Аура младшей Рудлог пульсировала лотосообразным сплетением Огня и Разума, а сияющий фиолетово-желтым цветок самого Вей Ши был раскрыт и крепок – Четери отметил это с удовлетворением. Юный тигр вступал на путь зрелости.

– Мастер, – ученик расправил плечи, и лицо его снова стало спокойным, – прости, что вернулся сюда, не выполнив твое условие. Я уйду обратно, но прежде нужно отнести эту девочку в Пьентан. К моему деду, – добавил он тише, оглянувшись на дракона, который принес их сюда. Тот приглушенно вопросительно рыкнул.

– Благодарю, Вери́, – отозвался Владыка, – я позабочусь о моей гостье, а юный Ши расскажет мне все. Можешь лететь.

– Спасибо за помощь, благородный Вери, – твердо и слегка высокомерно вторил ему Вей Ши. – Я забыл попросить настоятеля Оджи отправить кого-то вместо меня навестить феби Амфата. Прошу, – это он выдавил с трудом, – передай настоятелю мою просьбу.

Дракон качнул огромной башкой и, хлопнув крыльями, поднялся в небеса.

Чет, все это время державший над Каролиной руки, нахмурился.

– Что с ней? – спросил он недоуменно. – Ее вита сгорает, как при непосильном колдовстве, но она не колдует сейчас.

– Мастер, ты – и не понимаешь? – Вей Ши взглянул на него с таким недоверчивым изумлением, что дракон усмехнулся.

– Мои знания ничтожны по сравнению с тем, чего я не знаю, юный Вей. Я вижу усиление стихии Разума в ее ауре, но не знаю, в чем причина этого состояния. Пока мы ждем отца моей гостьи, расскажи мне, что это значит. Несколько минут у нас есть. Я же, прежде чем лететь, добавлю ей виты, чтобы не допустить истощения.

Четери, положив руку на солнечное сплетение девочки, дрожащей и горячей, как камень в летний зной, вливал ей жизненную энергию и слушал наследника, удивленно покачивая головой, – тот по-военному кратко, что было особенно мило драконову сердцу, за пару минут рассказал все, что произошло. Ближе к концу, когда Вей нехотя признался, что услышал предсказание про своего деда и поэтому не закончил блокировку, решив посмотреть, что видит девочка, а потом уже засмотрелся на видения и не вытащил ее вовремя, раздался скрип дверей, выходящих во внутренний двор, и послышались быстрые шаги. К ним по лазурной плитке двора приближался Святослав Федорович; лицо его было бледным. За ним плавно двигалась Светлана, в руках она держала кувшин, накрытый лепешками. Чет мягко улыбнулся ей: его женщина всегда понимала, когда и кого нужно накормить. Вот и сейчас, пока отец маленькой провидицы тревожно гладил ее по голове и звал «Каролина, Каролина», Света протянула нехитрое угощение ученику.

– Это молоко и лепешки, – сказала она с заметной жалостливостью в голосе. – Бери, поешь.

– Я не голоден, – буркнул гордец.

Чет, не отнимая рук от солнечного сплетения Каролины, за происходящим наблюдал с любопытством, не вмешиваясь. Света не стала уговаривать, прижала кувшин к выпирающему животу, вздохнула, разворачиваясь, чтобы поставить на бортик фонтана. Сама тяжело села рядом.

Прямой как палка Вей задирал голову все выше, но взгляд его то и дело обращался к кувшину и лепешкам. Потом он хмуро и голодно покосился на Мастера – и Чет сжалился над глупым мальчишкой.

– У нас говорят, что не принять угощение из рук женщины в тягости – значит оскорбить Великую Мать, – сказал он с намеком и отвернулся, чтобы посмотреть состояние девочки после вливания виты. Маленькая Рудлог перестала дрожать и больше не полыхала жаром. Но Чет видел, что это ненадолго: жизненной энергии она сейчас потребляла больше, чем было у нее, и, не будь поддержки, уже бы сгорела.

– Я с благодарностью приму пищу из твоих рук, почитаемая жена Мастера, – услышал он глухой голос ученика и усмехнулся, хотя говорил тот с таким трудом, будто одновременно себе пальцы ломал.

Святослав Федорович, опустившись рядом с дочерью на колени, держал ее за руку, наблюдая за действиями Чета и не мешая ему. Когда дракон отодвинулся, с тревогой погладил ее по щеке, по голове и неуклюже, придерживая культей, прижал к себе.

– Владыка, что с ней случилось? – Он перевел взгляд на пьющего молоко Вея и сразу нахмурился.

– Он не виноват на сей раз, – мирно проговорил Четери. – Он просто принес девочку сюда.

– На самом деле я виноват, Мастер. – Вей Ши отставил кувшин и снова задрал подбородок. Но губы кривились – переживал. – Я же рассказал тебе. Я пытался прощупать ее… понять, кто она. И спровоцировал прорыв дара. А потом предпочел увидеть то, что видит она, а не вытащить ее.

Святослав Федорович внимательно и задумчиво посмотрел на него, и ученик угрюмо отвернулся.

Чет недовольно, но спокойно покачал головой.

– Я мало встречал людей, которые смогли бы отказаться узнать судьбу родного человека ради неродного. Ты к ним не относишься. Как видно, не относишься и к тем, кто может смирить любопытство и не использовать ради него способности, данные богами.

В его словах не было упрека, но Вей сжимал губы и бледнел.

– Я еще научу тебя, что владеть оружием – это значит большую часть времени держать его в ножнах, – продолжил Мастер беззлобно. – Но в том, что у девочки проснулся дар, ты по-прежнему не виноват. Он у нее уже был, и я, как и ее отец, об этом знал. Я не видел такого ранее, но понимаю, что это рано или поздно все равно произошло бы.

Каролина глубоко вздохнула, губы ее зашевелились – но она не издала ни звука.

– Благородный Святослав Федорович, – сдержанно позвал наследник, – позвольте мне помочь ей. Нужно снова блокировать ментальные точки. Иначе она опять начнет вещать и сгорит очень быстро.

– Хорошо. – Святослав аккуратно уложил дочь обратно, тяжело поднялся. – Владыка, у меня просьба к тебе. Нужно как-то сообщить об этом Нории и Ангелине.

Вей, уже склонившийся над маленькой провидицей, с удивлением покосился на ее отца, но ничего не сказал. Чет усмехнулся – наследника ждало серьезное открытие.

– Я сейчас пошлю зов Нории, – сказал он Святославу Федоровичу. – Нам нужно лететь в Йеллоувинь, там девочке помогут. Послушник Вей расскажет тебе все по пути, а Ангелина с Нории, думаю, сразу вылетят за нами.

Восьмое апреля, Истаил

Ангелина

«…Марина, к тебе в Дармоншир вылетают шесть драконов, в том числе и Энтери, брат Нории, с женой. Я знаю, что ты окажешь им надлежащий прием, и надеюсь, что они облегчат ваше положение.

Спасибо за остроумную идею общаться с помощью огнедухов. Следующими, кому я напишу письма, будут Полина и Мариан. Ты очень помогла мне, потому что без связи я была как без рук.

Пожалуйста, милая, береги себя. Никак мне не верится, что скоро ты станешь мамой, а теперь, оказывается, и двоих детей. Это удивительно, правда? Я так счастлива за тебя! Но ты же понимаешь, что теперь ответственна и за них? Мне очень тяжело думать о том, что ты в твоем положении вынуждена вкалывать иглы, и я очень бы хотела снять с тебя эту ношу. Хорошо, что осталась всего одна, это немного успокаивает мою совесть и тревогу за тебя и Полли.

Я знаю, что опять пытаюсь воспитывать тебя, прости мне это, Марина. Это от большой любви к тебе. Ты, конечно, не сможешь сидеть без дела, но вдруг теперь, когда в госпитале будет достаточно виталистов, у тебя получится больше отдыхать… И я очень хочу посмотреть на тебя в роли матери и, признаться, на Лукаса в роли отц…»

Скрипнула дверь – в кабинет зашел Нории. Ани, не дописав, поднялась; сердце кольнуло тревогой.

Они вылетели в Йеллоувинь через минуту, вслед за Четом и Святославом Федоровичем. Неотправленное письмо к Марине так и осталось лежать на столе.

На Туре вступал в свою силу сезон Желтого Ученого, и вотчина его Йеллоувинь цвела от северной тундры до южных тропических лесов. А столица, Пьентан, в апреле набиралась такого великолепия, что со всех стран приезжали сюда люди посмотреть на нее. Цвели яблони и вишни, горьковатой нежностью пах жасмин; ажурные мостики, соединяющие величественные серые небоскребы, оплетала покрытая белыми звездочками зеленая лоза. Деревья, окутанные дымкой, медленно роняли лепестки в каналы, окрашивая их в белый, розовый, красный и голубоватый, и по цветной глади под округлыми мостами неслышно скользили черные лодки; лодочники в широких соломенных шляпах работали веслами и перекрикивались тонкими голосами.

И в этот раз огромный город, со своими небоскребами похожий на цветущий сад камней, полон был величия, красоты и покоя. Но дыхание войны ощущалось и здесь – на улицах виднелось в десятки раз меньше людей, чем обычно в сезон Желтого.

Четери, как и прежде, восхищенно и быстро скользил меж небоскребов, уже видя вдалеке цветные полотна императорских садов. А Вей Ши крепко удерживал в руках горячую девчонку, которой несколько раз в течение пути пришлось блокировать ментальные точки. Сейчас он смотрел на Пьентан, и губы его были сжаты в тонкую линию. Потому что это был его город, место, полное родственной силы, и он ласкал взор наследника, раскрывался ему, вызывая щемление в груди и горле.

Он в начале полета кратко и не вдаваясь в лишние подробности рассказал о том, что случилось с Каролиной, ее отцу, и тот, крепко держась за красный шип драконьего гребня, то и дело косился назад: то на дочь, то на Вея.

– Понятно, – сказал Святослав Федорович сдержанно, когда Вей Ши закончил. – Но у Каролины стоит… барьер от ментального сканирования. Барьер, поставленный одним из сильнейших магов Туры. Как ты смог проникнуть сквозь него?

Вей Ши недоуменно посмотрел на девчонку и аккуратно, привычно уже, продавил ей ментальные точки, снова блокируя ее погружение.

– Я не сумел, – сказал он наконец. – Я попытался, но не сумел. – Помолчал и неохотно добавил: – Слышал только какие-то отголоски мыслей, но я слышал их и до того, как попробовал заглянуть в нее. Если этот барьер и стоял, то он был очень слабым.

– Значит, действие амулета заканчивается, – задумчиво и непонятно проговорил Святослав Федорович. – Выходит, у тебя сильные ментальные способности, молодой Ши?

Сейчас наследник не ответил, потому что вопрос на самом деле был другим: «Кто ты такой, молодой Ши?» Он же не спрашивал, кем приходится шумной и тонко чувствующей красоту девчонке Владычица Ангелина. Не спрашивал, потому что и сам догадывался, и ему было не по себе от очевидного вывода.

Отец девчонки не ждал ответа. Он снова повернулся к ним, с тревогой посмотрел на укутанную в одеяло Каролину и покачал головой.

– Кто бы ты ни был, – проговорил он твердо, – ты должен понимать, что лезть другому человеку в голову неэтично. Тем более ребенку. Даже если бы ты не спровоцировал приступ – этого делать было нельзя. Да, куда важнее то, что ты помогаешь спасти ее, и я не потребую с тебя взыскания. Но представь, что кто-то мог бы забраться в голову тебе и узнать твои тайны, даже те, которые ты никому бы не желал раскрывать.

Вей Ши не отвернулся и не опустил взгляд, и подбородок его был поднят так же высоко, но скулы и уши медленно начинали гореть от гнева и стыда. Он никогда не стал бы оправдываться и не терпел поучений ни от кого, кроме как от Мастера и деда с отцом. Но и прятаться было не в его характере.

– Я признаю свою ответственность, – сказал он высокомерно. – Я отдам благородной Каролине этот долг.

– Дело же не в долге, – укоризненно вздохнул Святослав Федорович, отступая.

Вей Ши не ответил. Остаток пути они провели в молчании.

Император Хань Ши слушал доклады военных советников, когда бесшумно отъехала в сторону тонкая дверь, а в проеме показался осанистый седовласый секретарь, почтительно опустивший голову. Докладчик замолчал.

– Говори, Ли Мян, – повелел Хань Ши мягко. – Я знаю, что у нас гости. – Он легко повел головой, прикрыв глаза. – Владыка Четерии… его ученик и цветок редчайшей красоты, которого не бывало никогда. Они двигаются сюда.

– Да, светлый император, – тихо проговорил секретарь. – Помимо Владыки и его ученика прибыли Святослав Федорович Волков – бывший принц-консорт Рудлога – и младшая принцесса дома Рудлог. Девочка без сознания, ее несет на руках ученик… – Голос стал еще тише, но лицо императора не дрогнуло. – Владыке предлагали отдых и почести, достойные его статуса, но он сказал, что ищет твоей помощи и ждать не может…

Хань Ши погладил седую бороду, изящным жестом сложил ладони в рукава розоватого шелкового халата и невозмутимо, певуче поинтересовался:

– Далеко наши гости? – Он снова прикрыл глаза и сам ответил: – Минут пятнадцать ходьбы.

– Да, господин мой. – Секретарь выпрямился: повелитель не был недоволен из-за того, что совещание прервали.

– Ты правильно сделал, что сказал мне, – так же мягко проговорил Хань Ши. – Проводите Владыку и его спутников сюда. А мы пока дослушаем доклад. Продолжайте, генерал Шен. У вас есть пятнадцать минут.

Четери взошел по ступеням изумрудного павильона с черной покатой крышей и дверями, расписанными золотыми тиграми, и остановился. По обеим сторонам крыльца уже стояла почетная стража, щелкнувшая каблуками и поднявшая клинки при приближении гостей. А у дверей в окружении других царедворцев ждал старый знакомец Владыки Винь Ло, который сопровождал его в первый прилет к Хань Ши. Сановник вид имел горделивый и приветливый, несколько раз кланялся с того момента, как гости вышли из цветущего парка, и готовился разразиться приветственной речью, держа в руках огромную чашу со свежей кровью. Но не успел.

– Ну здравствуй, – обрадованно сказал дракон, с наслаждением потянул носом воздух и без лишних слов взял подношение. – Ты меня с прошлого раза, что ли, ждешь?

Винь Ло с готовностью тонко засмеялся над этой нехитрой шуткой. Говорить с гостем, пока он шумно и жадно глотает кровь, было невежливо, и сановник легко поклонился Святославу Федоровичу, а затем, поколебавшись и гораздо ниже, – босому, одетому в затертые светлые полотняные штаны и сорочку ученику Владыки, который держал на руках черноволосую девочку.

– Господин Волков, достойный ученик Ши, – проговорил Винь Ло, и на последнем имени тон его стал очень осторожным, – приветствую вас в благословенном Пьентане. Позвольте предложить вам с дороги воды и прекрасного вина. – Он повел головой в сторону царедворцев, держащих подносы с угощением.

Ученик промолчал, а Святослав Федорович учтиво откликнулся:

– Благодарю, не нужно. Мы взяли с собой воду.

Мастер допил, отдал чашу – радужки глаз его были окрашены в вишневый.

– Хорошо, – рыкнул он.

– Счастлив услужить вам, Владыка, – торжественно запел царедворец, и быть бы наконец речи минут на двадцать, но Четери нетерпеливо махнул рукой. Глаза его постепенно возвращали привычный зеленый цвет, и голос больше не отдавал рычанием.

– Да-да, и я счастлив и все такое. Проведи нас к императору, Винь Ло. Потом мне расскажешь, как ты рад и как меня уважаешь.

Сановник с несчастным видом оглянулся на дверь, и тут она распахнулась. В дверях стоял седовласый йеллоувинец с лицом спокойным и внимательным. Он оглядел гостей, на мгновение задержав взгляд на прямом, как струна, Вей Ши.

– Мой господин ждет вас, – сказал он тихо. – Прошу.

Император сидел на коленях на циновке в пустом кабинете и осторожно касался бледными губами фарфоровой чашки с чаем. Запястья его в широких рукавах халата казались по-птичьи тонкими. Он поднял глаза на вошедших, кивнул в ответ на поклоны – да так величественно, что показалось, будто он выше всех в помещении, – и с улыбкой посмотрел на бессознательную Каролину.

– Огненная тамиянь, – проговорил он певуче. – Девочка с только что проснувшимся даром. Красный дом горазд удивлять мир… Как счастлив я, что могу лицезреть этот прелестный цветок. Положи ее сюда, ученик Мастера Вей.

– Ты поможешь ей, светлый император? – приглушенно и уважительно поинтересовался Четери, наблюдая, как Вей Ши молча кладет младшую Рудлог у колен деда.

– Конечно, – откликнулся Хань Ши, коснувшись виска Каролины.

– Сюда через несколько часов прибудут Ангелина с Нории, – добавил Четери.

– Я понимаю, – проговорил император. – Присаживайтесь. Нужно подождать.

Он прикрыл глаза – и в кабинете воцарилась тишина. Все опустились на пол. Четери умиротворенно посмотрел на правителя Йеллоувиня, перевел взгляд на Вей Ши, который, скрестив ноги, положил руки на колени ладонями вверх и тоже смежил веки. Отец Каролины рядом размеренно и ровно дышал – видать, тоже знал об особенностях Желтых и о том, что им лучше не мешать лишними эмоциями. От двух Ши шли волны покоя. Шуршал ветерок в прорезях окон, позвякивали трубочки музыки ветра, потрескивали маленькие огненные шары под потолком, бесконечно переливалась по лопастям крошечной мельницы вода в резной деревянной чаше, стоящей в углу… тишина стала такой комфортной, что Чет едва не зевнул, но сдержался и упорно стал разглядывать мельницу.

Каролина

Каролина еще с десяток раз проваливалась сквозь видения. То видела она рыдающую Алину – такой, какой стала сестра после возвращения своей внешности, но с призрачными черными крыльями, – то Марину, обвитую двумя полупрозрачными огромными змеями, то себя саму, взрослую, играющую на флейте на берегу какого-то пруда. Время от времени начинала ныть точка посреди лба, и тогда Каролину выкидывало туда, где она уже была, – приходилось, зажав уши, с восторгом смотреть на битву сияющих гигантов или жаться к стенам разрушенного Пьентана.

Ей было немного страшно, но страх был приглушенным, как бывает во сне. Хотелось обратно, в реальность, она очень проголодалась – хотя разве в видениях можно ощущать голод? – и очень, очень устала. Руки и ноги становились неповоротливыми, наливались тяжестью, и, когда в очередной раз с улиц Пьентана принцессу потянуло вниз, в расступающуюся дымку, а затем вдруг выдернуло на знакомое поле битвы – то самое, где Вей Ши бросил ее! – она потерла ноющий лоб, уселась на землю перед сражающимися стариками, прижалась лбом к коленям и обхватила их руками.

– Я хочу домой, – бормотала она, а вокруг кричали бьющиеся и умирающие люди.

Так долго сидела она, то поднимая голову, то снова опуская ее.

– Хочу домой, домой, домой!

– Сейчас пойдем, дитя, – раздался рядом певучий голос. Она радостно подняла голову и ойкнула. Рядом с ней стоял огромный тигрище и задумчиво смотрел на седовласого старика, лежащего в грязи лицом вверх.

– Ты не Вей Ши, – настороженно проговорила Каролина, поднимаясь. Даже так она едва доставала тигру до середины лап.

– Определенно нет, – согласился тигр.

– А ты его знаешь? – требовательно спросила принцесса.

– Знакомы, – признался тигр, глядя на ползущих к старику черных бойцов. – Отвернись-ка, дитя, не стоит тебе это видеть.

– Я уже видела несколько раз, – пожаловалась Каролинка, тем не менее послушно отворачиваясь и зажмуриваясь, потому что сквозь нее, расплывшись серой дымкой, рухнули двое солдат, схватившихся в рукопашной. – Вей Ши говорил, что все это не настоящее.

Тигр отвлекся от созерцания кровавой картины и с любопытством повернул голову к принцессе.

– Вей Ши правильно говорил. Пока что это не настоящее. – Он вдруг протянул огромную лапищу и очень мягко прикоснулся подушечкой указательного пальца с черным когтем к середине лба Каролины. В голове ее словно защекотали перышками.

– Понятно, – пробормотал он. – Понятно. Вей Ши, значит.

– А что это ты делаешь? – с подозрением поинтересовалась младшая Рудлог.

– Смотрю твои воспоминания, чтобы не утруждать тебя рассказом, – объяснил тигр.

– Нужно было спросить! – возмутилась Каролина.

– Действительно, – пробормотал собеседник немного обескураженно. – Прости, дитя. Отвык спрашивать. Но не беспокойся, я искал только то, что привело тебя сюда.

– И что же? – Каролина была девочкой отходчивой, да и любопытство перевесило. Прямо на нее понесся верещащий огромный то ли муравей, то ли богомол, и она стойко встретила растекшегося туманом инсектоида, лишь немного отпрянув назад.

– Влияние наследника йеллоувиньского престола, – невозмутимо объяснил тигр, провожая взглядом вновь собравшееся чудовище.

– Да я с ним даже не знакома, – удивилась принцесса. – Он что, в Тафию приезжал?

Собеседник размеренно покачал головой. Но Каролинка уже снова краем глаза увидела черных воинов, рвущих старика, и отвлеклась.

– Жалко дедушку, да? – сказала она с дрожью в голосе, старательно глядя в другую сторону.

– Тебе не должно быть страшно, маленькая Рудлог, – с удивлением проговорил тигр, спокойно глядя на то, от чего она отвернулась.

– А мне страшно, – буркнула Каролина, усердно зажимая уши, чтобы не слышать шума боя, чавкающих звуков и резких окриков победившего, – но не очень. Я тут почему-то плохо боюсь. Ты знаешь почему, да? Если бы на самом деле такое увидела, меня бы точно стошнило. И в обморок бы упала, наверное.

– В трансе почти нет эмоциональной восприимчивости, – объяснил огромный тигр. – Все силы нервной системы уходят на то, чтобы поддерживать мозг во время видений.

– Главное, чтобы кошмары потом не снились, – жалобно сказала она.

Вокруг них снова кипел бой – йеллоувиньцы пытались пробиться к убитому.

– Я тебе помогу, – успокоил ее он. – Сны можно контролировать, а видения ты помнить не будешь. Сейчас же тебе нужно помочь мне. Посмотри налево, а затем направо, дитя. Только медленно.

Каролина недоуменно повернула голову, все так же зажимая уши. Шагах в пятнадцати от нее сражающиеся солдаты погружены были в дымку, а еще дальше не было видно ничего.

– Там туман, – на всякий случай сообщила она.

– Я вижу, – невозмутимо подтвердил тигр. – Он называется ментальным туманом или ментальным барьером. Это ограничение, поставленное твоим разумом, чтобы ты не истощила свои силы. Но я сейчас рядом, помогу. Смотри внимательней, будто сквозь него. Постарайся, дитя. Это очень важно.

В голове у Каролины зазвенело, но она сурово нахмурилась, попыталась пронзить взглядом мглу… и та вдруг расступилась, явив за черным, расплывшимся грязью полем, на котором кипела битва, несколько движущихся танков, а еще дальше – современную дорожную эстакаду со знаками и указателями, правда, совсем пустую.

– Вот! – гордо крикнула принцесса.

– Прекрасно, прекрасно. – Тигр вдруг сел на задние лапы, а передние изящно сложил одну на другую, став совсем человечным, хоть и огромным. – А скажи-ка мне, бесконечно талантливое дитя, не можешь ли ты прочитать надпись на указателе? Вон на том. – Он вытянул лапу с черным когтищем вперед, и Каролина, завороженно наблюдающая за ним, проследила взглядом, куда он указывал. – Я уже в возрасте, зрение подводит…

– Это же далеко, – с недоумением протянула она.

– Далеко, – певуче согласился собеседник, – далеко, как ты заметила. Но попробуй, может, ты видишь куда лучше, чем думаешь?

Она снова напрягла зрение, снова зазвенело в голове, сдавило виски – и надпись на ярко-синем указателе вдруг стала отчетливой, как будто она читала ее на собственной ладони.

– Менисей, – прочитала Каролина радостно. – Что это?

Тигр снова сидел, сложив лапы на животе, и улыбался.

– Это такой город, дитя. Провинция Сейсянь в Йеллоувине, недалеко от границы с Бермонтом. Превосходно, превосходно, ты мне очень помогла. А сейчас попробуем выбраться. Тебя ждет отец, скоро прибудет твоя сестра Ангелина, не нужно, чтобы она волновалась. Уж очень красивы сады сейчас, гарь им не пойдет…

– В Тафию прилетит? – обрадовалась Каролина, разворачиваясь. Краем глаза сквозь сражающихся она увидела то, что осталось от убитого старика, и поморщилась, чувствуя отголоски тошноты.

– В Пьентан, – поправил ее собеседник.

– А почему…

– Тебе могли помочь только я и мой сын. А мы живем в Пьентане, – безо всякого раздражения пояснил тигр.

– А Вей Ши ты откуда знаешь? – наконец-то задала Каролина крутившийся в голове вопрос.

– Да… кстати… Вей Ши, – певуче и задумчиво пробормотал тигр. – Покажись! – рыкнул он так, что принцесса подпрыгнула от неожиданности. Туман вокруг пошел волнами.

Каролина, открыв рот – Ангелина бы строго напомнила о манерах, – наблюдала, как из уплотнившегося тумана шагает к ним второй тигр. Башка его была задрана так горделиво, что, казалось, еще немного – и он затылком коснётся спины.

– Здравствуй, дед, – прорычал новоприбывший и низко-низко поклонился собеседнику Каролины. Да так и застыл.

– Явился! – ничуть не удивившись, проговорила принцесса с упреком. – Ты почему меня бросил?

Вей Ши угрюмо покосился на нее, но ничего не ответил. Он все еще стоял, склонившись.

– И мне любопытно послушать, – проговорил большой тигр. Небрежно, но у Каролинки почему-то заледенели руки.

– Ой, так вы, выходит, его дедушка? – наконец сообразила она. – Извините, пожалуйста, что я к вам неподобающе обращалась! Я не думала, что вы старый!

Тигр улыбался с умилением.

– Не переживай, дитя. Это было довольно свежо. Вей Ши, встань. Я приказываю тебе говорить.

– Ты ведь все уже посмотрел, – ровно ответил младший тигр, поднимаясь. – Что ты хочешь узнать?

– То, что ты хочешь мне сказать.

Каролина увлеченно вертела головой, пытаясь не упустить ни слова.

– Позволь мне остаться, дед! – вдруг с жаром заговорил Вей. – Отца ты, конечно, оставишь в Пьентане, но я ведь тоже Ши! Вдвоем мы сможем изменить это, – он качнул головой в сторону тела старика, окруженного отбивающимися солдатами.

– Ты улетишь обратно с Владыкой Четерии. – Старый тигр ответил мягко, но Вей Ши сжался и переступил лапами.

– Прошу, – сказал он глухо, отрывисто и яростно. – Я прошу тебя. Ты знаешь, какова моя кровь. Битвы отзываются во мне так же, как гармония Разума. Я не могу сидеть в Тафии и знать, что приближается момент, когда тебя убьют.

Каролина нахмурилась. Последние слова она не поняла.

– Я не буду рисковать тобой, Вей Ши. Ты останешься в Тафии.

– А если я ослушаюсь тебя? – тяжело проговорил Вей. – Я воин, дед, а не дева, которую нужно прятать!

Он нервно бродил туда-сюда, рыкая и дергая башкой. Встреченные бойцы расплывались туманом, натыкаясь на него, а Каролина недоверчиво следила за ним – знакомый ей Вей был скучным и равнодушным.

– Не ослушаешься, внук. – Старый тигр непреклонно сложил лапы. – Ты разумен и понимаешь свою ценность. Я не стану накладывать запретов, раз ты научился снимать их…

Вей остановился.

– Я не научился. Это вышло неосознанно. И ты видишь, к чему привело. – Он повел башкой в сторону Каролины.

– Я вас не понимаю. – Принцесса сердито приложила ладонь ко лбу. – Вы меня совсем запутали! Оба!

– Ничего страшного, – буркнул Вей Ши. – Ты все равно все забудешь.

– А если я не хочу? – упрямо парировала младшая Рудлог, но на нее опять перестали обращать внимание.

– В следующий раз снятие запретов выйдет осознанно, – улыбнулся внуку старый тигр. – Ты стал гораздо мощнее, Вей, драгоценный мальчик мой.

Вей Ши кинул недоверчивый взгляд на деда.

– Ты не сердишься?

– Я горд, – ответил тот, торжественно выпрямляясь. – Горд, Вей Ши. Тем, что ты познал транс; тем, что твой цветок набрал силу. Все же Мастер клинков – великий учитель. Куда больше меня. Он увидел и понял то, что не сумел понять я, и исправляет то, что упустил я.

– И все же ты отрекаешься от меня, – глухо сказал Вей Ши.

– Никогда, – со слабой улыбкой покачал головой старый тигр. Шагнул-переместился к внуку, обхватил его лапами – и тот замер. – Никогда, мой мальчик, – говорил старик, обнимая его. – Моя любовь к тебе так велика, что я каждую минуту готов был простить тебе всё. Но иногда нужно поступать вопреки желаниям сердца. Третий раз говорю тебе: ты вернешься с Мастером и будешь служить ему.

– Если бы ты знал, где я сейчас, – пробормотал Вей, не поднимая глаз. – Ты бы стыдился меня.

– Я знаю, Вей, – мягко сказал старый тигр. – И отец знает. Мы не стыдимся. Тебе еще многому нужно научиться, но ты удивляешь нас и будишь в нас радость. – Он отступил обратно к Каролине, погладил ее по плечу. Голос его стал тверже. – Ты услышал мой приказ, Вей Ши?

– Да, дед, – проговорил Вей тяжело, склоняя голову к земле.

– И еще. Я завяжу на тебя эту девочку, пока она не научится управлять даром. Я бы завязал ее на себя, но в открывшихся обстоятельствах это неразумно. На всякий случай ей нужна страховка. Если она снова бесконтрольно нырнет в видения, ты вытащишь ее.

– Завяжете? – полюбопытствовала Каролина, уже уставшая от этих разговоров.

– Это до ее совершеннолетия? – угрюмо одновременно уточнил Вей Ши.

– Может, и дальше, – улыбнулся старый тигр. – Ты же понимаешь, что мы не можем потерять тамиянь. Юнлинь не вечна, а я хочу, чтобы при необходимости тебе было у кого узнать ответы.

Вей некоторое время смотрел на деда с изумлением, и младшая Рудлог подумала, что у него ужасно глупый вид.

– Нет, – сказал он наконец. – Ты же не имеешь в виду… Ты знаешь, какая она шумная? Беспокойная? Да я свихнусь! Тем более – куда нам еще красной крови, дед?

– Вей, что за речь? Что за выражения в присутствии юной Рудлог? – укорил его старый тигр.

– Я недавно догадался, – пробурчал Вей Ши. – Не успел привыкнуть. Но она же все равно не вспомнит.

– Назло тебе вспомню, – пообещала Каролина сердито. – Хватит говорить, будто меня тут нет!

Вей Ши тяжело посмотрел на нее и перевел выразительный взгляд на деда. Тот улыбался.

– Я поговорю с ее сестрой и отцом, – сказал старый тигр. – Она останется здесь и пройдет подобающее обучение. Но мы не сможем заставить ее, Вей. Красная кровь не терпит давления, тебе ли не знать. Тебе придется убедить ее.

– В чем убедить? В чем? Где я останусь? – жалобно спросила Каролина. Ей вдруг стало куда страшнее, чем при всех видениях. И огромный тигр показался не таким уж добрым.

– Я поищу другой путь, – твердо ответил наследник.

– И упустишь время. Я свое слово сказал, внук. Ты сделаешь, как я решил.

И Вей Ши, поколебавшись, склонил голову второй раз.

Дед его повернулся к хмурой и настороженной принцессе.

– Не бойся, дитя, – сказал он мягко. – Клянусь, что никакого принуждения не задумываю и не будет его. Клянусь, что не причиню тебе вреда. Тебе нечего опасаться. Клянусь даже несмотря на то, что ты не вспомнишь этого. А теперь давай сделаем то, чему тебя должен был научить Вей Ши. Сосредоточься на ментальной точке, – он ткнул ее когтем в центр лба, – и закрой глаза.

– Я хочу все помнить! – жалобно проговорила Каролина, умоляюще глядя на собеседника. Тот покачал головой, проводив взглядом упавшего им под ноги солдата.

– Это не моя прихоть и не попытка что-то скрыть, дитя. Такова твоя суть. Твой мозг поглощает во время видений такой объем информации, что способность забывать – это способ не сойти с ума. А теперь сосредоточься. Я могу вывести тебя и без твоего участия, но, если ты сделаешь это сама, в следующий раз получится куда проще, даже при условии, что ты не будешь этого помнить.

Принцесса, вздохнув и бросив хмурый взгляд на полосатого Вея (тот сидел, задрав голову и всей фигурой показывая безразличие), закрыла глаза.

– Хорошо, – вкрадчиво и тихо говорил тигр, – вдохни глубоко и выдохни. Пауза. Вдохни… и выдохни. Расслабься, отстранись от звуков боя. А теперь представь, что в центре лба у тебя против часовой стрелки крутится спираль. Последи за ней. Выход из транса очень прост, но чем глубже ты ушла, тем дольше надо подниматься по спирали. И наоборот, если хочешь погрузиться, надо спускаться по спирали… хотя этому я научу тебя потом. Представила?

– Угу, – откликнулась Каролина, которой очень хотелось открыть глаза.

– А теперь ощути, что у тебя под правой рукой. Пошевели пальцами.

«Там же ничего нет!» – хотела возмутиться младшая Рудлог, послушно перебирая пальцами, когда вдруг почувствовала под ними гладкое прохладное дерево и немного жесткой ткани… Пахло чем-то восхитительно-нежным… мозг вдруг перестроился, да так резко, что закружилась голова, и Каролина словно с высоты рухнула в плотное безмолвие, которое укрыло ее с головой, уводя в сон.

– …Неужели нет никакой альтернативы? – услышала она сдержанный голос Ангелины. – Я не представляю, как смогу оставить ее здесь. Даже с отцом. Фактически это заключение на несколько лет.

– Не меньше шести, – мягко ответил ей кто-то мелодичным голосом. Говорили на рудложском. – Юная тамиянь сейчас на грани реального и нереального, сознание ее нестабильно и не умеет еще защищаться от ментальных всплесков. Каждое новое погружение будет серьезнее и глубже предыдущего. И однажды ты просто не успеешь привезти твою сестру сюда. Она сгорит раньше.

Каролина, понимая, что говорят о ней, попыталась открыть глаза. Но веки были словно налиты свинцом, и губы не слушались. Попыталась дернуться, пошевелиться – тело закололо электричеством. Не больно, очень приятно – и тут принцесса вспомнила, как похоже покалывало кожу у ворот обители Триединого, как затем все начало расплываться в глазах, а руки – трястись так, что невозможно было удержать кисть. Как она испугалась и попыталась позвать на помощь, но не смогла открыть рот… и последнее, что запомнилось, – ярко-синий мазок на наброске, идущий вниз.

– Я понимаю, – ровно проговорила сестра. – Пресветлый император, вы говорили, что можете сделать ментальную привязку. Разве она не поможет?

– Привязка делается на случай экстремальной ситуации, Владычица. Мой внук, безусловно, обучен и способен вывести заплутавшего в видениях, я доверяю ему, как себе, но это все равно риск. Если с ним что-то случится, твоя сестра сгорит. Согласна ли ты так рисковать?

Каролина замерла, мысленно умоляя Ани не оставлять ее здесь, не соглашаться на уговоры. Но сестра промолчала.

– На территории дворца она никогда не уйдет глубоко, здесь всегда ровный фон, – продолжал мелодично увещевать тот же голос. – Вей Ши нужен лишь на случай форс-мажора – вдруг принцесса по какой-то причине окажется вне дворцовых стен. Я и мой сын обучим ее управлять видениями и без надобности не погружаться в них. Помимо этого она будет общаться с Юнлинь, моей племянницей, которая давно уже обрела дар и сможет поделиться опытом. К юной Каролине будут относиться со всем почтением, достойным ее положения. Ее будут учить лучшие учителя, и ни в чем она не будет знать нужды. Конечно, на посещения родных никакого запрета не будет. Пребывание на территории дворца на протяжении стольких лет необходимо, но ведь здесь можно каждый день находить что-то новое. Кстати, юная Рудлог уже очнулась. Не открывай пока глаз, дитя…

Каролина испуганно – оттого, что ее раскрыли, – распахнула глаза, и по ним резануло светом. Она, застонав, сквозь слезы попыталась проморгаться.

– Каролина? – тревожно позвал отец.

– Папа! – обрадовалась она, поворачиваясь к нему и щурясь – вместо отца виднелись цветные пятна. Во рту было ужасно сухо, глаза болели, голос был сиплый, и горло болело тоже. – Где мы? Что происходит? Я не хочу нигде оставаться!

– Закрой глаза, дитя, – настаивал певучий тонкий голос, и Каролина, смаргивая слезы, все же зажмурилась. Все равно она не могла ничего разглядеть. – Полежи, приди в себя. Слишком долго ты там пробыла, сразу отойти не получится.

Каролина с закрытыми глазами прижалась к отцу, и тот приобнял ее культей. С другой стороны присела Ангелина – ее рука погладила Каролинку по голове, губы ласково поцеловали в висок.

– Как ты, малышка? – спросила она тихо.

Каролина печально вздохнула. Она любила, когда ее жалеют.

– Сейчас нам накроют стол в Вишневой пагоде, – звучал все тот же певучий голос, – после транса необходимо выпить горячего чая и съесть сладкого. Там и договорим, а юная Каролина пока придет в себя. Ей тоже стоит послушать.

Принцесса, прижимаясь к отцу, все же пыталась открыть глаза и рассмотреть помещение, пока зрение адаптировалось к свету. В сторону окон смотреть было еще больно, поэтому она разглядывала стены – светлые, с прекрасными миниатюрами. Увидела рядом с Ангелиной Нории – он сочувственно улыбался, склонив голову набок. Каролина, улыбнувшись в ответ, повернулась дальше – взгляд остановился на небрежно развалившемся на боку Четери, который, подпирая голову ладонью, подмигнул так, что она едва не захихикала. А в углу у дверей сидел на коленях Вей Ши в своей бедной одежде, босой, и спина его была напряженно-прямой. Они встретились взглядами, и принцесса от изумления закашлялась.

– А ты что тут делаешь? – спросила она сипло.

Вей не ответил, и она отвернулась. Не ругать же его сейчас за невежливость.

– Мы в Йеллоувине, – тихо объяснил ей Святослав Федорович. – Не бойся, дочка, просто у тебя активизировался прорицательский дар, и пришлось лететь сюда раньше времени… Его императорское величество вывел тебя из транса… а его высочество Вей Ши помог доставить тебя сюда.

Она, щурясь, посмотрела на каменное лицо сидящего в углу Вея.

– Его высочество? – спросила она, смаргивая вновь набежавшие слезы. Почему-то стало так горько и обидно, будто ее кто-то из сестер обманул. – Какой же он принц? – с недоумением проговорила принцесса. – Он грубый и невоспитанный. И еще метлой двор убирает! Разве принцы так могут?

– И тем не менее… – проговорил Святослав Федорович терпеливо.

– Каролина, – строго вмешалась Ани, – вспомни, как мы жили в Орешнике. Разве я не подметала двор и не занималась грязной работой?

– Но ведь нам некуда было деваться! – попыталась возразить Каролина.

– Это дело дома Ши, – твердо остановила ее старшая сестра. – И ты сейчас повела себя невежливо.

Принцесса пристыженно опустила голову и, заметив, что косы ее совсем растрепались, вздохнула, пригладила темные волосы и повернулась к величественному, тонкому и невозмутимому императору Йеллоувиня, который был одет в шелковые одежды и сидел на полу на циновке, изящно сплетя пальцы рук на животе.

– Спасибо, что помогли мне, ваше императорское величество. Простите, что оскорбила вашего внука, – сказала она грустно.

– Насколько я знаю, и он однажды повел себя неправильно по отношению к тебе, – вполне благожелательно и певуче отклинулся император. Вот кто говорил с Ангелиной о ней. Голос у него был удивительный, мягкий, музыкальный, и удовольствием было слушать его, несмотря на то что он озвучивал ранее.

«Не однажды», – сердито подумала Каролина, хотя давно не держала на Вея зла.

– Мы обсудили его проступок с твоей сестрой, – продолжил Хань Ши, – и она согласилась принять извинения нашего дома за эту прискорбную случайность. Но сейчас главное не это. Тебе ведь лучше, дитя?

– Да, спасибо, ваше императорское величество. – Каролина постаралась вежливо встать, но голова снова закружилась, и принцесса заморгала, растерявшись. Святослав Федорович аккуратно поддержал ее, а она в это время сосредоточилась на маленьких ярко-синих пташках, что были вышиты на светло-розовой глади императорских одежд, пока все не перестало расплываться перед глазами. Мысли в голове никак не желали формулироваться.

– Очень красивая вышивка, – наконец жалобно выговорила она то, что сумела.

– Мне тоже нравится твое платье, – откликнулся император с таким серьезным лицом, будто обсуждать одежду было самым естественным на свете делом. Поднявшись с легкостью, удивительной для пожилого человека, он плавно приблизился к ней. Каролина задрала голову и поразилась, какими красивыми стали его темные глаза – как текучий переливающийся янтарь. А Хань Ши положил палец ей на лоб, прислушался – и удовлетворенно улыбнулся. В голове у младшей Рудлог словно перышком пощекотало.

– Все хорошо, – сказал он, отходя к окну. Немного утомленно приложил руку к виску – в углу беспокойно шевельнулся Вей Ши, но император едва заметно качнул головой, рассеянно глядя на парк. – Полчаса, и твоя слабость уйдет. Вита перестала сгорать. – Он снова опустился на циновку, стройный и величественный, и Каролина с восторгом наблюдала за ним, обещая себе, что обязательно нарисует и эту чуть отклоненную назад высокую фигуру, и безмятежное лицо, полное внутренней силы. Затем, спохватившись, развернулась к снова закаменевшему Вею.

– Простите и вы меня, ваше высочество, – повторила она сокрушенно-примирительно и, пока никто не видит, показала ему язык.

Его высочество едва заметно поднял глаза к небу и выдохнул. А Каролине стало весело и даже не так страшно.

Каролина

К Вишневой пагоде высокая процессия направилась через цветущие сады по дорожке, вымощенной гладкими черными камнями, на которые с обеих сторон сыпались белые лепестки. Сады казались вымершими – только радостное птичье чириканье нарушало торжественную тишину этого места, и трудно было представить, что неподалеку скрывается огромный дворцовый комплекс, в котором служат несколько тысяч чиновников, слуг и гвардейцев.

Никто из присутствующих не желал терять времени, поэтому обсуждение будущего младшей Рудлог продолжалось на ходу. Притихшая и расстроенная Каролина крепко держалась за руку Ани, словно боясь, что ее отнимут прямо сейчас, и иногда, оглядываясь, бросала просительные взгляды на отца, следующего за ними в компании драконов. Святослав Федорович, слушая разговор Ангелины с императором, ободряюще и немного печально улыбался дочке, а она очень старалась не заплакать. И отвлекалась, как могла, то запрокидывая голову и любуясь необычайно ярким голубым небом, то глядя по сторонам на изумрудные, словно ненастоящие листья и белые цветы, отливающие радугой. Зрение будто подкрутили, усилив краски окружающего мира до невозможной яркости. Но ее это не пугало – Каролина уже видела, как будут смотреться эти цвета, это буйство на холсте, и пообещала себе обязательно все окружающее нарисовать.

Вей Ши, похожий на тень с каменным лицом, шел позади всех. Он так и остался в своей бедной одежде, хотя Каролинка краем глаза видела, как слуга императора с поклоном протягивал принцу йеллоувиньский ве-лой – многослойный шелковый наряд с драгоценным поясом. Он даже не посмотрел на него, прошел мимо – и, хотя Каролина заметила одобрительные взгляды Четери и императора, и пусть держался Вей так высокомерно, будто это все вокруг были в лохмотьях, принцессе стало его очень жалко.

Она сердилась на старика императора – непонятно было, как можно, не дрогнув сердцем, отдать внука на такое жестокое обучение. И Вея прогнал, и ее хочет отнять у сестры!

«Он, наверное, его вообще не любит, – думала она грустно. – Тогда понятно, почему Вей Ши такой злой. Может, стоит попросить Ангелину пригласить его в Истаил почетным гостем? У Четери ему плохо…»

Принцесса снова оглянулась и, хмурясь, посмотрела на Владыку Четерии. Она до сих пор общалась с ним со стеснением и чувством вины – никак не могла понять, как же он, такой веселый и добрый, мог сделать то, что сделал с Веем. Но Каролина недолго ходила сердитой. Как-то раз она застала его тренировку и не смогла сойти с места до тех пор, пока он не закончил. А потом не пошла ни в город, ни в сады – целый день лихорадочно рисовала, рисовала, рисовала этот безумный и совершенный танец и понимала, что даже сотой доли той красоты движения, что она наблюдала, передать не в состоянии.

«Не сердись на меня, девочка, – сказал Владыка тогда, стоя спиной к ней и переплетая косу. – Мне тоже было больно. И тебе больно. Потому что у тебя доброе сердце».

Она не ответила, убежала, но с тех пор больше не дичилась Чета и даже стала снова улыбаться ему при встречах. Она, наверное, что угодно могла бы простить за красоту.

Каролинка вздохнула и снова прислушалась к обсуждению.

– Неужели нет другого выхода? – почтительно, но строго интересовалась Ангелина, двигаясь рядом с плывущим по черным камням Хань Ши, похожим на величественную, но хрупкую статуэтку. – Можно же как-то блокировать ментальные способности? Я не сильна в этих тонкостях, к сожалению, но знаю, что это возможно.

– Увы, Владычица, – мелодично отвечал ей император. – Блок работает на любые грани ментальных возможностей, кроме дара тамиянь, который так мощен, что, активизируясь, сносит любые запреты. Моя племянница Юнлинь в период становления могла впасть в транс от вида яркого цветка, жужжания пчелы или запаха рисового хлеба. Любой сенсорный раздражитель, любая эмоция может столкнуть в видения. Здесь же, на моей территории, как и в храмах нашего благословенного прародителя и Творца Триединого, магический фон стабилен и приглушен.

– Но ведь Каролина впала в транс у самого входа в обитель, – с легким недоумением проговорила Ангелина.

– Вот именно. – Император наставительно поднял палец. – Один шаг за пределы обители – и последствия непредсказуемы. А на территории дворца можно гулять месяцами, и это не надоест, потому что она способна вместить тысячи обителей. Тут есть холмы и пруды, текут несколько рек, есть места, где годами не бывает людей, и даже я то и дело нахожу здесь красоту, которой не видел доселе…

Каролинка, все сильнее понимая, что придется остаться, и оттого страшно желая зареветь, вдруг восторженно ахнула, почти оглушенная плеснувшими в глаза красками. Словно иллюстрируя слова Хань Ши, расступились цветущие деревья, и император остановился, давая гостям полюбоваться открывшимся видом.

Вишневая пагода – с трехъярусной алой крышей на черных столбах, увитых золотым орнаментом, – поднималась из покрытого лепестками тихого пруда, нарядная и изящная, красная на белом, как йеллоувиньская девушка в ярких одеждах, что застыла в ожидании гостей. К ней вели широкие мостки, внутри стоял накрытый стол. Людей, как и прежде, видно не было.

Император благостно улыбнулся и плавным движением руки пригласил всех двигаться дальше. И сам первым ступил на темное дерево мостков.

– Обученная тамиянь способна управлять своим даром, – говорил он, – самостоятельно погружаться в видения и выходить из них, контролировать глубину проникновения и отвечать на конкретные вопросы. Ведь чем глубже уходишь, тем больше требуется сил и опыта, тем выше опасность не выйти обратно. Это драгоценнейший дар, который требует бережной огранки. Знаете ли вы, что за каждое погружение приходится платить? После происходят спонтанные отключения органов чувств и эмоций или, наоборот, усиление чувствительности. Скажи, дитя, – обратился он к сразу насторожившейся Каролине, – не усилился ли у тебя слух? Не кажется ли все вокруг тусклым, почти черно-белым?

– Наоборот, – неохотно признала Каролина, глядя на изумительных красно-золотых рыб, стайками выныривающих среди белых лепестков и следующих за людьми вдоль мостков. – Все очень ярко, цвета усилены в несколько раз. Но это очень красиво.

Император сочувственно улыбнулся.

– К вечеру это станет невыносимо, дитя. Но я помогу тебе.

– И так будет всегда? – поинтересовалась принцесса хмуро.

– Чем старше человек, тем меньше проявляется, – мелодично ответил Хань Ши. – Но если не научиться справляться с сенсорным откатом, можно сойти с ума. Поэтому в транс рекомендуют уходить не чаще раза в год – именно столько нужно, чтобы восстановилась нервная система. В остальное время провидица может жить как обычный человек.

Они вошли в пагоду; колокольчики, вплетенные в серебряные сети, которые волнами прикрывали потолок, приветствовали их тонким звоном. Мягко попыхивал паром фарфоровый чайник на крошечной горелке посреди стола, уставленного сладостями.

Тонкие чашки, уже наполненные чаем, сразу и не заметить было среди стопок блинов, очень похожих на рудложские, плошек с вишневым и клубничным вареньем, многоярусных блюд с пирожными, крошечных хрустальных креманок с мороженым, которые поблескивали морозящими чарами, ваз с засахаренными фруктами…

Каролина сглотнула, и тут раздался голос Четери.

– Прости, светлый император, – сказал он почтительно, оглядывая сладкую роскошь, – а не найдется ли у тебя случайно во дворце еды для мужчин?

Великий Хань Ши, изящно присев на стул и отщипнув виноградину с пышной кисти, на секунду словно задумался, посмотрел в сторону берега, а потом невозмутимо кивнул.

– Найдется, Мастер. Скоро принесут. А если нет, – он едва заметно улыбнулся, – мы всегда сможем поймать и запечь пару императорских карпов.

Четери хохотнул, отодвигая стул, и оглянулся на принца, который, заложив руки за спину, остался стоять у входа все с тем же безразлично-высокомерным лицом. Император тоже посмотрел на внука – и под этими взглядами Вей чуть дернул губами и направился к столу. Сел напротив Каролины, аккуратно протер руки влажной салфеткой и без всякого стеснения начал есть. Принцесса смотрела на него во все глаза – на отточенные движения пальцев и рук, на осанку и линию скул, – рассеянно кусая пирожное и слушая, как решается ее дальнейшая судьба. Ей хотелось изобразить его тушью, несколькими мазками: плечи, гордая шея, пальцы, профиль. Одноцветно, резко, честно.

– То есть иного выхода, кроме как оставить мою сестру обучаться у вас, нет? – зачем-то переспросила Ангелина.

– Нет, – подтвердил император невозмутимо, и Каролина увидела, как сестра поворачивается к Нории, а тот едва заметно кивает. Хань Ши тоже это увидел.

– Зачем бы мне обманывать тебя, Владычица? – сказал он с едва различимым упреком.

– Я могла бы назвать несколько причин, – не дрогнула Ангелина, но говорила она тихо, уважительно. – Не прими за обиду, светлый император. Это моя сестра, и мне больно понимать, что ей уготовано. Нории подтвердил, что ты искренен; это все, что мне нужно.

Каролина отложила пирожное и потерла ладонями глаза. Ей все не верилось, что еще с утра она была свободна, а теперь больше ничего от нее не зависит.

– Понимаю, – мягко проговорил старик. – Чем я могу успокоить тебя?

– Она должна получить образование и воспитание как принцесса дома Рудлог, – произнесла Ани. – Я пришлю сюда учителей.

– Конечно. – Хань Ши невозмутимо отпил чая. – Но, может, юная дочь Красного захочет посещать некоторые уроки с моими внучками? Или учиться у наших учителей? Ей будет не хватать общения со сверстницами.

– Только по ее желанию, – уточнила Ангелина. – Ни она, ни мой отец не будут подвергаться давлению, принуждению или внушению. Она, конечно, будет жить, уважая ваши обычаи, но в выборе занятий и в своих поступках будет полностью свободна. Никто не станет препятствовать ее общению с нами.

– Конечно, – повторил Хань Ши.

– Ментальная привязка к его высочеству будет снята максимум через шесть лет, которые понадобятся для ее обучения.

Император постучал тонкими пальцами друг о друга.

– А если они не захотят от нее избавляться?

– Если хотя бы один из них захочет, она будет снята, – поправилась Владычица. – И во избежание напряженности в будущем ты должен знать, что мы предоставили нашим сестрам право самим выбирать себе спутников жизни.

Хань Ши с Ангелиной некоторое время смотрели друг на друга, пока он не улыбнулся тонко и понимающе.

– Но препятствовать ей вы тоже не будете?

– Только если будем уверены в добровольности выбора, – спокойно подтвердила Ани.

– Я услышал тебя, Владычица, – довольно заключил правитель Йеллоувиня.

Каролина, совсем ничего не понимающая, начала тихо всхлипывать над недоеденным мороженым. Отец гладил ее по плечу, но что он мог сделать? Только остаться с ней.

– Также хочу напомнить, что я не являюсь главой дома Руд-лог, – проговорила Ангелина. – Но пока Василины нет, я имею право принять это решение. Когда она вернется, мы снова обсудим детали и составим с вами письменный договор, заверенный придворными магами Рудлога и Йеллоувиня. Каролиш, – она взглянула на младшую сестру, – может быть, ты хочешь что-то добавить?

– Я домой хочу, – всхлипнула Каролина, сжавшись на стуле, и горько разрыдалась. На нее почти сразу опустилась пелена спокойствия, и начавшаяся было истерика перешла в тихий плач.

– Владыка Четерии, – мелодично проговорил император, поднимаясь, – не хочешь ли ты посмотреть, как цветут карликовые вишни?

Чет недоуменно посмотрел на него.

– Вишни, ах да, – он хлопнул себя по лбу, – вишни! – и тоже поднялся. – Больно труден ваш ди-пло-ма-ти-ческий язык, светлейший император.

Они ушли прогуляться вокруг пруда, а Каролина продолжала плакать. Слезы текли долго – ее обнимали с двух сторон, а она цеплялась то за отца, то за бледную, словно заморозившуюся Ангелину, не обращая внимания на Нории, от которого волнами шел покой, и просила:

– Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. Пожалуйста, пожалуйста! Я хочу в Тафию! Я здесь никого не зна-а-а-аю! Ангелиночка, пожалуйста, я буду хорошей! Ну можно же что-то придумать, ты же такая умная! Не оставляй меня!

Вей Ши стоял у мостков, спиной к ним, и она его ненавидела в этот момент – потому что ему тоже некуда было деваться. Но это у нее отнимали целый мир и семью. И чувство безопасности, потому что все здесь было иным.

– Каролиш, – тяжело шептала Ангелина, – нельзя, ты же видела сама, император не врал, ты погибнешь, если мы тебя увезем. Мне тоже горько оставлять тебя здесь, малышка моя. Но если выбор между твоей смертью и жизнью здесь в течение нескольких лет, то я выбираю твою жизнь. Не плачь, милая, ну же… закончится война, снова станут работать телепорты, и я буду навещать тебя, мы все будем. Шесть лет сейчас кажутся долгими, но они закончатся, а впереди будет еще долгая жизнь. И я тебе клянусь, что не буду сидеть сложа руки. Буду искать возможность заблокировать дар, хорошо? Но пока тебе нужно сделать привязку и остаться здесь. Хорошо?

– Хорошо. – Каролина потерла мокрые щеки. Она очень устала и поняла наконец, что все бесполезно. – Можно я поговорю с ним сначала? – Она кивнула в сторону Вей Ши.

– Конечно. – Ангелина поцеловала ее в лоб. – Иди.

Вей Ши повернулся при ее приближении, оглядел с ног до головы.

– Ты похожа на красноносого поросенка, – сказал он высокомерно. – Ты же Красная. Ты должна драться, а не плакать.

– Ты хочешь, чтобы я тебя побила? – с недоумением уточнила принцесса, не обижаясь на «поросенка». У нее сегодня были беды посерьезнее.

Принц хмыкнул, и она подошла ближе.

– Что такое ментальная привязка?

Он помолчал и неохотно ответил, глядя куда-то мимо ее плеча:

– Ты сможешь звать меня, а я тебя. Просто подумаешь, и я услышу. Сможешь приходить ко мне в сны. А я – к тебе. Но не нужно этого делать, – предупредил он, увидев, как недоверчиво улыбается Каролинка. – Я почувствую, если ты снова уйдешь глубоко, и смогу тебя вытащить. Это самое главное.

– А зачем тебе это? – поинтересовалась Каролина.

– Дед попросил, – коротко бросил Вей Ши, и она вздохнула.

– Я не хочу быть тамиянь.

– Нас никто не спрашивает, кем мы хотим быть, – тяжело ответил Вей Ши. – Иди умойся, дед идет сюда. У него наверняка разболелась от тебя голова, а успокаивать родовой силой принцессу другого дома неэтично. Политика. Хорошо, что Владыка Нории помог.

– Ты же не хочешь быть связанным со мной, – грустно сказала младшая Рудлог.

– Не хочу, – подтвердил он. – Но мне нетрудно будет последить за тобой. Это поможет набраться опыта. Прекрати ныть и подумай, какой это опыт и для тебя. Ты единственная в мире огненная тамиянь, а плачешь так, будто потеряла, а не приобрела.

Каролина на несколько секунд зависла, глядя на него и обдумывая ситуацию с новой точки зрения. Ей понравилось, как прозвучало «единственная в мире».

– Я буду скучать по нашим рисункам, Вей Ши, – призналась она уже спокойнее.

– Каким рисункам? – проговорил он, отворачиваясь, и Каролина, гордо фыркнув, пошла к пагоде – туда, где у стен стояли чаши для умывания.

Через несколько минут вернулись император и Четери, и в Вишневой пагоде под звон маленьких колокольчиков прошел ритуал привязки, простой и быстрый. Хань Ши, возложив руки на головы Вея и Каролины, закрыл глаза – и у младшей Рудлог перед глазами на мгновение потемнело, она качнулась навстречу принцу. А когда зрение восстановилось, увидела, как тает между ними тонкая желто-фиолетовая дымчатая нить, уходящая Вею в середину лба.

– Вы должны подарить друг другу якоря привязки, – сказал Хань Ши мягко. – Что-то свое: лоскут одежды, локон, украшение. Его нужно будет всегда носить с собой.

Каролина задумалась, потеребила тяжелые браслеты на руке, кольца, посмотрела на полный отвращения взгляд принца, проследившего за ее движениями, и внезапно мстительно вынула из уха длинную вычурную серебряную серьгу, украшенную бирюзой.

– Вот, – сказала она звонко, стараясь не смотреть на укоризненное лицо отца. – Носи.

– Благодарю, – ровно ответил Вей Ши, принимая подарок обеими руками и слегка склоняя голову. Безукоризненно вежливо – а потом приложил серьгу к уху и продавил острие сквозь мочку.

Каролина опустила голову. Ей стало совестно.

– У тебя ничего нет, Вей Ши, – услышала она певучий голос императора. – Я приказал принести из твоих покоев шкатулку с драгоценностями.

– Не нужно, – отказался принц. – У меня есть что подарить.

Каролинка посмотрела на него – босой, в одних штанах и рубахе. Кружевная серьга-капля доставала ему до середины шеи, по серебряному орнаменту и голубым камням на светлую ткань текла кровь, и принцессе стало совсем стыдно.

– Вот, – проговорил он, доставая из пучка на макушке длинную деревянную шпильку. Черные волосы рассыпались, скрывая серьгу и плечи.

– Благодарю, – пролепетала Каролина, протягивая руку и касаясь подарка. И в это время дерево треснуло – на конце заколки выскочило несколько крошечных почек, набухая и раскрываясь чудесными розовыми цветами.

– Они всегда будут цвести, – сказал Вей Ши невозмутимо. – Им не нужна вода, но если ты посадишь ветку в воду или землю, она даст побеги и разрастется. – Он внимательно взглянул на нее глазами, похожими на плавящийся янтарь. – Видишь, что такое красота, Каролина?

И она закивала, сжимая подарок и улыбаясь.

Ангелина, Нории, Четери и Вей Ши улетели через несколько часов, чтобы вернуться в Пески до темноты. Вещи младшей Рудлог и Святослава Федоровича должны были прислать завтра.

Им выделили чудесный павильон у пруда с маленьким водопадом и мельничным колесом, ровно плещущим лопастями по воде. Прежде чем попрощаться, император Хань Ши утомленно приложил пальцы к вискам принцессы – и пульсирующие яркостью цвета вокруг притихли, успокоились.

Внутри нового дома было чисто и уютно: на полах лежали светлые ковры, мебель оказалась черного цвета и не утомляла глаз. Пахло травой и теплым деревом. Каролина, поставив подарок принца в прозрачный стакан с водой и приколов к груди один цветок, весь вечер, пока не стало темно, лежала на широком подоконнике у огромного окна и смотрела на пруд, окруженный цветущими деревьями.

Жизнь снова изменилась, принеся с собой одиночество и осознание, что есть вещи, от которых не защитят родные. С ними она должна справиться сама.

* * *

До Города-на-реке Владыки добрались к вечеру, когда река Неру, обнимающая белые крыши, залитые красным закатом, казалась исполинской ртутной дугой. Чет пригласил спутников переночевать в Тафии, и Владычица, сильно уставшая, не стала возражать, хотя в столице ждали срочные дела. Проскользив над старым белым университетом и шумным базаром, драконы опустились у дворца во дворе, вымощенном лазоревой плиткой.

Чета у фонтана встречала Светлана – они с гостями перекинулись несколькими радушными фразами, и Нории с Ани отправились в свои покои отдохнуть и поужинать; сил на совместную трапезу не было ни у кого. А Света, неторопливо переступая по плитке босыми распухшими ногами, поднесла мужу чашу с кровью и обняла-прильнула: Мастер так и пил, одной рукой поднимая огромный кубок, а второй хозяйственно и крепко придерживая жену за спину.

В стороне, ожидая, пока учитель заговорит с ним, стоял Вей Ши – прямо, подняв голову, хотя тоже выглядел уставшим. Светлана, высвободившись из-под руки мужа, подхватила узелок, оставленный на бортике фонтана, и подошла к ученику.

– Я собрала тебе сухих фруктов, орехов и меда, – сказала она. – Возьмешь с собой в обитель.

Вей выпрямился еще сильнее, кадык его дернулся, и длинная серьга качнулась в ухе. Он посмотрел на Чета, который, усмехаясь, вытирал ладонью кровь с губ, и едва заметно вздохнул.

– Я не могу отказаться, почитаемая жена Мастера, – сказал он негромко, – но не нужно подкармливать меня, как бродягу. В обители почти двадцать послушников; несправедливо, если за общим столом я буду сытее остальных.

– Вот и выставишь на общий стол, – посоветовала Света, на миг с выражением бесконечного терпения подняв глаза к небу. – Бери и не расстраивай беременную женщину. Иначе я сейчас еще чего-нибудь принесу.

Вей Ши поспешно взял узелок и едва заметно покачал головой. Вот как у прямого и честного Мастера могла завестись такая хитрая жена?

Четери, в очередной раз ожидающий, что победит: желание супруги накормить бедного мальчика или гордость этого самого мальчика, – с удовлетворением хмыкнул.

– Ты заслужил сегодня отдых, – сказал он. – Я доволен тобой, Вей Ши.

Ученик едва заметно склонил голову.

– Благодарю, Мастер. Разреши мне идти. Я хочу навестить феби Амфата. Бывало, что вечерами у него болело сердце.

– Иди, Вей Ши, – улыбаясь, кивнул дракон. – Завтра же в полдень приходи ко мне. Твой дед рассказал мне о видениях маленькой Рудлог, но мне нужны детали и от тебя.

Вей напрягся, нахмурился, но кивнул.

– Как пожелаешь, Мастер.

– Я не попрошу ваших секретов, – понимающе успокоил его Чет, снова привлекая к себе Свету и щекоча ей носом макушку. – Мне будет достаточно того, что касается Песков.

Когда Вей ушел, Владыка, не торопясь в покои, остался стоять под темнеющим небом, обнимая Светлану и умиротворенно слушая пение птиц.

– Чет? Ты что-то скрываешь? О каких видениях шла речь? Это касается тебя? – не выдержала супруга, отклоняясь и заглядывая мужу в лицо.

– Скрываю. Чужие тайны, – лениво откликнулся дракон, снова притискивая ее к себе. – Постой так. Ты такая уютная, Светка, что я прямо сейчас засну.

– Ничего страшного? – проговорила немного успокоившаяся Светлана.

– Угу, – промычал Владыка с закрытыми глазами, прижимаясь к ней.

– У него в ухе ведь серьга Каролины? Ты расскажешь, что произошло?

– Угу, – повторил Четери. Сжал ее там, куда дотянулся, удовлетворенно хмыкнул. – Что могу, расскажу. Сейчас пойдем в купальню, ты будешь меня мыть и гладить, а я – говорить. Устал я, как скаковой конь, и несет от меня так же.

Света уткнулась носом ему в грудь и с удовольствием вдохнула.

– Ты вкусный. И красивый. И смешной.

– Хвали меня, женщина, хвали, – самодовольно сказал Чет, улыбаясь ей в макушку. – И я буду, как прежде, есть у тебя из рук.

Через несколько минут в купальне он очень осторожно – чтобы не поскользнулась и не испугалась – помог Свете опуститься с ним в теплую воду бассейна для омовений и, закрыв глаза, подождал, пока жена распустит ему косу, а затем начнет мыть волосы. И, чувствуя себя совершенно счастливым, рассказал про раскрывшийся дар юной Каролины и про то, что пришлось ей остаться в Пьентане у императора.

Он почти задремал там, под ласковыми руками жены. Вспоминался ему сегодняшний день и то, как пригласил его император прогуляться вокруг пруда. И когда они шли по вымощенной черными камнями дорожке, усыпанной белыми лепестками карликовых вишен, император тихо и спокойно сказал спутнику:

– Ты должен знать, что, когда я считывал видения юной тамиянь, я узрел твою смерть, Владыка. Ты был страшно изранен, и сердце твое уже не билось.

– Я видел это на рисунке девочки утром, – ответил Четери. – Но она не нарисовала моего врага. Не рассмотрел ли ты его, светлый император?

Хань Ши покачал головой. Остановился, склонился, притянув к себе зеленую ветку, покрытую нежными крошечными соцветиями, и глубоко вдохнул цветочный запах, с печалью глядя на Четери.

– Это было бы полезно, но не так важно, – проговорил Мастер спокойно. – Ведь в любом бою самый главный соперник – это я сам. Себя надо преодолевать, тогда никакой враг не страшен.

– Как же радуется мое сердце общению с тобой, – умиротворенно проговорил император.

– Только ли для этого ты позвал меня посмотреть на вишни? – усмехнулся дракон.

– Нет, – качнул головой старый тигр. – Есть у меня к тебе просьба. Удержи моего внука в Тафии, пока не закончится война. Я прошу не за Вея-послушника, Вея-ученика, а за будущего императора Йеллоувиня. Не только твою смерть я видел, но и свою, и ее же, на беду, увидел и Вей Ши. Он молод и порывист, и вижу я в его мыслях задумку уйти на поле боя, чтобы помочь. Он послушен мне, но горячее сердце его может перевесить.

– Прости меня, светлый император, – грубовато сказал Чет, – но любовь твоя заставляет стелить ему под ноги перину. Ты не нанял меня нянькой, и маслом мазать я его не стану, ибо выпекаю не сдобу, а воина. Мне понятно твое беспокойство, но он не мальчик уже, а мужчина, и решения принимать будет сам. Но могу тебя успокоить, хоть и претит мне это: вы с тысячекратным излишком вложили в него осознание собственной значимости, и это остановит его лучше моих запретов.

Хань Ши вздохнул.

– Я знаю своего внука. Красная кровь застит ему разум, склоняет к неразумным порывам.

– Красной крови в его отце больше, чем в нем, а в тебе – еще больше, – заметил дракон. – Но разве вы перестали от этого быть истинными детьми Разума? Не красная кровь сделала Вея таким, какой он есть. Ты знаешь Владычицу Ангелину: она больше огонь, чем сам огонь. Во внуке твоем по сравнению с ней и нет огня, однако она не презирает людей, почти никогда не поддается ярости, хотя ярость является ее сутью, а разумностью может поспорить и с тобой. Такой ее воспитали, таким вы воспитали его.

– Ты прав, дракон, – мелодично и утомленно проговорил Хань Ши. – Но все же я прошу тебя запретить ему.

Четери покачал головой.

– Не гневайся, пресветлый император. Ты просишь меня запретить мужчине быть мужчиной, воину быть воином. Ты отдал мне своего внука, чтобы я выпрямил его, но уже пытаешься управлять мною, чтобы защитить его от решений. Вот что я тебе скажу: готовься спокойно к своей судьбе и дай Вей Ши пройти свою. Не пытайся оградить его от нее, судьба все равно свое возьмет, разве тебе это неведомо?

Император некоторое время молча шел рядом.

– Можно быть мудрейшим и опытнейшим, – произнес он тихо и смиренно, – но вся мудрость наша и выдержка уходят, когда идет речь о тех, кого мы любим. И опять скажу: ты прав, Мастер. Вей – моя слабость. Мне не страшна смерть, но тяжело, что не увижу я, как внук мой войдет во славу, как жен себе возьмет и приумножит дом Ши.

– Все можно изменить, – напомнил Чет. – И смерть тоже.

Император с тонкой улыбкой глядел в сочное лазурное небо. Лепестки вишен скользили по черным камням дорожки.

– Но не все нужно, Владыка. Есть то, что должно случиться. Пусть будет так.

* * *

Ангелина, оставив Нории отдыхать, после ужина зашла в комнаты Каролины и с тяжелым сердцем осмотрела спальню. По ней словно прошелся творческий вихрь – с набросками, приколотыми к шторам, с разноцветными платьями, раскиданными по кровати, креслам и полу: Каролина очень огорчалась, когда покои убирали не в ее присутствии, и говорила, что потом ничего не может найти, а служанки старались угодить ей. На столике у зеркала, вываливаясь из тяжелых больших шкатулок, лежали украшения и косметика, перемешанные с карандашами, мелками и листами с зарисовками.

Каролина могла по многу дней проводить в Тафии, но Ани все равно ощущала, что она рядом, с ней. А сейчас в груди было пусто и тяжело. Так же тяжело было оставлять Василину в поместье Бай-дек, когда они уезжали, так же трудно было отпускать Марину, а потом и Полину, и Алину учиться. Сестры одна за другой вылетали из-под ее крыла, и каждый раз это было больно, хотя Ани и не показывала этого и прежде всего руководствовалась разумностью и необходимостью. Теперь пришел черед и младшей сестры.

Владычица погладила тяжелые жемчужные серьги, небрежно кинутые на шелковое покрывало меж платьев, и вспомнила серьгу с бирюзой, ныне украшающую ухо наследника йеллоувиньского престола. Ани не сомневалась, что Желтый дом приложит все усилия, дабы убедить Каролину в привлекательности брака с будущим императором. И такой союз, если смотреть с практической точки зрения, был бы очень выгоден и Рудлогу, и Пескам. Но решение должно приниматься самой Каролиной. А как обеспечить независимость ее суждений и защитить от ненужного влияния? Отец слишком мягок для противостояния желтым интриганам, а Каролина сейчас в том возрасте, когда легко очаровываются и легко поддаются авторитетам.

Выходя из комнаты, где через некоторое время начнут собирать вещи для отправки в Пьентан, Ангелина уже знала, что нужно сделать. Она вернется в Истаил и напишет письмо Мариану, чтобы заручиться его согласием и поддержкой, пока нет Василины. Хотя нет, ради такого серьезного дела она наведается в Теранови, дабы иметь возможность поговорить с зятем по телефону.

Каролине, как принцессе Красного дома, необходимо достойное окружение и сопровождение из девушек ее возраста и дам постарше. И кто лучше подойдет на роль наставницы младшей сестры, как не Марья Васильевна Сенина, которая прекрасно зарекомендовала себя еще при матери, а потом – при сопровождении Полины? Настоящая придворная акула, в интригах смыслящая побольше самой Ангелины. Она и от давления защитит, и проследит за учебой, и будет всю информацию предоставлять Василине и, конечно же, ей, Ангелине.

Одна проблема: статс-дама, возможно, и не захочет менять почетную и важную должность во дворце на сады далекого Пьентана. Значит, придется придумать, чем ее убедить.

Ангелина с Нории вернулись в Истаил утром девятого апреля. В Теранови было решено отправиться на следующий день, а пока Владыка и Владычица с головой погрузились в накопившиеся дела. Письмо Марине так и не было отправлено – в этом не было смысла, раз завтра будет доступен телефон.

Но к вечеру из посольства в Теранови прилетел гонец с двумя известиями, которые снова напомнили Ани: сколько бы она ни провела в Песках, чувство вины и сожаления, что она сейчас не с сестрами, всегда будет преследовать ее.

Одно известие было о смерти герцога Дармоншира, случившейся накануне. Оно ввело Ангелину в тяжелое сожаление и беспокойство о Марине, а Нории – в глубокую печаль, от которой потемнело небо и пошел холодный косой дождь.

Во втором говорилось об утреннем возвращении Василины и закрытии портала на Севере. И о том, что на нее снова было совершено покушение.

В это утро Мариан Байдек пропустил и зарядку, и построение. Ночью он несколько раз просыпался, чтобы убедиться – да, вот она, его жена, лежит рядом, как прежде, цела и невредима. Ругал себя последними словами, обхватывая ее поверх спящей между ними Мартины, и снова засыпал, согревшись, счастливый и тревожный. С другого бока к Василине жались мальчишки – в эту ночь дети спали с ними, потому что вчера не сумели успокоиться и отпустить маму. И хорошо, что кровать была достаточно широкой, чтобы все поместились.

Но когда часы показали половину восьмого, на столике у кровати пиликнул телефон – пришло сообщение. Байдек протянул руку, прочитал его и зашевелился, аккуратно пытаясь отодвинуться от супруги, чтобы не разбудить ее и детей.

– Уходишь? – сонно пробормотала она, подгребая к себе задергавшую ножками Мартину.

– Нужно, – прошептал он. – Ты спи, василек. Я дойду до Тандаджи, пообщаюсь с ним и вернусь.

Выходя, он кинул взгляд на Василину в окружении детей – и сердце его на секунду кольнуло сожалением. Такой, уютной и спокойной, могла быть их жизнь в поместье. Без покушений, уходов жены туда, где он не в силах ей помочь, и ее огненной силы, с которой ей тоже приходилось справляться самостоятельно.

В камине гостиной, как и прежде, горел огонь, и Байдек, налив в опустевшую за ночь плошку можжевелового масла, поставил ее перед нагретыми изразцами.

– Охраняй, – сказал он тихо.

– Коне-е-ечно! – прогудело пламя так самодовольно, что принц-консорт усмехнулся. Из камина показалась усатая гепардова морда, слизнула масло, зевнула: – Кто-о-о лучший охра-а-анник?

– Ты, ты, – заслуженно похвалил его Мариан.

– Я-а-а! – горделиво подтвердил Ясница и скрылся в огне.

Наутро после покушения на королеву в разведуправлении царила тишина и атмосфера потрясающей работоспособности. Даже весенние отогревшиеся мухи опасались жужжать и безмолвно ползали по папкам с бумагами, телефонам и притихшим сотрудникам.

Разноса, подобного тому, что устроил начальник подчиненным, отвечавшим за отработку заговорщиков, в Зеленом крыле припомнить не могли. Впрочем, и того, чтобы его высочество Мариан Бай-дек был настолько зол: все Управление слышало, как он, быстрым шагом проследовавший в кабинет полковника вечером через пару часов после покушения, выговаривал, срываясь на рык, что у того тут заговорщики пешком ходят, контакты не отработаны и не просчитана элементарная раскладка действий противника.

«Виноват, ваше высочество, – то и дело раздавался ровный голос Тандаджи. – Мое упущение, ваше высочество».

Принц-консорт, после очередного «виноват» зарычавший уже натурально, хлопнул дверью и удалился, хмурясь и бросая тяжелые взгляды на любопытствующих.

В шесть утра тидусс собрал по итогам первых следственных действий совещание, которое больше напоминало экзекуцию. Когда за последним из присутствующих захлопнулась дверь, Тандаджи, красными от недосыпа глазами полюбовавшись занимающимся над парком рассветом, достал из стола стопку бумаги. На одном из листов он написал «Заявление об увольнении», а на втором «Отчет о следственных действиях». Поколебался и подвинул к себе «Заявление».

Но стоило ему вывести первые полные раскаяния и самоуничижения строки, как дверь открылась, и в кабинет вошел принц-консорт Мариан Байдек. Сел в кресло и бросил взгляд на лист, над которым замерла рука полковника с зажатой в пальцах ручкой.

– Опять балуешься? – сказал его высочество сдержанно, ослабляя воротник.

Тандаджи промолчал, откинувшись на спинку кресла и едва заметно подняв брови. Байдек поморщился.

– Обиделся? – проворчал он. – Нежный какой. Прекращай. Я был неправ, Майло. Мои люди так же виноваты, как твои. Да и ведомство Игоря Ивановича подкачало. Его сотрудники не отработали убежище заговорщиков в Блакории, твои упустили контакты персонала, а мои и вовсе пропустили взрывчатку в здание. Мог бы мне это вчера сказать, а не слушать с таким видом, будто я тебе отходную читаю.

– Если бы я тебе это сказал, ты бы меня съел, – невозмутимо отозвался начальник разведуправления. Но ручку отложил.

– Не смешно, – буркнул принц-консорт. Оценил общую тидуссову потрепанность. – Ты вообще спал сегодня?

– Нет. – Тандаджи выдвинул ящик и достал мешочек, явно пахнущий дурман-травой. Байдек принюхался и едва заметно покачал головой, наблюдая, как собеседник споро крутит из куска разорванного заявления об увольнении пухлую самокрутку и поджигает ее. Полковник затянулся пару раз, выпустил дым – и лицо его расслабилось.

– Не замечал за тобой склонности к театральным эффектам, – проговорил принц-консорт.

– Возможно, я слишком много общался с Кембритчем, – согласился Тандаджи, благодушно улыбаясь, и только взгляд его потяжелел.

Они помолчали. Известие о смерти Дармоншира пришло вчера в разгар расследования, и Тандаджи, как и Байдеку, было нелегко принять его. И сейчас вместе с запахом дурман-травы по кабинету потекло сожаление. Заявление тлело, начальник разведуправления попыхивал самокруткой.

– Что там с задержанным? – нарушил тишину Мариан.

– Темный, который оказался нашим старым знакомым, – сообщил Тандаджи, опять сверкая белоснежными зубами. Байдек мрачно взглянул на него, и улыбка полковника стала еще шире.

– Как узнали?

– Съездили к Дорофее, показали его фотографию герцогине Симоновой, которая видела часть заговорщиков, – объяснил тидусс. – Она и опознала. Именно он вербовал ее тогда, когда Симонова должна была выманить к ним ректора Свидерского и ее высочество Марину. Он же провел принцессу к заговорщикам, когда она… поддалась эмоциям и сбежала.

– Попался, значит, – с удовлетворением проговорил Байдек, чуть поморщившись при напоминании о Маринином безрассудстве. – Молчит?

– Заговорит, – пообещал Тандаджи весело. – Если понадобится, я его сам «Смыком» разговорю.

Полковник одно за другим потер запястья, переломанные после личного знакомства агента Тандаджи с аппаратом «Смык-181» в доме Смитсена, и снова затянулся. Байдек несколько раз при допросах преступников сталкивался с этим прибором, вызывающим у человека чудовищный страх, поэтому понимающе качнул головой.

– Менталисты с задержанным работали?

– Он темный, – напомнил тидусс, и принц-консорт досадливо постучал пальцами по столу. – Менталистов и магов к нему подпускать не стану, не дай боги выпьет, но снаружи у камеры дежурят сильнейшие боевые маги Управления под щитами и несколько служителей Триединого. Его Священство согласился прислать нам помощь, чтобы блокировать возможный темный срыв. Но, памятуя о том, что случилось семь лет назад, безопаснее ликвидировать, – закончил полковник все с той же благодушной улыбкой.

– Согласен, но, если мы его не заставим говорить, за ним придут другие, – возразил принц-консорт тяжело. – И рано или поздно они добьются цели. Потому что идеальной защиты не существует. Тем более когда на стороне заговорщиков маг такой силы, как Черныш. Но я, собственно, не только извиниться зашел. Стрелковский здесь?

– Где же ему еще быть? – Тандаджи докурил и теперь встал, чтобы открыть окно.

– Тогда зови его в операторскую, сейчас посмотрим видео. – Байдек достал из кармана длинный кристаллический накопитель. – Мои ребята наконец смогли восстановить записи. Думали, уже не выйдет, так сбоили кристаллы после взрыва, но нет, даже звук есть. В этот накопитель свели информацию со всех камер, которые не сгорели.

Тандаджи уже с привычным каменным лицом повернулся от окна и подошел к телефону.

– Игорь, – сказал он в трубку, – запись взрыва есть. Иди в операторскую.

В операторской, или информационном центре Управления работали с фото-, аудио- и видеоматериалами, поступающими от агентов и других источников как внутри страны, так и из-за границы. Часто из-за экстремальных условий записи эти материалы были такого качества, что без обработки и восстановления сотрудниками информационного центра не читались. В службе охраны, возглавляемой Бай-деком, была своя операторская – и так как лазарет относился к дворцовому комплексу, то ключи от камер слежения, шифры записывающих кристаллов и мониторы, на которых охране транслировалось происходящее, тоже находились в ведомстве принца-консорта. Поэтому и расшифровкой занимались специалисты охраны, а не Управления.

Хотя Тандаджи и планировал накануне запросить у гвардейского корпуса передачу кристаллов-накопителей своим операторам, лезть под горячую руку Мариана, который только что чуть не потерял вернувшуюся жену, он не стал, отложив вопрос на утро. И это оказалось верным решением – его высочество сам принес записи.

Байдек и Тандаджи прошли в большой информационный центр, напоминающий белый аквариум со множеством стекол: такое впечатление производили большие экраны эмагкинов по периметру, у которых, разделенные звукопоглощающими перегородками, сидели операторы, просматривая видео; большинство из них были в наушниках. Там уже ждал Стрелковский. Один из операторов вставил переданный принцем-консортом длинный кристалл в небольшой отсек-считыватель эмагкина на клавиатуре – магтехнологии во всей красе, – набрал несколько символов, и на экране высветился белый коридор лазарета за несколько минут до взрыва.

Мимо пустующих палат шла молоденькая санитарка – простовато улыбаясь встречным, перебрасываясь короткими фразами с коллегами. В зеленом халате, шапочке, с вышитым именем на груди, с тележкой, на которой стопкой были сложены полотенца, бруски мыла, флакончики с шампунем и с десяток свечей в прозрачных стаканах. Вот ее показали со спины: впереди, в конце коридора, у дверей в палату королевы стояла охрана, а санитарка подходила к посту старшей сестры, расположенному посередине.

– Громче звук, – попросил Стрелковский, и оператор выкрутил громкость.

– Не помешаю я там, Лариса Павловна? – тихо спросила подошедшая.

– Нет, Оленька, ты как раз вовремя, – ответила сестра, – его высочество с детьми только что ушел. Полчаса у тебя есть.

– А свечи в палату зачем, не знаете?

Старшая поколебалась и склонилась над стойкой.

– На смену. Принц-консорт несколько с собой принес, в палате зажег, – едва слышно поделилась она. – Приказал менять, так уже почти все прогорели. Катя, медсестра, говорила, что видела, как королева руки над свечами держит и улыбается, а вокруг пальцев так и полыхает, словно они бензином облиты! И бабочки по палате огненные летают! Это что, говорят, во дворце их каждый день видят! И саламандры по стенам бегают, и даже птицы огненные летают!

– Чудеса, – выдохнула санитарка; на глуповатом лице ее разлился восторг. – Пойду я, может, тоже увижу, а?

Из ординаторской на шум голосов вышел врач, строго взглянул в сторону поста, и женщины отпрянули друг от друга. Доктор, поправив очки, шагнул обратно.

Санитарка, поглядывая на гвардейцев, катила тележку к палате королевы, охранники смотрели на нее с каменными лицами. А когда до них осталось шагов пятнадцать, из-под двери вдруг скользнула пламенная широкая лента, закрутившись вихрем и обратившись в огнедуха Ясницу.

Охранники напряглись, но с места не двинулись. Огнедуха они знали – тот каждое утро, если не было дождя, приходил на зарядку с капитаном Байдеком, да и днем постоянно следовал за ним.

Гепард зевнул, с интересом глядя на тележку, затем шагнул-метнулся к ней, обтек вместе с замершей девушкой, едва не касаясь ее. Санитарка вцепилась в рукоятку тележки и замерла.

– Ф-фу, вода, – прогудел Ясница, ткнувшись под тележку, в ведро, стоящее на нижнем ярусе. – О-о-о, свечи! Люблю-у-у свечи-и-и. – Он обнюхивал лежащее сверху. Затем сел перед тележкой, задрав лапу и неприлично лизнув ее. – Ма-а-ало везешь. Быстро-о сгоря-а-ат!

Он протянул пылающий коготь и коснулся одной из свечей. Фитилек сразу занялся, воск в стакане мгновенно расплавился.

– А что еще-е-е есть? – с любопытством спросил он.

– Мальчики, – жалобно позвала Оленька, – а можно его как-то прогнать?

– Заче-е-ем меня-я прогоня-а-ать?! – возмутился огнедух, снова мягкой петлей обтекая и тележку, и санитарку. – А поговори-и-ить? Дава-а-ай в зага-а-адки поигра-а-аем? Ответишь пра-а-авильно – пропущу-у-у!

– Я его боюсь! – Служащая умоляюще посмотрела на охранников, и те неохотно зашевелились.

– Капитану позвонить? – буркнул один из них второму, старшему.

– Подожди, договоримся, – ответил тот. – Он не тронет. Уважаемый Ясница, – гвардеец шагнул вперед, – не пугайте девушку, пропустите. Иначе придется звать его высочество.

– Я-а-а уважа-а-аемый, – с удовольствием зевнул огнедух. – Я-а-а почте-е-енный! Не-е на-а-адо зва-а-а-ать! Я-а-а не пугаю-у-у, а играю-у-у. Ну-у-у, краса-а-авица-а-а, – тут в голосе гепарда послышалось отчетливое ехидство, – отве-е-етишь?

– Да ответьте ему, – посоветовал старший сочувственно. – Он и отвяжется.

– Ф-фр-р, как невежливо, – зафырчал Ясница.

Санитарка тяжело потерла глаза ладонью.

– Зага-а-адка, – прогудел Ясница. – Что ты такое вкусное везе-е-ешь, краса-а-авица?

Девушка замерла.

– У меня нет еды, – неуверенно сказала она.

– А для меня-а-а е-е-есть! – рявкнул огнедух и, рванувшись вперед, распахнул пасть, заглотив горку мыла вместе с частью тележки. Санитарка, охнув, бросилась назад к посту – и тут гепард вдруг беззвучно разбух клубами пламени до ширины коридора. На экране видна была его исказившаяся увеличившаяся морда, расплющенная об стену, распахнутая огромная пасть, из которой вырвался взрывной столб пламени, нагнавший санитарку и сбивший ее с ног. Засверкали вокруг девушки щиты, которых не могло на ней быть, полопались – и, когда огонь отступил, на полу остался корчиться мужчина, сбивая огонь с надетого на нем горящего халата санитарки Оленьки.

– Вку-у-усно! – прогудел Ясница, вернувшись в обычный размер, и закашлялся – с каждым кашлем у него из пасти стреляли язычки пламени. – Но мно-о-ого, – прохрипел он, – сильный порох теперь ста-а-ал!

Огневик прыгнул к мужчине в горящей одежде – тот уже не шевелился, потеряв сознание, – провел над ним лапой, и пламя впиталось в нее.

Охранники, которых чуть не задело увеличившейся задницей огнедуха, вжавшись в стену, держались за красные лица – видно, жаром полыхнуло неслабо. Один из них кое-как снял с пояса рацию и быстро заговорил в нее – вызывал Байдека. На стенах коридора копотью отпечатались искаженная морда Ясницы и след огромной лапы.

Через несколько секунд в коридор ворвались гвардейцы, среди них – несколько боевых магов; мужчину лицом вниз погрузили на носилки и под охраной потащили прочь: в Зеленом крыле была камера с медицинским оборудованием. Ясница, горделиво прохаживающийся туда-сюда, лег у дверей в палату королевы и начал вылизывать лапу.

Открылась дверь, оттуда наконец выглянула привлеченная шумом Василина – в простом платье, в тапочках – и в изумлении прижала руку к груди. Охранник, кривясь от боли, что-то сказал ей – видимо, просил вернуться в палату, потому что она кивнула и скрылась. Подошли еще гвардейцы, сменили пострадавших – тех приняли врачи, – быстрым шагом прошел к палате жены Байдек, и через минуту королева в окружении гвардии покинула лазарет.

Запись оборвалась и началась снова.

– Лескова Ольга, двадцати двух лет от роду, – проговорил Тандаджи; на экране санитарка опять катила тележку по коридору, – на работу была принята полгода назад по королевской программе трудоустройства сирот. Работала то во вторую, то в ночную смену, по утрам училась, в этом году должна была закончить медицинский колледж. Соседок по общежитию уже опросили. Собиралась идти в мед-службу на фронт, горела этим, но с месяц назад передумала. Стала пропадать, не выходила на учебу, обзавелась деньгами. Как-то обмолвилась, что у нее появился мужчина, а две недели назад и вовсе написала заявление на академический отпуск с сохранением места в общежитии. Но после этого в комнате больше не появлялась и на звонки соседок не отвечала. Однако на работу выходила исправно.

Его слушали внимательно – пусть каждое ведомство проводило профильное расследование, но вся информация стекалась к Тандаджи, и основная следственная работа легла именно на внутреннюю разведку.

– Персонал лазарета описывает ее как трудолюбивую и исполнительную работницу, медлительную и не очень сообразительную, но чистоплотную и вежливую, – продолжал тидусс. – Никаких нареканий за время работы не было. Личное дело чистое. Ни капли магических способностей. Все возможные проверки Лесковой были пройдены, получены допуски под щиты дворцового комплекса, подписан магдоговор, который в случае покушения сразу же ликвидировал бы ее. Как мы видим, задержанный жив, следовательно, кровный договор подписывала лично Лескова и она же получала допуски под щиты.

– Значит, в какой-то момент санитарку Лескову сменил темный под ее личиной, – пробормотал Байдек.

– Львовский Константин Генрихович, – сухо уточнил Тандаджи, заложив руки за спину. – Родился в Рудлоге, в юности вместе с семьей переехал в Блакорию к деду по материнской линии. Блестяще закончил Высшую Блакорийскую магическую школу двадцать лет назад. Чуть больше восьми лет назад внезапно уволился из блакорийской армии, где служил боевым магом и делал прекрасную карьеру, и пропал. Ве́сенцев, – обратился он к оператору, – сделай громче. Слышите акцент?

На экране санитарка шушукалась со старшей медсестрой, и сейчас, при усилении звука, в речи девушки стал заметен легкий блакорийский выговор.

– А сама Лескова по-рудложски говорила чисто. Мы опросили персонал, но никто не обратил внимания, что у коллеги поменялась манера речи. Люди удивительно невнимательны.

– Львовский уволился восемь лет назад? – хмуро переспросил Стрелковский. – Где-то за полгода до переворота?

– Да-да, – подтвердил Тандаджи невозмутимо. – Ты в правильном направлении думаешь.

– Какое это имеет отношение к покушению? – Принц-консорт нетерпеливо взглянул на часы, и полковники обменялись быстрыми понимающими взглядами. У всех есть слабое место, и у истинного служивого Байдека тоже.

– Мои люди отработали контакты Романа Соболевского. Мага, который этой осенью организовал серию покушений на ее величество Василину и был обезглавлен лордом Троттом, – напомнил Стрелковский Мариану. – И я поднял свои старые наработки по Смитсену. Темному, – голос его охрип, – который устроил революцию почти восемь лет назад и убил ее величество Ирину-Иоанну.

Игорь Иванович закашлялся и, поморщившись, отвернулся. Несколько раз шумно вдохнул воздух и продолжил:

– Они оба отлично зачищали следы, контакты и биографию, но кое-что ухватить удалось. Соболевский тоже внезапно ушел с работы в корпорации «Рудложское золото» примерно восемь лет назад, как наш задержанный – из армии. Только Соболевский проявился спустя два года после переворота уже как финансовый консультант в Иоаннесбурге, а Львовский пропал надолго и всплыл только в истории с герцогиней Симоновой и ее высочеством Мариной. И хотя связи между Соболевским и Львовским мы не смогли найти, совпадение слишком очевидно, чтобы быть случайным. Особенно если учесть, что в то же время восемь лет назад по всему миру ушли в тень еще несколько десятков человек, которые имели в предках темных и до этого жили как обычные граждане. И это только те, о которых удалось узнать, разработав контакты Смитсена и Соболевского.

– То есть вы полагаете, что Львовский – один из тех темных, которых в свое время инициировал и взял под свое крыло Смит-сен? – уточнил Байдек.

– Скорее всего, – кивнул Тандаджи. – А точно мы скоро узнаем от самого Львовского. Как мы видим, – он кивнул на девушку на экране, – с каждым разом их методы все изощреннее. Сейчас они воспользовались личиной санитарки. А завтра захватят кого-то из министров, часто встречающихся с ее величеством, а мы не сможем это вовремя вычислить.

– Я понимаю, как можно скопировать внешность. Но допуски? – с сомнением пробормотал Байдек. – Все-таки вероятнее, что Львовский сам подписал договор, уже находясь под личиной девушки, и получил допуски под щиты.

– Нет, если только он не способен одновременно находиться в двух местах, – ответил Тандаджи невозмутимо. – Установлено, что в тот день, когда задержанный шантажировал герцогиню Катерину Симонову, Ольга Лескова работала в лазарете.

Мариан покачал головой. Его тревожило только одно – как не дать повториться покушению.

– Тогда нужно выяснить, почему личина не слетела при проходе через ворота и как получены допуски. Иначе все наши щиты – бесполезная трата стихийной энергии.

– Личина держалась на амулете, – Тандаджи ткнул пальцем в шею санитарки на экране, – наши магэксперты сейчас исследуют его. Но, полагаю, если амулет делал Данзан Оюнович Черныш, то его силы бы хватило, чтобы преодолевать ворота без разоблачения. А вот с допусками сложнее. Уверен, – его голос стал чуть едким, – господин Львовский будет так любезен, что прольет свет и на этот вопрос.

На записи вокруг тележки вился звезда вечера – Ясница, и тидусс повернулся к Байдеку.

– Удалось расспросить твоего подопечного?

Байдек едва заметно усмехнулся – Ясницу как основного свидетеля опрашивали в начале следствия, и огневик очень гордился этим.

– Сказал, что учуял еду. Для них чем огнеопаснее, тем вкуснее и питательнее. Вышел посмотреть, увидел «еду», спрятанную в кусках мыла, унюхал, что девушка пахнет мужчиной, и понял: что-то неладно.

– Экспертиза взрывчатки готова? – вмешался Стрелковский.

– Работают, – отозвался Тандаджи. – В предварительном заключении речь про тот же орвекс, который ты первым обнаружил в цехах в Тидуссе.

– Как только удалось пронести такое количество, – пробормотал Байдек. – Судя по силе взрыва, не меньше двухсот грамм.

– На это я могу ответить. – Тандаджи смотрел на экран, где Ясница вылизывал себе лапу. – Вещи Лесковой обыскали. Она носила с собой еду в широком термосе со стальной колбой. А внутри – двойное дно, куда в слое густого крема помещался кусок мыла в целлофане, с прослойкой взрывчатки. Сканеры воспринимали его как термопрокладку. Если бы не знали, что нужно искать тайник, не нашли бы. Она проносила взрывчатку с собой, складывала куски мыла в двадцатилитровую емкость с мылом жидким. Взрыватель пронесла как часть заколки на волосы. Остальное – мобильный телефон и пара проводков. Идеально, – заключил он с удовольствием. – Нам бы его завербовать, да, Игорь Иванович?

Игорь усмехнулся. Он тоже умел оценить мастерство противника. А вот Байдек был попроще и любование действиями заговорщика не разделил.

– Итак, что мы имеем на данный момент? – сухо проговорил он. – Львовский вступил в контакт с санитаркой, каким-то образом сумел перенастроить на себя допуски и день за днем носил сюда взрывчатку, ожидая появления ее величества? Не слишком ли он полагался на случайность? Моя супруга, слава богам, отличается завидным здоровьем. И никто ее вчерашнего появления предвидеть не мог. Если только у заговорщиков нет прорицателя.

– Зачем ждать? – невозмутимо откликнулся Тандаджи. – И прорицатель тут ни к чему. Основной задачей, как я полагаю, было доставить под щиты взрывчатку. А затем достаточно было прямо на дворцовой территории сменить амулет и внешность Лесковой на внешность кого-то из придворных и попасть во дворец. То, что ее величество вчера вернулась и оказалась в лазарете – удачное стечение обстоятельств, которым Львовский решил воспользоваться.

Мариан поморщился.

– Подумать только, – сказал он с глухой злостью, – страна с двух сторон в войне, гибнут тысячи людей, и только Василина может закрыть порталы. А этим выродкам война нипочем, они как преследовали свои цели, так и преследуют.

Его собеседники помолчали – этот выплеск эмоций комментариев не требовал. На экране полыхнуло, показалась кривая огромная морда Ясницы, вырвался из его пасти столб огня.

– Львовский способен говорить после такого? – спросил принц-консорт, глядя, как горит одежда на заговорщике. – Раз к нему нельзя допускать ни менталистов, ни виталистов, то достаточно ли простой медицинской помощи?

– Вчера его обезболили, очистили раны, обработали их, – пояснил тидусс. – Был в сознании, вел себя спокойно, не дерзил, но говорить отказался категорически. Его состояние мониторят, ночью провели осмотр, врач доложил, что он удивительно быстро регенерирует.

– Не боитесь допускать врачей?

Тандаджи едва заметно пожал плечами.

– Мы все рискуем, Мариан, сам знаешь, работа у нас такая. Врачи Управления понимают, что работают с преступниками. Естественно, уже имея опыт задержания Смитсена, который разрушил нашу защиту, словно картонную, мы перестраховались как могли: Львовский обездвижен, помещен в специально подготовленную для темных камеру с усиленными стенами и двойными дверями, в которую при необходимости можно пустить газ. Вдобавок, пока Львовский был без сознания, над ним провел стабилизирующий ритуал служитель Триединого. То есть неосознанно он выпить никого не сможет, а вот что касается осознанной подпитки – тут мы слишком мало знаем о возможностях темных. Поэтому и не допускаем к нему магов. Если выпьет кого-то из врачей, следователей или агентов, будет прискорбно, но малое количество энергии ему не поможет выбраться.

Запись остановилась.

– Еще раз, господин полковник? – воодушевленно спросил оператор. Недавно принятый на постоянную работу из стажеров, с торчащими волосами, долговязый и молоденький, он явно хотел еще раз увидеть огнедуха, раздувшегося до стен, как фигурный воздушный шарик.

– Достаточно, – проговорил Тандаджи. – Сделайте копии, Весенцев, исходный накопитель нужно вернуть в службу охраны ее величества.

– Так точно, – разочарованно пробормотал оператор и потянулся за чистыми кристаллами-накопителями, что стояли тут же, в «сотах».

Они не успели дойти до кабинета, когда Тандаджи позвонили с тюремного этажа и доложили, что задержанный пришел в себя после медицинского сна. И первое, что он сказал, – что готов говорить.

Господа полковники и принц-консорт спустились на подземный этаж, где, помимо Львовского, в камерах находились и задержанные иномиряне (в том числе тха-нор, с которым в данный момент работала Люджина), и те, кто участвовал в заговоре Соболевского, раскрытого еще Кембритчем, и многие другие, чья судьба была незавидна и печальна.

Через широкое смотровое окно, усиленное магическим щитом, было прекрасно видно камеру, а у стекла расположился наблюдательный пункт с системой управления дверями, вентиляцией и прочими функциями.

Темный лежал лицом вниз на медицинской койке. Руки и ноги его были пристегнуты к койке наручниками, спину залили оранжевой восстановительной пеной, к вене вела капельница. Там, где пена впиталась, виднелись страшные ожоги. Но уже подживающие, хотя у обычных людей сейчас шла бы стадия омертвения и интоксикации. Он не спал. Зеленые глаза болезненно и равнодушно смотрели в сторону стекла.

Тандаджи нажал кнопку на панели и склонился над микрофоном.

– Доброе утро, господин Львовский, – проговорил он, и задержанный дернулся, лицо его тут же искривилось от боли. – Полковник Тандаджи. Мне сообщили, что вы передумали за ночь и готовы добровольно пообщаться со следствием.

Глаза темного остановились на стекле. Он помолчал. Сглотнул и облизал сухие потрескавшиеся губы.

– Я хочу пить.

– Конечно, – ласково сказал Тандаджи. – Во время разговора и попьете.

– Нельзя, – прошелестел Львовский, тяжело дыша. – Нельзя. Я проклят. Только капельница.

– Все зависит от вашей сговорчивости, – подтвердил тидусс.

Темный несколько раз судорожно дернулся, с хрипами, – смеялся.

– Вы всё мне дадите, даже если я буду молчать. Вам не нужна моя смерть.

– Жизнь может быть хуже смерти. Болезненнее так точно, – равнодушно проговорил Тандаджи.

– Да-а, – снова засипел-засмеялся заговорщик. – Но я все равно не расскажу вам много. На мне блоки, которые могут снять всего несколько человек в мире. Вы о нас ничего не узнаете. Как это я попался, а? Все было продумано идеально…

– И вы нам про это расскажете, – подсказал Тандаджи. И вдруг, обернувшись на звук поспешных шагов, склонился в поклоне, как и Стрелковский.

По тюремному коридору мимо камер к смотровому стеклу шла ее величество Василина Рудлог, одетая в светлые брюки и мягкий свитер под горло, с волосами, просто забранными в хвост. Лицо ее было немного сонным. За ней следовали бледные гвардейцы.

– Полковник Тандаджи, полковник Стрелковский, – приветственно кивнула она.

Байдек шагнул навстречу, взглядом размазав подчиненных по стенке, и Василина мягко взяла его за руку.

– Не ругай их, – шепнула едва слышно, – я запретила им звонить тебе. Ты был бы против.

– Я против, – подтвердил он сдержанно. – Я провожу тебя обратно.

Господа полковники, как и сотрудники наблюдательного пункта, и охрана камеры, застыли со склоненными головами, готовые к семейной сцене.

– Хорошо, – сказала она так же тихо. – Только дай мне взглянуть на него. Я хочу увидеть человека, который хотел меня убить. Понимаешь? Это как посмотреть в лицо своему страху.

– Да, – коротко и тоже почти неслышно проговорил принц-консорт. – Но ты будешь говорить мне о таких желаниях, Василина.

– Да, – повторила она, слабо улыбаясь ему, и он не выдержал – поднес ее руку к губам, поцеловал с нежностью, прикрыв глаза и чувствуя, как дрожат уже его руки.

Окружающие продолжали делать вид, что их здесь нет.

– Она здесь? – раздался искаженный динамиком голос Львовского. – Королева? Я чувствую… чувствую ее ауру, как в лазарете… Столько силы… Какое искушение…

Василина встала перед окном, глядя на обожженного темного, который сжимал и разжимал руку у лица и шарил полубезумным взглядом по стеклу.

– Здесь, – выдохнул он. – Ваше величество… а я ведь видел вас… Когда пол в коридоре мыл, а в палату заходили врачи. Мне сказали, вы закрыли портал на Севере. Да… Такая маленькая. Мне было бы жаль, если бы вы умерли.

Василина молчала, крепко сжимая мужа за руку и вглядываясь в искаженное болью лицо Львовского.

– Но бомбу вы бы все равно прикрепили, – проговорил отмерший Тандаджи, в котором следователь взял верх над тактичным верноподданным. Почтение почтением, а пока преступник говорит, нужно его в этом поощрять.

– Прикрепил бы, – прошептал темный, – и взорвал бы. Но мне было бы жаль… Хорошо, что уже не нужно.

Он что-то еще шептал себе под нос. Глаза горячечно блестели.

– Идем, – едва слышно приказал Байдек, и Василина беспрекословно шагнула за ним.

– Ваше величество, – прохрипел в динамике Львовский, – не закрывайте второй портал. Не закрывайте портал! Иначе Черный Жрец не сможет вернуться!

Она оглянулась, но не стала просить Мариана остановиться.

– Не закрывайте портал, – просил темный, когда они шли к лестнице. – Не сейчас!

Он замолчал, тяжело дыша, только когда королевская чета поднялась наверх. По лицу его тек пот. Львовский некоторое время вглядывался в стекло, затем выругался с отчаянием, закрыл глаза.

– Вы вчера наотрез отказывались говорить. А сегодня согласились, – проговорил Тандаджи невозмутимо. – Почему?

– Потому что нельзя закрывать порталы, – прошептал темный с закрытыми глазами. – Как мне еще донести это до вас? Чтобы вы рассказали другим… в других странах.

– А вчера можно было? – почти озадаченно уточнил тидусс.

Львовский открыл глаза и вдруг усмехнулся:

– Вчера у меня почти не было надежды, господин Тандаджи. А сегодня есть. Я видел сон. Больше не нужно взрывов. Там, внизу, Источник сдвинулся с места. Мы все это ощутили. Наш праотец наконец-то идет к порталам.

Десятое апреля, Блакория

По влажному низинному лесу среди хилых, едва зазеленевших деревьев поспешно отступали с десяток человек. Они, отбиваясь боевыми заклинаниями от всадников на огромных стрекозах, бежали по чавкающим бурым мхам к приметному пригорку. Тот, покрытый пышным ельником, находился метрах в ста пятидесяти от шоссе, на котором убегающими была устроена засада.

Сейчас на тракте горел обоз иномирян. Пылали перевернутые грузовики с едой, оружием и одеждой для воюющих на границе с Рудлогом отрядов, стонали раненые, трещал хитин на уничтоженных охонгах, корчился недобитый тха-охонг с оторванными лапами, дергали крыльями сбитые Таранами стрекозы.

От огненных ударов занялись и редкие лысоватые деревья вдоль дороги, но это не задержало погоню надолго: уцелевшим иномирянам потребовалось несколько минут, чтобы на охонгах обойти зону пожара и начать преследование. Сухо трещали автоматные очереди, щиты отступающих мутнели от пуль, и то и дело приходилось останавливаться, чтобы выручить отставшего товарища.

Первый из магов взбежал на песчаный пригорок: там, надежно скрытое разлапистыми елками, подрагивало ртутное Зеркало, привязанное к оставленному за ним артефакту. Ближе к месту засады открыть переход было невозможно из-за того, что блакорийское болотистое редколесье на километры просматривалось как на ладони.

– Зеркало на месте! – крикнул он своим, и те прибавили шаг, а маг выбросил вперед ладони, и ближайшую пикирующую стрекозу снесло мощным Тараном. Еще злее заговорили автоматы; пара визжащих охонгов нагнала последнего из убегающих – от удара лапами-лезвиями о щит тот упал, и иномиряне, яростно выплевывая свою иномирянскую ругань, начали закидывать купол защиты гранатами. К товарищу на помощь рванули еще двое магов. Остальные проворно взбирались на пригорок и сбивали раньяров Лезвиями и Вертушками уже оттуда.

Полыхнуло – почти у Зеркала взорвалась граната из гранатомета, но портал устоял, лишь пошел волнами.

– Дуглас, нужно уходить! – крикнул один из магов. – Там Брин! Они выберутся!

Молодой Макроут мотнул головой.

– Вы идите, а я прикрою их от стрекоз!

Перед отбивающимися внизу магами вдруг поднялась пятерка вихрей-огневиков, стихийных духов, подчиненных амулетами Оливера Брина. Заверещали охонги, объятые пламенем, мучительно заорали наездники, а отступающие, отскочив от рухнувшего почти им на головы раньяра, побежали к пригорку.

До него оставалось несколько шагов, когда первый из магов вдруг беззвучно ухнул в открывшийся прямо под его ногами черный болотный бочаг. Не было ни звука, ни всплеска – вязкая жижа сомкнулась над головой упавшего, беззвучно покатилась к краям и замерла. На поверхности надулся огромный метановый пузырь и лопнул.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как у горящих машин на дороге стонут раненые иномиряне, и даже нападающие в изумлении замолчали. Второй маг, упав на живот, зашарил в жиже рукой; Оливер Брин схватил его за ноги, оттаскивая.

– Он мертв уже! Мертв! – крикнул он товарищу в лицо. – Ты тоже туда хочешь?

Мужчины на пригорке, грязные, тяжело дышащие, забыв про преследователей, которых сейчас уничтожали духи Брина, молча смотрели на болотное окно полутора метров в диаметре. Напоминание, что проклятие найдет виновных где угодно.

– Мы же всё вокруг проверили, – дрогнувшим голосом проговорил Макроут. – Я сам там проверял. Там не было провала.

Отставшие, тщательно глядя под ноги, перебрались на пригорок, и темные начали один за другим уходить в Зеркало. Последним шагнул Брин – но перед этим коснулся амулета, и к нему огненной лентой проскользил единственный огнедух. Остальные истратили силы и развеялись.

Они вышли из Зеркала среди снегов, у входа в горное убежище. Дуглас Макроут деактивировал артефакт, на который Черныш завязал питание перехода, и отряд прошел в расщелину, а затем по длинному наклонному каменному коридору – туда, где давным-давно ушедшими отсюда то ли отшельниками, то ли монахами рядом с большими пещерами были выдолблены маленькие «кельи», которые использовались заговорщиками как спальни.

Пещера, служившая и гостиной, и столовой, встретила вернувшихся затхлостью и холодом. Замигали и загорелись магические светильники, освещая широкий стол, стулья, а также уставших и подавленных от очередной нелепой смерти людей. А ведь с утра, после того как во сне темные ощутили движение Источника и рассказали об этом не-темным и слишком слабым, чтобы видеть сны, соратникам, в убежище царила эйфория: первый раз за несколько недель здесь звучал смех, единомышленники улыбались, готовясь к очередной вылазке.

Сейчас вернулось ощущение безнадежности, сопровождавшее их последнее время.

Мужчины разбрелись по сторонам; кто-то обтирался влажными тряпками, потому что душа здесь не было, а обливаться было холодно: у гор еще лежал снег, поэтому и без обливания приходилось тратить личный резерв на обогрев. Те, кто мог пить, – пили; кто-то хрустел сухпайками, отбитыми у иномирян в одну из прошлых вылазок.

Оливер Брин, осторожно вытерев руки, сходил к себе в «келью» переодеться, а вернувшись, опустился в кресло, стараясь не смотреть на жадно глотающего воду Макроута. Каменные своды и миллионы тонн горы над ними давили на плечи, и казалось, что не хватает кислорода. Во рту было сухо, и язык казался чужеродным, шершавым, но Брин опасался теперь даже смачивать горло: один из соратников захлебнулся на их глазах, не сделав ни глотка, просто набрав в рот воды.

Сейчас нужно отдохнуть и сделать себе капельницу. Хорошо хоть, что соли хлорида натрия для физраствора запасено достаточно и источники с чистой водой здесь есть. А вот остальные припасы подошли к концу, и приходилось грабить грабителей, добывая себе пропитание.

Вода Брину теперь часто снилась – он пил ее досыта, окунался, гладил прозрачную и ласковую поверхность то ли речки, то ли озера; счастливо жмурясь, набирал горстями и пил, пил, пил. Снилась ему и спокойная, размеренная жизнь до встречи с Романом Соболевским, который зажег в нем, простом исследователе стихийных духов, уже перешагнувшем за пятый десяток и вырастившем детей, веру в особую миссию, в то, что он способен изменить мир. Он до сих пор в это верил, хотя и вспоминал иногда и свою лабораторию в провинциальном инляндском магинституте, и жену, и детей, с которыми связи последние годы не поддерживал, и мирные споры с коллегами за чаем.

Просыпался он, мучимый еще большей жаждой, чем до сна, хотя осознавал, что это психологическое – капельницы давали достаточно влаги. И мог понять Вертера Овина, который около недели назад во время ужина вдруг мутными глазами посмотрел по сторонам, на тех, кто не попал под проклятье и спокойно подносил стаканы ко рту, молча встал, вырвав из вены иглу от капельницы, схватил бутылку с водой и начал пить – давясь, обливаясь, что-то выкрикивая, дико смеясь и не давая отобрать емкость. Он перестал дышать в один миг, посинев и выронив бутылку – хрипя, рухнул на каменный пол и замер.

Вода не знала жалости и медленно, неумолимо, одного за другим забирала тех, в чьей ауре проявилось темное кружево. Ни гениальный Черныш, способный работать с аурами с закрытыми глазами, ни темные, которым на роду было положено разбираться в проклятиях, распутать его не смогли. Многие уже были доведены до отчаяния, и всё громче звучали разговоры о том, что нужно пойти сдаться в расположение остатков блакорийской армии и присоединиться к борьбе против захватчиков, возможно, заработав себе на амнистию и выторговав избавление от проклятия. Накануне утром и вовсе было отмечено ослабление эманаций Черного (хотя последнее время они нарастали), что ввело темных почти в панику: неужели все было зря? И если бы этой ночью они вновь не обрели надежду, то уже сегодня заговорщики рисковали недосчитаться части соратников.

Дугласа, сильнейшего среди них потомка Черного Жреца, берегли, используя будущего короля как знамя для привлечения новых последователей и не допуская к участию в терроре. Поэтому под проклятие он не попал. Зато с каждым днем он (как и другие темные, но в несравнимо большей степени) становился все опаснее для нетемных соратников, потому что эманации Жреца усиливались, разжигая голод и желание подпитаться, а никто, кроме Черныша, уже не мог быстро открыть Зеркало в монастырь, чтобы перенести Макроута туда. Данзан Оюнович, однажды поймав разгорающийся голодный блеск зеленых глаз Дугласа, создал для него еще один амулет переноса, открывающий Зеркало в монастырь Триединого, и отдал его Брину, как слишком слабому, чтобы поддаться голоду, но способному понять, что происходит с претендентом на престол Гёттенхольдов.

Вот и сейчас Дуглас допил и повернулся в сторону Финса, виталиста и классического мага без капли темной крови, – глаза потенциального короля вновь мерцали зеленым, и Брин приподнялся в кресле, нащупывая амулет. Но молодой Макроут опомнился сам. Стиснул зубы, достал бутылочку с вытяжкой из храмовых трав, выпил залпом, сорвав крышку, и тут же потянулся за второй.

– Черныш еще не вернулся? – спросил он севшим голосом. Радужки его постепенно тухли.

– В комнате его нет, на складе тоже, – покачал головой Брин, по пути к себе заглянувший и туда, и туда.

Данзан Оюнович накануне отбыл в Иоаннесбург на встречу со Львовским. Тот ушел в Рудлог больше месяца назад, чтобы подготовить устранение королевы, когда она появится, и с тех пор передавал информацию через Черныша, ибо, как и остальные, самостоятельно открыть Зеркало уже не мог.

Кто-то из соратников за это время отправился в Йеллоувинь, кто-то – на север Рудлога, чтобы постараться подобраться к Демьяну Бермонту; несколько человек ушли даже в Пески и на Маль-Серену. Слишком много было поставлено на кон, чтобы не попытаться довести дело до конца. И все отчетливо понимали, что, не присоединись к ним Черныш, не удалось бы не только осуществить взрывы, но и успешно скрываться от спецслужб континента.

Молодой темный потер ладони одна о другую, оглядел ужинающую компанию и вздохнул.

– Чудовищно тяжело жить без связи с внешним миром. Может, Черныша и Константина уже схватили, а мы про это и не узнаем.

– Оказывается, вы невысокого мнения о моих способностях, лорд Макроут, – раздался скрипучий голос Данзана Оюновича. Присутствующие обернулись: у входа в пещеру стоял незнакомый мужчина, в полумраке похожий на чернорабочего, в неприметной затертой зимней куртке, таких же заношенных брюках, картузе и стоптанных ботинках. Через плечо у него была переброшена тяжелая сумка.

Он поморщился, махнул рукой, и магические светильники засияли ярче, а Черныш шагнул в «гостиную», на ходу возвращая себе свою внешность.

– Вы почти сутки отсутствовали, а раньше вам хватало пары часов, – не смутился темный. – Что нам еще думать?

– Что появились непредвиденные обстоятельства. – Один из сильнейших магов мира, как бабушка, приехавшая к внукам, выкладывал из сумки на стол фрукты и овощи, запечатанные пакеты для капельниц. – Впрочем, вы правы. Львовского схватили.

Черныш обвел взглядом замерших соратников и продолжил, снимая куртку:

– Когда я ушел в Иоаннесбург, первое, о чем услышал по телевизору в гостинице, – что вернулась королева, сумев закрыть портал на Севере.

Присутствующие дружно пораженно-недоверчиво вздохнули.

– Вот почему вчера ослабли эманации Жреца, – понимающе пробормотал Брин. – Переход закрыт!

– Осталось всего четыре, – сказал кто-то тихо.

– Если идет, должен успеть, – отвечали ему.

Черныш, игнорируя эти переговоры, продолжал, отерев тряпкой сочное яблоко и со смачным хрустом откусив кусок:

– Константин так и не появился в номере в оговоренное время, хотя смена в лазарете уже должна была закончиться. Я подождал, сколько требовалось, затем вышел прогуляться мимо дворца. И увидел усиленную охрану, следователей, что-то проверяющих у крыльца, придворного мага, просматривающего щиты. Стало ясно: что-то случилось. Кляйншвитцер, конечно, олух, но маг неслабый, поэтому я предпочел не заниматься ментальным сканированием там, где он мог это засечь, а подождать удобного случая.

Всю ночь и утро я отслеживал выходящий за щиты персонал госпиталя. Следовал за людьми, аккуратно прощупывая их ментально, до тех пор, пока не восстановил картину произошедшего.

Его слушали с уважением, но на лицах читалось нетерпение.

– Королеву по возвращении положили в лазарет на обследование, и, конечно же, наш друг не мог не воспользоваться такой возможностью. Судя по всему, он проследовал в ее палату со взрывчаткой, но по пути на него напал огнедух-охранник, который уничтожил орвекс без вреда для окружающих и королевы и каким-то образом нейтрализовал и щиты, и мой амулет. – Черныш снова поморщился, куснул яблоко. – Я крайне разочарован, конечно. Столько резерва я потратил на копирование допусков под щиты и сцепок магдоговора из ауры девушки, на внедрение их в ауру Константина. А на амулет? Вины нашего друга, конечно, нет, он бы сделал все, как нужно, но появился один непредвиденный фактор – и вся подготовка провалилась. Константин схвачен, и пусть у него стоят блоки и он наше расположение и остальные операции не сдаст, но все равно потеря такого союзника, как Львовский, сильно ударит по нам.

– А я ведь изначально был против вашего плана, – напомнил Макроут, хмурясь. – Мне тяжело осознавать, что мы убиваем женщин и детей. И что тем самым подыгрываем захватчикам, с которыми сами же боремся.

– И мне нелегко, – резко отозвался Черныш, – но схема с подменой личины и элементов ауры не сработала бы ни с Бермонтом, ибо у берманов идеальное обоняние и они легко отличат запах одного человека от другого, ни с Желтыми с их ментальными способностями, ни с царицей, воспринимающей эмоциональный фон, как мы – холод или жару. Впрочем, мы уже это обсуждали. Благородство и великодушие прекрасны, лорд Макроут, однако не забывайте, что ими не вернуть вашего первопредка. Есть условие в предсказании, что сила владык Туры должна ослабнуть, и этого никак не добиться патетичными речами, не запачкавшись. Хотя вы, конечно, выйдете чистеньким, вам повезло.

Молодой темный побагровел.

– Хорошо, что в устранении монархов больше нет нужды, – примирительно вмешался Брин, пока не успела начаться перепалка. И пояснил в ответ на вопросительный взгляд Черныша: – Этой ночью те из нас, кто видит сны про Нижний мир, почувствовали, что Источник сильно сдвинулся в сторону равнины, на которую прибывают отряды наемников и рекрутов со всей империи. На ней же, у трех вулканов, открыты порталы. Значит, наша работа принесла плоды. Скоро Жрец будет на Туре. Значит, нет нужды больше в… исполнении предсказания.

Черныш доел яблоко, глянул на огрызок и, подумав, сунул его в рот. Лишняя влага не помешает.

– Жаль вас расстраивать, друзья мои, но не понимаю, где вы нашли повод для оптимизма, – сухо сказал он, дожевав, и присутствующие с недоумением посмотрели на него, похудевшего, серого, еще больше похожего на хищную птицу, чем раньше. – Судите сами: если бы бог был в состоянии пройти через порталы, что помешало бы ему сделать это в один момент? А если, как вы говорите, он переместился, но на Туру не вышел, да еще и эманации стали слабее, – не значит ли это, что порталы все еще его не пропускают? И нам, наоборот, нужно поторопиться с расчисткой пути?

В пещере воцарилась подавленная тишина. Макроут вскинулся, желая что-то сказать, но не стал, опустившись на грубую скамью у стола. На лице его читалось поражение.

Один из темных вдруг заговорил:

– Я слышал сегодня ночью, как говорили дар-тени из ближайшего к нашему убежища. Они прилетели к нам, потому что тоже ощутили ослабление защиты Источника и его перемещение. Говорили, будто к долине Источника, закрытой для всех нас, с неделю назад пошел охотник Охтор, один из старейших, и повел с собой крылатую женщину.

– И я это слышал несколько дней назад, – пробормотал второй. – Но я думал, выдумки. Откуда на Лортахе быть нашей женщине? Их никогда там не бывало.

– И я, – поддержали еще несколько голосов.

– Сейчас, когда вы заговорили об этом, я вспомнил, что видел ее, – глухо сказал Макроут. – Я тоже не все сны запоминаю, но сейчас вспомнил. Правда это. Она с Охтором была, совсем юная девушка. С крыльями. Не знаю, зачем ее повели к Отцу, я оставался на заставе.

– Говорили еще, – продолжал первый, – что Отец потребовал ее себе в жертву. Вдруг жертва уже свершилась и это помогло? Мы ведь не всё, что сказано в предсказании, понимаем. Вдруг не все зависит от нас? Да и что мы можем сделать теперь, когда отрезаны здесь от мира, от наших людей и один за другим умираем от проклятья? Есть ли смысл бороться дальше?

– А есть смысл сдаваться? – вмешался Оливер Брин, поднимаясь. – Даже если нет нужды в устранении правителей, в чем, как правильно обратил наше внимание Данзан Оюнович, нет никакой уверенности, то как вернется Жрец, если им удастся закрыть все порталы?

– Но что мы можем? – повторил его собеседник. – Снова убивать? Или ждать? Пока большинство из нас не будет уничтожено проклятьем?

– Ждать, – кивнул Брин. – Хотя бы несколько дней. Мы видим сны и ощущаем в них движение нашего праотца; подождем, посмотрим, что происходит с ним, и, возможно, сможем принять правильное решение.

Алина

После переноса из долины Источника принцессе понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя: голова казалась пустой, мышцы в руках, ногах и крыльях были похожи на кисель и никак не хотели работать. Алина несколько раз пыталась встать и снова падала набок, на мхи, чувствуя, как вжимается в бедро объемистая сумка, и жмурилась от утреннего солнца, которое щедро заливало светом привычный папоротниковый лес. Наконец получилось кое-как сесть, опираясь на крылья. В глазах прояснилось.

Лорд Тротт не спешил ей помогать – он стоял в нескольких шагах от принцессы и задумчиво, словно прислушиваясь, крутил головой. На секунду взглянул на Алину – глаза его были снова полны чернильной тьмы, – и она поежилась. Ей было жутко смотреть на такого лорда Макса. Жутко еще и потому, что он принадлежал уже не себе, а богу, долгу и предназначению.

Внутри снова плеснуло растерянностью и горечью оттого, что случилось ночью. И черный брачный браслет на левой руке показался тяжелым и холодным.

– Думал я, – профессорским голосом проговорил бог в теле Тротта, обращаясь не к ней, а будто к самому себе, – дальше смогу вас перенести. Однако слишком мало сил осталось во мне. Хоть и взял я столько виты, сколько мог, чтобы не убить людей, живущих под защитой моей, большую часть ее я потратил на удержание купола над убежищами и наше сокрытие. Продержится защита над моими горами, пока мы идем, и боги мира сего не узнают, что я ушел, и не увидят нас. А вот люди и инсектоиды могут. Будь осторожен, птенец.

Жрец снова прислушался к себе.

– Нет, не рассеюсь за эти дни, – ответил, невидяще глядя сквозь принцессу, – хоть и много израсходовал сил, но нечего опасаться, сын мой. Есть еще время. Мнится мне, и к лучшему, что потратим время на путь до врат на Туру. Может, я ослабну сильнее и смогу пройти сквозь проход после этого, ибо чую, что недавно закрыт еще один из них. Четыре осталось. Оттого и яростью горят боги мира сего – их крик мы слышали перед переносом.

Алинка вспомнила многоголосый вопль, пробравший ее до костей, и, содрогнувшись, решила вступить в разговор, хотя и немного стеснялась. Это когда душа была полна эмоций и страха за лорда Макса, она могла свободно говорить с богом и даже требовать у него что-то, а сейчас вернулось понимание, кто он – и кто она.

– В-великий, – робко позвала принцесса, – но зачем вам становиться слабее? И если врат осталось четыре, что нам помешает пройти через одни из них? Если доберемся, конечно, – добавила она, снова чувствуя, как сердце сжимается от страха перед предстоящим.

Корвин повернулся к ней, улыбнулся отеческой улыбкой, совсем не похожей на троттовскую.

– Закрытие одного прохода ослабляет остальные, – объяснил он без раздражения. – Чем больше их открыто, тем крепче связь между мирами, ныне соединенными в мироздании как два корабля канатами. Одна веревка и лопнуть может, а сотня корабли корма к корме удержит. Я есть стихия мощи великой, – продолжал он невозмутимо, – хоть и ослаб здесь почти до иссякания. Чтобы пройти мне сквозь врата, нужно, чтобы они силу мою выдержать смогли. После ритуала с кровным камнем, что дети мои провели, после смерти двух королей и детей дома сестры моей Воды, после ослабления Туры могли проходы пропустить меня, да запрет брата не позволил бы пройти. И сил у меня не было богам мира сего противостоять, чтобы к переходам добраться. А сейчас и добраться могу, и запрет обойти, но, раз меньше врат стало, может проход от мощи моей разрушиться, когда внутри буду. Нужно, чтобы и я ослаб еще, и Тура, дабы не развеяло меня по мирозданию, да и вас вместе со мной. К лучшему эта отсрочка, к лучшему. Потому и боги Лортаха еще здесь, – добавил Черный. – Сильнее меня они сейчас, и раньше не выдержали бы их переходы, а сейчас, после закрытия нескольких, и подавно. Ждут, чтобы время еще прошло, чтобы еще ослабли стихии на Туре и кто-то из владык туринских пал.

Он снова словно прислушался к себе. Алина шагнула ближе и только потом спохватилась, что все равно не услышит общения лорда Макса и Жреца. Огляделась: жаркий лес, полный знакомых звуков, был очень похож на тот, по которому они шли вдоль залива, и сориентироваться не представлялось возможным.

– Но как мы сейчас поймем, куда идти? – спросила она осторожно.

Бог усмехнулся.

– Вы, птенцы, одновременно об одном и том же спрашиваете. Я сейчас покажу ему. Посмотрит сверху вместе со мной.

– А мне можно посмотреть? – ужасно стесняясь, выпалила принцесса.

– Дай мне руку, любознательная пташка. – Корвин благосклонно качнул крыльями.

Она вложила пальцы в холодную ладонь лорда Макса, подумав, что сразу ощутила бы, что это не он, даже если бы не видела его. Совсем по-другому он касался ее и совсем по-другому сжимал, когда держал за руку.

– Закрой глаза, – проговорил Черный.

Алина, сомкнув веки, мигом словно вознеслась в небеса. Сжалась, когда чужой взгляд, непослушный ее воле, выхватил маленькие фигурки внизу – одной из них была сама принцесса, вцепившаяся в руку лорда Тротта. Но себя она ощущала сейчас только здесь, под низкими облаками, оглаживающими сочный зеленый лес своими тенями.

– Тебе просто будет понять, – слышала она слова бога, однако говорил он не с ней. – Видишь, в полудне пути по правую руку деревня, мимо которой ты проходил, направляясь в Лакшию, когда искал, куда стекаются армии императора?

Невидимое могущественное существо, глазами которого смотрела принцесса, повернулось вправо – и Алина увидела вдалеке разбросанные у небольшого озерца черные домишки.

– Дойдешь до нее, а дальше уже по прежнему пути к равнине. Вон она, птенец, у трех вулканов.

Далеко-далеко за деревенькой лес начинал редеть проплешинами, кое-где переходя в луга и низины. А еще дальше, скрытые облаками и размытые от расстояния, поднимались три синеватые горы, окутанные парко́м и очень странно выглядевшие на плоской как доска равнине. Показалось принцессе, что она видит петляющие реки, крошечные сияющие порталы и странные черные пятна, заполнившие равнину, – но не успела она рассмотреть всё, как очутилась в своем теле, на земле, среди папоротников. Голова снова кружилась, и она вцепилась в руку Тротта.

– Как далеко, – прошептала Алина, покачнувшись.

– Не меньше десяти дней пути, – подтвердил Черный. – А то и дольше придется идти.

– Идти? – удивленно пробормотала принцесса. Она-то уже привыкла к полетам и думала, что снова предстоит добираться по воздуху.

Бог в теле профессора покачал головой.

– Не способна ты была увидеть то, что видел я, поэтому скажу: на равнине ждут своей участи тысячи и тысячи солдат и созданий богов мира этого.

Принцесса вспомнила черные пятна, устилавшие далекие луга, и с недоверием воззрилась на собеседника, с ужасом осознавая, что вовсе это не пятна были, а скопища людей и инсектоидов.

– Сейчас со всех концов Империи продолжают идти и прилетать к вратам отряды наемников и рекруты. Леса эти полны ими. И сейчас я чую людей в нескольких часах пути и по правую руку, и по левую, но пока не стоит бояться: двигаются они не к нам, а к равнине. Империя велика, чтобы добраться сюда с другого ее края даже на раньяре, нужно несколько недель, а пешком и месяцами идти можно. Чем ближе к равнине, тем вернее мы наткнемся на врагов. Поэтому идти придется по земле; лететь опасно даже ночью, слишком много в воздухе стрекоз.

Алина вздохнула. Предстоящий путь теперь представлялся и вовсе невозможным.

– Нужно мне оставлять вас, – сказал бог. – Слишком много сейчас трачу сил. Если нужен стану, птенец, позови, да и я по утрам поглядывать на мир твоими глазами буду. А в остальное время я буду спать, и не почуешь меня.

– Постойте, – шепотом попросила принцесса, вцепляясь в руку Черного. – Как мне спасти его? Как мне спасти его? Достаточно будет закончить обряд?

– Сила сути моей уже начала разрушать его суть, – тяжело ответил Жрец. – Но даже боги не имеют права лишать надежды. Делай что можешь, раз желаешь этого.

– Я желаю, чтобы он жил! – крикнула Алина.

– Если вы будете так кричать, то я умру куда быстрее, чем надо, – раздался сухой голос Тротта. – И вы со мной. Вы расслышали, что вокруг враги?

– В нескольких часах пути, – огрызнулась принцесса, с тревогой вглядываясь в его лицо. Но профессор выглядел таким же, как обычно, – язвительным и невозмутимым.

– Про лорхов вы забыли? – проговорил он. – Здесь водится вид, который прыгает и плюется паутиной. Это помимо других не самых дружелюбных тварей. Поэтому прекратите на меня смотреть как на умирающего, Богуславская, нам нужно идти. И отцепитесь от меня, наконец, я не упаду замертво без вашей поддержки.

– Тротт, – сказала она упрямо, разжимая пальцы и отступая.

– Что? – не понял он.

– Я теперь Тротт, – повторила она и подняла левую руку, на запястье которой чернел брачный браслет.

Лорд Макс, поправляя сумки, едва заметно усмехнулся.

– Если это поможет вам идти быстрее, то я готов называть вас хоть Синей Богиней, Алина.

– Мне нравится, как вы говорите: «Алина», – ответила она, задрав подбородок и моргая, чтобы снова не расплакаться: так пугали и злили и эта его невозмутимость, и черная ирония, и игнорирование ее страха и боли. Опустила глаза, чтобы тоже поправить сумки, – и тут профессор подошел к ней и несколькими движениями сделал это сам. Принцесса упорно смотрела в сторону, чтобы не дать волю слезам, и зажмурилась, когда он вдруг легко провел пальцами по ее щеке.

– Все будет хорошо, – сказал он глухо. – Главное нам – добраться до врат, не погибнув, а я не знаю пока, как пройти сквозь тысячи наемников императора. Но и это я решу. Об остальном не думай, Алина. Не нужно, девочка.

Она повернулась к нему, растревоженная непривычной нежностью в его голосе, – но лорд Макс уже шагал вперед, и принцесса бросилась за ним.

Максимилиан Тротт

В свое время, после того как Макс обнаружил, что заклятые на охрану дубы вокруг его поместья обзавелись собственными привязанными духами, он ознакомился с массой исследований, посвященных им, – потому что университетского курса было недостаточно, чтобы понимать, как сосуществовать дальше. И помимо прочей любопытной информации Тротт прочитал о случаях, когда стихийные духи подселялись к человеку и тот становился одержимым.

Свойственно это было только духам Разума, или равнове́сникам. Они, в отличие от порождений других стихий, почти не подражали животным – слишком основательны и гармоничны были для этого. Старшие из них, давно познавшие мир, не любили беспокойных людей и обитали далеко от городов и поселений. Иногда они принимали вид вечнозеленых деревьев – и такой гигант возвышался над лесом на сотню метров, а его корневая система гармонизировала окружающие земли; иногда – озер-колодцев, покоясь на их дне и поддерживая равновесие с помощью подземных вод. С этими духами, самыми загадочными и неизученными, было связано много легенд: например, что в их ветвях или на дне колодца можно найти чудесный артефакт или что любят они играть с путниками, давая им задания и щедро награждая за службу.

Конечно, больше всего равновесников встречалось в Йеллоувине, но и в дремучих лесах других стран они изредка попадались. Маленькие же духи были известны куда больше – достаточно любопытные и молодые, чтобы тянуться к человеку и эманациям его разума, они, как и порождения остальных стихий, всё же предпочитали деревни шумным городам. Они могли жить рядом с людьми в облике певчей птахи, паука с паутиной, вьюнка или даже грибной полянки с огромной грибницей – всего, что оплетало, соединяло, скрепляло окружающий мир. Также можно было обнаружить места обитания духов Разума по огромным симметричным рисункам, которые то и дело появлялись на полях или в лесах после их игр, – равновесники, будучи сами воплощением гармонии, даже безобразничая, производили красоту. Но в большинстве своем они все же предпочитали не иметь конкретного облика, хотя взаимодействие с людьми любили, как и их подношения.

В районах, где им поклонялись издавна, существовали и свои традиции – так, в Тидуссе вырезали из дерева разномастных идолов с запрокинутыми головами и после озвученной просьбы практично заливали ароматическое масло прямо в рот покровителю. А духи Разума, облюбовавшие каждый своего идола, за прикорм иногда оказывали посильную помощь – заболотившееся поле там высушить или сухое увлажнить, вернуть равновесие то есть.

Идолов этих, почитаемых тидуссами и созданных их же фантазией, были сотни: шестиглазый Шива́ла, многоглазый Ини́ра и прочие многоухие, – рукие, – ногие, – головые и так далее покровители, которым, по мнению простого народа, множество частей тела нужно было, чтобы все видеть, слышать и успевать.

«Негоже богов молитвами от небесных дел отрывать, – говаривали в Тидуссе, – если для людей помощники на Туре оставлены».

Изредка и на короткое время духи могли подселяться в самих людей. Чаще всего – по их просьбам, чтобы помочь в каком-то трудном деле: вспахать поле, совершить подвиг, очаровать милую сердцу девушку и (что важнее!) ее родителей. Но бывали и непрошеные гости, которым любопытно становилось пожить в человеческом теле.

Больше всего случаев одержимости было как раз в Тидуссе. По аналогии и возникла одна из гипотез про темных: что «демоны» одержимы какими-то недобрыми стихийными духами Смерти, которые придают мощи. Впрочем, гипотез про потомков Жреца было множество, и ни одна из них и близко не походила на реальность. В отличие от тидусских историй.

По легендам, человек, к которому подселялся один из духов-покровителей, мог летать под облаками, выдыхать пламя или вьюгу, прищурившись, сбивать финики за тысячу шагов, выпивать озера, вызывать дожди и так далее в соответствии с изысками народного фольклора, в котором отыскать зерна истины было сложно.

Достоверно было известно только то, что одержимые духами действительно существовали, что силы они становились немереной как физически, так и магически, и что ни одного из них официально исследовать не удалось, так как равновесники вовсе не горели желанием быть исследованными. С духами Разума плотно общались и шаманы, добровольно впуская их в свое тело на время транса и подкармливая, чтобы обрести помощников и силу. Говорили, что у сильнейших шаманов в теле жили до шестидесяти шести духов, но опять-таки никто это доказать не сумел.

Макс, ознакомившись с работами коллег, некоторое время задумывался о том, чтобы поставить на себе эксперимент – попробовать подселить в ауру кого-то из духов и проверить правдивость тидусских историй. Но в исследования аур и духов, как и во многие другие, на которые он обращал внимание, нужно было погружаться с головой или не лезть вообще. Макс, хорошо все обдумав, отказался от смены сферы интересов, тем более что он не мог предсказать, как его темная кровь отреагирует на подселение. К тому же в симбиозе «дух-человек» очень редко доминирующая роль доставалась человеку, а рисковать Тротт не мог. Он остался верен своим растениям и работе по усилению их магических свойств. И слава богам, что тогда не пошел на поводу у любопытства.

Потому что сейчас, несколько раз пережив ощущение запертости в собственном теле, которым распоряжается кто-то другой, неспособности заговорить, позвать на помощь или даже нос почесать без доброй воли подселенца, Макс ничего любопытного больше в этом не находил. Сплошной дискомфорт и страх, что больше никогда не станешь хозяином своего тела.

В настоящий момент ничего необычного Тротт не ощущал. Разве что – он перешагнул через корягу и прислушался к себе – в сердце чувствовался едва заметный холодок. Жрец, видимо, действительно спал, что бы это ни значило.

– Смотрите, – едва слышно позвала принцесса, показывая влево.

Макс кинул взгляд туда, где на поляне, скрытой в густой тени папоротников, на взрыхленной словно трактором земле росла сочнейшая трава, образуя небольшую воронку посередине, и кивнул:

– Да, это вехент.

Алина передернула плечами и поспешно переместилась вправо так, чтобы Макс находился между ней и логовом огромного муравья-землеройки, поджидавшего жертв в пустотах на сухих участках леса под созданными им же ловушками. Удобренная и перепаханная земля выглядела как мирное пастбище, привлекающее травоядных обитателей леса.

Вехент был неповоротлив и не любил гоняться за добычей, поэтому мог месяцами сидеть в норе, хватая еду, которая сама падала ему в пасть. Но, оголодав, развивал невероятную скорость и убойность – как носороги, что водились на юге Манезии. Только вехент был раз в пять больше и в период голода мог нападать даже на тхаохонгов, часто одерживая победу.

– А почему, – тихо спросила принцесса, когда ловушка вехента скрылась за гигантскими папоротниками, – этих вехентов и пауков-лорхов не используют в армии императора? То есть, может, и используют, но я знаю только про охонгов и раньяров…

– Не используют, – подтвердил Тротт. – Хотя на изображениях в местных храмах я видел и всадников на лорхах, и таких вот землероек, и других гигантских инсектоидов, что водятся дальше по континенту. Полагаю, вехентов использовали как таранные орудия. Но сейчас в армии лишь стрекозы и богомолы. Наверное, это как старые и новые модели боевой техники. Одни устаревают, им на смену приходят другие. Старые топлива потребляют больше, а боевые и ходовые качества у них хуже.

Алина выслушала его молча, хотя раньше забросала бы вопросами, и пошла дальше, на ходу пытаясь подвязать под грудью и стыком крыльев длинную сорочку. Из-за сумок выходило с трудом, но спутница справилась, и Тротт, оторвав взгляд от светлого живота и спины, которых касались кожаные ремни, покачал головой и сказал:

– Натрёте кожу.

– Жарко очень, – вздохнула принцесса, но сорочку послушно расправила. Солнце действительно грело нещадно; особенно это ощущалось после горных перелетов.

– Скоро будет легче, – пообещал он и, когда Алина вопросительно посмотрела на него, указал глазами на небо. – Слышите? К вечеру будет дождь. Придется искать такое убежище, чтобы нас не залило.

Она задрала голову и прислушалась – едва слышно прокатился по небесам отзвук далекого грома. А затем повернулась к Максу и окинула его внимательным и очень задумчивым взглядом – он уже ловил такие ее взгляды, ощущавшиеся как мимолетная ласка, словно к щеке прикладывали теплую ладонь. Принцесса посмотрела ему в глаза, нахмурилась решительно – и тут же покраснела, испуганно отвернувшись.

Нетрудно было понять, что она там себе надумала.

Тротт сделал вид, что ничего не заметил. Пусть лучше рвется его спасать – эти ее задумчивость и решимость были куда лучше эмоций, с которыми она смотрела на него во время утреннего инструктажа после переноса из долины Источника. Он проговаривал – а она шла рядом и горько кривила пухлые губы, заставляя его отвлекаться, и непонятно было, слышит ли она что-то, запомнит ли что-то.

– Напоминаю основные правила, – наставлял Макс. – Не отходить от меня далеко. Смотреть по сторонам и выполнять все команды без лишних вопросов. Не говорить громко, а лучше вообще молчать. Беречь воду – здесь нет родников на каждом шагу, а я плохо знаю эту местность, чтобы быть уверенным, что те источники, которые я видел в прошлый раз, не пересохли. Мы находимся в сотнях километров от моря, почва здесь, – он на ходу топнул по земле, и звук получился глухой, – как вы видите, гораздо суше, растительность богаче, и живность отличается большим разнообразием. И инсектоиды здесь водятся. Например, вехент, который будет очень рад, если вы, снова впав в печаль, заглянете к нему на обед…

На язвительность принцесса тоже не реагировала. Но, как оказалось, все услышала и запомнила, хотя почти целый день прошагала в напряженном, глухом молчании. Без жалоб и просьб об остановках, хотя за время перелетов ее тело должно было отвыкнуть от нагрузки на ноги. Только периодически смотрела на Макса – сначала с отчаянием, виной и жалостью, а затем как сейчас – словно окутывая теплом.

Хорошо, что теперь, когда вокруг снова враждебный лес, кишащий врагами и опасными тварями, его эмоции отступили на второй план. Как по щелчку вернулись собранность и хладнокровие, и Тротт опять настроился на окружающее, отмечая и следы животных на почве и растениях, и запахи, и ход зверей по лесу, и редкие отзвуки передвижения инсектоидов. После нескольких часов ходьбы он издалека почуял запах человеческого жилья и обошел увиденную глазами Жреца деревню по большой дуге. Можно было, конечно, оставить Алину в лесу и попытаться пополнить у землепашцев припасы, но Макс не стал рисковать. Если в чаще высока вероятность не встретить врагов до самой равнины, то у жилья опасность возрастает многократно. Кто знает, не расположился ли там на отдых один из отрядов, направляющихся к лагерю у порталов?

В любом случае, несмотря на обширность местных лесов, на ночлег придется останавливаться, только найдя подходящее убежище, в котором не достанут инсектоиды и не заметят люди. Не разводить огня, обходясь сушеным мясом, кореньями и сухарями, – благо здесь и растительность была побогаче: редко, но попадались фруктовые низкорослые деревья, больше похожие на кустарники, куда чаще – съедобные растения, а грибы – так и вовсе на каждом шагу.

Макс подумал, под удивленным взглядом принцессы стесал себе острый прут и за полчаса, не сбавляя хода, нанизал на него штук тридцать крепеньких грибов, шарообразных и зеленоватых. Есть их можно было и сырыми, но за пару часов до темноты подвялятся на вечерней жаре и станут еще вкуснее.

Увы, небо быстро затянулось тучами и начал накрапывать дождь, постепенно усиливаясь. Зашумела папоротниковая листва, забарабанили капли по мхам и траве, покатились над лесом раскаты грома. Принцесса, на ходу подняв к падающим с неба струям лицо, ожесточенно потерла его и счастливо вздохнула, улыбаясь. Она, как и Макс, промокла за несколько минут – несмотря на то что они прикрывались крыльями, ливень был такой силы, что по волосам бежала вода, одежда прилипла к телу, – но не останавливалась. И он не останавливался. Потому что нужно было найти убежище.

Увидел Тротт его, когда лес, омываемый теплым ливнем, уже почти погрузился в темноту. Глаза принцессы начали мерцать зеленью, а сама она перестала улыбаться и выглядела очень мокрой и несчастной.

– Летите за мной, – приказал Макс, взмывая в воздух.

Алина остановилась, с надеждой завертела головой и вслед за ним взмахнула крыльями. Тротт подлетел к щели в толстом папоротниковом стволе, которая была расположена на высоте пяти человеческих ростов, прямо над перемычкой сегмента ствола. Схватился за края, протиснулся внутрь и с удовлетворением осмотрел абсолютно сухое и теплое древесное укрытие.

В щель проскользнула и принцесса, сделала пару шагов вбок и обессиленно привалилась к стенке, закрыв глаза.

– Вы молодец, – сказал Тротт, избавляясь от сумок.

– Угу, – вздохнула она, не открывая глаз и обнимая себя крыльями. Мокрая одежда холодила тело, а под крыльями было как под одеялом – па́рко и тепло.

– Сейчас будем есть.

– Угу.

– И спать. Только нужно снять сумки, Алина.

Она подняла руки, сонно потянула один из ремней вверх – и он выскользнул из пальцев. Пробормотала что-то недовольное и снова попыталась. Безуспешно.

Макс пока распаковывал свою поклажу – сумка-одеяло изнутри была сухой, и запасная сорочка, как и остальные вещи, осталась не тронутой дождем. Выложил на пол мешок с сухарями и мясом, поставил рядом флягу, расстелил одеяло и перевел взгляд на принцессу. Она так и не сумела снять сумки и теперь сидела у стенки на корточках, откинув голову и устало наблюдая за ним. Снаружи по папоротнику лупил ливень, кажется, еще усилившись.

– Будете так спать? – проговорил Тротт, направляясь к ней.

– Угу, – снова пробурчала она, с трудом хватаясь за предложенную ладонь и вставая. Смирно подняла руки, подождала, пока он снимет с нее поклажу, и со стоном потянулась, поморщившись.

– Можете пожаловаться, – предложил Макс, отодвигаясь.

– Не буду, – грустно ответила принцесса. И душераздирающе вздохнула.

– Тогда переодевайтесь в сухое. – Он кивнул на ее поклажу и сам потянул с себя сорочку. – Если, конечно, вы не хотите сделать мой сон невыносимым, прижимаясь ко мне в мокрой одежде.

Она недоуменно взглянула на него – и вдруг засмеялась, наблюдая мерцающими глазами за тем, как он раздевается. И он улыбнулся в ответ на этот искренний, живой смех.

Затем, переодевшись, они ели грибы, и мясо, и сухари, и Макс даже рискнул развести в котелке огонь и нагреть в хитиновой миске воды, чтобы Алина согрелась. Дождь все не прекращался, но от крохотного огонька в этом странном убежище стало тепло и уютно, и принцесса завороженно смотрела на него, пока он не погас. А Макс смотрел на нее – на лицо в красноватых бликах пламени, на пальцы ног, которые она то и дело поджимала, на руки, которыми она за края держала горячую миску с водой, на мокрые совершенные губы, на края сухой сорочки, едва прикрывающей бедра, – и то и дело заставлял себя отвести взгляд. Потому что снова натыкался на это ее задумчивое и решительное выражение глаз.

Брачный браслет на запястье покалывал холодом и ощущался так естественно, будто всегда там был.

Принцесса первой забралась под одеяло и затихла там, выжидательно поглядывая на Макса. И он подошел, тоже лег, отвернувшись от нее.

– Лорд Макс? – напряженным шепотом позвала она из-за его спины.

– Спите, ваше высочество, – сухо проговорил он. – Что бы вы там себе ни придумали, спите.

Она снова затихла, задышала тяжело. Завозилась. Отвернулась. Снова повернулась к нему. Еще раз отвернулась. Что-то прошептала. И опять затихла, тяжело дыша.

Так она долго металась и собиралась с духом – Тротт уже почти задремал, когда девичья ладонь осторожно легла ему на плечо. Пальцы пробежались вниз по руке, к брачному браслету, и замерли.

И Макс тоже замер, открывая глаза. От простого ее движения тело сразу бросило в жар – и все он ощутил: как она прижимается, льнет сзади, как неловко обнимает горячей рукой за талию, скользит по коже, забираясь под сорочку, касаясь живота под пупком.

Он не хотел реагировать – но тело отреагировало. Дрожью мышц, по которым робкой обжигающей лаской проходили пальцы столь желанной ему девушки, трепетом крыльев, сорвавшимся дыханием, мгновенным диким возбуждением.

Принцесса с тихим бормотанием «боги, я вообще не знаю, что делать» потянулась вверх, скользнув грудью по его спине и крыльям, – и Макс почувствовал на шее ее мягкие нежные губы. Она пробовала его неуверенно, отрываясь и нервно вздыхая, невольно и едва заметно двигая ладонью по его животу, когда прижималась снова, – а он, замерев, смотрел в темноту, не имея сил остановить ее и с ума сходя от невинных, неловких этих движений, которые добавляли остроты происходящему.

Никогда еще с ним не случалось ничего более возбуждающего.

Алина поводила ртом туда-сюда по его плечу, опаляя кожу. Погладила живот и запустила пальцы второй руки в подкрылок, в мягкий и чувствительный пух. Макс едва не застонал – дыхание, уже рваное, зачастило, тело закаменело от попыток отстраниться, не реагировать.

Было бы проще, не знай он уже, какая она. Не помни до малейших деталей ощущение ее нежной кожи под ладонями, сладость и вкус губ и то, как она вздыхала в ответ на его поцелуи…

И как плакала потом.

Он мог бы нагрубить ей так, чтобы она больше даже не посмотрела в его сторону. Мог прервать все это одним издевательским замечанием или насмешкой. Мог повернуться и спокойно, ровно, равнодушно повторить все уже сказанное – и это было бы обиднее насмешки.

Но он не хотел больше делать ей больно. И не стал – даже ради нужной цели.

Возможно, это было трусостью. Пониманием, что стоит повернуться – и он не устоит. И поэтому Тротт сдерживался, даже когда она, осмелев, приподнявшись и касаясь его уха губами, настойчиво и упрямо звала шепотом – а ему казалось, что он прямо сейчас взорвется, так сладки были ее застенчивые поцелуи и слова:

– Лорд Макс, лорд Ма-а-акс, лорд Макс!

А потом снова целовала в шею, и в ухо, и в щеку под звуки шумного дождя. И гладила неловко под сорочкой, то и дело замирая и отнимая руку. И вздыхала тяжело.

– Я з-знаю, что вы не спите, – несчастным голосом бормотала она, нервно сплетая свои пальцы с его пальцами и прижимаясь сзади. – Я слышу! Вы сами говорили, что у спящего совсем другое дыхание. Ну помогите же мне… мне и так ужасно страшно… – И тут же сердито: – Немедленно п-повернитесь и исполните свой супружеский долг, лорд Тротт!

Он улыбался в темноту и ее напору, и категоричности. Безумно желал повернуться. И не отвечал.

И когда она, снова затихнув, вдруг уткнулась ему в плечо мокрым лицом и беззвучно заплакала, он тоже не пошевелился. Хотя и чувствовал себя опять настоящей скотиной.

Алина

Принцесса, засыпая, отодвинулась, отвернувшись от спутника, чувствуя себя одинокой и бессильной. Сжалась, прикрывшись крылом и сердито моргая в темноту, – и даже в дреме, уже уплывая в сон, продолжала обижаться, и переживать, и надувать губы, периодически вздрагивая, просыпаясь от этого и снова задремывая под шум дождя. Но усталость взяла свое, и она провалилась в зябкий сон, четко зная, что нужно куда-то бежать, что-то срочно доказывать, спасать, убеждать, иначе будет поздно, – и бежала, и карабкалась куда-то, и замерзала, беспокойно ерзая, пока ей вдруг не стало тепло.

Она почувствовала, как ее обнимают – спине сразу стало жарко, – почувствовала и как осторожно, едва ощутимо целуют в висок, и снова начала всхлипывать, не в состоянии разлепить веки, чтобы проверить, не снится ли ей это.

– Хватит реветь, Богуславская, – приглушенно и оттого очень мягко скомандовала ей темнота ироничным и усталым голосом лорда Макса. Алина сердито заворчала сквозь сон. – Леди Тротт, – усмехнулась темнота, и принцесса, окончательно уверившись, что это ей снится, повернулась к источнику тепла лицом и так и заснула, согревшись и расслабившись.

Утром она первый раз за все время проснулась раньше инляндца. Из расщелины в стволе пробивался едва заметный серый свет, пахло свежей зеленью и сыростью. Тротт лежал на спине, расслабленно раскинув крылья, а Алина прижималась к нему сбоку, поднырнув под руку и уткнувшись лицом в бок.

Воспоминания о том, как она отчаянно, умирая от собственной отважности, касалась его, и целовала, и требовала ответить – а ведь сейчас, когда лорд Макс проснется, придется смотреть на него и говорить с ним, – смутили ее так, что жарко стало всему телу. Почему-то наутро после их свадьбы у нее не было такой неловкости – хотя Тротт вел себя намного откровеннее. Но тогда она была оглушена всем случившимся, испугана и очень подавлена.

Алина вспомнила, насколько откровеннее вел себя лорд Макс, и, зажмурившись, едва не застонала. Голова была тяжелой, но принцесса, полежав так немного и не в силах больше оставаться неподвижной, осторожно села и посмотрела на спутника.

И он мгновенно открыл глаза. Еще сонные, полные туманной зелени. Рука его двинулась, коснулась ее бедра – он моргнул и тут же убрал ладонь.

– Я вам совсем не нравлюсь? – грустно спросила принцесса. Голос после сна был сипловатым.

Он непонимающе посмотрел на нее. Проворчал сонно и глухо:

– Отчего же, ваши губы… и святого… могут довести до греха… Да и колен… – Он осекся и, запрокинув голову, с усилием потер лицо рукой.

Алина недоуменно подняла пальцы к губам, потрогала их. Неуверенно и застенчиво улыбнулась.

– То есть дело именно в принципах?

Тротт поглядел на ее пальцы – и, словно очнувшись, резко сел; отворачиваясь, поднялся – сейчас, в полумраке, стало понятно, что он почти достает головой до верхнего сочленения папоротника. Склонился над сложенными вещами, взял фляги и, сделав несколько глотков, начал переливать воду из одной в другую.

– Лорд Тротт! – с упреком позвала принцесса.

– Вы очень красивы, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Я уже говорил вам это.

– Тогда вчера вы могли бы… – дрогнувшим голосом начала Алина, чувствуя, как снова жарко становится щекам. Розовые пятна проступили даже на кистях рук.

– Нет, не мог, ваше высочество, – ровно ответил инляндец.

Принцесса села, поджав колени к груди. Понаблюдала за ним.

– Я, наверное, казалась вам очень смешной, – сказала она сердито. – И сейчас кажусь.

Тут же захотелось зажмуриться, чтобы не слышать его ответ.

Он наконец-то повернулся. Усмехнулся, прикрепляя к поясу нож в ножнах. Поднял с пола миску.

– Нет, Алина. Вы мне кажетесь очень упрямой.

– Это наша фамильная черта, – пробормотала она, подавляя желание уткнуть лицо в колени. – Вся наша семья такая. И я… наверное… надо признать… – Она осеклась под его ироничным взглядом и выпалила: – Но я хочу сказать, что вы, лорд Макс, можете посрамить любого из моих предков!

– Сочту это за комплимент, – сказал он, подходя к расщелине.

– Это не к-комплимент! – возмущенно крикнула Алина вслед. – И вообще, куда вы?

– В этом папоротнике много сока. – Тротт хлопнул рукой по зеленоватой стенке изнутри. – Он по вкусу похож на кокосовый. Я не знаю, сумеем ли мы сегодня найти воду, поэтому пока нацежу его в одну из фляг. Это лучше делать поутру, когда встает солнце, – корни всасывают воду из почвы, давление увеличивается, и минут за пятнадцать накапает достаточно влаги. Можно было бы поставить на ночь миски, чтобы наполнились дождевой водой, но сок полезнее и питательнее. Пока будет капать, я разомнусь. Одевайтесь, Алина. Позавтракаете, соберете сумки и спустите их вниз.

– А вы?

– Я поем на ходу, – ответил он и выпрыгнул из укрытия.

Она собралась уже привычно быстро и аккуратно: плотно, чтобы ничего не болталось внутри, сложила сумки, затянула их крепко и, повесив по две на плечи, боком протиснулась в расщелину и нырнула вниз, расправляя крылья.

По ножу, воткнутому в кору папоротника, в миску капал мутный сок, рядом стояла фляга. Лежали на земле срезанные листья кустарников, и на стволах виднелись зарубки от клинков. А чуть поодаль, на мхах у соседнего дерева, отжимался на левой руке профессор. Сорочка его лежала рядом, тело блестело от пота, и Алина, сгрузив сумки на землю, уселась спиной к стволу и, достав из одной из них холстину, стала терпеливо дожидаться, пока Тротт закончит.

Но он заговорил сам, не прекращая отжиматься и немного задыхаясь:

– Меня уже… навестил Жрец. Я задал ему несколько… вопросов касаемо вас. Запомните… когда выйдете, вы окажетесь в своем теле. Неизвестно, как… как пройдет переход бога. – Он ускорился, морщась и выдыхая. – Если неудачно, вы можете… выпить… окружающих. На вас должны быть щиты… которые притушат голод… но будьте готовы. На всякий случай… рядом со мной вы увидите шприцы с репеллентами. Сразу вколите себе двойную… дозу. Если Жрец выйдет, она не… повредит. А если нет, то… возможно… спасет и вас, и монастырь…

– Лучше бы вы задали ему вопросы относительно себя, – тяжело проговорила принцесса.

Тротт мотнул головой, поднялся, прихватив с собой сорочку.

– Вы все поняли, Алина?

– Да, – вздохнула пятая Рудлог, тоже поднимаясь и протягивая ему холстину. – Получается, мы… я… выйду в нематериальном виде?

– Да. По его словам, на выходе из врат тело дар-тени перейдет из материальной в энергетическую форму и воссоединится с туринским. – Инляндец подошел, взял ткань и начал обтираться. В глазах Тротта проскальзывала задумчивость, он был очень собран, но все равно то и дело морщился на вдохе.

– Вы мне не все сказали, да? – уточнила принцесса.

Он перевел на нее взгляд.

– Жрец сказал, что ощущает, как его защита над горами проседает, хотя он этого не ожидал. Что есть вероятность ее коллапса и уничтожения. И если она исчезнет, за нами снова начнется охота. Прежде всего за вами.

– Из-за предсказания жрицы?

Тротт кивнул.

– Но я понятия не имею, как закрывать врата, – глухо проговорила Алина. – Если бы я знала!

Профессор покачал головой.

– Жрец сказал, вы и не должны их закрывать. Предсказание не надо толковать прямо. Они сами закроются со временем, стоит ему только выйти на Туру – тогда восстановятся единение стихий и защита нашего мира. А вы даете силы мне, чтобы я донес его до врат. Поэтому вам нужно осознать, что основная задача сейчас для вас – выжить. И не думать больше о глупостях.

– Ваша жизнь не глупость, – упрямо ответила она.

– Но и не ваша забота, Алина. – Он надел сорочку.

– Да? – едко проговорила принцесса. – А кто еще здесь может позаботиться о вас, лорд Макс?

Он пару секунд смотрел на нее, затем отвел взгляд.

– Вам нужно прежде всего позаботиться о себе, – сказал жестко. – Прошу вас, Алина, не усложняйте мне задачу. Мне тоже… непросто. Но я прошу вас уважать мое решение.

– А мое вы можете уважать? – сердито парировала она, неловко надевая сумку и рваными движениями поправляя ремень. – Как я могу…

Раздался странный знакомый посвист, и Алина не успела ничего сообразить, как Тротт толкнул ее в сторону. Мимо пролетела толстая вязкая нить толщиной с человеческую руку, но принцесса, неуклюже упавшая набок, увидела только распахнувшиеся черные крылья, когда лорд Макс рванул вперед и вверх, в прыжке раскрывая их и доставая клинки.

Раздался свист, звук, будто ножом чиркнули по огромному котлу, удар о землю. Перед принцессой что-то упало, и она, взвизгнув и развернувшись, едва не врезалась в дерево. Сглотнула, прижимаясь спиной к коре и тяжело дыша.

Сверху, оглядываясь по сторонам и равномерно ударяя крыльями по воздуху, парил лорд Тротт – в руках его мерцали дымчатые клинки, а под ним, на мхах меж папоротников, дергал лапами обезглавленный паук.

Светло-зеленоватая башка его с кучей огромных черных глаз – каждый с кулак Алинки, – со странным, словно бы утиным хитиновым клювом, из которого свисали остатки липкой нити, лежала в двух шагах от принцессы, прямо там, где несколькими секундами ранее стояла она сама. Страшные челюсти продолжали сжиматься. Пятая Рудлог, ошарашенная и онемевшая, смотрела на них, трясущейся рукой стискивая неизвестно когда выхваченный нож.

Тротт спустился к ней. Пинком оттолкнул паучью башку, протянул руку Алине. Он был бледнее обычного.

– Об этом я и говорил, – сказал он, когда принцесса поднялась на нетвердых ногах. – Сейчас я не услышал лорха. В следующий раз я не замечу отряда наемников. Алина. Вы меня поняли?

– Да, – проговорила она глухо. – Да.

Ее величеству Василине, не успевшей прийти в себя после закрытия портала и покушения, пришлось сразу погружаться в дела. Принц-консорт, тащивший на себе управление страной во время отсутствия супруги, ввел ее в курс дела по основным вопросам, и теперь с самого утра шли совещания – с кабинетом министров во главе с Минкеном, с военными. Известно было, что королеве уже позвонили венценосные коллеги, чтобы выразить свою радость от ее возвращения и заодно обсудить срочные вопросы.

После обеда Василина собирала совещание по проблемам безопасности, и Тандаджи, вернувшись с допроса Львовского, спешно просматривал бумаги и готовил отчет, раскрывая вопросы, которые ее величество обязательно задаст.

Так… информация о действиях агентов в тылу врага… О жизни городов на захваченных землях… катастрофическое распространение нежити… Сведения об успешных совместных действиях бермонтских и рудложских подразделений на Севере и участии в боях короля Демьяна… пусть на совещании с военными уже осветили этот вопрос, отдельно раскрыть не помешает. И добавить информацию от командира личной гвардии королевы Полины о ее состоянии… хорошие новости, срок бодрствования резко увеличился. Даже если сестры уже созванивались, не будет лишним.

Что там дальше?.. Сведения о гибели Кембритча.

Тидусс хмуро потер переносицу.

– Как ты умудрился так нелепо погибнуть? – пробормотал он. – Ты всегда выбирался из передряг, удачливый сукин сын…

Раздраженно постучав ручкой по бумаге и сделав серию резких вдохов через нос, чтобы вернуть концентрацию, Майло продолжил делать пометки.

…Донесение капитана Осокина о состоянии принцессы Марины, ныне герцогини Дармоншир, ибо неизвестно, удалось ли королеве поговорить и с этой сестрой… Жива, здорова, если не считать недомоганий, связанных с ее положением; сильно подавлена.

И основное – расследование вчерашнего покушения, про которое мало что можно сказать, кроме того, что Тандаджи уже поведал Байдеку. Ибо задержанный из-за ментальных блоков смог ответить на крайне ограниченное количество вопросов.

Не удалось узнать ни каким образом были скопированы допуски под щиты, ни где находятся заговорщики, ни какие у них планы. Зато выяснилось не столь важное – что санитарка, под личиной которой Львовский проникал в лазарет, жива и находится в области, в частном доме под охраной.

– Мы не чудовища, что бы вы ни думали, – покривившись, выдал темный в ответ на недоумение тидусса. – Любая крайняя мера должна быть обоснованна. Необходимости в смерти девушки не было.

Туда уже была выслана группа захвата, но на прорыв Тандаджи не рассчитывал – по словам Львовского, охранники были мелкими сошками, которые о делах нанимателя ничего не знали.

Обожженный, регенерирующий на глазах заговорщик говорил неохотно, но все же говорил. В основном о том, что ради возвращения Жреца должны были погибнуть правители, удерживающие Туру в равновесии, и раз за разом повторял, что ни в коем случае нельзя закрывать порталы, пока бог не вернется.

– Разве ему не должно хватить и одного портала? – уточнял Тандаджи невозмутимо.

– Мы не знаем, через какой он войдет! – напряженно объяснял Львовский. – Вдруг закрытие придется как раз на тот момент, когда он будет в портале?

– Тогда почему он уже не вернулся, если вы утверждаете, что он сдвинулся с места? Разве расстояния для высших существ – помеха?

– Не знаю, – снова кривился темный. – Возможно, что-то ему мешает… может, боги Лортаха, или он чего-то ждет…

У Тандаджи от всех этих божественных дел ныл затылок. Он был человеком приземленным, верил, что боги сами способны разобраться в своих делах, а людям остается разбираться в своих, и не терпел преступников, прикрывающихся великой идеей. На его месте должен быть Игорь – он со своим религиозным опытом больше бы проникся, понял и, возможно, смог бы получить дополнительные сведения. Но у Стрелковского было полно своей работы, и с записью допроса он собирался ознакомиться позже. А также, если понадобится, пообщаться с задержанным.

Львовский говорил, часто замолкая из-за блоков, – а Тандаджи задавал вопросы, смотрел на реакцию, слушал и думал, что в голове задержанного содержится огромное количество нужной, просто необходимейшей информации, но ее не вытащить. Ни убеждением, ни пытками, и даже искусство правильно формулировать вопросы, чтобы получить ответ методом исключения, поможет мало. Даже если, к примеру, перечислить названия пиков Северных гор, чтобы по молчанию понять, в котором находится убежище, – темный может попросту специально промолчать, прикрывшись ментальным щитом от распознавания, а даже если скажет правду, поди обследуй сотни квадратных километров у подножия горы…

«В связи с общемировой важностью информации, известной задержанному, считаю необходимым обратиться к его императорскому величеству Хань Ши или его наследнику, чтобы они сняли блоки», – записал Тандаджи в отчете. Вряд ли это было реализуемо – по словам Тротта, императора Йеллоувиня темный мог выпить так же, как любого человека, – но других идей не было.

Тандаджи снова постучал ручкой о стол, поджал губы. Сейчас очень пригодился бы сам Тротт, которому не страшно было воздействие сородичей и который филигранно работал с ментальными блоками любой сложности. Но лорд Тротт лежал в бункере рядом с принцессой Алиной Рудлог и помогать начальнику разведуправления не спешил.

А вот и следующий пункт отчета. Состояние пятой принцессы.

Тандаджи поискал в организованном хаосе на столе нужную папку с бирюзовой лентой повышенной секретности и, безошибочно вытащив ее из стопки таких же папок, принялся читать. Из-за насыщенных событий последних двух дней он не успел ознакомиться с докладами из бункера Дорофеи.

И, как оказалось, зря. Потому что, когда начальник разведуправления дочитал последние строчки, лицо его закаменело еще больше, что означало крайнюю степень потрясения. Он медленно поднялся, взял корм и, подойдя к аквариуму, застыл с протянутой рукой, не обращая внимания на чуть ли не выпрыгивающих из воды рыбок и соображая, как лучше поступить, – ибо предсказать реакцию королевы и принца-консорта на эти новости было нетрудно. Слишком неожиданными они оказались… Помимо этого, студент, странным образом связанный с принцессой, почти повторил в своем отчете слова темного мага Константина Львовского: «Нельзя закрывать все порталы, потому что Алина и профессор Тротт могут вернуться только через них. И, как я понял, если порталов будет меньше, их силы не хватит, чтобы пропустить бога. Еще порталы с той стороны все размещены недалеко друг от друга, и возле них находятся огромные армии, поэтому пробиться на Туру будет практически нереально. Скажите, может, есть возможность расчистить дорогу? Я понимаю, что неизвестно, через какой портал они пойдут и где они сейчас, и что порталы с нашей стороны охраняются…»

– И ты даже не представляешь как, – пробормотал Тандаджи, в третий раз перечитывая доклад и понимая, что королева захочет выслушать друга сестры лично.

Он поднял трубку и набрал номер старшего группы охраны ее высочества Алины. И услышал в ответ, что Ситникова на месте нет.

Четери

Владыка Четерии, завершив дела и отпустив советников, подошел к окну. Солнце уже начало клониться к закату, но до сумерек было еще несколько часов. С реки Неру тек ветерок, и низко летали в небе чайки и ласточки, предсказывая к ночи дождь. Чет сам ощущал близкую грозу – и, не совладав с искушением, прыгнул в окно, разворачиваясь в дракона, и взмыл над белыми куполами и шпилями Тафии, подернутыми жарким маревом.

Он за несколько минут домчался до тяжелых свинцово-фиолетовых туч, которым до Города-на-реке было еще идти и идти, поднялся над ними, туда, где воздух был уже ледяным и насыщенным силой праотца-Инлия, завис на мгновения в кристальной тиши, раскинув крылья и зажмурившись, и с упоением нырнул в перекатывающиеся красноватыми и белыми сетками молний облака. Пусть молнии были вотчиной Красного Воина, никогда они не тронули бы дитя воды и воздуха. А скорость, раскаты грома и щекочущий ноздри озон помогли сосредоточиться, обдумать то, что не мог сложить он на земле.

Вторую ночь после полета в Йеллоувинь Чету снились пауки.

Море пауков, маленьких, с ноготок, в которое погружался он и не мог выплыть. Не страшны были им его клинки, и забирались они в уши и рот, царапали распахнутые глаза, хороня его под собой, не давая вдохнуть.

Мастер просыпался, глядел на спокойно спящую Светлану и думал о том, что же ему показано и зачем. Значит ли это, что ждут его тысячи противников, или то, что совладать он с ними не сможет?

Когда Четери вырвался из объятий грозы, в глаза ударило солнечным светом, ослепив золотым жарким сиянием. Постепенно оно отступило, и дракон увидел поднимающиеся над далекой Тафией тонкие багрово-синие облака, что обрамляли солнечный диск с двух сторон и были похожи на клинки, окунутые в кровь.

И тут же сложились в голове знаки последних дней. Пташки, устроившие драку у окна спальни. Зеркало, треснувшее знаком Воина, знаком войны и огня – шестиугольником с тремя волнистыми линиями наискосок. Слива, лопнувшая в руках и окрасившая пальцы в цвет крови…

Чету стало спокойно. Битва его была близко.

Опустившись за дворцом, Владыка обернулся, с удовольствием потянулся и направился в купальню. Светлана с родителями и охраной ушла в город, до ужина еще оставалось время, и не было никаких причин отказывать себе в удовольствии. А уж с нынешними непростыми обязанностями по управлению городом из удовольствий оставались утренние тренировки, близость с женой, полеты, вкусная еда и массаж.

Массажистка Люй Кан, сманенная у императора Хань Ши, к Четери приходила дважды в неделю, к вечеру, когда все дела были сделаны, и долго, усердно и умело перебирала Мастеру мышцы и кости. Женщиной она оказалась честной и прямой, без раболепства, что особо было мило драконьему сердцу, а уж Светлана, которой она ежедневно разминала ноги и поясницу, нахвалиться на нее не могла. Как и ее родители.

Люй Кан с сестрой и племянником из дворца съехали почти сразу после прибытия, облюбовав себе дом неподалеку. Сестра открыла лавочку лекарственных трав и снадобий, а массажистка самого Владыки, от клиентов не знающая отбоя, как и пророчил Четери, заневестилась: то и дело ухаживать за ней принимались видные женихи, звали замуж, осыпали подарками. Однако йеллоувинька, озадаченная и непривычная к вниманию, выбирать не торопилась.

– Все хороши, да по сердцу никого, – говорила она любопытной Светлане, сильно, но аккуратно проминая ее натруженные ступни. – Я лучше вам послужу, госпожа, мужа вашего так отблагодарю. Совсем другая жизнь ведь у нас здесь началась.

– А вы не скучаете по Пьентану? – интересовалась разморенная от удовольствия «госпожа».

– Родина всегда в сердце, – степенно и тщательно подбирая рудложские слова, отвечала Люй Кан, у которой предплечье было шире Светиной лодыжки. – Но не было нам на родине счастья. Хоть руки у меня все те же, и умение то же, и служила я не где-то, а в банях-отуро дворца императорского, и не бедствовали мы поэтому, однако же у нас отношение совсем другое. Девы знатные у нас к послушанию с детства приучены, к тому, что украшать собой дом должны и молчать. И придворные дамы такие же. Но как меж собой интригуют… ох, и могла бы я рассказать, но не буду. И к служанкам отношение такое же. Если красотой ты не наделена, то как и нет тебя. А здесь я есть. Благодаря мужу вашему, Владыке, да продлит Отец Гармонии его годы. Не верила я, что вспомнит меня, а вспомнил. Добрый у вас муж, госпожа, хороший.

Сейчас «добрый и хороший» лежал на теплом камне в купальне у широкого арочного окна, а широкая массажистка выкручивала его так, что он довольно стонал и покряхтывал, блаженно улыбаясь. Она каждый раз разминала его, как тесто, и мышцы становились крепче, эластичнее, и еще быстрее мог он двигаться и мощнее бить. Глаза Чета были полуприкрыты, и пусть от удовольствия мысли текли медленно, вяло, все равно отключиться от размышлений не выходило.

Вчера в полдень во дворец, как и было велено, пришел Вей Ши. Напился воды из фонтана, терпеливо дождался Чета и прошелся с ним по тенистым дорожкам парка. Мастер ставил ему руку, учил разными способами метать ножи – и с размахом от плеча, и одним движением пальцев, срезая фрукты с веток или не задевая в гуще ветвей ни листочка. А императорский внук в промежутках между бросками рассказывал то, что хотел услышать учитель.

– Немного могу сказать. – Вей Ши, вспоминая, изящно касался пальцами лба. Тяжелая серьга раскачивалась при ходьбе, и Четери с неудовольствием думал, что будет мешать она в бою, а затем, успокоенно – что это еще одна трудность, с которой ученику не лишним будет справиться. – Девочка говорила на языке Песков только одну фразу: «…слепец великий, равный богам, семя убитого знак тебе даст…» Я услышал эти слова после того, как в ее видениях показались мне исполины, которые сражались в небесах. Фигуры в тумане, выше гор, сияющие тени, словно в нашем театре теней, пяйяньги́.

– Опиши их, – попросил Четери, только что один за другим всадивший шесть узких ножей в порожек дальней беседки и не задевший ни одного дерева в апельсиновом саду, густо растущем между дорожкой и беседкой.

Вей прищурился, глядя на ножи учителя и качая в руке свое оружие.

– Мне показалось, что один из гигантов имел четыре руки, а второй был окутан пламенем. Еще у одного в руках видел копье со сверкающим острием, а четвертый держал плеть из вихрей. Были там и другие исполины, но видение оказалось коротким, да и тяжело смотреть на такую мощь, может размазать. Не знаю, Мастер, что это было: метафора сознания девочки Юноти, битва из будущего или картины из прошлого. И не знаю, связаны ли с этим видением слова о слепце. – Он поколебался и не удержался от любопытного: – Думаешь, о тебе она говорила?

– Бросай, – усмехнувшись, приказал Чет, и Вей, покачав на ладони тонкий и длинный нож, остановился, метнул его – и, задрав подбородок, разочарованно пошел поднимать. На зеленой траве под деревом лежал упавший ярко-оранжевый апельсин, но на него сыпались срезанные листья и ветки.

– Бросок правильный, но тебе не хватает силы в пальцах и гибкости в кисти, – отметил Чет, когда он вернулся. – Будешь отжиматься. И упражнения для запястья я тебе покажу. Но ты лучше это делаешь, чем я думал.

– Спасибо, Мастер, – коротко ответил Вей Ши, продолжая шагать рядом. Спина его была прямой, а лицо – спокойным, почти высокомерным, но Четери ощущал, как нетерпеливо ждет он похвалы или очередного урока, как жаждет показать, что он умеет.

– Меня, конечно, можно назвать слепцом, ибо я многого не вижу и многого не знаю, – проговорил воин-дракон задумчиво. – Но не равен я богу, хоть Красный и отметил меня, и оказал мне честь, позволив вступить с ним в бой. Вся жизнь Мастеров – служение искусству боя, стремление сравняться в искусстве с Вечным Воином. Однако – нет, куда мне себя с ним равнять. Эти же слова, покрутив, можно к кому угодно приложить: и к Владыке Владык Нории, и к феби Амфату. И ко мне. Значит, ждать нужно. И внимательно по сторонам смотреть. Бросай!

Вей метнул нож, и на этот раз апельсин упал мягко, почти неслышно. С ветки, кружась, слетело всего два листа, но наследник недовольно отвернулся.

– Тороплив ты очень, – строго сказал Четери. – Ты не результата жди, сможешь или нет, а так руку отрабатывай, чтобы всегда знал: точно сможешь. А это работа не одного года. Ты не похвалы моей жди – что тебе моя похвала? Ты знания о себе жди, что тебе умение это далось.

– Твоя похвала дороже тысяч слов других людей, – тихо ответил Вей Ши.

– А твое знание о себе должно быть прежде любых слов и дороже, – откликнулся Мастер. – Но ты придешь к этому, ученик. Теперь вот что скажи: дед твой говорил мне, что узрел меня мертвым, израненным.

– Да, и я это видел, – глухо подтвердил Вей.

– И я себя видел, – хмыкнул Четери. – Смотри, – он достал из-за пояса рисунок маленькой Рудлог, и Вей Ши, приняв его, начал невозмутимо разглядывать.

– Девочка хорошо рисует, – сказал он наконец, и на лице его на мгновение промелькнула улыбка. – Да, тут все так, Мастер.

– Все ли? – требовательно спросил дракон. – Не было ли какой-то еще детали, особенности, что здесь не отображена?

Наследник несколько минут смотрел на рисунок – Чет успел сходить за ножами к беседке и вернуться, а Вей Ши все стоял, прикрыв глаза и прижав ладонь к виску, и от него тянуло покоем и свежестью молодой травы.

– Я вспомнил, – проговорил он, поднимая янтарные глаза на учителя. – Волосы твои были отрезаны, как здесь, и, когда я чуть сместился, увидел тебя со спины. И мне показалось, что в них словно запутался рваный кусок сетки. Не знаю, поможет ли тебе.

– Все поможет, – отозвался Чет задумчиво, а наследник продолжал:

– Я и хотел бы больше увидеть, но потом девочка Юноти ушла прозрением в Тидусс, к пестрому храму Триединого, сложенному из камней, формой похожих на соты.

– О, я помню его, – усмехнулся Четери, веером вбивая ножи в землю у корней разных деревьев. – Там вокруг пасеки стоят, и духов разных роится тьма. Их медом подкармливают. Там и меня медом кормили. Вкуснее не пробовал. Говорил ли ты про это настоятелю Оджи? Он тидусс, ему понятнее должно быть.

– Говорил, – буркнул Вей Ши, – и слова на тидусском и он слышал, и я, много там сказано было, куда больше, чем на языке Песков, но непонятно ничего.

– Вспомнишь? – поинтересовался Чет.

Наследник снова остановился, прикрыв глаза – и снова потянуло от него покоем, ментальной силой потянуло, да такой, что Мастер улыбнулся, разглядывая сосредоточенное лицо ученика.

– Смерти смерть, – начал Вей, с паузами, словно прислушиваясь и повторяя за кем-то, – тысячи лет, ворон в клетке…

Он несколько раз полностью повторил длинный стих маленькой провидицы, затем открыл вновь поменявшие цвет глаза и вопросительно посмотрел на Чета.

– Понимать бы, кому помолиться, – покачал головой Мастер. – Триединому?

– Настоятель Оджи сказал, что напишет в тот храм, – сказал Вей Ши. – В предсказаниях всегда так. Особенно вербализован-ных. Неопределенно. Зато когда сбывается, сразу все понятно становится.

– Лучше бы понятнее становилось до того, – засмеялся Четери. – Бросай, Вей!

– …Мастер, – проговорил наследник хмуро, когда снова вернулся с ножами. – Скажи мне, как решить, где правильный поступок, а где нет? Есть правила, есть приказы старших мужчин семьи… трактаты о достойном, стихи о красоте души. Но как выбрать, когда есть несколько решений, и как наследник Вей Ши я должен поступить одним образом, а как воин – другим…

Четери, прекрасно поняв, к чему клонит ученик, подхватил вихрем пару срезанных апельсинов – они ткнулись ему в ладони, и дракон, протянув один Вею, уселся прямо на траву, скрестив ноги, и принялся чистить свой плод. Юный тигр остался стоять, напряженно ожидая ответа.

– Мы все одновременно много кем являемся, – мягко сказал Четери, закинув в рот терпко-сладкую дольку и с удовольствием глотая сок. – Я Мастер, я Владыка, я муж, я друг, я учитель и ученик, и это далеко не все. Нужно просто понять, кто ты на самом деле, кто прежде всего. Какова твоя глубинная суть, Вей Ши. Что для тебя важнее.

– Как это понять, Мастер? – пробормотал наследник йеллоувиньского престола.

– Все просто, – усмехнулся Чет. – Мысленно убирай из своей жизни то, что дорого тебе. Трон, искусство боя, родных, учителей, друзей. То, от чего ты не сможешь отказаться ради другого, и есть твоя глубинная суть, Вей Ши.

– А в чем твоя суть, учитель? – после долгой паузы спросил Вей. – Ты… прежде всего… муж, да?

Четери покачал головой.

– Я прежде всего воин, Вей Ши. А кто ты – только ты сам можешь дать ответ.

Массажистка Люй Кан больно разминала дракону шею, а он, почти засыпая, продолжал крутить в голове разговор с учеником, с удовольствием ощущая на разгоряченном теле легкий ветерок и эхом повторяя запомнившиеся слова маленькой Рудлог.

«Семя убитого знак тебе даст… семя убитого знак тебе даст…»

Раздался звук, словно задребезжал жестяной лист, ахнула Люй Кан, остановившись, и Четери неохотно открыл глаза. И увидел, как прямо под белыми высокими сводами купальни, в пару́ от горячих чаш с водой наливается ртутью поверхность Зеркала, и оттуда один за другим выходят неожиданные и немного удивленные открывшейся картиной гости, одетые в военную форму Рудлога.

– А я уж думал Светлану спрашивать, не хочет ли она мне что-то важное сказать, – с улыбкой проговорил Владыка, принимая из рук массажистки полотенце и обтирая разгоряченное тело. – Здравствуй, молодой Лаурас, семя Лаураса. Люй Кан, ты можешь идти.

– Пойду, но вы не делайте резких движений, господин, – спокойно сказала йеллоувинька, накидывая на него сухой и плотный халат. Кинула взгляд на бледных гостей: молодого, огромного, и постарше, более изящного, за спинами которых таяло Зеркало. – А не нужна ли помощь?

– Молока попроси принести, – кивнул Четери, разглядывая пошатывающегося Матвея, который был, наверное, белее, чем сам дракон. – Не помешает, верно?

– Верно, – подтвердил старший из гостей. Он выглядел пободрее, только на лбу и висках выступили капли пота. Протянул дракону руку, и тот, уже знакомый с этой традицией, пожал ее. – Рад познакомиться, Владыка. Меня зовут Александр Свидерский, я преподаватель Матвея и друг лорда Тротта. Наслышан о вас.

– Ученик мой болтал? – с удивлением проговорил Чет, переворачивая ладонь Алекса и разглядывая ее.

– Мартин, – пояснил Свидерский.

– Знаю его, – усмехнулся Владыка, отпустив руку гостя. – И волшебницу Викторию знаю. Хорошие у моего ученика друзья, сильные. А я и гадаю, кто ты. Ни капли божественной крови, а аура мощнейшая, яркая. И стать бойца.

Он повернулся к Матвею. Тот, с закрытыми глазами прислонившись к резной стене с золотым орнаментом, обхватил голову руками и простонал с таким выражением на лице, будто его сейчас вырвет:

– Молока бы хорошо… Я уже думал, не удержим Зеркало, Александр Данилович…

– Ты отлично отработал, Ситников, – отозвался Свидерский, оглядывая купальню, похожую на музей: глубокие чаши с водой, резные стены, роскошные мозаики до купольного потолка, изображающие сценки с драконами и морскими жителями. Помял пальцами виски. – Очень уверенно. Резерв у тебя определенно вырос. Я в твоем возрасте был слабее.

– Ну, раз вы говорите… – пробурчал семикурсник, сползая по стенке вниз на корточки и опуская голову. – Но что ж тогда так плохо-то?

– Потому что пространство разбалансировано, – продолжил мини-лекцию Александр. – Ты, считай, не прямо шел, а словно на карусели покатался, и все это одновременно пришлось стабилизировать и контролировать. Я за последние недели привык, а тебе внове. – Он взглянул в окно, на закатное небо, а затем, вопросительно, на Чета: – Здесь какая разница со временем в Иоаннесбурге? Часов шесть? У нас сейчас два часа дня.

– Около того, – согласился Владыка, наскоро переплетающий косу, растрепавшуюся за время массажа.

– Чем дальше расстояние, тем тяжелее, – заключил Алекс. – Через час-полтора пройдет, Ситников.

– Если не помру, – мрачно констатировал Матвей, так и оставаясь на корточках и не открывая глаз. Только голову откинул на белую стену, почти сливаясь с ней цветом. – Боги… у меня такого даже в худшее похмелье не было!

– Поплакал, и хватит, – усмехнулся Чет, подходя к нему. Ситников, открыв глаза, попытался встать, и дракон удержал его, нажав на плечо. – Не двигайся.

Он положил руку Матвею на влажный лоб, снимая боль и подкачивая виту, – и отступил. Семикурсник, с облегчением выдохнув, поднялся. Сфокусировал взгляд на хозяине Тафии и с неловкостью улыбнулся, повел широченными плечами.

– Спасибо.

Мастер без слов кивнул, обратился к Александру:

– А тебе нужна помощь, друг моего ученика?

– Я уже сам справился, – откликнулся Свидерский, действительно порозовевший. – Благодарю, Владыка.

Четери еще раз взглянул на Матвея.

– Надо тебе воздухом подышать, координацию восстановить. Нет ничего лучше неспешной прогулки. Здесь в пятидесяти шагах есть беседка с источником. Туда принесут и молоко, и пищу, подкрепиться. Пойдем.

– Извините за вторжение, Четери. Это я попросил Александра Даниловича помочь выстроить к вам Зеркало, – басил Ситников, пока они шли от купальни к беседке. – Один я не сумел бы, а благодаря его силе удалось проложить к вам сдвоенный переход. Я строил, а он резерв в меня вливал, – пояснил он Владыке, недоуменно сдвинувшему брови.

– Ты знаешь, что я в любое время рад тебе, – проговорил Четери. – А сейчас ты тем более вовремя.

– Вы меня ждали? – удивленно спросил Матвей.

– Ждал, – улыбнулся Мастер. – А тебя ли, сейчас узнаю. Не просто же так ты меня навестить решил и столько силы потратил.

Свидерский молчал, то оглядываясь на огромный дворец, оставшийся за спиной, то рассматривая зеленый парк, по которому они шли.

– Да… сейчас… – Ситников, словно собираясь с мыслями, потер лоб. – А мамка с Машкой тут?

– В городе со Светланой и ее родителями, – ответил Четери. – На ужине увидитесь. – Он ступил под своды шестиугольной беседки, в одном из углов которой в мраморной чаше бил источник, вытекая по резной канавке в каменном полу в парк, по направлению к озерцу, скрытому апельсиновыми деревьями. – А вот и место для разговора.

– До ужина мы уже уйдем, – вздохнул Матвей, опускаясь на одну из скамей, что полукругом стояли у большого стола, на который падали лучи закатного солнца. – Александру Даниловичу надолго отлучаться нельзя, да и меня на час отпустили. Я… я пришел поговорить о лорде Тротте, Четери.

– Он вернулся? – без удивления поинтересовался дракон, тоже расположившись на скамье рядом с Александром. – Ты в Поворот года говорил мне, что видел его в Нижнем мире глазами девочки, да и Нории подтвердил, что он за ней ушел. Получилось ли у него вернуть ее?

– Нет и нет, – тяжело проговорил Ситников. – Поэтому я и решил поговорить с вами. И Александра Даниловича уговорил попробовать. Я с тех пор постоянно вижу их во сне… много уже увидел. Для начала, они не могут просто так вернуться… И еще они нашли там бога…

В беседку один за другим вплыли слуги – с позолоченными подносами, одетые в расшитые орнаментом белые рубахи до пят: расставили на столе несколько запотевших оранжевых кувшинов с молоком, синие пузатые фарфоровые чайники с чаем, разноцветные плошки-чашки, блюда со сладкими лепешками. Матвей тут же схватил один из кувшинов и, то и дело отвлекаясь на молоко, начал рассказ – о пути Тротта и Алины, о том, как их чуть не поймали, как нашли они долину Черного и что произошло там.

Свидерский тоже пил молоко – но неспешно, слушая с интересом, хотя все это уже слышал, когда навещал Матвея в монастыре и потом на хуторе Дорофеи Ивановны. А Мастер слушал и улыбался, чувствуя, как на коже знакомым предчувствием славных битв холодеют линии ауры. На известии, что ученику пришлось взять пятую Рудлог в жены, Четери хохотнул и похлопал себя ладонью по бедру. Александр понимающе усмехнулся, а Матвей угрюмо покосился на них обоих.

– И вы пришли просить меня помочь им дойти до порталов и пройти через них, – уточнил дракон, когда Матвей закончил.

– Угу, – пробормотал Ситников, с надеждой глядя на Владыку.

– Честно говоря, я скептически отнесся к этой идее, – вступил в разговор Свидерский. – Я считаю ее безумием. Но на кон поставлено не только возвращение моего друга и принцессы, но и возвращение бога, и будущее Туры. Мир в таком положении, что я не имел права отмахнуться. Тем более что меня очень впечатлили рассказы Мартина о ваших умениях. А как о вас отзывался Матвей! Надеюсь, они не преувеличивают?

– Вряд ли, – без ложной скромности откликнулся Чет. – И что вы придумали?

– Смотрите, Владыка. – Александр достал из нагрудного кармана военной рубашки сложенную карту. – Портал на Севере королева закрыла. Но вот тут, – он расстелил карту на столе и ткнул пальцем в кружок на юге Рудлога, километрах в пятистах от Мило-кардер, – есть еще один, у города Мальва. Он ближе всего к Пескам. Там идут бои, я в течение недели планировал переместить отряды боевых магов с севера туда, после того как закончим зачистку у столицы. У этого портала, по данным разведки, оставлено много охраны, но все-таки основные силы противника оттянуты к границе с Дармонширом, – он провел пальцем по границе, – там сейчас рудложская армия взяла в клещи противника и пытается переломить ему хребет. Мы можем набрать команду. Отряд опытных, закаленных бойцов человек на пятьдесят с огнестрельным оружием, взрывчаткой. Возможно, если я объединюсь с Алмазом Григорьевичем, у нас получится на короткое время расчистить проход до портала и сдержать инсектоидов, пока вы с отрядом будете идти к нему. Если получится призвать на помощь кого-то из старшей когорты – а они все сейчас оставили дела и усилили армии своих стран, – то пока они с Дедом будут держать проход до портала, я смогу пройти с вами внутрь и постараться на резерве расчистить дорогу с той стороны, а потом попробовать вернуться обратно на Туру.

– И я хочу пойти, – проговорил Матвей угрюмо и снова глотнул молока. – Вы сами говорите, что у меня вырос резерв. И вы же видели на практике с ототонами, что меня непросто убить. Это, наверное, тоже из-за привязки?

– Это из-за того, что твоего предка поили кровью Рудлогов, – проговорил Четери. – Но ты не пойдешь. Ты единственный, кто имеет связь с Нижним миром, и должен оставаться здесь, чтобы видеть происходящее и понимать, удалось мне их найти или нет, где мы находимся, как скоро дойдем до врат.

– Так вы согласны? – уточнил Александр с удивлением. – Мне собирать отряд?

Владыка покачал головой.

– Не нужно. Твой резерв и умения пригодятся на Туре, а оружие и пули рано или поздно закончатся, и люди окажутся для меня балластом. Я пойду один.

Свидерский некоторое время с сомнением смотрел на него.

– Владыка, – проговорил он наконец. – Я не знаю… не видел вас в бою. Возможно, я чего-то не понимаю. Но одному человеку пройти там невозможно. Там и армия-то подобраться пока не смогла.

– Один легко пройдет там, где поляжет отряд, – напомнил Четери, и Александр неохотно кивнул. И тут же снова возразил:

– Но мы не знаем, где их искать в Нижнем мире. Пятьдесят опытных бойцов смогут прочесывать область вокруг порталов, не попадаясь на глаза врагам, и надеяться, что рано или поздно наткнутся на Макса и принцессу Алину.

– И в этом нет нужды, – легко ответил Чет. – Твой друг – мой ученик. Между Мастером и учениками существует связь. Я способен найти любого из них.

– Будет ли она работать в другом мире? – произнес Алекс. – Там нет наших стихийных потоков.

– Это не магическая связь, как эти ваши сигнальные нити. – Четери ткнул в свое запястье, где светилась тонкая полупрозрачная сигналка Макса. – Это связь душ. Она не может не работать.

Обсуждение продолжалось долго – Чет еще несколько раз уточнял у Матвея детали услышанного в долине Черного, Свидерский неохотно, но соглашался попробовать вариант с проходом единственного спасателя – дракона, – и лепешки все уже были съедены, и молоко выпито, и положенный час прошел. Почти все обговорили уже – когда Четери вдруг замолчал и повернул голову к дворцу. И встал.

У выхода из купальни стояла Света. Она только что появилась там, разглядела в беседке мужа и Матвея, неуверенно улыбнулась и вдруг застыла, бессильно уронив руки на живот.

– Раз мы все решили, будем прощаться, – произнес Владыка и хлопнул Ситникова по плечу. – Родные твои уже вернулись. Поговори с матерью и возвращайся на место службы. Если будешь еще заходить сюда, не утаивай от Светы, что́ со мной. – Он перевел взгляд на Свидерского. – И ты прощай, Александр, друг Макса. Я ночью долечу до портала и пройду в него. Если удастся мне найти ученика и принцессу, Матвей тебе скажет.

– А если нет? – хмуро поинтересовался Алекс.

– Жди две недели, – ответил Четери. – Раз им идти до врат десять дней, то я должен их раньше найти. Если за две недели не увидит меня Матвей рядом с ними, значит, не по зубам мне тот мир оказался. Будешь поступать тогда, как хотел.

Александр кивнул, складывая карту, и протянул ее Чету.

– Я не верю, что вам это по силам, – сказал он, морщась. – Но желаю удачи.

– Главное, чтобы жена в меня верила, – хохотнул Владыка, пряча карту за пояс, и направился к супруге, которая так и стояла молча, глядя в его сторону. А Матвей, издалека помахав Светлане, направился в сопровождении Александра в обход дворца, к покоям родных Ситникова.

– Опять соленую воду льешь? – спросил Четери ворчливо, обнимая Свету. Щеки ее были мокрыми, глаза – красными.

– Уходишь? – прошептала Светлана дрожащим голосом, вжимаясь лицом в его плечо. Большой уже живот не позволял прижаться, как надо, и сын внутри дергал ножками, пиная мать куда-то под сердце.

– Как ты проницательна, женщина, – сказал Четери, с нежностью целуя ее в висок. – Все ты чувствуешь. Все знаешь.

– Не уходи, – попросила она едва слышно и снова заплакала, вытирая слезы о его рубаху. – Не уходи! Как я без тебя, Чет?

– Я уйду в ночь, – проговорил он строго, гладя ее по распаренной от жары спине. – Это решено. Поплачь сейчас, со мной, Света, и успокойся, затем я слетаю в храм и вернусь, чтобы собраться и отдать нужные приказы. И тогда ты проводишь меня так, чтобы я уносил не горечь твоих слез, а сладость твоих поцелуев. Хорошо?

Она мотала головой, заглядывала ему в глаза, плакала навзрыд – а Четери терпеливо поддерживал ее, пока она не стала успокаиваться.

– Ты не останешься одна, – говорил он уверенно. – Все драконы Тафии готовы прийти к тебе на помощь, и всегда ты можешь обратиться к Ле́ри – он все исполнит, что попросишь. И Нории не оставит тебя без внимания и помощи. Я должен вернуться до рождения сына, но даже если нет – здесь твои родители, родные, и врачи рядом, и крылатый Лери – сильный виталист, он поможет тебе. К тебе даже будет заходить Вей Ши, и ты сможешь кормить его столько, сколько пожелаешь.

Света через силу улыбнулась и закрыла глаза.

– Тебе остается только ждать меня, женщина. Просто жди, Света. Мне легче будет возвращаться, зная, что ты ждешь меня.

– Я не могу найти ни одной причины, почему должна смириться с тем, что ты уходишь, – срывающимся голосом произнесла она, глядя ему в лицо, некрасиво, беспомощно кривя рот и шмыгая красным носом. Щеки ее были в пятнах. – Назови мне эту причину, Чет.

– Это разумный подход, – ответил он, улыбаясь и убирая с ее лица прилипшие волосы. – Если я сейчас не уйду, Света, то пройдет несколько месяцев, и не станет ни мира, каким мы его знаем, ни Тафии, ни нас с тобой. Помнишь Алину, подругу Матвея? И моего ученика? Я должен помочь им, иначе они погибнут. А они должны помочь не погибнуть Туре.

Светлана замерла, вглядываясь в него. Слезы еще текли, и всхлипывать она продолжала – но без надрыва, уже смиряясь и отпуская, потому что все то, что должно было изливаться сейчас потоком, она выплакала за прошлые недели, ожидая этого часа.

И она отстранилась, опустив голову.

– Лети в храм, – проговорила она тихо. – И возвращайся поскорее, Четери. Я не могу не отпустить тебя, но я хочу провести с тобой оставшееся время.

Чет, в теплых сумерках опустившись у обители Триединого, попросил одного из послушников, помогающих прихожанам на входе, найти в городе Вей Ши. Сам же дракон под белыми сводами прошел во внутренний двор, к храму, окруженному вишневыми деревьями. Храм был заполнен народом. Шла вечерняя служба – настоятель Оджи со священниками читали молитвы, сильно пахло ароматическими маслами, поблескивали кусочки слюды в мозаиках, изображающих богов, и в глазах статуи Триединого.

Чет, терпеливо дождавшись окончания службы, принял благословение от настоятеля и, отведя его в сторону от расходящихся прихожан, рассказал, на чьей могиле стоит ныне Медовый храм Триединого и кто сейчас в другом мире движется к Туре. И предложил послать вслед за первым письмом дракона со вторым. Ибо дело срочное.

Смуглый тидусс, выслушав Владыку, побледнел – видимо, как и Чет, сложил в голове слова маленькой пророчицы и новую информацию. Не усомнившись и не спрашивая, откуда Владыке все это известно, пообещал не просто отправить письмо, а самому слетать на родину, в Медовый храм, чтобы убедить братьев немедленно приступить к молитвенному бдению в честь Черного Жреца.

Когда Четери попрощался и вышел из обители, на скамейке у входа его ждал Вей Ши. Лицо его было невозмутимым, но чуть частящее дыхание, краска на щеках и влажный лоб показывали, что совсем недавно он бежал по улицам Города-на-реке и боялся не успеть.

– Сегодня я ухожу. Надолго, – сказал Чет, присаживаясь рядом с ним и глядя на величественную, сизо-фиолетовую, утопающую в сумерках Тафию. – Заходи к Свете каждый день. Если что попросит, выполни.

– Ты мне как второй отец, Мастер, – тихо проговорил Вей Ши, – я и без твоего приказа не оставлю твою жену без помощи и защиты. Она добра ко мне, и, раз дорога тебе, я буду о ней заботиться, как о матери. Но ты должен знать, что и я думаю уйти.

Четери весело покосился на него.

– Я и так это знаю, Вей Ши.

– Запретишь мне? – напряженно поинтересовался ученик.

Чет покачал головой.

– Нет, молодой тигр, я не давлю ростки, стремящиеся к солнцу. Слишком просто жить, когда запрещают или разрешают, когда решают за нас. Ученичество – это работа не только тела, но и разума и души. Это умение выбирать – а как ты научишься делать выбор, если я буду решать за тебя? Послушание вредно без осознания. Ты решил когда-то, что ученичество у меня тебе важнее, чем гордость, – способен решить, что важнее, и сейчас. И нести ответственность за свое решение, каким бы оно ни было.

Небо за их спинами совсем потемнело, а впереди багрово-желтый закат над великой Неру горел на полнеба, словно каленое железо опускалось в воду. Слева, на одном из холмов, светил огнями дворец. Чета ждала там Светлана, и он словно воочию увидел, как стоит она у окна, выглядывая его, и смотрит на темнеющее небо, что отсчитывает время до его отлета.

– Уходя, не нужно оставлять дела незавершенными, поэтому я пришел к тебе, – продолжил Владыка. – Если не вернусь и не помогу вернуться тому, за кем иду, ты останешься единственным, кого я учил. Тогда, как закончится война, пойдешь к храму Красного и попросишь учить тебя, как учил он первого из Мастеров. И потом, прежде чем взойти на трон, передашь умение ученикам. И моему сыну, если рука его будет крепкой. Линия Мастеров клинков не должна прерываться, Вей Ши.

Наследник склонил голову, принимая обет.

– А если и я погибну? – неохотно спросил он.

– Я оставлю в камне ворот дворца два клинка, – проговорил Владыка, мечтательно улыбаясь. – Не оскудею. Заговорю обрядом, которому научил меня мой Мастер, будут на них надписи, что доставшему делать дальше. Любой сможет попробовать вытащить их, а осилит – сильнейший. Станут они тогда частями его ауры, и будет он знать, что надо просить у Воина уроков. А если я вернусь, то сам продолжу учить тебя и других учеников, но клинки во вратах оставлю: тот, кто вытащит их, сможет тоже стать моим учеником.

– Я в детстве слышал такие сказки, – кивнул Вей Ши невозмутимо. Но глаза его светились почти детским любопытством.

– Нет ничего более реального, чем сказки, – усмехнулся Четери и встал. – Пора мне, молодой Ши.

На обратном пути он опустился у врат дворца. Вырезал одним из лезвий надпись на камне слева от кованых створок и, прошептав короткий заговор, крест-накрест воткнул под нее клинки. Засветились они в темноте, погружаясь, и погасли – только рукоятки и остались налитыми голубоватым сиянием. Четери подергал их, довольно хмыкнул – все сработало как надо, теперь и он сам не сможет достать их, только тот, кто достоин стать его учеником. А затем пошел к Светлане.

Она действительно ждала его у окна, уставшая, с печальными глазами, поникшая – и Чет вместе с ней еще заглянул к ее родителям, чтобы коротко попрощаться.

– Эх, – крякнул разволновавшийся Иван Ильич, выслушав собравшегося на войну зятя, – так это, ты хоть винцом бы новость смягчил! Тяжело насухо-то, может… – он осекся под выразительным взглядом жены.

– Оставляешь Свету одну, – сурово сказала Тамара Алексеевна. – А ей рожать меньше чем через два месяца. Не подождут подвиги-то твои?

– Мам! – дрожащим голосом вступилась Светлана.

– Не подождут, матушка, – кротко сказал Чет, которому прощания эти были тягостны, но обязательны из почтения к родителям. Мама Светы, несколько секунд посверлив его взглядом, вздохнула, поманила к себе, заставила склониться и поцеловала в лоб.

– Пусть тебе помогут боги, – сказала она и взволнованно всхлипнула. – Ты только вернись. Света с тобой счастлива, и, хоть я сначала была против, ты мне доказал, что не нужно ей лучшего мужа, Четери. Ты хороший человек, и мы с Ваней тебя полюбили как родного.

– Да-а, – подтвердил Иван Ильич, потер костяшками пальцев покрасневшие глаза, посмотрел на жену, на Свету, едва удерживающуюся от рыданий, и посоветовал дракону: – Ты иди, иди. Иначе тут такой слезоразлив сейчас начнется, что ты и за неделю не улетишь.

Четери хмыкнул, от души пожал понятливому Светиному папе руку и увел жену в их покои.

Светлана не плакала, как и просил он, – обняла его в спальне, постояла, греясь в руках, и отпустила. Села на край постели, слушая пение вечерних птиц, вдыхая привычный запах цветов и глядя, как роется муж в большом сундуке. Наконец Чет выпрямился, держа в руках две фляги.

– Вот что возьму. Набери мне воды из колодца, что в часовне Богини, – попросил он, – своей рукой. Будет мне благословением твоим и благословением Матери в чужой земле.

– А больше ты ничего брать не будешь? – встревожилась Светлана, прижимая фляги к груди.

– У меня есть оружие, – ответил Четери, доставая из сундука и простой нож в ножнах, – остальное я добуду.

Она медленно, ковыляя, словно пытаясь отсрочить неизбежное, отправилась по коридорам дворца к неприметной двери, ведущей к маленькой часовне Синей. Когда она вернулась и подала Чету фляги, холодные от ледяной воды, он прикрепил их к поясу, привлек жену к себе и поцеловал в висок.

– Мне страшнее всего то, что я не смогу получать от тебя весточек, – проговорила Светлана глухо. – Неизвестность страшна, Чет.

– Возможно, у Матвея получится передать тебе весть, – ответил дракон, глядя за окно – туда, где тонкая закатная полоса уже стремительно гасла, уступая ночи. – Но если не выйдет, есть еще способы, женщина.

– Какие? – Она поцеловала его, вопросительно заглянула в глаза.

– Будут знаки, – проговорил он. – Рано или поздно поймешь, что они говорят тебе. А если не разберешься, сходи в часовню, шепни вопрос Матушке-Воде. Она тебя любит, может, покажет что, Света.

Она еще коснулась его губ, и еще – и, чувствуя слабость и опустошение, отступила сама, потому что ощущала уже, как не терпится ему лететь.

– Я буду ждать тебя, – сказала она тяжело. – У тебя все получится, Чет. Тебя никто не способен победить.

– Пусть богиня говорит сейчас твоими устами, женщина, – сказал он тихо и нежно. Все же притянул ее к себе, поцеловал еще раз – крепко, захватнически, словно выпивая и горечь, и боль, словно и не улетал сейчас, а собирался заняться жаркой, нетерпеливой любовью. А оторвавшись, посмотрел на нее вишневыми глазами, сделал к окну несколько шагов и выпрыгнул в него, сразу разворачиваясь в дракона и стрелой устремляясь в небо.

Закат догорел, и на Тафию опустилась ночь. Но Четери знал, что Света все равно будет стоять у окна и смотреть ему вслед, пока хватит сил.

Поднявшись над Песками, он послал Зов Нории. Владыка Владык откликнулся тут же, и Чет по-военному кратко передал ему, что поведал Матвей.

«Мое время пришло, Нори-эн. Не зря я ждал. Я лечу к вратам в иной мир».

«Да, – задумчиво отозвался друг, – если кому и под силу вывести их, то только тебе, Мастер. Мы сейчас в Теранови. Ангелина пожелала пообщаться с родными. Сейчас второй раз за день с королевой Рудлога говорит. Не хочешь залететь по пути и сам все рассказать?»

«Нет. Еще одного прощания я не переживу. Да и разве ты не знаешь свою жену? Она тут же возжелает полететь со мной спасать свою сестру».

«Твоя правда, Чет, – мягко усмехнулся Нории. – Я все скажу ей сам. А ты лети с легким сердцем. Я позабочусь и о Тафии, и о Светлане. Пусть Мать-Вода и Отец-Воздух и в том мире не оставят тебя, друг».

Через пару часов полета Четери поохотился в горах на сонных баранов, наевшись до осоловелости и впрок, укрылся невидимостью и, избегая редких «стрекоз» в воздухе, полетел к видимому издали сияющему порталу. По пути он с хищным любопытством разглядывал инсектоидов, сразу отмечая в их броне места, уязвимые и для клинков, и для боя вручную, и для драконьих зубов. Но не рисковал – не сближался, хотя твари вызвали у него лишь ухмылку: несмотря на грозный вид, они были вполне победимы. Чет спокойно долетел до светящегося волшебным цветком перехода, окруженного массой войск, и принялся лавировать меж «стрекоз» – все же из-за количества наземных инсектоидов сложно было бы пробивать сюда проход по земле, да и в воздухе, несмотря на ночь, живности было достаточно.

«Стрекозы», словно ощущая что-то в темноте, начали под недоуменные окрики всадников и визг забеспокоившихся внизу огромных «муравьев» кружиться сильнее, а Чет, зависнув метрах в пятидесяти над порталом, подождал, пока под брюхом пронесется очередная иномирянская тварь, и рухнул вниз, у самой дымки замедляясь и оборачиваясь человеком.

Над равниной у трех вулканов на той стороне перехода занимался рассвет, и армии, расположившиеся у порталов, еще спали – только патрули бродили вокруг да пробудившиеся уже инсектоиды то и дело наполняли воздух визгом. Если бы стало известно, что со стороны иного мира противник пробил оборону и собирается пройти сюда, мигом загудели бы рога, висевшие на поясах наемников-дозорных, и отряды отработанно поднялись бы в бой, ибо генералом здесь был не уступавший прославленному Ренх-сату в жесткости Тмир-ван. Но пока команды сохранять круглосуточную готовность не было, армии ждали подкрепления, обещанного богами, и спокойно спали под стальным светлеющим небом.

Под это небо из дымки, закрывающей портал, вышел высокий бледный человек с красными волосами, заплетенными в косу. Был он безоружен, бос, одет в простую белую рубаху с синим орнаментом, каких не вышивали на Лортахе, и свободные темные штаны, завязанные под коленями тесемками, а на талии – широким поясом.

Дозорные, увидев его, остановились, снимая арбалеты, окрикнули: кто таков? Раб или пленный?

Человек, не отвечая, огляделся, улыбнулся хищно, поднял лицо к стальному небу с двумя тускнеющими лунами – и глаза его засияли восторгом.

– Стреляйте! – раздраженно приказал старший из патрульных… но не успели свистнуть стрелы, как человек засмеялся, неуловимо быстро взмыл в воздух, переворачиваясь в нем, – наемник только успел рассмотреть, как в руках пришельца проявляются странные изогнутые клинки, – и загудел рассекаемый воздух, и красные от крови лезвия были последним, что лорташец увидел в жизни.

Человек, вышедший из портала, не останавливаясь, быстро и легко побежал к далекому лесу сквозь спящий лагерь, на ходу безжалостно расправляясь с пытающимися остановить его людьми и инсектоидами. Лагерь от криков и визга пробуждался; вышел из шатра и пожилой, угрюмый генерал Тмир-ван – его разбудили, доложив о происходящем. Он резко отдал приказ испуганным подчиненным поймать красноволосого колдуна, да и сам, прыгнув на спину раньяра, устремился в погоню.

Видел он издалека, как понеслась за человеком, оставляющим за собой мертвую кровавую полосу и почти добежавшим до леса, стая стрекоз со всадниками, а за ними, отставая, – с сотню охонгов. Вот нагнали беглеца крылатые раньяры: рванулся вниз первый, второй – и начали они падать, словно пришелец одним прикосновением лишал их жизни.

Изумленный Тмир-ван в сопровождении военачальников подлетел ближе. До леса красноволосому оставалось еще шагов пятьсот, и он быстро сокращал расстояние, то и дело птицей взмывая в воздух, уклоняясь от атакущих раньяров – и один за другим продолжали падать они на землю.

– Стрелами его! – рявкнул генерал, и по цепочке передали этот приказ нагоняющим колдуна всадникам. Окружили его, полетели стрелы – но он, словно заколдованный, крутился вокруг своей оси так, что не видно было его, только смазанные полосы клинков, и бежал дальше, невредимый, продолжая отбивать стрелы, уничтожать раньяров и наконец-то нагнавших его охонгов.

За спиной генерала к лесу шли еще несколько сотен охонгов с наемниками, а красноволосый уже был почти у леса, и на нем не было ни раны – а за ним лежали, стонали, шевелились десятки раненых и убитых инсектоидов и людей.

Перед тем как зайти в лес, человек обернулся. Оглядел стену охонгов, надвигающихся на него, засмеялся и нырнул в тень крон.

За ним было отправлено в погоню три сотни охонгов со всадниками – с сетями, с арбалетами, – но к ночи не вернулся никто. Потом их всех нашли мертвыми. Прочнейшие сети были изрезаны, словно сделанные из пуха, а хитин инсектоидов рассечен страшными ударами не только по сочленениям, но и там, где был толще всего.

Генерал Тмир-ван был бойцом опытным и не поддавался эмоциям. Поэтому, выслушав тех, кого отправили на поиски погибших, он понял: посылая людей в погоню, он будет терять их. Приказал выставить вокруг всех межмировых врат, расположенных меньше чем в полудне ходьбы друг от друга, несколько колец обороны, ибо даже колдун не способен справиться с сотнями раньяров, тысячами воинов и тысячами стрел. И велел отправить патрули в окружающие равнину леса с обязательной перекличкой пять раз в день – заодно и дело для скучающих наемников, а если пропадет кто, будет время подготовиться к появлению колдуна.

Всего за сутки по десяткам тысяч человек, ожидающих своего череда у порталов, разлетелись слухи. Говорили, что был это колдун или вовсе мертвый дух; во время боя смеялся он, как безумный, а двигался так быстро, что раньяры на его фоне казались неспешными слизняками. Народное творчество везде развивается стихийно – и вот уже вечерами стали рассказывать, что пришел он на Лортах то ли за рабыней, которую похитили у него в другом мире, то ли за братом или сыном – и не успокоится и будет убивать, пока не найдет ее или его. Панику вызывали подобные слухи и разговоры, началось дезертирство – и генерал Тмир-ван только плетьми выдумщикам и публичным скармливанием беглецов охонгам смог вернуть в армии порядок.

Но оставлять такого врага за спиной было глупо, и он сразу же написал письмо императору Итхир-Касу с просьбой обратиться к богам, чтобы волей и силой своей они помогли найти пришельца, ибо был он опасен, простым воинам как колдун неподвластен – только богам можно было убить его.

Раньяр через несколько дней принес ответ с приказом искать колдуна самостоятельно. Богам найти чужака на своей земле не удалось.

Василина

Последнее перед обедом совещание завершилось, и ее величество потрапезничала в узком семейном кругу – с мужем и детьми. Затем Мартину и сыновей, которым в честь возвращения матери разрешили не посещать дворцовый детский сад, родители отвели в детскую.

Василина посидела в кресле, то и дело обнимая подбегающих мальчишек и протягивая руки только-только начавшей ходить дочке. После долгого отсутствия вдруг стало очевидно, что волосы у сыновей, светло-русых с рождения, выбеливаются – сейчас у старшего оттенок уже почти сравнялся с ее собственным. Будто снятие личины с нее отразилось и на них.

Огнедух Ясница не показывался: принцы и принцесса так заиграли его с утра, что он ретировался в камин и не реагировал на периодические зазывания мальчишек.

Василина приказала себе встать – но осталась сидеть, воркуя с детьми, и устало обмолвилась мужу, что за окном весна, а у нее даже нет времени подышать свежим воздухом.

– Я никак привыкнуть не могу к звукам, голосам и цветам, – сказала она тихо. – Как не со мной все. Если бы можно было, как раньше, уйти к нам в поместье, чтобы я пришла в себя! Мне кажется, у меня от информации скоро голова лопнет.

Байдек, не говоря ни слова, позвонил Тандаджи. Совещание по вопросам безопасности было перенесено на час, а принц-консорт вывел жену и детей в парк. Они пошли без няни, как совершенно обычная семья: Мариан в гвардейской форме, с коляской, в которой сидела Мартина, Василина, одетая в легкое синее пальто и держащая за руки сыновей. Принцы радостно и чинно вышагивали рядом с родителями. По пути они зашли на псарню и взяли с собой щенков, подаренных Кембритчем, которые выросли уже выше четырехлетнего Андрея.

Смирения у сыновей и у собак хватило ненадолго, и вскоре они с криками, смехом и лаем начали носиться вокруг взрослых.

Мариан детей не окорачивал, а лишь организовывал, командуя то добежать до вон того дерева, то поскакать на одной ноге. Мартина, воплями вытребовавшая себе свободу, топала по дорожке, покачиваясь и расставив руки, – и суровый принц-консорт с нежностью улыбался, подхватывая ее, кидая в небо и не забывая следить за мальчишками.

Василина же в конце концов присела на скамью с деревянной спинкой, на которой искусно были вырезаны кленовые листья, запрокинула голову к небу и закрыла глаза. Пахло свежей землей, теплой зеленью и древесной корой, и прохладный ветерок шевелил волосы, гладил по лицу и рукам. Королева так и осталась сидеть, периодически открывая глаза, поглядывая на детей и мужа и слабо улыбаясь.

С утра она уже успела поговорить с Ангелиной – сестра позвонила, когда Василина шла с подземного этажа Зеленого крыла, позвонила из Теранови, и королева, невозможно соскучившаяся по родным и сама срочно собиравшаяся связываться с теми, с кем была такая возможность, проговорила с ней не меньше часа.

– …Как я счастлива, что ты вернулась, Васюш. Ты моя храбрая сильная сестра.

– Сама не знаю, как это у меня получилось, Ани.

– Но получилось же. Я посмотрела новости здесь, в Теранови. Боги, этот огнедух невероятно огромен! Записи крутят по всем каналам целый день. У меня дух захватывало только смотреть на это, а каково было тебе?

– Страшно, сестренка.

– Я горжусь тобой. И мама бы гордилась тобой, Василина.

– Думаешь?

– Я абсолютно уверена в этом.

– …На что это было похоже?

Вздох.

– Как будто двигаешься против течения, Ани. Теплого, жаркого, плотного, жаждущего растворить тебя в себе. А впереди, под тобой, кто-то зовет, гудит, вибрирует, и не понять, далеко еще или близко, только осознаешь, что двигаешься, потому что зов этот становится громче. А еще видишь сквозь огонь, и это не описать словами… Словно ты паришь в золотом огненном эфире и видишь, где магма горячее, а где холоднее, где какой металл расплавлен, восходящие потоки и нисходящие…

– …Я так хочу тебя увидеть, Ани. И тебя, и всех девочек. Без вас пусто, понимаешь?

– Конечно. Я давно живу с этой пустотой внутри. Закончится война, и мы все увидимся, Василина. И будем видеться хоть каждый день.

– Только бы так и случилось, Ангелина.

– …Даже испугаться не успела и не поняла ничего. Получается, никак не уберечься, Ани. Если тебя захотят убить, тебя рано или поздно убьют.

– Уберечься можно.

– Как?

– Просто нужно уничтожать врагов первыми, сестра.

– …Поговорю с Сениной, ты права, Ангелина. Она – то, что нужно. Но как же это все удивительно. Бедная Каролина. Хорошо хоть, что отец с ней.

Молчание.

– Главное, что она цела и жива, Василина.

– Ты очень скучаешь?

– Да. Очень.

– …Я звонила Марине.

– А я только собиралась. Как она, Ани?

– Плохо. Дармоншир погиб позавчера. Слишком мало времени еще прошло, чтобы она смогла снова встать на ноги.

– Может, забрать ее сюда?

– Я предлагала, Василина. Она отказывается. Говорит, Вейн теперь ее дом. Благо там сейчас несколько драконов и брат Нории.

– Энтери?

– Да, он.

– Он мне понравился. Теперь мне спокойнее.

– И мне. Если начнется наступление, они смогут Марину и часть домочадцев отнести в Пески. Но что теперь будет без лорда Лукаса с обороной – непонятно. Даже до нас доходили слухи, какие чудеса он творил. А теперь только боги знают, продержится ли Дармоншир хотя бы несколько дней.

Вздох.

– Я недолюбливала его.

– Было за что, Василина.

– Но Марина очень его любила.

– Да.

– Только бы ничего с собой не сделала, Ани. Я помню, что с ней творилось после смерти мамы. Разве что ребенок удержит от глупостей.

– У нее будет двойня, сестричка.

Недоверчивое:

– Да ты что?

– Правда, правда.

– Да уж. Воистину боги любят подшутить, Ани. Мне, боявшейся короны, дали ее. Марине, которая никогда не жаждала детей, – двойню. Тебе…

– Я не жалею ни о чем, Василина. Хотя нет, жалею. О том, что жизнь развела нас далеко друг от друга.

– …А как Поля? Мариан ничего не говорил? Я буду связываться с ней после полудня по бермонтскому времени.

– И я буду, только попозже, после всех совещаний. Говорил, что все хорошо и она теперь несколько часов проводит в человеческом облике. А конкретику я сегодня услышу от Тандаджи. Как и об Алине.

– Позвони мне потом, сестренка. Я целый день буду в Теранови. Пока есть возможность и связь, порешаю торговые вопросы.

– Конечно, Ани. Я позвоню. Скоро к тебе проложат телефонную линию?

– Дело нескольких недель. Но сейчас мне полегче. Марина придумала письма передавать с огнедухами.

Удивленный смех.

– И правда ведь. Можно.

– Так что жди. Пока не установят телефон, буду тебе писать.

Раздались шаги, и королева открыла глаза.

– Пора, василек, – проговорил Мариан тихо. Мартина уснула в разложенной коляске, мальчишки, уже набегавшись, кидали щенкам палки – кто дальше и чей пес быстрее принесет, – и будущий король Рудлога Василь-Иоанн серьезно и обстоятельно, очевидно подражая отцу, учил младшего, как правильно размахиваться.

Василина расправила плечи и поднялась.

* * *

– Я все равно не способна в ближайшие недели к закрытию портала. Мне нужно восстановиться, и стихийному духу Рудлога тоже, – немного виновато сказала королева, когда Тандаджи завершил доклад о допросах заговорщика упоминанием, что Львовский неоднократно просил не закрывать переходы, дабы одна из Великих Стихий могла вернуться на Туру. Голос ее величества был хриплым от бесконечных разговоров, руки устало лежали поверх стола. – А когда восстановлюсь, тогда и придется принимать решение.

В кабинете их было четверо – Тандаджи, Стрелковский и королева с Байдеком, – и тидусс понял вдруг, что то и дело смотрит на молодую правительницу, пытаясь осознать: эта мягкая, во всем опирающаяся на мужа женщина не только провела в раскаленных недрах планеты больше месяца, но и сумела закрыть портал с помощью гигантского огнедуха. И Игорь смотрел на нее непривычно серьезно. И генералы на утреннем военном совещании, и министры… Ее величество, возможно, и не осознавала этого, но сейчас в отношении к ней совершался кардинальный переворот со снисходительно-отеческого на благоговейно-недоверчивое. Ведь можно получить от первопредка божественную кровь и родовые способности, но первопредок не примет за тебя решение, не отсыплет тебе силы воли и смелости, не подскажет, как поступать правильно, а как нет. Почему-то после закрытия первого портала таких изменений в сознании придворных и военных не случилось – возможно, успех посчитали везением или случайностью. Или сыграло свою роль то, что впечатляющие действия королевы в прошлый раз не наблюдали десятки тысяч людей и не снимали на камеры десятки журналистов и простых граждан.

– Игорь Иванович, вам есть что сказать? – Василина-Иоанна заметила, как пошевелился в своем кресле начальник управления внешней разведки.

– Если позволите, я хотел бы порекомендовать вам поговорить с Его Священством хранителем храма Всех Богов, – ответил Стрелковский, выпрямляясь. – Он ближе к богам, чем все мы, может, и подскажет, как правильно поступить.

Королева кивнула, показывая, что услышала, и вновь повернулась к Тандаджи.

– Слушаем вас дальше, полковник.

Тидусс покосился на часы. Осталось сообщить о состоянии принцессы Алины, а Ситников до сих пор в бункере Дорофеи не появился. Старший группы доложил, что студента забрал полковник Свидерский, пообещав вернуть через час. Прошло уже два с половиной.

Тандаджи, смирившись, заговорил.

Как и ожидалось, королева почти до слез распереживалась после того, как узнала, что́ ее сестре с лордом Троттом пришлось пережить в плену, была потрясена тем, что им удалось найти бога, которого теперь несет в себе инляндец, побледнела на словах, что вернуться принцессе Алине можно только через те самые порталы, а на известии о браке и обнаруженных брачных браслетах застыла и заледенела. И воздух вокруг заледенел тоже, а Тандаджи, завершив доклад просьбой Ситникова: «Не закрывайте портал», – едва заметно выдохнул и поморщился, увидев облачко пара у рта.

– Василина, – предупреждающе проговорил Байдек, и королева, моргнув, посмотрела на покрытый ледяными узорами стол и сцепила руки перед собой в замок. В кабинете тут же потеплело. Принц-консорт тем временем тяжело взглянул на Тандаджи – и без слов было понятно, что тидусс должен был прежде поставить в известность барона, чтобы он мог подготовить супругу. Вот кому нипочем все свершения – Байдек всегда будет оберегать жену, насколько это возможно.

– Я хочу поговорить с другом Алины, – твердо сказала королева, и Тандаджи невозмутимо кивнул.

– Конечно, ваше величество. Но на то, чтобы доставить его сюда, потребуется время.

– Я это понимаю, – нервно проговорила Василина, сильнее сжимая руки. – Распорядитесь прямо сейчас, полковник. Мы пока выслушаем Игоря Ивановича.

– Так точно, – проговорил Тандаджи, поднимаясь и по пути к выходу размышляя, каким образом можно срочно найти одного из сильнейших магов Туры, с которым сейчас и находился Ситников.

Самые лучшие решения – самые простые. Перед тем как набрать заместителя, чтобы приказать ему организовать поиски, господин полковник, ни на что не надеясь, позвонил Свидерскому лично. Телефон не пропустил и двух гудков, когда в трубке щелкнуло и раздался голос мага:

– Господин Тандаджи, добрый день.

– Добрый, – сухо проговорил тидусс, мысленно вознося благодарность многоглазому духу Инире, который наверняка видел мытарства честного полковника и подсобил из жалости. – Александр Данилович, надеюсь, вы уже вернули Матвея Ситникова на место службы? С ним желает пообщаться ее величество. И срочно.

– Почти вернул, – ответил Свидерский с легкой усмешкой. – Мы ждем вас у вашего кабинета, полковник. Есть новости, и я думаю, вам следует их услышать прежде, чем об этом узнает королева.

– Я сейчас подойду, – бросил Тандаджи в трубку и торопливо направился в другой конец дворца, в Зеленое крыло.

У дверей кабинета в креслах для ожидающих приема обнаружились зеленоватый, держащийся за голову Ситников с мутным взглядом и Свидерский, бледный, но вполне адекватный. Бывший ректор, вместо того чтобы подлечить страдальца, невозмутимо подсказывал ему, как перенаправить виталистический поток. Тандаджи на это поглядел с одобрением – он тоже считал обучение в реальных условиях наиболее эффективным.

– У меня три минуты, – предупредил он, открывая двери кабинета. – Затем мы отправимся к ее величеству.

Свидерский с сомнением покосился на своего студента и протянул ему руку – помочь встать. Ситников поднялся с трудом, но глаза его уже смотрели осмысленно. В кабинете он снова рухнул в кресло и, пока Александр Данилович рассказывал о походе к дракону, сидел, уставившись на рыбок и прижав пальцы к вискам. Дыхание его становилось спокойнее, тише.

– Прежде всего нужно было согласовать вашу идею со мной, – с каменным лицом проговорил Тандаджи. – Дело государственной, даже общемировой важности. А вы занялись самодеятельностью. Это уже не говоря о том, что вы раскрыли государственную тайну без санкции.

– Прежде всего нужно было получить согласие дракона, – не согласился Свидерский, не отреагировав на «санкцию». – Мне описывали его умения в превосходной степени, но мне трудно принять, что он отправится в Нижний мир один. Даже если Четери долетит до портала и пройдет сквозь него, он не сможет одолеть противников на той стороне. Это невозможно. Поэтому идея создания ударного отряда остается в силе.

Майло покачал головой.

– Александр Данилович, я видел запись боя Владыки Четерии с лордом Троттом в королевском лазарете. Могу вас заверить, что он превосходит обычного человека во владении холодным оружием и искусстве боя не меньше, чем вы превосходите обычного мага в стихийной силе. Поэтому вероятность того, что его уверенность обоснованна, очень высока. – Он взглянул на часы и поднялся. – Однако я поддерживаю вашу идею. Необходимо перестраховаться. Мы сегодня же при вашем участии начнем подготовку отряда. Господин Ситников, вы привели себя в норму?

– Да, – неуверенно пробасил Матвей.

– Тогда прошу. Ее величество ждет.

Когда Тандаджи открыл дверь королевского кабинета, оставив спутников за спиной, ее величество удивленно поинтересовалась:

– Вы куда пропали, полковник? Мы уже успели выслушать Игоря Ивановича.

– Прошу прощения, моя госпожа, – покаянно отозвался Тандаджи, – надеюсь, меня извинит то, что я в срочном порядке выполнял ваше пожелание. Матвей Ситников и Александр Данилович Свидерский здесь. У Александра Даниловича важная информация для вас. Разрешите пригласить?

– Конечно, – нетерпеливо ответила королева.

Она выслушала Свидерского, затем – гулкого и бледного Ситникова, который на рассказе о свадьбе покраснел и договаривал уже неохотно. Ее величество тоже разволновалась, встала и подошла к окну, жестом показав встревожившемуся Байдеку, что с ней все в порядке.

– Они дойдут, теперь обязательно дойдут, – твердил семикурсник, с надеждой взирая на королеву. – Теперь, когда к ним пойдет Четери, обязательно. Вы просто не представляете, насколько он силен. Нужно только, чтобы у них была возможность выйти, а для этого порталы должны быть открыты.

Василина вздохнула.

– Даже если нам оставить портал в Мальве до возвращения бога и моей сестры с лордом Троттом, остаются еще порталы в Инляндии и Блакории. Вдруг они выйдут там? Мы не контролируем территорию соседних государств и не сможем помочь.

– Насколько я понял, – угрюмо пробормотал Ситников, – и лорд Тротт, и Алина при переходе уйдут в нематериальную форму. И очнутся уже в своих телах. Главное, чтобы было где пройти и чтобы во время перехода портал не закрылся.

Василина помолчала.

– Господа, – сказала она Тандаджи, Стрелковскому и Свидерскому, – я бы хотела поговорить с господином Ситниковым наедине. Прошу вас, подождите снаружи. Нам еще нужно обсудить с вами новые сведения.

Господа поднялись и вышли, оставив Матвея в кабинете. И из-за дверей слышен был то тихий голос королевы, то реплики Байдека, то бас семикурсника, который не могли заглушить никакие двери. И поэтому понятно было, что ее величество с мужем мягко расспрашивают Ситникова о состоянии пятой Рудлог, о ее здоровье, о том, как она себя ощущает. Не обижает ли ее спутник, не голодает ли она, по своей ли воле дала согласие на брак или ее принудили…

Матвей вышел из кабинета еще бледнее, чем зашел, с укоризной посмотрел на Свидерского, буркнул: «я на службу», – и прямо из приемной королевы, не иначе как с расстройства после двух тяжелых переходов, открыл устойчивое Зеркало на хутор Дорофеи Ивановны.

– …Ей всего шестнадцать. Шестнадцать! – с болью говорила Василина в трубку. – Ани, представляешь? Да как же так, она ведь девчонка совсем еще! Да, мама вышла замуж в шестнадцать, и я в Мариана влюбилась в этом возрасте, но это я! А это Алина!

Она металась по кабинету, то и дело заставляя себя остановиться и успокоиться. Не получалось.

– Я тоже в шоке, Василина, – откликнулась старшая сестра. – И это мягко говоря. Жаль, что я не могу расспросить этого Ситникова сама.

– Поверь, я узнала все, что могла. – Руки у королевы дрожали, и голос дрожал тоже. Она наконец присела в свое кресло. – И все тебе рассказала. За дверью ждут продолжения совещания, а я собраться не могу. Что нам делать?

– Успокоиться, Васюш, – посоветовала молодая Владычица после паузы.

– Но как? – возмущенно воскликнула ее величество.

– Так. Меня это тоже не радует. Но что мы можем? Это совсем другие материи. Неподвластные нам.

– Я как представлю… – Василина застонала, прижала ладонь ко лбу. – Боги, он же старше нее в пять раз!

– Ну и что? Нории тоже старше меня, – напомнила первая Рудлог.

– Но тебе тридцать, Ани. И ты созревшая, самодостаточная личность. А Алина – ребенок! Как она вообще согласилась?

– Никто из нас бы не отказался, Василина.

– Это так, Ани, – неохотно согласилась королева, снова поднимаясь.

– Тяжело принимать такие новости. – Голос старшей сестры успокаивал, настраивая на разумный лад. – Но если это ради жизни на Туре… значит, такова ее судьба. В конце концов, нам ведь важен не ее статус, а чтобы она к нам вернулась живой и здоровой. Брак – это не худшая вещь в жизни. И вполне поправимая.

– И снова ты права, – вздохнула Василина, прислоняясь бедром к массивному темному столу, за которым сидел еще ее прапрадед. Прислушалась: за дверями Мариан что-то обсуждал с Тандаджи, Свидерским и Стрелковским. – Я просто выбита из колеи. Пока он рассказывал, что там случилось с Алинкой за эти месяцы, думала, с ума сойду. – Голос ее снова задрожал, прервался. – И это ведь только то, о чем мы знаем, Ангелина, что увидел ее друг. Страшно подумать, сколько осталось скрытым. И я безумно боюсь, что она не вернется, и понятия не имею, как ей помочь. Боги! – она всхлипнула. – Если бы ты знала, как мне хочется плакать!

– Нельзя, совещание, – напомнила Владычица невозмутимо.

– То-то и оно, – с грустью откликнулась Василина. Шагнула к окну, полюбовалась на солнечный парк. – Хотела бы я научиться так же спокойно относиться ко всему, как относишься ты, сестричка.

– Ты думаешь, я не боюсь? Я тоже боюсь, – призналась Ани. Голос ее в трубке звучал глуховато. – И за нее, и за вас всех. Думаешь, нам всем легко было, пока ты в недрах Туры пропадала? Но страх деструктивен, Василина; можно бояться, но действовать и принимать решения нужно с холодной головой. Максимум, что ты можешь сейчас сделать, – это подольше не закрывать портал. Да, это ослабит нас, принесет новые жертвы и даст время врагам. Но ты не только ради Алины так поступишь, но и ради возвращения бога. Хотя, конечно, если в Рудлоге откроется еще один или, не дай боги, оба оставшихся перехода… Ты ведь читала информационную записку от службы безопасности Бермонта? Они по поручению Демьяна рассылали сведения, полученные при допросах, там была информация про то, что порталы открываются с помощью неких камней-артефактов и что осталось их всего два.

– Не успела еще, – смутившись, проговорила королева и кинула взгляд на стол, где лежал искомый конверт. – Игорь Иванович передал мне письмо, но тут вернулся Тандаджи с Ситниковым и Свидерским, и мне стало не до записок. Но я знаю про камни, Тандаджи предоставил мне отчет о допросах наших пленных.

– Поделишься? – поинтересовалась Ани.

– Мариан уже распорядился подготовить доклад для глав государств, в том числе и о возможном возвращении Черного Жреца и опасности закрытия переходов. Так что вы с Нории тоже получите, – успокоила ее Василина. – Ты думаешь, портал может открыться и в Песках?

– Он может появиться где угодно, сама понимаешь. И мне страшно подумать о нападении, потому что мы абсолютно беззащитны. Нории говорит, что Пески пока надежно защищены усилением белой стихии после нашей свадьбы, и, даже если портал откроется, он сможет его закрыть. Но мы оба понимаем, что нужно быть готовыми к худшему. А мы не готовы. Не представляю, как подобраться к переходу, когда все вокруг кишит инсектоидами. Если бы можно было хотя бы предположить, где эти переходы могут появиться, и действовать превентивно…

Василина закивала, забыв, что сестра ее не видит. Она уже почти успокоилась – Ангелина всегда на нее так действовала.

– Я тоже думала об этом сегодня. И спрашивала Свидерского, можно ли их обнаружить, – проговорила королева. – Он сказал, что они с Алмазом Григорьевичем и магами старшей когорты уже пробовали искать эти артефакты или хотя бы готовые к открытию порталы. По возмущениям и заворотам стихийных потоков, как я поняла. Но, по его словам, в мире сейчас настолько нестабильно, что эти завороты на каждом шагу, а стихийное поле то и дело проседает. И что увидеть начало создания портала может либо сильный маг непосредственно на месте, либо камеры, которые работают в магическом спектре. Листолеты с ними патрулируют Иоаннесбург и область до сих пор, но в масштабах страны это капля в море.

– То есть дистанционно переход никак не обнаружить. Только визуально, – задумчиво резюмировала Ангелина.

– Не совсем так. Свидерский предположил, что Хань Ши и его прямые наследники способны на ограниченной территории ощутить разбалансированность, свойственную разрыву пространства, – продолжила королева. Она отошла от окна, вновь направившись к своему креслу.

– Да, это похоже на правду, – согласилась Ани в трубке. – Но даже если он способен обнаружить портал в Йеллоувине, нам это никак не поможет. Как и Алине. Ты сказала, что будет формироваться ударный отряд, который способен помочь им выйти. Я это поддерживаю.

– Да, как раз сейчас будем обсуждать. – Василина посмотрела на часы и вздохнула.

– А раз туда пошел Четери, мне теперь гораздо спокойнее.

– Он действительно так хорош в бою? – слабо улыбнувшись, спросила королева.

– Да, – сказала Ани. – Великолепен.

И эта безапелляционность обычно сдержанной старшей сестры помогла Василине немного успокоиться и вернуться к делам.

Алина

Три дня прошло с переноса из горной долины, а Алинке уже казалось, что мирный перелет над горами происходил давным-давно, несколько месяцев назад. Теперь он воспринимался как передышка – всего-то пару перевалов пришлось преодолеть да один раз испугаться чудовищного лорташского бога.

А сейчас идти было очень тяжело.

Здесь не было холмов и оврагов, каменных осыпей и хлюпающих под ногами мхов, как тогда, когда они двигались вдоль залива, – только равнинный папоротниковый лес, заросший цеплючей травой, то и дело переходящий в луговые проплешины, полосы высокого ягодника, а кое-где и в вышедшие на поверхность песчаники со скудной растительностью. Иногда попадались влажные тенистые низины, а пахло здесь сочной зеленью и душистым разнотравьем, от которого кружилась голова.

Людей они не видели, но Алина и днем, и ночью улавливала отдаленный гул раньяров. Над головой, слава богам, они еще ни разу не пролетали, но рефлекс прятаться, прижимаясь к стволам, никуда не делся.

Зато здесь водилось столько разной живности, в том числе и опасной, что приходилось постоянно быть начеку. Им попадались то стая крысозубов, обгрызающая паука-лорха, то лорх, поедающий кого-то, похожего на мелкого рыжего кабанчика. Преграждали дорогу паутинные сети – едва заметные на зеленом зеленоватые линии, – и приходилось обходить их по широкой дуге. Один раз путники застали охоту вехента: Алинка видела, как на сочную полянку в пяти метрах от них ступила косуля, провалилась в рыхлую воронку по грудь – и вдруг раскрылись на полметра над землей огромные челюсти, хватая добычу, брызнула кровь, и гигантский муравей-землеройка бесшумно ушел под землю.

Принцессу затрясло, и потом она долго оглядывалась, опасаясь, что чудовище выкопается и погонится за ними.

– Вы отличаетесь от животного наличием разума, – напомнил ей инляндец. – Просто будьте внимательны.

– А если нам придется бежать? – нервно поинтересовалась Алина. – А если темно будет? От него же никак не спастись!

– Поэтому, если придется бежать ночью, мы полетим, – невозмутимо ответил Тротт. – Даже с учетом вероятности наткнуться на раньяров это будет безопаснее.

Здесь было гораздо больше открытого пространства и почти полное отсутствие мелких источников с водой – за это время они прошли только одно небольшое озерцо, плотно окруженное растительностью. Вода в нем была зеленоватая, мутная, и, хотя у берега они увидели пьющих косуль, наполнять фляги Тротт не разрешил. Как и купаться.

– Я, конечно, способен убить в этой воде все живое, – проговорил он, увидев разочарованный Алинин взгляд. – Но возиться, изготавливая фильтр, не буду даже ради вас, принцесса.

– Да и не надо, – пробурчала Алина, шагая следом и с тоской провожая озеро взглядом, – пить воду с дохлыми амебами и палочками мне тоже как-то неохота.

Они снова вышли на луговину, и принцесса привычно прикрыла крыльями голову, хотя та и была повязана холстиной. Второй день стояла изнуряющая жара, на небе не было ни облачка. Профессор двигался в таком темпе, что к вечеру мушки плясали перед глазами, а ноги гудели. И если бы не ягоды и чуть жирноватый и сладкий сок, который инляндец и Алину научил добывать из папоротников, она бы уже точно померла от жажды и перегрева.

Она ощущала себя ужасно чумазой и пропотевшей. Да и вообще, в целом – ужасно. Но не жаловалась. Потому что лорд Макс вообще шел навстречу смерти, и стоило об этом вспомнить, как любая жалость к себе испарялась. А возникало глухое, упрямое желание добрести до убежища, лечь рядом с ним… но когда убежище находилось, сил не оставалось ни на что. Какое там соблазнение – принцесса не хотела ни есть, ни пить, ни шевелиться.

– Вы нарочно это делаете, да? – пробормотала она вечером третьего дня, упав в темноте спиной на одеяло и закинув босые ноющие ноги на сочленение корней папоротника, под которым они находились. Во рту стоял сладковатый привкус сухарей и папоротникового сока, и ужасно хотелось простой воды.

– Что? – отозвался Тротт. Он сидел, скрестив ноги, у узкого лаза под корневую систему и латал лопнувший ремень сумки.

– Выматываете меня, – буркнула Алина. – Чтобы я вас… в-вас…

Он поднял мерцающие зеленым глаза. Оглядел ее – принцеса сразу начала краснеть, – усмехнулся.

– Хорошая идея, ваше высочество. Завтра будем идти еще дольше. Чтобы и на разговоры сил не осталось.

Она вздохнула и промолчала, задирая ноги еще выше и упирая их уже в узловатый, похожий на клубящихся змей «потолок», отчего штанины собрались у колен, обнажив лодыжки. Полюбовалась на синяк на щиколотке, лениво раздумывая, попробовать вылечить его или сам пройдет. Все равно завтра появятся новые.

Усталость усталостью, а о занятиях с ножом Тротт не забывал – разве что в первый день, когда шел ливень и они ночевали в сердцевине папоротника, пожалел ее. Последние же два дня он, перед тем как устроиться на ночь, оставлял Алину в найденном укрытии переводить дух, а сам обследовал окрестности – нет ли поблизости паутины лорха, не остановились ли неподалеку наемники и не найдется ли родника или соконосного папоротника. Возвращался, звал «все чисто, выходите», и послушно затаившаяся как мышка Алинка выбиралась из-под корней, уже зная, что сейчас нужно будет доставать нож и становиться напротив лорда Макса на занятие.

Драться после целого дня по жаре, когда нельзя было ни напиться всласть, ни ополоснуться после урока, было очень тяжело. Но она старалась, очень старалась. И когда сегодня, после замаха, который Тротт перехватил, удалось поставить ему подножку и уронить – правда, вместе с собой, – она так удивилась, что даже не сразу заметила, как болит нога, которую она отбила о непрошибаемого профессора. И мужа.

«Муж, муж, муж…» – Алина покрутила это слово в голове, испугалась, засмущалась, зажмурилась и открыла глаза – проверить, не заметил ли чего Тротт. Но он даже не смотрел на нее. Принцесса понаблюдала за ним, лениво шевеля крыльями. Инляндец втыкал длинную хитиновую иглу в ремень, продавливал ее сквозь кожу ножом, соединяя суровой нитью лопнувшие края, и вид у него был очень сосредоточенный.

Алине все время теперь казалось, что Жрец, засевший в его сердце, может в любой момент глянуть из глаз Тротта, и это никак не облегчало ее задачу. Утешало только то, что сам бог проявлялся только по утрам, кажется, даже в одно и то же время, коротко говорил с профессором и снова засыпал. Сегодня он просто сказал, что идут они в верном направлении, что врагов поблизости не видно, но в некотором отдалении со всех сторон движутся группы наемников, и что защита над горами еще держится.

Тротт вдруг оторвался от шитья, коснулся груди пальцами, поморщился, и Алинка насторожилась. Но задать вопрос не успела – он заговорил сам, продолжая орудовать иглой.

– На самом деле я спешу, потому что никто не гарантирует, что завтра не закроются остальные порталы, принцесса. Наш поход и так опасен и почти безнадежен, не хочется, чтобы он стал еще и бесполезным.

Алина нахмурилась – и тут же в голове мелькнуло решение. Смущало только, что лорд Макс сам не догадался так поступить.

– Но ведь вы могли бы оставить меня здесь, с вашим дар-тени, а сами подняться наверх и сказать, чтобы не закрывали! – живо предложила она, стараясь не показывать, как ей не по себе: а вдруг согласится. – Я справлюсь. Вряд ли ваш Охтор сильно отличается от вас.

Профессор покачал головой.

– Сейчас это невозможно. Я из научного интереса задавал этот вопрос Жрецу. Он ответил, что мой дух связан с божественным, вернуться на Туру я не смогу. Но я бы и не стал этого делать, как не сделал раньше.

– Почему? – полюбопытствовала она тихо. Ей стало очень тепло и приятно, и даже боль в ногах немного забылась.

– Когда я был здесь последний раз, лорташское и туринское время почти сравнялись. Но я не знал, по какому принципу синхронизируется время, и не мог гарантировать, что, уйдя, не вернусь через несколько месяцев, когда для меня на Туре пройдет один день. И быть уверенным, что вообще в нынешнем стихийном хаосе смогу вернуться, тоже не мог. Поэтому не рисковал. Охтор, конечно, продолжил бы наш путь и помог бы вам, но мне было бы очень сложно видеть это во снах и не иметь никакой возможности вам помочь.

– Спасибо, – тихо проговорила Алина. – Мне тоже было бы без вас очень плохо, лорд Макс.

Тротт не ответил, так и не взглянув на нее. Никак он на нее, Алину, не желал смотреть.

Принцесса снова вздохнула. Нелегкое это дело – соблазнение. Ей все еще было очень страшно при мысли о физической близости, так страшно, что руки холодели, а затылок становился влажным. Страх, усталость, неловкость то и дело нашептывали отступиться. Ведь он так сам решил. Она же в этом не виновата!

Но при мысли, что она очнется на Туре, а язвительного и ставшего таким близким, таким родным лорда Тротта уже не будет в живых, нападало такое отчаяние, что хотелось ругаться и плакать. Именно это отчаяние заставляло пристально следить за инляндцем, переступать через застенчивость и страх и придумывать, как можно повлиять на него. Да хотя бы просто привлечь внимание!

– Так болят ноги, профессор… – решилась она, мысленно уговаривая себя не краснеть.

Он наконец-то поднял взгляд, посмотрел на нее, на ее босые ступни, прижатые к «потолку». Алина застенчиво улыбнулась и пошевелила пальцами на ногах.

– Вы на глазах осваиваете искусство манипуляции, ваше высочество, – проговорил Тротт с иронией, втыкая иглу в ремень. – Продолжайте, очень любопытно, что вы придумали.

– И я п-подумала, – продолжила она, отважно не обращая внимания на его сарказм и на мысль, что он наверняка видит ее насквозь, – м-может, вы мне их н-немного разомнете? К-как тогда плечи. – Она увидела его приподнятые брови и, привстав на локтях, обвиняюще тыкнула кончиком крыла в лодыжку. – У меня синяк! Вы можете его заодно полечить!

Профессор посмотрел на место, где был синяк, хмыкнул, затягивая узел на нитке и дергая ремень – крепко ли село.

– Ужасная рана, ваше высочество.

– Возможно, – проговорила она с нажимом, – я завтра даже буду хромать.

Лорд Макс усмехнулся – и не выдержал, засмеялся, откладывая сумку. И она тоже заулыбалась, смущенно пряча лицо в ладони.

– Вы все уже поняли, – разочарованно пробурчала она. Со стоном шлепнула ноги на «пол», отвернулась, зажмурившись.

– Это плохая идея, Алина, – без привычной насмешки проговорил Тротт.

– Подскажите хорошую, – едко ответила принцесса, не поворачиваясь.

– Лечь спать, например, – ответил он.

– Разумно, – уныло согласилась Алина. Села, потянулась пальцами к ушибу, вспомнила ощущения при залечивании пореза в ванране Тротта – под пальцами закололо, похолодело, и синяк на глазах стал уменьшаться.

– Любопытно, – с интересом произнес профессор, придвигаясь ближе. Скрестил ноги уже рядом с ней, наблюдая. – Вы научились лечить себя?

– Давно, – вздохнула принцесса, отнимая руку. – Забыла вам сказать.

– Вы молодец. – Он коснулся места ушиба, и Алина почувствовала легкий холодок от его пальцев. Покачал головой. – Идеально. И ведь совсем немного времени прошло с вашего здесь появления.

– Угу. – Принцесса с усилием помяла ноги, застонала. Прошлась руками от щиколоток к коленям, и Тротт, проследив за этим движением, посмотрел на нее ярко фосфоресцирующими глазами.

– Сильно ноют? – спросил он неожиданно сипло.

– Д-да, – настороженно ответила принцесса, задерживая дыхание и вглядываясь в него. В груди сжалось, и вдруг разом ушли вся легкость и ощущение игры. Убежище под огромным папоротником показалось тесным и маленьким, лорд Макс рядом – тяжелым, большим, подавляющим, и ей захотелось выскочить наружу, в темноту, убежать как можно скорее. Но она закрыла глаза и откинулась на спину. И с колотящимся от ужаса сердцем вытянула ногу и коснулась пальцами колена спутника.

– Вы же умираете от страха, – сказал он, не двигаясь.

– Вовсе н-нет, – прошептала она жалобно.

– Я не хочу, чтобы вы меня боялись, Алина. – Мужские пальцы погладили ей стопу, прошлись вверх по щиколотке и замерли, грея.

– Тогда, – сказала она дрожащим голосом, – с-сделайте… сделайте с этим что-нибудь.

Он молча разминал ее ступни и мышцы ниже колен, аккуратно и с силой проглаживая, сжимая, растирая, и Алина так и не открывала глаз – потому что боялась увидеть в его лице то непонятное, что так пугало ее. А еще боялась и ждала, что сейчас он склонится над ней, накроет своим телом и поцелует, и задумка ее сработает – но он оставался на месте, и нервная дрожь постепенно сходила на нет, оставляя место удовольствию. Ей становилось очень приятно и жарко – и она вдруг поняла, что выгибается на особо болезненных нажимах, тихо постанывает и вздрагивает, когда лорд Макс вдавливает ей пальцы в мышцы, вкручивает кулаки, расслабляя. В конце концов ей стало так невыносимо хорошо, что принцесса просто с мычанием замотала головой, подтянула ноги к себе, отнимая из его рук, и повернулась набок, укрываясь крылом и погружаясь в дрему.

– Видите, я вас не боюсь, – еле ворочая языком, проговорила она, когда Тротт, долго пивший из фляги, наконец-то лег рядом.

– Зато я вас, кажется, да, – ответил он с усмешкой. – Коварства вам не занимать.

Она возмущенно фыркнула, улыбаясь в перья своего крыла.

На следующий день небо немного затянуло тучами, и идти стало легче. После полудня вообще подул легкий влажный ветерок, и принцесса совсем повеселела.

– Тут близко вода, – сказал ей Тротт. – Смотрите, видите, сколько следов? И влажная земля.

Трава меж папоротников была полегшей, вытоптанной, а у корней виднелись следы и копыт, и лап. Идти пришлось еще минут пятнадцать, когда впереди заиграли блики и открылась широкая речушка, неторопливая, но с такой чистой водой, что было видно дно.

Алина вздохнула и умоляюще посмотрела на спутника. Он нахмурился, задумавшись.

– Ну хорошо, – проговорил он наконец, – думаю, полчаса на остановку мы можем выделить. Самому хочется смыть с себя грязь. Только подождите, я осмотрюсь здесь.

Через несколько минут Алина ожесточенно натирала кожу песком, стоя по пояс в реке и чуть ли не рыдая от ощущения прохладной воды на разгоряченном и грязном теле, а Тротт находился на берегу, спиной к ней. Шумели папоротники, плескали легкие волны, расходившиеся от ее движений, звонко чирикали птицы. Несколько раз на берег выходила разная живность, но, увидев профессора, уходила в сторону и спускалась на водопой там. Сейчас шагах в пятнадцати от Алины стояли пара косуль и рыжий кабанчик.

Выстиранная сорочка колыхалась тут же, сбоку, и принцесса уже несколько раз окунулась с головой, промывая волосы. Вода была чистой, едва заметно пахла зеленью, и выходить не хотелось вообще. Краем глаза Алина увидела, что косули настороженно подняли головы и, замерев на секунду, умчались куда-то в лес. Кабанчик, хрюкнув, потрусил за ними.

Она уже хотела привлечь внимание Тротта, когда он склонился, подхватывая на плечо ее сумки, повернулся и прошипел:

– На берег, немедленно!

Принцесса, схватив сорочку, рванулась к берегу, пытаясь ее одновременно надеть, запуталась, замедлилась – и тут почти впрыгнувший в воду профессор схватил Алинку на руки и, сделав в реке пару десятков шагов, пересек ее и побежал куда-то наискосок от берега. Но уйти от реки не успел – за спинами затрещало, раздался знакомый гул раньяров, и он, выругавшись, задрал голову, махнул крыльями и тяжело поднялся с Алиной и сумками к кроне гигантского папоротника, который находился метрах в десяти от места, где она купалась. Там, на высоте в пятнадцать человеческих ростов, по спирали отходили от основного ствола толстые и вогнутые, похожие на плоские лодки ветки с широкими листьями на «носах», между которыми мог бы и охонг пролезть, не то что человек. И Тротт, зависнув в воздухе, сгрузил Алинку, ничего не понимающую, голую, с прижатой к груди мокрой сорочкой, в одну из таких «лодок», кинул сумки в соседнюю и сам свалился туда.

Мимо, чуть в стороне пролетела пара раньяров со всадниками. Путников хорошо прикрывали верхние листья, идущие по спирали все ближе к стволу на манер еловых веток, но если бы в эту сторону посмотрели внимательнее, их бы наверняка заметили.

Когда гул затих, Алина пошевелилась, скосив глаза на реку. Отсюда все было видно, достаточно было чуть приподнять голову. И она видела – как на берег, словно черная муравьиная армия, выходят странные существа, похожие на людей в темных плотных доспехах, и в молчании растекаются вдоль реки. Двигались они очень быстро, нечеловечески быстро. И – принцесса похолодела, – не люди это были. Выше и шире обычных людей, и страшнее: лица их под полукруглыми то ли касками, то ли шлемами, под человеческими глазами поначалу показались прикрытыми черными масками, но принцесса с отвращением и изумлением увидела, как то у одного, то у другого существа маски эти, разделяясь на четыре части, раскрываются, образуя щелкающие муравьиные пасти-жвала. Броня на теле, на руках и ногах была очень похожа на хитин, и сочленения при ходьбе двигались как у охонгов, и запах от них поднимался едкой муравьиной кислоты… И пить они бросились не по-человечески – упав на четвереньки у реки, загребая в пасти воду жвалами. Похожи эти существа были больше всего на муравьев, скрещенных с людьми: словно насекомых поставили на задние лапы, наделив человеческими бронированными телами и выдвигающимися лезвиями-выростами на обеих руках.

Снова раздался гул стрекоз, и теперь три чудовища пролетели с другой стороны. Алина, вжавшись в ветку, замерла, не смея повернуть голову, чтобы не привлекать внимание, и продолжая смотреть на берег.

Много там оказалось странных человекообразных тварей – несколько сотен, а может быть, тысяч. Находились среди них и люди – норы на охонгах: они резкими голосами отдавали команды, и чудовищные инсектолюди шеренгой переходили реку, а следующая шеренга падала на колени и начинала пить. И все это время, пока они пили и переходили реку, обтекая и тот папоротник, на котором притаились путники, Алинку мутило от страха и отвращения. А когда кто-то из инсектов поводил головой, словно принюхиваясь безносым лицом и будто готовясь посмотреть вверх, или когда вновь и вновь пролетали стрекозы, принцесса вжималась в свое убежище и молилась, чтобы их не заметили.

Увидела она и совсем отвратительное зрелище: один из инсектолюдей нес на плечах рыжего кабанчика, – того же самого, что пил, пока она купалась, или нет, неизвестно. Кто-то из норов отдал этому инсекту приказ – и тот голыми руками разорвал тушу пополам, вырвал жвалами кусок мяса и передал куски туши соседям, продолжая жевать. Останки пошли по рядам: чудовища рвали кровоточащую плоть, визжали, как охонги, рычали, как дикие звери, пока не остались одни череп и кости, которые тоже сгрызли, как и потроха. Удивительно, что остальные инсекты вокруг щелкали челюстями, тоненько нетерпеливо подвывали, но за добычей не бросались, а ждали, дойдет до них кусок или нет. Кабанчика хватило на несколько десятков тварей, не больше.

Алина и Тротт пробыли на дереве несколько часов, когда последние из армии инсектов, двигающихся к равнине, перешли реку. И после этого путники долго лежали, не шевелясь, пока Тротт шепотом не приказал спускаться.

– Кто это такие? – тихо спросила принцесса внизу, натягивая высохшую уже сорочку, штаны и обувь, которые были в сумке. На противоположный берег, залитый затоптанной кровью, она старалась не смотреть.

– Не знаю, – хмуро ответил профессор. – Я никогда таких не видел. Еще одни создания местных богов-вивисекторов, видимо. Мы сейчас пойдем вдоль реки в сторону и сделаем крюк. Лучше потеряем время, чем наткнемся на них. Что-то мне подсказывает, что легче справиться с десятью лорхами, чем с десятью такими тварями.

– А если они будут охранять порталы? – дрогнувшим голосом проговорила пятая Рудлог.

– Я не знаю, Алина, – тяжело сказал Тротт. – Но сейчас я еще отчетливей понимаю, как важно нам пройти сквозь них. Потому что, если эти существа появятся на Туре, нашему миру придет конец.

Марина

Пятую ночь я просыпалась в слезах. Задыхаясь, открывала глаза в темноту, трясущимися руками вытирала мокрые щеки и, хватаясь за стену, брела к открытому окну, чтобы снять приступ удушья и выплакаться уже наяву. Я забиралась на подоконник и выла в сереющее небо – горько, безудержно, то ненавидя себя до расцарапанных рук и рассматривая два брачных браслета, надетых на левое запястье, то яростно хуля богов, то опять испытывая черную, терпкую, рвущую душу обиду: я же не могу без тебя, как ты мог меня оставить, Люк?

– Как? – задыхаясь, вслух спрашивала я у дымчатых инляндских ночей и тонкой луны, укутывающей все голубоватым сиянием. – Я же так люблю тебя, всего тебя, и твои руки, и запах…

…и кривую улыбку, и иронию, и ненасытность твою, и сдерживаемую лютую силу, что с каждым днем все сильнее проявлялась, словно змеиная ипостась пробуждала в тебе что-то первобытное, так завораживающее меня… Люблю за власть, которую я имела над тобой, а ты – надо мной. Даже за боль, что принес ты мне, я тебя люблю, потому что это тоже ты. Так я люблю тебя, люблю безумно, мой Люк… как ты мог умереть?

Слова ржавыми пилами рвали мне глотку, и казалось, что я кричу, что сбивчивые причитания и запоздавшие признания мои, похожие на молитвы, слышат все в замке, но потом оказывалось, что я хриплю, шепчу бессвязно, ибо горло сведено и не позволяет говорить.

…Так я люблю тебя, мой Люк. Если бы ты был здесь… боги… если бы все вернуть, я бы побежала за тобой, поползла, схватила бы, вцепилась, ни за что бы не отпустила, нет… почему ты ушел? Почему не вернулся, когда звала, умоляла вернуться?!!

Ощущение нереальности, ощущение, что я не хожу, а ступаю над пропастью, не говорю, а издаю какой-то набор бессмысленных звуков, не существую, накатывало все сильнее. И спасением, как это ни смешно, стала утренняя дурнота. Напоминанием, ради кого я живу.

О слове, данном леди Лотте, легко было забыть, сидя на узком подоконнике и глядя в туман, покрывающий луг перед замком пятью этажами ниже. Но очень сложно думать о смерти, когда бежишь в ванную, чтобы тебя прозаически вывернуло. Физиология вообще довольно приземленная вещь. И очень конкретная.

Когда я, в изнеможении склоняясь над унитазом, думала, что все, еще один приступ, и я умру без всякого суицида, срабатывал брачный браслет: прохладная волна катилась по телу, и меня отпускало. Прояснялось в глазах, как рукой снимало слабость и сонливость, и ночное тяжелое марево уходило тоже.

Днем было легче. Днем не так хотелось кричать от тоски, я помнила о детях, и всегда была леди Лотта, с которой можно было помолчать о том, кого мы так любили. И была работа.

Я вернулась в лазарет на второй день после предания огню останков Люка. Тяжелый труд всегда помогал мне обрести хотя бы временный покой, помог и сейчас: доктор Кастер без лишних слов позволил мне снова встать рядом с ним на операциях, а оставшееся время я занимала себя всем, чем только могла, – от приема раненых до ухода за ними наравне с санитарками. Все, что угодно, лишь бы не было времени вспомнить, что Люка больше нет; все, что угодно, лишь бы как можно позже вернуться в свои покои, так и не ставшие семейными, заснуть и проснуться в слезах и с приступом удушья. Слабость и тоска все равно накрывали меня и во время обходов, и во время операций, но днем я могла затолкать их вглубь, давясь слезами, и продолжать свое дело.

Бойцов к нам подвозили теперь гораздо реже. Почти неделя прошла с последнего боя, и сейчас это были либо жертвы локальных стычек – с неотступившим отрядом иномирян или стаей охонгов, оставшихся без всадников, – либо те, кто заработал трещину, сотрясение или ушиб еще в основном бою и решил перетерпеть, но перетерпеть не получилось.

Коллеги на меня жалостливых взглядов не бросали и сверхвниманием не окружали, за что я была им очень благодарна. Здесь у всех были другие задачи. Разве что виталист Росс Ольвер несколько раз в день ловил меня для сканирования, да доктор Кастер ежедневно измерял давление и слушал сердечки детей слуховой трубкой.

– Почему вы допустили меня к операциям? – поинтересовалась я у него накануне, послушно проследовав в процедурную после его требования сдать анализы.

– Мне спокойнее, если вы будете на моих глазах, – ответил доктор Лео, сразу вставляя капсулу с кровью в анализатор. – Физически вы здоровы, токсикоз через неделю должен пойти на спад, анализы, – он взглянул на экран, где выводились параметры, – почти идеальные. Попьем железо, кетоны сами уйдут, как только начнете нормально питаться. Сомнения вызывает только ваше моральное состояние, Марина Михайловна. Но я убежден, что труд – лучшая терапия, поэтому поддерживаю ваше решение. И поддержал бы все, что помогло бы вам справиться с потерей. Вдобавок вы не перенапряжетесь, слава богам, ибо теперь у нас есть драконы.

Я слабо улыбнулась, принимая ответ. С прилетом шести драконов замок словно наполнился покоем, а с наших плеч был снят нелегкий груз выбора, кому из тяжелораненых отдавать реанимационную койку, а кого оставлять на поддержку наших магов Жизни, не способных долго ее осуществлять. Все драконы были природными виталистами, и первым делом они, познакомившись с персоналом и осмотрев пациентов, перевели сложных в стазис и уже потом потихоньку колдовали над каждым, готовя к операции или попарно поддерживая виталистический кокон во время нее.

С момента, как они прилетели, мы не потеряли ни одного раненого. И черные кремационные ямы больше не чадили густым жирным дымом.

Люк был последним, кого похоронили в такой яме.

Я, встречая в коридоре или палатах лазарета наших помощников, которые естественно и быстро влились в коллектив, отстраненно удивлялась тому, как, находясь в невменяемом состоянии после похорон, смогла достойно их встретить.

Драконы своим прилетом произвели неизгладимое впечатление на обитателей замка. Мы с леди Лоттой, Ритой, Берни и другими участниками церемонии как раз выходили из парка, когда белоснежные крылатые ящеры, опустившись на покрытую пятнами от нежити зеленую лужайку перед замком, сбросили поклажу, подождали, пока с холки одного из них сойдет тепло одетая девушка, и обернулись в шестерых совершенно голых красно- и рыжеволосых мужчин.

– Вот это да, – с тусклым удивлением сказала Рита, а Берни придержал меня: я едва не наступила на очередную спешащую по каким-то таинственным делам змею.

На драконов уже глазели припавшие к окнам и высыпавшие на крыльцо слуги и пациенты, но те, не обращая на это внимания, достали из сброшенных мешков одежду и начали одеваться. В это время из дверей Вейна появился величественный Ирвинс – и зеваки как по команде рассосались, а наш дворецкий с каменным лицом и прямой спиной направился к гостям.

Мы были шагах в пятнадцати от них, когда Ирвинс, учтиво заговоривший с драконами, указал рукой в нашу сторону, и прибывшие повернулись к нам. Я узнала брата Нории и его жену Тасю – именно они встречали нас в Истаиле перед церемонией подтверждения брака Ани.

– Приветствую тебя, Энтери, и тебя, Таисия, – сказала я глухо, когда мы подошли. Постаралась улыбнуться и с приязнью сжала сначала руку дракона, а потом – его жены. Мы породнились через Ани, и я не хотела обижать их нерадушием. – И вас приветствую в Вейне, дорогие гости, – я повернулась к остальным драконам. Леди Лотта, стоявшая рядом, придавала мне сил, и плечи ее тоже были прямы, и Рита находилась с другой стороны, поддерживая Бернарда. – Я, обращаясь с просьбой о помощи к Владыке Владык, и не думала, что она окажется такой скорой. Благодарю, что вы согласились прилететь. Нам очень нужны ваши умения.

– Мы все рады помочь сестре Владычицы, Марина, – проговорил Энтери, мягко улыбаясь. Глаза его были непривычно багровыми, как и у остальных драконов, и я смутно припомнила: Ани рассказывала, что это от усталости и что в таких случаях требуется свежая кровь. – Представлю же моих соплеменников: О́ри, Вени́, Те́вени…

На перечислении имен я стала уплывать, покачнулась, и леди Шарлотта крепко, почти до боли, сжала мой локоть.

– Однако я вижу, что прибыли мы в час скорби, – сказал дракон, взглянув на вдовью ленту в моих волосах.

– Да, мы скорбим по моему мужу и хозяину этих земель, лорду Дармонширу, – сумела я произнести, хотя внутри прорывались рыдания, и Энтери потемнел лицом, вздохнул тяжело, сочувственно. Жена его так и вовсе едва слышно ахнула. – Но, прошу, не принимайте на себя нашу печаль. Вам выделят покои, вы сможете отдохнуть с дороги, пообедать. Вам сейчас же принесут свежей крови. – Ирвинс при этих словах замер и уставился на меня с ужасом. – А завтра я прошу позавтракать с нами, потом покажу вам лазарет.

Дракон понимающе глядел на меня.

– Мне жаль, – сказал он, еще раз взяв меня за руку – и мне вдруг стало немного легче, словно боль приглушили, сделали не такой едкой. – Я встречал твоего мужа во дворце. Он был настоящим сыном Инлия, дерзким свободным ветром. Нории полюбил его как второго брата.

Я дрогнула, но не отступила. И как я не расплакалась на этих словах – только богам известно. Моих сил еще хватило, чтобы в учтивой беседе пройти в замок, показать лазарет на первом этаже; подняться выше, до гостевых покоев, напомнить: если что-то понадобится – слуги выполнят любое пожелание, – и объяснить Ирвинсу, что срочно требуется свежая животная кровь. Хватило, чтобы попрощаться с родными и побрести по лестнице к своим покоям; леди Лотта, сама бледная в синеву, велела мне идти отдыхать и пообещала, что не оставит гостей без внимания.

И только дойдя до своей спальни, я прямо в одежде упала на кровать, уткнув лицо в ладони, и пролежала так в прострации до темноты, пока Мария не растрясла меня и не заставила поесть.

Утром, после ночного пробуждения в слезах, я спустилась на завтрак с драконами, а потом пошла в лазарет.

Я была бы рада полностью погрузиться в лечебные дела – это был еще один слой глухоты ко внешнему миру, потому что любое эмоциональное усилие сейчас причиняло мне боль. У меня не было сил общаться, принимать сочувствие и поддержку, отвечать на вопрос «как ты?», слушать о чьих-то бедах или проблемах. Я просто хотела, чтобы меня все оставили в покое. Желательно – навсегда.

Но мне ежедневно звонили родные, и я, если пропускала вызов, в коротких перерывах заставляла себя им перезванивать. Сейчас было такое время, что каждый день мог стать последним.

И я говорила, говорила, говорила… Рано утром на следующий день после похорон мне позвонила Ани – каким-то чудом выбравшаяся в Теранови и обрушившая на меня не только всю мощь своего сочувствия и поддержки, но и неожиданные новости: от нее я узнала, что у нашей младшей, Каролины, вдруг во всю силу раскрылся пророческий дар и теперь она на шесть лет привязана к Пьентану. И отец там вместе с ней.

– Главное, чтобы были у нас эти шесть лет, – сказала я сестре. – Закончится война, и я готова хоть каждый день к ней в гости ходить, лишь бы они были.

Василине я позвонила сама вечером после разговора с Ангелиной. Сестра, уставшая, по-прежнему мягкая и деликатная, словно и не прошла она сквозь горнило недр Туры и не совершила невозможное, выслушав мои сбивчивые «Я так рада, Васюш» и «Как мы ждали твоего возвращения», проговорила:

– Наконец-то я тебя услышала. Я так хочу тебя увидеть, обнять, Мариш… Мне так жаль… – И после этого мне захотелось бросить трубку и закричать. Но я, вытирая со щек мгновенно покатившиеся слезы и с трудом подбирая слова, спросила, как дети восприняли ее возвращение и позволяет ли Мариан ей отойти от себя хоть на шаг.

– Мне кажется, он тебя цепью к себе приковал и больше никуда не отпустит, – неловко пошутила я и была спасена. Это был самый верный способ переключить Василину – и потом я долго, сжавшись в кресле в гостиной, глядя в темноту за окном и слабо улыбаясь, слушала ее усталый голос. Сестра рассказывала про племянников, про Мартинку, которая сильно выросла и начала ходить без мамы, – тут голос ее дрогнул, и я поняла, что она тоже плачет. И про Мариана, который осунулся, стал угрюмее, и теперь во дворце его побаиваются даже больше, чем раньше, (здесь она заговорила тише и с нежностью, хотя Байдек обычно удалялся на наших девочкиных разговорах, давая нам наоткровенничаться всласть), и который действительно теперь почти не отходит от нее ни на шаг; про огромного огнедуха, который живет в недрах под Рудлогом и так одинок, что она обещала навещать его; и про ее пребывание под землей, и про покушение, и про то, что поймали Львовского, который меня доставлял до убежища заговорщиков…

Мне его не было жаль – он и его соратники мучили и пугали Катю, и так натерпевшуюся от мужа. Так что поделом.

А вот известие о том, что наша Алина теперь замужем и вместе со своим защитником должна помочь богу вернуться на Туру, так меня ошарашило, что я даже вышла из своего тоскливого оцепенения и не сразу нашлась с ответом.

– Знаешь, если этот Тротт Алинку вернет, я думаю, он достоин стать ее мужем, – наконец удалось сформулировать то, что я чувствовала. – Но на самом деле главное – чтобы вернулись. А там разберемся. Ведь если ничего не напутал ее друг и лорд Тротт действительно ведет на Туру Черного Жреца, то замужество – это вообще мелочь. Ты можешь осознать, какая роль отведена нашей Алине? Ведь фактически от них двоих зависит судьба Туры! Получается, все это происходит, потому что один из наших богов был в другом мире? И если он будет здесь, то и война закончится?

– Вот и Ани говорит, что все решаемо, – грустно ответила Василина. – А еще говорит, что Владыка Четерии стоит армии и обязательно поможет им… Осталось дождаться их, Мариш. Как это тяжело… Я постоянно себя виню: ну почему я не смотрела на ее ауру, почему не замечала странностей, которые с ней творятся, не относилась с должным вниманием к ее снам… возможно, я могла бы предотвратить тот ужас, что с ней произошел в том мире. Даже при том, что я понимаю: это все предопределено, она должна была туда попасть, и она нужна… но все же… если бы можно было вернуться назад и сделать все по-другому! Понимаешь?

– Да, – сказала я, чувствуя, как снова слезы текут по щекам. – Я понимаю.

Могла ли и я сделать все по-другому, или и у нас с Люком все было предопределено?

Поля позвонила на следующий день после разговоров со старшими. Сначала мы поговорили об Алинке и ее замужестве, стараясь не произносить вслух то, чего каждая из нас боялась, – что сестра не вернется из Нижнего мира. А затем Пол обрадовала меня тем, что срок ее бодрствования резко увеличился до шести часов и с тех пор продолжает потихоньку расти.

– А когда это произошло? – заторможенно спросила я, запахивая от ветерка ворот пальто: Пол застала меня звонком около четырех вечера. Я после последней на этот день операции вышла в парк подышать воздухом и шагала по сухим уже дорожкам в сопровождении охраны, внимательно глядя под ноги – змеи то и дело продолжали попадаться на пути.

– Два дня назад, восьмого числа, – сообщила Полина с любопытством. – А что?

– Я как раз вколола последнюю иглу, – объяснила я, стараясь не думать, что в этот день погиб Люк. – Значит…

– Наверное, когда иглы закончатся еще у кого-то, я буду в человеческом облике с полудня до полуночи! – восторженно перебила меня сестра. – Игорь Иванович сказал, что у него осталось двадцать, у Демьяна – тридцать три… Про Тайкахе не знаю, но вряд ли больше. Значит, месяц-полтора – и я уже совсем вернусь!

– Ты часто общаешься со Стрелковским? – От Полиной бойкости хотелось жмуриться и мотать головой, но я пересиливала себя.

– Несколько раз созванивались, – призналась Полина. – Я все еще чувствую себя очень странно, Марин, но мне интересно с ним говорить. И важно. Он много рассказывает про маму того, чего я не знала или не помнила. Сказал, что когда она бывала взвинчена, то походка у нее становилась точь-в-точь как у меня в спокойном состоянии – широкой, стремительной. – Она тихо засмеялась, и я грустно улыбнулась в ответ. Я это прекрасно помнила.

– Расскажешь мне потом, что еще он говорил? – Я остановилась, пропуская шустрого ужика. Покачала головой: куда они ползут, интересно? Правда, на людей они не нападали, и иногда это выглядело странно: Кэтрин, моя акушерка, ухитрилась наступить на хвост ползущей гадюке, но та даже головы не повернула, лишь зашипела и стала дергаться в ту сторону, куда ползла. И уползла с миром, когда Кэтрин отскочила.

– Конечно… Марина, – нерешительно позвала Пол после паузы, и я поняла, что последует дальше. Она до этого не жалела меня, не высказывала соболезнований, и мне было просто говорить с ней о вещах отвлеченных. – Марина, – повторила она и перевела дыхание, и я снова зажмурилась, мысленно умоляя ее не продолжать. Но она меня удивила. – Я знаю, что ты чувствуешь, – проговорила она с трудом, и голос ее вдруг показался другим, словно моя Поля вдруг стала гораздо старше меня.

Я, так и не двинувшись с места, глубоко вздохнула – перед глазами на мгновение все поплыло. А Полина что-то говорила в трубке, говорила… и я, когда вновь обрела способность слушать, так и простояла в оцепенении с прижатой к уху трубкой под двигающимся по небосклону солнцем, то и дело выхватывая взглядом ползущих к морю змей.

Поля действительно все знала о том, что творилось со мной, разве что удушающего чувства вины в ней тогда не было. Слово за слово она рассказывала мне то, что случилось с ней в ночь после свадьбы и дальше, и я слушала ее затаив дыхание – так страшно мне было из-за того, что она пережила, так ужасно, что никто из нас не знал об этом, не догадывался о глубине кошмара, в котором она оказалась. Она не договорила – раздался стук трубки, медвежий рык, – но мне было достаточно и того, что я услышала, чтобы на время забыть о своем горе. Я знала, что ей в дни после свадьбы было трудно и плохо, но не представляла насколько. Как же часто мы живем, и не подозревая, какую боль несет в душе близкий человек, какие демоны раздирают его изнутри.

Разделив со мной тот свой груз, Полли каким-то странным образом притупила и мою боль. Наверное, это как тушение пожара встречным палом: отчаянию просто неоткуда брать пищу, когда выжжено все.

Говорила я и с отцом, и с Марианом, и с Каролинкой, которую ее дар забросил в далекий Пьентан, и с Катей… Но жизнь родных и близких, которые не оставляли меня одну, все равно словно крутилась вокруг меня в калейдоскопе, не касаясь, – я висела в пустоте, и не было мне опоры под ногами.

Старшие сестры звали меня к себе, умоляя уехать из Дармоншира. Просили об этом и отец, и Мариан. Но они не видели уставших глаз доктора Лео Кастера и доктора Амадеи Верфонсис, бросившей мирную Маль-Серену ради работы хирургом в Вейне; Риту, взявшуюся работать так же фанатично, как и я, и мечущуюся от обвиняющих взглядов к сочувственным объятиям; бледную, словно иссыхающую сердцем леди Лотту, которая ухитрялась находить для нас нужные слова и взяла меня под свое крыло, строго следя, чтобы я не перерабатывала и вовремя ела; не видели ям, чадящих черным дымом, нежити на лугу перед Вейном и не слышали очень редкого, но вновь пробирающего до животного страха грохота артиллерии за фортами – то враги, отчего-то не нападающие массово, раз за разом совершали налеты на укрепления и пробовали нашу оборону.

Никто из моих сестер не любил и не ненавидел хозяина этого замка, не целовал его, захлебываясь от жадности обладания, и не сражался с ним под этими старыми сводами. И никто, кроме Поли, не понимал, что я теперь намертво связана с Дармонширом, с фортами, с людьми, которые стоят там и которых я подвела, и что самое меньшее, чем я могу хоть как-то отплатить им, – работать здесь до конца.

Помимо общения с близкими на меня как на оставшуюся полноправной хозяйкой Дармоншира лавиной начали валиться дела, которыми Люк как-то ухитрялся заниматься, одновременно организовывая оборону герцогства. То и дело приходилось разбираться с нуждами центра приема беженцев в соседнем городке Реджтауне, проблемами детей, оставшихся в нашем доме в Виндерсе, и детей из инляндских приютов, которых эвакуировали к нам и которых нужно было размещать и назначать им довольствие; вдруг потекли в Дармоншир беженцы с юга Рудлога: я знала, что под городом Угорье, на юго-востоке от герцогства, сейчас шли ожесточенные бои – иномирян взяли в клещи, и рудложская армия пыталась оттеснить их обратно к Мальве от побережья, а мирные люди, измученные войной, бежали к нам, потому что Пески были далеко, а наш бедный клочок земли – близко. То и дело поступали жалобы или просьбы от всех подряд, от аристократов до простых фермеров, лишившихся крова и средств к существованию. И пусть часть дел, связанных с сиротами, взяла на себя леди Лотта, часть, касающуюся военной сферы, – уже вставший на ноги Бернард, слишком много оставалось того, что могла решить только я.

Я не желала ничего решать. Без Люка все это не имело смысла. Но накануне, ранним утром, когда горло еще болело от рыданий у открытого окна, а руки тряслись, я подумала, что не хочу, чтобы мое бездействие бросало тень на его память, – и до завтрака спустилась в его кабинет и открыла первое из писем.

Были и разговоры с Майки Доулсоном: старая элита Виндерса, затихшая было на короткое время после смещения мэра, вновь оживилась и принялась интриговать. Майки, выразивший мне сочувствие с чопорностью, за которой чувствовалось настоящее потрясение, далее многословно извинялся и просил моего позволения на суровые меры – увольнение части чиновников и полицейских начальников, которые закрывали глаза на наживу на продуктах, и введение законов, ограничивающих дворянское участие в управлении городом. Он сыпал схемами интриг, упоминал фамилии, которые я уже успела забыть, но в целом затея была правильной, и я дала добро. И так как давно уже уяснила, что люди слушаются куда охотнее, если твой статус подкреплен силой, попросила Леймина послать к Доулсону-младшему еще отряд охраны.

– Уже послал, ваша светлость, – буркнул старик в трубку. – Вы бы сразу отправляли Майки ко мне. Не стоит вам взваливать на себя еще и это. А лучше бы и вовсе уехать – не сердитесь, ваша светлость, но враг ударит со дня на день…

Он заботился обо мне и желал мне только добра, и поэтому я подавила резкий ответ.

– Я останусь здесь. Мой муж как-то справлялся. Справлюсь и я.

И этим утром я опять спустилась в кабинет Люка. Во рту еще ощущался свежий вкус зубной пасты, которой я чистила зубы после приступа тошноты; голова немного кружилась, брачный браслет холодил кожу – а я, предварительно открыв окно, чтобы было посвежее, медленно разбирала письма, жалобы, прошения. Их оказалось очень много: несколько ящиков, аккуратно поставленных у стола. За два дня я уже просмотрела штук сто, не меньше, а ящик, из которого я их брала, оставался почти полным. Все-таки Майки здорово облегчал нашу жизнь – нужно будет найти кого-то толкового ему на замену.

На столе стояла массивная бронзовая четырехугольная пепельница со сценками охоты на бортах, а рядом лежали несколько золотых зажигалок. Словно хозяин должен был вот-вот вернуться. Закурить. Откинуться на спинку кресла.

На дверях и стенах виднелись едва заметные паутинообразные тени – память о ледяных узорах, которыми я украсила кабинет в день моей свадьбы. Но сейчас я смотрела на них и ничего не чувствовала. Обида и злость за то, что я увидела здесь, остались в другой жизни, в той, где Люк был жив; боги… да какая обида… он давно заслужил прощение, и, если бы я уже не любила его, я бы влюбилась в него вновь без памяти. За то, каким он стал в этой войне… за мобильный госпиталь, лекарства, за его звонки и наши объятья на стене Третьего форта… и эту его потребность во мне…

Почему, почему он не прилетел несколькими часами раньше или позже? Все могло бы быть по-другому.

Кожа на руках опять начала зудеть, и я очнулась оттого, что снова ожесточенно расчесывала ее под бесконечное прокручивание в голове «почему» и «если бы». Сжала кулаки, заставляя себя успокоиться. Вдохнула, выдохнула и снова приступила к разбору писем.

Здесь по-прежнему пахло табаком и едва уловимо – свежей и терпкой туалетной водой, и я то и дело поворачивалась к спинке кресла и утыкалась в коричневую кожу носом, закрывая глаза. Прижималась щекой, гладила деревянные подлокотники и заставляла себя возвращаться к работе. Кресло оказалось большим и удобным, словно объятия, и тихо было в эту рань – солнце только-только осветило кроны деревьев. Но замок уже не спал: с полчаса назад снова оглушительно заработали орудия на фортах и замолкли через какие-то десять минут – враги продолжали разведывательные налеты.

А я читала письма, делала на них пометки – «передать в центр помощи беженцам», «отдать Леймину», «переслать администрации такого-то города с моим приказом», – раскладывала по стопкам и напряженно ждала, возобновится канонада или нет.

«Ваша светлость, прошу вас обратить внимание, что в Ми́лпорте закрылись все аптеки…»

Раненые рассказывали, как создавались на поле боя огненные смерчи, уничтожавшие инсектоидов, и что огнем их было убивать проще всего; как в последней битве сминались ураганами враги, как кружил над фортами огромный призрачный змей или даже два. Говорили, что у Люка был могущественный помощник – и я никак не могла понять, о ком речь. А еще говорили, что по его приказу из моря выходили водные духи тер-сели и тоже принимали участие в битвах.

Слишком многого я не знала про Люка и теперь вечерами, пока перестилала койки и выносила судна из-под лежачих, жадно слушала обрывки разговоров, рассказы бойцов; и эти письма тоже были возможностью стать ближе к нему… ведь ему писали, когда он еще был жив.

«Господин герцог, умоляю, дайте мне хоть какую-то работу! Мы беженцы из Лаунвайта… у меня четверо детей…»

Рассказывали, как Люк поначалу пугал всех после оборота, а затем увидеть его в змеином обличье стало знаком удачи. Одним своим видом он поднимал боевой дух фортов. Вера в него была настолько сильна, что даже в его отсутствие, пока он выручал Берни, защитники Дармоншира бились так ожесточенно, что, несмотря на превосходство врага, вполне могли победить.

«Дочка перестала разговаривать, после того как на наших глазах иномиряне убили моего мужа и брата. Мы прятались под кроватью… они ушли, не заметив нас… возможно, ее мог бы посмотреть виталист? Ей всего семь лет…»

Люди писали Люку обо всем на свете, делились своими историями и бедами. И все надеялись на него, хотя большинство писем стоило направлять в мэрии городов и администрации районов, в центр распределения беженцев и прочие инстанции. Но обращались к нему.

«Милорд, пишут вам фермеры из Осто́ука. Не хватает топлива для сельскохозяйственной техники… мы смогли засеять только десятую часть полей… осенью мы получим низкий урожай картофеля, и нечем будет снабжать армию…»

Скрипнула дверь – в кабинет вошла Мария с широким подносом, сделала книксен и начала расставлять завтрак на столике у окна.

Я взглянула на часы: действительно, уже восемь утра. Завтрак я велела принести сюда, чтобы не терять времени и сразу после отправиться в лазарет, сменить Кэтрин на обходе. В десять – плановая операция с доктором Лео, и если не будет осложнений – а с драконами их не будет, – то закончим за два часа. И дальше… дальше целый день пустоты.

«Госпожа герцогиня…»

Первое письмо, адресованное мне.

«…мой сын рассказал, что после ранения находился в лазарете замка Вейн… говорил, вы лично помогали хирургу на операции… ваша светлость, как мать благодарю вас и целую ваши руки и руки доктора… он один у меня… храни боги вас и вашего супруга, его светлость герцога Дармоншира… мы здесь в Ми́ллоу каждый день льем жертвенное масло за ваше здоровье… сын мой снова ушел на форты… сердце болит…»

Я уронила письмо на стол и закрыла лицо руками, не обращая внимания на встрепенувшуюся Марию. Сколько таких сыновей, мужей, братьев, отцов, родных, любимых находилось сейчас на фортах в ожидании наступления иномирян, которое почти наверняка станет фатальным? Наши командиры, которые бились рядом с моим мужем, наши рядовые, для каждого из которых он был надеждой на победу, – и теперь из-за меня надежды нет ни у них, ни у Дармоншира. И кроме них несколько тысяч бойцов из Бермонта и эмиратов, чей флот, выстроившись вдоль берега, стал дополнительной линией обороны.

Что я могла для них сделать? Что?

Я посмотрела на свою руку – над красными полосами на изодранной коже под двумя брачными браслетами виднелись голубые вены. Погладила их кончиками пальцев. Перевела взгляд на стопки писем.

Все эти люди, когда писали свои просьбы, знали, что у них есть защитник. Знали, что их дети, родные, знакомые отстояли Дармоншир вместе с моим Люком. Верили, что вот-вот начнется наступление и иномирян загонят в ту дыру, откуда они пришли.

Я лишила их возможности верить. Враги отчего-то не нападали, выжидали, но стоит им ударить – и даже я понимала, что и с подкреплением из эмиратов и Бермонта форты сметут. Без Люка нам не выстоять. Одна надежда: Василина в первом же разговоре со мной сказала, что если удастся уничтожить основные силы иномирян в котле под Угорьем и заставить их отступать обратно к порталу у Мальвы, то несколько батальонов рудложской армии будут отправлены к нам на помощь, чтобы защитить западную границу Рудлога. Слишком много «если»… если рудложцы победят, если Дармоншир будет к тому времени еще не захвачен…

– Моя госпожа, все готово, – позвала Мария. Она стояла у столика и с тревогой смотрела на меня. – Может быть, позвать господина Ольвера? Вы бледны…

Замечательная практичная Мария.

– Не нужно, – сказала я, порвав первое из писем, отложенных на выброс, и кинув его в пепельницу. – Можешь идти.

Когда она вышла, в пепельнице образовалась уже горка из бумаги, и я, щелкнув зажигалкой, подожгла ее. Пламя взметнулось чуть ли не до потолка, как будто ждало свободы, и я протянула в него руку и позвала, чувствуя, как ласково гладят пальцы языки огня:

– Отзовись, стихия от стихии моей!

Пламя мгновенно свернулось клубочком, и из него выпорхнула переливающаяся алая птаха размером с ворону с огненным хохолком. Села мне на ладонь, вопросительно склонив голову с белыми сияющими глазами, как и в прошлый раз, загудела что-то непонятное.

– Это ведь ты прилетала тогда? – спросила я осторожно. – Ты стала гораздо больше.

Птица кивнула-поклонилась, покачивая хохолком. Ткнулась мне в ладонь клювом, чуть поцарапала лапой, и я как-то вдруг поняла, что она имеет в виду: это из-за моей крови она подросла.

– Тогда здравствуй. – Я почесала ее под клювом. – А ты можешь вырасти еще больше?

Птица, загудев, взлетела, коснулась крыльями догорающих писем – и, словно впитав пламя, разбухла до размера крупного сокола. И внешний вид поменялся: кривой клюв, хищные лапы. Она снова приземлилась мне на руку – места не хватало, и, одной лапой вцепившись в ладонь, второй она обхватила меня у локтя, оставаясь невесомой и покалывающей родственной энергией.

– Какая ты красивая, – сказала я с восхищением. – И долго ты можешь поддерживать такой размер?

Птица мотнула головой. И без слов было понятно, что нет.

– А если я дам тебе еще своей крови, – продолжила я, – долго?

Огнедух задумался, переступил на моей руке.

– Час? День? Сутки? Или ты навсегда станешь больше? А если я попрошу тебя охранять замок, например, ты сможешь появляться, когда сюда прилетят враги? Они боятся огня…

Птаха гудела, тщетно пытаясь мне что-то объяснить, касалась крылом моей головы – мелькали перед глазами картинки: ароматическое масло, кровь в горсти, кровь на стене, – но я ничего не могла понять. Она уже на глазах становилась меньше, пока снова не сдулась до размеров вороны. Я погладила ее по переливающимся перышкам, вздохнула тяжело – и тут вспомнила, что у сестры есть говорящий огнедух по имени Ясница.

Отпустив своего помощника обратно в огонь и затушив бумагу, я набрала на телефоне номер Василины и, когда она ответила, попросила ее задать Яснице несколько вопросов.

– Хорошо, – тихо сказала ее величество, – но чуть позже, Марин. Я перезвоню. Сейчас у меня встреча с парламентом.

– Конечно, – ответила я, первый раз за последние дни чувствуя в душе нетерпение, ощущая что-то помимо боли. – Буду очень ждать, Васюш!

Марина

Василина перезвонила во второй половине дня. Я как раз закончила ставить дневные уколы, обходя бойцов с тележкой, на которой лежали шприцы и ампулы с назначенными лекарствами. Откатила ее к стене, вынула телефон из кармана и, увидев, кто звонит, поспешно нажала на «Ответить». И пошла через холл к дверям, ведущим на крыльцо.

– Марина, какая же ты умница, – проговорила сестра в трубке. – Я сейчас столько об огнедухах узнала благодаря твоим вопросам!

– Это Алинки на вас нет, – вздохнула я с улыбкой. – Она бы давно уже энциклопедию составила.

– Я уверена, у нее еще будет такая возможность, – твердо, но с угадываемой грустью ответила Василина. – Марина, Ясница сказал, что у тебя получается вызывать только молодых и неговорящих огнедухов, потому что ты не старшей крови. Но они понимают все, что ты говоришь, а за кровь твою будут служить безо всяких условий как дочери Красного. И ты была права, – добавила она, – чтобы они подросли и могли дольше находиться вне огня, их нужно напоить твоей кровью.

– А сколько ее потребуется, ты не спросила? – поинтересовалась я тихо. В холле все общались приглушенно.

– Ясница говорит, что молодой огнептице нужно трижды обмакнуть клюв в кровь и потом еще трижды, и станет она размером с сокола. Но все равно без огня они долго не смогут – до двенадцати часов солнечным днем и в два раза меньше ночью или в пасмурную погоду.

– Ну, это лучше, чем ничего, – проговорила я. У выхода как из воздуха появились два моих гвардейца; один из них открыл передо мной тяжелую дверь, и я вышла на крыльцо. – Василина, а он не ответил, можно ли их приспособить к охране дома или ворот? Как тер-сели у Ангелины охраняют сокровищницу?

Снаружи было жарко, зелено и людно: после обеда санитарки помогали выйти на прогулку тем больным, которым доктор разрешил потихоньку подниматься; кого-то вывезли на колясках, которых у нас было всего три. Я увидела Тасю, жену Энтери – она, поддерживая солдата на костылях, открыто улыбнулась мне, помахала, и я подняла руку в ответ.

– Можно, – обрадовала меня Василина, и я нетерпеливо постучала носком туфли о камень крыльца. – Только поблизости для них всегда должен быть открытый огонь и еда, горючее что-то: масло, спирт, нефть, уголь, бензин. Ясница говорит, что больше всего они любят масло, а сытнее всего им от нефти. А чтобы привязать огнедуха к конкретному строению, нужно дать духу имя, а затем мазнуть по стене своей кровью и сказать: «Храни стены эти и людей этих как меня».

Я, уже спустившись по крыльцу на залитый солнцем луг и отойдя от замка, с сомнением покосилась на свою ладонь. Поить, еще и по стене мазать… Боюсь, что для задуманного мне просто не хватит крови…

– И про смену хозяина ты спрашивала, – продолжала сестра в трубке. – Чтобы они кого-то другого слушались, так и надо приказать: «Слушай такого-то как меня и на имя свое откликайся ему».

– Звучит довольно просто. – Я задумчиво подставила лицо легкому ветерку. То, что я хотела сделать, было рискованным, но не глупым. Точно не глупым. И нужным.

– Это не все, Мариш, – прервала мои размышления сестра. – Запомни: молодые огнедухи в битвах быстро теряют силу и развеиваются. Хватает их на десять-двадцать ударов, на десять-двадцать уничтоженных врагов. Они не погибают, потом возрождаются в огне того дома, к которому прикреплены. Но им надо долго в нем купаться, не появляясь и не откликаясь. Не меньше шести суток, чтобы снова набрать силу. – Она помолчала и настороженно позвала: – Марина?

– Угу? – рассеянно откликнулась я, глядя в ту сторону, где находились фортификации. Двадцать фортов… за сколько дней я справлюсь? И будет ли у меня это время?

– Зачем тебе это? – поинтересовалась ее величество. – Ты хочешь огнедухов привязать к замку?

– К замку, да, – вздохнула я.

– Это хорошая идея, – голос ее повеселел, – и мне будет за тебя спокойнее. У нас-то тут они уже стаями летают. Но учти, что им нужно строго запретить опускаться ниже человеческого роста, иначе расшалятся и могут спалить кого-нибудь.

– Учту, – пообещала я, снова разглядывая свои вены под брачными браслетами. Дул легкий ветерок, раздувая края халата, прохладным потоком скользя по рукам, по браслетам, – и вдруг усилился он, взвыл, чуть не сбив с ног, заревел…

И я замерла от неожиданности – потому что увидела, как вокруг, на разном расстоянии от меня, подняв головы из стелющейся по земле травы, застыли змеи, штук пятнадцать или двадцать. Они смотрели на меня глазами-бусинами, а я, медленно поворачиваясь, замечала все новых гадов.

Похолодел браслет, и затих ветер. Наступила тишина, и тут же как по команде змеи опустили головы и поползли к морю.

– Марина? – тревожно проговорила сестра. – Что-то случилось?

– Не знаю, – сказала я, глядя то на свою руку, то на колышущуюся траву вокруг. Поднесла запястье ко рту, попробовала каждый браслет губами. Мне не показалось – похолодел браслет мужа, – и я задрожала, опускаясь на корточки и тяжело дыша. Потому что вдруг сообразила: ведь и мой браслет действует до сих пор. Вновь подняла голову отчаянная надежда: что Люк мог спастись с такой кровопотерей и ранами, что его не унесло приливом и он где-то есть, живой. Если он не умер от удара о камни, от ожогов… мог ведь он обернуться и улететь?

Я каждый день и каждую ночь задавала этот вопрос и заставляла себя не думать, не верить, не надеяться. Только не после того как, работая на скорой и в операционных, видела последствия аварий листолетов, когда людей от ударов разрывало на куски. Не после того как видела искореженный, сплющенный, выгоревший листолет Люка. Даже при том, что он не был обычным человеком, выжить там было невозможно.

И еще я точно знала: если бы он сумел обернуться и остался жив, он бы прилетел ко мне. Раненый, умирающий, искалеченный – он бы прилетел ко мне. Без вариантов.

– Марина? Марина! – Голос Василины пробился сквозь шум в ушах, и тут же я разглядела своих гвардейцев, поспешно направляющихся ко мне, – я остановила их движением руки, показывая, что не нужно подходить, попробовала встать и от слабости завалилась на спину, в траву. – Марина!!! Что с тобой?!! – глухо и обеспокоенно кричала сестра в трубке.

Один из гвардейцев осторожно помог мне подняться, и я перевела дыхание.

– Все в порядке, Василина, – ответила я, вцепившись в помощника. – Голова закружилась на минутку. Я у замка, со мной охрана, не переживай.

– Точно? – с облегчением переспросила она.

– Точно, – пробормотала я, под руку с гвардейцем направляясь обратно к Вейну. – Хочешь, дам трубку рядовому Шапину, он тебе подтвердит?

– Не надо. – Она, кажется, улыбнулась. – Ты покажешься виталисту?

– Обязательно, Васюш.

– И ляжешь отдохнуть?

– Прямо сейчас лягу.

Вранье всегда мне удавалось. Сестра вздохнула. Поверила.

– Тогда иди. И береги себя, Мариш. И… еще раз скажу: какая ты молодец, что придумала расспросить Ясницу! Сколько же еще в нем нужных знаний! Знать бы только, о чем спрашивать… сам-то он не сообразит, что рассказывать. Надо прямые вопросы задавать.

«Я-а-а умны-ы-ый! – обиженно загудело где-то в трубке. – Я со-обра-зи-и-и-ительный!»

– Умный, умный, – ласково похвалила сестра.

– Он сейчас рядом с тобой? – с легкой завистью спросила я.

– Тут. Важничает, – с таким умилением, как другие говорят про котят, откликнулась Василина. – И масло кедровое лакает, заслужил. Рассказал мне после твоих вопросов кое-что. Я ведь с самого возвращения думаю, как бы отправить огнедухов в помощь войскам. Какой бы поддержкой они стали! Но отправлять их отсюда – а как узнают они, куда лететь? И не натворят ли без управления дел похуже, чем инсектоиды? А самой участвовать в боях…

– Не вздумай! – забеспокоилась я. Мы с охранниками остановились у крыльца, и я прислонилась к теплой каменной стене. Гвардейцы отошли на несколько шагов, встали вполоборота.

– Пока в этом нет необходимости, – дрогнувшим голосом проговорила она, – но если понадобится, то я буду там. Мы это обсуждали на военных советах…

– И Мариан с этим согласен? – проговорила я с изумлением, задрав голову и наблюдая за неспешно парящими в небе чайками. Я часто теперь смотрела на небо.

– Он смирится, – тихо сказала Василина. – Если нужно будет, он примет мое решение. Я готова, но ведь страна воюет на два огромных фронта, на одном Севере сейчас десятки сражений и почти треть региона под оккупацией, а уж про Юг и говорить не приходится. Я просто не смогу и не успею все охватить, Марина, особенно если учесть, что огнедухам нужно время на восстановление. И я думала: как? А все оказалось просто.

– И как? – поторопила ее я.

– Я как раз хотела рассказать, когда ты замолчала. Ясница сказал, что старшая кровь способна заключить духов в оружие, или амулет, или украшение какое-то. Нужно назначить тайное слово, окропить кровью своей, заклясть в пламени, и потом хозяин амулета сможет призвать их без наличия открытого огня рядом, представляешь? Правда, есть ограничения. Я должна дать им обет и срок освобождения. Чем больше срок, тем весомее должен быть обет. И еще он сказал, что у прадедов наших сил хватало на шесть сотен огнедухов. Сама понимаешь, сколько веков прошло и как кровь наша разбавлена… дай боги, если на пару сотен меня хватит.

– Все равно это огромное подспорье, Василина, – проговорила я воодушевленно. – Ты мне опишешь принцип?

– Конечно. Только, – в ее голосе послышались извиняющиеся нотки, – Марин, он говорил только о старшей крови. Я не уверена, что силы твоей будет достаточно. Попробуй. Но если все получится, прошу, милая, не увлекайся. Нельзя тебе…

– Я буду очень осторожна, обещаю, – прервала я ее торопливо. – А о каких обетах речь? Мне в голову ничего не приходит.

– Ну, – смущенно проговорила Василина, – например, Ясница сказал, что в пик сезона нашего первопредка, в летнее солнцестояние король с огнедухами пляски устраивал. Жгли костры, прыгали через них, в догонялки играли всю ночь. Если король побеждал – еще год в услужении оставались. А если проигрывал, то каждому по алмазу вручить должен был, кровью красной окропленному. В знак свободы и чтобы всегда было у духов чем подпитаться даже вдали от огня.

– Пляски? – озадаченно повторила я. – Догонялки? А посерьезнее что-то нельзя?

– Еще как-то раз духи потребовали в обет отдать им волосы дочерей королевских.

Я потрогала голову.

– Это уже проще.

– Если кратко, то они сами попросят, что пожелают, если твое предложение им не понравится.

– Вот и ломай голову теперь, – буркнула я. – Куда деваться, буду пробовать.

– А сама привязка к амулету происходит так…

Следующие несколько минут сестра подробно описывала мне последовательность ритуала, а я старательно запоминала, жалея, что негде записать. Впрочем, ничего сложного там не было.

– Я и Ангелине напишу, – сказала Василина в конце своего рассказа. – У нее-то точно выйдет. И Поле позвоню. И еще… если у меня с амулетами получится, я пришлю тебе несколько штук, Марин. Только придется подождать, пока я их сделаю… И, уверена, Ани тоже сделает для тебя и Дармоншира…

– Спасибо, – голос мой охрип, на глаза навернулись слезы. Потому что она заботилась обо мне, хотя эти амулеты в армии Руд-лога были бы не лишними. – Пойду экспериментировать, Васюш. И передай Яснице: когда мы увидимся, я ему подарю бочку розового масла.

Сестра повторила огнедуху мои слова, и я прощалась уже под довольное фырканье и урчание, напоминающее гул огня в печной трубе.

После разговора с сестрой я заглянула к леди Шарлотте: она ушла в свои покои отдохнуть и выпить чаю, и я, опустившись напротив нее в кресло, сжала руки и сбивчиво, не понимая вообще, что хочу от нее услышать, и даже боясь думать в сторону какой-то надежды, рассказала про змей, и про ветер, ставший вдруг ураганным, и про похолодевший браслет Люка.

Свекровь слушала меня, то и дело поднося ко рту чашку с чаем. Одета она была в свободное фиолетовое платье; глаза ее были темными, огромными, страдающими. Я видела в них отражение своей боли, и тяжело было усиливать ее еще моими глупыми надеждами. Но у кого мне было спрашивать?

– Я не знаю, что думать, – закончила я, едва удерживаясь от того, чтобы не начать снова расчесывать руки. – Вы говорили, что браслеты становятся лечебными в крепком браке. А не помните, действовал ли браслет у вашего отца после смерти вашей матери?

– Действовал, Марина, – ответила леди Лотта сочувственно, и у меня внутри все оборвалось. Хотя я ведь понимала, что пытаюсь поверить в невозможное. – Отец не снимал его до смерти. Он ведь не женился повторно. И маму любил, очень любил.

– А почему мог похолодеть браслет Люка? – упрямо продолжила я, вглядываясь в нее и ругая себя за то, что бережу, тревожу, заставляю и ее переживать еще больше.

Свекровь поставила чашку и вдруг, закрыв глаза, с нажимом потерла переносицу. А когда открыла – глаза ее были покрасневшими, влажными. И губы – горько изогнутыми, и лицо – почти белым.

– Я не знаю, Марина, – сказала она тяжело. – Не помню такого у отца. Но ведь браслет – наследие Инлия, часть его стихии, а первопредок наш змееподобен. Может, и ветер, и змеи почувствовали родственную стихию? Не знаю, не знаю, – она прерывисто вздохнула, – но я понимаю тебя и тоже хочу верить в то, что мой сын жив. Пока не нашли его… тело, мы ведь имеем возможность верить…

Я подсела к леди Лотте на подлокотник кресла и крепко обняла ее, уже не скрывающую тихих слез. Насколько разными мы были по темпераменту, настолько комфортно мне было рядом с ней, естественной в достоинстве и терпении.

– Я поеду сегодня на форты, – сказала я. Свекровь подняла голову и вопросительно взглянула на меня. – Я могу помочь им, леди Лотта.

Я ждала, что она скажет о риске, о том, как я безответственна по отношению к семье и детям, мягко упрекнет меня, попросит остаться, но она только покачала головой и проговорила:

– Ты должна понимать, что именно ты сейчас – госпожа Дармоншира, Марина. Твои решения не оспариваются. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я тоже на это надеялась.

Поднявшись в свои покои, я отослала Марию и принялась лихорадочно рыться в шкатулках с драгоценностями. Перед тем как рисковать, нужно было выяснить, получится у меня хоть что-то или нет.

«Амулет для привязки огнедухов можно создать только из драгоценных камней, происходящих из раскаленных глубин Туры, – сказала Василина. – Лучше всего алмаз или хризолит. Тогда они могут питать духов и быть им домом, как пламенный эфир. Хотя камни раз в шестьдесят дней все равно рекомендуется несколько минут подержать в огне».

Люк за короткое время нашего брака ухитрился подарить мне столько камней – отдельно и в украшениях, – что они не помещались в шести шкатулках и частью лежали в ящике будуара.

«Не всякий камень подойдет, мелкие бесполезны, нужны крупные, не меньше ногтя на мизинце. Желательно необработанные, но если их нет, то можно взять и шлифованные. Чем крупнее камень, тем больше духов к нему можно привязать, тем сильнее они могут быть и тем дольше они могут там находиться без подпитки».

Из крупных бриллиантов у меня был только камень на обручальном кольце, которое запоздало надел мне на палец Люк. Но с этим кольцом я бы не рассталась ни за что. И я перебирала драгоценности, понимая, что большую часть даже не помню – я так зла была на мужа, что после дарения бросала их в ящик не глядя, и, видимо, потом уже Мария находила их и клала на место.

Увы, все бриллианты были небольшими, а хризолит я выявить из россыпи украшений с зелеными камнями всех оттенков не смогла. Не была я знатоком самоцветов. Я побродила по комнате, думая уже спускаться к леди Лотте и спрашивать, не знает ли она код к сокровищнице замка Вейн, но решила все же попробовать с обручальным кольцом. В конце концов, оставлю его себе, будет у меня кольцо с привязанным огневиком.

«Принцип привязки к амулету похож на привязку к дому, – говорила сестра, – но вместо имени нужно назначить слово, по которому ты будешь вызывать огнедухов».

Я вышла в гостиную, взяла с полки толстую свечу и, поставив на столик меж кресел, зажгла ее. Ножом для бумаг, морщась, надрезала ладонь и окунула желтоватый бриллиант в кровь. И затем выполнила все точно так, как объяснила Василина, – сунула кольцо в свечу и, глядя, как моя кровь с гулом, словно пламя горелки, вспыхивает на алмазе, проговорила:

– Стихия от стихии моей, велю тебе в камень этот войти!

Огонь свечи расширился, окутывая и кольцо, и мою руку. Замелькали в нем крылья-искорки, загудели… но кровь моя на камне быстро выгорела, и исчезли огнедухи, не успев проникнуть в бриллиант и оставив меня разочарованной. Может, все получится, если для них будет больше огня?

Я поспешно растопила камин и несколько раз повторила все то же самое, но с пламенем над разгорающимися дровами. Бесполезно, дело было не в огне. Моя кровь смогла защитить камень от сгорания, но оказалась неспособной настолько усилить его, чтобы он смог заменить огнедуху источник родственной стихии. И никакие обеты не помогали.

Порезы на ладони щипало, но боль эта отрезвляла и придавала злости. Я расстроенно вернулась в спальню, чтобы положить кольцо обратно в шкатулку, оглядела разбросанное по столу богатство – почти всё здесь подарил мне Люк, почти всё он прикладывал к моей коже и смотрел жадными темными глазами – и, содрогнувшись, отвернулась. Пусть Мария уберет. Я не могу здесь больше находиться.

Среди камней синей змеей вилась та самая сапфировая нить, которую муж надел на меня в этой самой спальне в утро своей смерти.

Раздражение от неудачи вылилось в лихорадочное желание действовать дальше. Я распахнула двери покоев и попросила гвардейцев, терпеливо ожидающих в коридоре, помочь мне.

Минут через пятнадцать мы уже поднимались наверх, в одну из четырех башен замка Вейн. Я сжимала в руке нож для бумаг, зажигалки и флакон найденного у меня апельсинового масла, а охранники несли бутылки с керосином и выданные Ирвинсом большие керосиновые лампы, которые были заправлены. Лампы эти, по его словам, остались еще со времен старого герцога.

Наверху, вокруг черного, пахнущего окалиной и маслом орудия, направленного в сторону фортов, гулял ветер. Двое бойцов, дежуривших на площадке башни, увидев наше появление и поклонившись, отошли чуть в сторону. Я попросила поставить лампы подальше от ящиков со снарядами – у каменного бортика башни, который был высотой мне по пояс. Сама зажгла фитили в лампах; открутила у одной стеклянный верх и конус горелки, оставив огонь стелиться по стене, сунула в него руку и попросила:

– Отзовись, стихия от стихии моей!

Пламя плеснуло выше моего роста – и соткалась из него крохотная огнептица. Она настороженно зависла надо мной – пламенные перышки ее трепетали на ветру, хохолок сыпал искрами.

– Смотри, что у меня есть, – сказала я, надрезая себе ладонь и морщась от боли. – Хочешь?

Птица порхнула мне на руку так быстро, что я увидела только ярко-алый след. Она набрала в клюв кровь, заполнившую ложбинку ладони, и задрала голову, словно пила воду.

– Я назову тебя Искрой, – проговорила я, гладя ее по хохолку. Птаха невозмутимо поглядела на меня сияющими белым глазами – после третьего глотка она выросла до размеров крупной вороны, и мне показалось, что во взгляде ее появилась осмысленность. А вскоре на моей руке уже переступал лапами огромный пламенный сокол.

Я осторожно пересадила его на целую руку, а сама подошла к бортику башни, мазнула по ней раненой ладонью…

– Храни стены эти и людей этих, как хранил бы меня, Искра.

Дух, укоризненно полыхнув глазами, поклонился мне, принимая приказ, – и рассыпался искрами, взвился ввысь, огненной стрелой заметался вокруг башни. Мне стало его вдруг очень жалко – он потерял свободу, а я знала, как она важна.

Я покосилась на встревоженных артиллеристов, на снаряды, на гвардейцев, лица которых выражали желание как можно скорее увести меня отсюда. Я их понимала: одно движение крыла – и у Вейна не будет башни, у Дармоншира – герцогини, а я не только погибну из-за непродуманности своих поступков, но и стану причиной смерти четырех ни в чем не повинных бойцов.

– Иди сюда! – крикнула я в небо. – Искра!

Дух стремительно снизился, завис перед бортиком, расставив крылья – шириной метра полтора, не меньше.

– Не приближайся к снарядам и оружию, – приказала я, указывая на них для верности рукой, – а если увидишь рядом с ними огонь или искры – потуши. Не задевай людей. Им ты будешь помогать. Защищать замок и меня от врагов. А здесь для тебя всегда будет гореть огонь и стоять сытная еда. Видишь? – Я подняла бутыль с апельсиновым маслом и льстиво заглянула духу в сияющие глаза. – Это очень вкусно. Станешь хорошо служить – тебе каждый день такое давать будут.

Огнекрылый сокол печально загудел, медленно поводя крыльями в воздухе и оглядываясь через плечо, как будто хотел улететь.

– Я тебе друзей в другие башни подселю, – продолжала уговаривать я, чувствуя себя приручающей норовистую кобылку, хотя могла приказать, выбора у него уже не было. – Сможете играть вместе. И, когда не будет врагов рядом, летай где хочешь, только чтобы когда нападали на нас, ты был здесь и являлся по зову на свое имя. Ну, – я открыла бутыль и налила масла на целую ладонь, – не обижаешься? Вку-у-усно. Ну, красивый мой, хороший, давай, давай…

Сокол повисел еще немного в воздухе, совсем по-человечески вздохнул и сел на мою руку. Обернулся фырчащим искрящимся котом, вылакал масло и, спрыгнув на каменный пол, огненной дорожкой метнулся к одной из ламп и нырнул в нее.

Я медленно вытерла рукой, на которой не осталось даже запаха апельсина, мокрый лоб и с облегчением вздохнула. Ну хоть на такую привязку моей силы хватило.

В лазарете было очень тихо. В операционных не горел свет, и это было непривычно. Только из процедурных доносились голоса.

Из свободных виталистов я обнаружила только Энтери – остальные либо отдыхали, либо были заняты на процедурах, а дракон, одетый в зеленый халат и шапочку, забавно выглядевшую на его красных волосах, убранных в короткий хвост, сидел на месте дежурной сестры. Видимо, Кэтрин отошла по делам и не постеснялась попросить подменить ее. Впрочем, Энтери не выглядел недовольным. Он вообще по складу своему был крайне спокойным и терпеливым. И добрым.

– Поможешь мне? – попросила я после обмена приветствиями и протянула ему руку. Энтери посмотрел на мою ладонь, чуть нахмурился, но пальцами над порезами провел: они тут же затянулись, оставив едва заметные белые шрамы.

– Ты порезала себя затем, чтобы?.. – проговорил он, отпуская мою руку.

Я вздохнула, думая, как объяснить. Нужно было спешить, но мне требовалась его помощь и дальше. И я решила сказать прямо:

– Чтобы привязать огнедуха к башне, Энтери. Это… – Я махнула рукой, пытаясь подобрать слова, но дракон внезапно кивнул.

– Я знаю, как это. Нории мне рассказывал, что отдал твоему мужу амулет с привязанными водными духами, тер-сели.

Я открыла рот… и закрыла его.

– Ты не знала? – правильно понял мое замешательство собеседник.

Я покачала головой. Странно, что Ангелина мне не рассказала. Или она тоже думала, что я и так в курсе?

– Не знала. Но раз ты все понимаешь, могу я попросить тебя о помощи? Я собираюсь на форты… но без виталиста это бессмысленно. Я очень боюсь навредить детям… и себе, но привязать защитников обязательно нужно… раз уж я могу.

Дракон лишь внимательно посмотрел на меня зелеными глазами и кивнул:

– Дело правильное, сестра. Я помогу. Только Тасю предупрежу и буду готов. Тебя отнести к фортам?

– Нет, – благодарно улыбнулась я, – не стоит рисковать. Поедем на машине. Спасибо, Энтери. Я пошлю за тобой, когда нужно будет выезжать.

Жак Леймин явно не знал, что мои приказы теперь не оспариваются. Ну или ему было на это плевать. Когда я позвонила, обрисовав свою идею и попросив предупредить командующего Майлза, чтобы на фортах подготовили источники открытого огня и миски с маслом, он предсказуемо и резко ответил:

– Ваша светлость, это крайне рискованно! Каждый день происходят нападения иномирян. Прошу вас, откажитесь. Себя не жалеете – детей пожалейте!

– Жак, – сказала я тихо и предупреждающе. Я могла бы сделать все и без него, но это было бы неправильно и небезопасно.

– Думаете, его светлость одобрил бы вашу идею? – произнес он жестко.

– Жак, – повторила я, мысленно призывая себя к терпению. – Скажите мне, что фортам не нужна та поддержка, которую могу дать я. Скажите, что это не позволит им продержаться немного дольше, и я откажусь.

Он молчал – в трубке я слышала покряхтывания и сипы, словно он набирал воздуха в легкие, чтобы сказать что-то, – и не говорил.

– Уезжали бы вы в Рудлог, ваша светлость, – как-то по-стариковски потерянно и жалобно попросил он вдруг. – Поберегли бы деток, госпожа Марина. Ну не жили же еще. Хоть они бы… если уж его светлость…

Я закусила губу и заставила себя молчать. Он все сопел, думал, ворчал себе под нос, а я терпеливо ждала.

– Я сейчас позвоню командующему Майлзу, – наконец сдался он. – С вами поедут не только ваши гвардейцы и дракон, но и мои люди, и Тиверс – он сможет поставить и удержать щит на случай нападения по пути к фортам. И послушайте меня, ваша светлость. Я еще обсужу это с командующим, но, полагаю, разумно выехать ближе к ночи. В темноте стрекозы не налетят, а если начнется наземное наступление, мы успеем вывезти вас даже с последнего форта.

– Я всецело полагаюсь на вашу компетентность, Жак, – заверила я, чувствуя себя более взмокшей, чем когда приручала огнедуха. – Жду вашего звонка.

Мы выехали к фортам, когда село солнце, и прибыли в Первый уже в полной темноте. Постовой потребовал наши имена, как полагается, доложил офицеру – и через несколько минут железная решетка ворот поползла вверх.

Командующий Майлз, уставший и сосредоточенный, тоже приехал в Первый форт, и после коротких приветствий мы прошли к широкой стене, утопающей во мраке.

– Специально к вашему приезду отключили прожекторы, которыми освещали заградительные полосы, – объяснил командующий, недоверчиво поглядывающий на меня. – Мы не увидим врага, если решит подойти, но и вас они не увидят. У них есть уже наше оружие, не стоит рисковать. И, прошу, если ваши действия связаны с огнем, совершайте их здесь, за стенами. Снайперу достаточно трех всполохов света, чтобы несколько раз прострелить пространство вокруг.

За моими действиями у стены форта, в башнях которого уже горели временные очаги, наблюдало с пятьдесят человек – моя охрана, военные, – и мне не по себе было под их взглядами: а вдруг не получится, не сработает?

Но все получилось. Я привязала к старым каменным стенам двух огненных птиц и, не утруждая себя изысками фантазии, назвала их просто: Пламя и Огонь. Если не умру от потери крови к Двадцатому форту, будет еще время поломать голову над именами, когда все доступные кончатся.

Когда я села в автомобиль, полковник Майлз, провожающий нашу обширную делегацию, склонился у окна, и я опустила стекло.

– Ваш муж тоже хватался за любую возможность, – сказал он, и я, не ожидавшая этого, растерянно улыбнулась. – Благодарю вас, моя госпожа. Эта помощь очень кстати.

Он взял мою руку и поцеловал – а затем вытянулся и отдал честь, и я, уже собиравшаяся рассыпаться в ответных любезностях, так и не нашлась, что сказать.

Этой ночью меня хватило на шесть фортов. К четырем часам утра, на пути к Седьмому, меня начало знобить – и не помогали ни действия Энтери, ни молоко, которое дракон взял на кухне и которого я выпила уже несколько литров. Мой брачный браслет предупреждающе холодел, и катились по телу исцеляющие волны, а веки смыкались.

Мы долго ехали к Вейну – охрана осторожничала, и я дремала, то и дело распахивая глаза и снова погружаясь в болезненные видения.

Мне снились зеленые жаркие луга у далеких Милокардер – те, куда выводила дверь из дома Люка, – мне снился Люк, обнимающий меня горячими руками и шипящий на ухо «злая девочка», мне снилось, как мои брачные браслеты обратились в змей и вцепились мне в ладони.

– Вот это да, – услышала я приглушенный голос Энтери. – Как силой отца нашего пахнуло…

Мне снился большой серебряный змей, лежащий на горе драгоценностей – будто бы все камни из моих шкатулок многократно преумножились и стали его ложем, и видела я среди них и ту самую сапфировую нить, – а змей, корчась, сбрасывал старую шкуру, как поношенный чулок, и так невыносимо больно было ему, что и я чувствовала эту боль и кричала во сне, пока мне на лоб не легла прохладная драконья рука и не услышала я слова на незнакомом языке, после которых окончательно провалилась в сон.

* * *

Генералу Ренх-сату уже пятый день поступали донесения о слухах, которые ходили среди простого люда, живущего за фортами: что хозяин непокорных земель колдун Дармоншир погиб, что замок его и укрепления на границе герцогства остались без защиты. Слухи эти подтверждались словами захваченных лазутчиками вражеских солдат. И сейчас тиодхар Ренх-сат, ранее приказавший своим войскам после разгрома отступать, дабы дождаться подкрепления от столицы и с новыми силами (и знаниями) ударить, смести неподдающиеся укрепления, выжидал.

Ему, прошедшему столько битв и пережившему столько хитрейших противников, слишком легким казалось избавление от колдуна и его дивных помощников, состоящих из воды и воздуха. И даже то, что рванувшая было за его войсками армия дармонширцев замедлилась, а потом отхлынула обратно к фортам, и то, что разведчики на раньярах каждый день наблюдали, как расширяют солдаты защитные полосы перед стеной, не убеждали его атаковать.

– Это может быть ловушкой, – сказал он своим военачальникам. – Заставить нас, пока не набрались мы еще сил, напасть снова и разбить по частям.

Ренх-сат занял опустевший графский замок на середине пути между столицей и Дармонширом и опытной крепкой рукой собирал вокруг армию, усиливал ее, велев потрошить военные склады местных, а тем нейрам, которые уже знали, как управляться с оружием туринцев, дать под командование по сотне бойцов, чтобы обучить и их.

– А если и правда мертв колдун? – спросил один из тха-норов, которых тиодхар собрал на совет. – Не потеряем ли время?

– Если он мертв, не воскреснет ни завтра, ни через декаду, – отвечал ему Ренх-сат, – но зато мы через декаду наберем силы. Дождемся оружия от богов наших и, ударив, сметем сразу.

Вокруг, в бывшей графской столовой, тихо сновали личные рабы генерала, подавая воду, мясо и хлеб – Ренх-сат не терпел затуманенности мозга и излишеств. Рабы, обслуживающие генерала в быту, и рабыни, греющие ему постель, были приведены с Лортаха, ибо люди нового мира требовали обучения и подчинения, и не было в них любви к господину и желания угождать, а лишь страх и отчаяние. А страх не только ломает, но и толкает на неожиданные поступки – воткнуть нож в горло тому, кого боишься, например.

Ренх-сат не боялся случайного ножа, но и не желал отвлекаться от главного, что составляло его жизнь, – войны. Именно она будила в нем удовольствие, а не воспитание рабов. Женщинами он пользовался без жестокости, тяги к смене тел не имел и посему на предложения угождающих ему помощников привести девку покрасивей из местных морщился и сплевывал. На что ему ножны, что будут рыдать и кричать, когда клинку нужно отдохновение?

Однако с солдат он драл три шкуры, и боялись те его до заикания: за малейшее неповиновение или проступок назначались плети, и получить их мог и простой рекрут, и благородный тха-нор.

– Император будет гневаться, – произнес еще один из тханоров. Говорить прямо он не боялся – Ренх-сат не терпел проступков, но речей требовал честных, без подобострастия.

– Император умеет отличать золото от позолоты, – ответил на это генерал. – Что ему спешка, если мы проломим голову о форты и допустим врага к вратам? Он знает меня и верит моим решениям. Нет, не станем мы бросаться вперед. Если ошибемся, это будет стоить нам армии, и тогда уж великий Итхир-Кас нас не пощадит. Сделаем иначе. Если жив колдун, но затаился, заманивая нас, можно выманить его на достойную добычу. Для начала продолжим щипать форты – отправляйте туда раньяров каждый день, вдруг не выдержит, нападет. А пока будем отвлекать их армию, нужно добраться за стену до замка, в котором живет жена колдуна, и выкрасть ее. Он не допустит нападения на замок, если жив, нет. Мягок он сердцем, раз пришел за своим братом, – и уж жену защитить появится. Тогда всё и узнаем. Сейчас же нужно думать нам, что противопоставить ему, если он жив, как убить чудовище, которым он становится. Кто придумает верный способ – будет награжден мной по заслугам, поставлю правой рукой своей, золота дам столько, сколько попросите. Слово мое знаете, не нарушу.

И за тяжелым столом, за коим когда-то собиралось многочисленное и шумное графское семейство во главе с добродушным графом, который при нападении был убит в этом самом зале, вновь загудели голоса, обсуждающие, как воевать дальше.

Марина

На следующий после посещения фортов день я проснулась, просто открыв глаза. Не было ни приступа удушья, ни слез, и голова была ясной: виталистический сон всегда помогал выспаться и отдохнуть. Я полежала в кровати, укутавшись в одеяло и отчаянно пытаясь вспомнить, что мне снилось, – потому что там, в моих снах, точно был Люк, и его голос, и сияние драгоценных камней, и змеи, и еще что-то, и еще… смутные тени образов таяли, и картинка никак не складывалась. Только настойчивый хриплый шепот продолжал звучать в ушах: «Марина, Марина».

Я замотала головой, прижав руки к животу, сжалась, сухими глазами глядя в сумрак, на задернутые шторы, которые шевелились от ветра из открытых окон, и долго лежала так, в тягостном оцепенении, пока не поняла, что все же сводит горло и текут по щекам горькие бессильные слезы. И тогда я уткнулась лицом в подушку и заскулила, замычала, закричала, колотя по ней кулаками.

Но ни раскаяние, ни злость, ни слезы, ни ярость ничего уже не могли исправить.

Нужно было вставать. Работу в лазарете никто не отменял, а потом следовало подняться во вторую башню замка, привязать хотя бы еще одного огнедуха, и разобрать письма, и попросить Лей-мина подыскать мне секретаря… но вчерашний запал, чуть приглушивший мои эмоции, словно плеснул и отступил, обнажив их еще больше и высосав силы. Я снова была разбита и раздавлена, и мир был пуст без Люка, и все вокруг меня было черной и бессмысленной пустотой.

Смогу ли я когда-нибудь осознать и принять, что его больше нет? Или мне до конца своих дней предстоит просыпаться вот так, в ускользающих образах прошлого, и вспоминать мужа, и думать, каково бы это было – прожить с ним всю жизнь?

Часы щелкнули, и я перевела на них взгляд. Ровно одиннадцать. Звук этот вернул меня к действительности – тут же ощутились и слабость, и дурнота: если не встать и не побрести в ванную, то через несколько минут туда придется бежать. Заныли изрезанные вчера ладони, и я посмотрела на них – целые, даже без шрамов. Фантомные боли.

Вся моя жизнь сейчас – фантомная боль.

«Марина».

Я, почти зарычав, рывком поднялась, запрещая себе дальше погружаться в тьму отчаяния, и распахнула шевелящиеся шторы – за открытым окном было зелено снизу, серо сверху и очень тепло; ток воздуха был едва заметен, но остудил мое горячее от слез лицо и привел в себя.

Позавтракав, я спустилась в лазарет. Операций сегодня не предполагалось, но мне нужно было пообщаться с доктором. Доктор Лео, непривычно свежий и бодрый – видимо, ему тоже удалось отоспаться, – выслушал меня в смотровой и неодобрительно покачал головой.

– Я так понимаю, отговаривать вас бесполезно?

– Бесполезно, – подтвердила я.

Он вздохнул, поправил очки над седыми бровями, строго глядя на меня.

– Тогда я возьму у вас еще кровь, Марина Михайловна. И сейчас же вас осмотрит Энтери. – Он кивнул медсестре, и та вышла из кабинета. – Если есть хоть малейшая опасность для детей – вы эти поездки прекращаете. В любом случае увеличите потребление жидкости. Я назначаю вам питание как у доноров, и только попробуйте не употребить весь предписанный рацион.

Я кивала, обещая все на свете, а он, уже отправив кровь в анализатор, все перечислял и перечислял то, что нужно сделать.

– Прием кровевосстанавливающего, витаминов, – он посмотрел на результаты, – инъекции препаратов железа, покапать глюкозу…

Зашел Энтери, провел надо мной ладонями, успокаивающе улыбнулся.

– Все в порядке, – сказал он, и доктор Кастер, подождав, пока он выйдет, задумчиво посмотрел на меня.

– Сколько вы еще планируете пускать себе кровь? – поинтересовался он.

– Три ночи как минимум, – честно ответила я.

– Тогда я запрещаю вам работать эти дни, – сказал он строго. – Никаких ударных нагрузок, ваша светлость. Можете неспешно гулять и спать, не хотите спать – просто лежать в кровати. Пока нет боевых действий, вы можете себе это позволить. Персонала в лазарете хватает.

Я представила себе три чудовищно долгих дня наедине с собой и своей тоской и передернула плечами.

– Мне нужно занятие, доктор.

– Полагаю, вы способны найти его. – Худое лицо его было непреклонным. – Максимум, что я могу вам разрешить, – это процедуры и уколы, но никакой санитарной работы и операций. И так как в приоритете для вас высыпаться после ночной кровопотери и виталистических процедур, я могу поставить вас на полсмены с двух до шести дня, не больше. И не спорьте.

Я безропотно согласилась и на эту малость.

– А сейчас, – он взглянул на часы, которые показывали чуть больше двенадцати, – предобеденная прогулка, ваша светлость. Минут сорок, не меньше. Идите. Мало ли что нас ждет впереди, – он помрачнел, – отдыхайте и набирайтесь сил, пока есть возможность.

Стоял штиль, лишь иногда прерываемый дыханием ветерка. Над лесом и башнями Вейна, почти касаясь их, нависали низкие плотные тучи: такие не разродятся дождем, но могут несколько дней закрывать небо, навевая сонливость. Несмотря на отсутствие солнца, было на удивление для Инляндии сухо и очень жарко: пришлось даже переодеться в длинное легкое темно-фиолетовое платье без рукавов и шляпу с широкими полями, иначе польза от прогулки была бы крайне сомнительной. А вот бедные мои охранники были в форме и при оружии: я брела по зеленой тропинке вокруг замка в сопровождении капитана Осокина и одного из гвардейцев и чувствовала себя престарелой пациенткой пансионата, послушно выполняющей рекомендации врача. Далеко отходить не стоило – несмотря на то что после нападения нежити люди Леймина прочесывали лесопарк вдоль и поперек, никто не мог гарантировать, что в укромных уголках не затаились какие-нибудь твари.

По пышным зеленым деревьям носились рыже-серые белки, пару раз я видела зайцев – и, конечно, попадались змеи. Их количество явно пошло на спад, но они так же целеустремленно ползли куда-то к морю, огибая стволы, живописные мшистые валуны, ручейки, скамеечки и беседки.

А я думала о том, что могла бы гулять здесь с Люком.

«Марина».

Я моргнула, тряхнув головой, и подняла взгляд на видимую сквозь деревья переднюю правую башню Вейна, ту, к которой я привязала огнептицу по имени Искра. После прогулки нужно обязательно подняться навестить ее. А с привязкой огнедухов к другим башням все же разумнее повременить – сейчас приоритетнее защитить форты, не стоит лишний раз себя обессиливать.

Я почти обошла замок и сквозь широкую опушку из невысоких сосенок и дубков видела уже центральный вход – до него было метров двести – и пациентов перед ним. Передо мной на дорожку спрыгнула клочковатая серо-рыжая белка, застрекотала – они тут были наглые и избалованные кормежкой. Я бессознательно сунула ладони в широкие карманы платья.

– Извини, дружок, но у меня там только телефон, – сказала я, разводя руками: в одной из них была зажата трубка. – Ты его есть не будешь.

Белка презрительно задрала хвост трубой и молнией метнулась к ближайшему дубу. А я, сдержав зевоту, поняла, что еще пара таких прогулок – и я действительно начну только есть и спать: так умиротворяюще действовали на меня эта пышная зелень, и пение птиц, и шуршание травы.

Я покосилась на трубку, которую все еще сжимала в руке, и, неизвестно на что надеясь – телефонная связь с Блакорией давно не работала, – набрала Мартина. Осмотревшись и сделав несколько шагов, опустилась на траву у старого кряжистого дуба. Охранники остались стоять вполоборота ко мне на расстоянии шагов в пятнадцать.

Чуда не произошло – тишина в трубке сменилась короткими рваными гудками, и я, сунув телефон обратно в карман, посмотрела на едва заметную призрачную сигнальную нить на запястье, которую оставил мне Март.

Мартин лучше всего умел залечивать мои раны. Мартин мог сделать так, чтобы мне стало не настолько больно.

Он придет. Он поможет. Я смогу поплакать ему, а он, как всегда, утешит и заставит встряхнуться. Найдет слова.

Несколько секунд я боролась с искушением вызвать его сигнал-кой – но в результате со стоном откинулась спиной на дерево и закрыла глаза, кляня себя за эгоизм и слабость. В эту минуту он, возможно, находится на грани жизни и смерти, ведет бой – и тут я со своими слезами. Он там на передовой, он каждый день кого-то теряет. Не имею я права нагружать его своими бедами. К тому же с его силой он вполне может даже в нынешнее время построить ко мне Зеркало – и, если этого не делает, значит, у него на то веские причины.

Но мне очень хотелось знать, что он жив.

«Пусть хоть он будет жив».

Я, судорожно вздохнув, поспешно позвонила Кате – мы общались по несколько минут почти каждый день, просто обозначить, что мы есть друг у друга. И, когда она ответила (в трубке слышались меканье коз и детские голоса), я попросила:

– Кэти, ты можешь узнать у Александра Даниловича, все ли в порядке с Мартином? Мы больше месяца не виделись…

– Конечно спрошу, – отозвалась Катя. – Но только когда он сам появится или позвонит, Марин. Я его сама не хочу беспокоить…

– Понимаю, – вздохнула я немного разочарованно. Стянула с головы шляпу, стала обмахиваться ею.

– Но могу на барона зерно рассыпать, хочешь? – продолжила Спасская. – Я как раз тут балуюсь на столе в саду, пока дети в песочнице возятся.

– Хочу, – проговорила я, и почти сразу же раздался дробный стук зерна по дереву. Для гадания использовались разные семена и злаки, разных цветов, большие и маленькие, которые означали каждое что-то свое – и при рассыпании образовывали на столе знаки, понятные гадалке.

– Он жив, Марина, – сообщила подруга. – Рядом с ним любящая женщина. Смерть ходит вокруг, но над ним нет у неё власти, пока он сам не уступит ей. И, – добавила она, – вы скоро увидитесь.

Я едва заметно выдохнула.

– Спасибо, Кэти…

В трубке загомонили дети – и Катя долго и обстоятельно что-то им отвечала, уговаривала кого-то попить, а кого-то не совать в рот улитку. Я слушала этот бардак, почти засыпая, и думала: неужели и мне подобное предстоит? Как вообще женщинам хватает терпения целый день заниматься детьми? Или терпение выдается при родах вместе с младенцами?

«Люк ведь так и не узнал, что у нас будет двое детей».

– Подожди, – сказала Катя, прерывая мою нервную дрожь, которая мгновенно прогнала сон. – Сейчас на тебя расклад сделаю. Что тебя окружает, что ждет.

Раздался стук падающих зерен, и в телефоне воцарилось настораживающее молчание.

– Что? – с тяжелым предчувствием поинтересовалась я. – Опять смерть рядом?

«А если бы ты в прошлый раз серьезнее отнеслась к предсказанию Кати, может, и Люк был бы жив…»

Я тихо застонала сквозь зубы. Мысли эти ядом разъедали меня, и не было от них спасения.

– Нет, смерти рядом нет, – ответила Катерина. – Не хотят зерна говорить. Черный анис ложится змеем, кусающим себя за хвост. Это бесконечность, а еще знак великой тайны и запрет спрашивать. А пшено приняло очертания открытого глаза.

– И что это значит? – Веки у меня снова начали слипаться.

– Не знаю, Мари, – с недоумением откликнулась она. – Что угодно может значить. От «смотри на змею» до «взгляд в бесконечность» или «раскрытие тайны». Я после запрета не рискну сегодня повторять, а то и отдачу можно получить за настойчивость.

Я посмотрела на свои брачные браслеты и горько улыбнулась.

«Похоже, даже зерна понимают, что будущего у тебя нет».

Мы с Катей попрощались, и я так и осталась сидеть, откинувшись на ствол и глядя в серое небо сквозь ветви деревьев. Дрема наступала, и я уже не понимала, что вижу, засыпая под чуть усилившийся ветерок.

«Марина».

Я вздрогнула и распахнула глаза. Метрах в трех от меня колыхалась трава – там ползли змеи, два у́жика с желтыми пятнышками по бокам головы.

– И тут змеи, – пробормотала я.

Охранники обеспокоенно пошевелились, но, разглядев, что гады неядовитые, не стали подходить. Ветер шевелил подол платья, касался плеч, ужи́ целеустремленно ползли в сторону моря, но, почти миновав мои вытянутые ноги, вдруг застыли и подняли головы, настороженно глядя на меня черными глазами-бусинками и стрекая языками.

– Вы ползите, ползите, куда вам надо было, – посоветовала я, на всякий случай подтягивая ноги к себе и лениво разглядывая змей. Они неподвижно смотрели на меня. – Я вас не очень-то люблю, знаете ли.

Я их не боялась, даже ядовитых, – если укусят, мне ничего не будет. Но это не отменяло легкого чувства отвращения. В поместье Байдек я однажды видела, как большой черный уж, раза в три больше этих малышей, заглатывал живую лягушку, и с тех пор змей я старалась избегать. Поля этим пользовалась – с хохотом совала мне ужей, которые сворачивались в кольцо, раззявливали пасть и притворялись дохлыми, а я визжала и ругалась.

И сейчас взвизгнула – потому что одна из змеюшек молниеносно скользнула вперед, к моей ноге, поднялась по ней, по платью к животу, – и я даже дернуться не успела, как она свернулась там кольцом и застыла, мирно положив голову мне под грудь.

– Ну здравствуйте, – растерянно сказала я, наблюдая, как второй уж неторопливо ползет следом и тоже располагается на животе, как-то хитро переплетаясь с товарищем. – Восхитительная наглость.

«Марина».

Я дернулась, посмотрела по сторонам. Затем на свои руки. Они дрожали.

– Марина Михайловна, – проговорил Осокин, выдергивая меня из близящейся истерики, – вам помочь? Убрать змей?

Я медленно покачала головой, зажмурилась. Слуховые галлюцинации в моем состоянии – норма. Когда умерла мама, мне тоже то и дело чудился ее голос.

Погладила одного из у́жиков по голове – он зашевелился, потерся мордой о мой живот. Змеи были теплые, сухие, кусаться не бросались, а на попытки убрать их в сторону послушно опускались на траву и упорно ползли обратно ко мне, забираясь на живот и нежась там, как котята, так что в результате я плюнула, посмотрела на часы – до обеда было еще полчаса – и снова закрыла глаза.

Но подремать опять не удалось. Вдалеке загрохотала канонада, и я неловко поднялась, совсем забыв про ужей – они соскользнули на землю и, укоризненно покачав головами, поползли в сторону моря.

Я проводила их взглядом и встала лицом к фортификациям, попыталась прикинуть, где на этот раз атакуют. Звук шел далеко справа, то есть нападение происходило на крепости, расположенные ближе к границе с Рудлогом. Туда я дай боги доберусь только завтрашней ночью.

Только бы это снова был короткий налет. А не сигнал о том, что иномиряне переходят в полномасштабное наступление.

Мелькнула мысль подняться на башню и посмотреть – но что тут увидишь с такой низкой и плотной облачностью?

Гвардейцы подошли ко мне; выражение лиц у них было хмурым, тревожным.

– Нужно бы идти в замок, Марина Михайловна, – вполголоса сказал капитан Осокин, и я кивнула, направляясь с дорожки в сторону опушки, чтобы сократить дорогу и, пройдя сквозь полосу молодого редкого леска, выйти на луг, окружающий Вейн. Люди у входа в замок тоже прекратили разговоры и напряженно смотрели в сторону фортов.

Мы, сделав шагов пятьдесят по высокой траве, растущей между маленькими, ниже моего роста, молодыми дубками и сосенками, вышли на луг. До входа в замок оставалось метров сто, когда сверху, над Вейном, что-то мелькнуло, и я остановилась, задирая голову. Вдруг от крыльца раздались крики, заскрежетала и оглушительно плюнула огнем пушка на башне, и вслед за ней заговорили другие, подняв дула к серому небу. Завизжала сирена, люди у входа бросились – или заковыляли, поддерживаемые персоналом, – к дверям.

Меня уже тащили обратно в лес, а я с замиранием сердца, словно в повторяющемся дурном сне, видела падающих к замку с небес, из-за плотных туч, несколько десятков стрекоз.

– Подготовьте автомобиль, – приказывал кому-то Осокин в рацию, – листолет сейчас опасно поднимать. Мы проведем ее светлость лесом к площадке Эф, будем через десять минут!

Пока мы еще бежали по открытому пространству – молодые деревца не могли скрыть нас, и нужно было поскорее уйти под защиту крон. Капитан тянул меня за собой от дерева к дереву, оглядываясь, заставляя приседать у пышных маленьких дубов и замирая, когда гул раньяров становился громче, а второй гвардеец следовал за нами с коротким автоматом в руке. Я тоже оборачивалась в надежде понять, все ли успели убежать: дверь захлопнулась, людей перед замком не осталось. Застрекотали из окон на разных этажах автоматные очереди, то и дело слышались единичные выстрелы-щелчки, гулко бухали пушки. Пламенной стрелой сорвался с башни огненный дух, начал метаться, прожигая стрекоз насквозь – и они падали на землю. Одна такая, с прожженным насквозь брюхом, обугленная, рухнула шагах в двадцати от нас, ломая деревья, изгибаясь, дергая лапами. Сильно завоняло паленой плотью и муравьиной кислотой. Всадник, распростертый рядом, не шевелился. Капитан тащил меня дальше, а до высоких крон леса все еще казалось слишком далеко.

Очень много было раньяров, не меньше сотни, и у тех, кто прилетел на них, тоже было огнестрельное оружие. Я успела заметить, как один из всадников целится в сторону замка из гранатомета; к иномирянину пламенной лентой метнулся огнедух, но тот успел выстрелить, и следом вдруг утробно рванула передняя левая башня Вейна, да так, что сотряслось все вокруг.

– На землю! – крикнул капитан.

Я упала в траву, и он закрыл меня своим телом. Вокруг что-то сыпалось, стучало по кронам деревьев: в зоне моей видимости падали куски серой кладки Вейна. Раздался глухой удар, дернулся и едва слышно застонал мой защитник, а я, выворачивая голову, пыталась увидеть, что же произошло с замком.

Капитан откатился, встал, опираясь на одну руку. Правая у него висела плетью, а рядом лежал осколок каменного блока размером с книгу. Второй гвардеец поднимался с земли неподалеку.

– В затылок и плечо прилетело, – объяснил Осокин и, морщась, повернулся к замку. Голова его сзади была в крови. Если бы он не закрыл меня, это я бы сейчас истекала кровью.

«Объекты два и три выведены в подземный ход, – зашумело у него в рации голосом Леймина, – выводим персонал. Осокин, как обстановка, доложите».

– Объект один по-прежнему направляется к площадке Эф, – сипло ответил капитан. – Ориентировочное время – восемь минут.

Я сидела меж двух сосенок в каком-то тупом шоковом состоянии и смотрела на то, что осталось от левой башни Вейна – косой дымящийся серый огрызок, с гулким уханьем оседающий сейчас кусками кладки на крышу замка и землю вокруг него. Видимо, от попадания гранаты рванули все снаряды. Остальные пушки продолжали вести огонь, но удавалось подбивать лишь единичных раньяров – они уже облепили одну из башен, иномиряне с их спин прыгали на площадку с орудием, и мне страшно было представить, что будет с бойцами, если они не успели уйти через люк и задраить его. В любом случае попадание врагов в Вейн теперь – дело нескольких минут. Стрекозы уже садились и на луг, слава богам, далеко от нас; всадники, вооруженные оружием нашего мира, спешивались, направляясь к крыльцу. Никто за это время не успеет вывести больных и обитателей замка, даже если люди Леймина и мои гвардейцы встретят врагов изнутри огнем.

– Марина Михайловна, безопасно, двигайтесь, – приказал мне Осокин, и я с трясущимися руками, в ужасе оттого, что сейчас, скорее всего, убьют и доктора Лео, и санитарок, и верного Ирвинса, и всех, кого не успеют вывести, вновь послушно пошла за капитаном, оглядываясь и пытаясь найти взглядом огнедуха. Но он пропал – на лугу лежало около пятнадцати обугленных раньяров, и, видимо, Искра исчерпал себя и развеялся.

Раздался взрыв у входа в Вейн. Панически – я даже отсюда услышала – завизжали женщины внутри. Я оглянулась, увидела развороченные двери, дым, в отчаянии сжала кулаки.

– Андрей, подождите!

– Нет, моя госпожа, – сквозь зубы проговорил он, хватая меня за руку, – вперед.

«Мне нельзя, – думалось мне лихорадочно, – нельзя возвращаться, он прав. Помни о детях».

Я оглянулась.

Распахнулось окно лазарета на втором этаже, и из него выпрыгнул человек с красными волосами, потом еще один – и в воздух взмыли два белоснежных дракона. А за ними – еще четыре.

Мы наконец-то вернулись в лес. Но и отсюда был виден жестокий воздушный бой: драконы под звуки выстрелов – стреляли иномиряне по ним, стреляли защитники замка по окружающим врагам – хватали стрекоз, отрывали им головы, сбивали как гигантские тараны. А раньяры, словно не ведая страха, бросались на них под крики всадников, догоняли, вгрызались в крылья, в лапы, вырывая куски мяса, повисая, как огромные прищепки. Каждая стрекоза была втрое меньше драконьего крыла, метров пять-семь в длину, но они нападали стаей – и вот уже один из крылатых защитников замка рухнул на землю, извернулся, перекатился через спину, давя вцепившихся инсектоидов и оглушительно ревя. Врезался боком в разрушенную башню – на него посыпались осколки, а он все бил хвостом с кровоточащими ранами, дергал крыльями, пытаясь сбить вгрызшихся тварей. На помощь рванул еще один дракон, начал пастью срывать раньяров – и ему в шею вцепилась стрекоза, вырвала кусок, налетела еще одна и еще – и потекла по белоснежной коже красная кровь.

Отрывки выхваченного на бегу, того, что успевала заметить, когда оглядывалась, выглядели кошмаром наяву. Меня замутило, затрясло.

– Да они же погибнут! – крикнула я в отчаянии, упираясь. – Все, кто в замке – погибнут! Стойте, Андрей! – Я вырвала у капитана руку, задыхаясь.

– Вы с ними хотите умереть? – рыкнул он в ответ. – Вернов, бери ее светлость на руки!

– Я хочу им помочь! – почти завизжала я, брыкаясь в руках второго гвардейца. Он нес меня осторожно, на бегу подхватывая удобнее, дышал ровно, но виски уже были мокрыми от пота. Позади раздавались рев, гул, грохот орудий, крики, и я заплакала от бессилия.

– Боги, капитан, дайте мне две минуты! Мне нужен огонь и ваш нож! Две минуты, умоляю!

Капитан не реагировал.

– Рядовой! Рядовой! – отчаявшись, заорала я на ухо Вернову. – Там же ваши товарищи! Рудложцы! Дайте мне нож!

Он не реагировал, и я, выгнувшись, дотянулась до кинжала на его поясе, вытянула оружие и полоснула себя по руке. Потекла горячая кровь. Осокин, бегущий следом, выругался.

– Теперь мне просто нужен огонь, – заорала я почти в истерике, глядя ему в глаза. – Разведите огонь и прикажите рядовому остановиться!

Он замер, словно налетев на стену.

– Вернов, остановитесь! – Взгляд капитана был стеклянным, и он рваными движениями из-за недействующей руки снимал с себя китель. Я так удивилась, что даже орать и вырываться перестала.

– Командир? – тревожно спросил Вернов, оглянувшись и тоже останавливаясь.

Командир щелкал зажигалкой, поджигая ткань – она занялась, и он с выражением крайней сосредоточенности на лице стал подбрасывать на нее ветки, лежащие поблизости. По волосам и плечу его текла кровь. Я помотала головой, стряхивая со щек слезы. Неужели у меня получилось внушение? За спиной капитана, за деревьями на лугу драконы защищали раненого сородича от раньяров, а из разнесенных дверей Вейна свистели пули.

– Прикажите рядовому меня отпустить, – попросила я недоверчиво.

– Вернов, отпусти, – ровно приказал Осокин, продолжая докладывать ветки, и приученный без раздумий подчиняться старшим гвардеец неохотно поставил меня на землю.

– Помогите ему! – попросила я нервно, бегом направляясь к крошечному костру и по пути подхватывая кусок долетевшей сюда замковой кладки размером с кулак. – Нужен большой огонь!

Рядовой хмуро и непонимающе взглянул на капитана, на меня, но кивнул, потащил к огню ветки. Осокин методично и немного заторможенно подкладывал их в костер, дым тек ввысь – и я запоздало сообразила, что нас точно заметят по нему, точно увидят! Внутри кто-то панически орал «Что ты делаешь!!!» – но ревел дракон, которого грызли, кричали люди в замке, и оглушительно молчали пушки на всех башнях.

– Стрекозы сюда летят! – крикнул рядовой Вернов. Я развернулась. Со стен Вейна снимались раньяры, с десяток, один за другим, и направлялись к нам. Заметили! Заметили!!!

– Сейчас, – забормотала я лихорадочно, засовывая руку в пламя. – Сейчас… Отзовись, стихия от стихии моей!

Полыхнуло, и я протянула вторую, окровавленную ладонь вылетевшей из костра огнептице. Она пила, а первые раньяры уже спускались на опушку леса, метрах в пятнадцати от нас; Вернов застыл за стволом дуба между мной и замком, целясь во всадников из короткого автомата, – а Осокин все так же продолжал подкладывать ветки… уже шагнули под кроны деревьев первые иномиряне, настороженно издали глядя на меня…

– Белый волосы. Жена колдун Дармоншир? – громко спросил один из них, со страхом переводя взгляд с моего лица на полыхающего огромного сокола, который сидел на локте и опускал голову к ладони, чтобы сделать последний глоток.

Застрекотал автомат Вернова – повалились первые из иномирян, упал и спрашивающий – и огнедух, окунув клюв в кровь, поднял голову. А я, склонившись, мазнула ладонью по лежащему у моих ног осколку и крикнула, не имея времени придумывать имя:

– Нарекаю тебя Первым! Привязываю тебя к этому камню! Убей их! Убей!

Первый метнулся вперед – и я зажмурилась, потому что полыхнуло, истошно, мучительно заорали люди, раздался сухой треск, завоняло паленым мясом, понесло вонью муравьиной кислоты… Отвернулась и снова под автоматные очереди проговорила, держа руку в костре:

– Отзовись, стихия от стихии моей!..

К лесу бежали иномиряне с оружием, неслись раньяры. Энтери с сородичами поменяли тактику: молниями рушились на них с небес, выхватывали инсектоидов одного за другим и уносились с ними на недосягаемую для стрекоз высоту – оттуда летели ошметки хитина, обезглавленные туловища, люди, визжащие от ужаса или уже мертвые. Раздался грохот гранотомета – и еще один из драконов с искалеченным, разорванным крылом, со страшной раной на боку упал на землю.

Я, окровавленная, с разрезами на ладонях, на локтях, на плечах, одного за другим вызывала огнедухов и привязывала их к камню, уже бурому и мокрому. Второй, Третий, Четвертый… ввысь, мои птахи! Резала себя, чтобы не терять время, – пока пил один, я звала из огня второго и не чувствовала боли от ужаса, от запаха гари, вызывающего слезы, от тошнотворного вида обгорелых трупов на опушке, вони муравьиной кислоты и десятков летящих ко мне стрекоз. Деревья впереди полыхали, дымился и луг от прикосновений моих огнептиц: я отправляла их помогать раненым драконам с наказом не прикасаться к самим ящерам, я одну за другой посылала их в небеса, я приказывала им лететь в замок и, не трогая тех, кто защищается, убивать нападающих. Я кричала, срывая голос, движением рук бросая их в бой, заклиная спасти нас всех, и огненные крылья мелькали у меня в глазах калейдоскопом, и я не видела, не слышала ничего вокруг.

– Моя госпожа, хватит, хватит!

Из рук у меня выбили нож, и Вернов, закрываясь рукой от взлетевшей с моего плеча огнептицы, оттащил меня от костра и прямо перед носом Осокина с остервенением стал затаптывать огонь.

– Нет, – просипела я, дергаясь обратно к покрытому моей кровью камню, – нельзя, нельзя! Не гасите костер! Духам нужно будет вернуться в него! Нужно, чтобы он горел всегда!

– Да как же вас остановить-то было! – крикнул мне рядовой, отпрыгивая в сторону и ладонями принимаясь тушить занявшиеся брюки. – Все уже, все! Кричу вам, прошу! Вы же истечете кровью!

Я посмотрела на свои руки, покрытые порезами, запекшейся и свежей кровью, на пальцы, с которых капали темные капли, и меня повело – я осела прямо у бурого куска замковой кладки, к которому привязывала огнептиц, и, опираясь о землю липкими горячими ладонями, с усилием подняла голову.

Было тихо.

Надо мной, в небе под темными тучами, как листья по осени, кружили больше двадцати пламенных духов – я в своем лихорадочном состоянии вызвала их почти в два раза больше, чем ночью на фортах. По горящему лугу, перепрыгивая через полосы тлеющей травы, огибая трупы инсектоидов и врагов, ко мне бежал Энтери. К раненым драконам спускались их сородичи.

А капитан Осокин продолжал подкладывать в костер ветки.

– Остановитесь, – прошептала я. – Очнитесь.

Он замер, приходя в себя, закрутил в изумлении головой.

– Ваша светлость? – капитан посмотрел на меня с такой смесью недоверия, страха, упрека и гнева, что мне стало безумно стыдно. Руки вдруг отказали, стало холодно-холодно, и я упала щекой на землю, больно ударившись грудью о бурый камень. Сил хватило прижать его к себе и перевернуться на спину, к огнедухам.

– Возвращайтесь в огонь. – Я не слышала себя, в висках стучало, голова кружилась все сильнее. – Я позову вас еще… возвращайтесь в огонь…

В глазах расплывалось, но я продолжала оставаться в сознании. Мои огнептицы одна за другой опускались в огромный костер. Энтери, добежавший до нас, сам раненый – с кровоточащим вырванным куском щеки, с багровыми дикими глазами, останавливал мне кровь и прохладным потоком вливал в меня виту. Я первый раз в жизни рассмотрела ее – белесо-радужный поток, струящийся от его ладоней.

– Теперь я понимаю, что ты истинная сестра Владычицы, Марина, – сказал он гулко.

Но я не могла ответить. И понять, что он имеет в виду. Я, глядя в серое небо, видела, как под тучами мягкими упругими волнами катится от моря на лес ветер. Редкими волнами, перламутровыми, сияющими. И в такт толчкам этих воздушных волн болезненным сознанием своим я отчетливо слышала хриплый шепот «Марина, Марина».

Он был похож на выдохи спящего. На дуновение ветра. На медленный шершавый прибой.

Надо мной медленно удлинялись ветви деревьев, превращаясь в тысячи зеленых змей, плескал шепотом бесконечный воздушный океан, а я улыбалась голосу Люка, прошивающему меня насквозь, скалилась безумно, прижимая к себе горячий камень и ощущая, как затягивает рассудок лихорадочная пелена.

Меня затрясло. На запястье налился холодом брачный браслет, утешающе потекла по телу мятная дрема, и я закрыла глаза.

* * *

Муж мой лежал животом на груде драгоценных камней, насыпанной на гигантском четырехугольном куске хрусталя.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Белым засияли глаза. Дрогнули губы.

«Марина».

Ветер окутал меня выдохом и отступил, рассеяв и Люка, и его ложе, и все вокруг.

* * *

Я, продолжая шептать что-то умоляющее, слезливое, приоткрыла глаза и тут же закрыла: в глаза ударил свет. Мне было жарко. Болели руки и ноги. Меня била дрожь.

Обрывки разговора рядом ощущались как дробь града по жестяной крыше.

– …У нее бред. Тяжелая кровопотеря, господин Леймин. Со вчерашнего дня температура, несмотря на усилия виталистов.

– Тем не менее я настаиваю, что ее светлость нужно эвакуировать. Мы вызовем реанимобиль из Виндерса…

Как же жарко. Я выпадала из реальности и возвращалась после мгновений слепоты и глухоты.

– …Господин Леймин. Пока еще я главврач этого лазарета. И я вам говорю как врач: перевозить Марину Михайловну опасно и для нее, и для детей…

– Нападение может произойти в любой момент!..

Я умру сейчас, так жарко. Обморочная муть была рядом, близко, во мне.

– …Здесь она реабилитируется при поддержке драконов-виталистов. Они удерживают ее. В Виндерсе есть драконы-виталисты?..

– А кто защитит ее, если снова атакуют иномиряне? Она не сможет больше вызвать огненных птиц!..

Я попыталась заговорить. Не вышло. В голове было гулко, мутно, сонно.

– Марина, – голос Энтери прогнал хмарь, – спать!

Прикосновение рук. Прохлада по телу. Волна спокойствия и неги. Тяжелая дрема.

Я, пробиваясь через нее, зашептала, еле двигая губами:

– Дети?

– Живы, – сказал дракон, и я замерла от облегчения. Губы пересохли. Под веками от жара плясали темные пятна, и я никак не могла открыть глаза.

– Камень… принесите камень…

– Бредит, – тяжело проговорил доктор Кастер.

– Нет! – прохрипела я. – Я не брежу!

От усилия застучало сердце, и я остановилась, хватая ртом воздух.

– Тогда что за камень, ваша светлость? – недоуменно и почтительно переспросил Леймин.

– Энтери знает, – шептала я. Руки дрожали, снова начало знобить. – Энтери… я сжимала камень. С моей кровью. Где он?

– Остался рядом с костром, Марина, – гулко объяснил дракон.

– Принесите… На одну из башен нужен огонь… много огня, – заторопилась я, чувствуя, что сейчас снова провалюсь в обморок, – а затем… принесите туда камень. И много, много масла… покормить огнедухов… привязаны к камню. Защитят…

– Сделаем, моя госпожа, – с явным облегчением проговорил Леймин. – Сейчас и сделаем.

Замутило, и я застонала. Легкие горели.

– Воздух… – язык отказывался ворочаться, – не могу дышать. Откройте окно.

Шаги. Звук распахиваемых створок. Прохладный поток, ласково огладивший меня, лизнувший мокрые волосы на затылке. Мой глубокий вдох.

Выдох Люка.

«Марина».

«Где ты? Где ты? Люк!»

В груди заболело, и я словно со стороны услышала свой всхлип, стон, вой. Ладонь Энтери вжалась в мою грудину.

– Не надо кричать, сестра.

Холодно. Хорошо. Все померкло.

* * *

Я открыла глаза. Стояла ночь. Тело казалось легким. В углу спала молоденькая санитарка. Из зеркала над раковиной струился серебристый туман.

Створка открытого окна едва заметно шевелилась.

«Марина», – шепнул ветер.

Я зажмурилась, смаргивая слезы. Снова посмотрела в окно, залитое сиянием голубоватой луны. Начала кружиться голова, по телу растекся жар.

Надо было разбудить санитарку, но я молчала. Я хотела еще раз услышать его.

Выдох ветра.

«Марина».

– Бред, бред, – прошептала я, улыбаясь и отворачивая голову от окна. Волосы прилипли ко лбу, к щекам. Начало лихорадить – верный признак высокой температуры.

Серебристый туман, истекающий из зеркала, принял форму двух огромных змей. Они были очень похожи на воздушных духов, виденных мною на Серебряном балу у Луциуса Инландера, но раз в двадцать больше тех малышей.

Я заморгала, пытаясь прийти в себя. Хвостатые видения не пропадали – наоборот, бормоча что-то, направились ко мне, поднимая головы выше койки и ругаясь, как старушки.

– Ссстара я ужссе рисссковать… разссвеяться можемссс… – сердито потрясала одна огромной башкой.

– А ветеркамиссс ты рисссковать не боишшшшься? – фыркала в ее сторону вторая. – Огненныессс все дурныессс… сожшшшет себя тоссскоюууссс… вонссс полыхает каксс…

Этот мой бред оказался очень ворчливым и потешным. Я растянула губы и начала тонко хрипло смеяться. Санитарка распахнула глаза и ойкнула – и одна из змей неуловимой туманной полосой оказалась перед ней и зашипела:

– Спиииссс! Спиииссс до утрассс!

Девушка откинулась затылком на стену и заснула.

Спины моей коснулся воздух из окна.

«Марина».

Смех мой перешел в плач.

– Нуссс, нуссс, – добродушно зашипела ближняя змея, – шшшто тут у нассс… чрезссвычайная чувссствительноссссть к тонкимссс сссферамссс… разссбитое сссердце… а вот и высссс, мои хорошшшшиесссс…. сссладкиессс… зссмеяткиссс мои…

Она, сюсюкая престарелой бабушкой, положила голову мне на живот, как ужи в парке незадолго до нападения, – я приподнялась на локтях и сквозь головокружение увидела, как она улыбается. Реально, змеино, улыбается. Почему-то именно это воркование заставило подумать, что это никакой не бред.

– Вы кто? – спросила я, всхлипывая, и сама поразилась, как трезво и несонно прозвучал мой голос. Да и мне больше не было жарко.

– Ссснимсся мы тебессс, – ехидно ответила вторая змея, подползая ближе. Подцепила пастью мое правое запястье, прокусила, начала слизывать кровь. Я заторможенно следила за этим, и не думая возмущаться. Боли не было. Или мне и так было слишком больно.

– Многоссс не бериссс, сссгоришшшь! – прошипела первая нервно.

– Зссснаю, – отмахнулась та. – Морковьссс ешшшь, – сказала она мне строго, тоном напомнив доктора Лео, – яблокиссс, и ссспи большшше… – Она огляделась и погрозила мне хвостом. – А где огоньссс? Шшшто такоессс – крассссная и безсс огня рядомссс… шшшто делать… сссейчас тебе и ветеркамссс виты добавимссс… двое ихссс… не бывало такогоссс…. Правдусс говорят, чтосс красссные всссе преумносссжаютссс…

Змея обвилась вокруг меня бесконечными кольцами и разлилась голубоватым сиянием, поднимая над койкой. И словно пухом стали мышцы, и выдернули из сердца боль, и слезы высохли, остановившись.

– Нуссс, вот и хорошшшоссс, – шептала первая, не отнимая головы от моего живота. – Айссс какиессс ветеркиссс, исссстинные, крепкиессс…

Перед глазами у меня темнело, мерцало, и я уже не разбирала, где явь, где сон.

«Марина»…

Я, забыв про змей, выдохнула, рванувшись из своего тела, потекла, расправляя крылья, над замком за зовом ветра, рухнула вниз, вжалась в Люка, обхватила его руками и ногами, чувствуя, как впиваются в бок тысячи драгоценных камней, и заснула, как на лучшем ложе в мире.

* * *

И проснулась одна на койке в своей палате. За окном сияло высокое солнце. Дверь была приоткрыта, из-за нее раздавались голоса.

Колотилось сердце, дыхание было частым, нервным. Счастье уходило, заполняясь темной пустотой. И в этой пустоте полуденный ветер из открытого окна звал меня к себе.

– Где ты?!! – зашептала я умоляюще, лихорадочно, кривя рот в попытке сдержать слезы и чувствуя накатывающий приступ удушья: слишком явным во сне было ощущение крепкого тела Люка рядом, его тепла, его дыхания, его запаха. – Что ты мучаешь меня? – Грудь уже сдавливало, и в глазах темнело. – Я не могу больше, не могу, не могу! Боги, как мне тебя не хватает…

«Марина».

Я перестала дышать. В голове что-то сместилось, полыхнуло белым сиянием. Пропали мысли. Я потянулась навстречу своему имени, теперь уже наяву, и улыбнулась.

Веди меня, ветер, веди… туда, где нет боли. Я лежала – но я словно стояла, я видела белые стены палаты – но передо мной, у ног моих расстилалась пропасть, и в пропасти этой кипела тьма. Тьма моего безумия. Я чувствовала ее дыхание на своем лице и сама полной грудью дышала ею, ощущала, как уверенно касается она моего разума, стирая реальность, насылая утешающие видения, как шепотом ввинчивается в мои уши, как воспоминаниями и чувством вины пластует мне сердце.

Во тьме этой мелькали крылья огнептиц и скорченные тела сожженных мною людей; я знала, что они враги, что дрогни я – и меня, и обитателей замка ждала бы участь хуже смерти. Но это не спасало – они смотрели на меня пустыми глазницами, кричали обугленными ртами: «Убийца!» – а я вспоминала выгоревший листолет, который подарила Люку, ожоги на его коже, и кивала, не видя ничего перед собой: да, убийца, да, убийца…

– Марина!

Кто-то осторожно взял меня за запястье, и я недоуменно посмотрела на свою руку. А потом реальность поднялась вокруг меня фрагментами, цветами: темной рамой раскрытого окна и прохладным подоконником под ногами, белой занавеской, скользнувшей по плечу, мокрой от пота розовой сорочкой, синим небом, зеленым лугом внизу. На нем замерли раненые, санитарки, кто-то из моих гвардейцев – они все молча, со страхом смотрели на меня.

Я стояла в окне, а Энтери держал меня за запястье. В дверях палаты застыли доктор Кастер и маг Тиверс – тоже молча, напряженно. И меня затрясло – я отшатнулась, я почти упала дракону в руки, я оторвалась от него и, шатаясь от слабости, поковыляла к раковине ополоснуть лицо.

Вряд ли я бы разбилась, шагнув со второго этажа. Но я бы могла потерять детей.

В зеркале отразились мой больной взгляд, мокрое лицо. Я вспомнила двух туманных змей, пришедших в палату ночью, замотала головой, посмотрела на руку. Следов укусов не было. Чего и следовало ожидать.

Коллеги продолжали молчать.

– Какое сегодня число? – прошептала я, глядя в зеркало.

– Шестнадцатое апреля, – ответил кто-то. – Двое суток прошло…

И восемь со дня смерти Люка.

– Не оставляйте меня одну, – сипло попросила я, повернувшись. – Я схожу с ума. Я вижу… и слышу то, чего не существует…

Со мной говорили, меня чем-то кололи, Энтери опять качал мне виту, а я лежала на койке, глядя в потолок. Снова накатывала дрема. Но я не могла спать. Не хотела.

Ветер продолжал шептать мое имя.

Я бы никогда не решилась коснуться сигнальной нити, не ощути, что рассудок мой висит на волоске. Но я должна была жить и оставаться в здравом уме ради детей. А для этого я должна была понять, почему слышу ветер. Я обязана была убедиться, что Люк погиб, увидеть его тело, принять, понять, сжиться с этим. Иначе я сожгу себя.

«Ты ведь не веришь, что он мертв. Ты с самого начала не верила».

– Никто не верит в смерть, – пробормотала я, и вокруг меня обеспокоенно зашуршали. Я не смотрела на окружающих.

Сколько я видела таких же, как я, которые не могли принять реальность.

«Но ты ведь чувствуешь его. Слышишь его».

– Я всегда бредила, когда была ослаблена, – бормотала я, – когда болела… всегда бывали видения при истощении, температуре… у нас всех они бывают….

«И иногда они сбываются».

– Это просто бред, бред…

«Ты хочешь верить. Вопреки здравому смыслу».

– Вопреки всему! – признала я упрямо и яростно.

Тьма безумия снова колыхнулась ко мне, и я, зажмурившись, дернула сигнальную нить Мартина.

Он поможет мне. Он придет. Мертвого или живого – он найдет Люка.

Барон фон Съедентент сидел у входа в палатку и размеренно зачерпывал из глубокой жестяной миски кашу с мясом. Было свежо: в Блакории в апреле ночами еще бывали заморозки. На небе уже зажглись первые звезды, сиял голубоватый полумесяц. Глаза слипались, и можно было бы использовать один из Максовых тоников, но Мартин их берег, да и к тому же сегодня выдалась редкая возможность полноценно выспаться.

При мысли о друге барон, тряхнув головой, привычно пробормотал короткую молитву всем богам, в его уставшем исполнении прозвучавшую как «Ну помогите вы ему, неужели сложно?», и начертал рукой с ложкой охранный знак. Матушка в детстве за такое святотатство отходила бы розгами, но на большее сил не было.

Война развела их четверку по разным странам и мирам, но если у тех, кто остался на Туре, хотя бы работали взаимные сигналки, то про Тротта Мартину было известно только то, что рассказывал Александр. Встречались они всего несколько раз после начала войны, чаще разговаривали по телефону, но и эта связь перестала работать – иномиряне, смекнув, что телефонные вышки и провода помогают местным обмениваться информацией быстрее, чем выходит с помощью раньяров и гонцов, взрывали оборудование по обе стороны границы. Конечно, между лагерями блакорийской армии связисты давно протянули линии, но с рудложскими союзниками приходилось общаться, отправляя радиограммы, благо радиостанций в расположении армии было достаточно.

Алекс навещал Вики и Мартина около двух недель назад, и на тот момент, по его словам, Макс с принцессой пробирались по лесам Нижнего мира, направляясь к Черному Жрецу в сопровождении отряда крылатых потомков бога. Уже неделю как они должны были дойти до цели, и, раз Тротт не вернулся на Туру, значит, не нашли они бога или не помог он им. Или вовсе случилось что-то непредвиденное.

Думать о худшем не хотелось. К Александру за информацией выбраться пока не представлялось возможным, и сам он не приходил. С другой стороны, если бы Свидерский узнал, что Макс погиб, точно бы выкроил минутку сообщить друзьям об этом.

– Так что, – невесело и поучительно сказал себе барон, – отсутствие новостей – тоже хорошая новость.

Шумели листья, вовсю – словно и не гремели недавно далекие взрывы – пели птицы. Метрах в пятидесяти от палатки в темноте тускло поблескивала гладь реки Ве́лью, что брала исток в Северных горах Рудлога, пересекала блакорийскую границу посередине и текла до Форштадта почти параллельно ей, не отдаляясь более чем на пятьдесят километров.

В эту двухсоткилометровую полоску земли, огороженную Велью, и вцепились остатки блакорийской армии. До столицы было больше трехсот километров, и неподчиненная территория могла быть захвачена иномирянами за несколько дней – но, несмотря на критическое положение с вооружением, довольствием, потери личного состава и общую измотанность, блакорийцы ухитрялись не только не пропускать врага дальше, но и отгрызать куски обратно.

Это ненадолго, конечно. Враг уже подтягивал войска со стороны Рибенштадта, чтобы одним ударом сокрушить сопротивление.

Мартин потер ноющую от перенапряжения шею, поморщился и продолжил есть. У него было еще срочное дело, но сейчас барон был не сильнее котенка, и оставалось только ждать, пока резерв придет в норму.

Вокруг шумел лагерь блакорийской армии – один из нескольких десятков, скрытых в лесах вдоль границы. Здесь находилось все командование, сюда же было прикреплено и основное подразделение боевых магов, которое возглавлял Мартин. Лагерь не спал: дымили военные кухни, повара раздавали горячий ужин; ревела техника, которую отправляли на укрепление отбитого сегодня города; где-то смеялись и плясали; со стороны полевого госпиталя, расположенного совсем близко от палатки, доносились стоны раненых.

Мартин же и руками шевелил еле-еле. И это ему еще повезло. Почтенный Гуго Въертолакхне́т, маг старшей когорты, присоединившийся к блакорийскому сопротивлению пару недель назад вместе со своим одышливым псом Листиком, сейчас отлеживался у себя в палатке, попивая собственноручно изготовленные настои. Молоко в пайках было только концентрированное или сгущенное, для восстановления не подходящее: из-за обработки в нем совсем не оставалось виты.

– Хоть кровь начинай пить, – пробормотал Мартин, вспоминая дракона Четери и выхлебанную им банку бычьей крови. От идеи, на удивление, не отвратило, организм даже оживился: любая возможность пополнить резерв воспринималась им как благо, и пусть Мартин никогда этим не занимался – ради дела, которое висело над ним, он бы поставил на себе эксперимент. Но где сейчас найти хотя бы литр крови?

Барон хмуро сунул в рот еще ложку жирной каши. После эйфории боев и ощущения могущества от возросшего резерва нынешние слабость и опустошенность воспринимались крайне болезненно.

Командование с неделю назад поставило задачу зачистить от иномирян и инсектоидов небольшой город Лье́нпордт, расположенный на левом берегу и являющийся стратегической высотой, на которой было важно закрепиться. С той поры по ночам производилась секретная переброска войск и орудий из нескольких ближайших лагерей в лес у города, и все свободные маги, включая Мартина и Викторию, обеспечивали им прикрытие, накладывая щиты от шума, маскируя на дневное время. Льенпордт был последним городом по эту сторону реки, оставшимся под оккупацией. Захватят его – и появится небольшое преимущество: естественная водная преграда и холм, с которого удобно обороняться и обстреливать врага.

А то, что враги, отступившие от неожиданности после возвращения королевы Василины и вдохновленной ею атаки блакорийской армии, вскоре ударят, чтобы отвоевать позиции обратно, и ударят страшно, было очевидным и неизбежным. И пусть у блакорийцев были сработанные и мощные отряды боевых магов, пусть Мартин и Виктория и в одиночку теперь способны были разбить с десяток армейских формирований, пусть присоединился к ним маг старшей когорты Гуго Въертолакхнет – они не могли находиться во всех местах одновременно, инсектоидов у врага оставалось много, а резерв даже сильнейших магов был небесконечным. Да и что толку от этого резерва – враги тоже не были идиотами и превосходно научились использовать гражданских для прикрытия. Не будешь же ты выжигать одним огненным ударом целый город со своими и чужими. Иногда получалось выманить иномирян на открытое пространство – тогда Мартин или Вики могли сработать и в одиночку. А на точечной зачистке сил тратилось куда больше, чем при одном мощном ударе.

Ситуацию осложняла нежить. Массы нежити, которую приходилось уничтожать днем и ночью, и на это, несмотря на помощь местных служителей Триединого, постоянно оттягивались силы боевых магов. Мартин, как и все, работал на износ: ночами прикрывал войска, днем метался Зеркалами по фронту, тренировал отряды, наполовину состоящие из недоучившихся студентов и студенток магических академий, помогал в уничтожении нежити и участвовал в боях, а в свободные минуты заряжал накопители для своих ребят. И иногда даже успевал поспать несколько часов в обнимку с Викторией. Когда она была на месте, конечно, а не выполняла свои боевые задачи, как сегодня.

Вики вызвали вчера вечером. Пришло срочное донесение: колонна грузовиков с ранеными, которых вывозили на территорию Рудлога, попала в окружение; два отряда сопровождения ведут отчаянный бой, единственный маг погиб от истощения, но выставил над прижавшимися друг к другу грузовиками щит, который неизвестно сколько продержится. Только трое стихийников из всей блакорийской армии могли открыть к ним Зеркало, но без Мартина и Гуго Въертолакхнета назначенная на ночь операция в Льенпордте была невыполнима.

Поэтому на помощь колонне отправилась Виктория, проведя сквозь Зеркало еще пятерку магов. А Мартин после ухода жены то и дело проверял ее сигнальную нить. Он знал, что Вики сильна и опытна, что резерв ее вырос, что она хладнокровно и сосредоточенно ведет бой и очень осторожна. Она переработала под себя Сашино плетение для амулета, «включающего» доспех, и теперь была втройне защищена – на ней вдобавок к броне всегда стояли и собственные щиты, и щиты Мартина. И все равно каждый раз, когда она уходила на выполнение боевых задач, ему требовалось немало усилий, чтобы не броситься прикрывать ее.

С ней творилось то же самое, если вызывали его.

– Когда все это закончится, я запру тебя дома и сама год не буду никуда выходить, – сказала как-то Виктория, лежа с ним под сводами палатки, сотрясающейся от ледяного весеннего ливня. Барон только что вернулся с зачистки нежити, Вики помогала в лазарете. – Пока не привыкну, что ты никуда больше не уйдешь.

Она не стала добавлять «и можешь не вернуться». Мартин и так это услышал.

– Да, мой прекрасный домашний тиран, – согласился он серьезно и, преданно погладив ее по бедру, уткнулся носом в шею, зафырчал там глухо. – Предлагаю захватить поместье Макса, – бормотал он ей на ухо, заставляя улыбаться. – У него там все условия. Экология. Охрана опять-таки дубовая. Вот вернется героем, и выгоним его в люди, пора, он семнадцать лет там сидел. А сами займемся выращиванием детей. Пока штук пять не получится, не выйдем. Я буду сам их всех пеленать и на горшки сажать, клянусь. Я бы и родил за тебя, но увы, тут тебе чуть-чуть придется поучаствовать.

Вики только хмыкнула и поцеловала его в лоб. Когда не оставалось сил, когда о физической близости даже думать было больно, они, засыпая, часто вот так мечтали, строя планы на «после войны», дурачились, показывая друг другу, что верят в победу, в то, что это «после» будет. Это тоже была близость, но совсем другого порядка.

А пока каждый должен был делать свою работу.

Когда Вики ушла выручать колонну раненых, Март остался ждать условленного времени. В два часа ночи должно было начаться наступление на темный, парализованный присутствием иномирян Льенпордт, который до войны был обычным провинциальным городишкой со старым центром и башней на площади, парой фабрик, военной частью, двухэтажной застройкой, переходящей в огороды, и кварталом пятиэтажек на окраине. Сейчас же в военной части, в ангарах рядом с техникой, держали инсектоидов, а жители, те, кто не успел или не смог сбежать, обслуживали наемников, занявших их дома. Город был грязен, пустынен и тих.

Без пяти два Мартин вышел из Зеркала в центре города – и ровно через пять минут накрыл Льенпордт, часть реки и мосты через нее гигантским щитом, оставив с востока, со стороны леса несколько «ворот» для блакорийских войск. Щит получился около пяти километров в диаметре, способный не просто защитить от дождя, но выдержать удары инсектоидов и снарядов. Купол такого размера и плотности Мартин ставил впервые: после того как Марина напоила его своей кровью, резерв вырос почти вполовину. Рос он и из-за постоянной работы на пределе – каждое вычерпывание до донышка хоть и было смертельно опасным, но расширяло каналы источников и увеличивало мощь на доли процента.

После того как войска вошли в Льенпордт, на улицах начались бои. Отряды при свете голубоватой луны дом за домом, двор за двором зачищали город от врагов, а из-за реки и леса уже палили орудия, которыми обзавелись иномиряне, и с их стороны на щите огненными цветами расцветали взрывы. Все повреждения были некритичными, несколько нужных часов купол простоит и задачи свои – дать время на зачистку города и приманить на прорыв как можно больше врагов из заречных, захваченных городков – выполнит.

Вражеской артиллерии отвечала блакорийская из леса за городом, которую от встречного огня и налетов инсектоидов прикрывал вторым огромным щитом почтенный Гуго. Над защитой Марта кружили около полутора сотен сонных стрекоз со всадниками, быстро добравшихся сюда из ближайшего городка. К поблескивающему электрическими разрядами куполу они прикасаться опасались: по кромке уже лежало с десяток убитых инсектоидов.

К утру из поселений из-за реки подошли охонги и тха-охонги, прилетели еще стрекозы со всадниками, вооруженными автоматами и гранатометами. Мартин, принимающий участие в зачистке и время от времени точечно укрепляющий щит, только что помог солдатам выжечь тройку охонгов в одном из дворов и обездвижить иномирян, которые отстреливались из-за сарая, прикрываясь молодой испуганной женщиной. Когда он вошел в дом, чтобы найти воды (свою флягу он уже выхлебал), мимо него белкой кинулась на кухню спасенная хозяйка, с бессвязным криком пытаясь отодвинуть тяжелый комод, стоявший на люке в подпол.

Когда комод отодвинули, из черноты и сырости на солдат и магов глянули чумазые и бледные лица троих ребятишек. Иномиряне скинули их сюда с началом наступления и заперли, чтобы не сбежали: детьми планировалось прикрываться, если понадобится бежать из города.

Обстрелы щита из-за реки усилились, Мартина, осматривающего детей, по рации вызвали к одному из мостов – как и планировалось, едва стало понятно, что иномиряне подвели почти все отряды из ближайших городов. Барон, оставив спасенных, поспешно, обходя кварталы, где еще слышались крики и выстрелы, дошел до реки и огляделся.

Светало. В паре метров от щита на мосту лежали дохлый тхаохонг и тело иномирянина – кто-то все же решил лично проверить защиту. Сильно несло муравьиной кислотой. У дальнего леса, разрезанного трассой, ведущей к столице, в серых сумерках толпились инсектоиды. Ближе пятидесяти метров от берега иномиряне их не подводили, уже зная, что на этом расстоянии уязвимы для любого мага блакорийцев, – но к мостам то и дело выдвигались небольшие отряды, выстрелами проверяли, не стал ли щит проницаемым, и поспешно убирались обратно. Несколько всадников на охонгах, нервно взрывающих вязкую землю у моста, завидев Мартина, что-то заорали ему, начали стрелять из автоматов по куполу. Неслись далеко над лесом к Льенпордту еще раньяры, оживившиеся с рассветом, все сильнее говорили орудия врагов. А Мартин ждал, выплетая вязь Молота-Шквала, заклинания, которое магам с обычным резервом применять было запрещено во избежание иссушения. Да и сам Март им ранее пользовался считанные разы.

Гулко грохотнуло – раз, другой, третий, четвертый… Вдалеке один за другим поднялись несколько дымных грибков, и постепенно начали замолкать орудия иномирян. В рации трескуче заговорил командующий наступлением: «Барон, диверсионными группами уничтожена артиллерия врага, пора», – и Мартин снял огромный щит и тут же ударил Молотом-Шквалом в небо.

Раньяров, круживших над городом, подбросило вверх, ломая крылья и лапы, словно по всей стае врубили теннисной ракеткой, а через пару минут на улицы, на крыши Льенпордта стали гулко падать их туши и тела иномирян. Но барон оглянулся лишь раз. По его личным щитам стучали пули, а он, отмахнувшись Тараном от бросившихся на него по мосту охонгов – трескуче смялся хитин, и врагов смело в воду, – сплел второй Молот-Шквал, и выстроившихся в отдалении инсектоидов снесло ударной дугой, вмесив в лес.

Резерв был почти вычерпан, и пришло время накопителей. Мартин помогал своим, пока не закончилась зачистка, а орудия, скрытые в лесу за городом, не перебросили в Льенпордт, чтобы прикрывать берег. И все это время он поглядывал на сигналку Виктории.

С Вики все было в порядке. А вот вторая сигналка, одна из нескольких, отвлекла его вибрацией чуть позже полудня, и Мартин, застыв лишь на миг, с тяжелым сердцем продолжил сопровождение отряда боевых магов. Он уже несколько дней знал, что Люк Дармоншир погиб, и представлял, в каком состоянии находится Марина, но не имел возможности даже позвонить, не то что выбраться к ней. И сейчас, когда она просила о помощи… он обещал прийти по первому зову, но не имел права это сделать, потому что был скован другими обязательствами и ответственностью за другие жизни. Пусть сигналка оставалась активной – значит, Марина жива, – это не успокаивало.

Город и пространство перед рекой полностью зачистили к середине дня, и на окраине уже дымили костры – сжигали трупы и своих, и иномирян. Барон, мрачный, то и дело касающийся сигналок двух дорогих ему женщин, вымотавшийся настолько, что не смог открыть к лагерю Зеркало и трясся по лесным ухабам на грузовике с ранеными, все равно после прибытия зашел в лазарет – проверить, не нужно ли кому-то из его отряда боевых магов хоть немного докачать источники, – а затем только направился к своей палатке.

Виктории все не было. Он уже доел кашу, и помыл миску, и теперь пил чай, а жена не шла. Мартин ждал. Он знал, что Вики с десяток минут назад прошла сквозь его охранку, поставленную вокруг лагеря. И, скорее всего, она тоже сначала заглянет в лазарет. А потом уже придет к нему.

На бревне, заменявшем барону лавку, стояла еще одна миска, заботливо накрытая тарелкой с толстыми ломтями хлеба и масла; парила кружка с терпким чаем, ждала своей участи банка со сгущенным молоком. И маленькая коробка шоколадных конфет, которую сунула ему мать спасенных ребятишек из Льенпордта.

В темноте раздались шаги. Он поднял голову и улыбнулся. Вики, пропыленная, похудевшая, в военной форме, остановилась у дерева, к стволу которого был привязан рукомойник, и ожесточенно мыла руки, а затем плескала водой себе в лицо. И пусть под глазами у нее залегли синяки, пусть волосы были коротко острижены – она убрала их почти под ноль после того, как во время боя у нее слетела заколка и пряди лезли в глаза, мешая, – она все равно оставалась для него прекраснейшей женщиной на свете.

– Все удачно? – спросил барон, поднимаясь навстречу. Усталость усталостью, а впитанные с детства привычки не отменить никакой войне.

– Да, – ответила она, поцеловав его в губы. От нее пахло машинным маслом, гарью, землей и потом. – Отбились. Никого не потеряли. Вывезли к рудложцам. Ты давно вернулся?

– Час назад, – пробормотал Мартин, опускаясь обратно. – Сядь, поешь. Я приказал нам в бочку натаскать воды, сможем ополоснуться.

– Лучшая новость дня, – усмехнулась она устало. Села рядом, прижавшись теплым бедром, взяла кусок хлеба, откусила. Задержала взгляд на коробке с конфетами, поднесла к носу одну, вдохнула и застонала от удовольствия.

– Их надо есть, – заметил барон наставительно, приобнимая ее. Настроение стремительно повышалось. – Это шоколад, милая, знаешь, сладкое такое… Я, правда, выменял к ним еще бутылку вина, но ее экспроприировал Гуго. Сказал, в плату за персик, что я сожрал в его саду, когда мы искали Алекса.

Вики, слушая его болтовню, ужинала, слабо улыбаясь и расслабляясь под его рукой. Война изменила и его – оставив балагурство только для своих, – и ее – содрав плавность, томность, сделав резкой и жесткой, как хлыст, вызывающей благоговение у подчиненных. Но наедине друг с другом они вновь становились такими, какими были раньше.

Лагерь затихал, засыпая. Когда чета фон Съедентент направилась к большой бочке, стоящей у берега реки, их окликнули патрульные, но, разглядев, кто идет, отдали честь и двинулись дальше. Вода в бочке была холодной, и греть ее пришлось Виктории. Зато потом, когда они, раздевшись, поднялись по деревянной лесенке и погрузились в парящую походную «ванну», когда обнялись, приникли друг к другу под сияющим полумесяцем, мир вдруг опрокинулся на них покоем и ощущением хорошо сделанной работы.

Вики прижалась щекой к груди мужа и замерла, глядя на реку. И он тоже не шевелился – горячая вода расслабляла, своя женщина рядом успокаивала, и не хотелось, чтобы кончалось время, когда они могут побыть вместе.

Война словно обнулила последние шестьдесят лет их жизни, сделав незначимыми титулы, богатство, все те обиды, которые они так долго лелеяли, все комфортные мелочи, к которым прикипели, да и привычки тоже: только и было у них теперь, что палатка и любовь. И воспринималось нынче все так же ярко, как во времена стажировок у Алмаза в университете, когда они впятером выезжали на зачистки нежити, и ели из походных котелков, и спали на голой земле…

– Все чувствуется острее, правда? – тихо вторила мыслям Мартина Виктория.

– Да, – сказал он, проведя губами по ежику ее волос. Шутить сейчас совсем не хотелось.

Было горячо и тесно. Плескала вода от их легких движений, плескала река рядом, шумели удаляющиеся машины, шелестел ветер в ветвях, холодя плечи и лица. Они то мылись, помогая друг другу, натираясь до скрипа, то ласкались, скользя кожа к коже, то снова замирали, наслаждаясь близостью.

– Маринина сигналка сегодня сработала, – сказал Мартин тихо в один из таких моментов молчаливого созерцания.

Вики отклонилась – проверила ауру – и с сочувствием провела губами по его груди, прикусила кожу.

– Ты совсем пустой. Она бы стала звать тебя, не будь там что-то серьезное?

Мартин коснулся нити третьей Рудлог, все еще светящейся золотистым.

– Не думаю.

– Я могу попробовать докачать тебе резерв, – что-то прикидывая, неуверенно проговорила Виктория.

– Ну конечно, – пробурчал он. Огладил ее по спине, пощекотал грудь. – Чуть живая Вики будет докачивать мне источники. Лучше еще раз пусти в ход зубки, дражайшая супруга. Кажется, ты нашла верный способ воскресить полудохлого мужа. Ай, Вик, кусаться, а не щипаться!

Дражайшая супруга призывно взглянула на него, и Мартин подхватил ее под бедра, прижал к стенке бочки.

– Но она так помогла нам, – пробормотала Вики, сжимая его крепкие ягодицы и запрокидывая голову: оживший муж со знанием дела целовал ее в шею. – У меня резерв до сих пор растет. С накопителями пробовал?

– Пробовал, – прогудел Мартин бессвязно. – Накопителя на Зеркало уже не хватает… Да, Вик, люблю, когда ты так делаешь… Я как увидел, что первый за секунду опустел, прекратил даже пытаться. Впустую бы потратил… О-о-ох… сожми сильнее… Сердце не на месте… но надо ждать, пока восстановлюсь… Какая же ты красивая… Завтра на рассвете пойду, если ничего не случится. Ты со мной?

– Естественно. – Она обхватила его крепче, потянулась к губам и, прежде чем поцеловать, проговорила: – Я всегда с тобой, Март.

Они целовались так яростно, так лихорадочно касались друг друга, вжимая в стенки бочки, что вода плескала на землю. Вся их близость бывала теперь такой: редкой, яростной и быстрой, прогоняющей усталость. То Вики после нескольких дней отсутствия возвращалась ночью, холодная, промокшая от дождя, пахнущая порохом и муравьиной кислотой, и забиралась к Мартину под одеяло, и совала ледяные руки ему под спину, и вжималась требовательно, и садилась сверху, заставляя согреть любовью, напомнить, что они оба еще живы. То он, раздраженный неудачей или отступлением, днем затаскивал ее внутрь палатки, стягивал ей брюки, задирал китель и урывал несколько горячечных минут.

– Барон? Баронесса? – раздался извиняющийся голос из-за деревьев.

Виктория глухо застонала, и Мартин, витиевато и длинно выругавшись, повернул голову.

– Да?

– Генерал Дорфи́нгьер собирает срочное совещание. Просит вас обоих быть там.

– Час назад мы получили радиограмму от рудложских партизан, – говорил генерал. Бывший министр обороны был невысоким, субтильным, с нелепыми пышными бакенбардами, до войны считался чистым теоретиком и кабинетным служащим, однако к нынешнему моменту заслужил авторитет за блестящее планирование военных операций. – Со стороны Рудлога к нашей границе рвутся многочисленные отряды иномирян, которые ранее неспешно двигались к Блакории от Лесовины и захватывали один город Севера за другим. По сведениям, полученным от пленных, их командующий, генерал Виса-асх, после закрытия портала у Лесовины принял решение идти на воссоединение с блакорийскими иномирянскими войсками.

В темноте вокруг стола под маскировочной сетью, натянутой меж деревьев, собрались немногочисленные боевые командиры, человек восемь; большая часть еще оставалась в Льенпордте. Тянуло дымом – почтенный Гуго Въертолакхнет, круглый, с седыми лохматыми бровями, одетый в шикарный бархатный халат поверх шелковой пижамы, сидел на пеньке и курил трубку. Привалившись к его ногам, лежал толстый бульдог Листик, брезгливо поглядывая на присутствующих.

– Одна часть иномирянских войск, ранее сконцентрированная у портала и пытавшаяся захватить Лесовину, бежала после появления королевы Василины на огнедухе; остальные рассеяны по Северу и занимаются грабежами. Виса-асх не имеет больше возможности получать подкрепление из портала и контратаковать рудложцев не в состоянии, – продолжал генерал. – Он с трудом собрал разбежавшиеся отряды, оставил треть из них задерживать наступление рудложской армии, а остальным приказал соединиться с теми, кто занимается захватом городов и мародерством, собраться в кулак, чтобы в союзе с блакорийской армией генерала Манк-теша напасть на нас с двух сторон и сокрушить. Вероятно, так он пытается спасти хотя бы часть своей армии и свою голову. Слушаю, полковник.

– Разве Стена на нашей границе не должна задержать иномирян, идущих со стороны Рудлога? – хмуро осведомился командир диверсионного подразделения.

Генерал сложил руки за спиной.

– Нет. Два дня назад, когда появилась первая информация о планах Виса-асха, я приказал барону фон Съедентенту оценить состояние Стены. Барон, повторите доклад.

Все, стоявшие вокруг стола, повернули головы к Мартину.

– Вы знаете, что последние месяцы стихийные потоки Туры катастрофически ослабели, – проговорил барон, – и находятся в нестабильном, хаотическом состоянии. Я осмотрел и блакорийскую Стену, и рудложскую. Они одинаково перекручены и рассеяны. Боюсь, в нынешнем состоянии Стены не способны остановить кого бы то ни было.

– Благодарю. Надеюсь, теперь все ясно, – отчеканил Дорфингьер. – Нападение на наши позиции неизбежно. После, как мы полагаем, иномиряне, соединившись двумя армиями и полностью подчинив Блакорию, планируют развернуться навстречу рудложским и берманским подразделениям и, снеся их, захватить весь север от Блакории до Йеллоувиня.

– Нам сейчас и против одной армии продержаться непросто, – мрачно сказал Мартин.

– Совершенно верно, – подтвердил Дорфингьер резко. – Господа, нужно смотреть правде в глаза. Мы не знаем, задержат ли иномирян Стены Рудлога и Блакории, и не можем рисковать. Мы не выстоим в клещах. Для наших войск начался обратный отсчет: впереди – разгром.

После удачной операции и захвата города это прозвучало особенно зловеще. Под тентом воцарилась тишина. Мартин оглядел собравшихся. Лица были хмурыми, но ни у кого не возникло мысли упрекнуть опытного вояку в трусости или упаднических настроениях. Все понимали, что он прав.

– Нам долго сопутствовала удача. Большой вклад внесли и партизаны у Северных гор, которые разбивали обозы врагов, не давая им полноценно укрепиться на захваченных территориях. Жаль, что не удалось выяснить, кто это, – их поддержка нам бы пригодилась. Но бесконечно везти не может. Припасы и снаряды подошли к концу. Я дам команду к отступлению. Сразу после окончания совещания по нашим лагерям будут разосланы радиограммы с новой информацией и приказом. Вот здесь, – он ткнул в карту, – в Рудлоге, у Форштадта, на юго-востоке между линиями иномирянских отрядов есть еще окно в Центр шириной в две сотни километров. Пока оно не закрыто, мы обязаны успеть вывести войска и по максимуму обеспечить эвакуацию мирного населения.

Он выпрямился.

– Я благодарю всех за верность Блакории, но я не могу оставить наших солдат здесь на убой. С завтрашнего дня мы по согласованию с рудложскими военными начнем вывод боеспособных частей в это окно. Наш лагерь будет свернут, и прежде всего мы вывезем раненых. Уважаемый Гуго, – генерал почтительно кивнул погоднику, продолжающему попыхивать трубкой, – вас прошу отправиться в ближайшую рудложскую артиллерийскую часть, которая будет нас прикрывать. Координаты вам предоставят.

Старый маг невозмутимо кивнул и кинул палку псу. Тот, подбрасывая жирный зад, потрусил меж деревьев, и все некоторое время следили за ним, пока он не побрел обратно, с видом мученика волоча добычу.

– Леди Виктория, – продолжил генерал, – отъезд колонны лазарета назначен на одиннадцать утра. Вам с вашим отрядом приказываю сопровождать ее. Вы восстановите резерв к этому времени?

– Да, господин Дорфингьер, – отозвалась Вики, едва заметно покосившись на Мартина. Тот слушал внимательно, задумчиво; почувствовав ее взгляд, едва заметно покачал головой, показывая, что тоже понятия не имеет, успеют ли они посетить Дармоншир.

– Будут оповещены все гражданские на нашей территории: кто захочет, должен иметь возможность выйти с нами, – продолжал Дорфингьер. – Мы отступаем, да, но мы не сломлены, и продолжим сопротивление вместе с Рудлогом и Бермонтом, и додавим врага до портала у нашей столицы. Барон, – генерал повернулся к фон Съедентенту, – вашим подразделениям придется обеспечивать прикрытие дальних частей. Вам нужно будет открыть Зеркало к нашему крайнему северному лагерю, провести крупный отряд магов и проследить, чтобы личный состав и техника вышли невредимыми. Иномиряне быстро узнают про отступление и наверняка начнут налеты, чтобы уничтожить как можно больше солдат.

– Понял, господин генерал, – кивнул Мартин. – Когда… необходимо выдвигаться?

– Сворачивание лагеря займет около трех часов после побудки и завтрака. В десять утра вы должны быть там. По пути в Рудлог к вам будут присоединяться гражданские и новые подразделения из свернутых лагерей. Нужно вывести более сорока тысяч личного состава. По нашим расчетам, отступление займет около двух недель.

Рудложцы обещают сделать все, чтобы оставить на это время края «окна» открытыми и не дать иномирянам перерезать нам путь.

– Как поступим? – спросила Виктория, когда они с Мартином возвращались в темноте к своей палатке. – Может, попросим передать радиограмму для Саши, чтобы посетил Дармоншир по возможности?

– Хорошая мысль, – пробормотал барон мрачно. – Тем более его ведьма – подруга Марины, и Данилыч добавит себе очков у будущей жены. Но оставим эту идею запасным планом на утро. Сейчас предлагаю накатить двойную дозу восстанавливающих от шляющегося в другом мире Малыша и лечь спать. Я все равно не гожусь ни на что другое, родная. Признаться, сейчас даже псина старины Гуго способна уложить меня на лопатки. Но я предпочитаю, чтобы это сделала ты. Можешь даже лизнуть меня в нос. И укрыть одеяльце-е-ем… – Он с завываниями зевнул.

– В воде ты был пободрее, – беззлобно пробурчала Вики.

– Я и сам воодушевился, но, похоже, это были предсмертные судороги, – фыркнул Мартин, но тут же посерьезнел. – Спать, спать. Надеюсь, резерв достаточно восстановится за ночь и ранним утром мы будем в состоянии строить Зеркала. Иначе еще две недели, а то и больше, пока не закончится отступление, я Марине ничем помочь не смогу.

Марина

Мартин не появился ни через полчаса после того, как я использовала сигналку, ни через час, ни к вечеру – я терпеливо ждала его целый день, то и дело впадая в отчаяние, сменяющееся дремой. Я знала: он придет, как только появится возможность, – но каждая уходящая минута по крупице уносила силы, и все тяжелее было заверять себя, что друг меня не оставит, и все сильнее я сама себе казалась свихнувшейся и поддавшейся ложной надежде. Я пыталась мыслить трезво, но моему рассудку срочно, незамедлительно, прямо сейчас требовалась определенность – и промедление вводило меня в тихую истерику, которая изматывала до апатии.

В один из периодов бодрствования вместо приставленной санитарки я заметила в палате Марию, мою горничную. Она улыбнулась, сделала книксен, что-то сказала – мне хватило сил кивнуть, и я, поежившись, снова закрыла глаза. Несмотря на взвинченность, физически я чувствовала себя гораздо лучше, чем вчера, – словно серебряные туманные змеи действительно существовали и напитали меня ночью витой. Да и от брачного браслета привычно уже шли мягкие прохладные волны – но способность ясно мыслить не возвращалась. Вокруг суетились, со мной разговаривали, проводили процедуры, делали уколы, приносили еду, а я даже не могла нормально вслушаться в чужую речь: при попытках сосредоточиться мозг бунтовал, и я уплывала в сон. То и дело в груди и внизу живота возникало странное тянущее чувство, от которого я беспокойно ворочалась на койке, не в состоянии понять его. Оно было похоже на голодную тоску, но при мысли о еде я ощущала лишь усталость.

Ветер почти затих и звал меня наружу редко, едва слышно – а может, это я достаточно окрепла, и мозг переставал продуцировать бред. После второго или третьего пробуждения я испугалась, что больше не услышу его, и, с трудом подняв тяжелую голову, неловко спустила ноги на пол и побрела к окну. Мария тут же бросилась ко мне, придержав за локоть, когда я пошатнулась.

– Все в порядке, – сказала я сонно, остановившись у подоконника, и зябко потерла ладонями плечи, хотя снаружи было тепло. – Я только посмотрю.

Занавески шевелились от тока воздуха. Я глядела на выгоревший луг перед замком, с которого уже убрали последствия боя, на зеленый лес, на солнце, стоявшее высоко в небе. Сбоку что-то шуршало и стучало – выглянув, я увидела, что это разбирают завалы, оставшиеся от левой башни. В голове с трудом ворочались мысли – ведь я ничего не знаю о происходившем в замке, о том, что с ранеными драконами, о леди Лотте и Рите, и о потерях Вейна, и о фортах, и о сестрах, – но меня так трясло от холода, слабости и ожидания, что я не могла внятно оформить и тем более выговорить вопрос. И уж точно не смогла бы выслушать ответ. Возможно, мне даже что-то рассказывали – я вспоминала обрывки информации, но не поклялась бы, что это не плод моего воображения. Я вся была словно пластичный кусок льда: и эмоции, и восприятие – все казалось заторможенным и замороженным.

«Марина», – наконец-то тихо позвал ветер. Я улыбнулась. На душе потеплело.

– Ты подожди, – пробормотала я, – он скоро придет. Вот-вот уже, он обязательно придет и тоже тебя услышит.

Но Мартин не появлялся. Я не знаю, сколько простояла там, вслушиваясь в шелест ветра и цепляясь за подоконник. Холод сковывал меня, несмотря на целительные волны от брачного браслета, которые слегка расслабляли тело, через мгновение снова начинавшее замерзать изнутри. Меня позвали на капельницу, и я, послушно продремав час, снова побрела к окну. Солнце начало клониться к закату, слепя глаза, и я, продрогшая до ужаса, чувствовала, что слабею: ноги дрожали и грозили подломиться, а я все ждала. И осталась бы там до ночи, если бы не спазм, ледяной струной прошивший живот от груди вниз.

Я дернулась, прижав руку ниже пупка. Сердце колотилось от страха, хотя боли не было, только онемение и холод. Неужели с детьми что-то неладно?

– Мария! – Горничная, перестилающая постель, подскочила от панических ноток в моем голосе, а я трясущимися ладонями ощупывала себя, будто это могло помочь понять, что происходит. В голове немного прояснилось. – Позови Энтери. Кажется, мне нужна помощь.

После сияния солнца палата казалась темной. Меня осмотрел один из наших гостей, Тевени: Энтери отдыхал после дежурства. Молодой дракон просканировал меня и сказал, что с детьми все в норме, но показатели виты по-прежнему снижены, хотя гораздо лучше, чем вчера, и мне следует подкрепиться и много спать.

– С таким браслетом тебе не о чем беспокоиться, красная хозяйка, – добавил он, разглядывая украшение чуть ли не с восторгом, – ты под защитой отца нашего, Инлия. Чувствуешь, как постепенно восстанавливает тебе виту? Ничего плохого с тобой не случится.

Я грустно улыбнулась «красной хозяйке» – все драконы, кроме Энтери, упорно именовали меня так – и вере крылатого виталиста.

«Люка его брачный браслет не спас».

Навестивший меня чуть позже доктор Лео измерил давление и велел поставить градусник. Через пять минут высветились цифры: 34,5 – и доктор, покачав головой и обозначив гипотермию на фоне анемии и стресса, выписал обильное горячее сладкое питье и тоже приказал кормить меня интенсивнее.

Кажется, за день я уже съела больше, чем раньше за неделю, но послушно употребила тарелку обжигающего супа-пюре, устав от этого так, будто в поле пахала. Волосы на затылке повлажнели, но я продолжала трястись от холода. Мария помогла принять горячий душ, сменить сорочку на более теплую и укрыла меня двумя шерстяными одеялами, но это не помогло; принесла большой стеклянный чайник с заваренным имбирно-медовым чаем и, наполнив кружку, поставила его на подставку с маленькой свечкой внутри. Я села на койке, укутавшись в шерстяные одеяла как в плащ, и подтянула под себя ноги. Мария вышла за очередной порцией еды. За окнами горел закат, а я пила почти кипяток, стуча зубами о края чашки и, будучи неспособной думать, смотрела в одну точку.

Мигнула свеча – я перевела взгляд на маленький огонек под чайником, подсвечивающий янтарную заварку.

«Где огоньс-с-с?» – вспомнилось мне ночное шипение хвостатой гостьи, и я, поколебавшись, продолжая мелкими глотками пить чай, протянула свободную руку к огню. Вдруг нестерпимо зазудели ладони, стали неметь, холодеть, словно вот-вот начнется повторный спазм… а огонек снова мигнул и тонкой струйкой потек ко мне, впитываясь в пальцы. Их закололо, будто я отогревала их у костра.

Я, изумленно моргнув, застонала – так это было приятно, – и меня затрясло от жадности, ледяная струна в животе сжалась голодной судорогой. В палате похолодало, салфетки со столика снесло порывом ледяного ветра. Ойкнула Мария, застывшая с блюдом пирожков на пороге; в руке моей треснула чашка – я коснулась губами льда, в который превратился чай, и застыла, заторможенно глядя на него. Изо рта у меня вырвался пар. Заскрипел чайник – я подняла глаза: заварка выползала через трещины янтарными мерзлыми наплывами. Задеревенели одеяла, потекли от меня к стенам ледяные узоры… Мария, жмущаяся к двери, завизжала, выронив поднос. Волосы ее обледенели, на ресницах и одежде был иней.

– В приемное! – приказала я ей сипло, пытаясь дернуться и не в силах выбраться из замерзших одеял. – Быстрее!

Она, встрепенувшись, неловко толкнула дверь, захлопнула ее за собой – и через несколько секунд поднялись вверх по створке и стенам морозные побеги. Треснуло стекло в зеркале, стали лопаться окна и светильники, скрутились пластиковые панели на потолке, начали падать на меня… Я втянула голову в плечи и зажмурилась, не в состоянии остановить происходящее, чувствуя, как со всех сторон ко мне льется тепло, впитывается в кожу, и ужасаясь оттого, что я в этот момент, возможно, уничтожаю замок и всех в нем.

Это длилось какие-то мгновения: только что тело мое покалывало, согреваясь, как в сауне после мороза, скрипели вокруг разрушаемые поверхности – и вдруг все стихло.

Я приоткрыла глаза. За дверью, откуда ранее доносился гул голосов коллег и пациентов, стояла мертвая тишина. А я чувствовала себя теплой и почти здоровой. Только спать хотелось так, будто меня только что подвергли мощной виталистической процедуре.

Снова прислушавшись, я всхлипнула.

Боги… только бы не оказалось, что я доделала то, что не смогли враги… только бы не оказалось, что я заморозила всех вокруг!

Прижав руку к губам, чтобы не разрыдаться, я кое-как выползла из ставших колоколом одеял, растолкав их сверху локтями и перешагнув через «ворот» на койку. Спустилась на пол и, аккуратно ступая тапочками по хрустящему пластику, для начала выглянула в окно. Сразу идти к двери я струсила.

Одеревеневшие занавески чуть двигались от ветра, покачиваясь, как ставни. А внизу, наискосок от окна, шагах в двадцати от стены замка начиналась полоса заиндевевшей травы, уходящая к лесу и даже тронувшая первые деревья, красные от заката. Но – я выдохнула – там были и люди, живые люди: несколько человек обступили полосу и о чем-то изумленно толковали, поглядывая на мое окно. Я, высунувшись из него, с ужасом осмотрела стену вокруг – она на полметра от рамы была покрыта слоем инея.

– Только бы обошлось! – умоляюще прошептала я, направляясь к двери, у которой белыми сугробиками лежали вмороженные в пол пирожки. – Только бы обошлось!

Я прижалась к створке, покрытой иглистой изморозью, прислушалась. Там глухо звучали голоса, и я дрожащей рукой поскребла по льду у косяка. В дверь тут же заколотили.

– Марина Михайловна, с вами все в порядке? Что случилось? – раздался нервный голос доктора Кастера. Едва слышимый – видимо, изморозь хорошо так законопатила щели.

– Не знаю, – откликнулась я, тоже с заметными истерическими нотками в голосе. – А с той стороны все живы?

– Живы, – подтвердил он, – и почти здоровы, если не считать легких обморожений. Половина приемной в инее.

– Тогда и я в порядке, – ответила я, чувствуя такое облегчение, что захотелось плакать. Если уж в соседнем помещении никого не заморозила, то и в остальных должно быть все нормально. – Как Мария?

– Все нормально, ваша светлость, – голос моей горничной был едва слышен. – Нос облез и щеки красные. Господин Вени прямо сейчас лечит меня. Если простужусь, выпишете мне премию.

– Обязательно, – пообещала я, улыбаясь, и зевнула. Что может быть лучше понимания: ты никого больше не убила?

«Разве что приход Мартина. И определенность».

Я помрачнела.

– Моя госпожа, отойдите, будем ломать дверь, – это уже голос капитана Осокина. Видимо, с той стороны собрался целый спасательный отряд.

Через минуту раздался грохот, дверь сотряслась – а я села на койку рядом с торчащим коконом из одеял и принялась ждать освобождения, стараясь не заснуть.

Меня извлекли не сразу. Дверь пытались оттаивать кипятком, рубить топором, но иней оказался стойким и отходил с трудом. Было самое время для эффектного появления Мартина с его жизнерадостностью и шуточками, чтобы он всех спас и все исправил. Но друга не было, и я сонно гладила сигналку, подавляя желание дергать ее до тех пор, пока он не отзовется.

Он придет. Он придет, как сможет. Он не оставит меня.

Прибывший в лазарет Берни сообщил, что по всему замку похолодало градусов на десять, но жертв нет, и предложил подорвать дверь точечным взрывом – я слышала азартное обсуждение в приемной и попросила не делать этого, заверив, что чувствую себя прилично, умирать не собираюсь и вполне способна подождать до утра, пока лед растает.

Тем более что солнце уже село и пора спать. Но если меня хотят спасти прямо сейчас, то дело решит лестница, приставленная к окну. И одежда, потому что спускаться в том виде, в каком я сейчас, будет затруднительно и недостойно герцогини.

– Моя госпожа, это неразумно, – громко забурчал Леймин, – в вашем положении…

– Я беременная, а не безногая, – отрезала я, совсем не будучи уверена, что это хорошая идея: чувствовала-то я себя превосходно, особенно после мутного существования последних дней, но ноги-руки еще были слабыми и дрожали, а уж в сон клонило так, что я вполне могла заснуть на середине спуска. Однако озвучивать это не собиралась.

Озвучила другое: теперь я понимала, что тянущее чувство, которое беспокоило меня с утра, – это потребность в моей стихии. Она притухла, напитавшись теплом, но в любой момент была готова развернуться снова.

– Жак, – попросила я, повышая голос, – раз уж меня решили спасать, прикажите растопить в моих покоях камин. Мне сейчас очень нужен огонь. Много огня.

– Сделаю, ваша светлость, – после удивленной паузы ворчливо отозвался старик, и я почти увидела, как он сдерживается, чтобы не начать расспрашивать и воспитывать.

Мое спасение началось с капитана Осокина, который по лестнице забрался в палату с мотком веревки на плече – они с Леймином решили, что ужасно опасный спуск со второго этажа требует страховки. У меня не было сил спорить. Капитан скупо поклонился, передал пакет с одеждой: я, еле сдерживая зевоту, быстро ушла в ванную и переоделась в удобный спортивный костюм и ботинки. Когда я вернулась, Осокин попросил меня повернуться спиной и как-то по-особому обвязал крест-накрест под грудью и за плечи, не касаясь живота.

Я, конечно, чувствовала себя виноватой и, как обычно, собиралась с духом, чтобы извиниться.

– Андрей Юрьевич, – решилась я, пока он проверял надежность узлов. – Вы должны знать, что я не собиралась использовать подчинение, это вышло нечаянно. Я никогда этого не делала и не думала, что умею…

Капитан, не глядя на меня, дергал узлы. Наконец поднял глаза, отступил на шаг, хрустя пластиком под ботинками и накручивая второй конец веревки петлями на локоть.

– Я обязан за вас отдать жизнь, – сказал он сухо, – а не только свободу воли. Вышло так, что вы спасли Вейн и при этом себе навредили куда больше, чем мне. Разве после этого я имею право что-то говорить?

– Имеете! – заверила я горячо. – Я бы никогда… – И тут я запнулась.

– Вы бы никогда не стали подчинять меня сознательно? – уточнил он ровно.

Я не стала врать. Промолчала, потерев слипающиеся глаза, и он отвернулся, шагнув к окну. С улицы раздался голос Леймина:

– Все в порядке?

– Да, сейчас начнем спуск, – ответил ему Осокин, перегнувшись через подоконник. Подтянул к окну стул, а затем протянул мне руку. – Поднимайтесь, Марина Михайловна. Аккуратно садитесь на подоконник, ставьте ноги на ступеньку и разворачивайтесь. И спускайтесь спокойно, я вас удержу, даже если лестница рухнет. Внизу подождете меня, я сниму веревки.

Когда я, опираясь на его руку, уже встала на стул, он нехотя добавил:

– Мне не по рангу обижаться, ваша светлость. Не волнуйтесь об этом.

– И тем не менее простите, Андрей Юрьевич, – попросила я твердо.

Он коротко кивнул и сжал мою ладонь, помогая подняться на подоконник. Внизу меня ждали Берни и Леймин, но я задержалась на мгновение, подняв голову и с надеждой вслушиваясь в темноту. Ветер ласково скользил по моей коже, но больше не звал меня. И не видела я его течения в небе и каким-то чутьем понимала, что не услышу сейчас. Тело мое восстановилось, а со слабостью ушла и возможность воспринимать то, что не ощущали другие.

«Но ты всегда можешь порезать себя снова», – шепнуло безумие.

– Моя госпожа? – терпеливо напомнил о себе капитан.

Я моргнула, отгоняя дурные мысли, и, опираясь на его руку, села, спуская ноги на ступеньку лестницы.

– Ты в порядке? Доктор Кастер никого к тебе не пускал. – Бернард, встретивший меня внизу, сжал мои руки. Я смотрела на него и улыбалась: сейчас, в темноте, черты его стали резче, и было видно, насколько он похож на моего Люка.

– Я все равно не в состоянии была говорить, – призналась я, едва сдерживая зевоту. – Да и сейчас с трудом. Как мама и сестра?

– В Виндерсе, каждый день звонят, спрашивают про тебя. Их эвакуировали туда вместе с личными слугами.

– А как же моя горничная оказалась здесь? – удивилась я, вяло оглядывая веревки, чтобы понять, как их снять.

– Попросила вернуть ее в Вейн, чтобы ухаживать за тобой, – пояснил Бернард. – Замучила и меня, и Леймина. Мы решили, что ты скорее придешь в себя, если рядом будет кто-то знакомый. Тем более, – он усмехнулся, – она утверждала, что рядом с тобой безопаснее.

На душе потеплело.

– Это она погорячилась, – проворчала я с неловкостью, вспоминая замороженную палату.

– И твои родные звонили, Марина.

– Мы держим их в курсе, – вмешался Леймин.

– Спасибо. Мне бы поскорее к огню сейчас. – Я все еще пыталась избавиться от веревок, но без Осокина мне было не распутаться. Благо он уже спрыгнул с лестницы и в несколько приемов освободил меня от «сбруи». Бернард взял меня под руку, повел в замок; глаза закрывались сами собой, и, чтобы хоть немного взбодриться, я задала вопрос, который давно должна была задать:

– Берни… многие из замка погибли при нападении?

Он помрачнел.

– Больше тридцати человек, Марина. Артиллеристы при взрыве башни, люди господина Леймина, гвардейцы, слуги, пациенты. Много раненых. Мы были на третьем этаже с несколькими гвардейцами и… майором Лариди, отстреливали всадников и пытались удержать пространство перед входом… но их слишком много было. Не удержали. Потом уже в коридорах их сдерживали. Эвакуацией занимался Леймин. Его люди вступили в бой в холле.

– Когда иномиряне взорвали двери, мы не всех успели увести, – скрипуче поведал старик. – Они стреляли по койкам, по санитарам, которые тащили бойцов наверх… Кричали: «Где жена колдуна»? Искали вас, ваша светлость. Поэтому и женщин не трогали – видимо, боялись вас убить.

– Искали, это я знаю, – вздохнула я и снова потерла слипающиеся глаза. – А драконы?

– Вени и Ори были сильно ранены. Их после боя свои же оградили от людей, попросили пригнать живого скота, сами летали охотиться для них. Восстановились за три дня, моя госпожа. А остальные в тот же день залечили свои раны.

Я вспомнила вырванный кусок щеки у Энтери и передернула плечами.

– А с Таисией, женой Энтери, все в порядке?

– Да. Она помогала вытаскивать раненых, – доложил Леймин и, шагнув ближе, просительно забубнил: – Моя госпожа, вас осмотрят, и я настаиваю, чтобы вы уехали в Виндерс, оттуда вас и обеих леди Кембритч доставят в Пески. Если ваше состояние позволит, то лучше прямо сегодня. Огнедухи – это прекрасно, но вы обязаны подумать о наследниках и уехать из зоны военных действий…

От его бубнежа я почти заснула, поэтому и не отказала сразу. Только вяло спросила:

– Почему такая спешка?

– Иномиряне перешли в наступление, – буркнул он. – На следующий день после нападения на Вейн пришло сообщение, что они дождались крупного подкрепления от столицы и разворачивают отряды обратно к Дармонширу. На фортах все приведено в боевую готовность. Командующий Майлз считает, и я с ним согласен, что враги проверяли информацию о смерти лорда Дармоншира и теперь, когда убедились в этом, атакуют герцогство. Дело двух-трех дней, ваша светлость, и снова у фортов начнутся бои. Я, как только стало известно о наступлении, требовал увезти вас, но ваше состояние не позволяло это сделать.

– Я пока никуда не поеду, – четко проговорила я. – Я должна дождаться барона фон Съедентента.

– Когда он появится? – сварливо осведомился старик.

– Я не знаю, Жак, – ответила я после паузы. – Возможно, прямо сейчас… или нет…

Мне тяжело было признаться даже себе, что Мартин может вообще не появиться. И я оглянулась, словно он мог уже выходить из Зеркала за моей спиной. Но там, в темноте, безмолвно шел капитан Осокин.

– Тогда вы вполне способны дождаться его в Виндерсе или Песках, – пробурчал Леймин. – Живой, заметьте, дождаться, моя госпожа. Не рискуя детьми.

– Я согласен с господином Леймином, Марина, – корректно поддержал его Берни. Ну а выразительное молчание капитана Осокина трудно было трактовать двояко.

Я остановилась. Посмотрела в сияющее звездное небо.

Ветер мягко целовал мои руки и лицо. Здесь я всюду ощущала присутствие моего Люка. Здесь я хотела остаться навсегда.

– Вы правы, – сказала я тихо, повернувшись к сопровождающим. – Но я не поеду никуда ни сегодня, ни завтра. – Я подняла руку, останавливая возражения Леймина. – Жак, дайте мне отдохнуть. Обещаю, как только начнутся бои, я сразу же послушно сяду в листолет. А пока… – я окинула взглядом замок, – расскажите: какие-то помещения еще пострадали от холода, кроме лазарета?

Кроме пятна изморози вокруг окна в моей палате, никаких последствий ледяного выброса заметно не было. На первых этажах Вейна горел свет, из окон осторожно выглядывали слуги и больные. На зубцах трех башен в темноте отчетливо виднелись пляшущие тени керосиновых ламп, и от понимания, что там есть огонь, снова зазудели ладони. Я поспешно сжала их в кулаки и, опять взяв Берни под локоть, направилась к замку.

– На первом этаже под вашей палатой ледяное пятно на потолке, ваша светлость, – недовольно докладывал Леймин, – захватило часть холла над больными и библиотеку. Сейчас двигаем полки, чтобы не пострадали книги. И на третьем этаже над вами, в покоях госпожи Маргареты, пол покрылся изморозью.

– Да уж, – пробормотала я, аккуратно разжимая пальцы: зуд прекратился, – хорошо, что Риты нет в Вейне. – Снова посмотрела на окна, в которые выглядывал народ. – Слуги болтают уже?

– Болтают, конечно… – отозвался Берни. – Кто-то из санитаров в лазарете все видел, люди сопоставили со старой историей с Софи… всем уже известно, что это из-за тебя.

Меня кольнуло сожалением и горечью. Страх в людях всегда был сильнее благодарности. Не удивлюсь, если сейчас меня боятся так же, как после случая с Софи. И болтают, что герцогиня сошла с ума от горя.

«Что не так уж далеко от правды».

– Камин у меня в покоях растопили? – поспешно спросила я, чтобы уйти от невеселых мыслей.

– Растопили, – сердито вращая глазами, пробрюзжал Лей-мин, – но вам нужно в лазарет, вас осмотрят, просканируют, нельзя оставлять вас без присмотра… и я хотел бы получить ответы на некоторые вопросы…

– Жак, ради безопасности окружающих мне нужно побыть у огня, а потом желательно поспать, – вздохнула я. – И я бы хотела сделать это в своих комнатах. Там вы сможете помучить меня вопросами, если это так срочно. И осмотр доктора тоже можно провести там.

Он пожевал губами, раздраженно-сочувственно оглядел меня и, буркнув: «Распоряжусь, чтобы медики поднялись к вам», – чуть отстал, доставая рацию. Я снова перевела взгляд на замок, на людей в окнах. Мне становилось не по себе. Отсюда выражения лиц не было видно, но что там могло быть, после того как я сначала вызвала кучу огненных птиц, которые могут жечь не только врагов, затем чуть не прыгнула из окна, а напоследок почти заморозила Вейн?

В холл, привычно пахнущий лекарствами и чистотой, я вступала, готовая к молчанию, которым встретили нас столпившиеся по обе стороны от входа обитатели замка. Там собрались и слуги, и санитарки, и пациенты.

Мы сделали несколько шагов по каменному полу, когда народ зашумел. Я вскинула голову – казалось, люди полны страхом. На меня смотрели тревожно, вставая на цыпочки, вытягивая шеи из-за спин впереди стоящих. Была там и Софи – она прижимала руки к груди, – и я быстро отвела от нее взгляд.

– Госпожа герцогиня! – расслышала я.

– Живая, слава богам! Уж мы молились, молились!

– Своими ногами идет, а ты говорил, лежит, умирает!

Я растерянно остановилась. Берни крепко сжимал меня за локоть.

– За тебя в часовне столько масла вылили, – пояснил он вполголоса, – что можно было год службы проводить.

Люди гудели, желали здоровья, благодарили, а мне было невыносимо стыдно за свои недавние мысли, за ожидание упреков, шепотков и отторжения. Это же мои люди, с которыми мы бок о бок переживали эту страшную войну и наши потери; даже Софи уже стала своей, потому что честно трудилась наравне со всеми.

Шум нарастал. Как госпоже замка, мне следовало достойно ответить, успокоить всех, поблагодарить за заботу, но от избытка чувств свело горло, и я не могла вымолвить ни слова. Но все же кашлянула, подняв руку. Народ замолчал.

– Как видите, я жива. – Голос все же сипел, и получалось косноязычно, но деваться было некуда. – Вашими молитвами, благодарю. Все мы молодцы. Отбились. И впредь отобьемся, да?

– С вашими пташками – отобьемся, – пробасил кто-то из больных. – Спасибо, ваша светлость!

– Спасибо! Спасительница!

– Матушка наша!

Достойно принять «матушку» я оказалась не готова и вцепилась в Берни. Он, поняв меня правильно, командирским голосом объявил:

– Ее светлости нужен отдых!

Люди понятливо расступились. Поднимаясь по лестнице, я ощущала спиной их взгляды. Но в них не было страха. Только сочувствие и благодарность.

В покоях моих было многолюдно. Пахло дымком и чем-то сытно-мясным. Мария, краснолицая, с сонными после воздействия виталиста глазами, накрывала стол, переставляя туда с тележки обильный ужин на несколько человек. Доктор Кастер, вполне здоровый, но с легким румянцем на щеках, нетерпеливо ходил туда-сюда по гостиной. У стены стоял его чемоданчик. Ирвинс величественно подбрасывал дрова в пылающий камин. От вида огня я сглотнула. Зазудели ладони, завибрировала в животе ледяная струна.

Энтери, расположившийся в кресле, цепко осмотрел меня, выставив руку вперед, и тут же успокоенно улыбнулся. Капитан Осокин, тенью следовавший за нами с Берни и Леймином, в гостиную зашел, но остановился у двери, сложив руки за спиной.

Но мне уже было не до кого – я устремилась к огню. Ирвинс едва успел отступить, когда я упала перед камином на колени, чувствуя, как пышет в лицо жаром, протянула в него руки, вдохнула сладкий древесный дымок – и языки пламени рванулись ко мне, окутывая, ласкаясь. Я зашипела, застонала, чуть ли не целиком вползая в нишу камина. Боги… это было как замерзшей окунуться в горячую купель, как с мороза шагнуть в прогретый песок! Тело наливалось силой, голова становилась яснее, уходили противная дрожь из мышц и слабость… Никогда подобного не испытывала.

Раздалось переливчатое чириканье, и я, открыв глаза, подалась назад. Улыбнулась. Передо мной в языках пламени парила крошечная огненная птаха, сжимая в лапах бутылку с широким горлом, в которой виднелись несколько драгоценных камней и лист бумаги. Снизу кто-то зашевелился – из огня выползала саламандра размером с две моих ладони, укоризненно глядя на меня белыми сияющими глазами и зажимая в пасти тонкий кувшинчик с залитой сургучом пробкой.

– Вы меня ждали? – сочувственно поинтересовалась я, вынимая из пасти саламандры ее ношу. Огнеящерица фыркнула, рассыпая искры. – Не сердись, – попросила я, – сейчас я вас накормлю.

Я оглянулась, чтобы отыскать масло, увидела гостиную, полную народу, и некоторое время ошеломленно смотрела на присутствующих, на лицах которых было выражение от священного ужаса, как у Марии, до горячего любопытства, как у Леймина. Я уже и забыла, что тут кто-то есть кроме меня.

– Еще минуту, – с неловкостью попросила я. – Берни, не дашь мне ароматическое масло и миски? На полке стоят.

Пока Бернард доставал искомое, я сломала пробку кувшинчика и высыпала на ладонь с десяток разномастных и разноцветных камней и лист бумаги. Развернула.

«Марина, Василина сообщила мне о возможности привязки огнедухов к камням. Я сделала для Дармоншира столько амулетов, сколько могла, чтобы не ослабить Нории, – писала Ангелина. – В каждом по восемь духов, и из каждого ты или тот, кому отдашь камень, может вызвать их по одному слову – „пламя“. Срок привязки – год; надеюсь, этого времени хватит, чтобы мы выбили врагов с Туры. Обнимаю тебя крепко и передаю благодарность моего мужа. Ты и Пескам дала способ защиты – ведь мы были фактически беззащитны, а Нории, пока Пески не восстановились окончательно, не мог больше тратить силы на привязку водных духов. Сейчас, когда я способна постепенно создать небольшую армию, я спокойна. Спасибо тебе. Жду от тебя ответа, милая. Береги себя».

Я, улыбаясь и чувствуя, что вот-вот расклеюсь, взяла из лапок огнептицы бутылку, вытряхнула камни, пробежала глазами письмо от Василины. В ее камнях было по десять огнедухов, и сестричка очень просила позвонить, когда посылка будет доставлена.

Но это завтра. Сейчас я буду путаться в зевоте и всхлипываниях и точно не смогу сказать ничего разумного. Сентиментальность накатывала на меня с ужасающей скоростью: сестры думали обо мне, заботились…

– Что это? – спросил Берни, склоняясь рядом с двумя плошками и маслом.

– Это наши помощники, – сказала я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал. Сложила амулеты на письма у поленницы и принялась наполнять миски, с удовольствием вдыхая терпкий запах апельсина от масла. – Подарок от моих сестер. Амулеты с огнедухами. Такими же, каких я вызывала для защиты замка. Сколько их… – пока пламенные гости с удовольствием лакали угощение, я посчитала камни. – Двадцать три! И в каждом по восемь-десять огнедухов. Нужно раздать боевым магам на фортах. Я научу, как ими пользоваться.

Собравшиеся слушали меня ошеломленно и недоверчиво.

– Но это же спасение Дармоншира, – медленно проговорил Бернард. Глаза его горели.

– Не спасение, – пробурчал Леймин скептически, – но огромнейшая помощь. Я сейчас же сообщу полковнику Майлзу. Нужно срочно их доставить.

– Я могу их отнести на форты, – предложил Энтери.

– Не стоит вам рисковать, господин виталист, справимся… – ответил старый безопасник.

Я, пригревшись у камина и почесывая саламандру по гребешку, начала дремать под начавшееся живое обсуждение, когда его прервал доктор Кастер:

– Марина Михайловна. Если вы позволите, я хотел бы осмотреть вас и уйти. Нужно сменить доктора Верфо́нсис. Я, конечно, и так вижу, что с вами все в порядке, но давайте сделаем все как полагается.

– Конечно, доктор, – откликнулась я, с трудом поднимаясь. Наевшиеся духи застыли, глядя на меня сияющими глазами, и я махнула им рукой. – Идите в огонь. Спасибо за службу.

После осмотра доктор Лео заметил:

– Я не вижу причин возвращать вас в лазарет, Марина Михайловна. Вы совершенно здоровы. Конечно, мне хотелось бы услышать вердикт Энтери… – Он повернулся к дракону, и тот своим глубоким голосом ответил:

– Течение виты полностью восстановлено, почтенный доктор. Марине просто нужен долгий здоровый сон.

– Прямо сейчас и лягу, – с чувством пообещала я.

– Прежде всего – ужин, – наставительно погрозил мне пальцем доктор Лео. – Продолжайте усиленно питаться.

Я кинула взгляд на накрытый стол и, несмотря на осоловелость, вспомнила о вежливости:

– Может, останетесь?

– Нет-нет, мне действительно нужно спешить, – махнул рукой доктор. – Амадея продолжала оперировать, несмотря на то что у нас похолодало. Хочу дать ей отдохнуть.

Кажется, в Вейне не только Берни пал жертвой чар суровых серенитских женщин.

– Госпожа, теперь вы можете объяснить, что случилось? – проговорил Леймин, когда ушел доктор и мы сели за стол. Даже капитан Осокин после моей настоятельной просьбы опустился на стул, но ел молча и мало, больше слушал. – Вы… на кого-то рассердились?

Историю с Софи мне действительно не забыли.

– Если бы я знала, – сказала я, грустно глядя на жаркое, которое мне положила Мария: таким количеством можно было накормить пять герцогинь. – Нет, я ни на кого не сердилась, Жак. Ничего подобного в семье не припомню. Я спрошу, конечно, у родных…

– То есть вы не способны это контролировать? – уточнил он требовательно. – И это может повториться в любой момент?

Я прислушалась к себе и чуть не заснула там же, за столом. Внутри было тепло. Никакого холода, никакого тянущего чувства.

– Не думаю, что это повторится, – произнесла я неуверенно. – Но не могу гарантировать, Жак. Так что, если вы считаете нужным, можете закрыть меня в подвалах.

– Ваша светлость! – негодующе воскликнул старик, и я усмехнулась. Наверняка ведь мысль изолировать меня пришла ему в голову. И разумная мысль, если быть честной.

– Наверное, я могу подсказать, что произошло, сестра, – задумчиво вступил в разговор Энтери. – Вспоминается мне один случай, о котором рассказывал Седрик Рудлог: до войны мы были дружны, он долго гостил в Песках, и мы с ним и Нории часто пережидали дневной зной в тени садов за долгими беседами и чашами с вином… – Дракон тяжело вздохнул и почему-то потрогал кончики своих волос. – Когда было ему тринадцать, он со свитой выехал на охоту в дремучий лес. Увлекся, настигая кабана, далеко оторвался от своих людей и в охотничьей ретивости спрыгнул на землю перед секачом, чтобы сцепиться с ним голыми руками. Кабана убил, но и сам был ранен страшно, и лежал, истекая кровью, и так был слаб, что не мог ни выпить животной крови, ни двинуться, ни поджечь лес, чтобы подпитаться огнем.

Голос дракона был мягким, чуть рыкающим, усыпляющим, и я, поглаживая платиновый браслет мужа, зачарованно слушала, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза и стараясь не клевать носом. Энтери будто сказку рассказывал. Никак не получалось осознать, что он был дружен с Седриком Победоносцем. Моим предком, жившим пятьсот лет назад.

– На третий день накрыла его горячка, – продолжал Энтери, и речь его становилась глуше, отдаленней, – и он лежал в бреду, и видел образы неземные, пока не потерял сознание. В этот же день его нашли спящим на голой земле без единой царапины на теле. Но лес вокруг был обледеневшим, и земля промерзла так, что несколько лет на том месте не оттаивала. Вы, красные, умеете питаться от огня. Думается мне, при сильной потере крови, в тяжелых состояниях, вы можете стихию свою инстинктивно тянуть из окружающего пространства.

– Но я уже бывала ранена, – проговорила я неуверенно, еле разлепив глаза, – и у моих сестер бывали критические состояния… например у Полины, ты же знаешь? Моей сестре Василине пришлось помучиться, чтобы научиться питаться от огня. А как получилось у меня?

– Знаю, – подтвердил он понимающе. – Видимо, дело в чрезмерной потере крови, сестра. И, верно, эта ваша способность не сразу срабатывает – и у тебя, и у Седрика подпитка произошла на третий день после ранений.

– Еще одна семейная тайна, – пробормотала я, окончательно уплывая в сон от сытости и тепла. Тело кренилось вбок. Вокруг шуршали люди, звучали голоса, кто-то поднял меня со стула, куда-то понес.

– Если барон появится, сразу меня будите, – упорно шептала я. – И откройте окна, окна…

Ответа я уже не услышала – растянулась на кровати, прижалась губами к браслету Люка и провалилась в сон.

Марина

Я открыла глаза оттого, что кто-то легко коснулся моего плеча. Сердце пропустило удар.

– Марина, – голосом Мартина позвала склонившаяся над кроватью темная фигура.

Я выдохнула, зажмурясь, и протянула руку к ночнику, чтобы включить его. А когда вновь открыла глаза, мой друг все еще стоял у постели. И я неверяще и жалко улыбалась, глядя на него, одетого в военную форму, похудевшего, потемневшего, обветренного, со щетиной, в которой появились седые волоски. Напряжение, в коем я пребывала даже во сне, отпустило так резко, что голова закружилась. Он все-таки пришел. Он меня не бросил.

– Я так изменился, что у тебя пропал дар речи? – уточнил Мартин в своей шутливой манере. Я, всхлипнув, путаясь в одеяле, в полах сорочки, сползла с постели и крепко-крепко обняла его. Слова всё не шли, и получалось что-то истерически-бессвязное:

– Ты пришел, пришел… А я… как я тебя ждала, Март! Как я рада! Боги, как я рада!

– Я тоже рад, госпожа герцогиня, – сказал он торжественно, – давненько ты не заливала слезами мои рубашки. А уж Вики, которая смотрит на наши обнимашки, наверняка сейчас счастливее нас обоих. Да, Вики?

Я осторожно повернула голову. В пяти шагах от нас стояла коротко стриженная Виктория, тоже одетая в военную форму – комбинезон черного цвета, – и невозмутимо взирала на то, как я вцепилась в ее мужа.

Мне бы такие нервы.

– Вы пришли вдвоем, – озвучила я очевидное и, потерев лоб, уселась обратно на кровать. Растерянно накинула пеньюар. – Боги… спасибо! Это еще лучше! Присаживайтесь… – Я огляделась: сквозь шторы не пробивался свет, на часах было десять минут седьмого. – Может, кофе?

– С удовольствием, – отозвалась волшебница, опустившаяся в кресло у туалетного столика. – А лучше молока.

– Много молока, – мечтательно поддержал ее Мартин, развалившись в кресле напротив. – И к нему много еды. Пусть не стесняются, несут все, что есть.

Я, не желая терять время на вызов горничной, сама набрала телефон кухни и приказала срочно поднять ко мне ранний завтрак. Положив трубку, повернулась к гостям, нервно сплетая руки и не зная, как начать разговор. Но Мартин меня опередил. Он выпрямился, из позы его исчезла вальяжность.

– Прости, что не вышло прийти вчера, сразу, как ты позвала, – сказал он тихо и серьезно. – Боевые действия, я не мог оставить своих людей. И я очень хотел к тебе прийти, когда узнал о смерти Дармоншира. Прости, что не смог.

Виктория молчала, но это молчание было сочувственным. Тишина стала невыносимой, к глазам мгновенно подступили слезы, и я, вцепившись в брачный браслет, подошла к окну.

– Об этом я и хотела поговорить, – проговорила я сдавленно. Раздвинула шторы, вдохнула ночной свежий воздух и продолжила, не оборачиваясь: – Я не верю, что Люк умер.

Наконец-то я произнесла это вслух.

– Тело его не нашли, – я старалась говорить четко, отстраняясь от желания кричать, но все равно получалось торопливо, сбивчиво, – сказали, унесло морем. Остались только фрагменты… рука и нога, мы их сожгли, похоронили. Боги… ведь это я виновата в том, что случилось, ты не знаешь… мы поссорились, он улетел на листолете, который я подарила, и в него выстрелили… весь смят был, выгоревший.

Гости молчали.

– Я знаю, что не выживают в таких авариях, знаю! – воскликнула я со злостью, глядя во тьму за окном. – Но мне снятся сны, Март, – я прерывисто вздохнула, ощущая, как на меня смотрят, – такие сны, будто Люк живой, лежит где-то на горе драгоценностей, а он так любил камни, с ума по ним сходил, понимаешь? И еще я слышала, слышала его голос! Ветер усиливался, и я слышала, как он меня зовет! «Марина, Марина»! – Я повернулась. – И я подумала: ты так силен, может, и ты услышишь?! И сможешь его найти?

Мартин глядел на меня с тяжелой жалостью, а Виктория – кривя губы, с пониманием и печалью. Руки мои задрожали, и я обхватила себя за плечи. Голос звенел, я задыхалась:

– Вы, наверное, думаете, что я сошла с ума? Что я из-за каприза вас вызвала, оторвала от действительно важных дел? Но он ведь нужен не только мне: герцогство опять вот-вот атакуют, и без Люка нас уничтожат! Март, он ведь мог оборачиваться, превращаться в змея, а вдруг он так спасся… и я же видела его во сне, обнимала, грела!!

Голос мой взлетел и сорвался, и я вдруг словно узрела себя со стороны – жалкая, истеричная, цепляющаяся за ложную надежду, с фанатично горящими глазами. И уронила лицо в ладони, приходя в себя.

– Ладно, – прошептала я, поднимая голову, – пусть я сумасшедшая, пусть так. Я понимаю, как выгляжу… Но прошу, умоляю, помогите мне! Найдите его! Даже если он мертв, Март! Прошу!

Мартин озадаченно потер пятерней волосы, и они с Викторией переглянулись, словно мгновенно обсудив что-то. Я смотрела на него, выпрямившись.

– Марина, откуда этот ужас в глазах? Когда это ты решила, что я могу стать злодеем и отказать тебе? – проворчал он, поднимаясь и приглашающе распахнув руки. Я, с сомнением покосившись на Викторию, обняла его. – Я, конечно, злодей, – доверительно уточнил блакориец, – но не до такой же степени. Придумала себе что-то… – Он, теплый, надежный, утешающе погладил меня по спине и со смешком добавил: – Да и если я только заикнусь сказать «нет», Вики меня выпорет. Знаешь, какая она строгая?

– Сейчас прямо руки чешутся это сделать, – с язвительной нежностью пробормотала волшебница, глядя на нас с таким выражением… ну как я могла смотреть на Люка, обнимающего мать или сестру. Отношения у этих двоих были на зависть веселые. Я неуверенно хмыкнула, отстранилась, с надеждой взирая на друга, и тут в дверь постучали.

После моего разрешения вошел до неприличия свежий Ирвинс, совершенно не выказывая удивления посторонним в спальне. Поклонился.

– Ваша светлость, завтрак накрыт в гостиной.

– Молоко принес? – оживился Мартин. И даже Виктория нетерпеливо приподнялась в кресле – я только сейчас разглядела, какой уставшей выглядит и она: видимо, переход ко мне потребовал слишком много сил.

– Конечно, – невозмутимо кивнул дворецкий.

– О да! – с чувством провозгласил друг и, хлопнув беднягу Ирвинса по плечу, проскочил мимо него в гостиную. – Вики, – донесся оттуда его голос, – да тут парно́е! Два кувшина! Святые отшельники, – мычание, – дайте мне эту корову и доярку заодно, я их расцелую!

Я слушала его болтовню, улыбаясь и чуть не плача от легкости, которую ощущала с пробуждения. Март был таким, наполняющим жизнью все вокруг. Рядом с ним любая драма казалась переживаемой.

Мы встретились взглядами с Викторией, и, верно, в лице моем она прочитала настороженность и очевидный вопрос, потому что едва заметно пожала плечами и пояснила, поднимаясь:

– Когда вокруг смерть, на первое место выходят действительно важные вещи, ваша светлость. Например, чтобы тот, кого ты любишь, остался в живых. Вы ему дороги, и, возможно, в бою он будет осмотрительнее не только ради меня и наших друзей, но и ради вас. А это еще капля к вероятности выжить. Понимаете?

– Да, – сказала я глухо. Мне все время казалось, что Мартин полюбил ее по какой-то нелепой причуде, что она его недостойна, высокомерна и стервозна, да и ревновала я его к ней ужасно – а сейчас увидела в глазах волшебницы знакомый страх, который отозвался во мне тоской и заставил сжаться горло. Страх потерять того, кого безумно любишь. Это в один момент сделало ее понятной мне и близкой.

– К тому же, – добавила она с каменным лицом, – если что, я его действительно выпорю.

Я усмехнулась. Чувство юмора – верный способ заполучить мою симпатию.

– Называйте меня на «ты» и по имени, леди Виктория, – предложила я.

Она замерла, склонив голову. И улыбнулась с мягкостью.

– Тогда и ты меня, Марина. Токсикоз больше не беспокоит? Помочь не нужно?

– Нет, – проговорила я с удивлением, прислушиваясь к себе и понимая, что последние дни после нападения действительно не мутило. – Нет, все хорошо.

– Позволишь? – Она взяла меня за руку, и я кивнула, ощущая слабое покалывание, как при сканировании. Волшебница подняла удивленные глаза. – Ты ведь знаешь, что у тебя двойня?

– Угу, – пробормотала я, внезапно смутившись. Виктория продолжала прислушиваться к чему-то, осязаемому только ей.

– Все параметры в пределах нормы, – сообщила она, отпуская мою руку. – Второй триместр начался, да?

Я неуверенно кивнула – подсчитать срок в нынешнем состоянии я была неспособна. Но теперь хотя бы стало понятно, почему внезапно отступила тошнота.

– Дамы, мы с молоком вас заждались, – позвал Мартин из гостиной. – И хватит обсуждать меня тайком. Вы смело можете выйти и повторить прямо мне в глаза, какой я прекрасный и великолепный.

Мы переглянулись почти с умилением.

– Я быстро в ванную, – шепнула я Виктории, – и присоединюсь к вам.

Через несколько минут, уже в домашнем платье и с чищенными зубами, я присела рядом с гостями за стол. Пахло булочками и кофе. Горел камин, и Мартин с удовольствием поглядывал на огонь поверх кружки, а Виктория доливала себе молоко. Мне есть не хотелось. Хотелось кричать: поскорее же, поскорее! – но я терпела, убеждая себя, что они знают, что делают, и не затягивают нарочно.

– Приказать принести еще? – спросила я, глядя, как стремительно опустошаются два широких кувшина.

– К нашему возвращению – обязательно, – кивнул Мартин невнятно. – И если ты, добрая госпожа, прикажешь собрать несчастным путникам пару десятков упаковок с собой в Блакорию… – Он не договорил, запрокидывая кружку и жмурясь, как настоящий кот. Глаза у него были голодные, и мне стало его безумно жалко.

– Нам редко удается найти настоящее молоко, а это единственный способ быстро пополнить резерв, – пояснила Виктория, глядя на мое переменившееся лицо. Она пила аккуратно, но иногда делала большие жадные глотки, тоже прикрывая глаза от удовольствия. – Иногда селяне приносят из окрестных деревень, но они сами бедствуют. Так что для нас молоко на вес золота. Особенно сегодня – впереди очень тяжелый день. Максимум без десяти десять мы должны вернуться. Поэтому и пришли так рано.

Я нервозно покосилась на часы над камином – двадцать пять минут седьмого.

– Если успеем, навещу леди Шарлотту, – добавила волшебница задумчиво.

– Она с Маргаретой в Виндерсе, – пояснила я, – их эвакуировали после недавнего нападения…

– Нападения? – нахмурился Мартин.

Я торопливо, поглядывая на часы и сбиваясь, пересказала ему события прошлых дней, и вот теперь мой друг действительно смотрел на меня как на сумасшедшую. Я уж решила, что он будет ругаться из-за того, что подвергала свою жизнь опасности, но он только покачал головой и безнадежно уточнил:

– То есть когда Вейн атаковали полторы сотни инсектоидов, тебе мысль позвать меня в голову не пришла?

– Нет, – пробурчала я, и он вздохнул, ничего больше не сказав. Я почти с ненавистью взглянула на оставшийся кувшин с молоком. Боги, ждать, пока они допьют, было сложнее, чем пережить весь вчерашний день!

– Потерпи, госпожа герцогиня. Это необходимость, а не блажь, – гулко попросил Мартин в кружку, и я почти устыдилась. – Пять минут, и мы все твои. Расскажи нам еще что-нибудь. Не знаешь ли ты, кстати, новостей про нашего друга Тротта?

– Они с моей сестрой нашли Жреца, – пробормотала я, продолжая сверлить взглядом часы, не способная думать о чем-то еще. Немного подождать, немного, надо потерпеть, и я узнаю, что случилось с Люком… и выдержу ли я это знание… боги… я только от ожидания сойду с ума окончательно!

– Нашли… и? – врезался в мои суматошные мысли голос Марта, и я до боли сплела пальцы, подняла на него взгляд, пытаясь вспомнить, о чем мы говорим.

– И идут к порталам. Они с Алиной поженились, – проговорила я с усилием, – ради…

Раздалось фырканье, Мартин, вытаращив глаза, прыснул молоком, закашлялся, покраснел и сдавленно захохотал, продолжая кашлять. Виктория недоверчиво глядела на меня, а я кусала губы, чуть не плача.

Я не могла больше ждать. Не могла!

– Прости, – сказал друг, тяжело дыша и улыбаясь во весь рот. – Прости, у тебя беда, а я тут… – Он вновь закашлялся, потер глаза. – Расскажешь нам эту историю, когда мы вернемся, если будет время. Главное, что живы. Ох, Малыш, Малыш… – Он покачал головой и, с сожалением заглянув в пустой кувшин, наконец отставил кружку. – Ладно, об этом потом. Послушай, госпожа герцогиня, – голос его стал серьезным и спокойным. – Мы с Вики, пока ты наводила красоту, успели решить, как лучше приступить к поиску в нынешнем стихийном хаосе. Поступим следующим образом. Для начала мне нужна вещь твоего мужа. Если он жив, – блакориец ухитрился произнести это без всякого скепсиса, как будто действительно верил в такую вероятность, – его можно найти и без вспомогательных предметов, но если мертв, переход к телу просто так не открыть. Чтобы сэкономить силы, я совмещу два метода построения Зеркала. Подойдет любая личная вещь или что угодно, к чему он долго прикасался. Рубашка, подушка, зубная щетка, наконец.

– У меня есть его брачный браслет. – Я торопливо сняла украшение, и Март было кивнул, но, взяв его в руки, присвистнул:

– Ого. Да он все глушит белой стихией. – Друг протянул браслет обратно. – Нет, Марин, не годится. Нужно что-то другое.

Я задумалась лишь на секунду, а затем поднялась и направилась в спальню. Вернулась, сжимая кончиками пальцев сапфировую нить.

– Драгоценные камни, – обрадовался Мартин, принимая ожерелье, – превосходно. Они долго держат слепок ауры, будет проще. Ну-ка, что тут у нас? – Он прикрыл глаза, потер один из камней пальцами и удовлетворенно хмыкнул, передавая нить Виктории. – Отлично. Все читается. Сейчас и приступим. Только нам придется отойти от замка, Марина. – Он поднялся. – Метров на сто. Вейн слишком большой, в нынешнем хаосе это лишнее искажение пространства.

– Я пойду с вами, подожду там, – проговорила я торопливо, тоже вставая. Сердце мое билось как сумасшедшее, и мне было безумно страшно, что ничего не получится или, наоборот, получится, но убьет мою надежду. – Сейчас… только накидку возьму.

Мой друг покачал головой.

– Не нужно, оставайся в замке. – И, прежде чем я успела возразить, пояснил: – Твоя огненная аура слишком сильна, тоже помешает. А вот выставить охрану вокруг места, откуда мы уйдем, будет нелишним. Чтобы никто не попал под обратный переход. Мы оставим ориентир-стабилизатор. – Он увидел мой непонимающий взгляд и пояснил: – Это артефакт, который запоминает путь и помогает открыть Зеркало обратно в то же место, откуда уходили.

Вики достала из нагрудного кармана несколько осколков кварца и показала мне.

– Мы бы не стали тратить ориентир, – дополнила она, – но так как ты говоришь, что его тело может быть в море, нам придется не только удерживать Зеркало, но и использовать левитацию. А выстраивать обратный переход, зависнув в воздухе, крайне сложно.

Через несколько минут я, напрягая глаза, наблюдала из окна, как мои гости удаляются в темноте к лесу в сопровождении капитана Осокина и нескольких гвардейцев. В покоях хлопотала Мария, но я смотрела только на серебряное Зеркало, которое налилось сиянием и исчезло после того, как в него влетели Мартин и Виктория.

Только боги знают, как мне хотелось побежать за ними, прыгнуть в переход, как тяжело было оставаться на месте и твердить себе, что от меня ничего не зависит и я не имею права рисковать. Невыносимо тяжело.

Возможно, они уже стояли над телом Люка или вышли над морем, которое стало местом его упокоения… и сейчас думали, как сказать мне об этом. Но пока они не вернулись, я еще могла надеяться.

Я вцепилась в подоконник и принялась ждать.

* * *

Темнота по ту сторону Зеркала встретила магов ветром, выбившим слезы из глаз, солеными брызгами, от которых сразу же промокла одежда, и ревом шторма. Мартин, мгновенно выставив погодный щит, потянул Викторию выше, чтобы не попасть под удары волн, и они зависли плечом к плечу, осматриваясь.

Небо, несмотря на бурю, было звездным и чистым. Но под ногами не было моря, как сначала показалось, – там неровными пластами лежала скальная порода, местами покрытая то ли стелющейся по ветру травой, то ли сухими перекатывающимися водорослями. Море штормило где-то рядом: ощущались тяжелые удары валов о берег, плеск брызг по камням, пахло йодом. Глаза привыкали к темноте, и вокруг в легком голубоватом сиянии луны начали угадываться силуэты косых слоистых скал.

– Удачно мы вышли! – проорал барон, развернувшись. Приходилось напрягать голос, чтобы Вики услышала. – Еще бы пара метров левее…

Вики повернулась вслед за ним: они парили над землей в нескольких шагах от обрыва. Море бесновалось метрах в десяти внизу. Луна огромным голубоватым пятном опускалась за горизонт.

– Думаешь, он там? – крикнула Виктория, указывая за обрыв. Щит осыпало брызгами, потекла вниз по стенам невидимого шара пена.

Мартин помотал мокрой головой. Глаза его были настороженными, и весь он был собранным, внимательным.

– Нас бы вывело прямо над ним. Сейчас проверю. – Он фыркнул, невольно дергаясь от очередной порции брызг, и прижал к виску сапфировую нить. – Нет, – барон с досадой убрал ожерелье в карман, – тут не определить направление. Чувствуешь, как искажена белая стихия? С такими заворотами нас могло выбросить и в километре от Кембритча.

– Или его тела, – добавила Вики, с сожалением морщась. Оглядела море. – Смотри. Это ведь Маль-Серена?

Ветер, бесновавшийся всего минуту назад, стихал, успокаивались волны. Слева, почти скрытый темной скалистой косой, сиял огнями остров.

– Точно, – подтвердил Мартин. – Значит, не Блакория, с нашего побережья Маль-Серену не видно. И не Рудлог, иначе она оказалась бы прямо перед нами или правее… – Ветер почти прекратился, барон, удерживая Вики за руку, опустился на землю. – Судя по положению острова, мы не так далеко от Дармоншира. Но где именно?

Он вдруг дернул ногой и выругался, приседая.

– Что такое? – В руках Виктории тут же начала формироваться Вертушка, похожая на сияющую раскручиваемую пращу.

Март пригляделся к стелющейся траве и присвистнул. Вики тоже всмотрелась и замерла, растерянно оглядываясь.

– Ты только не ори, – предупредил барон. – Это не трава. Тут везде змеи, Вик. Взлетай снова. Вот одна, и в трех шагах вторая, и за тобой еще…

– Я не боюсь их, – проговорила Виктория, убирая Вертушку: взгляд наконец-то начал выцеплять ползущих гадов. Погодный щит не защищал от живых существ, и они спокойно пересекали его границы. Не сказать, что они покрывали скалы сплошным ковром, но с десяток вокруг обнаружилось, и такое скопление явно было противоестественным. – Но разве они не должны спать ночью? Солнце же еще не взошло.

– Должны. – Мартин запустил в небо стаю Светлячков, осветив пространство вокруг. И везде были видны змеи, большие и маленькие, – они, не обращая внимания на людей, стремились куда-то к северу, вправо вдоль побережья. – Аномалия какая-то. Может, они тут греются где-то поблизости? – В голосе его слышалось сомнение.

Виктория не ответила – она, забыв про гадов, оглядывалась с изумленным видом. В сиянии Светлячков стало видно, что побережье огибает море, то выступая далеко в него, то образуя узкие ущелья с ворчащими волнами: земная кора здесь словно когда-то давно встала дыбом, являя небу смятые и расколотые пласты камня, которые за многие века стесались ветром и водой. То тут, то там в море вдоль берега поднимались кривые утесы с такими тонкими основаниями, что казалось, они вот-вот обрушатся под ударами валов. Из-за множества источников света по черной воде и скалам суматошно метались тени.

– Вики? – Блакориец заметил недоумение жены.

– Мне кажется, я знаю это место, – неуверенно поделилась волшебница. Расставила руки, добавляя к Светлячкам мужа с десяток своих, и махнула ими, словно крыльями, – огоньки разлетелись в обе стороны, открывая изломанное побережье на пару сотен метров. Часть огоньков, повинуясь мановению руки, полетела влево, против движения змей, и там, в сотне шагов, высветила небольшую часовенку, прилепившуюся к высокой скале. Мартин присвистнул.

– Я так и думала. Это семейная часовня Инландеров, – пояснила Вики. – Я здесь была… с Луциусом в день его смерти.

– Дела… – хмуро и настороженно проговорил блакориец, двигая ногой – с носка ботинка соскользнула змейка, поползла дальше. – Думаешь, это из-за нее тут так стихия бесится?

Виктория покачала головой.

– Никогда не замечала. Я спокойно выходила к ней много раз. И выводила членов королевской семьи. Странное совпадение, правда?

– Вик, не бывает таких совпадений, – хмыкнул барон.

– Да и я о том же, – пробормотала она. – Ну и где же искать Дармоншира, как думаешь? Проверим часовню? Или, может, его тело где-то рядом и надо посмотреть получше?

Она тряхнула кистями рук, и Светлячки поднялись выше, засияв сильнее и осветив каждое ущелье, каждое темное местечко вокруг людей. Змеи, не обращая внимания на свет, продолжали двигаться к неведомой цели под сыпучий шум прибоя. Человеческих останков видно не было.

– Нужно бы по ауре для начала поискать, – предложил Мартин. – Давай взлетим и просканируем местность. У Дармоншира аура неслабая, если он где-то тут лежит живой, увидим.

– Ты веришь, что он может быть жив? – прямо спросила Виктория.

Барон поморщился и с сожалением покачал головой.

– Но ради успокоения посмотреть стоит, – добавил он. – Давай я влево…

В этот момент снова взвыл ветер, сорвав Светлячки с мест и бросив их на скалы, ударив по стенкам щита, окатив его солеными брызгами. «Марина», – прошелестело вдоль берега, зыбкого от пляшущих теней, и маги пораженно повернулись в ту сторону, откуда прозвучало имя.

– Ты ведь это слышал? – проорала Вики, выставляя вокруг них щит.

Мартин кивнул, чуть щуря глаза и разглядывая побережье. Восхищенно выругался по-блакорийски, не обращая внимания на вой бури.

– Посмотри-ка в третьем магическом, Вик.

Волшебница напрягла зрение, переключаясь на нужный спектр, и недоверчиво шагнула вперед. Вдалеке, наверное, в полукилометре от них над скалами виднелось белесое перламутровое сияние, что закручивалось в темноте незримым простому глазу стихийным вихрем.

– Вихрь был здесь раньше? – крикнул Мартин.

Она покачала головой. «Я не видела. Никогда не смотрела туда в спектре», – прочитал он по ее губам.

Ветер стих так же незаметно, как и в прошлый раз. Маги, окруженные Светлячками, поднялись в воздух и полетели вдоль изгибающегося, изрезанного побережья, через несколько минут зависнув у высоченного обрыва. Скалы здесь вставали над уровнем воды необычайно высоко, метров на сто, образуя небольшой залив-подкову, в котором кипели буруны. А стихийный вихрь медленно кружил в небе над этим заливом, будто лилия над водоворотом.

Начал заниматься рассвет, небо налилось розовато-серым, и над морем заструилась нежная дымка. Остров богини любви отсюда был виден целиком, хорошо просматривалась и часовенка Инландеров на далекой скалистой косе. Но внимание магов было привлечено к вихрю.

– Видишь их? – Виктория потушила Светлячки и говорила тихо, только чтобы не привлечь внимание. – Никогда не встречала таких здоровых…

Мартин угукнул. Сейчас видно стало, что в потоках белой стихии в вихре по кругу струятся несколько огромных змеедухов с пастями-клювами и серебристыми перышками-ветерками.

– Давай-ка спустимся на землю, родная, – проговорил барон напряженно. – Пока нас не заметили. Если такая пташка швырнет наши бренные тела на скалы с высоты, придется несладко…

Вики не сразу отреагировала – она, оглядываясь, обнаружила шагов за двадцать от обрыва скалу, сверкающую зеркальной стеной, которая точно не могла быть естественного происхождения, затем посмотрела вниз и выдохнула:

– А ты глянь под ноги, Март!

Со всех сторон сюда ползли змеи – торопливо, соскальзывая с пластов камня, шурша по выветренным россыпям, упрямо преодолевая ущелья. Они огибали скалу-зеркало, в коей отражались сейчас и светлый вихрь, и зависшие в недоумении маги, а затем, словно организованные солдаты, уплотнялись в шевелящееся полотно шириной в пару метров и продолжали движение к обрыву, будто кто-то могущественный заставлял их прямо здесь бросаться в море.

Но они не падали вниз. Выползая за край, они пропадали, словно там стояла стена невидимости.

Чета фон Съедентент, зависшая у этого чуда природы, ошарашенно переглянулась. Мартин опустился на землю у змеиного потока, шагнул ближе.

– Самое разумное, конечно, – проговорил он, приседая и наблюдая, как шустро исчезают за невидимой стеной очередные хвосты, – это уйти отсюда и забыть о том, что мы видели. Не знаю, там ли Дармоншир, Вик, но, судя по невидимости, незваных гостей там точно не ждут.

– И ты уйдешь? – скептически вопросила Виктория.

– Конечно нет! – возмутился барон, аккуратно ступая прямо в поток змей.

– Март! – обеспокоилась супруга. – Март! Что ты делаешь?

– Кажется, – Мартин осторожно сделал несколько шагов к краю меж обтекающими ноги гадами, – нужно попробовать так.

Он шагнул вперед, в пустоту за обрывом. Вики выплела Сеть, готовая ловить мужа, но барон не упал – задрожал у него под ногами воздух, словно в жаркий день над раскаленным песком, обрел плотность и потек далеко вверх широким перламутровым мостом, по которому продолжали ползти снова ставшие видимыми змеи. Маги задрали головы. На другом конце моста высоко в небе замерцала арка-вход, а затем вокруг нее обрисовались контуры полупрозрачной скалы, похожей на хрустальный орех. Небольшая, размером меньше часовни, увенчанная стихийным вихрем, она безо всякой опоры висела над морем. Стены ее переливались перламутром и казались кружевными от множества арок, вырезанных одна над другой до самой макушки.

Мартин обернулся. Глаза его сияли таким восторгом, какого Вика не видела в нем с университета. Да и у нее самой захватывало дух.

Снова взвыл ветер, набирая силу.

– Ты понимаешь, что это может быть? – проорал барон, пригибаясь и протягивая Виктории руку.

– Март, если это то, что я думаю, как бы нас за проникновение туда не размазали! – крикнула она ему на ухо, шагнув на мост, обнимая и ожидая, пока он снова выставит щит. – Да и вряд ли Дармоншир может быть там… он же не член королевской семьи…

Буря вокруг бесновалась, грозя сокрушить непрошеных гостей, но погодные щиты Мартина и не такое могли выдержать. «Марина», – пронеслось от хрустальной скалы, и барон выразительно посмотрел на жену.

– Ладно, – сказала Вики утрированно нежно. – Вперед. Только для начала объяснись с вот этими крохотными птичками, милый.

Барон задрал голову и лающе выругался – в клубах бушующего ветра прямо над ними зависли три змеедуха с мерцающими белым глазами, такие огромные, что люди по сравнению с ними казались букашками. Хвосты их обвивали хрустальную обитель, почти скрыв ее, а клювы размером с дом оказались так близко, что можно было их потрогать. Но даже у Мартина на это не хватило бы дури.

– Вик, – попросил он напряженно, – уходи. Я их отвлеку.

– И ведь каждый раз искренне думаешь, что уйду, – проворчала волшебница вполголоса, обнимая его крепче и вливая в щит свои плетения. – Где твое красноречие, когда оно так нужно? Или я одна помню с университета, что чем старше дух, тем льстивее нужно быть? Здравствуйте, уважаемые! – крикнула она, и змеедухи заволновались, зашипели. – Прекрасные, великие небесные духи!

– Извините, что побеспокоили, великолепнейшие! – подхватил Мартин, незаметно пытаясь оттеснить Викторию за спину. – Мы ищем одного человека и, кажется, слышали отсюда его голос. Вы не видели тут герцога Лукаса Дармоншира? Темноволосый, высокий…

Змеедухи перестали шипеть, задумчиво разглядывая говорящего. Вики ободряюще пожимала ему руку.

– …наглый, – опрометчиво добавил барон.

Стихийные духи опять зашипели – то ли понятливо, то ли сердито.

– Нет, нет, замечательный и очень скромный, – на всякий случай поспешно поправился маг. – Лучший мой друг! Почти. Муж лучшей подруги. Она попросила найти его.

Духи переглянулись.

– Вы сссслужитессс огненнойссс женессс? – прошелестел один из них.

– Какая разсссница, – загудел второй, – ссссвятотатцсссы, мы должшшшны их убитьссс! Сссюда никогда не должна сссступать нога проссстого человека!

– Вики, слышишь, – восторженно шепнул Мартин, – они умеют говорить!

– Конечно, умеют, неуч ты мой. И убивать, – мрачно процедила волшебница, слушая спор огромных змеев. Она знала, что Март, несмотря на показную дурашливость, уже сто раз продумал, как спастись, и вытащит их обоих из-под удара. Но все равно беспокоилась.

– Носсс мир меняетссся, – философски шумел третий, – нужссны исссключениясс… есссли они правдассс сссслужат материссс ветровсссс… то могутсс помочь… может, ониссс сссмогут то, что не сссмогли мыссс…

И три огромных змеедуха уставились на незваных гостей, как профессора на экзамене.

– Отвечайтессс, – потребовал один из них, – исссстинноссс ли вы сссслуги крассссной женыссс?

– Истинно, – поклялся барон с пылом. – Самые преданные.

Духи смотрели на него с сомнением. С плотоядным таким сомнением.

– Мы пришли по ее просьбе, – повторила Виктория. – Зачем нам вас обманывать? Вы древние, всё знаете, должны знать, что я служила королю Луциусу Инландеру, а мой муж, – она кивнула на Мартина, – Гюнтеру Блакори. Я ставила щит над дворцом Инландеров, защищала корону королей. Они верили нам, поверьте и вы.

Огромные змеи отпрянули, разглядывая магов. Забеспокоились, снова обсуждая что-то между собой.

– Нам ссссложшшно запоминать проссстых людейссс, – прошелестел один из них. – Мыссс не помнимссс вассс…

– Давайте развеемсс их косссти по ссскалам! – подхватил второй.

Мартин словно невзначай шевельнул пальцами, начиная накастовывать Молот-Шквал.

– Меня знают овиентис, служившие его величеству Луциусу! – крикнула Вики. – У них-то вы можете спросить?

Духи переглянулись.

– Мысс чтимссс почтенныхссс сссстражницссс, хотя ониссс в тысссячи раз младшшше нассс, – прошипел один из них и вдруг с ревом, какой мог бы издавать ураган, метнулся в небо серебристой полосой, чуть не сбив людей с моста стеной воздуха. И щит бы не помог. Но не успели маги восстановить дыхание, как вокруг снова закружил ветер, и в сплетении змеедухов вновь появился улетевший.

– Ссстражницы посссмотрели в зеркалоссс, – прогудел он, указывая хвостом за спины Мартина и Виктории. Они недоуменно оглянулись – зеркальная стена в скале у обрыва медленно тускнела, и в ней виднелись силуэты двух больших туманных змей. – Они зсснают и женщину, и мужчинуссс. Им можноссс веритьссс…

– Конечно можно! – заверил барон, незаметно замораживая почти готовое плетение. – Благодарим за доверие, уважаемые. Так вы не видели здесь герцога Дармоншира?

– Если он жив, пожалуйста, помогите нам его найти, – добавила Виктория. – А если он там, – она показала на хрустальный «орех», – пропустите нас, прошу. Мы заберем его и сразу уйдем.

Ветер вновь стих.

– Из усссыпальницссы невозможно что-то зсссабратьссс, – задумчиво прогудел один из духов. Двое остальных вдруг рванули назад, снова сплетаясь с белесым вихрем. – И внутрь нельзсся тем, в комссс не течет кровьссс Белогосссс. Но временассс дейссствительно меняютссся. Я ссслужу молодому ветруссс… Вы ссслужили ссстарым королям и ссслужите матери ветровсс… я проведуссс вассс. Помнитесссс, вы никомуссс не ссскажете, что видели, никомуссс, иначе я откушшшу вам головысссс…

– Доходчиво, – усмехнулся Мартин. Вики ощутила, как расслабилась его рука, которую она сжимала: словно камень размягчился на солнце. Посмотрела на мужа – по виску его текла капля пота.

– Идитессс за мнойссс, – прогудел змеедух. – Вы всссе увидитессс сссами… – И он, уплотняясь и уменьшаясь, потек над ползущими змеями по радужному мосту.

Чем выше поднимались они к хрустальной усыпальнице, аккуратно шагая меж змеями, тем больше деталей бросалось в глаза. Когда до входа осталось шагов двадцать, стало видно, что в основании кружевных арок на тонком слое почвы растут первоцветы и эдельвейсы, вокруг которых порхают крошечные крылатые духи, похожие одновременно и на котят, и на сов. Маленькие туманные змейки-овиентис то и дело подлетали к проемам и со стороны моря, и со стороны скал. У некоторых из них что-то было зажато в пастях, и Виктория щурилась, пытаясь рассмотреть, что именно, пока Мартин не шепнул ей на ухо:

– Это драгоценные камни, Вик. И жемчуг. Гляди!

У одной из змеек в пасти болталась не до конца раздробленная раковина, в которой виднелась крупная черная жемчужина.

Духи воздуха скользили меж цветов, свешивались со стен, глазели на море, терлись о радужные блики, то и дело пробегающие по стенам, хотя солнце еще не поднялось, о чем-то шуршали меж собою. Усыпальница, похожая на произведение искусства, была полна жизни.

– Боги, – прошептала Виктория, провожая взглядом деловитую овиентис, пролетевшую мимо, и снова поднимая глаза на тончайшие хрустальные арки, – это невероятно, Март. Мне кажется, я ничего прекраснее в жизни не видела.

– Я видел, – отозвался бесчувственный супруг.

– И что же это? – сердито поинтересовалась она.

– Ты, Вики.

Она хмыкнула и не выдержала – улыбнулась.

У входа, в который упорно ползли змеи, дух остановился, развернулся, соткался кольцами, глядя на гостей сияющими глазами и равномерно покачиваясь.

– Даю вам право войтиссс и возможносссть выйти. Идитессс за змеямиссс… Ничегосс не касссайтесссь рукамиссс и не вздумайте попробовать вынесссти, – прошипел он, – иначессс…

– Да, да, – поспешно проговорил Мартин, – иначе ты откусишь нам головы.

Змеедух щелкнул на него клювом.

– Иначессс вы оссстанетессь здесссь навсссегда! – рявкнул он. – И тогдассс я откушшшу вам головыссс из милосссердия…

– Мы не будем ничего трогать, – пообещала Виктория. – Мы понимаем, какая честь нам оказана, прекрасный небесный дух, и благодарны тебе за это.

Дух благосклонно повел хвостом и отпрянул назад, заклубившись ветром где-то внутри помещения. Маги ступили под хрустальные своды обители и вцепились друг в друга, хватая ртом воздух и пытаясь удержать равновесие: их чуть не снесло с ног ветром и шквалом извергающейся из входа виты. Тела закололо, резерв мгновенно напитался так, что ауры на какие-то секунды стали видимыми.

– Как в прорубь с Максовым тоником нырнул, – пробормотал барон, пытаясь проморгаться. Вики молчала, затаив дыхание от открывшегося зрелища.

Если снаружи усыпальница была небольшой, то внутри располагался гигантский круглый зал: пространство, заключенное в хрустальную кружевную скорлупу, раздвинулось в сотни раз. Здесь гуляли, пели тысячи ветров, наполняя своды низким, почти колокольным гулом и шелестом. По сверкающим стенам и огромным аркам пробегали радужные и перламутровые блики. Весь зал был усыпан драгоценными камнями: они лежали под ногами, поднимались вокруг мерцающими холмами, а на них безо всякой почвы росли звездочки-первоцветы, трепещущие от потоков воздуха. Далеко впереди, посередине этой необъятной сокровищницы, стояла хрустальная глыба размером с двухэтажный дом, мягко сияющая изнутри белесым светом.

На массивном троне, парящем над этой глыбой, спиной ко входу сидел человек. Он был обычного роста, но огненно-рыжие волосы его за прошедшие века отросли почти до пола и стелились по ветру, руки, лежащие на подлокотниках, даже издалека изумляли белизной. Ног видно не было – трон снизу обвивал серебряный змеиный хвост.

Человек сидел лицом к огромной арке, разрезающей противоположную от входа стену так, будто кто-то вынул дольку из апельсина. Он был мертв – слишком покойно было здесь, в этой огромной гробнице, несмотря на играющие ветра, ползущих змей и порхающих змеедухов, слишком торжественно-звучно для живого. Но именно от него исходил тот поток виты, от которого до сих пор мутнело в глазах.

За аркой среди лазурного моря купался в лучах рассветного солнца остров Богини-Воды, возлюбленной Инлия Белого и матери его младшего сына.

Ошеломленные всем увиденным, скованные ощущением чужого тяжелого взгляда, незваные гости склонились в поклонах и не сразу двинулись с места. Но змеи шуршали по самоцветам, упорно двигаясь вперед; пошли за ними и маги, отворачиваясь от ветра, увязая в камнях, крепко держась за руки. На хозяина усыпальницы они старались не смотреть, потому что в голове уже начало звенеть, а в глазах – мерцать, словно вот-вот отключится зрение.

Змеиная река по широкой дуге обтекала хрустальную глыбу и трон, лавируя между цветущими горами камней. К скрипу самоцветов под ногами и пению ветров добавилось шуршание. Вики недоуменно наклонилась, тронула носком ботинка прилетевший к ней тонкий чулок с чешуйками.

– Что это? – тихо спросила волшебница.

– Это шкуры змей, Вик, – прошептал в ответ Мартин. – Смотри, сколько их.

То тут, то там среди камней скользили полупрозрачные шкурки, и чем дальше, тем больше их попадалось.

В глаза вдруг ударило светом, выбивая слезы. Заиграли стены, наполняясь сиянием, заискрились горы драгоценных камней, побежали по ним тени, словно облака по небу. То взошло солнце.

И в сиянии этом за очередным цветущим холмом из самоцветов открылась еще одна хрустальная глыба – усеченная четырехугольная пирамида с крутыми гранями. Высотой человеку по пояс, усыпанная драгоценными камнями, похожая то ли на огромный стол, за которым могли уместиться полсотни пирующих, то ли на длинный саркофаг, она стояла далеко перед троном. Ветра огибали ее, не касаясь.

К ней-то и ползли змеи. У нее они и замирали молчаливым караулом среди тысяч сородичей и их останков, образуя целое змеиное море и ожидая своей очереди.

На глыбе среди драгоценных камней, змеиных шкур, нефритовых кубков, полных вина и воды, малахитовых блюд со спелыми яблоками, виноградом и другими фруктами: создавалось ощущение, будто здесь идет вечная тризна, – лежал человек в прожженной, рваной одежде. Он должен был быть искалечен, но все конечности оказались на месте: только часть левой ноги и рука по плечо мерцали, окутанные плотной дымкой, и кожа там была розовой, безволосой, как у младенца. Одна за другой поднимались к нему на сверкающее ложе змеи, проползая меж блюд и впиваясь в руки, в ноги, в тело, в шею. Человек вздрагивал, вокруг него разливалось сияние, полыхало витой, а змеи на глазах высыхали, опадая вниз тонкими полупрозрачными шкурами. Не оставалось даже костей.

Глаза герцога Лукаса Дармоншира были закрыты, на лице и теле виднелись белые пятна от ожогов, волосы были выжжены клочками. Сияние, мерцающее вокруг левых руки и ноги, уплотнялось с каждой отдавшей свою жизнь змеей. Под веками двигались глазные яблоки, словно ему что-то снилось…

– Но как? – прошептал Мартин, глядя на очередную змею, впившуюся герцогу в руку и иссохшую.

– Он посссследний в родуссс, кто уже вышшшшел изссс утробы материссс, – прошелестел ветер, что клубился у стен гробницы. – Змеиссс – ссссвященные животные Целителяссс. Ониссс меняют сссвои жизни на жизньссс поссследнего его сссына.

Люк Дармоншир

Приливная волна коснулась пылающего листолета и продолжила медленно подниматься выше, поглощая скалистый пляж и подбираясь к камням, на которых лежал человек в прожженной, рваной одежде. Он был мертв. Только что закончилась его агония: кровь еще текла из ран, из обрубков руки и ноги, хотя сердце уже не работало.

Замерцало над ним небо, и соткался из ветра и сияния огромный воздушный змей, которого человек до этого отпустил подпитаться в небеса. Заметался, горестно шипя, ругаясь по-своему, по воздушно-змеиному: мол, дурные же вы какие все, беспечные, движение вперед разума идет; вечно рискуете, что-то себе ломаете, вечно между жизнью и смертью ходите и на знаки внимания не обращаете. Дохнул витой на умершего – заработало сердце и снова остановилось, не в силах справиться с болевым шоком. Дохнул второй раз, сильнее, и третий – но не выдерживало сердце боли, и не успевал человек сделать и вздоха, как вновь уходил за грань. Только кровь толчками выбрасывалась из обрубков и багровыми ручейками текла меж валунов.

На далеком осколке среди скал грелась под лучами рассветного солнца черная гадюка с чешуйками, поблескивающими слюдой. Подняла голову, почуяв запах крови, и лентой скользнула с камня. Пересекла берег, подползла к человеку и впилась в культю руки, мгновенно иссохнув в пыль.

Умерший выгнулся, захрипел, на мгновение открыв безумные глаза, судорожно втянул в себя воздух, забулькал кровью и потерял сознание.

По камням к нему спешили прибрежные змеи – одна за другой они вцеплялись в тело, рассыпаясь пылью, и все уверенней дышал человек, и все ровнее билось сердце, и раны его почти прекратили кровоточить. Но вот змей стало меньше: те, которые были поблизости, уже отдали свои жизни ради выживания потомка их покровителя, – и пусть зов последней крови услышали все в округе, ждать, пока они доползут, означало снова отдать молодой ветер смерти.

Над не приходящим в сознание человеком клубилось теперь несколько огромных змеедухов – они шипели, что-то доказывая друг другу, а затем тот, кто прибыл первым, подхватил раненого хвостом и быстрее ветра понес над берегом на север. Туда, где виты было больше, чем в утробе беременной женщины, туда, где находилось последнее пристанище Инлия Белого.

Капли крови из ран падали на прибрежные скалы и песчаные пляжи, и греющиеся там змеи поднимали головы, принюхиваясь, отрываясь от охоты, просыпаясь от сытого сна, и ползли следом.

Через какие-то минуты искалеченного, обожженного человека положили на поминальный стол, за которым потомки Инлия Белого чествовали своего первопредка, проводили обряды, пили неиссякающие вино и воду из нефритовых чаш и ели фрукты с малахитовых блюд. Стол, вытесанный из глыбы хрусталя, стоял в месте силы среди тысяч драгоценных камней, которые приносили и потомки Инлия в дни памяти, и воздушные духи – потому что их родителю нравилось это. Иногда он сам прилетал сюда в облике Змея Воздуха, заполняя всю гробницу и укладываясь кольцами на ложе из самоцветов вокруг нетленного тела, в котором жил на Туре простым смертным, и вместе с ним глядел на остров Серены, которую любил и человеком, и богом. Иногда являлся он и своим потомкам, белым королям, когда приходили они за советом или благословением.

Но последний раз бывали здесь Белые короли почти тридцать семь лет назад, незадолго до свадьбы Луциуса Инландера и Магдалены Блакори. В день свадьбы закрылся для потомков Инлия вход в усыпальницу, и не держал их больше радужный мост, и не стало хода к благословенным фруктам и вину на вечной тризне. Ибо нет ничего страшнее предательства своей крови; это проклятие, которое только кровью смывается.

Здесь, в средоточии виты, смерть отступила. Но и жить уже умерший не имел права – таков был установленный извечно порядок вещей, и нельзя было нарушить его, не заплатив высокую цену.

За жизнь потомка змеиного короля своими жизнями платили змеи. Стихийный дух еще не успел опустить искалеченную ношу на хрустальное ложе, когда через перламутровый мост пополз первый гад и через несколько минут рассыпался в прах у корчащегося в муках человека. Затем появился второй, и третий, и поползли сюда змеи десятками, сотнями, уже не осыпаясь пылью, но оставляя после себя шкуры, – а раненый хрипел, выплевывая кровяные сгустки, и выгибался, на глазах оживая. Вокруг него полыхало темное сияние, словно аура его обугливалась, расползалась клочьями, а на месте оторванных руки и ноги мерцали их фантомы, уплотняющиеся с каждой отданной маленькой жизнью.

Шли дни. По весенней земле со всех уголков Инляндии ползли к морю змеи. И не было им числа.

Боль. Боль была повсюду. Весь мир оказался болью, огромным палящим костром, бесконечными муками – и в попытке избавиться от них он вырвался наружу, в панике заметавшись под хрустальными сводами, не понимая ни кто он, ни где очутился. Окружающее воспринималось фрагментами. Он увидел кого-то старшего, сильного, сияющего белым, в ноги которому захотелось спрятаться, скуля от ужаса, шарахнулся от наполненного тем же сиянием огромного существа, которое рванулось ему наперерез, снес в бездну с десяток странных длинных созданий, ползущих навстречу, испугался их, шарахнулся обратно.

«Вернисссь в телосссс, не бойссся! – шипело большое существо. – Этосссс змеисссс!»

Но он уже рассмотрел искореженное, поломанное, кровоточащее тело, которое – он это сразу осознал – было его собственным. Тело корчилось, сотрясаясь от укусов змей, одна за другой вцепляющихся в него; гулко билось в его-чужой груди сердце. Ощущал он и отголоски боли, испытываемые им-другим, и это напугало его до такой степени, что он увернулся от шипящего создания и отчаянно понесся прочь, выше сияющих сводов.

Вибрация бешеного сердечного ритма преследовала его и тогда, когда он улетел далеко-далеко и спрятался меж скал, воя от непонимания и страха. Он пытался рассмотреть себя, но видел только сияние, как у огромного существа и того, кто ощущался сильнейшим. Значит, он такой же? Длинный, полупрозрачный, огромный?

Он не успел додумать – его потянуло обратно, и он вцепился в скалы, взрывая песок, поднимая воду меж ними стеной. Но это не помогло: он опять очнулся в пристанище боли и захрипел, чувствуя свинцовую тяжесть отрастающих конечностей, ломоту в теле и каждый укус змей, что обжигающим ядом растекался по крови и не давал ему покоя и свободы. А затем выпал в милосердную пустоту.

Марина

Я долго стояла у окна после закрытия Зеркала, но минуты тянулись так невыносимо медленно, что мысль занять себя чем-то оказалась настоящим спасением. Я принесла стул и села к подоконнику писать ответное письмо Ангелине, путаясь и то и дело поднимая глаза на место, где вокруг оставленного ориентира дежурили капитан Осокин и его люди. Я вздрагивала от любого отблеска, я застывала над листом бумаги и молилась, и каждая минута была для меня и мучением, и надеждой: ведь если они еще не вернулись, значит, не нашли, значит, можно еще верить в чудо…

В конце концов я так разнервничалась, что руки мои полыхнули: я расплавила ручку, оставив подпалины и чернильно-пластиковые пятна на письме и подоконнике, и пошла к камину – купать руки в огне и успокаиваться.

Письмо я все же дописала. Написала и инструкцию к камням с огнедухами: Леймин собирался переправить их на форты после завтрака.

Где-то вдалеке загрохотали выстрелы, затем звуки стали ближе, еще ближе – будто иномиряне атаковали форт за фортом, – и стихли. Я пометалась по покоям, заглянула в ванную, поплескав в лицо воды, раздраженно отослала Марию, которая принесла упаковки с молоком и попыталась уговорить меня поесть. Я не хотела ничего слушать и никого видеть: в конце концов я снова встала у подоконника и больше не смогла от него отойти.

Замок проснулся: скрипели входные двери, от разбираемой взорванной башни доносился стук, звучали голоса, едва слышно было мычание коров и пение петухов из хозяйственных построек за замком. Лица коснулся ветерок, задул сильнее, и мне показалось, что я сейчас услышу…

Часы в гостиной тренькнули. Щелкнула стрелка, и потек по покоям тонкий звон.

Я посмотрела на циферблат. Всего восемь утра. Чуть больше часа прошло с момента ухода Мартина и Виктории, а мне показалось – вечность.

Когда я повернулась обратно к окну, у леса серебряным овалом сияло Зеркало. Сердце мое пропустило удар. Я зажмурилась. Заставила себя открыть глаза.

Из портала вышел Мартин. Один. Разглядев меня, махнул рукой.

Я метнулась к дверям, на миг увидев себя в зеркале – с диким взглядом, растрепанная, бледная, в голубом платье до колен, – побежала по коридору, дальше, по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сквозь холл мимо в удивлении останавливающегося персонала. В груди болело, сердце колотилось как сумасшедшее.

Охранник у входа распахнул мне дверь. Я спрыгнула с крыльца, я помчалась через поле к идущему мне навстречу другу.

– Вы нашли его? – крикнула я издалека. – Он жив? Где Виктория?

– Виктория держит Зеркало с той стороны, – объяснил Мартин. Я, подбежав, схватила его за плечи, почти задыхаясь, и он с тревогой разглядывал меня. – Ты не упадешь в обморок? Белая как мел.

Я замотала головой.

– Я нормально, нормально. Что? Нашли, нашли? Боги, Март… скажи… нет, не говори… живой?!

– Живой, – сказал он, – только…

Но меня уже повело, и я рухнула в темноту.

– Марина!

Я открыла глаза. Заморгала от сияния солнечных лучей. Надо мной опять склонялась темная фигура, лбу было прохладно от большой ладони на нем.

– Начинаю думать, что дух был прав, – проворчал силуэт голосом Мартина. – Очнулась? Хорошо, что я успел тебя поймать.

Я попыталась подняться, но чувствовала себя такой слабой и такой счастливой, что не могла пошевелиться. Я даже плакать не могла. Небо надо мной сияло радостной лазурью.

– Не дергайся. – Друг положил мне пальцы на висок, и вдруг вернулись звуки: шелест листвы, пение птиц.

– Он правда жив? – прошептала я.

Я была легкой. С меня словно сняли тысячи тонн камня. Горя, вины, тоски, бессмысленности.

– Правда, госпожа герцогиня, – сказал блакориец, почти по-отечески погладив меня по голове и проведя надо мной рукой. – Лежит прямо как ты сейчас. Под присмотром родственников, больших и малых. Только спит. Крепко очень. И вместо улыбки – клыки. Мы с Вики, увы, не смогли его разбудить и решили, что любящая жена справится с этим быстрее. Кстати, – он вручил мне сапфировое ожерелье, – забирай свое сокровище, любящая жена.

В моей голове были десятки вопросов, и я, пытаясь поймать пляшущие мысли, заторможенно обмотала нить вокруг запястья. Но не успела задать ни единого, как Март протянул ладонь.

– Все, можно вставать. По пути все расскажу. Постарайся больше не падать, обморок ты мой. И попроси своих охранников, – он кивнул на маячивших рядом гвардейцев, – подождать здесь у ориентира. Они там бесполезны, а тебя я сумею защитить.

– Капитан… – просипела я, опираясь на руку Мартина и поднимаясь.

– Я все понял, – хмуро ответил Осокин. – Мы будем ждать.

На той стороне нас встретили скалы, солнечное море, ветер, змеи и Виктория. Люка не было.

– Где он? – Я сделала несколько шагов от Зеркала, переступая через змей, развернулась к магам, кусая губы. Волшебница, хмурясь, осмотрела меня.

– В порядке?

– Почти, – ответил Мартин, поднимаясь на полметра над скалами, словно на невидимой парящей доске. – Полетели, а то вдруг наш клювастый друг передумал нас пускать.

Я поспешно ухватилась за его руку, под ноги мне ткнулся плотный столб воздуха, и я тоже взлетела.

На радужный воздушный мост я ступила, не чувствуя под собой ног. В голове крутились обрывки разговора с магами, предупреждения: не трогать ничего, не смотреть на тело Инлия, чтобы не ослепнуть, не рисковать; если вдруг почувствую себя плохо – уходить.

Как будто я смогу уйти. Я сделала по мосту шаг, другой, следуя за Мартином среди змей, – и тут они вдруг остановились, повернулись в мою сторону… и расступились к краям, застыв с поднятыми головами.

– Нас с Вики такими почестями не встречали, – хмыкнул Мартин. – Марина!

Я не ответила – уже бежала вперед, вдоль змеиного караула к прекрасной, сияющей, солнечной усыпальнице, окутанной стайками серебристых туманных духов. Далеко внизу шумело синее море. Я нырнула во вход, я зажмурилась от раздвинувшегося пространства – и меня словно окутали воздушным облаком, обняли. Кольнул холодом брачный браслет Люка.

Я торопливо поклонилась Инлию Белому. Прошептала на ходу молитву. Попросила прощения за спешку, пообещала почтить как следует. Но потом, потом, прости, Великий. Я уже умерла, и воскресла, и снова умру, если не увижу его.

За спиной слышался топот, голос Мартина. Я бежала между горами драгоценных камней, перепрыгивая через змей, останавливаясь, оглядываясь, нервно ломая руки: где же он, где? Метнулась вправо, влево, остановилась, тяжело дыша.

– Ссссразу видно, красссная, – недовольно зашумели впереди. – Никакой выдержшшки.

Над сокровищницей, раздуваясь клубами, свиваясь кольцами, поднялся гигантский клювастый змей, раз в сто больше моего Люка. Я бы испугалась, если бы на это были силы.

– Пожалуйста, – выдохнула я, – умоляю… где он?

– Здессссь, – прошипел змеедух, разглядывая меня. – Иди ко мнессс… Вежливая… хорошшшо. Не спешши… не навреди сссебе.

Как во сне я пошла между мерцающих холмов, поворачивая, шурша змеиными шкурами. Браслет Люка на запястье пульсировал льдом, я сжимала его дрожащей рукой и закрывала глаза. Теперь я и без змея могла бы найти мужа. Чем ближе я подходила, тем холоднее становился браслет.

Расступились холмы, и я остановилась, улыбаясь сквозь слезы. На хрустальной глыбе лежал мой Люк, а передо мной в две стороны растекались тысячи змей, образуя широкий проход.

Я узнала это место. Я была здесь. Вот кубок, который я уронила крылом. Вот выемка от моего тела в камнях, покрывающих стол. И рука Люка лежит так, как тогда, когда он придерживал меня.

За спиной раздались шаги – Мартин с Викторией спешили следом. Но я не смотрела ни на них, ни на огромного змеедуха – я уже стояла у хрустального ложа и разглядывала мужа, глотая слезы.

Он дышал спокойно, и пальцы его чуть подрагивали. Светлой дымкой были окутаны рука и нога, и по цвету кожи очень заметны были стыки отросших конечностей. Пятен от заживших ожогов на нем оказалось больше, чем здоровой кожи. Почти не осталось волос. Не было бровей и ресниц.

Самый прекрасный мужчина в мире. Мой невозможный, живой, подаривший мне чудо Люк.

– Люк, Люк, – позвала я, лихорадочно касаясь его лица, плеч, груди: чтобы убедиться, чтобы окончательно понять, что это не сон. Он вздохнул глубже, ноздри его затрепетали. – Живой, правда живой… – Я неверяще оглянулась на застывших в отдалении магов, дрожащими руками взяла ладонь мужа, поцеловала, прижала к щеке. – Невозможно, невероятно…

Пальцы его чуть дернулись, царапнув мою кожу проявившимися когтями.

– Ты слышишь меня? – торопливо прошептала я; слезы мои капали на хрусталь и россыпи камней. – Ты ведь знаешь, что я тебя люблю? Безумно, Люк, безумно, мне без тебя не дышится, не живется… вернись ко мне, прошу… посмотри на меня!

Над мужем начало сгущаться серебристое сияние. Дыхание его учащалось, по мышцам пробегала дрожь, на миг промелькнули клыки.

Теперь я знала, что он проснется. Что он слышит меня.

– Со мной тяжело, – проговорила я, склоняясь ниже. Серебристая дымка вокруг его тела гладила меня прохладой. – Но, клянусь, мне не нужно другого мужа, и я вся твоя, вся… и ты мой, Люк, и я не отпущу тебя больше. Пожалуйста, вернись ко мне. Ты мне очень нужен.

Я сняла второй браслет со своей руки и надела ему на запястье.

– Вот так, – шепнула я ему на ухо. Ладонь его сжалась в кулак. Дыхание участилось.

– Я люблю тебя, – повторила я и поцеловала мужа в сухие холодные губы. Они дрогнули в ответ. Приоткрылись.

Люк сделал глубокий вдох и словно втянул в себя все тепло из моего тела, поглощая, опустошая, разогреваясь, – я вцепилась руками в его плечи, заставляя себя не отстраняться и не бояться, отдавая все, что ему нужно. Запульсировала вокруг нас серебристая дымка, ноги мои ослабели. Запекло губу – Люк прокусил ее, слизнул выступившую кровь змеиным языком… я застонала, отшатываясь…

И Люк открыл глаза. Змеиные мутные глаза с голубой радужкой. Изогнулся с шипением, скорчился, снося меня со стола, – я свалилась на шкуры, и меня дернули назад, потащили за холм из драгоценных камней.

– Отпусти! – крикнула я Мартину. – Он меня не тронет!

– А если тронет? – проворчал маг, заталкивая меня за холм. – Может, ему подкрепиться захочется… – Друг осекся, задирая голову. Виктория буркнула что-то ругательное. Я повернулась.

Люк сменил ипостась и сейчас нависал над нами, шипя как десять паровозов и угрожающе раскрыв перьевой воротник. Глаза его мерцали белым.

– Марина, – Мартин дернул меня к себе, вокруг засверкал щит, – уходим. А то что-то не вижу в нем особой радос…

Змей, клацнув на него клювом, с шипением рванул к нам, и блакориец, вскинув руки, ударил чем-то таким мощным, что Люк отлетел назад, в огромную арку, забарахтался, цепляясь за край, и под мой визг свалился вниз, в море, увлекая за собой кучи драгоценных камней.

У меня заболело в груди.

– Что ты наделал? – заорала я Марту. – Что? Ты убил его?

– Рефлекс, да и Молот-Шквал завалялся, – покаялся он, опять хватая меня за руку. – Прости, но у тебя всего один друг, и он недавно женился, между прочим. Эй, великий и древний! Ты где?!! Что происходит?

Я задрала голову. Под потолком клубился ветер.

– Я предупреждалссс, – донеслось оттуда ехидное, – змеенышшш проссснетсся как посссле инициацссии, безсссмозглый… голодный, инсссстинкты обоссстрены…

– С ним все в порядке? – крикнула я нервно. – Он не разбился?

Сверху шипяще засмеялись. Но я уже сама, улыбаясь, смотрела в арку. В воздухе за ней, медленно поводя короткими крыльями, завис мокрый и разозленный змей, и Мартин, выругавшись, тряхнул пальцами – арку перекрыла светящаяся сеть.

Змей раздраженно зашипел.

– Нет бы спросить, в порядке ли ты, Мартин, – бормотал друг, утягивая меня назад. – Как-то нет у меня желания пополнить змеиный рацион. Но, боюсь, просто так твоего мужа не остановишь. Пусть поест… кого-нибудь другого, придет в себя… Уходим. Вики, продублируешь? Что-то вид у него недовольный…

Люк встряхнулся, разбрасывая капли воды, и, сорвавшись с места, врезался в сеть, натягивая ее до предела. Она засияла, вытягиваясь, заискрила и вытолкнула его обратно.

– Конечно, – невозмутимо отозвалась волшебница, поднимая руки. Перед ней засветилась белым вторая огромная сеть, перекрывшая гробницу от стены до стены, а Виктория побежала вслед за нами.

Люк снова рванулся, пытаясь преодолеть сеть. Отскочил, горестно шипя. Пометался туда-сюда, приблизился, почти касаясь ее носом и глядя на меня сияющими глазами.

Я оглядывалась. В груди царапало. Я не хотела убегать, я хотела к нему – он ни за что не тронет меня. Но за Марта и Викторию было неспокойно.

Когда я оглянулась в очередной раз, за аркой Люка уже не было.

– Не нравится мне это, – задыхаясь от бега, процедил Мартин. – Дураком Дармоншир никогда не был, вряд ли оборот это изменил…

До входа оставалось шагов двадцать, когда прыснули в стороны десятки маленьких духов, и в проем ворвалось длинное змеиное тело. Врезалось в щит Марта – купол лопнул, нас разбросало далеко в разные стороны. Мартин, лающе ругаясь, поднял руки, накрывая нас троих индивидуальными щитами, – и рухнул на пол, потому что Люк всей своей массой ударил по нему.

– Прекрати! – крикнула я. – Люк, хватит!

Змей раздраженно и ревниво зашипел в мою сторону. Виктория, хлопнув себя по бедру, покрылась доспехами и, прыгнув прямо под щит Марта, прикрывая его собой, ударила чем-то сверкающим. Пахнуло морозом, мой змей оброс толстой ледяной коркой, которая тут же начала трескаться.

Я всхлипнула, бросившись к нему.

– Марина, нет, попадешь под лед! Иди к выходу! – крикнул мне Мартин. Он уже поднялся на ноги, оттирая кровь, текущую из носа. Подмигнул мне. – Ничего, Дармоншир давно мечтал мне врезать.

Мне смешно не было, как и Виктории, которая покосилась на Марта с явной тревогой. Я, застыв на месте, кинула умоляющий взгляд на хозяина гробницы: ну хоть ты останови это!

Люк ревел, ледяной кокон крошился, огромные куски льда рушились на драгоценные холмы. Малыши-змеедухи радостно носились вокруг, от потолка раздавалось рваное хохочущее шипение.

– Останови его как-нибудь! – вторила мне Виктория, задрав голову к потолку. – Герцогине нельзя волноваться! Ты сам говорил, а сейчас веселишься!

– И верноссс, – неохотно прошипели сверху. – Но этиссс дурные змеенышши такие забавныессс… дайссс емуссс егоссс и прямо сссейчассс…

Воздушный дух рванул вниз как раз тогда, когда Люк, еще более злющий, чем ранее, освободился и снова бросился на блакорийца. Март с Вики прыгнули в разные стороны, синхронно подняли руки… но мой муж вдруг в одно мгновение развернулся, текуче мазнув длинным телом по их щитам и оглушающе, тяжело проревел что-то попытавшемуся схватить его воздушнику в морду. Змеедух отпрянул, чуть сжавшись и восхищенно глядя на него, и начал исчезать.

– И что это значит? – нервно крикнула Вики, раскручивая очередную сеть. Я мелкими шажочками приближалась к выходу.

– Сссильнее ссстал… Запретилссс ему мешшшать, – пронеслось по гробнице, и дух исчез.

– Превосходно, – ругнулась волшебница, одновременно с Мартином швыряя сети.

Люк обтекаемо, молниеносно уклонился от них, но засверкали новые вспышки, и он взревел от боли, отпрянул. Загудело что-то мощное – его отшвырнуло к стене усыпальницы, но он тут же вернулся. Взвыл ветер, заплясали вокруг моего мужа несколько смерчей, всасывая драгоценности, бросаясь на щиты магов.

– Может, посильнее чем-то? – крикнула Виктория. – Он же регенерирует?

Кто-то из них сегодня точно убьет другого.

Я, оскальзываясь на сыпучих холмах, сминая первоцветы, развернулась и снова побежала к Люку – падая, уклоняясь от ревущих вихрей, закрывая лицо от норовящих рассечь кожу камней. Слышался грохот, выкрики магов, но я бежала, не глядя по сторонам. Остановилась спиной к щиту Марта, прикрываясь руками. Смерчи отпрянули. Оглушительно, зло зашипел змей, изгибаясь знаком вопроса.

– Нельзя! – крикнула я ему. – Это друзья!

– Марина, уходи с линии удара! – зло орал мне Мартин сзади. – Сильно его не помну, но что-то я уже устал забавляться!

Змей сделал бросок, пытаясь ударить по щиту Марта, и я выставила вперед руки. Но Люк вдруг застыл, заурчал, склонившись ко мне.

Он глядел на мое запястье. Там переливалась синим в несколько раз обвитая вокруг руки сапфировая нить. И вдруг все встало на свои места.

– Нравится? – спросила я тихо. – Помнишь ее?

Змей молчал. Его глаза сияли.

– Ты мне подарил. – Я медленно, осторожно сняла ее, поднесла к лицу, покачивая. Люк едва заметно начал покачиваться вслед. – Хочешь… еще раз увидеть ее на мне?

Змей завороженно зашипел.

– Мартин, – позвала я, не оглядываясь, – медленно, тихо уходите. Он меня не тронет. И вас больше не тронет.

Люк не смотрел на них. Он смотрел на сапфиры. Я коснулась их губами.

– Нравится? Скажи. Нравится?

Он склонился почти вплотную. Лизнул мои ноги длинным змеиным языком, и я, задыхаясь от напряжения и нежности, погладила его клюв.

– Пойдем, – услышала я тихий голос Виктории. – У них все хорошо.

– А может, он ее пробует на вкус, – недовольно проворчал друг. – Марина… – Март повысил голос, – позади тебя щит. Если что, сделай два шага назад.

Люк невесомо потерся об меня щекой. Заурчал снова. Отпрянул, неподвижно глядя на меня и едва слышно, воркующе клекоча.

Что-то неслышно и мягко сказала Марту Виктория.

– Ладно, – услышала я ответное бурчание блакорийца, – так на еду точно не смотрят. Но щит, – он снова заговорил громче, – Марина, щит я оставляю…

Позади раздались осторожные шаги. Люк не пошевелился. Он разглядывал меня и камни в моей руке.

– Смотри, Люк, – шептала я, покачивая ожерельем, и кусала саднящую губу от ожидания, страха, что не получится, желания прижаться к нему. – Помнишь? Помнишь его?

Зрачки мужа то стекались в тонкую нить, то становились крупными овалами. Ноздри раздувались.

– Дома нас ждет много драгоценностей, Люк, много… все твои подарки… помнишь, как дарил их мне? Я надену, что захочешь. И еще подаришь, хочешь мне подарить? Смотри, смотри… вспоминай…

Я склонилась, обвивая сапфировую нить вокруг щиколотки. Застегнула ее. Змей покачивался, то опуская глаза к моей ноге, то поднимая к лицу. За его спиной тихо шли к выходу Мартин с Вики. Друг оглядывался, лицо его было хмурым; Вики что-то успокаивающе говорила ему.

Они скрылись из виду. И тогда я дрожащими пальцами потянулась к пуговицам на лифе платья. В глазах темнело от нервозности. Он следил за моими движениями.

– Мне кажется, – пуговицы расстегивались целую вечность, – я знаю, что тебе еще понравится.

Я спустила платье с плеч, до пояса, а затем повернулась к мужу спиной.

Раздался вдох, и кожи моей коснулся ветерок. Позади наступила тишина. Я, чуть не умирая от напряжения, оглянулась.

Люк, вернувшийся в человеческий облик, бледный, стоял в десяти шагах от меня. Его сотрясала крупная дрожь. Мы встретились взглядами.

В ушах зазвенело.

Он шатнулся ко мне и рухнул на пол… и тут на меня навалилась слабость, и я снова ушла в темноту.

– Марина, Марина!

Вокруг меня все расплывалось. Кто-то крепко держал меня за талию.

– Дыши глубже! Слушай меня! Иди вперед! Не уплывай, иначе мне тебя не вывести! Один шаг! Давай!

Я цеплялась за его голос, пыталась двигать ногами, но меня снова утягивало куда-то в муть.

– Дармоншир снаружи, вывели, как пришел в себя… два обморока дурных… терпи, тер…

Я очнулась в знакомой палате лазарета в Вейне. Пищали приборы. У моей кровати сидела Виктория.

– Где? – прохрипела я, приподнимаясь.

– В соседней палате, у него шок, его осматривают, – объяснила она. Придержала меня за плечо. – Марина, тебе бы полежать…

Я оттолкнула ее, я почти прыгнула к выходу, вывалилась в коридор. На нетвердых ногах по стенке добрела до соседней двери, не с первого раза открыла ее.

Люк, одетый в медицинскую рубашку, лежал на койке, закрыв глаза. Вокруг него кто-то суетился – я мельком заметила Мартина, Энтери. Берни с красными глазами сидел в кресле и с кем-то разговаривал по телефону. Увидел меня, привстал…

Я, цепляясь за все, как каракатица, почти падая, шатаясь, добралась до кровати Люка и забралась на нее, вцепившись в мужа, обхватив, прильнув. Заплакала, касаясь губами плеча, вдыхая его запах, впитывая его вкус.

Живой, правда живой…

Люк тяжело вздохнул. Рука его дрогнула в моей руке.

Я зарыдала взахлеб, вытирая об него слезы, целуя, шмыгая носом и вцепляясь еще сильнее. Я бормотала «прости», и «люблю тебя», и «как ты мог умереть», и просто скулила, не в силах осознать, что он все-таки здесь.

Люк пошевелился. Повернул голову и прижался губами к моему лбу.

– Детка, – пробормотал он хрипло, – как же чертовски хорошо, что я снова могу коснуться тебя.

Я засмеялась, жмурясь от счастья. А когда отстранилась, чтобы еще раз посмотреть на него, похолодела. Люк, криво и устало улыбаясь, разглядывал меня блекло-голубыми, словно выцветшее старое стекло, глазами.

– У тебя глаза поменяли цвет, – прошептала я.

– Я видел, – задумчиво отозвался Люк, наконец-то обхватывая меня руками и прижимаясь уже сам.

– Ты мне расскажешь, что было… там?

– Расскажу. Немного только приду в себя. Привыкну, что снова жив. Голова кругом идет.

– Ты ведь не умрешь больше? – жалобно попросила я.

– Я очень постараюсь, детка, – пообещал он с иронией. – Мне это тоже не доставило удовольствия.

Глаза снова защипало.

– Я виновата, – сказала я сдавленно.

– Нет. Даже не думай об этом.

– Я на тебя наорала.

– В общем-то, за дело, Марина. Мне стоило подумать о тебе.

– Ты теперь будешь меня бояться?

– Я люблю опасность, – прошептал Люк мне на ухо, сжимая крепче, и хриплый шепот его, как раньше, заставил меня дрожать. Я потянулась к нему и, вдруг вспомнив, что мы не одни, оглянулась. Палата была пуста. И тогда я вспомнила кое-что еще.

– У нас будет двойня, Люк. Двое сыновей.

Он заморгал и посмотрел на меня. И молчал, наверное, секунд десять.

– Черт, – наконец с неповторимым изумлением сказал мой муж, – это мне всегда придется делить тебя с еще парочкой парней?

Мы молчали, крепко обнявшись, то и дело касаясь друг друга губами. Мне было легко. В этот момент казалось, что больше ничего плохого с нами не может случиться.

Далеко над фортами вдруг вновь загрохотали орудия, и Люк, расслабленный, почти дремлющий, пошевелился. Посмотрел на меня.

– Странное ощущение, – проговорил он с той же задумчивостью, какую я уже видела в нем: словно он вслушивался в себя. – Будто кто-то посягает на то, что принадлежит мне. И мне это не нравится.

Новый цвет его глаз меня и пугал, и завораживал. Как и нечто непривычное, иное, проявляющееся в нем все сильнее.

– Иди, – сказала я тихо, хотя мне хотелось вцепиться в него и кричать «не уходи!». Но он был нужен не только мне.

Люк сжал меня крепче, поцеловал виновато в висок. С трудом поднялся и, шатаясь, пошел к окну, окутываясь серебристым сиянием.

– Я вернусссь к тебе, – пообещал он, оглянувшись уже возле окна.

– Я буду ждать, – сказала я кротко и пошевелила ногой с обвитой вокруг нее сапфировой нитью.

Глаза его вспыхнули белым, Люк застыл. Усмехнулся, отворачиваясь, и распахнул створки. Взвыл ветер – и мой муж выпрыгнул наружу, а через секунду послышался шипящий рев, и вдоль окна пронеслось ввысь длинное змеиное тело.

Я сидела, глотая слезы, когда мой взгляд упал на часы. Было без двадцати десять, и я поспешно выскочила в приемное.

Мартина и Викторию я застала в одной из гостиных – они, рассевшись по разным углам, пили молоко из кувшинов и разговаривали по телефонам. Времени оставалось совсем мало. Я, то и дело прислушиваясь к канонаде, успела торопливо рассказать им все, что знала про лорда Тротта, велела принести сюда упаковки с молоком, попросила приходить ко мне, как будет возможность, обняла Марта, крепко пожала руку Виктории. Возможно, мы никогда не станем подругами, но я видела, как она бросается защищать Мартина, и готова была полюбить ее только за это.

Часы показывали без пяти десять, когда они, нагруженные молоком, ушли в Зеркало. А я, чувствуя, что сейчас снова начну плакать, постояла немного, глубоко вдыхая и выдыхая, и направилась сначала к Берни – узнать, что происходило, пока я была без сознания, связаться со свекровью, – а затем обратно в лазарет. Заниматься делами. Ждать.

Дармонширу нужен был не только Люк. Я тоже оказалась здесь нужна.

Вей Ши

В ночь после ухода Четери Вей Ши не смог заснуть, как ни пытался: опять тревожили его картины далеких битв и ощущение, что сам он прячется от настоящих дел. Вставали перед глазами образы из видений юной принцессы Рудлог, которые он разделил с ней, – смерть деда и гибель Мастера, падение Пьентана, битвы исполинов, – и все сильнее хотелось прямо сейчас оставить мирную жизнь и уйти туда, где он сможет изменить предначертанное.

Кровь тянула в путь, а слово, данное деду, удерживало на месте. И никак Вей не мог решить, что правильнее.

В конце концов он так измаялся, что вытянулся на циновке, заставляя мышцы расслабиться, и, как только напряжение покинуло тело, ушел в одну из любимых ментальных лакун, созданных для отдохновения: туда, где среди скал и зелени шумел высокий водопад, а в озере, образованном его водами, плавала радужная форель.

Там он мог подумать, пока тело отдыхало и набиралось сил, мог и потренироваться: пусть это не развивало мышцы, зато закрепляло пройденное в памяти. Там разум его был спокоен и свободен от порывов горячего сердца.

Хотел он пообщаться с отцом или дедом, но они были закрыты – не ощущал Вей привычного их внимания. А вот девочка Юноти сейчас спала; теперь он в любой момент мог прийти в ее сон и сделал это, просто назвав ее имя. Спрятавшись за кривой яблоней, понаблюдал, как она сидит в каком-то бедном домике и усердно чистит лук, много лука, и ушел к себе.

Такие сны были пустыми и брались из памяти, никакой опасности или предзнаменования не несли.

Вей Ши мог и пообщаться с ней, и позвать к себе – но не хотел, пусть и был удивлен, что девочка не появилась у него во снах в первый же день после привязки. Но это было к лучшему: ее болтовня могла утомить и в ментальном пространстве.

Неделю он пытался достучаться до отца с дедом, но они лишь закрывались сильнее, и Вей понимал, что это неспроста. Неделя прошла после ухода Мастера из Города-на-реке, и с каждым днем все тяжелее становилось на душе у наследника. Теперь он терпеливо и без отторжения выполнял свои ежедневные обязанности: мысли его все равно были заняты другим, а под работу на грядках размышлялось легче.

«Кто ты прежде всего, Вей Ши, – то и дело вспоминал он слова Мастера. – Воин? Сын, внук? Правитель?»

Вей пока не знал ответа. И поэтому продолжал думать и делать то, что должен.

Как и прежде, вставал он засветло и занимался с шестом, вспоминая наставления Четери. Тренировался метать ножи: виделось ему, как учитель по возвращении будет горд им и, возможно, посчитает его достойным получить настоящий клинок. Серьга, подаренная младшей Рудлог, все время мешала – Вей никак не мог привыкнуть к ее тяжести и к тому, что она болтается при занятиях. Отвлекался, раздражаясь, и все больше усилий приходилось прикладывать для того, чтобы отстраниться от досады. Девчонки не было рядом, но и без этого она ухитрялась напоминать о себе.

Затем под гул голосов, плач и смех детей, которых матери приводили на благословение, Вей мел двор храма или работал на огороде, до обеда помогал посетителям и драконам-виталистам, а после, в жару, шел к деду Амфату.

Старик радовался ему каждый раз так, будто встречал родного внука после долгого отсутствия, а однажды даже вышел навстречу на своих ногах – и не пришлось в этот день Вею носить его на спине, потому что ноги слушались деда так, будто никогда и не отнимались.

Но на следующий день старик опять не мог ходить. Над Тафией шел дождь, и наследник, промокший насквозь, увидел деда полусидящим у кровати на полу и строгающим из деревяшки дудочку-птичку.

– Хотел утром встать и упал, – объяснил Амфат, когда встревожившийся Вей Ши поднял его обратно на кровать. – Так и ползал потихоньку. Не печалься, эфенби, – подмигнул он, не унывая. – Ноги мои с той поры, как появился ты, оживают все чаще; если так пойдет, я еще спляшу на твоей свадьбе.

И он изобразил двумя пальцами пляску на недвижимой ноге.

– У меня их будет три, – ответил Вей рассеянно: он набирал из мешка проса, чтобы сварить деду каши, и по-прежнему был погружен в свои мысли. – И я был бы рад видеть вас на всех свадьбах, но у нас нет таких плясок, как у вас, феби Амфат, церемония строгая, величественная…

– Так это же твоя свадьба, внучок, – бодро прервал его старик. – Захочешь – и танцы будут.

– Не все бывает, как мы хотим. – Вей, разведя огонь в очаге, поставил на него горшок с кашей, повесил над углями закопченный чайник, достал меда и сухих фруктов. Амфат любил сладкое.

– А ты плясать-то умеешь? – не унимался дед смешливо, и наследник вдруг подумал, что Амфат, даже наполовину парализованный, живее, чем он сам, здоровый и способный ходить.

– Не умею, – буркнул неохотно, нарезая в кашу зеленые плотные сливы.

– Это ты зря, – наставительно проговорил старик и поднял для значимости палец вверх. – Танец в детство возвращает, душу свободной от забот делает. Танец – то смех тела. А тебе полезно посмеяться, эфенби. А то сдается мне, что ты никогда не смеешься.

– Иногда смеюсь, – вежливо ответил Вей Ши, вспомнив нарисованного девочкой Юноти пляшущего тигра и невольно улыбнувшись.

– Не верится, – тоненько захихикал хозяин домика, – а уж последние дни и вообще уныл, как верблюд, страдающий желудком. Думаешь о чем-то, внучок?

– Думаю, – неожиданно для себя признался наследник, невольно подбрасывая в руке нож, которым резал сливы для каши. – Война идет, феби.

– Идет, – сразу став серьезным, согласился Амфат.

– Если б были вы в силе, как раньше, – не глядя на деда, проговорил Вей, – если б могли держать оружие и биться, то сидели бы здесь?

Старик не отвечал, и Вей Ши смотрел в огонь, сидя на корточках перед очагом и помешивая кашу. Слышались бульканье, шум дождя, шустрое вжиканье ножика, вырезающего птичку-дудочку.

– А ну-ка, – вдруг потребовал дед, – отнеси меня в заднюю комнату, внучок.

Дед Амфат откинул крышку большого сундука и, порывшись в каких-то кожаных одеждах, ремнях, свертках, достал наконец один из них.

– Я видел, как ты играл ножом. – Он поманил Вея, чтобы тот наклонился, и сунул сверток ему в руки. – Бери, это мои. С поясом. Я сильно крупнее тебя был, – он оценивающе оглядел тонкую талию наследника, – высох сейчас. Дырку на поясе провертишь и пользуйся.

Вей Ши, развернув ткань, долго смотрел на старый, видавший виды кожаный ремень шириной в полторы ладони, с гнездами для ножей, вшитыми наискосок – лезвия не воткнутся в бедро, даже если сядешь или скорчишься. Сами ножи – с короткими рукоятками, на четверть съеденные заточкой, – были тяжелыми, но с идеальным балансом. В руке ощущались словно влитые.

– Спасибо, – сказал он, гладя темную сталь, и поклонился старику, от переживаний утирающему слезы.

– Ты попрощаться-то зайди, – попросил дед Амфат. – А то вижу, как глаза горят.

– Зайду, – пообещал Вей Ши, аккуратно откладывая сверток и поднимая старика на закорки. – А когда вернусь, надо, чтобы вы уже на своих двоих ходили, феби.

После того как каша была съедена, хозяина вновь потянуло на разговоры.

– И что же ты с тремя женами делать будешь? – вопросил он, качая головой. – Да и зачем они тебе? Красивые, что ли?

– Красивые, – согласился Вей Ши, драющий котелок.

– И семьи, небось, достойные? – прищурился старик.

– Очень достойные, – нужно было поддержать беседу.

– Сговорены, что ли? – продолжал допытываться дед.

– Сговорены, феби.

– А по сердцу есть какая? – хитро поинтересовался дед.

Вей промолчал.

– Это ты зря, – сказал ему в спину Амфат. – Красивая, из семьи достойной, с приданым большим – это, конечно, славно, внучок. Но тебе с женой всю жизнь жить. Нужно, чтобы она тебе сердце радовала, кровь горячила. – Он вдруг сентиментально вздохнул и всхлипнул. – Как моя Камиля́, хорошего ей перерождения. Мне, знаешь, каких невест предлагали? А увидел ее как-то на севере – верблюдов поила, мне воды поднесла, – и больше думать ни о ком не мог.

Амфат всхлипнул, продолжил бормотать, причитая: Вей чувствовал, как растет его горе, удушливое, тяжелое, как заполняет маленький домик, – видимо, за женой вспомнил он и о погибшей своей семье, и о внуке, которого не успел спасти. Первым желанием было сбежать, скрыться от этой тяжести и боли – но наследник закрыл глаза, погружаясь во внутреннее спокойствие, и мягко укутал старика коконом своей стихии.

А когда оглянулся – хозяин домика дремал, и дыхание его было мирным. Вей Ши ушел, но перед этим укрыл феби пестрым одеялом, старым, сшитым любящей рукой. «Масина Амфат, соля верер» было вышито по кругу в центральном лоскуте – «Мужу Амфату, свету моего сердца».

Вечерами, после того как Вей Ши прощался с дедом Амфатом, он не сразу возвращался в храм. Седьмой день незадолго до заката проходил наследник через ворота дворца Владыки – те самые, на которых он когда-то изображал аиста, – мимо мерцающих в стене клинков и толпы жаждущих стать учениками Мастера.

Стража пропускала послушника без слов – видимо, был у них такой приказ, – и Вей вставал у стены недалеко от входа, вдыхая аромат персиковых и апельсиновых деревьев, слушая шум фонтана и любуясь прекрасным дворцом, что постепенно окрашивался в оранжевый и алый. Он ждал, когда появится во внутреннем дворе жена учителя. На слуг, занятых своими делами и бросающих на него любопытствующие взгляды, Вей Ши не обращал внимания.

Ему непросто давались эти посещения, но обещание Мастеру ежедневно навещать его супругу наследник выполнял с тем же терпением, что и остальные дела.

Ждать долго не приходилось – в первый же день Светлана вышла во двор через несколько минут и поманила его к себе. Лицо ее было опухшим, глаза – грустными. Слуга, шествующий следом с большой корзиной в руках, поставил ее у скамьи и удалился.

– Я сказала сообщить, если ты появишься, а то ведь и сутки простоишь, не попросив позвать меня, – объяснила Светлана, когда наследник подошел. Вздохнула, присаживаясь на скамью и разглаживая длинное светлое платье. – Садись, отдохни.

Вей остался стоять, и она, подняв на него взгляд, с усталой иронией покачала головой.

– Как твое здоровье, почтенная жена Мастера? – спросил он, церемонно сложив руки за спиной.

– Не хуже, чем вчера, спасибо, – снова вздохнула Светлана.

– Не нужна ли моя помощь?

– Чем тут поможешь, – пробормотала она, кривя губы.

Вей поколебался.

– Я могу убрать твою печаль, – предложил он неохотно. – Я умею. Станет легко, ты не будешь больше плакать.

– Откуда умеешь? – Она с любопытством взглянула на него, но тут же снова сникла, потеряв интерес. – Нет, не нужно. Я и так не плачу. Чет просил не лить слез, я стараюсь. Но если я еще и грустить не смогу, то вообще с ума сойду.

Вей молчал. Он не знал, что еще говорить, да и общаться-то не сильно хотелось.

Светлана понимающе усмехнулась и поднялась.

– Ты устал, наверное, за день. – Она кивнула на корзину. – Это тебе. Иди в храм. Спасибо, что навестил. И не переживай, я ведь не одна, у меня тут родители, тетя, сестренка двоюродная. Тебе необязательно меня навещать.

– Я завтра еще приду, – хмуро буркнул Вей Ши.

– Ну, как хочешь. – Из-за ворот раздалось разочарованное восклицание, и Света покосилась туда со слабой улыбкой. – Да уж, Четери устроил развлечение всему городу. Ты не пробовал?

– Нет нужды. Я и так ученик Мастера, – отрезал Вей и сам услышал, как высокомерно это прозвучало. – Я заслужу клинки из его рук.

– Пусть так и случится, – серьезно и грустно проговорила Светлана. – Пусть он вернется и сам тебе их вручит, Вей Ши. До завтра.

Она развернулась и медленно побрела к дворцу. Вей, хмурясь, смотрел ей вслед: ее тоска была такой кислой, что сводило скулы и во рту появлялась слюна. А женщина в тягости должна быть легкой и веселой, как бабочка, иначе накличет тяжелую судьбу ребенку. У них в семье женщин в это время окружали красотой, угождали и радовали. Был бы учитель доволен им сейчас?

– Постой, – окликнул он ее неохотно и сам удивился, что все же открыл рот.

Света с не меньшим удивлением повернулась.

– Если хочешь, – морщась, предложил Вей, – я расскажу тебе легенду про Мастера, одну из тех, что ходят в Йеллоувине с давних времен. Я все их с детства знаю!

Света секунду с непониманием смотрела на него, а потом просветлела лицом.

– Конечно, – торопливо ответила она и наконец по-настоящему улыбнулась. – Я очень хочу, Вей Ши.

…После того как Мастер Четери завершил обучение у своего Мастера, он, как полагается, отправился путешествовать. Во многих странах он побывал, и слава о его подвигах и умении шагала впереди него. Пришел он как-то и в Йеллоувинь.

Остановился он однажды вечером на отдых в степи под яблоней и только прикорнул, как пришли к нему на поклон люди из соседнего кочевья. В ноги упали, рыдая: как наступает ночь, спускается со скал стая злых воздушных духов, луней, похожих на сов со змеиными головами, и безобразничает в кочевье. Ломают загоны с лошадьми, переворачивают юрты, высасывают вымя кобылиц, оставляя без молока, детей пугают. Два десятка их и еще дюжина, ни арканом их не поймать, ни ножом не проткнуть, и не уйти оттуда даже днем – кружат, в лицо ураганом дуют, на месте заставляют оставаться.

Огляделся Мастер, увидел скалы и овраг у их подножия, как ножом степь разрезающий, покачал головой. Даже ребенку известно, что нельзя у земных щелей жилье ставить, там, где скот беспокоится, где землю часто трясет: духи в таких местах, как в пустыне или топях, суть свою меняют, злыми становятся.

Просили люди спасти их от проклятых луней, обещали все золото отдать и всех прекрасных девственниц в жены. Но отказался Мастер от даров…

Света довольно хмыкнула.

…попросил только надоить ему сорок кувшинов молока кобыльего и дать сорок лепешек сырых.

– Хотя нет, – сказал, – тридцать две сырых и восемь испеченных.

Настала ночь. Люди попрятались в ямы под юртами, а Мастер развел огромный костер и сидит себе под боком у спящей кобылицы, молоко пьет, лепешки ест. Засвистело вокруг, загудело, и спустилась со скал серебристая стая луней: совиными крыльями машут, змеиные пасти открывают. Увидели Мастера, набросились на него – тот их, смеясь, клинком сечет, словно и не боится, прыгает вокруг, дразнит, а они ветром вокруг рассыпаются и снова собираются. Час идет битва, два идет, три – никто верх взять не может.

Тут вдруг упал Мастер. Поднялся с трудом, клинки опустил и крикнул:

– Вижу я, что сильны вы, духи воздушные! Не справиться мне, сыну Инлия и Воды, с вами никак! Очень вы сильные, позор мне и горе! Отвернется от меня отец!

Духи загудели, перестали нападать, ближе подлетели, слушают. Ведь каждому похвала приятна, а уж перед создателем как не погордиться?

– Пойду руки на себя наложу, – кричит Мастер, – не вынесу обиды!

Духи вокруг замельтешили, засвистели – вот какие они могучие, самого могучего победили!

– Только позвольте вам поклониться, – говорит Мастер, – дары преподнести. Кувшины с молоком: думал себе забрать, но раз вы меня победили…

Всем известно – нет для воздушников слаще лакомства, чем молоко. Духи от жадности мимо Мастера как полетят и один за другим в кувшины ныряют, один за другим пить начинают. А Мастер дождался, пока последний лунь в кувшин нырнет, и давай наскоро лепешками сырыми горлышки залеплять. Залепил, сверху знак Инлия запирающий на тесте начертил – и поставил в костер кувшины те запекаться. Стали лепешки от знака и огня твердыми, как камень.

Духи, когда молоко выпили, захотели выбраться – а нет пути обратного. Зашуршали они изнутри, застучали, стали на все голоса просить выпустить, обещали служить Мастеру, не обижать больше никого…

– И что, Чет их выпустил? – волнуясь, спросила Светлана.

– Нет, конечно, – ответил Вей Ши с гордостью. – Слово, данное в неволе, ничего не стоит, разлетятся – и ищи их потом, а еще и пакостничать начнут. Повесил на яблоню и так и оставил.

– Хорошая сказка, – улыбнулась Света.

– Это не сказка, – покачал головой наследник. – Сейчас земля в той степи так разошлась, что образовалось в ней длинное озеро. А у озера есть яблоневый лес. Посреди леса растет старая-старая яблоня, на ветках которой висят тридцать два запечатанных кувшина. И до сих пор в них шуршат, стучат и просят отпустить их духи. Я там сам был.

– Тридцать два? – уточнила Света. – А зачем же Чету сорок кувшинов молока нужно было?

– Кочевники его тоже об этом спросили, – усмехнулся Вей Ши. – А он ответил: «Голодным я очень был, люди! А вы мне ни поспать, ни пожрать не дали, сразу пришлось вас спасать».

Светлана смеялась так, что из дверей стали выглядывать слуги.

– Ты обязательно приходи завтра, – попросила она его на прощание, вытирая слезы от смеха. – Расскажешь мне еще историю про Чета?

– Расскажу, – буркнул Вей Ши с неловкостью: роль сказочника ему была непривычна. Подхватил корзину и ушел.

Снаружи, у стены, он задержался, разглядывая из-за спин зевак и пришедших попытать счастья клинки учителя. Рукоятки мерцали голубоватым светом, освещая кривоватую, явно сделанную наспех надпись над ними: «Кто из стены достать оружие это сможет, того возьму я, Мастер Четери, к себе в ученичество».

Удивительно, как быстро даже в отсутствие телефонной и магической связи новости облетели Тафию и окрестные земли. Теперь круглые сутки у ворот толпились люди: кто-то пробовал свои силы, кто-то наблюдал и подбадривал. Почти все – мужчины, от мальчиков до стариков. Но заметил Вей Ши и рослую смуглую девушку в мужской одежде, попробовавшую вытащить оружие. На удивление, мужчины вокруг не насмешничали, а по шепоткам понятно стало, что это дочь кузнеца, которую отец за неимением сыновей научил своему делу. Но и ей не поддались клинки, и она долго стояла рядом с Веем, печально наблюдая за теми, кто пытался после нее.

Внутри поднялось желание все-таки попробовать самому – но наследник поспешно отступил и почти бегом направился к храму.

Неделю после ухода Мастера он заходил к его жене, развлекал ее историями и оставлял улыбающейся. Этот долг он исполнял с усердием, как и заботился о феби Амфате. Но оставался еще один долг – перед девочкой Рудлог. Стоило навестить ее, поучить… уже девять дней прошло с момента открытия ее дара и переезда в Йеллоувинь, и нужно было исполнять слово, данное деду.

Который по-прежнему молчал и закрывался от Вея, как и отец.

Уже вечером, смыкая глаза на циновке в келье, Вей Ши признался себе, что не пошел бы в сон к маленькой трещотке, если бы не следовало узнать, что происходит в императорском дворце. И ради этого он был готов вытерпеть болтовню девочки Юноти сколько потребуется.

«Ка-ро-ли-на», – произнес наследник, как только расступился ментальный туман, открыв ему водопад и пышную зелень лакуны. Четыре слога – как четыре росчерка кисти, обрисовавшие сияющий дверной проем на берегу озера.

Вей шагнул в него… и врезался лбом в невидимую преграду. Несмотря на то что преграда была воображаемой, в глазах потемнело вполне реально.

Сияние стихло, и с той стороны он увидел белокурую и кудрявую Каролину Рудлог в пышном детском платьице и шляпке, проезжающую мимо на маленькой двуколке, в которую был запряжен пони. Принцесса улыбалась во весь рот, кричала «эй!» и «быстрее!» и Вея не видела.

Наследник ошарашенно ощупал проем. Слабенький запрет, конечно, – небольшое усилие, и наследник аккуратно стал стирать ладонью преграду, осторожно, чтобы не навредить сознанию связанной с ним.

– Девочка! – позвал он раздраженно. – Каролина! Каролина!

Ткань сна подернулась рябью, пони и колеса двуколки потекли дымкой. Принцесса, все так же улыбаясь, повернула голову и уставилась на него пустым взглядом.

– Ты спишь, – с нажимом проговорил Вей Ши.

Она еще несколько секунд продолжала смотреть на него, улыбаясь. Затем в глазах что-то дрогнуло, и она огляделась – сон тут же растекся туманом, оставив ее в белесой пустоте.

– Что… – Принцесса обхватила себя руками. – Это так происходит, да? Ты пришел? Пришел… – Она снова огляделась, приходя в себя, и, остановив на нем уже осознанный взгляд, нахмурилась. – А я вообще-то тебя видеть не хочу!

Вот и ответ на то, откуда взялась преграда. Вей шагнул вперед, не обращая внимания на ее слова.

– Стой! – крикнула девчонка и зажмурилась. – А ну не подходи! Сейчас как проснусь, и все!

– Ты что, обиделась? – уточнил Вей Ши, на всякий случай останавливаясь – а то действительно проснется, и жди тогда следующей ночи.

– Ты точно Желтый? – Принцесса приоткрыла сначала один глаз, а потом другой. – Они все умные, а ты какой-то глупый. Я тебя ждала, ждала! А теперь больше не жду. Уходи! А то проснусь, ну! – Она отвернулась. – Уходи!

Вей, поморщившись, отступил обратно, в проем. Оставлять девчонку не хотелось: других источников информации у него не было.

– Эй, – позвал он хмуро. – У меня тут водопад, хочешь посмотреть? Очень красиво, тебе понравится.

Она, не поворачиваясь, помотала головой; кудри запрыгали туда-сюда.

– Могу сделать так, что ты тоже сможешь сюда приходить, – продолжил он неохотно.

– А я не хочу! – отрезала она. – Оставил меня одну, неинтересно тебе со мной, вот и мне теперь с тобой неинтересно. Уходи и дверь свою закрой!

Наследник, подавляя раздражение из-за детских капризов, махнул рукой, закрывая проем. Побродил по берегу озера, заглянул в воду, с удивлением увидев себя тигром, бьющим от досады по бокам хвостом. Может, взломать девчонку и посмотреть всё что нужно? Она и пикнуть не успеет… он все равно сильнее. И об этом даже не узнает никто. Даже она сама не вспомнит…

Вей рыкнул, плеснув лапой по своему отражению.

Раньше бы он так и поступил, без раздумий. Но сейчас ему это вдруг показалось слишком простым. А еще вспомнил он историю, которую рассказывал сегодня жене Мастера, и увидел то, что не видел до сих пор: учитель хитрость применил вовсе не потому, что не мог победить луней с оружием, а потому, что нет чести давить букашек горой. Потренировался, размялся; надоело – и без клинков одолел.

Неужели и он, Ши, не придумает, как заставить девчонку сделать то, что нужно ему? Подавляя остатки раздражения, Вей мысленно досчитал от десяти до одного, а затем сел на задние лапы и принялся творить.

Через несколько мгновений он открыл глаза и довольно потянулся, выпуская когти. Все удалось даже лучше, чем хотелось.

Каролина со скучающим видом вяло раскачивалась на каких-то веревочных качелях. Вокруг плескалась все та же дымка, в которой отражениями ее мыслей проступали очертания то какого-то поместья, то дворца Рудлог, то пейзажи и виды городов, то женские и мужские фигуры.

Вей аккуратно поскреб лапой по преграде в открывшемся проеме, и принцесса ойкнула, забираясь с ногами на качели. Ну конечно, она ведь не помнит его в этой форме.

– Это я, – пояснил он. – Вей Ши. Во снах я иногда принимаю родовую форму.

– А как… – Она помотала головой и снова задрала нос. – Ну конечно, я тебя узнала! Я же тебя рисовала! Правда, я не думала, что это ты… Решил, я растаю, если ты тигром придешь? – Принцесса отвернулась, но он успел заметить в ее глазах радость. – Ты, конечно, красивый тигр… – Она осеклась и топнула ногой. – Я же сказала, уходи!

– Но ты не проснулась за это время, хоть и могла, – заметил наследник осторожно. – Может, ты меня все-таки ждала? Стой! – поспешно попросил он, потому что девчонка взвилась от негодования. – У меня для тебя подарок!

Принцесса, уже готовая доказывать, что никого она не ждала, обернулась и сощурилась.

– Подлизываешься? – поинтересовалась она едко.

– Ши не подлизываются, – высокомерно ответил Вей. – Ну что, хочешь посмотреть?

– Подлизываешься! – фыркнула она и снова отвернулась. Покосилась на него через плечо и быстро отвела взгляд.

Наследник вздохнул.

– Прислушайся хотя бы. Слышишь?

– Ничего я не слы… – Принцесса замолчала, разворачиваясь. – Что это? – спросила она зачарованно. – Дудочка?

Из-за спины Вея тонкими птичьими переливами лилась плясовая – одна из немногих, которые он знал: под такие, подыгрывая себе самодельными инструментами, плясали солдаты в редкие праздники в казармах. Там, в далекой глухой провинции, было много парней из простого народа, из маленьких деревушек и кочевий, и дудочки с бубнами были им милее современной музыки.

– Это твой подарок, – повторил Вей Ши. – Иди, посмотри.

Она смешно сморщила нос, недоверчиво поглядывая то на него, то ему за спину.

– Ты сможешь вернуться, когда захочешь, – продолжал он уговаривать. – И даже там сможешь проснуться. Неужели тебе неинтересно посмотреть?

– Интересно, – призналась она со вздохом. – Давай, показывай. Но потом я все равно уйду!

Вей призвал себя к спокойствию и отступил в сторону, пропуская девчонку через проем.

Когда он развернулся, она уже стояла посреди солнечного осеннего леса, рядом с рябиной, украшенной огненными гроздьями. Земля была усыпана красными и желтыми листьями, яркими были и кроны деревьев. Неподалеку пил из родника, прыгающего по большим блестящим валунам, пятнистый олень с ветвистыми рогами; у корней большого дуба, по которому шныряли белки, хрюкали маленькие полосатые поросята. За родником пугливо лопотали зайцы.

А на полянке спиной к принцессе сидел старик в широкой шляпе и играл на дудочке.

Вей Ши подошел ближе, встав рядом с Каролиной, и она повернулась к нему. Глаза ее блестели от восторга.

– Это же то, что мы рисовали, да? Да? Но как? Как ты это сделал?

– Я же Ши, – напомнил он. – Разум – наша стихия.

– Настоящая живая картина, – прошептала она, невольно поглаживая его мех. – А дедушка? – поинтересовалась вдруг тревожно. – Он настоящий?

Вей покачал башкой.

– Просто образ.

– Тогда отпусти его, – попросила принцесса. – А то страшновато, если честно. Лучше сам мне сыграй. Хотя ты, наверное, ни на чем не умеешь…

– Владение музыкальными инструментами – часть обучения в семье Ши, – буркнул Вей. – Так что умею. Но не буду.

– Ты же извиняешься, – заметила Каролина вредным голосом и убрала руку. – А раз извиняешься, должен выполнять то, что я хочу.

– Я не изв… – Вей выдохнул, возвращая себе человеческий облик. Старик исчез, оставив после себя только дудочку.

– И задабриваешь! – рассмеялась она. – Почему ко мне не ходил?

Он хотел сказать, что из-за ее непрекращающейся болтовни, но это было бы тактической ошибкой.

– А ты почему? – перехватил он инициативу.

Младшая Рудлог снова задрала подбородок.

– Ты сказал, что этого не нужно делать, – напомнила она. – Не только у тебя есть гордость, между прочим! Конечно, у меня поменьше твоей, куда меньше… ты тот еще воображала.

– О боги, – пробормотал наследник тяжело.

– Играй! – потребовала принцесса.

– А потом мы поговорим, – предупредил Вей Ши, подбирая воображаемую дудочку и усаживаясь на воображаемый пень.

– А разве мы уже не говорим? – удивилась Каролина. – Играй!

Он поднес к губам инструмент – пальцы, словно вспоминая давние уроки, сами заплясали по дереву, и снова над осенней полянкой полилась бойкая, переливчатая мелодия. Девчонка разулыбалась, постояла немного, притопывая, а потом, раскинув руки, запрокинула голову и со смехом закружилась на месте. Танцевала она порудложски, забавно, то упирая руки в бока, то топая или приседая и идеально попадая в сбивчивый ритм плясовой.

И если бы Вей Ши мог улыбаться в этот момент, он бы улыбнулся.

– Ну все, – проговорил он, когда три известные ему песенки были исполнены по несколько раз. – Достаточно.

Принцесса, натанцевавшаяся и растрепанная, даже не стала возражать. Села прямо на землю и скрестила ноги, глядя на него.

– Что происходит во дворце? – поинтересовался Вей Ши, растирая в руках дудочку – она тоже утекла туманом.

– Ой. – Она вздохнула и затараторила: – Тут, конечно, очень красиво. Но мне тяжело привыкать. Все такие серьезные, не улыбнется никто. Утром занятия, затем визиты. – Каролина высунула язык и скривилась, показывая, как они ей надоели. – Познакомилась с твоими сестрами. Они такие пра-а-авильные и тихие, ужас! Еще мне прислали наставницу, Марью Васильевну… она, конечно, ничего такая тетка, хотя бы шутить умеет… но я уже устала… принцесса должна то, принцесса должна это! Сбежала порисовать – ой, ваше высочество, нужно сообщать, куда вы собрались! А куда я могу деться? Мне не выйти, а я так скучаю по сестрам… нет, мы, конечно, общаемся, и папа со мной, но я бы все отдала, чтобы иметь возможность хоть ненадолго выйти из дворца…

Вей, немного опешив от потока информации, поднял руку.

– Стой, при чем тут ты? Мне нужно знать, что с дедом и отцом!

Младшая Рудлог медленно подняла голову и сощурилась, и он тут же мысленно отругал себя за спешку и глупость.

– Так вот зачем ты пришел, – протянула она задумчиво.

– Нет, – пробормотал он, – не совсем…

– Тебе же все равно, что со мной, да? – В глазах ее появились слезы. – Ты и подлизывался потому, что тебе про дедушку знать нужно?

– Очень нужно, – неохотно признал наследник, не придумав, что еще ответить, и поспешно добавил: – Но и про тебя мне интересно!

Прозвучало очевидно неискренне. Принцесса встала.

– Ничего я тебе не расскажу, – буркнула она, отворачиваясь. – Сам узнавай. А я хочу проснуться! Хочу проснуться! – крикнула она в туманные небеса ментальной лакуны, мгновенно становясь прозрачной.

Вей выбросил вперед руки – и метнулись от него дымные фиолетовые щупальца, удерживая Каролину во сне. Она завопила рассерженно, забилась в путах, снова обретая плотность. Наследник знал, что в этот самый момент она ворочается и бьется в своей постели, не в силах проснуться.

– Да постой ты! – рявкнул он, потому что вырывалась она отчаянно. – Ну постой! Я тебя отблагодарю, только помоги мне! Пожалуйста!

Каролина, выворачиваясь, шипела в его адрес такие слова, которые в принципе известны всем школьникам, но из уст принцессы слышать их было странно.

– Ты же хочешь иногда выходить за пределы дворца?! – сделал он еще попытку, и младшая Рудлог мгновенно замерла, зло щуря глаза. – Я могу сделать тебе амулет, – продолжил Вей торопливо, видя, что она слушает. – И сделаю. Я подселю туда духа Разума. Если будешь носить его на теле, не снимая, то каждые шестьдесят дней сможешь выходить на сутки. Только расскажи мне!

– А ты не обманешь? – тяжело дыша, поинтересовалась она.

Он покачал головой. Неизвестно, что принцесса узрела в его глазах, но она чуть расслабилась.

– А почему твой дедушка такой мне не сделал?

– Потому что не мог принимать на себя еще обет, – буркнул Вей Ши. – У него за жизнь и так накопилось достаточно.

Каролина думала, решала, колебалась.

– Да отпусти уже, – дернула плечами, и он убрал дымные щупальца. Побродила туда-сюда. – Ну хорошо. Отец твой во дворце, я его видела всего два раза. Серьезный, спокойный такой. Марья Васильевна сказала, что ему пока не до нас – война вот-вот начнется. И что Пьентан защитят в любом случае. Войска отправили в провинцию Сесинь… кажется. Марья Васильевна, знаешь, какая? Всего несколько дней тут, а уже про всех всё знает!

– Сейсянь, – поправил ее Вей Ши. – А дед где?

– Он тоже туда направился. В провинцию эту, – сообщила Каролина недовольно.

– Давно? – тяжело спросил наследник.

– Да неделю назад, – отчеканила принцесса. – Точно, неделю.

Он потер лоб, опускаясь обратно на пенек, на котором играл. Дед, дед, зачем же ты так торопишься навстречу смерти? Ради чего?

Сердце заныло. Свело вдруг горло, как в детстве.

– А ты не слышала, – сипло спросил он, тщательно подбирая слова, – не открылся ли еще в провинции портал в другой мир? Не пришли ли к нам иномиряне?

Младшая Рудлог покачала головой.

– Нет, точно нет. Я тоже у Марьи Васильевны спрашивала. Эй, ты куда?

Вей, уже ощущавший свое тело на циновке в келье, задержался на несколько мгновений.

– Я должен идти, – сказал он торопливо. – Ты не думай, что я обману, я сделаю тебе амулет и передам твоей сестре. Просто потерпи.

– Ты что же, так меня и оставишь? – закричала она возмущенно. Но он ее уже не видел – открыл глаза в темноту и выдохнул, поднимаясь.

Теперь он прекрасно понял, что для него важнее всего. И даже в этом он был недостаточно Ши.

Не страна. Не самосовершенствование. Не одобрение Мастера.

Только семья.

В ментальных лакунах время течет незаметно: казалось бы, только что он ушел в сон, а когда открыл глаза, в узком окошке кельи небо уже было не черным, а сероватым. Еще полчаса, и взойдет солнце. Слышались далекие голоса рыбаков внизу, у реки; храм еще спал – братья вставали в шесть, а сейчас, судя по предстоящему восходу, было чуть больше пяти. Вей обычно и поднимался в это время.

Он заставлял себя не торопиться. Умывшись, помолился у статуи Желтого, попросив у первопредка помощи и благословения. Взялся за метлу, убрав все даже тщательнее, чем обычно, съел тарелку просяной каши и, дождавшись появления настоятеля Оджи, подошел к нему.

– Мира тебе, послушник Вей Ши, – проговорил седовласый тидусс. Он уже был одет в белые длинные одежды для службы, а на груди золотом поблескивал шестиугольник со знаками шести богов. – Вижу, сердце твое неспокойно.

Вей выпрямился: нужно лучше скрывать эмоции.

– Я покидаю храм, отец Оджи, – сказал он. – Благослови на путь. Деду Амфату, которому я помогаю, потребуется другой помощник; прошу, не оставь его одного. И знай, что в корнях вон того вишневого дерева я спрятал чужеродный камень, который нашел в лесу на другом берегу Неру. Стихии над ним заворачивались воронкой, он словно разрывал их: такое бывает над метеоритами из других миров. Здесь он не причинит зла, пока не ослабнут стихии. Мне не хотелось подвергать храм опасности, но оставлять камень там было еще опаснее.

Настоятель повернулся в сторону дерева, на которое указывал наследник, сощурился, а затем снова посмотрел на Вея. И наследник увидел в его глазах и понимание, и знание о том, кто он, – и то, что это ничего не означает: для настоятеля младший Ши такой же послушник, как остальные.

– Ты все правильно сделал, юный Вей, – кивнул Оджи. – Не беспокойся, твой камень – не единственный опасный предмет, похороненный на территории храма. Я прослежу за ним. – Он положил ладонь на плечо наследника, прошептал короткую молитву – и тепло разлилось по телу. – Ты вернешься?

Вей посмотрел в высокий свод храма, задержал взгляд на знакомой старушке, первой из прихожан доковылявшей к утренней службе, и ответил:

– Да.

Солнце встало, и Тафия, еще не окунувшаяся в зной, стала похожа на румяную девушку, умывающуюся поутру в серебристой реке. Вей шагал по мостовой вниз, по пути, который проходил десятки раз. Он был налегке – из всего нехитрого скарба взял только пояс с ножами: то, что на теле, не должно потеряться при обороте, а лишнего у него все равно не имелось.

Дед Амфат не спал. Сидел себе спокойно в одной набедренной повязке на ковре, расстеленном у домика, щурил глаза на солнце и пил чай из блюдца, заедая его медовыми сотами. Увидел помощника, поманил к себе узловатым пальцем.

Вей опустился рядом с ним, скрестив ноги, и старик налил чая и ему. Тихо еще было в Тафии – город только просыпался, и казалось, что, если заговорить, слышно станет и во дворце Владыки.

– Рано ты сегодня, – бодро заметил дед Амфат. – Решился все-таки?

– Решился, феби. – Вей аккуратно пригубил чай с чабрецом и гвоздикой. Старик посмотрел на него, похмыкал. – Пришел попрощаться. А вы, гляжу, своими ногами сюда вышли?

– А то! – гордо ответил подопечный. – Ночью проснулся воды попить, забыл, что не хожу, и пошел! Так я и не ложился с тех пор, а то вдруг лягу, засну и снова встать не смогу.

– Это хорошо. – Чай был обжигающий, вкусный: Вею казалось, что даже чайных дел мастер во дворце деда никогда так вкусно не заваривал. – А скажи мне, дедушка, как быстро ты мне сможешь сделать маленького идола? Например, в виде птицы, и чтоб голова запрокинута была и клюв открыт?

– Да полчаса, эфенби, – откликнулся старик.

– А флейту? – продолжил Вей. – Такую, чтобы не играла, а пела?

– Да пять минут, внучок, – потряс рукой Амфат.

– И чтобы не фальшивила? – усомнился Вей Ши.

– У меня ничего не фальшивит, – оскорбился старик. – А ну-ка, ну-ка, где-то у меня был чурбачок из абрикосового дерева… самшит все же лучше, но и абрикос ладно идет…

Он отставил пиалу, не по-старчески легко поднялся и побрел в дом. Оттуда раздался треск раскалываемого дерева. А через пару минут старик вышел уже с заготовками и сел рядом с наследником. Нож в его руках так и летал, а дед напевал что-то веселое.

Вей, поглядывая на него, пил чай, клал в рот медовые соты, и так хорошо ему было от предвкушения пути, от свободы, от запаха дерева и свежей утренней травы, от напоенных розовым сиянием стен, что верилось: все удастся, он успеет, он изменит судьбу.

Он не допил еще чай, а птичья фигурка – с запрокинутой головой, тщательно вырезанными хохолком, и перышками, и крошечными глазками, – как и флейта, были готовы. Старик передал Вею птичку, подул в инструмент, убирая стружку, и несколько минут полировал его мягкой тряпочкой, смоченной в масле и лимонном соке. Попробовал звук и протянул Вею.

– Пробуй, эфенби.

Вей, спрятав фигурку в карман, набрал воздуха, поднес флейту к губам – и отозвалась она звонким тонким переливом, от которого с деревьев сорвались стаи пестрых тропических птичек. Попробовал он наиграть старую протяжную йеллоувиньскую мелодию, приветствие утру, – и стали распахиваться двери, а соседи выглядывать из окон и выходить из домов.

– Эй, Амфат! – грозно закричала какая-то женщина, широкая в талии и в пестром платье. – Чего спать не даете?

– Да зачем тебе спать, Лу́са, – так же во всю мощь загорлопанил дед, – смотри, какое утро! Так весь базар проспишь!

Люди просыпались, люди перекрикивались – за несколько минут улица заполнилась народом. Побрели куда-то ослики, закричали продавцы молока и овощей, поехала телега мусорщика. Вей поднялся. Старик смотрел на него снизу слезящимися глазами и улыбался.

– Успеешь хоть туда, куда торопишься, внучок? – спросил он. – А то смотри, тут за углом новый торговец из Йеллоувиня приехал на ав-то-мо-би-ле. Он мне не откажет, довезет тебя до границы.

– Спасибо тебе, феби Амфат, – сказал Вей Ши вежливо и нетерпеливо. – Но не нужно. У меня быстрые лап… я быстро бегаю. Быстрее автомобиля. Я пойду. Тебе помощника дадут, ты не переживай, один не останешься.

– Эх, дурной ты, эфенби, – покачал головой дед. – Иди уж, иди. И смотри, чтобы вернулся! Чтобы вернулся!

Вей уже отошел шагов на сто, а все слышал, как Амфат, то смеясь, то настаивая, что-то ободряющее кричит ему вслед.

У ворот дворца Владыки все так же толпился народ, пусть поменьше его было, чем накануне вечером. Наследник прошел мимо охранников и, поймав первого попавшегося слугу, попросил позвать жену Владыки.

– Спит хозяйка-то еще, – буркнул слуга, – думаешь, ради тебя вставать будет?

Вей Ши подавил раздражение – чтобы не искать потом другого посыльного – и почти вежливо попросил:

– Скажи ее малитам, чтобы разбудили. А вставать или нет, ты за нее не решай.

Слуга помялся, оглядывая ученика: то ли выгнал его Владыка, то ли нет, то ли наказан он, то ли, наоборот, дорогой гость, – и, решив, что не ему в этом разбираться, недовольно кивнул и пошел к дворцу.

Светлана, сонная, лохматая, недоумевающая, показалась во дворе минут через пятнадцать. Она зевала и зябко куталась в длинную накидку на платье, несмотря на то что солнце уже заливало двор и играло в струях фонтана.

– Что-то случилось? – тревожно спросила она. – Почему так рано, Вей Ши?

– Я ухожу, – терпеливо в третий раз за утро проговорил наследник. Она непонимающе уставилась на него, затем с горечью вздохнула.

– Что же вам дома-то всем не сидится… Попрощаться пришел?

– Попрощаться я бы не приходил, – честно ответил Вей. – Но я Мастеру дал слово тебя оберегать. Подержи. – Он протянул ей пташку. – Только не бойся, что бы ни происходило!

– Что-то мне это не нравится, – с опаской проговорила Светлана, принимая фигурку. – Может, объяснишь?

– Объясню, – буркнул Вей, поднося к губам флейту. Закрыл глаза и заиграл.

Музыка полилась так свободно, будто вчера только он взял последний урок у учителя Мина. Затрепетала тонким посвистом, птичьим, радостным – словно жаворонок полетел в небо, радуясь утру и солнцу, напевая свой гимн миру, и то тише делалась его песня, то громче. Заманивала эта песня выглянуть, посмотреть, кто играет, хоть одним глазком, послушать, как беспорядочные трели складываются в гармоничную мелодию, которую ни один человек повторить в точности не сможет.

В глазах Светланы было непонимание, но она не двигалась – до тех пор пока в дымчатом сиянии солнечных лучей вокруг Вея не стала проявляться тонкая фиолетовая паутинка. Она становилась плотнее с каждым переливом, но Свету не касалась – обтекала ее, стремясь только к наследнику.

И вдруг из нитей этих соткались десятки маленьких пташек. Они зависли перед Веем, туманно-фиолетовые, с золотыми всполохами, бесконечно меняющие размеры и формы… Наследник замолчал, оборвав мелодию, – и ближайшая птичка подхватила ее, повторив трель, и тогда он снова продолжил. И снова перестал – и уже несколько духов влились в песню, выводя переливы так нежно, с такой отдачей, что у Светы слезы выступили на глазах.

Долго они играли в эту игру, выводя мелодию то вместе, то по очереди, – ученик Вей и странные изменчивые птички. Глаза наследника были закрыты, он раскачивался, когда играл, и улыбался, когда отнимал флейту от губ, слушая тех, кого призвал, – пугливых, осторожных. Он был как заклинатель змей, как рыбак, раскинувший сети и мягко подтягивающий их к себе. И родственная стихия укутывала его, послушная и верная, и не было ему никогда спокойнее, чем сейчас.

Наконец он закончил; замолчали через некоторое время и пташки.

– Понравился ли вам мой дар? – спросил он тихо, протянув руку: один из духов сел к нему на ладонь.

Равновесники, молодые, недавно только осознавшие себя, зачирикали, расплываясь туманными облачками, теряя облик.

– Раз понравился, прошу я одного из вас послужить мне, – продолжил он. – Вот женщина по имени Светлана, которую должен я охранять, но я не могу сейчас это делать, а она сама слаба и беззащитна. Пусть один из вас станет ее охранником на год: вот идол, который будет тому, кто согласится, домом. Женщина станет кормить охранника медом и маслом. Кто пойдет?

Дух, сидевший на ладони у Вея, метнулся к Свете – она даже ойкнуть не успела, как глаза статуэтки засияли фиолетовым. Остальные растворились в воздухе.

– Благодарю тебя, – сказал Вей Ши церемонно. – Нарекаю тебя Пухом. Если будет она в опасности, разрешаю тебе вселиться в нее и дать ей силу и скорость. Но разум ее своим не заслоняй! Она должна понимать, что делает!

– Но я не разрешаю! – с ужасом возмутилась Света. – А если это навредит?

– Не навредит, – коротко ответил наследник. – Не бойся. Корми его хорошо. Поставь рядом с кроватью, хотя он на помощь тебе придет где угодно.

– Вообще-то о таком нужно спрашивать, – сердито сказала Светлана и опасливо покосилась на статуэтку в ладони. – Как ты вообще жил среди людей, Вей Ши?

Он отвернулся и пошел к воротам.

– Да постой ты! – крикнула она, всплеснув руками. – Четери хоть флягу с собой взял. Подожди. Я сейчас тебе принесу!

За городом Вей Ши отпил из фляги, снова крепко прикрутил ее к поясу и, обернувшись в тигра, помчался вдоль реки в сторону Йеллоувиня. Все долги в Тафии он раздал, и теперь впереди лежал долгий путь. Нельзя было терять ни минуты – ведь кто знает, возможно, именно этой минуты не хватит там, куда он так спешит?

Полина

Под погодным куполом замка Бермонт все было готово к пробуждению королевы. Фрейлины, одетые в добротные национальные платья – простые, яркие, шерстяные, с вышивкой на груди, подолах и рукавах, – стояли в двадцати шагах от спящей медведицы. На груди каждой из трех девушек красовался фрейлинский вензель: изумрудная дубовая веточка на пышной подкладке из коричневого бархата.

За их спинами расположились горничные с одеждой, умывальными и туалетными принадлежностями. Охранники в коридорах замка следили, чтобы никто не подглядывал во внутренний двор сквозь завешенные окна. А секретарь ее величества, леди Мириам, за широкой спиной которой могли бы спрятаться три горничные, наслаждалась статусом, позволяющим подойти к королеве ближе остальных, и вновь и вновь просматривала список дел.

Секретаря подобрала для невестки матушка Демьяна Бермонта, и первой задачей леди Мириам стало ненавязчиво ориентировать молодую королеву в мире берманских традиций и устоев. Она взялась за выполнение наказа со всей рьяностью, но перед стремительной Полиной-Иоанной пасовала – за ней было не угнаться. Поэтому секретарь выбрала тактику предупреждения: озвучивала список дел и давала необходимые пояснения по этикету, пока ее величество была сонной и не успевала набрать скорость.

Стоило королеве умыться, совершить утренний туалет в своих покоях и пообедать с матушкой короля, как начинались дела, в которые вклиниться было очень тяжело: прием просителей или поездки по столице и окрестностям. Полина-Иоанна посещала больницы, военные части, школы, и все ей было интересно, все она делала с огнем в глазах.

Леди Мириам очень гордилась своей миссией и к королеве относилась с трепетом: вся страна знала, что красная жена Демьяна Бермонта спасла его, едва не отдав за него жизнь. Но это не мешало секретарю воспринимать госпожу как чужачку, которую следовало хорошенько притормаживать, чтобы она не вызвала осуждения. Память у людей всегда была коротка, и даже в Бермонте народ охотно чесал языками об аристократах. А супруга короля, как супруга любого линдмора и мать клана, должна быть вне сплетен.

Леди Мириам взглянула на часы: уже полдень, – затем на свернувшуюся в корнях ели медведицу. Та, как по команде, зашевелилась, вытягивая лапы, перекатилась на спину, с рычанием зевая, и обернулась королевой Бермонта.

Полина повернула голову к собравшимся, тяжело вздохнула и поднялась. Последующее представление просматривать лежа ей не позволяла совесть.

– Доброе утро, ваше величество, – улыбнулась секретарь, приседая в реверансе с изяществом, неожиданным для ее грузной фигуры и возраста. Круглое и румяное лицо, традиционные косы, оплетенные вокруг головы, казались Поле немного утрированными: такой могла бы выглядеть типичная хлебосольная берманка, мать клана в каком-нибудь рудложском сериале. Леди была неспешна, шествовала по замку с достоинством, до которого самой Полине было еще далеко, и оказалась невыносимо занудна.

– Доброе утро, – дружно и любезно пропели фрейлины, склоняясь глубже. Дочери аристократов верных кланов и клана Бермонт, они должны были выполнять поручения Полины, стать ей наперсницами, вестницами и подругами. Их было двенадцать, но с дружбой пока не задалось: девушки, пусть и оказались исполнительными, излишней разговорчивостью не отличались, в присутствии госпожи держались чинно, тихо и напряженно, словно боялись, что за лишнее слово она их побьет. Иногда королеве действительно хотелось кого-нибудь стукнуть. Чтобы расшевелить.

– Доброе утро, госпожа, – горничные и вовсе опустили головы чуть ли не до земли. Прислуга здесь была поживее. Именно от них Полина узнавала новости о происходящем в замке и за его пределами, и с ними болтать было проще всего. Поля прекрасно помнила, как сама работала официанткой, и поэтому ближе всего себя чувствовала к простым девушкам.

А вот королевой, признаться, она себя совсем не чувствовала.

Вот и сейчас – воздела глаза к небу, ощущая веселую неловкость от церемониала, потрепала ладонью и так лохматую гриву волос с запутавшимися травинками и листьями, зевнула.

Свита смотрела на нее с самыми серьезными лицами.

– Доброе, доброе, – пробурчала Полина сонно, направляясь к ним. Потерла глаза, взяла из рук одной из девушек платье и, уже надевая его, увидела, что секретарь собирается зачитывать список дел. – Леди Мириам, постойте. Я сегодня отчетливо поняла, что пробуждение перед десятком зрителей меня не радует. Давайте-ка поутру мне просто будут приносить сюда одежду и воду. А вы будете ждать меня в гостиной моих покоев.

– Но госпожа, вам полагается сопровождение в соответствии с традициями и вашим статусом, – обеспокоенно проговорила секретарь. В том, что касалось традиций, леди Мириам была почти фанатичной. – Вы супруга короля, по вашим поступкам судят и о нем.

– И желание просыпаться в одиночестве – это, конечно же, ужасное нарушение устоев, – засмеялась Полина.

– Простите, госпожа, – смиренно ответила берманка, – но одно к одному, одно к одному… Вы ведь сами просили помочь вам освоиться и стать здесь своей…

Полина, ополоснув лицо водой из кувшина, которую полила ей на руки одна из горничных, вновь вздохнула. Она очень старалась быть достойной Демьяна, но в отсутствие мужа ей начало казаться, что все вокруг пытаются вылепить из нее кого-то другого. Кого-то удобного им, привычного, понятного. И она, однажды уже поверившая в добрые намерения людей, которые потом привлекли ее к воровскому бизнесу, теперь крайне скептично относилась ко всему, в чем ее пытались убедить.

Но сейчас Бермонт стал ее домом, и ей нужно было учиться жить в нем без опоры в виде Демьяна. И справляться с подобными проблемами самой.

– И все же, – сказала Пол как можно дружелюбнее, вытершись полотенцем и потянувшись за расческой: негоже королеве шествовать по замку лохматой и сонной, – с утра я хочу просыпаться одна.

– Да, моя королева, – пробормотала леди Мириам, опуская глаза. Вся фигура ее выражала бесконечное сожаление и говорила о том, что ее величеству должно быть стыдно за свои капризы. Но у Полины с детства развился иммунитет на воспитательные маневры окружающих.

– Тем более, – заплетая аккуратную косу, она постаралась спрятать улыбку, – вы сами мне говорили, что достойная жена и мать должна быть скромной. Вы меня убедили. Долой излишества!

Лицо секретаря осталось таким же сокрушенным, но одна из фрейлин едва заметно улыбнулась, и королева тоже повеселела – до этого казалось, что вся ее свита абсолютно лишена чувства юмора.

– Что там сегодня, леди Мириам? – Полина направилась к дверям, топнув ногой на осмелевшего зайца.

– Вы хотели ответить на письма, моя королева, – чуть запыхавшись, ответила секретарь, спеша следом. Поля открыла дверь, кивнула тут же вставшим по стойке смирно стражникам – один берман, один из ее личной гвардии. – Я отобрала вам десяток, вы можете надиктовать мне ответы, я оформлю в надлежащих выражениях.

– Думаю, я и сама способна изложить мысли в надлежащих выражениях, – хмыкнула Пол, ускоряясь.

– Моя королева, я вовсе не имела в виду, что вы не можете; конечно, вы прекрасно сможете… – потерянно забормотала берманка, и Полине стало ее жалко. – И, если позволите, – пропыхтела секретарь ей в спину, – вы двигаетесь слишком быстро, моя госпожа, у наших женщин принята плавность…

Жалость чуть отступила, и ход королева, конечно, не сбавила. Каблуки ее туфель звонко стучали по полу, и она притормаживала, только чтобы ласково коснуться одного или другого каменного варронта, вросшего в стены. Глаза земледухов при ее приближении вспыхивали зеленым, и они медленно поворачивались навстречу, склоняя огромные головы.

Она понимала, что леди Мириам действует абсолютно искренне и из лучших побуждений, да и сама Поля поначалу, чтобы наладить общение, просила о помощи. Но помощь как-то незаметно превратилась в бесконечные поучения. Берманка высказывала их с неизменной сокрушенной улыбкой: мол, я бы и хотела промолчать, но опять вы не по-королевски себя ведете, госпожа. И понятия о королевском поведении у нее заключались в трех словах: скромно, тихо, плавно.

Это точно было не про Полину-Иоанну Бермонт, урожденную Рудлог.

– Я просила первым делом сообщать мне информацию о муже и положении на фронтах, – напомнила она терпеливо. – Какие новости с утра?

Она, конечно, прямо сейчас постарается дозвониться до Демьяна, как пыталась каждое утро, а если не выйдет, то будет до вечера, до принудительного засыпания с тревогой ждать его звонка. Слава богам, на Севере Рудлога кое-где еще действовала телефонная связь и можно было общаться не только письмами. Но времени у них даже в редкие созвоны было мало, и недолгие минуты они посвящали друг другу, а не боям. Сводки Полина могла получить и сама.

За прошедшие недели наставничество, самовольно взятое на себя леди Мириам, настолько достало королеву, что она старалась как можно больше времени проводить вне замка, используя любые поводы. И это было печально, потому что замок Бермонт даже в отсутствие Демьяна ей нравился. Мрачный, холодный, каменный, он тем не менее будто принял Полину хозяйкой – иногда она почти видела, как по стенам и полу стремятся к ней зеленые призрачные волны, и тогда вокруг начинало пахнуть сочной травой и спелыми яблоками, а стены при прикосновении едва заметно вибрировали, словно кто-то большой тихо ворчал от удовольствия.

– Нужно ли вникать в мужские дела, моя госпожа? – деликатно спросила пришедшая в себя секретарь, и Поля вновь призвала себя к терпению. Леди Мириам была непрошибаема, а уволить ее было жалко. Рука не поднималась. – Наше, женское, дело – ждать, и верить в победу, и помогать здесь, чем можем…

Замок едва слышно заурчал, утробно, нежно, как огромный пес, напрашивающийся на ласку.

– Привет, – едва слышно прошептала Полина, на ходу проводя рукой по стене. Оглянулась на свиту, охранников, которые тоже присоединились к сопровождению, – лица всех были спокойны, значит, отклик услышала она одна.

– …и молиться за наших мужчин, не касаясь грязи, которой касаются они, – проникновенно и вдохновенно вещала леди Мириам.

– Анья́ла, подойди, пожалуйста, – позвала королева одну из фрейлин, ту самую, которая ранее улыбнулась ее шутке. Девушка от неожиданности сбилась с шага, чем заслужила строгий взгляд от замолчавшей леди, но поспешно догнала Полину, пошла вровень с ней. – Ты способна к моему пробуждению ежедневно обеспечивать сводки с фронтов?

– Да, госпожа, – почти неслышно прошептала девушка.

– А чтобы они сегодня к обеду лежали у меня на столе? – таинственно спросила Полина.

– Постараюсь, госпожа, – улыбнулась Аньяла.

– Тогда надо поспешить, да?

Фрейлина удивительно бодро удалилась. И, кажется, две оставшиеся девушки оглянулись на нее с завистью.

– Ждать, верить в победу и молиться, – серьезно напомнила Поля опешившей леди Мириам.

– Д-да. – Берманка проводила Аньялу взглядом, сокрушенно вздохнула. – Ваше величество, в пятнадцать часов молебен в храме Триединого о здравии солдат нашей армии и его величества. Будет вся столичная аристократия; жены баронов из ближайших линдов специально приедут, чтобы принять участие. После службы они наверняка попросят у вас аудиенции… будет достойно пригласить их разделить с вами трапезу. Они запомнят эту милость.

Иногда секретарь говорила разумные вещи. Это тоже было причиной, почему Поля ее не увольняла.

– Я, естественно, буду присутствовать в храме, – согласилась она, задумавшись. Она за последнюю неделю уже пару раз не успевала в свой лес: то болтала с Мариной до обратного оборота, то встречалась со старейшинами, а Тайкахе настойчиво просил ее как можно чаще выбираться на природу. – Но вечером я должна выехать за город. Подготовьте линдморессам приглашения на завтрашний обед. Тем, кому негде остановиться, пусть приготовят покои в замке.

– Конечно, моя госпожа, – воодушевленно поддержала ее леди Мириам. Она так радовалась, когда Поля делала что-то, по ее мнению, правильное, как радовалась бы нянюшка ребенку, научившемуся ходить на горшок.

Полина с улыбкой щелкнула по носу еще одного варронта, поменьше и помоложе остальных и поэтому более резвого, – он, почти отделившись от стены, встав на четыре лапы и подревывая, напрашивался на внимание. Здесь, среди чужих традиций, без Демьяна, она чувствовала себя ужасно одиноко, и хотя бы каменные духи радовались ей такой, какая она есть.

Поля безумно скучала по посиделкам с сестрами. Особенно с Алинкой, с которой можно было поболтать и посмеяться от души.

Но сейчас сестрам было не до смеха. Алина спала в бункере, душой пребывая где-то в другом мире и ухитрившись там выйти замуж, отчего Поля хмурилась и переживала; у Марины погиб муж, и она, едкая, любящая пошутить, даже в телефонных разговорах излучала отчаяние, напомнившее Полине то, что ощущала она сама, когда боролась за своего Демьяна. Василина после возвращения из раскаленных недр была постоянно занята, хотя и выкраивала время пообщаться, и ей Полина даже немного завидовала: она сама пока только нащупывала то, чем бы ей хотелось заниматься. С Ани не было телефонной связи, а Каролиша и вовсе сейчас оказалась в Йеллоувине и страдала в трубку, рассказывая, как ей одиноко и тяжело.

Полина ее понимала, хотя сама в одиночестве оставалась только в спальне и ванной комнате. Но у Каролины рядом был отец, а у Поли – никого, с кем ей было бы уютно. Леди Редьяла, хоть и относилась к невестке почти с материнской нежностью, все же была воспитана в других традициях и многих устремлений молодой королевы могла не понять.

Тревога за Демьяна, новости, бесконечная война, что могла закончиться крушением Туры и приходом захватчиков и в этот замок, вызывали в Полине ощущение беспомощности. И дела не спасали – она способна была поднять моральный дух солдат, навестить раненых, отстоять молебен, но это все не было настоящим делом. Пока королева не нашла, чем заняться по-настоящему важным и интересным, годились и текущие обязанности.

К тому же, когда становилось совсем тоскливо, она, в отличие от Каролины, имела возможность вырваться на свободу.

Война шла далеко, но каждый день даже в закрытом замке Полина встречала знаки войны. Встретила и сейчас. У одного из гвардейцев, стоявшего у дверей в ее с Демьяном покои, на запястье виднелась фиолетовая траурная лента.

– Кто, Роман? – спросила Полина, останавливаясь у дверей. Ей было тяжело спрашивать, но разве могла она просто пройти мимо?

– Младший брат, – глухо ответил гвардеец, глядя прямо перед собой. – Воевал на Юге Рудлога.

Полина помялась, вздыхая от сочувствия. Свита примолкла, даже леди Мириам не стала указывать, что негоже королеве выглядеть неуверенной и мямлить.

– Хочешь поехать к родителям? Может, я могу как-то им помочь?

Стражник посмотрел на нее. Дернул кадыком. Не одной ей было неудобно.

– Ваше величество, – заговорил он горячо, с болью. – Они старые совсем у меня. Может, вы позволите им переехать ко мне в Бермонт? Здесь у нас поспокойнее…

– Конечно, – с облегчением сказала Пол. Это она могла решить. – Я распоряжусь выделить вам дом. Поговори с ними; если согласятся переехать – скажи.

– Благодарю! – по-военному рявкнул гвардеец, вытягиваясь в струнку.

– Ваше величество… – забубнила леди Мириам, – …нужно бы посоветоваться…

– Леди Мириам, идите в приемную, – в сердцах проговорила Пол и открыла двери в покои. – Я подойду после обеда. Идите.

– Что слышно в городе? – спросила она у горничной, бойкой, плотненькой и говорливой, пока та набирала ей ванну. Секретарь уже удалилась, фрейлины ждали поручений в гостиной.

– Появилось много беженцев, – охотно откликнулась девушка. – Аж из Инляндии к нам добрались, а блакорийцев вообще видимо-невидимо. Хорошо, что весна в этом году такая ранняя, теплая, а то сколько на шоссе через горы померзло бы…

– И давно появились? – поинтересовалась Поля, глядя за окно – там висела дымка, низкое облако, укутавшее замок.

– Первые уж месяца два как, а массово недавно добрались. – Горничная влила в ванну пену. – Много семей. Говорят, в горных линдах поначалу остановились, но там нравы совсем строгие, старые, им там нелегко, видимо, было, что к столице подались…

– Понятно, – проговорила Полина недовольно. Ей про беженцев не сообщали.

– А еще говорят, что неподалеку от столицы видели инсектоида, – понизив голос, сообщила горничная. – Неужто и сюда добрались, а, ваше величество?

– Вряд ли, – хмыкнула Поля, пробуя воду. – До долины слишком далеко.

– Вот и я так думаю, – согласилась девушка. – Но все же страшно: вдруг тварь такая в город проберется и нападет?

– Если что-то и видели, армия его найдет и обезвредит, – уверенно сказала Полина. – Один инсектоид – не проблема. Пара магов его быстро изжарят.

– Так нет магов-то, – вздохнула собеседница. – Все в боях – кто на границе, кто в Рудлоге, а кто и в Инляндию ушел. Мало их у нас.

– Значит, солдаты с огнеметами, – успокоила ее королева. – Все, иди, Реди́на. Скажи, чтобы час меня никто не беспокоил. Я хочу полежать в ванне.

– Конечно, ваше величество. – Девушка присела в книксене и вышла из ванной.

Поля, сжимая в руке телефон, закрыла дверь на щеколду. Набрала Демьяна раз, другой – трубка молчала. Значит, он там, где нет связи.

– С ним все хорошо! – громко сказала она себе. Поплескала водой, присев на край ванны, пометалась по комнате.

За дверьми ждали дела, фрейлины, леди Мириам, старейшины и много-много ритуалов, которые не имели смысла. Ей тесно было. Скучно. Тяжело. Чем крепче Полина становилась, чем дольше бодрствовала, тем больше росла ее потребность в движении и свершениях.

Она никогда не умела сидеть на месте.

Поля вновь потрогала воду и направилась к окну. Распахнула его, улыбнулась облачной дымке.

Но у нее есть целый час.

Час свободы – разве это мало? Час, за который она может своими глазами увидеть то, что недоступно ей из окон автомобиля, из-за стен замка, из-за спин охраны.

Час свободы – это очень много.

Полина-Иоанна, королева Бермонта, встала на подоконник и раскинула руки. И, превратившись в большую птицу, поднялась в небеса.

Она впервые снова обернулась птицей около десяти дней назад, после отъезда Демьяна. Ей было так тоскливо, что она не находила себе места.

Муж пробыл рядом меньше недели, а Поля вновь прикипела к нему, привыкла. Привыкла чувствовать во сне горячий медвежий бок, просыпаться в полдень и видеть его величество просматривающим бумаги прямо на берегу пруда или разговаривающим по телефону. Стоило ей открыть глаза, как Демьян сворачивал дела, и Поля знала, что до обеда они пробудут только вдвоем. Он сам приносил ей одежду, и не пугали его и не казались ему недостойными ни ее лохматый вид, ни шуточки, ни громкий смех, ни желание подурачиться после пробуждения.

В замке он постоянно носил гъёлхт поверх сорочки с бермонтской вышивкой на рукавах – зеленые схематичные ели, солнышки-ягодки-листики, – но все это на Демьяне смотрелось так уместно и сурово, что Полина не могла не любоваться им.

– Мне кажется, я просыпаюсь теперь только затем, чтобы увидеть тебя в гъёлхте, – сказала она как-то со смехом, надевая платье. – Ты и так красивый, но когда ты в нем, мне хочется схватить тебя и уволочь в лес с криком: «Это мой муж!»

– У тебя будет такая возможность на Михайлов день, – отозвался Бермонт невозмутимо, откладывая на траву папку с бумагами. Его величество сидел у пруда, скрестив ноги, и выглядел невозможно собранным и деловым. Несмотря на гъёлхт, который натянулся на коленях и ужасно интриговал. – И я, и лес будем в наличии.

– Ты думаешь, война закончится к августу? – мгновенно посерьезнела Пол, застегивая платье на груди. Подхватила из корзины, стоявшей поблизости, яблоко, опустилась рядом с мужем на берег.

– Должна, – ответил Демьян. – Ресурсы иномирян небесконечны, они сильно отстают от нас по развитию, несмотря на инсектоидов, и у них был один выход – ударить сразу всей мощью, чтобы сокрушить наши армии. Что они и сделали. В Инляндии и Блакории им почти все удалось, у нас нет, да и в Рудлоге они завязли. Если верить пленным, а они все поют на один лад, то теперь иномиряне надеются на некое чудо-оружие и приход их, лорташских, богов. Я подозреваю, что это байки их жрецов для поднятия духа…

– Приход богов? – удивилась Полина.

– С богами пусть боги разбираются. – Демьян отнял у нее так и не тронутый плод. – Я о чудо-оружии. – Он вгрызся в яблоко крепкими крупными зубами. Брызнул сок, и Поля, захихикав, потянулась к мужу и слизнула каплю со щеки. – Но никого из жрецов нам не удалось захватить. А они точно знают больше рядовых командиров… Заноза моя, вылизывать меня лучше в обороте.

Полина забралась к нему на колени и принялась целовать – очень уж вкусным оказался яблочный сок на губах. Уронила спиной на траву – и там они уже забыли обо всем, перекатываясь по берегу, смеясь, кусаясь и балуясь. Поля забиралась руками под гъёлхт, хохотала: «Теперь я понимаю, почему у берманов такая рождаемость – задрал, и готово», – и охотно, дразнясь, принимала поцелуи мужа.

И только когда он вжал ее в землю, раздвигая коленом ноги, – вспомнился, поднялся изнутри мутный страх, заставил заледенеть, стиснул горло.

Она мотнула головой, приказывая себе не поддаваться, – но Демьян уже скатился с нее, растянулся рядом. Молча, только грудь его ходила ходуном. Полина взяла его за руку – и он сжал ее ладонь, глядя в небо. Там сияло яркое апрельское солнце.

– Какая ранняя в этом году весна, – проговорил Бермонт рычаще. Пол вздохнула, подобралась к нему, положила голову на плечо, тоже щурясь от солнечных лучей. – Никогда такого не было. – Говорил он с трудом, чуть замедленно, но дыхание успокаивалось и хватка становилась легче. – Раньше в это время у нас еще мели метели, а в мае на озерах стоял лед. А сейчас уже вода открыта и почки распускаются. Это все из-за тебя, Поля. Твоя сила укрепила меня, твой огонь согрел Бермонт. Люди в Бермонте знают об этом, знают, кому они обязаны теплом.

Демьян совсем расслабился и некоторое время молчал.

– Не ломай себя, заноза моя, – попросил он наконец. – Мне голову кружит и то, что ты после всего так смела со мной и так много позволяешь. Всему свое время. Я буду ждать сколько угодно, чтобы ты стала доверять мне.

Она снова вздохнула и поцеловала его в щеку. Ей не хотелось об этом говорить, и в душе все сжималось, и хотелось уйти, закрыть уши, не слышать, не видеть его сомкнутых губ. Но Демьян все эти дни позволял ей творить с ним все, что заблагорассудится. Они могли по часу валяться на кровати в их покоях, и Поля теребила его, как огромную плюшевую игрушку, гладила, что-то рассказывала, щекотала, заставляла бороться с собой – он то поддавался, то заваливал ее лицом в подушку, и тогда она хохотала и кричала: «Сдаюсь!» И игры их становились всё откровеннее – куда откровеннее, чем когда он приходил к ней в спальню в Иоаннесбурге до свадьбы, – и поцелуи всё жарче, и ласки всё смелее.

Но страх никуда не девался.

И дочь Красного вновь забралась на мужа и посмотрела в его светло-карие с прозеленью глаза. В глаза своему страху.

– Я доверяю, – проговорила она четко, не отводя взгляд. Он тоже смотрел на нее, изумленно, улыбаясь, и дыхание его снова учащалось, и радужки желтели, а зрачки расширялись. – Я не виню тебя. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Остальное мы решим, да?

– Теперь я понимаю, как ты остановила берманов у наших покоев, – пробормотал он, легко касаясь ее губ своими. – Да, Поля. Я счастливец, что ты выбрала меня.

– То-то же, – ответила она довольно. – Не каждому так везет.

В день его отъезда Полина проводила Демьяна как жена, обнимая и горячо целуя в их покоях, – и муж тоже целовал ее в ответ, и ласкал, и шептал нежности, как мальчишка, – а ее страх оставался крошечной точкой в памяти и не омрачал их прощания.

Проводила и как королева, стоя рядом с леди Редьялой на железнодорожном вокзале Ренсинфорса и наблюдая, как погружаются в эшелоны солдаты из частей, остававшихся в столице, во главе с королем.

А когда вернулась в замок, пустой, огромный, холодный без Демьяна, то пометалась по покоям, зажимая лицо руками, чтобы не расплакаться, распахнула окна – потому что тоска сжимала грудь и не хватало воздуха – и сама не поняла, как вырвалась наружу птицей. Долетела до вокзала – будто не видела, как отправляется поезд, – покружила над крышей, борясь с желанием броситься в погоню и заставляя себя успокоиться, и поспешила обратно. Время шло к вечеру, и было страшно свалиться с небес спящей медведицей.

С тех пор она летала несколько раз. И так, с воздуха, узнавала и свою столицу, и теперь уже свой народ.

Поля выбирала дождливые или туманные дни, чтобы не попасться на глаза случайно задравшему голову прохожему и обмануть внешние камеры замка. Отлетала подальше и только потом поднималась в чистое небо – чтобы ее не заметили и стражники на крыше.

Она прекрасно понимала, что это неразумно, и как минимум нужно сказать охране о своих вылазках, и тем более не стоит скрывать это от Демьяна. Но Полина очень боялась его запрета. Она не знала, что будет делать, если он запретит.

Поля парила в лазурных небесах над дымчатым морем, сокрывшим столицу так, что отсюда были видны только два верхних этажа и крыша замка Бермонт. Туман неспешно таял под удивительно теплым и ярким солнцем, и в плотной дымке едва заметно проступали цветные стены домов Ренсинфорса, улицы, полные машин, далекий лес, в котором, как она знала, еще лежал снег.

Окна во многих домах были распахнуты настежь: температура в середине апреля не опускалась ниже десяти градусов тепла и привыкшими к долгой зиме бермонтцами воспринималась как наступившее досрочно лето.

Об этом между обсуждением насущных дел и говорили за окнами квартир и офисов, когда Полина зависала у верхних этажей так, чтобы ее не разглядели.

– …Как тепло-то последние дни, Ве́рна, – толковала одна соседка другой, развешивая белье на лоджии. – Всегда бы такая весна была, да?

– А и будет, – отвечала ей уверенно другая, – как наш король женился, так и будет…

– …«Пригороды и леса Ренсинфорса патрулируют военные на листолетах, – звучало в выпуске новостей из телевизора, установленного напротив окна, – поводов для паники нет. Слухи об инсектоидах не подтверждаются, но армейские части столицы наготове…»

– …Нет, виталиста так и не нашла, – обеспокоенно говорила молодая мамочка кому-то по телефону; ребенок ее хныкал в соседней комнате, – а зубы режутся, Уни почти не спит…

– …Неужели действительно инсектоиды уже к нам подобрались? – со страхом судачили старушки в аккуратном внутреннем дворике большого дома. – Говорят, на юге видели где-то, со стороны гор. Ох!.. Да нет, ничего, Ве́лия. Смотри, какая громадная птица. – Старушка тыкнула клюкой в небо, и Полина предусмотрительно поднялась выше. – Лебедь, что ли, не разгляжу в этом тумане никак. Неужто лебеди прилетели раньше срока?..

Говорили о войне, о родных и весточках от них, о бесконечных пробках на дорогах: кое-где на улицах Поля действительно не первый раз видела неработающие светофоры или аварии и столпотворения, вызванные ими. О том, что из-за войны на континенте многие компании разоряются и людям не найти работы, что появились проблемы с продуктами и товарами, ранее завозимыми из Блакории, Инляндии и Рудлога. Что беженцы всё прибывают, а селить их некуда, и что шаманы видели на севере, там, где вечно стоят льды, сияние в виде зеленоватого молота, и это верный знак скорой победы и окончания войны.

Что-то Полина слышала и в прошлые свои вылеты, что-то услышала в первый раз. Ей было любопытно и забавно заглядывать в чужие мирки, в чужие жизни, понимать то, что она не понимала раньше. Это было настоящим приключением и развлечением, и при этом совершенно безопасным. Например, она узнала, что бермонтцы-люди живут в основном в многоэтажных домах, а берманы-оборотни предпочитают окраины и свои домики, пусть даже маленькие. Для берманов клана Бермонт был выделен целый район позади замка, весь состоящий из отдельных домов и домищ, окруженных садами. Но и он не был закрыт: по улицам свободно ездили машины и ходило столько пешеходов, что явно все они не могли быть берманами. То есть местные люди и потомки Великого Бера действительно жили вперемешку и мирно.

Туман отступал, и Поля, глянув на часы за одним из окон, поняла, что у нее есть еще около получаса. Она, наслаждаясь свободой, покружила немного над крышами, окунутыми в дымку, – но внутри царапало желание слетать на юг и самой посмотреть на лес, растущий на таких же пологих холмах, как те, на которых лежал город.

«Ну нет, – строго сказала она себе. – А если там действительно затаились инсектоиды? Тем более, – добавила Пол скептически и взмахнула крыльями, решив просто еще раз облететь город, – мне на это не хватит времени».

Она, гордая и успокоенная собственной разумностью, сделала несколько сужающихся кругов вокруг замка и уже видела издалека и открытое окно своей ванной, и флаг Бермонта над замком, когда ее внимание вдруг привлекло какое-то шевеление на крыше, сокрытой туманом.

Пол скользнула взглядом по темной тени и чуть не свалилась на лету от ужаса.

Внизу сновали машины, гудел город, а сверху, на крыше старого трехэтажного дома, меж антенн и труб сидела гигантская стрекоза и лениво двигала чудовищными челюстями, то ли что-то пережевывая, то ли просто дремля. Не одну Полину скрывал туман. Пока инсектоидов искали по окрестностям, один проник в самое сердце столицы.

Бешено заколотилось сердце, и Поля, испугавшись, что вот-вот от адреналина обернется медведицей – или стрекоза ее увидит и захочет подкрепиться птицей, – заметалась над соседней крышей. Что делать? Лететь за подмогой? А если стрекоза в это время кого-то убьет? Или попытаться… попытаться… что? Выманить ее за собой к замку? Увести в лес?

Она спустилась чуть ниже, на трубу соседней крыши, мысленно уговаривая себя успокоиться и держась вне поля зрения чудовища. Присмотрелась, осторожно вытянув шею.

Сильно пахнуло кровью и муравьиной кислотой. Инсектоид не спал. Дымка все рассеивалась, и стало видно и красное пятно под его мордой, и туша, которую он доедал: рыжее пушистое ухо, окровавленный оскал, торчащие ребра – кажется, это была большая лохматая собака, из тех, каких держат в частных хозяйствах. Значит, схватил ее где-то на окраине, а сожрать приземлился сюда.

Полину затошнило, и она помотала головой, жалея бедного пса – она безумно любила собак – и принимая решение.

Она не имеет права рисковать собой. Нужно быть разумной. Тем более что она может обернуться от всплеска адреналина. Нельзя рисковать.

Если не медлить, пока тварь занята и не полетела искать новую добычу, можно успеть добраться до замка и вызвать отряд зачистки. Здесь лететь не больше минуты, а то и быстрее!

Поля сорвалась с места, мгновенно набирая скорость, но через несколько взмахов крыльями не выдержала – оглянулась. И увидела, как стрекоза, заглотив остатки пса, подползла к краю крыши, заглядывая на проезжую часть сквозь рассеивающуюся дымку, как приоткрыла крылья, загудела, явно готовясь рвануть вниз…

Только что решившая быть разумной королева метнулась обратно, так быстро, что чуть не врезалась в трубу, на которой недавно сидела. С хриплым криком мазнула крылом по огромному глазу инсектоида, и он дернулся назад, скрежещуще взвизгнув. Зависла перед чудовищем, взмахивая крыльями и старательно считая про себя «раз, два, три, четыре…», чтобы не оборотиться от ужаса.

«Иди сюда, смотри, какая я вкусная!» – орала она мысленно, а вслух раздавалось противное, заливистое кряканье-карканье.

Раньяр, выглядевший сонным, вдруг дернулся вперед, клацнув челюстями, и Поля едва успела отлететь. Он тут же потерял к ней интерес – видимо, пернатые уже были ему знакомы и казались невкусными, поэтому он перевалился через край крыши, пополз вниз отвесно по стене дома, раскрывая крылья. Из открытых окон раздались крики ужаса, и Полина, поднырнув этажом ниже, снова кинулась на него, снова ударила крыльями по огромным глазам.

Чудовище раздраженно загудело, оторвалось от стены и наконец-то полетело на нее. Его заметили и с улицы: теперь кричали и там, истошно сигналили машины, слышались хлопки закрываемых окон в домах.

«Раз, два, три, четыре», – считала про себя Полина, так быстро работая крыльями, как никогда не работала. Солнце слепило глаза. Сердце заходилось в бешеном ритме, а сознание то и дело погружалось в полудремотное состояние – то самое, которое предшествует обороту. Но счет помогал выбираться из него.

«…Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…»

Куда, куда его вести? За город она не сможет, не вытянет. Надо туда, где есть военные. Маги. Где есть оружие, огнеметы… Нужно увести от гражданских, а бойцы справятся.

Гул сзади нарастал, раньяр кидался на нее, стараясь схватить то справа, то слева, и Поля, оглядываясь, виляла, закладывала петли и ускорялась, ускорялась как могла.

«…Двадцать девять, тридцать, тридцать один… только не оборот, не оборот…»

Внизу, почти не скрытые уже туманом, виднелись улицы, выложенные брусчаткой, о которую с такой высоты получится чудесная медвежья отбивная.

Раньяр щелкнул челюстями совсем рядом, зацепив перья на хвосте, и Поля, кувыркнувшись в воздухе, метнулась вперед совсем всполошенно. Солнце перестало слепить – птица нырнула в тень замка. Охрана на крыше должна была разглядеть и ее, и стрекозу.

Но у них нет нужного оружия… и даже если она сама спрячется под щит, которым скрыли крышу после ее воровской вылазки, раньяр врежется в него… и улетит за добычей полегче. И ищи его потом по кровавому следу.

«…Пятьдесят один, пятьдесят два…»

Полина, рассекая воздух, улавливая близкий гул чудовища и клацанье челюстей, взлетела над крышей, четырехугольником обнимающей внутренний двор. Снова ударило в глаза солнце. Раздались выстрелы, засвистели мимо пули, застучали по броне раньяра: охранники стреляли по нему и вполне могли задеть пернатую королеву.

Над замком заорала сирена, убив все остальные звуки. Поля перелетела через погодный купол, скрывающий лесок во внутреннем дворе. Крыша кончилась, и почти оглохшая птица на бреющем полете заскользила вниз, к плацу и казармам, расположенным на скале позади замка.

Сзади все еще стреляли, на плацу гвардейцы бежали к зданиям – укрыться. Значит, увидели, успеют. Значит, никто безоружный из-за нее не погибнет.

Вдруг по плечу ударило болью, отозвавшейся во всем теле, и крыло онемело. Поля, вихляя, оглянулась – раньяр накрывал ее сверху: вот-вот догонит, – и она, ныряя, едва удерживаясь в воздухе, снижалась на плац.

Спрятаться, где же спрятаться?!! Брусья, снаряды, полоса препятствий, которую она проходила в первый день помолвочной поездки к Демьяну… Полина свалилась, больно ударившись грудью, около снаряда для качания пресса, забилась под наклонную железную доску и замерла, боясь выглядывать и подтянув к себе левое крыло. Правое почти не слушалось, и в белых перьях виднелась крохотная кровоточащая дырочка с опаленными краями.

Потемнело – и ударило сверху так, что согнулось железо. Раньяр щелкнул челюстями с одной стороны – и Поля, уже почти ничего не соображая от страха и тумана в голове, выскочила из-под доски, иначе бы попалась. Дернулась в сторону, подволакивая крыло; раньяр рванулся к ней, через смятый снаряд, и она ухитрилась взлететь-подскочить прямо перед его пастью. И почти тут же рухнула на его спину, соскользнув вперед, между крыльями к башке: чудище завертелось, пытаясь найти добычу, и Пол вцепилась клювом в какой-то выступ брони, понимая, что если она свалится, то стрекоза точно проткнет ее своими лапами.

Надо было менять облик, но как это сделать, когда вот-вот сорвешься?

Раньяр вдруг резко развернулся – и Поля не удержалась, все-таки слетела, покатившись по каменному плацу. Рядом полыхнуло, и она в ужасе поковыляла прочь, подальше.

Подожженную верещащую тварь окружали гвардейцы с огнеметами; был там и оставшийся при части маг, который, выставив вперед ладони, запустил в стрекозу огненные Лопасти.

Вой агонизирующего раньяра усилился. Поля, оглушенная ударом и тем, что и ее могли поджечь за компанию – кто знает, защитила бы от магически созданного огня ее младшая кровь? – шлепала по плацу как можно быстрее, чтобы не попасться под ноги своим, не помешать.

Был среди гвардейцев и Хиль Свенсен: он махнул рукой и зычно, перекрыв даже вой сирены, крикнул:

– Жги!

Заревели огнеметы, выплескивая огненные языки, – и тварь замолчала, обугливаясь, переставая дергаться. Но ее все равно еще несколько секунд поливали пламенем, пока не начали трескаться пластины брони и не завоняло паленой плотью и душной муравьиной кислотой.

Все затихло. Потрескивало догорающее чудовище, и Полина, добравшись до сложенных друг на друга матов, уже прикидывала, как бы ей так незаметно обернуться и добраться до своих покоев… и залечить рану, когда ее заметили.

– А это что еще за подранок? – спросил один из берманов, указывая в ее сторону. К ней обернулись несколько гвардейцев.

– Так это же ее величество, – изумленно сказал второй. Теперь повернулись все.

– Ты что несешь? – рявкнул на него Свенсен, и Полина потихоньку поковыляла дальше, всем видом показывая, что да, чушь, не обращайте внимания, оставьте меня в покое.

– Хозяином лесов клянусь, подполковник, – твердо проговорил глазастый. – Вам тогда в Обители Синей врата открылись, вы и не застали. Король наш ее уговаривал-уговаривал, а потом она такой птицей в воздух поднялась и улетела. Я ее хорошо запомнил, вы посмотрите-то хорошо, таких птиц и не бывает!

– А ведь точно Ке́рьин говорит, – неуверенно вмешался еще один. – Она это.

Свенсен замолчал, глядя на Полину.

– Одному я бы не поверил, – сказал он мрачно. – Моя королева, это вы?

Поля вздохнула, остановилась и так же мрачно, на птичьем хрипло проклекотала ему «да». Сейчас оборачиваться было невозможно – она бы осталась без одежды.

– Не может быть, – с тоскливой надеждой проговорил комендант замка. Кинул взгляд на запеченного раньяра. – Как это вас угораздило?

«Сама не знаю», – мотнула головой ее величество.

– Кх. Кхм, – растерянно проговорил Свенсен. Гвардейцы выпрямлялись по струнке.

Полина с неловкостью развела крыльями. Плечо прострелило болью, и она гнусаво вскрикнула.

– Ранена, – заметил кто-то.

– Сам вижу, – пробурчал подполковник. Расстегнул китель. – Отвернуться всем! Ваше величество, если это вы… вы не могли бы обернуться? Мне еще сложно поверить. Я положу то, что вы можете накинуть, рядом, вот так, а сам тоже отвернусь…

Полина одной рукой как могла застегнула пуговицы. Вторая онемела, из предплечья текла кровь, пропитывая темную ткань. Китель почти достал ей до колен.

– Можете повернуться, – звонко сказала она, зябко переступая мгновенно замерзшими ступнями по ледяному плацу. От пережитого и от слабости начали стучать зубы, и страшно хотелось поесть.

– Моя королева, – смиряясь с очевидным, тяжело сказал Свен-сен. – Все-таки вы. Сейчас… давайте пройдем в медпункт казармы, и Садьял посмотрит вашу руку.

– Это было бы очень кстати, подполковник, – со всем возможным достоинством ответила Полина и попыталась расправить плечи. Поморщилась от боли. – Пошлите кого-нибудь в замок, пусть моя горничная принесет одежду и обувь. И сообщите леди Редьяле, что я опоздаю на обед. Мне нужно рассказать вам, как я здесь оказалась.

– Крайне на это рассчитываю, моя королева, – рыкнул берман.

– Его величеству я сама скажу, – вздохнула Полина, направляясь мимо гвардейцев к казармам. Те вставали по стойке смирно, отдавали честь. – Вы можете пока ему не докладывать?

– Нет, моя королева, – ровно ответил комендант. – Я обязан доложить.

Ее величество снова вздохнула, представляя реакцию Демьяна, и ускорилась. И все время, пока ее штопали, а виталист заживлял рану, Полина, морщась, рассказывала все про свой полет и представляла себе лицо мужа, когда ему скажут.

И ей очень хотелось прямо сейчас обернуться в медведицу и побыть в ином облике до тех пор, пока он не перестанет сердиться.

Когда она, скрытая ширмой, уже заканчивала рассказ, раздался звук приоткрываемой двери.

– Горничная ее величества, – громко доложил охранник.

– Пусть подождет снаружи, я позову, – отозвалась Полина и вновь обратилась к Свенсену, который стоял у окна за ширмой: – Подполковник, если в столицу попал один инсектоид, то может попасть и другой. Как его вообще пропустили? Я думала, в городе и окрестностях работают десятки патрулей, и сама видела полицейский листолет.

– Работают, но их мало, ваше величество, – сдержанно отозвался Свенсен. – Нам не хватает людей и машин. Из столицы выведены почти все военные части, так как половина армейских соединений сейчас воюет на Севере Рудлога и в Инляндии, а наши границы тоже нужно прикрывать. В Ренсинфорсе остались только части, охраняющие стратегические объекты, и несколько полков, которые заняты подготовкой к обороне города на случай, если война дойдет до нас. Почти все мужчины призывного возраста мобилизованы и проходят срочное обучение, но и они отправятся к границам. Поэтому личный состав есть, но его как бы и нет. В патрулях сейчас работает половина моих гвардейцев, и хотя мне это не нравится – негоже ослаблять оборону замка, – но без нашей помощи город не справляется.

– То есть… – Полина, не договорив, едва сдержала зевок и помотала головой. – Садьял, нет-нет, вы сильно не усердствуйте, мне спать нельзя. И обезболивать не надо. Заживите, чтобы кровь не текла, врач наложит повязку, а вечером перед сном закончите процедуру.

– Простите, моя королева, но прошу все же позволить мне довести дело до конца, – твердо произнес виталист. – Ваше здоровье важнее всего.

Полина поморщилась, не желая терять время. Впереди был обед со свекровью, и молебен в храме, и лес… и ей, все время спавшей, жалко было этих нескольких часов. Но маг жизни был прав, а она сегодня уже превысила лимит неразумных поступков.

– Хорошо, – вздохнула Полина, поморгав: веки смыкались. – О чем я говорила, а? Вспомнила! Подполковник! Выходит, в Ренсинфорсе не хватает патрульных, полицейских… и виталистов, я уже не первый раз об этом слышу. – Она посмотрела на Садьяла. – Но в Бермонте же сильнейшая в мире школа витализма, это все знают!

– А что с того? – пробурчал маг, последним движением пальцев заставляя багровый шрам побледнеть. – Почти все сейчас призваны в армию. В больницах остался минимум, они работают на износ. В столице еще полегче… – Он замолчал, наткнувшись на выразительный взгляд начальника.

– Подполковник, я это тоже вижу, – укоризненно заметила Полина, и Свенсен хмуро склонил голову. – Вы что, тоже решили оберегать меня от неженской информации? Считаете меня слишком нежной?

– Никак нет, ваше величество. Для слишком нежной вы чересчур хорошо владеете оружием. Просто не хочу, чтобы вас утомляли.

– Меня утомляет отсутствие важных дел. И необходимость добывать информацию, – проворчала Полли, кивком поблагодарив виталиста и вновь зевая. – Садьял, пожалуйста, попросите горничную зайти. Раз уж я решила быть примерной пациенткой, нужно, чтобы я хотя бы заснула в своих покоях, а не здесь.

Увы, планам было не суждено сбыться – одевшись и присев на койку, чтобы надеть сапоги, Полина потерла глаза и начала медленно крениться вперед, и последней мыслью ее было, что, пожалуй, не стоит рассказывать о встрече со стрекозой сестрам.

Сметливая служанка успела подхватить королеву, чтобы она не заработала к огнестрельному ранению еще и шишку на лбу, и помогла лечь. Там ее величество и проспала до следующего полудня, вынужденно проигнорировав и навещавшую ее леди Редьялу, которой Свенсен уже передал краткую версию событий, и командира личной гвардии Осинского, проверявшего на момент происшествия посты, и недоверчиво, удивленно перешептывающихся фрейлин, и врача с виталистом, которые проверяли ее состояние.

Точнее, проспала она до начала седьмого вечера, а после превратилась в медведицу, раздавила койку, рухнув с ней на пол, и недовольно перекатилась в сторону, уронив на себя ширму. Когда, привлеченные шумом, в палату заглянули охранники, ее величество сопела под сложившейся ширмой и чувствовала себя, по-видимому, уютно, как в берлоге.

На следующий день Полина была настолько идеальной королевой, что даже леди Мириам не высказала ей ни одного деликатного наставления. Хотя, возможно, почтенная берманка была до такой степени ошарашена героически-безрассудным поступком госпожи, что поняла бесполезность увещеваний.

Идеальности Полине придавала и дождавшаяся пробуждения записка от секретаря Демьяна, в которой значилось, что его величество позвонит супруге около половины третьего дня по времени Бермонта, если позволит обстановка.

Королева немного трусила, но совсем чуть-чуть: ей представлялось, как Демьян рассержен, и хотелось сделать что-то, способное отвлечь его. Поэтому, получив два с половиной часа отсрочки перед разговором с мужем, она заторопилась. Нужно было многое успеть.

Но для начала Полина заглянула к леди Редьяле. Свекровь отдыхала в кресле после утреннего посещения школы для девочек, попивая пахнущий на всю гостиную ягодный отвар; горничная, присев на низенькую скамеечку, разминала ей ноги.

Увидев невестку, матушка Демьяна отослала служанку, и Поля смиренно извинилась за беспокойство, которое доставила своим безрассудством. Она по статусу могла и не объясняться, но леди Редьяла всегда была к ней очень добра, и ей не хотелось портить отношения.

Свекровь все же была сильно огорчена, но ни ругать, ни обвинять Полину не стала. Только величественно поднялась и протянула руки в знак того, что принимает извинения.

– Мне страшно даже подумать о том, что было бы с Демьяном, если бы ты вчера погибла, – проговорила она слегка укоризненно, пожимая невестке пальцы. – Хорошо, что все обошлось, но ведь тебя ранили. Конечно, Демьян мягок с тобой, и будет мягок всегда, и даже когда мы вчера говорили с ним, он не был зол. Но подумай: ведь он сейчас каждый день подвергается опасности. Не время отвлекать его, милая. Мой сын должен быть сосредоточен на том, чтобы победить врага, защитить страну, не пропустить удар, а не думать каждый момент времени о том, не случилось ли что-то с тобой.

– Я понимаю, – кротко вздохнула Поля, и лицо леди Редьялы разгладилось. На Полину никто никогда не мог долго сердиться.

– Мы должны быть ему надежным тылом, ваше величество. – Матушка Демьяна жестом предложила невестке сесть в соседнее кресло. – Крепким, как замок Бермонт, как скала, на которой он стоит. Я помню, что ты всегда была непоседой, Полина, да и кровь твоя не позволит тебе стать такой, как наши женщины…

– А вам бы этого хотелось? – как можно равнодушнее поинтересовалась Пол. Налила себе ягодного отвара, с удовольствием отпила: она была голодной, а завтрак по ее приказу накрыли в кабинете.

– Нет, – с легким удивлением ответила леди Редьяла, поднимая ноги на скамеечку, где ранее сидела горничная. – Почему ты подумала, что я могу этого хотеть?

– Леди Мириам несколько усердствует в наставлениях, – осторожно объяснила Поля. – Вы не просили ее… вылепить из меня хорошую берманскую жену?

Матушка Демьяна сдержанно улыбнулась.

– Просила только помогать тебе. Мне докладывали, что Мириам бывает слишком хлопотлива и чрезмерна в советах. Но она многое знает про наши традиции и действительно может облегчить твою жизнь. Однако королева ты, а не она, милая. Если она тебя утомляет – отошли ее. И еще раз скажу: никого другого я бы на твоем месте видеть не хотела. Будь его женой одна из наших женщин, она не посмела бы стать за Демьяна против наших мужчин. Да, ты порывиста, быстра, слишком смела и открыта для нас, но ты спасла моего сына, подарила нам тепло и дала ему силу. – Леди Редьяла теперь говорила горячо, и Поля видела в ее блестящих карих глазах, в опущенных вниз уголках губ и огромную материнскую любовь, и беспокойство, и гордость за Демьяна. – Об одном прошу: не стань его слабостью, Полина. Направь свой огонь туда, где он будет полезен.

– Этим я и собираюсь заняться, – согласилась Пол и поднялась. – Поэтому мне нужно идти, леди Редьяла. И я, к сожалению, не смогу присоединиться к вам за обедом. Но, обещаю, если Демьян не разведется со мной после вчерашнего и не прикажет запереть в подвале до своего возвращения, выпьем с вами чаю вечером.

Свекровь с улыбкой покачала головой.

– Что же ты придумала?

– Вечером расскажу. Вы это переживете, – заверила ее Полина уже от двери. – А вот леди Мириам, – она хмыкнула, – вряд ли.

Королева Бермонта, не заходя в свои покои, направилась в кабинет, где уже ждал завтрак и горел огонь в камине, и там провела несколько телефонных разговоров с министром здравоохранения, министром обороны, главврачами нескольких больниц и проректором магического отделения Ренсинфорского государственного университета. Там же она и пообедала, в спешке поглядывая на часы, и написала письмо Ангелине – попросила советов в том, что она задумала, – отправив его с огнептицей.

В день, когда Василина рассказала ей, как вызывать огнедухов, Полина баловалась несколько часов, не меньше, а затем звонила всем сестрам, кому могла, и высказывала свои восторги. Огнедухов получалось вызывать даже у малышки Каролины, и она с гордостью рассказывала Поле, как они ее слушаются и зависают неподвижно, чтобы успела зарисовать.

До звонка Демьяна оставалось около двадцати минут, когда позвонила Марина и срывающимся, ломким от счастья голосом прокричала в трубку:

– Люк вернулся, Пол! Вернулся, представляешь?! Мой муж! Живой!!! Живой… – Она нервно засмеялась и снова крикнула, словно убеждая в этом весь мир: – Жи-во-о-ой!!!

Полина, мгновенно забыв про все свои великие планы, завизжала в трубку – даже не от новости, а от счастья, от радости в голосе сестры, от чуда, которое случилось и с ней тоже, и так они орали и визжали, оглушая друг друга, что потом хохотали из-за этого до слез.

– Но как?!! – спросила Полина, когда, наконец, они обе успокоились.

– Я потом расскажу, – пообещала Марина, задыхаясь. – Завтра… или послезавтра… самой бы поверить. Сил нет говорить, Пол. Но я хочу, чтобы все знали, все. Всем сейчас позвоню! И Ани напишу! Боги, знала бы ты, каково это!!! Хотя, – голос ее стал серьезным, – ты-то знаешь.

– Знаю, – согласилась Пол, улыбаясь и вспоминая оглушительное счастье, когда, теряя сознание под ритуалом Владыки Нории, она увидела, что Демьян очнулся.

Муж и господин позвонил почти сразу, как Марина отключилась, ровно в половине третьего, и Полина с замирающим сердцем схватила со стола трубку, на экране которой высветилось его имя.

– Демьян? – позвала она осторожно.

– Здравствуй, Поля, – сказал он так устало, что ей стало невозможно совестно.

– Сильно сердишься? – проговорила она жалобно. Подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на площадь, над которой вчера летала.

– Я не сержусь, я в ярости, – так же ровно ответил Бермонт, и Полина наконец услышала в голосе мужа рокочущее эхо того, что творилось в его душе. – Оттого, что ты могла погибнуть, Пол. Как бы я жил без тебя?

Полина поняла, что сейчас начнет рыдать, и поэтому перешла в наступление.

– Я тоже тебя люблю, – зашептала она горячо в трубку. – Я ведь правда все поняла, Демьян. Правда. Все. Хочешь, я запрусь в покоях до твоего приезда и не буду выходить вообще?

– Ты и взаперти найдешь приключения, – проворчал он, но уже без суровости. – Нужно было привыкнуть, что ты не можешь жить спокойно, заноза моя.

– Я могу. – Поля уныло водила пальцем по стеклу, выписывая «Демьян». – Не надо считать меня совсем безмозглой. Я и вчера хотела все сделать правильно, позвать на помощь, но эта стрекоза на людей собиралась броситься, понимаешь? Что мне было делать?

И она, торопясь, повышая голос на особо эмоциональных моментах, потрясая руками и шагая туда-сюда по кабинету, рассказала Демьяну обо всем, что случилось.

– Лететь за помощью, конечно, – ответил муж, выслушав ее. – Нужно всегда действовать рационально. Если бы она тебя догнала и разорвала, то жертв было бы больше: погибла бы и ты, и люди, потому что ты не успела бы позвать бойцов.

– Сейчас-то легко размышлять, – пробурчала она. – Ты-то как бы поступил?

– Я бы попытался ее остановить, – согласился Демьян. – Но я многократно сильнее тебя, Пол. Нужно соотносить свои силы с силами врага. И помнить о том, насколько ты ценна для Бермонта. И для меня.

– И для тебя? – с нежностью переспросила Полина. – Очень-очень?

– Безумно, – проговорил он устало и тепло. – Мне хочется взять тебя за шкуру зубами и трясти, пока ты не поймешь, что не имеешь права рисковать. Но ты не очень раскаиваешься, да?

– Нет, раскаиваюсь, – сказала Полина серьезно. – Что улетала, никого не ставя в известность. Что тебе не говорила. А вот что стрекозу попыталась увести – нет.

Он раздраженно рыкнул.

– Ты же хочешь, чтобы я была честна с тобой, мой король? – проговорила она в трубку с улыбкой.

– Приковать бы тебя к себе, Поля, – безнадежно сказал он.

– Я только за, – обрадовалась она, чувствуя, несмотря на рычание, что гроза миновала, не начавшись. – Победи там всех и возвращайся. Я приготовлю самую крепкую цепь.

– Пока обойдемся без цепи, – сурово ответил муж. – Подойдешь к Свенсену, пусть придворный маг поставит тебе маячок. Если тобой кто-то пообедает, я хотя бы буду знать, в чьем желудке тебя искать.

– Хорошо, – ответила она, радуясь, что обошлась малой кровью, и ожидая, что он запретит летать. Сейчас она что угодно бы пообещала.

– А сейчас расскажи мне: почему тебе потребовалось улетать?

Полина потерла ладонью лоб, вздохнула.

– Мне скучно, Демьян. Я сейчас как декорация, понимаешь? Поездки, встречи, посещения больниц, частей… все это могла бы делать и делает твоя матушка. А мне нужно что-то, что могу сделать только я. И у меня есть идея! Только не уверена, что она тебе понравится.

– Я уверен, мне что угодно понравится больше, чем игры в догонялки с инсектоидами, Поля. Говори.

– Ну… – она заторопилась, – понимаешь, войска все отведены к границам и в другие страны… а центр Бермонта и столица почти беззащитны. Уже пропустили инсектоида, а если бы их было несколько? А если десятки? А у нас не хватает патрулей, не хватает тех, кто сможет поднять тревогу, помочь жителям, помочь частям в обороне… Ты меня слушаешь?

– Очень внимательно, – подтвердил муж, и она, как ни старалась, не услышала в его голосе иронии.

– Мужчины призывного возраста почти все мобилизованы. Но почему бы не начать набирать в армию женщин? Пусть пока не на фронт, но патрулировать улицы, помогать полиции, пройти курс молодого бойца и держать оружие они могут не хуже. Да, я знаю, что в Бермонте это против традиций, общественного мнения и морали, но ведь сейчас война! Если я запущу эту инициативу, если буду курировать этот проект, своим примером показывать, что все возможно, пройду с первыми новобранцами курс обучения, и все это с освещением в прессе, то люди привыкнут. И параллельно откроем при университете школу целительниц, Демьян! А затем, когда кончится война, расширим ее до обучения волшебниц на все направления. Ты знаешь, что бо́льшая часть магов – женщины? А у нас в Бермонте они вынуждены обучаться на дому или уезжать в другие страны, потому что их не принимают в магические высшие заведения! Почему?

– Потому что по закону и традиции все маги военнообязанные, – ответил Демьян. – А женщины, что человеческие, что берманские, в Бермонте никогда не служили в армии. Подобные изменения традиционно проводятся через совет линдморов, Полина. И раньше бы их никогда не приняли, а при попытке короля провести их своей волей линды бы взбунтовались. Но сейчас… сейчас мы уже пережили один бунт. И теперь многие пойдут за тобой.

– Но ты ведь не против? Ты, Демьян? – спросила она с силой. Ей было безумно важно услышать его ответ.

– Нет, – задумчиво проговорил он. – Это разумно. Я за. Тем более что я хотел занять твой ум серьезной работой, Пол. Но то, что придумала ты, лучше.

– А что хотел предложить ты? – с любопытством спросила Полина.

– Поработать в службе безопасности Бермонта, – усмехнулся он.

Она замерла с открытым ртом.

– Боги, Демьян, это… это!.. Демьян! Я всегда мечтала работать в Зеленом крыле! С детства туда бегала! К Игорю… – она запнулась, – Ивановичу…

– Никакой полевой работы, Поля. Чистая аналитика.

– Я тебя обожаю. Демьян! – сказала она с чувством. – Боги, как я тебя обожаю!

– Стажировка. Если не пойдет – всегда можно уйти. Так что ты выбираешь?

– Все, – сказала она горячо. – Я со всем справлюсь. Боги, наконец-то что-то стоящее!

– Тебе все равно придется исполнять королевские обязанности, Пол.

– В стране не будет лучшей королевы, Демьян, – поклялась она, и он рассмеялся. И Поля, сев на стол, тоже заулыбалась широко, радостно, слушая его низкий смех.

– Я сейчас отдам нужные распоряжения, – проговорил он. – Начальник отдела госбезопасности, генерал У́льсен, уже поставлен в известность. Он офицер старой закалки, Поля, но специфика отдела предполагает участие женщин в качестве агентов, поэтому по сравнению с другими моими соплеменниками он, можно сказать, достаточно прогрессивен.

– Спасибо, спасибо, Демьян!

– Мой секретарь отправит линдморам или тем, кто управляет линдами, пока главы кланов на войне, посыльных с законными грамотами. Это скрепленные магической печатью тексты законов о приеме женщин на службу и открытие школы целительниц. На рассмотрение законной грамоты обычно дается месяц, но в военное время я могу ставить любой срок. Поставлю три дня. Линдмор должен приложить к магической печати свой перстень, подтверждая согласие. Или отправить обратно грамоту разорванной. Это означает…

– Да уж понятно, что означает, – тревожно проворчала Поля. – А если они откажутся?

– Кто-то наверняка откажется, – спокойно подтвердил Демьян, – и, если так поступят больше половины, я просто приму закон своей властью. Сейчас они не посмеют бунтовать.

– А в чем тогда смысл этих грамот? – Полина, не слезая со стола, почти легла на него, чтобы дотянуться до кружки с остатками холодного кофе на противоположном углу. Обходить было лень.

– В уважении, Поля, – усмехнулся Демьян. – Они знают, что я могу не посчитаться с ними. И знают, что, отправляя грамоты, я проявляю уважение и даю им возможность оказать уважение мне. А еще – в содействии. Потому что закон мало принять, нужно обеспечить его исполнение. И обеспечивать в линдах будут линдморы. От того, насколько они вовлечены и заинтересованы в нем, будет зависеть скорость. Поэтому не все нужно делать единолично. В каких-то вещах нужно обходиться мягкой силой. Но очень редко, иначе посчитают слабостью.

– Как сложно… но ужасно интересно. – Пол глотнула кофе, поморщилась: горький. – Демьян. А я могу отправить эти грамоты своим именем?

– Можешь, – ничуть не удивился вопросу супруг. – Хочешь проверить свои силы, заноза моя?

– Хочу, Демьян. Не хочу, чтобы ты приносил мне всё на блюдечке. Мне так…

– Неинтересно? – закончил он с иронией, и теперь засмеялась уже она.

– Как ты настолько меня понимаешь?

– Это довольно легко, если помнить, что ты дочь Воина и тебе нужны сражения, – ответил его величество. – Дерзай, Полина. Тогда тебе отправлять грамоты, тебе говорить с нашими старейшинами. Но помни, что я стою за твоей спиной. Если нужна будет помощь – не сомневайся, проси. Мне в радость баловать тебя.

Поля улыбалась, но сердце вдруг кольнуло сомнением, и она покосилась на свое отражение в зеркальных панелях у дверей кабинета. Отставила чашку с кофе.

– Что такое? – строго спросил Демьян. Словно видел ее. – Полина. Отвечай.

Она тревожно подергала себя за кончик косы.

– Не хочу об этом говорить, – призналась она шепотом.

– По-ля, – рыкнул он требовательно.

– У?

– Полина.

– Ты ведь поддержал меня не из-за того, что случилось… тогда? – решилась она наконец. Голос прозвучал нервно, звонко. – Демьян, я не хочу, чтобы ты из-за чувства вины поддерживал то, что сам считаешь неправильным или вредным. Не надо. Прошу.

Она выпалила это и затаила дыхание. И Демьян помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:

– Я бы подарил тебе всю Туру, если бы это помогло излечить твой страх и забыть тот день, Пол. Но это не решается подарками и не лечится потаканием глупостям, если они будут. Я всегда буду с тобой честен, заноза моя. Обещаю. Если ты придумаешь глупость, я так тебе и скажу. И разрушить Бермонт тоже не дам, не переживай. И если натворишь что-то, буду строго спрашивать. Ты довольна?

– Очень, – сказала она с нежностью.

– А теперь хватит о делах, Поля. Осталось немного времени.

– Действительно, – проговорила она еще нежнее. – Самая пора тебе рассказать, как ты любишь меня.

– Действительно, – согласился он серьезно.

– Ты очень давно этого не говорил.

– Это потому что я ругал тебя, Пол. Я люблю тебя.

– А повторить?..

И дальнейший их разговор состоял из приглушенных нежностей, шепотков, смеха и прочих волнующих вещей, которые свойственны влюбленным и совершенно ни к чему всем остальным.

* * *

Два дня спустя в линдах по всему Бермонту забурлили обсуждения. Старшие сыновья линдморов, оставленные на управлении баронствами, племянники и внуки, а кое-где и жены, поддерживаемые старейшинами, получали законные грамоты, прочитывали их, оправлялись от изумления и связывались с главами кланов. Бароны, из которых кто-то воевал рядом с королем Демьяном в Рудлоге, кто-то с войсками охранял предгорья Бермонта, а кто-то и ушел с Ольреном Ровентом в Дармоншир, на известие о начинаниях королевы реагировали по-разному. Одни скрепя сердце признавали, что новые законы разумны и необходимы, а другие высказывались, что война закончится, а женщин из армии будет уже не выгнать.

Ольрен Ровент, остановившийся с частью своих людей в Семнадцатом форте Дармоншира, тоже получил звонок от старшего сына. И, основательно усевшись на стул в казарме, хмуря широкий лоб, несколько минут внимательно слушал, как наследник зачитывает ему законную грамоту.

– И почему бы Бермонту было не выбрать послушную берманскую жену, – прорычал Ровент недовольно. – Неслыханно! Я знал, что она начнет лезть в мужские дела!

– Что ты будешь делать, отец? – почтительно спросил сын. – Разве можем мы позволить, чтобы в нашу армию набирали женщин? Это же позор – значит, мы так слабы, что не можем защитить их. Что дальше? Начнут набирать детей?

– Что делать, что делать, – проворчал линдмор с усилием. – Полина Бермонт – моя королева, и я поклялся ей в верности. Приложи мой перстень к грамоте, Ветьин, и немедленно отправь обратно. И прикажи обзвонить остальных. Скажи, если не поддержат, будут иметь дело со мной.

– Но, отец, – изумленно проговорил наследник. – Ты еще прикажи Лисье́ну отправить в этот женский корпус!

– А-а-а-а! – Ровент раздраженно рубанул рукой по колену. – Нет, Лисьену оставь дома. Не дай боги до королевы дошли слухи, как Бермонт твою сестру в своей спальне обнаружил, тогда ей и Хозяин лесов не поможет. А вот Милье́ну отправь.

– Отец! – тоном, будто родитель совершил страшное, по меньшей мере перепутал цвета гъёлхта, воззвал сын.

– Отправляй, – зарычал Ровент. – Думаешь, не знаю, как ты ее тайком от меня топор метать учил и что стреляет она получше тебя? Все знаю! Выпороть бы вас, да поздно… И не спорь! Сам себя наизнанку выворачиваю! Но дал слово – держи, сын! Эта красная спасла наш клан от позора. Бермонт без ее просьбы не простил бы нас, сын. Только за это я ей верен буду, пока буду жив!

– Как скажешь, – не стал больше спорить наследник. – Но как Бермонт женщине позволил, не понимаю… не стала бы она вертеть им все больше…

Ровент захохотал.

– Бермонтом вертеть? Ты нигде только этого не скажи, сын. Бермонт позволяет только то, что ему самому нужно. Запусти он эту реформу сам, и мы бы спорили, но с той, кто за нас просил, как поспорить? Учись. Учись! Тебе после меня править линдом. Ума набирайся. И вокруг смотри. Отец-то не вечен.

– Да ты крепче михайловых дубов, что у Зеленого в чертогах растут, – ответил ему сын. – Если б захотел, еще жену бы взял и детей нарожал. А уж линду под твоей рукой, если Хозяину будет угодно, еще много лет быть.

– Жену, – проворчал Ровент. – Хватит с меня твоей матери, Ветьин, пусть перерождение ее будет легким. А я вторую возьму, только если меня припечет до самых печенок. – И он вновь захохотал, но тут же вспомнил, по какому поводу наследник ему звонит, помрачнел и потер ногу – ту самую, которую когда-то прострелила ему молодая королева. Ибо предчувствовал, что на двух законах она не остановится.

Люк Дармоншир

Днем огромный серебристый змей опустился недалеко от ворот Третьего форта, и через несколько секунд перед глазами часовых и успевших добежать до ворот военных предстал его светлость Лукас Бенедикт. Слегка взъерошенный и бледный, одетый в медицинскую рубашку до колен, он поковылял почему-то не к воротам, а через дорогу, к березке, до которой было куда ближе, и, обхватив ее, закрыл глаза.

Таким, обнимающимся с деревом, и застали герцога полковник Майлз, собравшиеся офицеры и Жак Леймин, недавно прибывший в Третий форт с двумя мешочками драгоценных камней в сопровождении охраны и мага Тиверса.

О том, что его светлость чудесным образом воскрес, командующему составу сообщили еще утром, и тогда же новость разнеслась по фортам, вызвав оторопь, ликование и недоверие. Впрочем, неверящих быстро убедило появление над крепостями змея собственной персоной. Люк, долетев до двадцатого форта, за которым работали орудия, узрел врага, зашипел, разинув пасть и встопорщив воротник, и рванул вперед. Всадники на раньярах, издалека расстреливавшие из гранатометов засеки и укрепления, восстановленные после последней битвы, тоже заметили огромного защитника и поспешно убрались, не делая попыток напасть или подлететь ближе.

Люк гнался за ними достаточно, чтобы напугать и чтобы они могли рассмотреть его получше, а затем запустил следом пару вихрей, сожравших половину стаи. Вторую половину он отпустил, не рискнув в своем состоянии дальше забираться на территорию противника. Пусть доложат, что он жив; если враг и собирался атаковать в ближайшие дни, это заставит его пересмотреть планы и даст Люку время прийти в себя.

После того как иномиряне были отогнаны, он несколько раз пролетел над фортами, рассматривая повреждения и степень восстановления засек. Затем его накрыло диким голодом – и герцог рванул к морю, туда, где всегда мог найти себе добычу.

А уж после этого, больше всего жаждущий снова оказаться в Вейне, в объятьях Марины, он направился к Третьему форту. И это было ошибкой, потому что Люк переживал сейчас, у березки, такой приступ слабости, будто месяц до этого болел тяжелейшим гриппом. Тело ощущалось чужим.

В змеином обличье он чувствовал себя превосходно. А от человеческого мозг, по всей видимости, отвык, и нужно было время, чтобы снова научиться воспринимать свое тело. Сильно, до тошноты, кружилась голова, приходилось прикладывать усилия, чтобы двигаться: руки слушались плохо, ноги заплетались, и ощущал себя Люк заторможенно и неуверенно – словно очень давно не садился за руль, а затем сразу пришлось мчаться по скоростной трассе.

– Здравствуйте, ваша светлость, – проговорил Майлз, когда вместе с офицерами приблизился к бледному лорду.

Люк приоткрыл глаза и с мученическим выражением на лице оглядел подошедших. Те старались не слишком показывать удивление от его внешнего вида и не слишком откровенно разглядывать следы от ожогов и то, что осталось от волос. Тут были и знакомые ему офицеры – в том числе майор Церсия Лариди, – и незнакомые: мощный берман в гъёлхте, эмиратский командир в белых шароварах и строгом зеленом кителе. Командующий Майлз выглядел измотанным, но держался спокойно и сухо улыбался тонкими губами – а так как улыбки ему были в целом несвойственны, это могло сойти за ликование. Леймин же без лишних слов шагнул к Люку, обнял его и дрожащими руками похлопал по спине. А отступив, вытер старческие слезы.

– Так и знал, что вы сначала в форты заглянете, – сказал он дребезжаще. – Сразу сюда поехал. Ну вы и счастливчик, ваша светлость! – И он, не удержавшись, снова хлопнул Люка по плечу. Герцог, рискнувший оторваться от березки, чуть не упал и опять вцепился в нее.

– Я бы тоже вас похлопал, – проговорил Майлз, – но вы сейчас сильно напоминаете нежить, и я опасаюсь, что это вас упокоит. – Он протянул руку. – Бесконечно счастлив, что вы живы.

– В глобальном смысле я тоже рад, – прохрипел Люк, с усилием пожимая ладонь Майлзу. – А в локальном очень хочется снова сдохнуть.

– Постарайтесь отложить это до победы, – попросил командующий настойчиво. – Нам хватило одного раза.

– Мне тоже, – заверил Люк, медленно обходя вокруг ствола, чтобы заставить ноги слушаться, и глубоко вдыхая и выдыхая влажный воздух, пахнущий древесной корой и березовой зеленью. В голове чуть прояснилось.

К нему один за другим подходили офицеры, здоровались, высказывали, как они рады возвращению. Протянул руку и берман – и пожал ладонь Люка так, что тот чуть не взвыл и рефлекторно стиснул ладонь бермана в ответ.

Берман скрипнул зубами, отпустил руку и одобрительно проревел:

– Меня зовут Ольрен Ровент. Командир берманских отрядов. Слышал, ты славно потрепал жуков. Буду рад драться рядом.

– И я, – подтвердил Люк, сунув ладонь за спину и незаметно сжимая и разжимая ее – проклятый медведь, похоже, перемолол ему все кости.

Поздоровался и эмиратский адмирал – его звали Э́сий Убара́к; голос его был мягким, текучим, а вот взгляд – острым, и смуглое лицо – резким, не предполагающим мягкости. Протянула руку и майор Лариди – ее он пожал с приязнью, памятуя о роли серенитки в спасении брата.

Берман смотрел на майора Церсию с нескрываемым недоумением.

– Вы способны идти? – поинтересовался Майлз.

– Не знаю, – пробормотал Люк, еще раз обойдя вокруг дерева как коза на веревочке. Стало легче. – Давайте попробуем.

И он, оттолкнувшись от березки, почти прямо побрел к воротам. Под правую руку быстро пристроился Леймин, под левую – Майлз, чтобы подхватить его светлость, если он вдруг рухнет. Офицеры направились за ними.

– Я не уверен, что хочу знать подробности вашего воскрешения… – проговорил Майлз вполголоса.

– Вам и не стоит их знать, – пробурчал его светлость.

– …но я прекрасно разглядел то, что осталось от вашего листолета на берегу, и видел результаты экспертизы, – закончил Майлз так, будто его никто и не прерывал. – И хочу сказать, что вы вопиюще нарушили все нормы безопасности, ваша светлость. Лететь на листолете с отключенными щитами в зоне боевых действий – это даже не безумие, это глупость!

– Я хотел сказать то же самое, – поддержал Леймин. – Но позже.

– Все верно, господа, все верно, – пробормотал Люк, упорно двигаясь к воротам. – Но у меня просьба отложить разбор полетов на потом. Сами видите: мне нужно еще несколько дней, чтобы прийти в себя, и я бы уже вернулся в Вейн, но должен понимать, есть ли у нас эти несколько дней. И, – он кашлянул, – Майлз, если вы прикажете добыть мне одежду, кофе и сигарету, обещаю быть паинькой до конца войны и больше не умирать.

Майлз покосился на него как на умалишенного.

– Может, вам еще коньяка добыть? – спросил он с иронией.

– Было бы неплохо, – усмехнулся Люк, – но тогда я точно где выпью, там и упаду. Остановимся на двух пороках из трех. Хорошего помаленьку.

Кофе оказался именно тем, чего не хватало голове, чтобы наконец начать работать. А вот от сигареты Люк, переодевшись в военную форму, осилил две затяжки – но с наслаждением, – закашлялся, почувствовал, как слабость ударяет в виски, и отложил. Ужасно соскучился по табаку, но не стоило увлекаться.

Майлз собрал совещание с офицерами и теперь знакомил лорда Лукаса с текущей обстановкой.

– После атаки на замок Вейн около двух дней было затишье, – пояснил он после того, как расписал расстановку сил и орудий, – а затем нападения участились. Но пока это не бои, а так, прощупывание, моральное давление и выглаживание наших засек. Разведка докладывает, что в двух неделях пути сосредотачиваются большие силы противника – подтягиваются отряды из других областей, активно осваивается наша техника… было бы неплохо вам самому посмотреть на это, ваша светлость.

– Посмотрю, – пообещал Люк. Информация воспринималась с трудом, и упоминание об атаке на Вейн царапало, заставляя холодеть. Он уже слышал об этом с утра, но слишком ошарашен был возвращением в человеческое тело, чтобы испугаться за Марину. Когда Люк пришел в себя на больничной койке, вокруг оказалось слишком много людей и на него сразу вылилась куча информации.

Фон Съедентент бормотал что-то ехидное и сканировал его, был там и дракон Энтери – Люк все никак не мог сообразить, как тот оказался в Вейне. Берни с красными глазами, шмыгая носом, обнимал брата, а затем что-то рассказывал, рассказывал, рассказывал… в том числе и про нападение на замок… потом показал Люку в зеркале его глаза… и позвонил матери, потому что Дармоншир сам не в состоянии был набрать номер и смог только прохрипеть в трубку: «Мама, это я», – и отключился. После оборота он то и дело терял сознание.

Более-менее Люк начал соображать, когда в палату ворвалась Марина и вцепилась в него – жаркая, требовательная, счастливая, плачущая и очень виноватая, словно якорем заставив оставаться в сознании.

– Вы можете объяснить мне, что случилось в Вейне? – попросил Люк, когда командующий закончил.

– Я знаю лишь в общих чертах, – покачал головой Майлз. – Думаю, это лучше узнать у господина Леймина.

– Конечно, сейчас расскажу. Но я бы хотел и показать вам кое-что, – кивнул Жак и потряс одним из мешочков, которые носил с собой.

Через несколько минут вышедшие на крепостную стену офицеры и командиры разглядывали огненную птицу, реющую высоко над фортом. Леймин сжимал в руке крупный бриллиант и докладывал о событиях в замке.

Командующий Майлз вдруг присел, постучал по стене.

– Лава! Охотник! – крикнул он, и к огнедуху присоединились еще двое, вырвавшись из двух крытых жаровен, стоявших у стены. Люк изумленно выругался. – Подарок от госпожи герцогини, – пояснил командующий почтительно. – Конечно, с нашей инляндской моросью мы не всегда сможем ими воспользоваться, но в дождь и раньяры летают неохотно.

– Она вся изрезана была, живого места не осталось… – дребезжал старый безопасник. Леймин рассказывал, рассказывал, а Люк, улыбаясь, смотрел на трех играющих птиц, таких ярких в сумерках, что начинали слезиться глаза, и холодел от мысли, на что пошла Марина ради Вейна, и почти воочию видел ее, тонкую, гневную, с отчаянием в глазах, натянутую стрелой, истекающую кровью, но продолжающую отсылать в небеса огнептиц.

– Благодарю, Жак, – сказал его светлость, когда Леймин закончил. – Похоже, – он усмехнулся, ощущая и запоздалый страх за нее, и восторг, и гордость, – я очень многого не знаю о своей супруге. Господа, – он повернулся к присутствующим, – мне пора. Мы скоро увидимся, обещаю.

Все окна семейных покоев были открыты. Люк опустился на подоконник одного из них уже в темноте и едва не рухнул от контраста между сильным и гибким змеиным телом и слабостью, навалившейся при обороте.

Марина была там – она, одетая в длинное голубое платье, что-то писала, сидя за секретером, ежась от свежего воздуха с улицы. Повернулась, встала, пока он неуклюже спускался с подоконника и ковылял к ней. Глаза ее были огромными, и губы дрожали – то ли от улыбки, то ли от сдерживаемых слез.

Люк обнял ее, закрывая глаза и почти проваливаясь в сон. Больше не хотелось никуда идти и ничего делать. И Марина обхватила его руками в ответ и начала гладить по спине, шумно вздыхая и, кажется, все-таки заплакав.

У него даже не было сил сказать, чтобы она не плакала, – так хорошо ему было и так хотелось спать.

– Люк, – позвала она, легко поцеловав в висок. Он одобрительно замычал, потерся о ее мокрые губы щекой. – Люк, не спи. Я очень хочу сейчас побыть с тобой, но… Люк. Мама здесь. Она ждет тебя. Места себе не находит.

Он потряс головой, еле разлепив глаза. Несколько мгновений смотрел на Марину, соображая.

– Где? – прохрипел он.

– В своих покоях.

Дармоншир двинулся вперед и пошатнулся. И тогда Марина взяла его под руку и медленно повела к дверям.

Леди Лотту он увидел сразу, как Марина открыла дверь. Мать сидела в кресле, в темноте, перебирая молитвенные четки. В комнате пахло горем, пылью и надеждой.

Она вскинула голову, всхлипнула, приподнявшись, – но Люк в несколько шагов преодолел гостиную и почти рухнул перед ней на колени. Леди Шарлотта наклонилась вперед, обняв его, тяжело дыша, молча, судорожно проводя руками по голове, по спине, словно ощупывая, словно не веря, что это он.

– Мама, – проговорил он глухо, – прости.

– Люк, мой Люк, мальчик мой, – наконец выдохнула она, прижала его голову к груди и заплакала, целуя в макушку и раскачиваясь, будто он все еще был маленьким и она качала сына, усадив на колени. Подняла его лицо к себе и начала целовать – в лоб, щеки, нос, – улыбаясь дрожащими губами и разглядывая так, словно насмотреться не могла.

Люк почувствовал, что и у него царапает в горле и в груди сжимается ком, – поэтому он, виновато кашлянув, приподнялся и крепко обнял мать.

Щелкнул выключатель – его светлость обернулся, заморгал: Марина включила свет. Она так и стояла у двери, с неловкостью улыбаясь; глаза у нее были покрасневшими.

– Спасибо, – прошептала леди Шарлотта, и он повернулся к ней. От матери остались одни глаза – в темных волосах появилась седина, у рта прорезались морщины. По его вине. И по вине Луциуса Инландера.

Мать тоже всмотрелась в Люка, ласково погладила по голове, касаясь пальцами пятен от ожогов, проводя по выгоревшим бровям. И недоверчиво покачала головой.

– Берни сказал про твои глаза, – проговорила она тихо. – Удивительно. Всего лишь цвет, а как поменял лицо…

– На кого я похож, мам? – спросил Люк хрипло.

Леди Лотта измученно улыбнулась и крепко обняла его.

– На себя, милый, – сказала она ему на ухо. – И на меня, конечно.

Распахнулась дверь.

– И никто мне не сообщил, что ты уже прилетел! – раздался возмущенный голос сестры. Люк поднялся, пошатываясь и щурясь, развернулся, развел руки – и Маргарета влетела в них, едва не сбив его с ног.

– Я сообщил, – обиженно пробасил Берни, тоже появившийся в дверях.

– Поздно! – отрезала Рита, обнимая Люка и улыбаясь во весь рот. Глаза ее блестели. – Боги, ну ты и страшен, братец! Но главное, что живой и даже целый! Главное, выкарабкался!

– Если бы и нет, твоей энергии хватило бы, чтобы меня воскресить, – проговорил он с нежностью.

– Ну точно же, как раньше! Поверить не могу! – Она засмеялась и вдруг скривила рот. – Мы ведь все глаза выплакали… – По ее щекам потекли слезы, но Рита продолжала улыбаться. – Это же чудо! – Она посмотрела на его руку, недоверчиво потрогала ее. – Но как, Люк? Как? Марина нам, конечно, рассказала про усыпальницу Белого, но я хочу знать все с самого начала! Как ты спасся из листолета?

Она еще что-то спрашивала, а у Люка все сильнее кружилась голова. От двери ему смущенно улыбался Берни, и Марина стояла, прислонившись к стене, прикрыв глаза. Они встретились взглядами, и его светлость увидел, почувствовал, насколько она тоже измотана, как ждет момента, когда они смогут остаться наедине, – и что, несмотря на это, готова ждать его всю ночь.

Леди Лотта встала рядом, погладила его по плечу, тревожно вгляделась в лицо.

– Рита, отпусти брата, ему не мешало бы поспать, – попросила она ласково, и Маргарета нехотя оторвалась от Люка, взяла мать под руку. Графиня Кембритч на глазах оживала, словно наливаясь красками, и лицо ее больше не напоминало маску. – Немедленно спать, Лукас Бенедикт, – приказала она строго. – И жену уведи. Ей тоже не помешает.

– Спасибо, мам, – виновато пробормотал Люк, едва удерживаясь от зевоты. Сзади подошла Марина, обняла со спины, потерлась щекой между лопаток, и он чуть не застонал – так тепло и хорошо ему стало.

– Я верну его вам утром, – пообещала она. – Выспавшимся и способным говорить.

– Обязательно, – улыбнулась леди Лотта, и Марина, взяв Люка за руку, потянула его к двери. Берни, подмигнув брату, отступил в сторону.

– Но почему?! – возмутилась Рита из-за их спин. – Мы только встретились!

– Выйдешь замуж и поймешь, – наставительно ответила ей леди Шарлотта.

– То есть никогда, – проворчала сестра. И это было последним, что Люк услышал, потому что дальше он шагал за Мариной, уже почти заснув. Когда пришли в спальню, еле доковылял до постели и рухнул в нее, не сняв одежды.

Марина, успев раздеться, теребила его, расстегивая пуговицы на армейской рубашке, ремень на брюках. Глаз он открыть уже не мог, как и поднять тяжелую голову.

– Оставь, – попросил он почти жалобно. – Я потом, сам… – Люк вытянул руку, привлек Марину к себе, заставляя ее лечь рядом, обхватил, прижался сзади и наконец-то заснул, чувствуя себя счастливейшим человеком в мире.

Марина

Я боялась закрыть глаза.

В спальне горел свет, Люк дышал мне в затылок, было жарко и неудобно – но я улыбалась, прижимаясь к нему сильнее, и не могла заснуть. Мне было страшно, что я проснусь – а его нет. И все это мне привиделось.

Поэтому я таращилась в раскрытое окно, гладила руки, обнимающие меня, и вспоминала все, что случилось сегодня. С самого утра, когда меня разбудил Мартин, с моего отчаяния, надежды, с удивительной усыпальницы первого Инландера и всего, что произошло в ней, – и до вечера, когда я уже места себе не находила, ожидая мужа.

После того как Люк улетел к фортам, я успела и поговорить с Берни: он ждал, пока я провожу Мартина с Викторией, – и позвонить леди Лотте. Они с Ритой уже направлялись к Вейну, и свекровь шептала мне в трубку: «Не могу поверить, пока не увижу, Марина… это правда, правда ведь?» Успела получить выговор от доктора Кастера, напрочь запретившего мне что-то делать в лазарете, отдать камни от сестер Леймину, написав подробную инструкцию о том, как вызывать огнедухов. Позвонила наконец-то Василине, и мы проговорили час, не меньше, а затем минут двадцать – с Полиной: пережитого, начиная с разбившегося листолета, было так много, что мне отчаянно нужно было с кем-то им поделиться, а слова будто закрепляли реальность.

Василина, узнав о том, что я научилась подпитываться от огня, и услышав мой пересказ истории Энтери о Седрике, проговорила:

– Я обязательно занесу это в свои записи, Марина. Но как же обидно, что мы собираем важнейшую информацию по крохам!

– Это лучше, чем ничего, – улыбнулась я.

– Да, будет что передать детям, – согласилась она. – Если мир не рухнет, конечно.

– Не рухнет, – сказала я уверенно. Разве может он рухнуть, когда ко мне вернулся Люк?

Она засмеялась.

– Понимаю. Мне бы тоже все было нипочем, Мариш.

Поговорила я и с отцом, и с Каролинкой – в ее случае о своих переживаниях и обидах болтала она, и это тоже помогло отвлечься. А остаток дня провела со свекровью, Ритой и Бернардом. Мы вчетвером ждали Люка, говорили о нем, то и дело поворачиваясь к окнам, и в глазах каждого я видела тот же страх, что снедал сейчас меня, – что все это нереально, иллюзия, и мой муж не вернется.

Но Люк вернулся.

Муж дернулся за моей спиной, сжал, тяжело дыша, – и тут же расслабился, дыхание его выровнялось. Я заморгала часто-часто: в глазах расплывалось. Взяла его руку с брачным браслетом, прижала к губам – от пальцев пахло табаком и озоном.

– Я люблю тебя, – прошептала в ладонь. – Люблю, люблю, люблю, Люк… люблю, люблю, люблю…

Он снова пошевелился, пробормотав что-то хриплое и жаркое, и без лишних сантиментов опустил руку мне на грудь. Удовлетворенно хмыкнул и снова ровно задышал.

Я тихо засмеялась, изворачиваясь и кое-как натягивая на себя одеяло. Одного простого земного движения хватило, чтобы испарились все страхи, – и стоило закрыть глаза, как я тоже сладко и спокойно заснула.

Так хорошо мне давно не спалось. Я проснулась от шевеления за спиной, с наслаждением потянулась и повернулась на другой бок, не выбираясь из-под одеяла: вчера я не успела надеть сорочку и спала голышом. Было тепло, сонно и бесконечно легко. Лицо Люка оказалось очень близко: он смотрел на меня, голубоглазый, помятый, пятнистый и клочковатый, и кривил губы в улыбке, которую я обожала.

– Привет, – прошептала я, чувствуя, как сильнее стучит сердце. Потянулась, поцеловала его в нос, затем в губы. – Без тебя мне очень плохо спится, Люк.

– Я без тебя вообще умираю, – с хриплой иронией ответил он, и я не удержалась – тихо засмеялась, хотя сердце на мгновение сжало старым страхом.

– Как ты себя чувствуешь? – Я потеребила ворот военной рубашки, которую не смогла расстегнуть вчера, погладила его по щеке.

– Живым. – Он поймал мои пальцы губами, зажмурился, и я чуть не расплакалась, разглядывая блаженное выражение его лица. – Боги, детка, как же я соскучился по этому.

– По чему, Люк? – спросила я сипло, незаметно вытирая повлажневшие глаза.

– По твоим рукам, Марина. И нежности. – Он все еще жмурился и довольно поводил плечами от моих поглаживаний. – И тебе.

Я не выдержала – прижалась к его груди, тоже закрывая глаза.

– Ты только никогда больше не оставляй меня одну, – попросила я жалобно и едва слышно. – Я бываю невыносима, Люк… особенно когда мне больно, страшно и обидно. Что бы я ни говорила, как бы ни вела себя, не уходи, прошу. Я попытаюсь, научусь… может, не сразу, иногда я просто не в состоянии остановить себя. Но я поняла, что, когда бьешь того, кого любишь, рано или поздно попадаешь по себе…

– Детка, – сказал Люк хрипло мне в волосы, – прекрати. Когда ты такая виноватая, я пугаюсь больше, чем когда ты меня кусаешь. Тем более что виноват только я. Мне следовало подумать о тебе, а не доводить тебя до срыва. И уж тем более не убегать.

Я неуверенно улыбнулась, слушая, как стучит его сердце.

– Я тебя сильно потрепала, да?

– Угу, – усмехнулся он, согревая мою макушку теплом. – Но я наслаждался каждым моментом, Марина. Когда ты злишься, ты невероятно хороша.

Я фыркнула и легко прикусила его кожу.

– И когда не злишься, тоже, – исправился Люк и отодвинулся, осматривая меня сверху донизу. И почти сразу замер.

Я захихикала – такой ошарашенный был у него вид.

– Что там, Люк? – заговорщически поинтересовалась я у его лба.

Он осторожно погладил мою грудь.

– Они увеличились, да, – подсказала я, улыбаясь. – Да я и сама могу увеличиться. Мама всегда полнела в беременность.

– Забавно будет посмотреть на тебя в теле. – Муж сполз вниз, вжался губами куда-то над соском и снова зажмурился. – Мне, признаться, нравился и предыдущий вариант. – Он помотал головой, с удовольствием коснулся груди языком и, потянувшись ко мне, пробормотал в губы: – Но и этот ничего. Пожалуй, при некоторых усилиях я привыкну и к нему.

Некоторое время мы увлеченно целовались, и плевать мне сейчас было на нечищеные зубы и нашу общую потрепанность. Все вставало на свои места, мы наконец-то были по-настоящему вместе и близки и доказывали это друг другу с такой жадностью, что не хватало дыхания.

– А ты не растерял навыка, – прошептала я разнеженно, когда мы наконец оторвались друг от друга. Я лежала на спине, улыбаясь в потолок, а Люк, опираясь на локоть, водил пальцами по моей коже от шеи вниз. Снова замер.

– Заметно уже, – пробормотал, с опаской касаясь живота. Он выпирал хорошей такой дугой и на фоне моей худобы казался Люку, наверное, просто огромным.

– Еще бы. – Я не удержалась, снова поцеловала его куда дотянулась, в уголок губ, и погладила по пятнистому плечу. – Представляешь, каким он будет месяцам к шести? Или к концу беременности?

– С трудом, – признался муж, с удовольствием провел пальцами по своему имени внизу моего живота и вдруг поспешно убрал руку.

– Кусается? – спросила я таинственным голосом.

– Нет, – пробормотал Люк нервно, – но я их чувствую.

– И что они делают? – Я приподнялась, с завистью посмотрела вниз.

Муж опасливо положил ладонь обратно. Прикрыл глаза, хмурясь и морща лоб.

– Спят? – наконец проговорил он с сомнением.

– Ну вот и пусть спят, – прошептала я, прижимаясь к нему и снова целуя в сухие губы. – Или тебя это смущает, и мне готовиться к воздержанию еще на годик?

– Нет, моя психика не настолько ранима, – хрипло усмехнулся он, потираясь носом о мой нос. – А тебе хочется, Марина?

– Сейчас мне хочется только добраться до ванной, иначе я лопну, – призналась я с сожалением, и он засмеялся, тоже откинувшись на спину.

– Да и мне тоже бы надо. И поесть.

– Еда сейчас определенно лучше секса, – согласилась я с готовностью. С сожалением оторвалась от теплого мужа, сползла с кровати.

– Марина, – позвал он хрипло.

Я повернулась, и Люк, приподнявшись на локтях, оглядел меня с ног до головы.

– Ты очень красивая, – сказал он. Глаза его блестели. – Ты невозможно красивая, детка.

Сердце сжалось, и я забралась обратно на постель, подползла к нему на четвереньках и опять поцеловала в губы.

Он лежал, криво улыбаясь. Со смешком пощекотал снизу мой сосок.

Живой, очень живой.

– Я тоже тебя люблю, Люк, – ответила я, глотая слезы. – Я теперь немного плакса, но это ведь лучше, чем агрессивная, правда?

– Ничего, – пробормотал он, обнимая меня и прижимая к себе. – Какая угодно, Марина, главное, что со мной.

Когда я вышла в спальню, в кровати было пусто, а во второй ванной шумела вода. Я успела переодеться в домашнее платье, приказать Марии принести нам завтрак и вещи Люка из его старых покоев, а муж все не выходил. Заглянула к нему – в лицо пахнуло теплой влагой, а Люк нагим стоял у зеркала, вытирая голову.

Убрал полотенце – оказывается, он сбрил остатки волос на голове и клочки щетины на лице. Усмехнулся мне в зеркало.

– Теперь я выгляжу не так дико.

– Получше, – согласилась я, подходя и вставая рядом. Провела рукой по его влажной спине, поцеловала в плечо, разглядывая Люка в зеркале. Худощавый, жилистый. Длинное лицо, угловатость которого скрадывалась пятнами ожогов, светлые глаза, отсутствие ресниц, бровей и волос, большой нос с горбинкой.

– Сейчас очень заметно, что ты потомок Инлия, – проговорила я со смешком. – Почти одно лицо с Луциусом Инландером.

– Да, – согласился он задумчиво и невесело.

– Легко представить тебя рыжим. – И я с удовольствием похлопала его пониже спины.

– Надеюсь, это так и останется в твоем представлении, – иронично отозвался Люк. – Мне не хотелось бы вздрагивать каждый раз, когда гляжусь в зеркало.

– Но глаза-то цвет поменяли, – заметила я.

– И я бы очень хотел знать почему, – проворчал он, приобнимая меня одной рукой, а второй пытаясь распаковать зубную щетку. – И почему я вообще жив. Не то чтобы я был против, но нужно понимать. Правда, мне есть у кого спросить…

Стоять рядом, прижимаясь к нему, обнаженному, было восхитительно. А смотреть, как он мучается с упаковкой, – уморительно. Меня вообще многое смешило этим утром.

– Может, будет проще, если отпустишь меня? – намекнула я.

– Не-а, – промычал муж, прижимая еще крепче и дергая картон зубами. Я захихикала, отобрала упаковку и, вскрыв, отдала щетку.

Люк лениво чистил зубы и наблюдал за мной – а я, прислонившись спиной к мраморной плите умывальника, водила пальцем по рваным следам на его свободной руке.

– Я тут узнал, что, пока лежал поленом, моя жена героически защитила Вейн, – проговорил он невнятно. – Расскажешь? Я видел огнедухов в Третьем форте. И Леймин показал мне камни. Сегодня же передам благодарности твоим сестрам.

– А что тут рассказывать? – ответила я, не поднимая глаз. – Оказалось, что я не совсем бесталанна и способна вызывать огнедухов. Просто выхода другого не нашлось, когда эти твари с неба посыпались. Страшно было безумно.

– Отчаянная детка, – усмехнулся Люк с такой отчетливой гордостью, что мне снова захотелось плакать. – Как бы я хотел это видеть.

– Могу показать, когда буду делать привязку к фортам, – сказала я осторожно. – Я не все крепости успела охватить, там еще много работы.

Он помолчал, и я подняла на него глаза: будет возражать, нет?

– Насколько это опасно для тебя и детей? – спросил он со вздохом. В глазах его не было отрицания – только чувство вины.

– Если не увлекаться, то не опасно. – Я обхватила мужа за руку, успокаивающе прижалась к плечу губами, и он снова начал медленно водить щеткой по зубам. – Я не буду рисковать, обещаю. И тратить много крови. Два форта за поездку, не больше. Да, есть камни с огнедухами, но камни пригодятся вам в наступлении. Глупо не использовать мои возможности, Люк, чтобы на фортах осталась хоть какая-то защита.

– Глупо, – согласился он тяжело. И замолчал – я расценила его молчание как вынужденное, выболевшее согласие и, чтобы отвлечь, принялась целовать в плечо, в шею, легко прикусывать за ухо, пока он не усмехнулся и не расслабился, продолжая размеренно двигать щеткой.

На светлой коже выше локтя были очень заметны длинные и темные ошметки, которые совершенно непонятным способом вросли в новую руку, хотя должны были как минимум отмереть.

– Непостижимо, – проговорила я, покачав головой. Присела, разглядывая его ногу: муж с глухим смешком отодвинулся, давая мне потрогать границу отросшей голени. Она была очень заметна по безволосой коже ниже. – Если бы виталисты так умели… сколько бы калек можно было поставить на ноги!

– Вот теперь я вспомнил, что женился на медике, – хмыкнул Люк невнятно. Я поглядела на него снизу вверх – муж двигал зубной щеткой и смотрел на меня потемневшими глазами.

– Кто-то собирался упасть в голодный обморок, – напомнила я шепотом и поцеловала его в бедро, потерлась губами о живот, с наслаждением вдыхая чистый запах кожи. – А нас ждет завтрак…

– Детка, – прохрипел он, запрокидывая голову, – какой завтрак? Если ты не сдвинешься чуть ниже, я точно упаду.

– Тогда не будем рисковать, – прошептала я, улыбаясь. Поднялась, отступила к выходу.

Люк поспешно, почти давясь, полоскал рот. Я открыла дверь.

– Марина, стой на месте, – хрипло приказал он, потянувшись к полотенцу и глядя на меня в зеркале. Глаза его горели.

– Да, милорд, – ответила я со смешком и прижалась к стене, наблюдая, как торопливо он вытирает лицо, как разворачивается, двигается ко мне. Его еще немного шатало, но Люка это не смущало.

Мы целовались как одержимые, не в силах оторваться друг от друга. Мне казалось, я с ума сойду от жадности – так хорошо было чувствовать его под ладонями, горячего, сильного, гибкого, так невозможно, до боли сладостно узнавались вновь крепость этих рук, и вкус губ, и требовательность, и тот самый беспомощный взгляд, от которого у меня дрожь пробегала по телу. С Люком я всегда забывала обо всем – забыла и сейчас.

– Где вы? – вдруг раздался в спальне голос Риты. Звучал он приглушенно. – Люк, Марина?!

Муж застонал, отрываясь от меня, и я глухо засмеялась ему в шею – он прижимал меня к стене прямо у распахнутой двери в спальню.

– Мария сказала, что вы уже проснулись! – не унималась Маргарета.

– Напомни мне после войны заняться ее воспитанием, – пробормотал Люк, прижавшись лбом к моему лбу. Дыхание его было тяжелым, и он не спешил меня отпускать.

– И мама ждет! – использовала безотказный прием Рита. – Она, правда, запретила мне вам мешать… но мы же можем позавтракать вместе. А я вижу, что завтрак здесь накрывают. Вы что, без нас решили?

Мы, улыбаясь, смотрели друг на друга.

– Мама ждет – это весомый аргумент, – прошептала я.

Люк серьезно кивнул.

– Но это не отменяет того, что моя сестра – чудовище, – с усмешкой проговорил он. – Возьмешь ее на себя?

– Конечно. – Я с нежностью коснулась губами его губ, поправила платье и вышла из ванной. На кресле у кровати была разложена одежда Люка – видимо, в наше отсутствие принесла Мария. Рита заглядывала в спальню из гостиной. Увидев меня, виновато опустила глаза.

– Я вам, наверное, помешала, – не очень искренне покаялась она, отступив назад.

– Немного, – хмыкнула я, бросив взгляд в зеркало. Глаза мои сияли, припухшие губы расползались в улыбке.

Я вышла, прикрыв за собой дверь. В гостиной хлопотала горничная, накрывая на стол.

– Мария, мы будем завтракать со всеми в дубовой столовой, – сообщила я, и эта прекрасная женщина не моргнув и глазом принялась собирать посуду и блюда обратно на тележку. – Попроси леди Шарлотту и лорда Бернарда присоединиться к нам через двадцать минут.

– Прости, – грустно попросила Рита, когда Мария ушла. Взяла меня под руку, прижалась, положив голову на плечо. – Но ведь… мы тоже любим его, Марина. И тоже хотим его видеть. А он опять улетит через несколько дней…

– Я понимаю, – сказала я умиротворенно, прислушиваясь к шагам в спальне, и погладила ее ладонь. – Надеюсь, наступит время, когда не нужно будет никуда торопиться, Рита. И мы больше не будем бояться кого-то потерять.

Марина

Дубовую столовую заливало солнце, окна были открыты, и пахло здесь теплым деревом, свежим хлебом и молоком. И счастьем. Вейн вообще сейчас казался мне до краев заполненным счастьем и покоем. Вокруг все еще была война, но страх сейчас остался за стенами замка. Мы не забыли о ней – то, что произошло с Люком и с нами, было следствием войны, – но в эти моменты я действительно верила, что самое страшное уже позади.

Мой муж много ел и много говорил: о том, что случилось после крушения, о том, как слышал меня, как существовал эти дни, – а мы слушали, затаив дыхание. Я сидела рядом, попивала молоко, ела горячие булочки с ягодами и маком и то и дело касалась его бедра, поглаживая по колену, – и он усмехался в ответ. Остальные делали вид, что не замечают нашего баловства, – или на самом деле не замечали. Леди Лотта, Берни и Рита смотрели на него с таким обожанием, что Люк периодически сбивался и принимался молча резать отбивную, а я – умиляться, пока не осознавала, что и сама гляжу на него так же.

– Кто бы мог подумать, что это вообще возможно, – проговорил Берни, когда Люк закончил рассказ и с облегчением принялся за кофе. – Не задавал себе вопроса, почему именно ты? Почему эти духи не сделали того же для Луциуса Инландера или Гюнтера Блакори?

Краем глаза я заметила, как тревожно пошевелилась леди Лотта.

– Задавал, – хрипло проговорил Люк. – Но я пока не знаю ответа.

– Мартин что-то говорил об этом, пока нес меня к усыпальнице, – неуверенно вступила я в разговор. – О том, что ты последний из рода Инлия, но я не гарантирую, что верно запомнила. Я была в неадеквате. Тебе бы поговорить с ним или с Викторией.

– Поговорю, – пообещал он. – И с духами тоже. – Люк посмотрел на мать. – Мам, ты в порядке?

– Отхожу от переживаний, милый, – вымученно улыбнулась леди Шарлотта. – Все хорошо.

– Как ты можешь быть последним, если есть еще и я, и Берни? – удивленно проговорила Маргарета. – Ну хорошо, может, речь о старших сыновьях, но ведь не всех белых аристократов Инляндии уничтожили? Таммингтон точно жив еще. – Тут она смутилась. – Не то чтобы я интересовалась… просто слышала об этом.

– Я проверю, – усмехнулся Люк. Он нашел под столом мою руку, сжал, и я чувствовала себя школьницей на первом свидании. – Перед аварией как раз планировал облететь очаги сопротивления: нужно понимать, можно ли ждать от них поддержки в случае наступления. Так что сегодня я в разведку до позиций врага, а завтра долечу до твоего Таммингтона.

– Правда? На самом деле, он мне понравился, – призналась Рита с вызовом.

– Милая, – обрадовалась леди Лотта, – неужели? Какая хорошая новость!

– Осталось уговорить жениха, – с иронией вставил Люк. Леди Шарлотта небрежно махнула рукой – мол, был бы жив, а остальное – пустяшное дело.

– Скоро улетаешь? – спросила я вполголоса, поглаживая его пальцы.

– После обеда, – отозвался он. – Но я ненадолго. До ужина вернусь.

«К тебе», – не договорил он, но я поняла и прерывисто вздохнула от чувства стеснения в груди. Никогда не думала, что можно любить кого-то так, что от простого присутствия рядом хочется плакать и смеяться одновременно.

– Тогда я съезжу на форты, – проговорила я. – Попрошу Энтери снова меня сопроводить.

Я не спрашивала, но это было вопросом. И Люк, на секунду сжав мою руку, глухо ответил:

– Возьми с собой охрану. И будь осторожна. На какие ты поедешь?

– Седьмой и Восьмой. – Я долила себе еще молока, и Люк, уже допивший кофе, как-то странно посмотрел на мой стакан.

– Я могу с тобой съездить, – предложил Бернард с готовностью.

– Что, майор Лариди нынче служит в Седьмом? – ехидно поинтересовалась Рита.

– Нет, вернулась в Восьмой к своим серениткам сразу после нападения на Вейн, – буркнул Берни угрюмо. – Снова обучает снайперов. Но, – он посмотрел на меня, – я поеду вовсе не из-за нее. Мы… поговорили, когда она уезжала из замка.

Мы деликатно не стали спрашивать, чем закончился разговор. И так всем было понятно. Кроме Риты.

– И что она сказала? – с жадным любопытством спросила младшая Кембритч.

Бернард аккуратно складывал перед собой тканевую салфетку и молчал. В этом молчании Люк протянул руку к кувшину с молоком, налил себе, недоверчиво принюхался и начал пить.

– Милый, ты же ненавидишь молоко, – изумилась леди Шарлотта.

Все мгновенно переключили внимание с мрачного Берни на Люка.

– Я тоже так думал, – удивленно-настороженно отозвался мой супруг, отставив стакан. – И даже помню, какой мерзостью оно мне казалось. А сейчас – вкусно.

– Ничего удивительного, – фыркнула Рита, – змеи любят молоко, так что тебе сам Инлий велел.

– Верно. Вот и славно, – невозмутимо поддержала ее свекровь, – оно полезно для здоровья, я с детства тебе это толковала, Люк.

– Глядишь, так совсем правильным станешь, – проворчала я в его сторону.

Люк усмехнулся. Склонился к моему виску, чтобы поцеловать, положил ладонь мне на колено – мы сидели почти бедро к бедру – и неслышно сообщил, касаясь губами уха:

– Нам с тобой это не грозит, детка.

– Очень на это надеюсь, – пробормотала я так же тихо, усиленно улыбаясь родственникам, разглядывающим нас с разной степенью умиления, и чувствуя, как Люк медленно двигает ладонью по внутренней поверхности моего бедра, подтягивая ткань платья вверх. Пальцы его обжигали кожу, и я едва удерживалась, чтобы не закусить губу или не засмеяться.

Он снова поцеловал меня в висок, и я прикрыла глаза. Его точно никакая смерть не исправит. И слава богам.

– Боги, это так сладко, что мне не нужен десерт, – восхитилась Маргарета.

– Завидуешь? – беззлобно хмыкнула я, сжимая ноги, ибо мой муж уже начал вытворять что-то почти неприличное.

– На самом деле, да, – призналась она со смешком. – Это лучше, чем когда вы были в ссоре.

– Маргарета! – укоризненно одернула ее мать.

– Что? – откликнулась Рита с невинным видом. – Как будто мы ничего не замечали! Да с вами за одним столом было невозможно находиться. Хотя иногда это было даже забавно.

– Н-не скажи, – пробормотала я и, с невозмутимым видом погладив балующегося милорда по ноге, впилась в нее ногтями. Люк едва слышно засмеялся, но понятливо опустил платье и сжал мои пальцы. И хорошо, а то еще немного – и я точно начала бы краснеть. А затем выволокла бы его светлость из столовой, чтобы наконец оторваться от души.

– Чем сейчас займетесь? – безмятежно поинтересовалась леди Лотта.

Я ощущала, как Люк смотрит на меня, и изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Пока я здесь, надо поприветствовать слуг, – проговорил он, лаская мои пальцы. – Попрошу Ирвинса их собрать.

– Конечно, – поддержала я серьезно.

– И пообщаться с доктором Кастером. – Он дразнил кончиками пальцев кожу у моего брачного браслета. – И с персоналом лазарета. И с больными.

– Безусловно, – снова откликнулась я почти недрожащим голосом. Его прикосновения делали меня нетерпеливой. И безрассудной. Словно не было этих месяцев войны, боли, нервов, словно мы все еще были теми безумными влюбленными, которым весь мир нипочем, только бы быть рядом.

– И с Леймином по поводу охраны замка, – продолжал Люк задумчиво.

– И с Майки, – подсказала я нежно, снова проскользив ладонью по его бедру.

– Да, – хрипло проговорил Люк. – С Майки. Точно.

– И еще в твоем кабинете два ящика писем. – Я повернулась к мужу, глядя ему в глаза и продолжая его поглаживать. Он криво усмехался – мол, смелее, детка, – и даже чуть откинулся на стуле, словно приглашая забраться верхом, расстегнуть рубашку и целовать, пока в глазах не потемнеет.

Видят боги, я едва удержалась.

– Мы обязательно посетим кабинет, – пообещал он так многозначительно, с такой тьмой в глазах, что я от греха подальше убрала руку и с неловкостью поглядела на родных: всем должно было быть понятно, что мы занимаемся непотребством. Но то ли Кембритчи были так хорошо воспитаны, то ли мы за время отношений в совершенстве овладели искусством маскировки, но взгляды их были полны только доброжелательного интереса.

– Много дел, – сказала я им сожалеюще.

– Очень много, – хрипло поддержал мой муж и встал. – Стоит приступить к ним прямо сейчас, правда? Марина?

Он протянул мне руку, помог отодвинуть стул, и я тоже поднялась.

– Встретимся за обедом, – благодушно кивнула свекровь и вдруг насмешливо и ласково улыбнулась мне.

Все она понимала, что с нами творится.

Стоило нам выйти в пустой коридор недалеко от центральной лестницы и закрыть двери, как я потянулась к Люку, впилась ему в губы – и мы так и остались стоять у столовой, поглощенные друг другом. Я целовала его, облизывала шею, я забиралась пальцами под ворот, дрожащими руками гладила лицо, вглядываясь в потемневшие, хмельные глаза, и почти плакала от счастья, и снова и снова вжималась в него, ощущая его дикое, тревожное нетерпение.

На лестнице раздались голоса, и мы замерли, глядя друг на друга. Сердце мое колотилось как бешеное; Люк тяжело дышал, рот его дергался в улыбке, на виске пульсировала жилка.

– Пойдем, – прохрипел он, когда шаги затихли, и потянул меня за руку.

И я пошла за ним.

Даже нападение иномирян не могло бы остановить нас сейчас. Даже конец света. Я шла за мужем, не чувствуя ног.

Осталась позади лестница, хлопнула дверь наших покоев, заскрипела дверь спальни. Затрепетали от сквозняка занавески. Простонал что-то Люк, пытаясь стащить с меня платье, выругался, нащупав наконец молнию на спине.

Я рвала, дергала на нем рубашку – потому что не могла расстегнуть пуговицы. Кое-как справилась с одной, с другой. Близость его тела и невозможность прильнуть, почувствовать всей кожей доводила меня до неистовства.

– Сними, Люк, – почти умоляла я, – сними!

Он снял. Мое белье. Расстегнул бюстгальтер – потяжелевшая грудь заныла, выскользнув из чашечек. Стянул по бедрам трусы – я переступила через них прямо в туфлях – и начал снимать свою рубашку, рассматривая меня посветлевшими глазами с вертикальным змеиным зрачком. Во рту Люка мелькнули клыки, и я, свистяще выдохнув от возбуждения, снова прильнула к нему, к его губам, чувствуя, как царапает язык, и трясущимися руками пытаясь расстегнуть его ремень.

Он с шипящими ругательствами подхватил меня одной рукой под ягодицы, заставляя обвить его ногами, и понес к кровати, ухитряясь и целовать, и сминать мою грудь, и ласкать ее языком, и шептать что-то порочное, жаркое.

– Детка… какая ты красивая… я сейчас подохну, если ты еще раз потрешься так…

И я терлась, и целовала его, и выгибалась от его ласк, и в голове не было ни одной мысли. Ни единой.

У кровати он остановился, опустил меня на нее, тяжело дыша, и вдруг сделал шаг назад. Я непонимающе смотрела на него.

– Трусишь? – спросила я насмешливо и сипло, приподнимаясь на локтях. Погладила себя по груди, которую он только что с такой жадностью облизывал, тряхнула волосами.

Люк выдохнул, покачал головой.

– Боюсь навредить тебе, – прохрипел он. – Не стоит ли… спросить у доктора Кастера?

Я засмеялась. Возбужденный и озадаченный Люк – та еще картина.

– Какие мы стали сознательные, – прошептала я, поднимаясь.

– Сам поражаюсь, детка, – усмехнулся он, наблюдая за мной горящими глазами.

– Мне кажется, я знаю, как это исправить. – Я подхватила с будуара шкатулку с драгоценностями и, открыв крышку, с размаху, веером высыпала их на постель. Шкатулка со стуком полетела на пол.

Люк тяжело задышал. Облизнулся.

– Кто-то упрямится? – удивилась я хрипло, высыпая на кровать одну шкатулку за другой.

Он сглотнул, дрожащей рукой потер себе шею. На мгновение прикрыл веки.

Я забралась на кровать. Легла спиной на впивающиеся в тело украшения. Сгребла что-то в горсть и, глядя мужу в глаза, ссыпала себе на грудь.

Люк зашипел, вздергивая голову. По телу его пробежала дрожь.

– Марина… – прохрипел он беспомощно. – Черт… как я скучал по этому безумию, детка…

– А по-моему, ты все еще трусишь, – прошептала я, вставая на четвереньки и подползая к краю кровати. Коленям и ладоням было больно, но это только больше возбуждало меня. И Люка. Он смотрел уже с той жадностью, которая лишь на шаг отделяет от прыжка в бездну. И когда я пальцем поманила его к себе, он сделал шаг, другой, встав вплотную к постели, – а я поднялась на колени и обхватила его за шею, чтобы снова поцеловать.

– Марина, – сказал он сипло, задирая голову, сжимая кулаки, – я царапала ногтями его грудь и бедра, я покусывала его соски. – Я с ума сейчас сойду… как мне уберечь тебя?

– Кажется, – вкрадчиво ответила я, спускаясь на пол, обходя мужа и заставляя повернуться спиной к кровати, – я знаю, что нужно сделать.

Он усмехнулся, и я, сладко поцеловав Люка в губы, изо всех сил толкнула его в грудь. А когда он упал спиной на кровать – забралась сверху. Склонилась, глядя в безумные глаза, потерлась об него, закусив губу и чувствуя, как он меня заполняет, – и тут он не выдержал, застонал, задвигался снизу, схватив меня за бедра и заставив вспомнить, как же это невозможно остро и безумно хорошо – любить такого, как Люк.

Громкое дыхание. Взгляд глаза в глаза. Испарина, покрывшая наши тела. Поцелуи-ласки и поцелуи-укусы.

Медленное, тягучее раскачивание – и мечтательная полуулыбка на его губах. Почти ожесточенная скачка – и его хрип, и жилы, очерчивающие напряженную шею, и засиявшие мягким светом глаза, и мой всхлипывающий шепот: «Люк, Люк, Люк!»

Близость наша была громкой, влажной, очень порочной и земной – и в то же время настолько бережной, полной такой сокровенности, что у меня дыхание перехватывало.

Мы рассказывали до боли переплетенными пальцами, как невыносимо, бесконечно нужны друг другу. Просили прощения самыми интимными прикосновениями, покорностью и открытостью. Вжимаясь кожа к коже, узнавали по перестуку сердец, что так будет всегда: до конца веков я принадлежу ему, а он – мне, и ничто этого не изменит. И отступал страх: не было ему места в нашей лихорадочной, жаркой любви.

Мы отдыхали на ложе из драгоценных украшений, горячих и скользких от наших тел, вымотанные, расслабленные, пьяные от прошедшего удовольствия; легко касались друг друга, бормотали что-то нежное, глупое, смеялись – и вдруг ласки снова становились требовательнее, а дыхание – чаще, и непонятно, кто первый тянулся к другому, чтобы утолить вновь проснувшийся голод.

Я, не в силах пошевелиться, улыбалась в потолок, раскинувшись на кровати, а муж лежал, повернувшись на живот, и легко гладил меня под грудью. Мышцы мои мелко дрожали, волосы были влажными, и при этом тело было так расслабленно, будто я махом выпила пару бутылок лучшего в мире солнечного вина.

– В браке определенно есть свои плюсы, – едва слышно пробормотал Люк.

– Угу, – отозвалась я, жмурясь.

– Мне еще никогда не было так легко, детка. – Голос его был таким сонным и умиротворенным, что хотелось смеяться.

«И мне», – попыталась сказать я, но язык не ворочался. Я вся была полна упоительного, теплого счастья, и страшно было двинуться, чтобы не потерять это ощущение.

Но тело остывало, и все сильнее ощущались украшения под спиной. Я с усилием повернула голову – Люк дремал, и лицо его было спокойным и мирным. Кольцо с крупным изумрудом впивалось ему в плечо, из-под груди виднелось сплетение ожерелий, но мужу это ничуть не мешало.

Я поерзала, повернувшись на бок, кое-как отгребла из-под себя браслеты, колье и кольца, обхватила Люка за руку и замерла, рассматривая мужа. Спать не хотелось – и я могла бы лежать так вечность, если бы через какое-то время организм не напомнил, что, кроме телесных радостей, есть и телесные нужды, и надо заставить себя встать.

Когда я вернулась, успев ополоснуться и вдоволь насмотреться на красные отпечатки украшений на моей коже, Люк, обнаженный, стоял у окна. По обе стороны от него занавески трепетали от ветра. Оглянулся – я подошла, и он обнял меня. От него пахло потом и нашей близостью.

Небо было чистым, и мы смотрели поверх зеленого леса и крыш прибрежного городка на синее-синее море, спокойное, мирное.

Так мирно было и у меня на душе.

– Я хочу, чтобы таким был каждый день, – сказала я, прижимаясь к мужу. – Закончишь войну, и мы будем жить долго и счастливо. И не ссориться.

– Совсем? – усмехнулся он, поглаживая меня по плечу.

Люк не мог не шутить над смертью. Меня кольнуло страхом, но я мотнула головой, отгоняя его.

– Иногда можно, – великодушно разрешила я и с нежностью коснулась губами его пальцев на моем плече. – Мне тоже понравился процесс примирения.

Люк плескался в душе, а я, одевшись, собирала драгоценности обратно в шкатулки – Мария, конечно, со мной привыкла ко всему, но это было только наше умопомрачение, и я не хотела делиться им ни с кем. Руки были слабыми, я то и дело замирала и улыбалась.

Муж появился, когда я отдыхала в кресле, подтянув под себя ноги и откинув голову на спинку. Люк одевался, я с удовольствием наблюдала за ним. Часы в гостиной пробили двенадцать, и я наконец-то обратила внимание на будильник.

– Еще час до обеда, – с удивлением проговорила я. – А мне казалось, мы уже все на свете пропустили.

– Мало? В следующий раз буду больше стараться, – со смешком пообещал Люк, застегивая рубашку. Я глаз не могла оторвать от его длинных пальцев.

– Куда уж больше, – пробормотала я, потягиваясь и чувствуя, как отзываются дрожью мышцы. Он удовлетворенно хмыкнул.

– Да, мне сейчас не хватает только сигареты.

– Так кури, – благодушно согласилась я. – Не в покоях, конечно. Меня уже переломало табачной ломкой, и я больше не хочу убить всех курящих. Буду тебя нюхать и страдать, что мне ближайшие пару лет это недоступно.

– В кабинете покурю. – Он заправил рубашку в брюки, взялся за ремень, и от воспоминаний о том, как я нетерпеливо дергала его, пытаясь расстегнуть, по телу прошла мягкая горячая волна. – Когда буду Майки звонить, – продолжил муж хрипло. – У нас ведь были планы…

Я подняла голову – Люк жадно смотрел на меня, и от его взгляда снова что-то сладко сжалось внутри.

– У тебя еще есть силы? – спросила я насмешливо, поднимаясь. – У меня – нет.

– У меня тоже нет, – признал он сокрушенно, кривя губы в улыбке и наблюдая, как я подхожу. – Но это не мешает мне тебя хотеть, Марина.

– Ну тогда, – я взялась за его ремень, – мы обойдемся без разврата.

– Совсем? – поинтересовался Люк тем же тоном, что несколько минут назад спрашивал про ссоры.

– Разве что чуть-чуть, – прошептала я, застегнув ремень, и поцеловала мужа.

Он отвечал медленно, мягко и очень нежно – так, как было нужно для завершения нашей близости. Чтобы не пресытиться, не пересластить. Чтобы с нетерпением ждать вечера. Чтобы оторваться друг от друга с едва затуманенной головой и чувством полного удовлетворения.

В этом тумане я провела следующие два часа до отлета Люка. Я наблюдала, как он благодарит слуг и общается с пациентами лазарета, слушала, как говорит с доктором Кастером. Затащила мужа в кабинет, попросила доктора Лео включить сканер и, вглядываясь в Люка, показывала на экране детей:

– Смотри, настоящие маленькие человечки!

Люк настороженно смотрел на головастых сыновей, мирно расположившихся лицами друг к другу. Неуверенно положил руку на живот рядом со сканером, который держал доктор Кастер, – и дети едва заметно зашевелились, словно потягиваясь. Люк поспешно убрал ладонь.

– Трусишка, – проговорила я одними губами. Он усмехнулся.

– Госпожа герцогиня сейчас полностью здорова, – рассказывал доктор Кастер, – ей показаны умеренная активность, полноценное питание, здоровый сон. В общем, все то, чего она себя лишала, ваша светлость. Надеюсь, вы проследите за тем, чтобы оставшиеся месяцы прошли для вашей супруги спокойно.

– Обязательно, – пообещал муж. – Доктор… – Он поколебался. – Насколько умеренной должна быть активность? И… есть ли ограничения?..

Я едва не рассмеялась в голос. Доктор Лео поправил очки, взглянул на меня, на Люка.

– Показано все, что делает вашу супругу счастливой, – сказал он весомо, откладывая сканер. – И супружеская жизнь тоже. Но, как вы понимаете, без фанатизма.

– Понятно. Без фанатизма, – подтвердил Люк с каменным лицом.

– Никакого фанатизма, – строго вторила я.

– Так как ее светлость беременна двойней, после шестого месяца желательно воздерживаться, чтобы не спровоцировать преждевременных родов, – продолжал доктор, не обращая внимания на наши реплики. – Но до тех пор, естественно, при условии постоянного наблюдения, никаких противопоказаний нет. И еще раз повторю: полноценный сон, полноценное питание!

– Вот им мы сейчас и займемся, – проговорил Люк, взглянув на часы. – Благодарю, доктор. И за внимание к моей супруге, и за то, что вы взяли на себя лазарет. Это тяжело.

Доктор Кастер потер очки платком и снова надел на нос.

– Тяжело. Но у меня никогда еще не было столь важной работы, ваша светлость. И прямо сейчас я тоже собираюсь заняться ею.

– Ну, тогда не будем вам мешать, – благодушно проговорил муж, поднимаясь и помогая мне встать.

– Вы и есть моя работа, – проворчал доктор Лео, покачав головой от нашей бестолковости. – Ложитесь, господин герцог, я обязан вас осмотреть вместе с виталистом. Сейчас сюда подойдет Энтери, а мы пока измерим температуру… и давление… и возьмем кровь на анализы. И ответите мне на пару… десятков вопросов о вашем самочувствии, раз мы имеем уникальный случай восстановления конечностей и кожных покровов.

Люк мученически взглянул на меня.

– Увы, но доктор Кастер тут главный, – сказала я с глубочайшим ироничным сочувствием и приглашающе махнула рукой, указывая на койку. – Ложитесь, милорд.

Он усмехнулся, обжег меня взглядом, словно напоминая, куда и с кем он лучше бы лег, и смиренно опустился на мое место, а я пристроилась на стуле в уголочке. Терпеливо перенес все манипуляции, с удовольствием пообщался с доктором:

– Нет, сейчас эта нога вообще не болит. Да и неплохо, если честно, что старую оторвало. Она была несчастливая – знали бы вы, сколько раз я ее ломал.

Пошутил и с Энтери – тот посмеивался, сканируя моего мужа, мы с доктором улыбались.

– Ты здоров, как и вчера. Что касается слабости, то я помню, как тело отказывалось меня слушаться после того, как я освободился из горы, – сказал Люку дракон после осмотра. – Я был в анабиозе и неподвижности, это разладило взаимодействие разума и тела. И у тебя было что-то подобное?

– И у меня, – подтвердил муж, поморщившись, словно от застарелой боли. – Долго ты восстанавливался?

– Я – долго, – кивнул Энтери. – Но я был истощен. А у тебя дней через пять все должно прийти в норму. Находись больше в человеческом обличье, двигайся, чтобы разум твой вспомнил скорее и эту форму. Чем разнообразнее будут занятия, тем лучше.

– Это я могу, – хрипло сказал мой муж, и я опустила глаза, улыбаясь.

– Я счастлив, что ты вернулся, – проговорил дракон, вставая. – Удивительный случай. Ощущение, что твоя аура стала мощнее вдвое. Я плохо вижу ее, но я, увы, не Владыка: он бы сказал, что поменялось. Жаль, что с моим братом вы не увидитесь в ближайшее время. Он будет бесконечно рад, когда узнает, что ты жив.

– Он знает. Я написала вчера Ангелине и отправила письмо с огнедухом, – сказала я. Люк поднял брови. – Через огонь быстрее, – объяснила я ему. – Так что жду сегодня ответ.

– Он будет бесконечно рад, – повторил Энтери. – Ты дорог ему.

– И он мне тоже, – серьезно ответил мой муж.

Люк улетел после обеда, и я еле заставила себя его отпустить, а он еле заставил себя отойти к окну – так нам хотелось просто свалиться на постель и лежать, обнимаясь и греясь, целую вечность.

Я начала скучать, еще когда серебристый змей не успел скрыться из поля зрения; повздыхала и пошла звонить Леймину, чтобы распорядился выделить мне охрану для поездки на форты.

Телефон лежал на туалетном столике, и я, приложив трубку к уху, бросила в зеркало взгляд. И замерла, вдруг увидев в нем какое-то иное помещение, похожее на кабинет, и двух туманных змей, с любопытством взирающих на меня. Тех самых, из ночной галлюцинации в лазарете.

– Морковь ешшшь? – сварливо напомнила одна из них.

– Нет, – заторможенно ответила я и, протянув руку, недоверчиво ощупала зеркальную поверхность.

– А надоссс! – Змея укоризненно потрясла хвостом. – Бледнаяссс какаясс!

– Да, ваша светлость? – продребезжал в трубке Леймин.

Я касалась зеркала – а на меня смотрело мое отражение со слегка безумными глазами.

– Госпожа герцогиня? – встревоженно повторил старый безопасник. – Все в порядке?

– Все в порядке, – ответила я медленно. – Да, все в порядке…

Галлюцинации оказались на диво устойчивыми.

Я помотала головой и, отвернувшись от зеркала, объяснила Жаку, что мне требуется. Видения видениями, но с ними я разберусь позже. Сейчас мне срочно нужно было заняться делом – потому что ждать даже до вечера казалось невыносимым. И не хотелось думать, что вскоре Люк улетит надолго – и не вернется, пока не выиграет войну.

Проиграть он не мог. Только не сейчас, когда он выиграл у само́й смерти.

Люк Дармоншир

Стоило его светлости подняться повыше, к сияющим воздушным рекам, стремящимся вокруг Туры, и проскользить сквозь одну такую вверх-вниз, с удовольствием ощущая, как жестко покалывает тело родная стихия, как заклубился рядом ветер и соткался из его клубов гигантский змеедух. Полетел рядом, уплотняясь. Тот самый, который теперь надолго был привязан к Люку и иногда красовался на руке в виде браслета.

«Вижу, ты набираешшшься сссил», – прошумел он, с легкостью по спирали обгоняя герцога и снова уходя назад.

«Набираюсь, – согласился его светлость, с азартом прибавляя хода, но не забывая поглядывать вниз – а то, увлекшись, и до Йеллоувиня долететь можно. – И у меня возникают вопросы».

Дух насмешливо зашипел, тоже ускоряясь, и некоторое время они играли в догонялки в лазури среди перьевых облаков, пока Люк не нырнул под него и не выскользнул перед клювом, заставляя остановиться. Они зависли друг напротив друга.

«Почему ты спас меня?»

«Ты мнессс нравишшшься», – с ехидством ответил стихий-ник, обтекая хвостатого герцога по дуге и снова устремляясь вперед.

Люк раздраженно зашипел. Что на твердой земле, что в воздухе – создания Инлия, двуногие ли или состоящие из ветра, не могли не хитрить и не уклоняться от ответов.

Он снова догнал огромного помощника, полетел почти вплотную.

«Вы знали, что у меня двое сыновей? Зачем вам был нужен один из них?»

Дух слегка затормозил, глядя на него как на идиота.

«Нам нессс нужшшшен был твой сссын. Мы узнавалиссс, нужшшен ли нам тыссс».

«И что?» – действительно ощущая себя идиотом, поинтересовался Люк.

«Тыссс правильно ответилссс, – прошипел змеедух, глядя на него сияющими глазами. – Тот, кто ссспосссобен отказатьссся от сссвоей кровиссс, нессс зассслуживаетссс помощиссс. Мы иссспытывалиссс тебяссс».

«Для чего? – простонал Люк ему вслед: от жгучего любопытства хотелось нырнуть вниз и побиться клювом о матушку-Туру, потому что даже такие издевательские в своей скудости ответы вызывали сотни новых вопросов. Но воздушник снова улизнул вперед, и герцог, шипяще выругавшись, вытянулся стрелой и понесся за ним. Догнал, обогнал, зло зашипел в полупрозрачную морду, растопырив воротник, изогнувшись крюком: – Что значит „он последний из рода Инлия“? Чей я сын?»

«Сссвоего отца», – ответил змеедух невозмутимо, и только по телу прокатилась волна из перьев-ветерков, показывая, как ему весело.

Люк взвыл.

«Ну объясни ты хоть что-нибудь!»

Дух сочувственно и слегка насмешливо смотрел на него.

«Ты всссе узнаешшшь в сссвое времясссс», – прошумел он.

«Я хочу сейчас! – рявкнул его светлость. – Я готов заплатить!»

«Чемссс? – поинтересовался змеедух язвительно. – Твояссс жизньссс и так принадлежитссс нам. Дваждыссс».

Люк от досады крутанулся кольцом, метнулся туда-сюда. Дух с любопытством наблюдал за ним.

«Хорошо, – уже спокойно проговорил его светлость. – Но скажи хотя бы, почему ты не хочешь сказать?»

Воздушник захохотал, засвистел веселым ураганом.

«Ссслишком хитры выссс, белые», – прогудел он, давясь от смеха.

«Кто бы говорил», – мрачно прошипел Люк, раздраженно потирая хвостом шею под перьями и стегая себя им по бокам.

«И чтобы не былоссс исссскушения нассс перехитрить, я тебе ничего не ссскажу, – продолжил дух. – Ты всссе узнаешь, змеенышшш, который ссслишшшком любит сссвободу. Учись терпеть».

«Да сколько можно терпеть?» – возмутился герцог, но собеседник снова уже был далеко. Внизу простирались пустоши, леса и холмы графства Не́стингер, и Люк решил пока отложить вопросы: потом обдумает и туманные ответы, и как добыть информацию, не обращаясь к духам. А сейчас нужно было заняться тем, ради чего он оторвался от Марины, – изучить позиции врага.

Для начала его светлость облетел все графство, лежащее на половине пути между Лаунвайтом и Дармонширом, отмечая, в каких городках есть скопление иномирян и насекомых, а в конце завис недалеко от замка Нестингер, скрытый невидимостью и избегая кружащих раньяров. Змеедух ему не мешал, но герцог краем глаза замечал его клубящееся тело рядом и иногда ощущал касание ветра.

С востока на запад, на пару десятков километров к морю, простирался лагерь, как настоящий муравейник, поглотивший несколько крошечных городков, расположенных недалеко от бывшей вотчины графа Нестингера. На центральной площади каждого Люк видел виселицы и пропитанные кровью кресты для экзекуций – к таким же привязывали серениток в ангаре, в котором держали Берни и других пленных. Сейчас ни повешенных, ни наказанных не наблюдалось.

По улицам, заваленным мусором и нечистотами, сновали иномиряне, тренировались под окрики командиров, сидели у костров в зеленых дворах, по-хозяйски заходили внутрь маленьких домиков. Почти все – одетые в туринскую одежду поверх своих туник или инляндскую военную форму; у многих Люк заметил туринское оружие. Местных жителей почти не было видно, лишь несколько раз взгляд Дармоншира падал на дряхлых стариков, ковыляющих по улицам или вяло копошащихся в огородах. На них не обращали внимания.

У въезда в один из городков, прямо на трассе выстроились туринские артиллерийские орудия и танки. Немного, штук тридцать самых разномастных, но явно приехавших сюда своим ходом – никакой раньяр их бы не поднял. За ними ухаживали – рядом и в кабинах виднелись люди; значит, нашлись те, кто показал, как ими управлять. Их охраняли – вокруг тучей кружили раньяры. Одно из орудий разворачивали – то ли для тренировки, то ли для пристрелки, – и рядом лежал ящик со снарядами.

Захотелось прямо сейчас ударить по пушкам вихрями. Или стащить хотя бы несколько на форты под носом врага.

«У меня другая задача, – напомнил себе змей с сожалением. – Рано. Не нужно сейчас привлекать к себе внимание».

Между городками и холмами на бывших пшеничных полях разместили загоны для инсектоидов, сколоченные из древесных стволов и разделенные широкими тропками. От верещания охонгов и гула раньяров закладывало уши даже на высоте, и ветер поднимал вверх удушливый запах муравьиной кислоты. У одного из загонов Люк увидел несколько искореженных трупов на тачке: судя по разномастной одежде, это были иномиряне, и их тела деловито перебрасывали через ограду возбужденно повизгивающим охонгам. То ли наткнулись на мину, то ли пытались сами освоить гранатомет.

То, что трупы и своих, и чужих скармливают инсектоидам, Дармоншир уже знал из допросов пленных, как и то, что насытившаяся один раз тварь может долгое время обходиться без пищи и при этом не нападать на своего всадника. Если тот соблюдает технику безопасности, конечно. Но герцога больше интересовало количество живой силы. Тха-охонгов оказалось не больше сотни – видно было, что иномиряне поиздержались, потому что при нападении на Дармоншир гигантов было более трех сотен. Но это не сильно утешало: они и в одиночку представляли огромную опасность.

Зато мелких охонгов и раньяров было очень много – видимо, в основном именно их подтягивали от столицы. Люк решил посчитать тех, которые находились в загонах, хотя понимал, что цифры будут очень приблизительными и в Нестингер может еще подойти подкрепление.

Отлетев почти к морю, туда, где у шоссе, соединяющего столицу и его герцогство, начинался лагерь, Люк стал медленно планировать между городками и холмами к замку, занудно складывая полученные цифры в уме и то и дело отвлекаясь на то, что ему очень не понравилось. В лесах по границе графства в сторону Дармоншира стучали топоры, звучали бензопилы. Он, все же оторвавшись от подсчета, подлетел поближе и разглядел полосы вырубок, недавно выкопанные канавы и огромное количество людей с лопатами, ломами, тачками, снующих вдоль них.

На миг Люк даже восхитился командующим врагов. Ренх-сат. Умный, быстро обучающийся и хладнокровный – так быстро оправиться после разгрома и неудачи у замка Вейн, не испугаться, просчитать действия дармонширцев, сделать единственно верные выводы… и теперь в лесах начиналось строительство пусть неумелых, но вполне способных задержать наступление дармонширцев укреплений. Они выглядели скопированными с засек у фортов: поваленные деревья, насыпи, рвы. Их пока было немного, они казались бессистемными и не были сейчас опасны, но это вопрос времени.

«Вот куда делись местные, – мрачно подумал его светлость, лавируя между раньярами и наблюдая за строителями. Трудились здесь и женщины, и мужчины, и подростки, и военнопленные под присмотром иномирян на охонгах, и сами иномиряне. Их было больше всего. – Еще пара-тройка недель, и мы вполне можем завязнуть тут. Даже если выступим сегодня, до Нестингера армия дойдет в лучшем случае как раз через две недели».

Умный враг. Который не может не понимать, что против змея ему не выстоять со всеми укреплениями, – значит, Люку нужно готовиться к сюрпризам. Личный враг – потому что хотел забрать Берни, потому что решил, что ему позволено тронуть Марину.

Его светлость зашипел, агрессивно оглянувшись туда, где стоял замок, вокруг которого роились раньяры. Там ли Ренх-сат? И не проще ли сейчас уничтожить противника, покусившегося на его землю и его женщину?

«Оссстынь, змеенышшш, – прошелестел стихийный дух, легко омыв его потоком воздуха. – Ты еще неуссстойчив, ссссследи за этимсссс».

Люк помотал башкой, успокаиваясь, и полетел вдоль полос вырубок, мысленно запоминая, где они находятся, – хотя вернее было бы иметь карту, карандаш и лапы, способные это все удержать, – а затем вернулся к подсчету инсектоидов.

Охонгов оказалось около двух тысяч, на треть меньше, чем атаковавших Дармоншир, и сотни три еще патрулировали улицы и окрестные леса. А вот раньяров в загонах было около сотни, большая часть кружила в воздухе, и сосчитать их не представлялось возможным. Много, очень много. Форты почти две недели назад атаковало около пяти сотен, и сейчас их было точно не меньше.

Долетев до противоположного края лагеря и запомнив цифры, Люк вернулся к замку, который стоял чуть в отдалении от города на склоне холма. Прелестному, белоснежному, очень нарядному, с единственной башней, увенчанной лазурной острой крышей и шпилем, с балконом, с окнами-витражами. Дармоншир смутно помнил и графа с женой: они присутствовали на Серебряном балу, – и их старшую дочь, и знал, что вся семья Нестингера была убита при захвате графства.

У замка на бывшем зеленом газоне с редкими выжившими розами тоже стояло несколько орудий, с которыми возились люди. Во дворе горели костры, на них кипели котлы, тянуло жареным мясом; несколько женщин в нездешних одеждах, с повязками на волосах, развешивали белье. Если наемники у костров громко говорили, хохотали, то женщины были тихи и молчаливы. Люк послушал разговоры, ничего не понял и уже собрался улетать, поднявшись к башне, когда вдалеке грохотнуло.

Он дернулся, выругался по-змеиному. Раньяры суматошно прыснули в стороны, громко захохотали снизу наемники, вскакивая и показывая на что-то далекое пальцами.

Люк тоже смотрел на дымную полосу, уходящую к морю: все-таки на замеченных ранее орудиях велась пристрелка, и стоило попытаться их уничтожить, раз он все задачи уже выполнил. Отлетел выше, оглянулся на замок и замер.

На балкон башни вышел генерал Ренх-сат в сопровождении нескольких наемников – Люк видел его в амбаре при спасении Берни, его же рассматривал на редких фотографиях разведчиков. Широкий, с выбритой паутиной на голове, с бородой, заплетенной на конце в короткую косу, в простой рубахе и холщовых штанах, он с мрачным удовлетворением разглядывал след от ракеты. Ему что-то почтительно и возбужденно говорили – он кивал, не поворачивая головы, и смотрел чуть ниже того места, где завис Люк.

Его светлость зашипел, встопорщил воротник и медленно снял невидимость.

Генерал перевел взгляд выше – и противники на пару ударов сердца застыли, глядя глаза в глаза. А потом змей с шипением рванул к башне. Он, обратившись в воздушный поток, врезался в нее ураганным тараном через несколько секунд после того, как Ренх-сат с неожиданной для человека такой комплекции скоростью метнулся внутрь, успев снести в проем и кого-то из соратников. Башня дрогнула, затряслась; заскрипела лазурная острая крыша, ломаясь со скрежетом, с треском старых стропил, как вершина тонкого карандаша, – полетела вниз, рассыпаясь, и с жестяным оглушительным грохотом врезалась в землю у газона с орудиями.

Словно по неслышимой команде понеслись в эту сторону десятки раньяров, наемники снизу закричали, принялись палить в воздух.

Люк, вернув невидимость, взмыл выше, заглянул в башню через сломанную крышу. В ней было пусто – только уходила вниз засыпанная камнем винтовая лестница, – и он, досадливо выругавшись на себя, понесся прочь.

Но по пути завернул-таки к орудиям, поднырнул под стайку раньяров, расшвыряв их, и, пока они возвращались, с минуту увлеченно опрокидывал танки и артиллерию колесами и гусеницами вверх.

Когда Люк летел обратно, злой, возбужденный и сердитый на себя, в голове почему-то звучал голос Луциуса Инландера: «Побольше самоконтроля, Лукас».

«Я всегда буду вести себя в этом теле как подросток?» – сдавленно прошипел герцог в сторону воздушного духа, неотступно следовавшего за ним.

«Нетссс, – усмехнулся змеедух. – Есссли бы ты инициировалсссся вовремя, то обе ипосссстассси взрослели бы равномерно. Еще летссс дессссять – и ты исссправишшшься. А до этогоссс за тобой будетссс очень весссело наблюдать».

Люк фыркнул непечатное и полетел быстрее. Ему очень хотелось увидеть Марину. И не только увидеть. Но прежде нужно было поохотиться в море и передать Майлзу все, что он рассмотрел и узнал.

В этот раз оборот прошел менее болезненно – Люк был сыт и почти не зол, и его лишь немного пошатало по пути к форту. Майлз выслушал герцога и сдержанно попросил подождать около часа, чтобы собрать командиров фортов и старших офицеров. Его светлость на совещании еще раз повторил свой рассказ, нарисовал на карте линии будущих укреплений иномирян, расположение загонов. Делиться своим идиотским поступком не стал – вряд ли кто-то мог обругать его сильнее, чем он сам.

Смерть генерала иномирян не помогла бы закончить войну, и на его место пришел бы другой. И если повадки Ренх-сата уже были понятны: например, он только в крайнем случае предпочтет отступление бою, – то новый человек внес бы в планирование большую долю неопределенности.

Но уж если решил убивать, то нужно было убивать, а не заниматься подростковой показухой. В том, что Ренх-сат убил бы противника, не медля, Люк не сомневался.

После рассказа герцога слушали доклады разведчиков, а его светлость злился, тосковал, курил и хотел к Марине. Как будто до сих пор был змеем с ветром вместо мозга в голове.

– Я, признаться, не планировал выступать, пока не решена судьба Угорского котла в Рудлоге у нашей юго-восточной границы, – поднялся из-за стола полковник Майлз. – Потому что, если рудложцы уступят, мы не успеем вернуться и закрыть герцогство с юго-запада. Но, по последним сведениям, быстро бои там не завершатся, а мы не можем позволить Ренх-сату накопить больше сил и окопаться. Наши подразделения готовы к наступлению. Предлагаю выступать завтра, господа. Нужно бить врага, пока он слаб. Ваша светлость?

– Я согласен, – сказал Люк. Махнул подтверждающе рукой, не справился с координацией, больно ударился пальцами о столешницу. Майлз внимательно посмотрел на него.

– Что врачи говорят о восстановлении, ваша светлость?

– Нужно еще дней пять, – проворчал Дармоншир, кривясь и затягиваясь. – Но я прекрасно себя ощущаю, командующий.

– Вижу, – сухо проговорил полковник. – Ваша светлость, три ближайших дня вы нам точно не понадобитесь: поблизости нет иномирян, а если будет нападение, с отдельным отрядом мы справимся сами. Как командующий я приказываю вам отдыхать. Догоните нас через три дня, а уж окончательно восстановитесь в пути.

– Так точно, – сокрушенно сказал Люк, потирая ноющие пальцы. – Есть отдыхать, полковник.

Когда совещание закончилось, он позвонил Марине.

– Ты уже вернулась в Вейн? – спросил он нетерпеливо, докуривая на плацу сигарету и примеряясь к светлому еще небу – вот сейчас как взлетит, как понесется к жене!

– Нет, – рассмеялась она. – Я недавно только приехала из замка. Позвонили из центра размещения – у них массово начали болеть гриппом, просили лекарств и персонал, пришлось решать. Так что я только-только закончила в Восьмом форте и выехала обратно.

– То есть ты сейчас едешь…

– …мимо Седьмого, – закончила Марина. – А ты где?

Люк поспешно сунул трубку в карман, выбросил сигарету и взмыл в воздух. А через пару минут опустился на дороге перед двумя бронированными машинами охраны, в первой из которых виднелась светлая голова его жены.

Марина смотрела на него с заднего сидения сквозь стекло и смеялась, хохотала, запрокидывая голову. Люк, шатаясь, добрел до автомобиля – навстречу ему поднялись сидящий рядом с женой Энтери и Берни с переднего сидения, улыбнулись понимающе и направились ко второй машине. Люк забрался к Марине, прижался к ней, обхватил, обнял, чуть ли не трясясь от возбуждения.

Автомобиль тронулся. Водитель, один из людей Леймина, смотрел прямо перед собой. Марина беззвучно хихикала и вздыхала, Люк целовал ее в шею – у него кружилась голова, ему было нетерпеливо и жарко.

– У вас закрывается салон? – просипел он шоферу.

Тот, не оглядываясь, нажал кнопку, и с шелестом поднялось вверх темное стекло. Заиграла музыка. Люк сунул руки Марине под блузку и застонал, поспешно расстегивая белье.

– Сумасшедший, – шепнула она, отстраняясь. Потянула с себя блузку, выгнулась, приглашая целовать.

– Какой есть, детка, – хрипло и торопливо ответил он, вжимаясь в ее грудь губами. – Какой есть…

– Лорд Макс! Лорд Макс! Проснитесь!

Злые всхлипывания. Искаженное лицо профессора Тротта: оно расплывается, и отдельные черты выхватываются вспышками. Запрокинутая голова, вены, выступившие на висках и шее, закатившиеся глаза, зубы, стиснутые в оскале.

Девичьи руки, схватив инляндца за плечи, трясут его. Хватают нож, с силой втискивают тупой стороной меж зубов, разжимают под испуганное бормотание принцессы.

– Лорд…

– Матюха!

Матвей Ситников открыл глаза – над его койкой склонялся Димка Поляна. Спросонья в полумраке каюты выражения лица было не разобрать, но тычок в бок ощущался до сих пор. Что-то пронзительно верещало поблизости, и Матвей поморщился, потер лицо – голова была тяжелой, гулкой.

– У тебя будильник уже разрывается. На пересменку скоро, я тебя трясу-трясу, а ты не просыпаешься, – проговорил Димка. – Позавтракать не успеешь!

Матвей огляделся. Посмотрел на часы: девять утра. В каюте подземного бункера, где стояли трехуровневые кровати для вынужденных жильцов, никого, кроме них, не было: Матвея по приказу Тандаджи никогда не ставили на ночные и ранние дежурства, а соседи сегодня ушли в ночь.

– Попить дай, – хрипло попросил Ситников. Голова все так же болела, и ему безумно захотелось наверх, на свежий воздух: хотя система вентиляции и увлажнения здесь работала безупречно и тихо, стены и потолок давили, не давали дышать. Он сел, обхватил голову руками, застонал беззвучно. Снилось ему многое, но из-за Димкиной побудки он помнил только последние мгновения.

А еще он четко знал, что Четери до Алины и профессора Тротта еще не добрался. Неделя прошла с момента, когда дракон улетел к порталу, и вот – ни слуху ни духу.

Правда, он сказал ждать две недели.

– И что дальше? – пробормотал Матвей невесело.

Что дальше? Говорить Александру Даниловичу, что помощи не будет и Алине с лордом Троттом придется выбираться самим? Сообщать Светке, что муж, скорее всего, погиб?

– О чем думаешь? – Димка сунул в руку стакан, и Ситников осушил его махом, посмотрел на друга, молча покачал головой. – Понятно, – вздохнул Поляна. – Я скоро лопну от любопытства.

– Я бы тоже лопнул, – согласился Ситников, поднимаясь и морщась. Привычное чувство беспомощности сдавливало грудь, и он помотал головой, вызвав новый приступ боли, зажмурился сильнее. Матвей долго – с начала снов про Алину – привыкал к тому, что, какие бы беды с ней и Троттом ни творились, помочь он не в состоянии. И никак привыкнуть не мог, и просыпался, полный злости и бессилия.

Снова мотнул головой, останавливая невеселые мысли, потянулся, звучно пошлепав себя ладонями по голому животу, зевнул с подвываниями и направился к выходу – в коридоре была дверь в общий на несколько кают туалет и умывальную.

– Пойдем покурим, Димыч. И больше не буди меня, ладно? Это очень важно.

– Понятно, – буркнул Поляна тоскливо, направляясь следом. – Все интересное мимо меня.

– Как твои? Не собрались в столицу? – спросил Матвей наверху, когда они уселись за стол, выделенный строгой Дорофеей Ивановной для курящих. Во дворе вовсю уже занималось солнечное весеннее утро, и от запахов свежей травы, от кудахтанья кур, блеянья коз и звонких голосов дочерей Катерины Симоновой, которые просили у мамы вывести их наружу погулять, на душе полегчало.

– Пока сидят в Менске, – откликнулся Димка, наблюдая за семейной сценой. – Говорят, иномиряне еще далеко, может, и не дойдут до них.

– Смотри, – осторожно пробасил Матвей. – У нас же квартира Светкиных родителей пустая. До конца войны точно. Есть куда поселить. Они не откажут.

– Да я и на жалованье свое теперь могу снять квартиру, – отмахнулся Дмитро. – Не хотят съезжать. Там свой дом, хозяйство, корова… сам понимаешь.

– Понимаю, – вздохнул Ситников, у которого мать оставила такое же хозяйство: что продала, что отдала. – Ну, мы всегда успеем их вывести.

– Угу, – пробормотал Поляна. – А ты заметил, что Катерина Степановна никогда не выходит за пределы хутора, Матюх?

Смена темы была столь неожиданной, что Ситников закашлялся дымом и тоже поглядел на герцогиню с детьми. Она терпеливо что-то объясняла капризничающим девочкам, те перекрикивали ее, и лицо Симоновой было уставшим.

– Любишь ты чужие тайны, Димыч, – покачал Матвей головой. Посмотрел на наручные часы, спохватился: – Так, пошел я завтракать, а то и правда не успею. Ты со мной?

– Не, я уже наелся. – Поляна поднялся из-за стола, затушил сигарету. – Я тоже пойду.

– Куда? – весело поинтересовался Ситников, уже догадываясь.

– Нянькой поработаю, – объяснил друг и направился к ее светлости Симоновой.

Матвей понаблюдал, как он с напускной уверенностью подходит к герцогине, здоровается, что-то говорит ей. Руки друг сжимал за спиной, и только по ним было видно, что он волнуется.

Катерина Степановна слушала, вежливо, но без отторжения, улыбаясь, с сомнением поглядывала на детей, на Димку. Она выглядела старше него лет на десять, хотя они – Дмитро Матвею все уши прожужжал об этом – были ровесниками. Девочки, одетые в простые платьица и босоножки, то прыгали, требуя отпустить так громко, что и Матвею было слышно, то, видимо, вспоминали, что они воспитанные леди, и вставали чинно, тихо. Но хватало их ненадолго.

Симонова колебалась, Димка был очарователен – это он умел – и без навязчивости настойчив, хотя как-то сам признавался Матвею, что понятия не имеет, как вести себя с детьми. И в момент, когда Ситникову показалось, что вот-вот – и герцогиня согласится, появилась Дорофея Ивановна.

– Я сама погуляю с девочками, – сказала она не терпящим возражений тоном и, сощурившись, неодобрительно взглянула на Димку. Голос ее был скрипучим, едким. – Не видела, чтобы вы тренировали боевые заклинания, молодой человек. Крайне рекомендую вам любую свободную минуту посвящать именно этому. Не заставляйте меня думать, что вам больше пошло бы вскапывание огорода.

У Поляны покраснели уши.

– Дмитро предложил помощь, которая была очень кстати, – примирительно проговорила Симонова.

– Знаю я, что ему было бы кстати, – отрезала хозяйка и тут же заговорила ласково, тепло: – Вы отдохните, милая, а я погуляю с детками, до пастбища сходим, да, девочки?

– Да, да! – запрыгали наследницы крупнейшего герцогства Рудлога.

– Вот и хорошо, – умильно сказала Дорофея Ивановна и, взяв их за руки, скользнула по Дмитро нехорошим взглядом. Тот хмыкнул, вытянулся по стойке смирно – и хозяйка, сощурившись еще больше, увела детей.

Ушел и Матвей, иначе точно остался бы без завтрака. По пути он прихватил лист бумаги и ручку и, поспешно закидывая в рот огромный кусок омлета, записывал то, что помнил.

«Лорд Макс, лорд Макс, проснитесь!..»

Восемнадцатое апреля по времени Туры, Нижний мир

Максимилиан Тротт

– Лорд Макс!

Сначала вернулся слух, и голос Богуславской резанул по ушам, как звук электропилы.

Затем – ощущения.

Сердце казалось ледяной дырой. Жутко ныла челюсть. Мышцы тела еще подергивались и болели так, как не бывало после самой жесткой тренировки с Четери.

– Ну откройте же глаза. Я вижу… надеюсь, что вам лучше…

Это уже шепотом и очень близко. Горячая ладонь гладила его по груди над сердцем, по плечам, по щеке – Макс лежал головой набок, и эти движения стирали боль, согревали.

– Постарайтесь открыть… только осторожно. Я сейчас накину вам на глаза что-нибудь… сейчас.

На лицо легла ткань.

– Я читала, что после приступа эпилепсии нужно приглушить свет, – говорила Алина тихо, – и избегать резких звуков и запахов. Простите, я не должна была кричать, но я так испугалась!

Теперь она гладила его по волосам – осторожно, боязливо, очень нежно. Тротт пошевелился, открыл глаза – и тут же зажмурился. Даже из-под ткани свет ударил по мозгу так, будто в лицо направили прожектор, – хотя они ночевали в стволе огромного папоротника, рассеченного молнией, тут и утром должен был царить полумрак.

Когда наконец свет перестал доставлять страдание, Макс слабыми пальцами сдернул ткань с лица. Алина сидела рядом с ним на коленях и жалко улыбалась, кусая губы. Он поднял руку, погладил ее по щеке. Глаза принцессы были сухими.

– Вы не плачете, – прокаркал он. Горло было сведенным, как при долгом крике на морозе.

– Как видите. – Алина устало потерла свободной рукой глаза, и на лице ее осталась кровь.

– Откуда? – сипло спросил Тротт. Пошевелился.

Она с неловкостью показала ладонь. Глубокий порез до середины.

– Не успела еще залечить. Разжимала вам зубы ножом. Я читала, что нужно это сделать. Но на практике оказалось очень трудно. Это, – голос ее дрогнул, – это ведь эпилепсия, да?

Макс не ответил, повернулся на спину, глядя в небо – туда, где папоротник расходился двумя расщепленными половинками.

– Возможно, – сказал он наконец. – Как это выглядело?

– Я проснулась оттого, что вас начало трясти. – Принцесса приложила ладонь к рассеченной ладони, сосредоточилась. Тротт искоса наблюдал за ней: тело его постепенно отходило от боли, ледяная яма на месте сердца уже не беспокоила. – Мелкие подергивания, выгибание дугой, глаза открыты, но радужек не видно, проступившая сетка вен. Очень страшно было. – Она отняла ладонь, посмотрела на уже целую кожу и вдруг судорожно вздохнула. – Очень страшно, – повторила она, обхватив себя руками за плечи. Рвано вздохнула. – Это из-за Жреца?

От Алины, все усиливаясь, пошел знакомый жар, и Тротт вытянулся, сжимая кулаки, закрывая глаза.

Тьма внутри откликалась ее пламени, усиливалась, наполняя Макса силой. Тело оживало, боль и слабость уходили, утекали; наливались мощью крылья, и полыхающий огонь рядом вызывал такое желание вжаться, взять больше – все, что может дать, – что Макс застонал, поворачиваясь на живот и касаясь щекой прохладного сочленения ствола.

Плеча его снова коснулась обжигающая ладонь, и он дернулся. А в следующий момент принцесса легла сверху, обхватила руками, крыльями – как могла, неловко, застенчиво, – и по телу словно прошла горячая волна. Тротт мгновенно заледенел от взметнувшейся своей стихии, а затем согрелся, и голова очистилась, стала ясной, и мышцы перестали болеть.

Можно было вставать, но Макс остался лежать, глядя в древесный рисунок изнанки ствола и чувствуя жаркое девичье тело сверху. Еще немного. Еще немного позволить себе близости.

– Это все из-за меня, – прошептала она горько ему в шею. Тротт вздохнул пересохшими губами.

– Нет. Вы, наоборот, помогли мне.

– Видеть, как вас ломает, страшнее, чем стать вашей женой, лорд Макс. – Принцесса едва заметно пошевелилась, обхватила его сильнее, осторожно коснулась губами кожи, и Тротт усмехнулся, прямо-таки ощущая, как она набирается смелости.

– Уж надеюсь, ваше высочество.

– Леди Тротт, – сказала Алина упрямо. Поерзала на нем, засопела. Он лежал смирно, не шевелясь, прикрыв глаза и ощущая все ее движения. – Вы специально так легли, да?

Он засмеялся.

– Не хотите повернуться? – упорствовала принцесса.

– Хочу, – сказал он честно, и она ожидаемо испуганно замолчала. – Но нам нужно идти. Мы и так сделали слишком большой круг. Если бы не он, мы давно бы уже вышли к порталам.

Алина сползла с него, села, и Макс с осторожностью поднялся. Тело слушалось так, будто и не было приступа.

– Даже если вышли бы, – сказала она грустно, – то как бы мы пробились к ним? Мы до сих пор не знаем, как пройти сквозь всех этих людей и чудовищ.

– Пройдем, – ответил он с уверенностью, которую не ощущал сам. – Еще несколько дней есть, я найду способ.

«Если только не свалюсь с приступом в самый неподходящий момент», – подумал Тротт, морщась.

– А если вы по пути снова упадете с приступом? – повторила его мысли принцесса, с отчаянием глядя на него. Она была слегка чумазой: накануне опять не встретилось ни одного родника, и путники пили уже опостылевший папоротниковый сок.

– Тогда повернете меня набок и, богов ради, не пытайтесь больше разжимать зубы, это антинаучно и бесполезно. – Макс открыл сумку.

– Вы же понимаете, о чем я, – сказала она тихо. – Не делайте вид, что не понимаете. Если вы упадете во время боя? Или прямо перед лорхом?

– Лорх, безусловно, обрадуется, – пробурчал Тротт, доставая из сумки холстину. Расстелил ее перед собой и выложил поверх собранные вчера по пути сладковатые сердцевинки папоротниковых побегов и мешочек с сухарями.

– Профессор! – грозно проговорила пятая Рудлог. Он нехотя поднял на нее глаза, встал. Принцесса сердито и часто моргала.

– Я не знаю, как вас утешить, – признался он тяжело. – Вы правы, я сейчас не самый надежный защитник. Имеете право бояться.

– Да при чем тут я! – крикнула она зло, вскакивая, и тут же спохватилась, огляделась, словно могла видеть сквозь ствол. Они помолчали, прислушиваясь – вокруг было тихо, только ветер, усиливаясь, гудел в расщелине ствола и половинки дрожали метрах в полутора над их головами. – При чем тут я? – повторила Алина шепотом, сжимая кулаки. – Боги, неужели вы не понимаете, что я не хочу, не могу думать, что вы умрете? Вы, невозможный, упрямый, невыносимый человек!

Она еще что-то кричала ему шепотом, а Макс смотрел на нее – разозленную, раскрасневшуюся, с дрожащими губами, с опаской, надеждой, вызовом в глазах, – и чувствовал, как накрывает его, и приказывал себе оставаться на месте. Потому что стоило позволить себе даже качнуться к ней – и он бы подхватил ее, и вжал бы в стенку ствола, и смял бы губы, и целовал до тех пор, пока она не забыла бы и про страх, и про возможную боль, и про долг, и хотела бы только его, а не его спасения и выживания.

«Маленькая девочка, – напомнил он себе. С каждым разом это давалось все труднее. – Принцесса. Дочь Михея».

– Вам всего-то нужно… ну вы же можете сделать это приятно! – в отчаянии шипела Алина. – Я ведь знаю… помню… мне было приятно, когда я не боялась. Да черт с ним, пусть оно будет неприятно! Лишь бы вы жили!

– Вы знаете слово «черт»? – сипло, с должной долей иронии поинтересовался инляндец и все-таки сумел отвернуться, отошел подальше, поднося ко рту флягу – чтобы хоть чем-то занять руки и промочить сухое горло.

Алина не ответила. И молчала так долго, что он повернулся обратно. Принцесса смотрела на него с болью.

– Как вы можете высмеивать мой страх за вас? – сказала она устало. – Вы, человек, с которым мы столько пережили? Ближе которого у меня никогда никого не было?

Макс не посмел иронизировать и над этим.

– Простите, Алина, – ответил он тяжело, прикрепляя на пояс флягу.

– Мы с вами так похожи, – продолжила она печально и нежно. – Правда же? Оба невыносимые упрямцы.

Макс усмехнулся. Заставил себя подойти к ней, протянул руку – и пятая Рудлог неуверенно вложила в его ладонь свои пальцы, послушно приблизилась, позволила обнять и чуть отстранилась, чтобы видеть его.

– Простите, – повторил он, глядя на ее мягкие губы, внимательные грустные глаза и трепещущие от достающего даже сюда ветра вихры светлых волос. – У меня тоже не было никого… никогда так не было…

Она первой отвела взгляд. Вздохнула, прижимаясь щекой к его груди.

– Разве ради этого вы не хотите выжить? – спросила вдруг совсем по-взрослому, словно разом перемахнула лет через двадцать.

– Хочу, – проговорил Макс, чувствуя, как тепло, мягко, непривычно расслабленно становится на душе. – Но еще больше я хочу сберечь вас, Алина.

Она вскинулась и только хотела что-то сказать, как слух его уловил в шуме ветра изменения. И Макс закрыл ей рот ладонью и неслышно, почти одними губами предупредил:

– Тс-с-с. Мы не одни. И ветер в их сторону. Могут учуять.

Алина с ужасом подняла голову, наконец-то заметив, как усилился ветер.

– Не успеем улететь? – прошептала она.

Макс покачал головой и замер, прислушиваясь.

Человеческие голоса и верещание инсектоидов стали слышны сквозь вой и свист ветра через несколько секунд. Алина испуганно прижималась к стенке ствола, почти не дыша; Макс, стоя посреди, смотрел в сторону, откуда приближались враги. И слушал.

Он потом подумает, что опять расслабился и позволил себе потерять бдительность. Не сейчас.

Верещание стало громче, один из инсектоидов взвизгнул поблизости.

– Если начнется, – проговорил Тротт едва слышно, – вы бросаете меня и улетаете. Поднимаетесь как можно выше, чтобы избежать стрел; раньяров я не слышу, но все равно смотрите по сторонам. А затем летите вперед, чтобы восходящее солнце оставалось слева. Вам нужен такой же папоротник, как тот, в котором мы прятались от охонгов перед землями дар-тени. Помните? Винтовой, с запахом лаврового листа и алоэ – я видел такой шагах в двухстах отсюда, когда осматривал вечером окрестности. Спрячетесь в нем.

Она не стала спорить, лишь задышала тяжело и кивнула.

Визг раздавался теперь, казалось, со всех сторон, как и окрики наемников. Ветер доносил лишь обрывки, но Макс успел разобрать некоторые фразы:

– Падаль учуяли, что ли?

– Или самка тут пробегала?

– Да иди ты смирно, тварь!

Глаза Алины были огромными, сама она казалась бледной как полотно. Он слушал, поворачиваясь на пятках вслед за проходящими мимо; ветер усиливался, охонги начинали беситься….

– Да что с ними? Ведут себя так, будто… – услышал Макс, выругался, призывая Дезеиды, и тут тонкий ствол с нескольких сторон взрезали острые лапы-лезвия. Алинка взвизгнула, отскочила к Тротту.

– Прочь! – рявкнул он, и она взмыла вверх, мгновенно скрывшись из виду. В следующее мгновение Тротт ударил крыльями по воздуху и вылетел из расщелины ствола.

В глаза било солнце, от ураганного ветра на миг загудело в голове. Макс повернулся, накрывая себя щитом, мазнул взглядом по противникам – не меньше двух десятков охонгов со всадниками, которые пришли в себя и с руганью щелкали арбалетами, заряжая их, – и по Алине: принцесса мгновенно поднялась очень высоко, и теперь ее крылатая фигурка скрывалась далеко над деревьями. За ней тем не менее рвануло пятеро нейров, и Макс понесся следом – чтобы остановить их, чтобы не оставлять ее в опасности.

Лес разогревался утренним солнцем. В лицо бил ветер, по щиту стучали стрелы, визжали охонги, понукаемые наемниками, но Тротт не оглядывался. Он обрушился за спину последнего из преследователей – свернул ему шею, сбросил с охонга. Сжав инсектоида коленями, нащупал вырост, с помощью которого им управляли, и заставил тварь повернуть и помчаться навстречу своим же, тоже бросившимся в погоню. А сам встал на хитиновую спину, поймал порыв ветра и прыгнул назад, чтобы догнать следующего нейра.

Тот увидел его, увидел, что случилось с соратником, засвистел, привлекая внимание тех, кто несся впереди, и начал петлять. Молодой, с заплетенными по традиции дальней провинции волосами, он управлял охонгом так, будто родился на его спине, виртуозно уходя от бросков Макса.

Просвистел нож – если бы не щит, лежать бы инляндцу сейчас с лезвием в груди. Второй, третий… нейр метал их одной рукой, легко приноровившись к порывам ветра, пригибаясь к сочленениям холки охонга, выигрывая гонку, и Макс даже на мгновение почувствовал сожаление, когда противник ошибся и удалось предугадать следующий прыжок инсектоида.

Молодой боец не упал, даже когда призрачный клинок пронзил его сердце. Его охонг так и мчался вперед, хотя хозяин был мертв.

Следующие трое уже ожидали Тротта – повернули навстречу: двое начали обходить Макса со сторон, раскручивая сети с утяжелителями, а третий, держась позади, с невероятной скоростью перезаряжал арбалет и бил по крылатому врагу тяжелыми болтами. Со спины тоже с сухим треском сыпались толчки – болезненные, но еще терпимые.

Щит таял с каждым ударом, и, если бы не недавняя подпитка от Алины, инляндцу бы уже пришлось туго. Чувствовалось, что с телом не все в порядке: словно слабость затаилась за углом, напоминая о себе тяжелым дыханием, стеснением в сердце и черными мушками в глазах. Он налетел на одного из всадников с сетью, ударил его крыльями, заставив потерять ориентир, наотмашь полоснул клинком – и тут же развернулся, сплевывая попавшую в рот чужую кровь и разрубая летящую в него сеть.

До основной группы наемников оставалось шагов сто, когда Тротт сбросил с охонга второго преследователя, косым ударом перерезав ему шею, – и, догнав дрогнувшего и попытавшегося спастись бегством стрелка, снес ему голову.

Макс опустился на землю рядом с упавшим арбалетчиком. Склонился над ним – голова закружилась, и он пошатнулся, переживая кратковременную слепоту. Подобрал арбалет, вытащил горсть болтов…

– Отец, – процедил он сквозь зубы, – только бы не упасть сейчас!

Для устойчивости широко расставив ноги, Макс принялся методично расстреливать надвигающихся врагов. Сколько успеет. Выдержать бы, увести от принцессы…

Вжи-их! – и крайний охонг унесся вправо, волоча за собой убитого наемника.

Ветер мешал, ветер сбивал.

Еще один выстрел – и ближайший преследователь заорал, держась за живот и кренясь вбок.

Несколько болтов ушли в сторону.

Щелк! – и следующий беззвучно опрокинул еще одного нейра, ударив ему в глазницу.

Инляндец успел расстрелять всего четырех, когда первый из оставшихся почти снес его – и Макс тяжело поднялся в воздух, успев кончиком клинка достать наемника – не убить, вспороть руку, – и, опустившись за проскочившими под ним врагами, полетел в обратную сторону, к ночному убежищу, нарочито замедляясь и держась за окрашенный чужой кровью бок.

С более чем десятком человек сейчас он точно не справится. А улетать к принцессе, оставляя их живыми, глупо – через пару дней весь лес будет кишеть нейрами.

Папоротник, в котором он велел спрятаться Алине, остался далеко за спиной.

Преследователей вид противника, на глазах теряющего силы, явно приободрил, и они с гиканьем бросились за ним, зажимая в клещи с двух сторон, осыпая стрелами. Макс уворачивался от сетей, падал на землю, ощущая запах сухой травы и проскальзывая меж охонгами…

«Ну чисто подбитая пташечка», – как наяву услышал он издевательский голос Мартина и ухмыльнулся.

…Тротт ухитрялся задевать клинками то одного, то другого, ослаблять, изматывать. Уводить дальше, дальше, еще дальше от той, за чью жизнь он боялся куда больше, чем за свою. Макс оставил позади расщепленный папоротник и отклонился правее – там лес рос гуще, а значит, преследователям будет сложнее. И все это время его не покидало чувство узнавания – он уже убегал так и убивал точно так же, только в прошлый раз рядом была река и он думал, что принцессу спасет Верша.

А на самом деле ее уже схватили.

И могут схватить и сейчас, если он опять это позволит.

Тротт увидел впереди полянку сочной стелющейся по земле травы, полетел к ней; наемники свистели, орали «стой, тварь!», азартно давили то справа, то слева – и, конечно, в горячке погони двое влетели за ним прямо в ловушку.

Макс успел проскользнуть дальше в полуметре над травой, когда земля посыпалась в воронку, завизжали охонги, проваливаясь, заорали в ужасе люди, пытаясь выпрыгнуть за ее пределы, – и тут из-под земли вырвались гигантские челюсти, схватив одного из нейров и мгновенно утащив его под землю.

Брызнула кровь. Второй барахтался в сыпучей почве, кричал своим – те бросали ему сети, и он даже смог ухватиться, его торопливо потянули прочь – когда повторно фонтаном взметнулась земля, и несчастный тоже был разорван вехентом.

В воронке среди комьев земли, покрытой кровью, визжали, верещали не способные выбраться охонги и ворочалось большое тело, уплотняя свою полянку, чтобы на ней снова выросла трава. Вехент сородичей не трогал, хотя в голодном состоянии вполне мог пообедать и ими. Ошеломленные всадники отступали от ловушки, забыв о Тротте – и зря, потому что он обошел воронку по широкой дуге и успел убить двоих, когда другие очнулись и снова пустились в погоню.

Солнце светило все ярче. Все жарче становилось, несмотря на почти ураганный ветер.

Беглец успел увести врагов далеко и уничтожить еще нескольких – оставалось всего шесть, когда в глазах снова потемнело, и Макс на лету рухнул на землю, покатившись кубарем по сухому подлеску. Почти мгновенно вскочил, шатаясь, прикрылся клинком, разрубил брошенную сеть – голова кружилась, и он видел, как мерцает, истончаясь, его щит. Поднялся на дыбы перед ним охонг, с двух сторон по щиту полосовали тяжелыми плетьми – и от удара лап-лезвий тот лопнул.

Макс зашипел. От боли немного прояснилось в голове.

Он стоял спиной к широкому папоротнику – а в него целились из арбалетов, летели к нему плети со способными рассечь тело наконечниками… и Тротт не стал ждать стрелы, прыгнул ввысь и снова обрушился на врагов.

Что-то ткнуло его в воздухе в плечо. Резануло острой болью – и одна рука обвисла, и потух клинок. Что-то гудело вокруг, знакомо, тревожно, но некогда было смотреть.

Макс и не стал смотреть – он бил, колол, хрипел, вертясь меж инсектоидов, людей, стрел. Глаза то и дело затмевала темнота. Застыл на мгновение, огляделся – в груди болело, давило, лицо заливала кровь. К Тротту приближались двое наемников с клинками в руках. Он свистяще выдохнул и двинулся им навстречу.

Но тут гул усилился, и среди деревьев стали опускаться раньяры. Один, второй, третий… от них уже бежали вооруженные люди.

Если здесь раньяры – Алину точно найдут.

Если он не убьет этих двоих, они точно расскажут о ней.

Тротт, невесело сплюнув кровь, покрутил здоровой рукой и бросился вперед. Поднырнул под удар первого нейра, всадил лезвие ему в бок, ударил крылом второго – и тут на него упала темнота, и он уже вслепую, на слух, по памяти, махнул клинком, задевая что-то плотное, брызнувшее горячим, заоравшее, и упал на землю, услышав свист стрел.

И почувствовал, как заворочалась внутри ледяная, стылая великая тьма.

Алина

Винтовой папоротник принцесса нашла быстро – наверное, и двух минут не летела от ночного убежища. Дольше забиралась внутрь ствола-желоба, пыхтя так, что ее должны были услышать даже сквозь вой ветра, и наблюдая через прорезь между краями за тем, что происходит снаружи. В прошлый раз ей помогал лорд Тротт – подталкивал, поддерживал, давал отдохнуть, – а сейчас приходилось цепляться самой.

Было жарко, но руки проскальзывали по шершавой древесной стенке – потому что от страха крутило в животе и Алину бросало в холодный пот. Стоило увидеть вооруженных лорташцев на охонгах, и все, произошедшее в твердыне Аллипа, уже подзабытое и, казалось, пережитое, вспомнилось так остро, будто произошло только что. От истерики с самого начала принцессу спасло лишь то, что в ушах звучало резкое «Прочь!» – и она, отключив все мысли, просто прыгнула вверх, а затем била крыльями изо всех сил, стараясь улететь выше и дальше.

Сквозь вой ветра ей померещился мужской крик, визг охонга, и она вздрогнула – и затряслась, стуча зубами, и начала соскальзывать вниз. Кое-как вытащила нож из ножен, едва не выронив, воткнула в ствол, как научил Тротт, и вцепилась в рукоятку на высоте около пяти метров от земли – потому что выше ползти не было сил. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, до боли, до нехватки кислорода, а она все вслушивалась и вслушивалась в ураганный свист и шум. Показалось, или услышала она гул раньяров? Показалось, или снова кричали люди?

– Лорд Макс, – умоляюще, тревожно шептала она себе как молитву, – лорд Макс, лорд Макс, Макс, Макс, Макс…

А если его там убивают? А если он уже мертв и всё зря?

Мелькнула перед глазами плеть тха-нора Венши, рассыпавшегося прахом вместе с твердыней, и Алина словно вновь почувствовала вкус своей крови.

– Макс, Макс, Макс…

Резкий запах лаврового листа сушил горло. На стене твердыни висел распятый исполосованный Тротт, и по камню текли потоки крови от его обрубленных крыльев.

Беспомощность. Отчаяние.

Хотелось орать и рыдать, и Алина схватила себя за волосы и резко дернула – побольнее, пожестче, чтобы остановить истерику.

– Макс, Макс, Макс, Макс, Макс…

Над головой загудело, и она вжалась в прохладную стенку. Задрала голову. В прорези ствола мелькнуло брюхо одного раньяра… второго, третьего… Снизу были видны сапоги наемников – не менее пяти человек на каждом инсектоиде.

Они летели куда-то влево. Туда, откуда она прилетела? Или нет?

Алина вдруг с ужасом поняла, что понятия не имеет, с какой стороны она двигалась и в какой сейчас находится лорд Макс.

– Макс, Макс, Макс, – снова зашептала она лихорадочно, словно выплетая волей своей, звуком голоса и отчаянной надеждой нить, которая должна была удержать его живым и привести к ней.

А если попробовать найти его? А если она сможет помочь?

– Нет! – гневно ответила принцесса самой себе и крепче вцепилась в нож.

В прошлый раз его поймали из-за нее. В этот раз она не сдвинется отсюда, пока он не придет за ней.

Он придет. Он всегда приходил. Всегда.

Широкие, пышные листья папоротников стелились по ветру, когда Алине померещилось между стволами какое-то движение. Словно тень мелькнула раз, другой, словно пятно солнца по земле пробежало и скрылось.

Она моргнула.

Между папоротников шагах в двадцати от нее, совершенно по-звериному тихо и легко двигался дракон Четери. Он не пригибался, но каким-то образом сливался с окружающим лесом так, что его сложно было заметить. Лицо его было хищным, чужим, но это был точно он, абсолютно точно он!

Он почти скрылся, когда она очнулась.

– Четери! – засипела Алинка шепотом. От страха и изумления у нее сел голос. – Четери!

Она сама себя едва слышала из-за воя ветра, а он услышал. Остановился, развернулся к ней одним слитным движением – и принцесса, кое-как выдернув нож, скатилась вниз, начала протискиваться меж стенок «желоба».

– Четери!

Он уже стоял рядом – одетый в какие-то восточные штаны, рубаху, босой. Протянул руку, вытянул ее из расщелины ствола, задыхающуюся, всхлипывающую. Усмехнулся лихо, будто не в другом мире они встретились, а снова на свадьбе и ничего страшного не происходит.

– Знаю этот голос, – проговорил он, улыбаясь и оглядывая ее, – а вот красавицу эту впервые вижу. Ты ли это, малышка Руд-лог? Крыльями тут обзавелась?

– Я! – выдохнула она, бросившись ему на грудь и обнимая крепко-крепко, словно отца, словно самого родного человека. – Четери, Макс… там! Там!

Он понял. Сощурился, отстранив ее. Повел головой, прислушался, снова из смешливого и любящего пошутить Четери превращаясь в хищника.

– Слышу. Побудь здесь, – сказал он коротко и сорвался с места.

Алина дрожащей рукой вытерла пот со лба. У нее не было сил удивляться, думать о том, как он здесь оказался. Она полезла в свое убежище, забралась так высоко, как смогла, и зажмурилась, умоляюще бормоча:

– Макс, Макс, Макс!

* * *

Четери двигался от папоротника к папоротнику, воспринимая ветер как своего друга, как свое укрытие. Сильнее был порыв – и Чет рвался вперед вместе с ним, медленнее – и дракон замедлялся, пригибаясь. Он был деревом, которое гнется от урагана, был травой, стелющейся по земле, листом, гонимым ветром, – и все вокруг воспринимали его деревом, травой, листом.

Он слышал музыку близкого боя и уже видел, сколько противников там, по звуку шагов и дыханию, по свисту Дезеид знал все о ранах ученика и его состоянии и недовольно щурил глаза или с усмешкой кивал на ходу. Он чуял гул стрекоз, запах крови и страха – и наконец вышел на кровавую дорожку, оставленную учеником, и помчался мимо трупов вперед, дальше, еще дальше.

Но когда уже сквозь деревья видны стали нетерпеливо шевелящие крыльями раньяры и бойцы, обступающие упавшего ученика, когда Чет ускорился, доставая клинки, – интуиция бойца взвыла: стой!

Он свалился на ходу, перевернувшись через голову, прижался спиной к папоротнику, сжался. И вокруг вдруг полыхнуло холодом, и день на мгновение стал ночью, а не ведающего страха дракона пронзило таким смертным ужасом, что он едва не заскулил, извиваясь на земле.

Через несколько секунд Четери сумел подняться и выйти из-за ствола. Поляна, на которой шел бой, превратилась в темный круг, усыпанный прахом. Пропали и деревья, и люди, и инсектоиды. Посередине этого круга стоял бледный ученик, только не рыжий, а черноволосый, бородатый, крылатый и залитый кровью, а вокруг него упруго пульсировала, сжимаясь, тьма.

Дракон приблизился. Тот, кто выглядел как его ученик, поднял на него глаза, полные векового мрака, медленно кивнул.

– Я узнал тебя, дитя Воды и Воздуха, – сказал он тяжело. Вздохнул долго, раскинув руки, словно ему не хватало места, будто нес он на себе чудовищную тяжесть. Рубаха на правом плече была пропитана кровью, там же виднелась дыра, словно от стрелы, но Чет не увидел ни одной раны. – Твое счастье, что я почуял тебя. Иначе век твой закончился бы ранее положенного.

Четери опустился на колени прямо в сухой прах. Склонился.

– Приветствую тебя, Великий, – сказал он почтительно.

– Встань, дитя, – проговорил Жрец, и с каждым словом невидимый лед касался кожи дракона. – Нужно бежать. Не стоило мне выдавать себя – но что делать, если я быстрее у сына своего силы забираю, чем думал, и, умри он сейчас, надежды не осталось бы никакой? Сейчас отпущу его, и бегите что есть мочи, а я буду смотреть его глазами и попробую защиту над нами восстановить. Нет ее, обнаружили нас сейчас, и чую я, что уже несется сюда тень бога, а за ней и сам бог-война. Бегите!

Он моргнул – и пошатнулся, и застонал, неверяще глядя на Чета зелеными глазами. Завыл сильнее ветер, затрещало где-то далеко, и в небесах раздались гулкие удары, сотрясающие землю. Тротт оглянулся. Удары доносились из-за его спины и становились все громче, будто кто-то огромный шагал сюда, преодолевая за шаг сотни километров.

Макс, не сказав ни слова, метнулся прочь от того, что настигало их, в ту сторону, откуда прибежал Четери, – и дракон, одобрительно хмыкнув, помчался рядом с ним. Туда, где пряталась крылатая принцесса Рудлог.

Секунд через десять за их спинами раздался хлесткий удар, от которого утробно завибрировало под ногами, а во все стороны полетели куски папоротников, гигантские комья почвы, – и заревело сзади, завыло рассерженно, и снова раздался удар, уже ближе. Они оба попадали на землю, но тут же, не останавливаясь, вскочили и понеслись дальше. Не было времени оглядываться и думать.

Тротт бежал вровень с Мастером, на удивление иногда вырываясь вперед, ненадолго раскрывал крылья, снова опускаясь на землю там, где лес становился ниже, гуще и не позволял лететь. Дышал скупо, ровно, хоть и тяжеловато, обеими руками двигал одинаково легко. От него то и дело шли волны холода, словно от гигантского ледника, и пространство вокруг начинало слегка искажаться, мерцать – но тут же все пропадало.

Бег позволял выиграть какие-то секунды, доли секунды – потому что при той скорости, с которой двигался их огромный преследователь, убежать было невозможно. И все-таки они бежали, виляя, пытаясь уйти: противник сквозь пышные кроны пока не видел их, но очевидно ощущал, потому что бил поразительно точно. Клубящийся жгут божественной плети толщиной со смерч не раз опускался на то место, где они находились только что, сотрясая землю, сбивая с ног ударной волной, оглушая, ослепляя.

Они продолжали бежать. Расступились деревья, сильно запахло лавровым листом и алоэ. Тротт чуть свернул – и понесся прямо к папоротнику, в котором скрывалась принцесса. Лес правее был уже повален – видимо, преследователь задел его ранее.

Потемнело – словно что-то огромное за спинами заслонило солнце. Снова загудела плеть – и тут Тротт свистяще выдохнул, и от него рванул холод, на мгновение сдавив Чету грудную клетку, заставив закашляться. Удар плети пришелся прямо над ними – завибрировал небольшой купол защиты, но выдержал, и плеть соскользнула по нему вниз, срезая верхушки деревьев. Задела самым кончиком и винтовой папоротник, воняющий лавровым листом, до которого они не добежали шагов двадцать, – разнесла его, оставив пенек высотой с полтора человеческих роста, и врезалась в землю, сотрясая ее и выворачивая пласты.

За спинами раздался раздраженный, неверящий крик-свист, а затем – удары плети. Справа, слева – но теперь вслепую, теперь наудачу. Бог бушевал, бог гневался, что добыче удалось спрятаться, и разрушал все вокруг того места, где ощущал ее ранее.

Тротт, не обращающий внимания на удары, бледный как мел, бежал к убежищу принцессы, перепрыгивая через переломанные стволы и перелетая через вставшие на дыбы пласты земли. Чет держался рядом, понимая, что они вполне могут сейчас найти бездыханное тело Алины Рудлог.

– Алина! – сипло, болезненно крикнул Макс, пробравшись под уцелевшим витком упавшего ствола: торчащий пенек стоял за ним и был окружен пышными сорванными листьями и щепой. Упал на землю от очередного близкого удара, зарычал от досады. – Алина!

Он с ожесточением раскидывал в стороны то, что мешало ему попасть внутрь, и Чет молча и быстро помогал ему. Мелькнули в щели ствола темные крылья, светлая безвольная рука, запрокинутая голова. Принцесса лежала внутри без движения.

Тротт почти по-звериному застонал, принялся кромсать и так треснувший папоротник – чтобы расширить щель, чтобы вытащить ее.

– Она дышит, – тихо сказал Четери, отодвигаясь, чтобы не мешать, не толкаться. – Без сознания.

Он развернулся и замер от восторга.

Над лесом, примерно в полукилометре от них, закрывающий солнце и очень четкий на фоне стального неба, бушевал бог-паук – огромный как гора, полупрозрачно-темный, с багровыми глазами на нечеловеческой треугольной башке, с паучьим брюхом на мощных лапах, человеческим торсом, двумя лапами-лезвиями и двумя руками, в одной из которых он сжимал клубящуюся плеть. Он был взбешен и бил вокруг того места, где потерял беглецов, сметая километры леса, но все движения выдавали в нем опытнейшего бойца, непредсказуемого, умелого. Удары то и дело скользили по защите Жреца, заставляя ее вибрировать и почти ощутимо потрескивать.

Сбоку повеяло опасностью. Чет повернул голову.

Над ними нависало нечто, похожее на серую размытую тень этого бога, но поменьше – вполовину его роста – и потусклее. Оно заверещало, щупальцами вытягивая лапы и слепо ощупывая защиту: паук чуть склонился, глядя на тень, взревел и шагнул вперед, вновь раскручивая плеть.

За спиной у Четери зашуршало. Рядом встал Макс, держащий на руках принцессу – из носа и ушей ее текла кровь, – и посмотрел на Чета полными тьмы глазами.

Страшный удар обрушился на купол – и тот потек сияющими сколами-трещинами.

– Не готов я биться сейчас, – проговорил Жрец в теле Трот-та, – но раз раскрылся, хуже не станет, если силу с места сего возьму. Встань вплотную ко мне, иначе я выпью тебя.

Мастер без лишних слов приблизился к Черному.

Бог-паук отбросил плеть, и в руках его появились серповидные короткие мечи: основное лезвие почти образовывало круг, второе шло назад и закрывало руку до локтя. Чет впился в них глазами – и в этот момент паук метнул вниз один из клинков, закрутив его диском.

В тот же миг мир вокруг беззвучно взорвался и поблек, обжигая дракона холодом, и затряслась земля, заходила ходуном. Он стоял рядом с Черным в теле ученика на крошечном пятачке нетронутого пространства, а со всех сторон текла к Тротту тьма, и вокруг поднимались стеной обращающиеся в прах останки живого леса. Где-то за пределами видимости громыхающе ревел бог-паук, послышался трескучий удар: меч его врезался в защиту, – и тут Чета рвануло куда-то вверх и выбросило почему-то в воду, в тишину и покой.

Он вынырнул, оглушенный.

Они находились посреди мелкого теплого озера, расположенного на склоне какой-то горы и окруженного редким лесом. Ноги то и дело касались дна. Ярко светило солнце, кричали птицы.

Рядом мерно поводил крыльями в воде Тротт, тяжело дыша и аккуратно удерживая на плаву принцессу Рудлог. Глаза его то становились нормальными, то снова затягивались вековой тьмой. Слышался отдаленный рев – Четери повернулся в ту сторону, откуда он доносился. Очень, очень далеко, в десятках километров от них над лесом виднелась гигантская стена пыли. А в ней ворочался и разъяренно грохотал силуэт огромного бога-паука размером с гору.

Мастер больше недели бежал по папоротниковым лесам, повинуясь чутью, ведущему его к ученику. Питался сырым мясом, пил кровь, когда не находил воды, знакомился с местной опасной фауной и развлекался, изыскивая разные способы убийства инсектоидов. Огибал крупные отряды иномирян, легко прячась от них, но иногда, затаясь, наблюдал за ними, рассматривая оружие, одежду и жалея, что не понимает языка.

Он легко мог бы перерезать всех, кого встречал, но он был Мастером, а не мясником, и не противниками они ему были.

А вот другие, похожие одновременно и на людей, и на инсектоидов, оказались хорошими противниками. До того как пришлось уйти в сторону заката, потому что ученик резко сошел с пути к порталам и зачем-то заложил петлю, дракон встретил несколько больших отрядов таких существ – на триста, на полтысячи особей.

«Невидши», – то и дело произносили сопровождающие их люди, поглядывая на них. Видимо, так назывались эти существа – невидши.

От тварей веяло душным смрадом муравьиной кислоты и тлеющего тела. И дракон, потомок бога жизни, воспринимал их как туринскую нежить и относился без жалости.

Люди, даже наемники-иномиряне, имели право на жизнь. Эти существа – нет. И если бы не основная цель – помочь вернуться на Туру ученику и маленькой принцессе Рудлог, – Чет бы задержался тут на пару недель, преследуя отряды и постепенно, не бросаясь в лобовую, вырезал всех. Потому что с таким подкреплением иномиряне вполне способны переломить бои на Туре в свою пользу.

Но времени у него не было, и каждая потраченная секунда могла стоить жизни тем, за кем он пришел.

Мастер бежал дальше, но не смог не воспользоваться случаем, когда наткнулся на отставшую от строя десятку инсектолюдей во главе с наемником на хромающем охонге.

– Никак, мать-Вода и тут мне помогает! – обрадовался Чет. Вполне возможно, что на пути обратно к порталу придется пробиваться через таких невидши, и нужно было понимать их возможности и уязвимые места.

Инсектолюди шли почти вплотную друг к другу, двигаясь зловеще-синхронно. Он проследил за ними и, убедившись, что следом не идет еще один крупный отряд, вышел перед противниками из-за папоротника и достал клинки. И, чтобы не было двойных толкований, сразу же прыгнул вперед, отрубил охонгу башку и с удовлетворением отбил первый удар тут же бросившихся на него тварей.

Они двигались быстро, быстрее, чем любой человек, – но не Чет, конечно, – были сильны и противоестественно гибки. Вместо крови из ран у них текла слизь, как это бывает у раздавленных насекомых. И по опасности они действительно оказались равны туринской нежити, тем же стернихам, встреча с которыми была смертельна для любого человека, но не для Четери. Хотя все зависело от количества: стая из пятисот стернихов, как и из пятисот невидши, просто погребла бы его под собой.

А на Туру готовились выйти несколько таких стай. Целая небольшая армия.

Чет разогрелся, вертясь среди этих созданий, убивая их одного за другим, и справился с ними быстро – но не сказать, чтобы без труда. Хотя с песчаниками возни было больше.

Человека он планировал допросить: понять, сколько больших отрядов еще идут в этих лесах, можно было и без знания языка, – но наемник, свалившийся рядом с охонгом, потянулся к рогу на поясе и тем самым подписал себе смертный приговор. Чет еще безжалостно распотрошил одного из инсектолюдей, и от того, что он увидел, даже ему стало не по себе: человеческая плоть была спаяна с плотью насекомого, сердце – увеличено, тело было едва теплым, и уязвимых мест оказалось не так много. Но Мастеру всегда было достаточно и одного.

Четери быстро вернулся к озеру, у которого оставил ученика и принцессу, успев по пути поймать несколько непуганных жирненьких птиц и убедиться, что инсектоидов поблизости нет. Тротт пил, склонившись к воде. Крылья его были устало расслаблены. Принцесса мирно спала на солнечном берегу, повернувшись на бок и подложив ладонь под ухо. На лице ее и шее виднелись потеки крови, почти полностью смытые водой, но щеки были розовыми, дыхание – здоровым и глубоким.

И эта способность спать где угодно больше любых слов сказала Чету о том, сколько ей пришлось пережить.

Ученик выпрямился, оглянулся на Четери, задержал тревожный взгляд на спутнице и отвернулся, глядя на далекую оседающую стену пыли. Дракон подошел к нему, бросив птиц у воды. Макс был бледен и дышал слишком тяжело для здорового человека. Так дышат старики, а не молодые крепкие мужчины.

– Какими судьбами, Мастер? – хрипло поинтересовался Тротт. – До сих пор не верю, что вижу тебя. Хотя, конечно, если кто и мог пройти сюда и остаться в живых, так это ты.

– Это не самое важное сейчас, – хмыкнул Чет, и Макс согласно кивнул. – Расскажу за обедом. – Дракон потрогал ногой добычу. – Ты понимаешь, где мы?

Они помолчали, обозревая открывшийся вид. Из-за уступа, на котором находилось озеро, невозможно было разглядеть, что находится у подножия горы. Сбоку, если приглядеться, виднелся еще один конусообразный пик, скрытый дымкой, – и все.

– Предполагаю, – ответил Макс наконец. – И Жрец подтверждает, что я прав.

– Он… слышит нас? – с любопытством поинтересовался Четери, еще не понимая, как взаимодействуют ученик и одна из Великих Стихий.

– Слышит. А я слышу его, – чуть морщась, проговорил Тротт и с силой потер грудь. На ладони его осталась кровь, и он, с омерзением посмотрев на пропитанную красным мокрую сорочку, стянул ее, бросив на берег, и присел сполоснуть руки и лицо. – Пойдем, хочу увидеть, где мы конкретно. – И он махнул рукой, приглашая дракона идти за ним.

Они быстро обогнули озеро и остановились у края уступа, через которое оно переливалось. Таких уступов на склоне оказалось множество, не меньше пятнадцати на разных уровнях; почти на всех находились небольшие озерца, дающие начало водопадам и ручейкам, у подножия горы сливавшимся в широкую реку, разрезающую лес. Некоторые из озер сильно парили. По обе стороны от пика теперь отчетливо были видны еще две горы, от которых тоже брали свое начало реки.

Реки текли сквозь редеющий лес и выходили на огромную степную равнину, тоже окруженную лесами, петляли по ней, смыкаясь и расходясь. А на равнине, крошечные из-за отдаленности, в десятках километров друг от друга горели четыре раскрытых «цветка»-портала, окруженные живой, шевелящейся массой огромных военных лагерей и стаями раньяров, клубящихся над ними. До ближайшего к горе перехода, который находился в степи далеко от кромки леса, было не меньше десяти дней пути.

Чет всмотрелся в изгибы реки, уходящей от соседнего пика вправо и обрамляющей равнину, и указал пальцем на один из порталов, самый дальний. С горы казалось, что он расположен почти вплотную к воде.

– Похоже, я пришел оттуда. – Дракон перевел взгляд с «цветка» на белесую пылевую стену за лесом, покачал головой. – Выходит, Вечный Ворон забросил нас на одну из трех гор, что находится по другую сторону равнины? Не сочти за дерзость, Великий, но я был бы не против, если бы ты выбросил нас прямиком над порталом.

Сбоку закашлялись-засмеялись. Четери повернулся, невольно склонил голову – глаза Тротта снова были полны тьмой. Но тьма не гневалась, тьма смотрела почти с любовью.

– Вы, дети любимого брата моего, как были дерзки и остры на язык, так и остались, – прошелестел льдом Жрец, усмехаясь. – Так и задумывал я сделать, дитя Жизни и Воды, но слишком я слаб и слишком пришлось торопиться. Тень бога-войны навстречу нам двигалась и, защиту мою обнаружив, не дала времени силы побольше впитать. И чересчур сильно влияние было бога Нервы. Сила рядом с силой силу искажает, тебе ли не знать.

Мастер кивнул.

– Что с моим учеником, Великий? – прямо спросил он. – Сердце его бьется неровно, того и гляди зайдется и остановится.

– Я разрушаю его, дитя, – печально ответил Черный. – Слишком тяжела моя суть для него, точит его ауру, поглощает, а разрушенная аура – разрушенное тело. Сейчас закроюсь я в его сердце снова и до порталов не стану проявляться – хоть так это поможет ему дойти, донести меня. Будет он тянуть силу из жены своей, так доживет, но ее измотает. Но он сам выбрал смерть. – Черный оглянулся туда, где мирно спала принцесса Рудлог. – И ее выбрал. Люди, люди…

– А что потом? – поинтересовался Четери, понимая, что предстоит ему разобраться в том, что услышал.

– А потом он развеется при выходе, – проговорил Жрец, – растворится в силе моей. Если я не развеюсь ранее. Слишком я ослаб, слишком…

Мастер помолчал.

– Мое сердце тебе не подойдет?

– Нет, – с улыбкой покачал головой Жрец. – Нет в тебе моей крови, дитя Воздуха и Воды. Но у нас теперь есть твое мастерство и твои клинки – и это больше того, на что я мог надеяться. Видел я тебя в воспоминаниях сына моего. Знал я и первых Мастеров клинков. Ты лучший из тех, кого я знал.

Чет хмурился, глядя то на ученика, несущего в теле бога, то на равнину с порталом, до которого нужно было еще дойти. Снял с пояса флягу с водой, одну из двух, в которые Светлана набрала воду в часовне Богини, – он берег эту воду, придающую ему сил, и в день делал по несколько глотков, поэтому и осталась еще почти полная фляга. Сделал глоток и сейчас, зажмурившись от счастья, – и словно окунулся с головой в родную стихию, словно Мать-Вода обняла его ласково, крепко.

От бога в теле ученика пахнуло холодом. Чет открыл глаза – Жрец смотрел на него с отчаянием и жадностью умирающего от жажды. С неверием. С надеждой.

– То ли это, что ощущаю я? – прошептал он дрожащим голосом. – Стихия жены нежной моей, Воды? Ты принес сюда воду с Туры? Источник силы для всех стихий, скрепу годового цикла, слабейшую и сильнейшую из нас?

Не отдать ему флягу было невозможно – и Черный взял ее так осторожно, с таким трепетом, как принимают величайшую драгоценность, поднес обеими руками к губам и начал пить.

После первого же глотка застонал мучительно, жадно, словно целовал давно покинутую любимую, и стал глотать, захлебываясь, спеша, трясясь от нетерпения. Тьма его то растекалась вокруг, то собиралась обратно и с каждым разом казалась все больше, все плотнее. И сам Тротт становился менее бледным, и сердце его билось ровнее.

Жрец оторвался от фляги с таким трудом, будто душу свою отрывал. Протянул Чету дрожащей рукой. Внутри еще плескалась вода.

– Забери, – приказал он рычаще, глядя в сторону, – забери, пока могу ее отдать я.

Четери выдернул флягу из цепких пальцев, отошел в сторону.

– Сохрани ее, – с трудом говорил Жрец, так и не поворачиваясь, – и дай выпить птенцу, сыну моему, перед тем как мы будем пробиваться к порталам. Тем разбудишь меня. Не представляешь, что ты сделал этой флягой, дитя. Видно, жена моя нашептала тебе взять ее. Если встанет на нашем пути кто-то из богов, возможно, смогу силой жены моей хоть несколько мгновений выиграть, чтобы пробить нам путь. А сейчас и сам я окреп и не развеюсь по пути, и тело сына моего смог я восстановить. Не станет он тебе обузой, так же крепка будет его рука до конца. И огонь красной пташки нужен ему будет только после тяжелых ран и битв… но для этого нужно мне уйти в сон, чтобы не разрушать его с прежней силой.

Жрец быстро, тоскующе взглянул на флягу, словно готов был выдрать ее из рук дракона, и отступил. И тут же глаза его из черных снова стали осмысленными, человеческими, зелеными.

Тротт глубоко вдохнул, покрутил плечами и посмотрел на дракона с признательностью.

– Тут говорят, ты умирать собрался? – поинтересовался Мастер серьезно.

– Теперь, когда ты избавил меня от одышки и стенокардии, придется это отложить, – мрачно ответил Макс, и дракон, хоть и не понял мудреное слово, усмехнулся: он ценил грубоватый юмор. – Как ты нашел нас, Четери? – поинтересовался инляндец. – И как тебе удалось пройти, не привлекая внимания местных богов?

Он вдруг обернулся – но Четери уже и сам услышал, что принцесса проснулась. Она сидела в траве, потягиваясь крыльями, сонно потирая глаза, и недоуменно вертела головой. Остановила взгляд на них – и Тротт, не дожидаясь ответа дракона, поспешил к ней.

Чет хмыкнул и неспешно пошел следом, едва удерживаясь, чтобы не начать насвистывать веселую песенку про дракона-подкаблучника, сочиненную Мири. Он видел, как поднялась навстречу Тротту Алина Рудлог, как обняла его крепко, порывисто, прижавшись к груди, – и инляндец тоже обнял ее в ответ. И прикоснулся губами к волосам.

– Умирать он собрался, – пробормотал Чет весело.

Макс чуть дернулся, будто мог его слышать, – и дракон невозмутимо взял одну из пойманных пташек, опустился у воды и принялся ощипывать ее, не глядя на спутников и все же едва слышно насвистывая. Но уши заткнуть он не мог. Да и не хотел, если честно.

Алина

Профессор пах кровью и потом, и на теле его виднелись бурые потеки, и даже на лице кое-где оставались еще подсохшие брызги. Но Алину это не пугало – она только сильнее вжималась в него, чуть ли не впиваясь в спину ногтями, поднимаясь на цыпочки и утыкаясь носом в шею, в щеку, медленно вдыхая и выдыхая, и сильнее кружилась у нее голова от облегчения и счастья.

Одежда и волосы и у нее, и у него почему-то были мокрыми.

– Я думала, в этот раз мы не выкарабкаемся, – пробормотала она, не открывая глаз. Тротт держал крепко и терпеливо позволял цепляться за него. Словно понимал, что ей нужно убедиться: он цел, он снова рядом.

– Нам повезло, Алина. Жрец помог. Перенес нас сюда. Прямо в озеро, так что мы немного окунулись.

– Там… это опять был Нерва? Бог-война?

– Да. Как вы себя чувствуете? – Он легко, едва заметно гладил ее в подкрылье, и от каждого движения пальцев Алина подрагивала и тело слабело – так невозможно приятно это было. Будто пухом по коже. И мысли разбегались.

– Голова кружится, – пробормотала принцесса расслабленно. – Я сначала думала, что началось землетрясение. Потом услышала рев и увидела… его. Не смогла удержаться на высоте после одного из ударов, соскользнула к корням, сжалась там. И все. И больше ничего не помню. Только в ушах звенит. – Алина коснулась своего уха и с удивлением ощупала слипшиеся от крови влажные волосы. – Что случилось?

– Попали под удар плети, – объяснил Тротт, глядя на нее сверху вниз, и тоже осторожно коснулся ее волос. – Я вас подлечил. Но вам нужно нормально смыть кровь, идите к озеру…

– Нет, постойте со мной, – попросила она шепотом и посмотрела ему в глаза. Отпускать не хотелось до нервной дрожи. – Еще немного.

Макс застыл, не отводя взгляд, – и так они стояли и смотрели друг на друга. Алина, кусая губы, подняла руку и провела пальцами под его веком, по переносице, скуле – там, где остались кровавые брызги. Тротт не мигал и, казалось, не дышал – и принцесса так же, не дыша, опустила руку на его плечо, на грудь – всю в красных потеках.

– Вы ранены?

Он молча покачал головой, все так же глядя на нее, – а она все поглаживала его легонько, с горькой нежностью, и кончики пальцев ее рисовали на его груди кровавый, запутанный, непонятный рисунок.

– Когда-нибудь это все кончится? – проговорила Алина устало. – Мне жалко вас, лорд Макс. Сколько же можно?

Тротт снова обнял ее, снова прижал к себе.

– Скоро, – пообещал он глухо ей в макушку. – Вы вернетесь к родным. Война обязательно закончится. Мы победим. Пройдет год, два, и все, что случилось здесь, забудется. И вы будете жить как прежде.

– А вы? – прошептала она тяжело. – Вас я не забуду, лорд Макс.

В звенящую тишину, окружившую их, ворвался веселый свист, складывающийся в какую-то мелодию, и они даже с некоторым удивлением посмотрели на Чета, сидящего к ним спиной и потрошащего уже вторую птицу. Алина обо всем на свете успела забыть за время этих грустных объятий, и о драконе тоже. А сейчас моргнула, смутилась.

Тротт не ответил – отпустил ее, отошел сам. В глазах у нее расплывалось – то ли от вылеченной контузии, то ли от невыплаканных слез.

– Вам нужно умыться, Алина, – сказал он тихо.

Она улыбнулась – от бессилия – и направилась к озеру.

Пока Алина пила удивительно теплую воду и умывалась, дракон разжег костер. Тротт, что-то сказав ему, исчез в лесу, а Четери расположился спиной к озеру шагах в десяти от кромки воды, продолжая насвистывать и ворошить угли. Он быстро порубил тушки на куски, и по берегу потек запах жареного мяса. Принцесса настороженно взирала на дымок, вьющийся над углями, но после сухого пайка последних дней рот мгновенно заполнился слюной. Поглядывала она и на Четери с жадным любопытством – ей хотелось срочно расспросить, как сейчас на Туре, как вообще удалось отыскать их с Троттом, не передавала ли что-то Ани и не знает ли он чего-то про остальных сестер.

– А еще хотелось бы узнать, где мы и что дальше, – пробормотала она себе под нос.

– Мы все тебе расскажем, – жизнерадостно откликнулся очень хорошо слышащий дракон. Алина смущенно улыбнулась его спине и, сняв обувь, шагнула в воду, с тоской глядя на нее. Дно здесь оказалось каменистым, немного шершавым, ила почти не было.

Больше, чем поесть и все разузнать, Алине хотелось вымыться, и она со вздохами вспоминала оставленные на месте ночевки сумки. В расколотом папоротнике осталась и смена одежды, и куртки, и сухари, и прочие нужные вещи. У нее теперь было только то, что она унесла на себе, – нож и одежда. Очень пропыленная одежда с пятнами крови на груди и плечах, которую безумно хотелось снять, постирать, – но Алинка нерешительно мялась на месте и косилась то на дракона, то на воду.

Лорда Макса она привыкла не стесняться, но теперь здесь был Четери.

В конце концов Алина зашла в воду по колено – дальше не решилась, вдруг там кто-то живет опасный? – закатала рукава и принялась, как могла, протирать тело влажными ладонями.

Через несколько минут появился Тротт, сжимающий в кулаке пучок тонких стеблей с клубеньками на корнях. Подошел к озеру – ополоснуть их – и недоуменно оглядел Алинку, угрюмо трущую себе шею над воротом.

– Не замечал, что вы сторонница полумер, – проговорил он с иронией. – Здесь безопасно, так что не теряйте время, вымойтесь, пока есть возможность, потому что мы не будем задерживаться. Немного передохнем, поедим – и снова в путь. Я сейчас брошу запекаться клубни – и тоже в воду.

Принцесса с отчаянием посмотрела на него, затем – на дракона.

– Но тут же Четери, – страшным шепотом ответила она.

Макс, прежде чем склониться с клубнями к воде, поднял брови.

– Думаете, я нанесу удар по его застенчивости?

Когда он начинал шутить, у нее на душе становилось легче. Принцесса фыркнула, возмущенно шлепнув ногой так, чтобы брызги долетели до Тротта. Инляндец неверяще выпрямился, и она засмеялась его ошеломленному виду.

– Вы же всё поняли!

– Четери – старый женатый дракон и на чужих жен не заглядывается, – не оборачиваясь, громко вмешался в разговор этот старый дракон. – И очень понятливый. Который уже устал сидеть на одном месте, ожидая, пока ты искупаешься, маленькая Рудлог.

Алина покраснела и поспешно дернула завязки, соединявшие сорочку над крыльями. Тротт вытирал лицо от брызг. Он не сердился – смотрел на нее сощурившись, с усмешкой. Алинке очень нравилось, когда он так смотрел.

– Похоже, вашим воспитанием давно никто не занимался, ваше высочество, – проговорил он медленно.

– Да вы каждый день меня воспитываете! – пробормотала она с возмущением.

Лорд Макс хмыкнул. Подошел к ней, чтобы помочь с завязками, и она послушно повернулась спиной.

– Видимо, недостаточно. – Пальцы его были горячими, и справился он быстро.

– А вы выживите, – попросила Алина. Хотела продолжить спокойно, но опять получилось умоляюще: – Выживите, и потом сможете делать это хоть каждый день.

– Какая устрашающая перспектива, – проговорил профессор с легкой язвинкой, и принцесса опять засмеялась.

– Я вам надоела, да?

– Нет, – сказал он тихо и отступил. – Раздевайтесь, Алина. Времени страдать нет.

Тротт выложил клубни на угли, перебросился парой слов с Четери, который разлегся на траве, закинув руки за голову, и вернулся, когда Алина стояла по грудь в озере, отвернувшись от берега и натираясь скомканной сорочкой. Ничего другого, что заменило бы мыло и мочалку, здесь не обнаружилось. Принцесса краем глаза наблюдала, как инляндец разделся, зашел в воду, остановившись метрах в трех от нее, и начал усердно, почти ожесточенно мыться. Он наверняка замечал ее взгляды, но никак не реагировал, сосредоточившись на своем занятии. От него плескало водой, он несколько раз нырнул – а затем направился к берегу, туда, где воды было по ребра, и начал стирать одежду.

На спине его меж крыльев и около плеча осталась засохшая кровь.

Алина постояла на месте, глядя на его руки и спину, неуверенно покосилась туда, где лежал Чет, и тихонько двинулась к инляндцу, рассекая воду. И чем ближе она подходила, тем замедленней становились движения Тротта. Наконец он замер, чуть повернув голову в ее сторону.

– У вас осталась кровь, – сказала она отважно. – Я помогу. Вот, вот здесь…

Она мягко, долго смывала ему кровь со спины, твердой, напряженной, с удовольствием касалась кожи, ощущая под пальцами налитые мышцы. Набирала в горсть воду и поливала плечи, гладила их, и его подрагивающие крылья задевали ей грудь.

Сам Тротт не шевелился. Стоял, опустив голову.

– Так много крови? – поинтересовался он сипло.

– Нет, – ответила она грустно этому непрошибаемому человеку. – Там было совсем немного. Я давно ее смыла.

– И кто-то еще говорил о моем упрямстве, – напомнил он с усмешкой. Повернулся – Алина с вызовом смотрела на него, – опустил взгляд на ее грудь, едва скрытую водой, и тут же отвел глаза. И снова посмотрел на нее, только когда она прикрылась крыльями.

– Вы тоже не до конца смыли. – Он протянул руку и легко, почти неощутимо скользнул указательным пальцем по ее шее от уха вниз. Алина зажмурилась, задрожала, и у нее вдруг пересохли губы.

– Все, лорд Макс?

– Все, – ответил он и, не отнимая руки, повел ладонью ниже по ее плечу, к локтю, под воду. У принцессы перехватило дыхание от нежности этого прикосновения, и она зажмурилась сильнее. – Все, – и Тротт погладил мокрыми пальцами ее сухие губы.

– Вам ведь нравится? – спросила она шепотом, не смея открыть глаза.

– Очень, – сказал он едва слышно ей на ухо. Опалил горячим выдохом ее висок – и отошел, направляясь к берегу.

Алина, глядя ему вслед, улыбнулась недоверчиво, задумчиво. Потрогала свои губы. Мягкие.

Ему тоже кажутся мягкими? Именно это ему нравится?

Щеки ее пылали, дыхание было сбивчивым. Никогда в жизни она подобного не испытывала – когда от одного прикосновения словно воспаряешь в небо и хочется касаться еще и еще. Не только касаться – видеть, прижиматься, быть рядом постоянно.

– И целовать, – прошептала она тихо-тихо, так, что даже сама не услышала, но все равно с опаской покосилась на дракона.

Четери уже с удовольствием пробовал мясо, громко рассказывая костру, как оно удалось. Тротт одевался на берегу, с трудом натягивая выстиранные штаны, а она смотрела на его тело, и представлялось ей такое, связанное с неудавшейся брачной ночью, что Алина не выдержала – смущенно опустила взгляд и принялась умываться. И плескалась до тех пор, пока лицо не перестало гореть, а руки – дрожать от мыслей о прикосновениях лорда Макса.

Когда пятая Рудлог вышла из воды, мужчины уже сидели у костра, скрестив ноги, и вели разговор, прерываясь на то, чтобы забросить в рот печеный клубень или откусить мяса. Алина, прислушиваясь к рассказу Тротта, надела мокрую сорочку, затем пошла вывесить штаны и обмотки на ветку ближайшего папоротника, туда, где уже сушилась рубаха в бурых пятнах – отстирать кровь полностью у профессора не получилось.

– …Нам удалось добраться до долины, но оказалось, что у Источника недостаточно сил, чтобы вернуть принцессу обратно на Туру, – говорил лорд Макс, а Алина какими-то отрывками, кадрами вспоминала их долгий поход вдоль залива, и поселение дар-тени, и погибших спутников, и кошмар в твердыне, и перелет через горы, и казалось ей, что все это произошло не с ней или очень, очень давно.

Так давно, что память не хочет удерживать случившееся.

– И что Жрецу нужно возвращаться, потому что в его отсутствие слабеют и другие стихии. Но из-за запрета Красного он не мог пройти через портал самостоятельно…

– Воин, видать, раньше еще горячее был, чем сейчас, – вставил Четери понимающе.

– … а вот в сердце моем пройти сможет, – закончил инляндец.

– Разрушая его, – добавил дракон.

– Разрушая, – согласился Тротт спокойно. – Жрец и перенес нас так близко к порталам, как мог…

Алина, слушая и рассеянно разглаживая мокрую штанину, внезапно разглядела свои руки. Покрасневшие, сухие, темные от загара, с поджившими царапинами и мозолями на ладонях от ежедневных занятий с Троттом. С неровными ногтями, которые она научилась обрезать ножом, но и это не помогало избавиться от въевшейся грязи.

Чужие руки. Другие. И вдруг ударило осознание: она ведь теперь тоже совсем-совсем другая. Не та, что сидела на экзамене у Тротта, переживая из-за каких-то глупостей. Сейчас она злее, взрослее и острее.

Она уткнулась лбом в ствол и несколько раз тяжело, глубоко вздохнула, жалея себя – ту маленькую, наивную девочку, которой была так недавно, всего каких-то три месяца назад, – и так давно. Жалея и прощаясь с ней.

– Теперь твой черед, Мастер, – услышала она слова Тротта и, с усилием оторвавшись от папоротника, поспешила к костру.

– Мой. – Дракон кивнул Алинке: мол, быстрее, а то все пропустишь.

Когда она подошла, лорд Макс скользнул по ней взглядом, задержавшись у подола мокрой сорочки, протянул скрученный лист с кусками птицы и клубнями – и только в этот момент Алина поняла, насколько она голодна. В желудке засосало, заныло, и принцесса, опустившись на землю почти вплотную к Тротту, принялась поспешно есть. Мясо было горячим, по пальцам бежали обжигающие капли сока, но она вгрызалась в куски, захлебываясь от голода и удовольствия, жевала клубни, испачканные золой, и казалось ей, что она никогда не наестся, никогда.

– Всегда любил, когда у женщины хороший аппетит, – с удовольствием сказал Четери, уже расправившийся со своей порцией. Принцесса смущенно фыркнула – отрываться от птичьей косточки, которую она догрызала, и отвечать не было сил, и дракон не стал ее больше дразнить. Алина проглотила кусок и все-таки невнятно спросила:

– Нас не увидят из-за костра?

– Нет, – ответил вместо дракона Тротт и подал ей еще один скрученный лист с парой горстей ягод внутри. Алина сунула в рот сразу несколько, улыбнулась ему. Сладкие. – Это старый вулкан, один из трех пиков за равниной. Здесь ниже и выше парящие источники. Дым не разглядят.

– Ничего себе нас забросило, – пробормотала принцесса.

Тротт не ответил. Он сидел почти плечом к плечу с ней, повернув голову, держал лист с ягодами и смотрел, как она достает по одной, как ест, как облизывает пальцы. Алине хотелось улыбаться все сильнее, и опять казалось, что она парит над землей.

– Восемь дней назад ко мне в Тафию пришли твой друг Александр, – сказал Четери Максу, – и твой друг Матвей, – дракон перевел взгляд на Алину. – Они и попросили меня отправиться за вами.

Принцесса перестала жевать, с удивлением покосилась на Тротта. Тот недоуменно качнул головой, одними губами проговорил: «Слушай». И она ссыпала себе в рот последние ягоды и стала слушать.

– Матвей как потомок Лаураса, верного воина Седрика Рудлога, связан с тобой кровной привязкой, и привязка эта помогает ему видеть происходящее здесь твоими глазами, – продолжал дракон, глядя на вновь замершую принцессу. – Во снах. Он и рассказал мне, что мой ученик несет в себе бога, а вам придется пробиваться к порталу, окруженному армией, и попросил помочь расчистить вам путь, когда вы пойдете на прорыв…

– П-постойте, – тихо выдавила из себя Алина. Щеки ее горели, и ужасно хотелось посмотреть на Тротта, но в то же время она почти панически боялась увидеть его взгляд и понимание того, чего она так стеснялась. – Что значит «Матвей видит твоими глазами»? Ему снится все, что вижу я?

– Все или не все, не знаю, – проговорил Четери, – но достаточно, чтобы понять, что с тобой происходит. Это бесценный дар, маленькая Рудлог. Матвей записывает свои сны, и сестры твои знают, что с тобой происходит, что ты жива. Благодаря ему вам смогут оказать военную помощь. Друг Макса Александр готовится пробиться к порталу и расчистить нам здесь путь, когда мы пойдем к нему. И благодаря вашей привязке Матвей смог попросить о помощи меня, а я уж понял, что пригожусь…

– А здесь ты как нас нашел? – поинтересовался Тротт.

– Мастер всегда знает, где его ученик, – со смешком ответил Четери. – Мастер Фери говорил, что наша связь так крепка, что он, даже если я умру, сможет приказать мне прийти. И я могу обратиться к нему сейчас.

– Хорошее умение, – улыбнулся инляндец. – Но я не могу понять, как тебя не обнаружили местные боги. Мы-то были под защитой Черного, и, как только она слетела, случилось то, что случилось.

– Это потому, что я дал тебе слишком мало уроков, ученик, – проговорил дракон наставительно. – Мастер – это не только умение сражаться. Это умение в поле стать травой, а в лесу – лесом. Очистить мысли, стать косулей, что пасется у корней папоротника, птицей, что летит меж стволов. Мы – это наше сознание, Макс. Слейся сознанием с лесом, и тебя никто не сможет обнаружить ментально.

Алина сидела, закрыв лицо руками и то и дело выпадая из разговора. Понимание, что кто-то другой, пусть даже Матвей, пусть даже добрый, хороший друг, может видеть этот самый момент и другие моменты – как и кого она касается, на кого смотрит, кто надевает ей брачный браслет и жадно целует в брачную ночь, – привело ее почти в панику. Она пошевелилась, невольно отодвигаясь от Тротта, а поняв, что сделала, закусила губу и искоса взглянула на него.

Он встретил ее взгляд и едва заметно усмехнулся, словно прекрасно понимал, что с ней. И отвернулся, мгновенно закрывшись и отдалившись.

– Ты испугалась постоянного наблюдения, маленькая Рудлог? – проницательно поинтересовался Четери.

Алина неохотно кивнула.

– Неприятно, – согласился дракон и вдруг подмигнул ей. Она слабо улыбнулась. – Иногда так хочется зевнуть, рожу скорчив, или почесаться, а если за тобой следят, то и не расслабишься-то толком. Но ведь у тебя здесь и так все проходит под приглядом Жреца. – Он кивнул на Макса. – Вон, у него та же проблема, что у тебя, только его глазами целая первостихия смотрит. А один за вами наблюдает или двое – какая разница?

Алина не стала спорить. Разница для нее была огромной. Боги – они на то и боги, что всё видят и за всеми приглядывают. А тут она все равно что в Василининой спальне бы оказалась и не могла отвернуться.

«Матвею ведь тоже неприятно, наверное», – подумала она, смущаясь еще больше.

– А что з-за привязка? – спросила она тяжело, только чтобы сменить тему.

– Наследие ритуала, проведенного с его предками, – объяснил Четери сочувственно. – Ритуал тот связывал кровь Рудлог с кровью защитника, целью жизни которого становилось служить и оберегать того, на кого он был завязан. Когда вы встретились, привязка заработала.

– То есть, – спросила принцесса, чувствуя, как на душе становится совсем тоскливо, – если бы М-матвей первой встретил кого-то из моих сестер, он бы привязался к ней? И это в-все… его отношение… дружба… из-за этого ритуала?

Четери покачал головой. Глаза его стали серьезными.

– Ты знаешь ответ, маленькая Рудлог, – сказал он. – Загляни в свое сердце.

Алина зажмурилась, вспоминая Матвея, и тяжесть вдруг отступила.

– Привязка может заставить служить, – подтвердил ее мысли Четери. – Но не любить. А он любит тебя как сестру.

Принцесса грустно улыбнулась и закинула в рот измазанный золой клубень. Пожевала его, вздыхая и косясь на Тротта. Тот на нее не смотрел – доедал мясо.

– Алекс планировал пробиваться к тому порталу, из которого ты вышел? – поинтересовался он.

Четери кивнул.

– Да. На Туре он расположен в Рудлоге, недалеко от Мило-кардер.

– Но сейчас это не имеет смысла, – отметил инляндец. – Этот портал далеко, а куда на Туре мы попадем, если сумеем пройти через ближайший к нам, непонятно. Ты знаешь, куда выходят остальные порталы?

– Два открыты в Инляндии у Лаунвайта, – проговорил дракон, – еще один в Блакории у Рибенштадта. Но нам это неважно. Ты видел равнину. Видел стаи раньяров над ней. До ближайшего портала после выхода из леса нам несколько дней идти по открытой местности. Я бы прошел один, мы бы прошли вдвоем. Но не с принцессой.

Алина не обиделась.

– А до того, из которого вышел я, от леса пять сотен шагов, – сказал дракон. – Пять сотен шагов мы проведем ее, Макс.

Тротт оценивающе посмотрел на принцессу – и Алине вдруг стало очень страшно. Очень. Словно эти пять сотен шагов предстояло преодолеть прямо сейчас.

– Ты предлагаешь обогнуть равнину справа, лесом? – задумчиво произнес Тротт. Видно было, что он не спорит, а размышляет. – Это удлинит наш путь недели на две. А то и больше.

– Меньше, если вы будете лететь там, где позволят заросли, – покачал головой Четери.

– А ты? – усмехнулся инляндец.

– А я умею быстро бегать, – в тон ему ответил дракон. – Сократим сон. В лесах много патрулей, но там же есть где спрятаться. Нам не обязательно доходить до того места, где я вошел в лес, срежем путь через реку. Если будем огибать равнину справа, придется двигаться почти вдоль русла. Окажемся на одной линии с порталом, перейдем ночью вброд и будем пробиваться к нему.

Тротт о чем-то размышлял, глядя на мерцающие, остывающие угли. Солнце палило нещадно, траву едва заметно трепал ветерок – у Алины давно высохли и волосы, и сорочка, и развешенные вещи тоже наверняка уже были сухими.

– Если у нас все получится, – сказал Макс медленно, – ты должен быть готов, что с той стороны окажешься один. Неизвестно, получится ли у Саши пробиться к нам, и ты вполне можешь выйти среди массы врагов. Эти тела, – он двинул крыльями, – перейдут в нематериальную форму и сольются с аурой наших туринских тел.

– Тем лучше, – легко ответил Четери, – не придется возиться с вами дольше, чем требуется.

Тротт едва заметно улыбнулся и поднялся.

– Значит, решили. – Он направился к сохнущей рубахе, но по пути обернулся. – Я не забыл сказать, как ты вовремя, Четери, и как я рад тебе?

– А уж я-то как рад, – хохотнул дракон, – засиделся я на Туре. Все так чинно, благолепно. Пальцем указания раздаешь, с золота ешь, толстеешь. А здесь как в старые добрые времена, когда на Туре еще хватало чудовищ и среди духов, и среди людей. Ну, остальное можно и по пути обсудить. – Он тоже поднялся. – Пойду и я окунусь. Хотя местная вода с нашей, туринской, ни в какое сравнение не идет.

Алина отряхивала руки от золы и тоже улыбалась. Слушая Четери, можно было поверить, что все предстоящее – легкая прогулка, что уж вдвоем-то они с Троттом справятся со всем. Можно было – если бы не серьезные глаза дракона, которых не касалась веселость, и не напряженность лорда Макса.

Тротт надел сорочку и теперь у берега набирал в единственную оставшуюся у них флягу воду. Четери с фырканьем, как большой конь, мылся в озере, а Алина пошла одеваться и собираться.

Она собралась быстро – собственно, и собирать-то теперь было нечего. Обмотки высохли, ботинки оставались немного влажными, но это было не страшно – принцесса под внимательным взглядом Тротта плотно обмотала ноги, опираясь на ствол, и сунула их в обувь.

Профессор держался отстраненно, близко не подходил. Алина, вздохнув, потрогала петлю на ремне штанов, в которую раньше вдевала флягу. Без сумок и привычных походных вещей, без котелков и куртки она чувствовала себя почти голой.

– Возможно, получится раздобыть вам новую флягу, – проговорил Тротт. – Если придется ввязаться в бой в лесу. А пока – держите.

Он кинул ей свою, и принцесса сама не поняла, как успела поймать. Растерянно прижала ее к груди.

– Спасибо… лорд Макс, я…

Что она могла сказать? Что понимает, почему он опять отдалился? И не хочет этого, но не знает, как быть теперь, когда ее мир перестал быть только ее?

– Не смотрите на меня так жалобно, будто я вам не флягу, а сердце отдал, – посоветовал инляндец с иронией. – Оно, увы, уже занято.

Пятая Рудлог тут же встрепенулась, фыркнула.

– Вам говорили, что у вас ужасное чувство юмора, лорд Макс? Или вы опять это нарочно, чтобы я злилась, а не грустила?

– Вы уже видите меня насквозь, – усмехнулся он. И отошел – скрыть следы костра.

Четери вымылся и постирался по-солдатски быстро и уже был на берегу – одетый, заплетающий косу. Алина только успела прикрепить флягу к поясу, как гора вдруг задрожала, загудела, а вода в озере заходила ходуном туда-сюда и волной выплеснулась через уступ вниз на склон.

– Вверх! – Тротт в пару секунд оказался рядом, обхватил ошеломленную принцессу за талию и поднял ее, ударив крыльями по воздуху.

Мимо них, в каких-то двадцати метрах слева по лесу помчалась стена воды. Через несколько мгновений еще один поток зашумел слева, затем еще один, поближе.

Алина, зависнув в воздухе, смотрела на это, размеренно двигая крыльями, широко раскрыв глаза и вцепившись в Тротта. Гора все дрожала, раздавались гулкие взрывы, скрежет, словно там, снизу, ломился кто-то сильный и огромный, и одно за другим выплескивались из своих чаш парящие озерца, проносясь вниз по склону.

Зашумел ветер, и над вулканом пролетел тяжелый, вибрирующий стон. Так могло бы выдыхать агонизирующее гигантское существо, так мог бы стонать страдающий от невыносимой боли великан. Столько безнадежности было в этом выдохе, что Алина уткнулась в грудь Тротта и закрыла глаза от страха.

Все стихло.

– Снижайтесь, – проговорил профессор через несколько минут. – Думаю, уже можно.

– Что это было? – дрожащим голосом спросила принцесса, оглядываясь вокруг. – Разве вулкан может издавать такие звуки?

Тротт неохотно покачал головой и потянул ее вниз, на берег.

Четери спускался с папоротника – Алина даже не успела заметить, как он там оказался. Обмелевшее озеро быстро заполнялось водой, а дракон подошел к спутникам и продолжил одеваться, задумчиво поглядывая на вершину. От него веяло странной тоской.

– Кто здесь заключен? – проговорил он, вдевая в ножны нож. Их полянку каким-то чудом не затронул ни один из потоков.

– Местные верят, что именно под этими горами заключены трое старых богов, побежденных нынешними, – хмуро сказал инляндец. – Но я думаю, что это просто вой ветра в пещерах при землетрясении.

Четери еще раз взглянул на вершину и отвернулся. Но Алина успела увидеть, как он что-то пробормотал себе. Словно давал обещание.

Они подошли к краю уступа – и у принцессы захватило дыхание от того, какой огромной оказалась равнина, открывшаяся перед ними и словно рассеченная реками на несколько огромных островов. Ее она разглядывала с противоположной стороны глазами бога после переноса из долины Источника – и теперь узнавала и не узнавала.

Далеко-далеко, в полуденной дымке, Алина увидела порталы, разглядела и огромный лагерь иномирян, растянувшийся чуть ли не на всю эту бесконечную равнину.

– Смотрите, – проговорил Тротт, показывая вправо, за соседнюю сопку. – Мы пойдем туда.

Там, вдоль петляющего русла рос лес, огибающий степь, и почти в самом уголке ее у реки виднелся один из порталов. На него и указывал профессор. И он был ужасно далеко.

Раздался отдаленный гул – у подножия пика пролетало несколько раньяров, и принцесса шагнула назад, присела в страхе, что увидят.

– Сейчас мы не полетим, а пойдем вниз. – Профессор тоже шагнул назад. – Пусть столичный тракт остался со стороны моря, но империя простирается далеко за эти вулканы, и здесь тоже можно встретить наемников из дальних провинций, идущих или летящих к лагерю. Мы спустимся сбоку, – Тротт показал, где предстоит идти, – в долину между двумя вулканами, и там уже пойдем к порталу.

– И дойдем, – добавил Четери уверенно. В глазах его уже не было той тяжелой тоски – в них виднелось предвкушение, и ветер трепал его мокрые волосы. – Хорошая нам предстоит работа.

Макс мрачно усмехнулся, протянул Алине руку, помогая подняться. Сжал ее пальцы и отпустил.

– Хорошая, – согласился он и направился вслед за драконом вдоль уступа к спуску между озерцами. Принцесса ускорилась, сравнялась с Четери, спеша задать вопросы, пока еще безопасно говорить:

– А вы расскажете, что творится на Туре? И не видели ли вы моих сестер? Хотя бы Ани?

– Узнаю любопытную девочку, которая измеряла мой гребень, – хохотнул дракон. – Ну, слушай, маленькая Рудлог. Владычица Ангелина так же строга и великолепна, как всегда, и даже у меня от нее трясутся поджилки. Она меняет Пески, и ее энергия воистину пугает. А твоя вторая сестра, Василина, не так давно закрыла портал…

Алина шла рядом и жадно слушала, не перебивая, улыбаясь, смаргивая слезы, – и все это время ощущала, как справа, прикрывая ее от возможной опасности, двигается Макс Тротт.

Тидусс, долина Тысячи духов

На берегу теплого моря, меж холмов, покрытых тропическим лесом, стоял храм Триединого. К его золотистым стенам вплотную подходили луга с благоухающими травами и цветами, а от воды, настолько глубоко-синей, словно сама богиня купала в ней свои одежды, шла дорога, мощенная светло-желтым камнем.

Часто слышались из храма звон ритуальных гонгов и песнопения, но, даже когда замолкали служители, в долине не наступала тишина.

От соседних городков и деревень как нити паутины бежали к храму тропинки и дороги, и каждый, кто спускался по ним с холмов, издалека слышал мерное, поглощающее все остальные звуки жужжание, а выходя из джунглей, видел темную дымку над полями. То роились и запасались нектаром местные крупные пчелы. Круглый год под щедрым тидусским солнцем распускались для них всё новые цветы, и цвели деревья, и много тысяч лет не оскудевали эти поля.

Местные держали в полях пасеки, но диких пчел здесь водилось во много раз больше. Огромные медовые соты, похожие на толстые дырчатые оладьи, вплотную нанизанные на ветви деревьев-великанов и свисавшие чуть ли не до земли, встречались всюду в окрестных лесах. И сам высоченный храм, построенный из шестиугольных золотистых камней, тоже напоминал такие соты. Или огромный ше-стиярусный торт. Каждый из круглых пластов-этажей поднимался над предыдущим на колоннах, а здание увенчивалось золотой башенкой, похожей на колокольчик. По шесть башенок были пристроены на каждом из этажей – ну чисто украшения на торте. Золотыми панно со сценками из жизни богов были украшены стены, золотом были покрыты колонны, но его сложно было разглядеть – ведь то тут, то там они были залеплены сотами настоящими. Монахи каждый день срезали их, качая мед для паломников, иначе бы скоро весь храм превратился в один огромный улей.

Пчелы людей не трогали почти никогда. Но паломники, собравшиеся под высокими сводами храма, укладываясь на сон прямо под статуями шести богов, темными вечерами рассказывали друг другу легенды – о случаях, после которых даже последние отморозки не отваживались соваться в Пчелиную долину с недобрыми намерениями.

Несколько веков назад пришла к берегу долины целая пиратская армада, позарившись на золото, которым щедро был украшен храм. Монахи отдавать богатство отказались, и тогда по храму стали стрелять из пушек.

После первого же выстрела рой из миллионов пчел потек в сторону пяти пиратских кораблей, поднял их в воздух и сбросил с высоты на окрестные холмы. Остатки кораблей быстро поглотили джунгли, но местные смуглые и чернявые жители до сих пор водят паломников и туристов показывать гигантские якоря, торчащие из холмов и полностью залепленные сотами, – словно нарочно сохраненные в назидание потомкам.

Не только пчелы были хранителями долины. Рассказывали и о безумном тидусском князе, который давным-давно требовал у служителей вымолить ему бессмертие и дать в услужение огненных и воздушных духов, чтобы возили его колесницу. Когда же приказы не помогли, он пришел к долине с войском. Солдаты подожгли джунгли и поля, чтобы изгнать пчел, и сам князь лично, управляя легкой колесницей, стрелял из лука пылающими стрелами.

Но не успело заволочь поле черным дымом, как вылетело из воды множество прозрачных чаек – водяных духов, ве́рнглассов, – и обрушилось на занимающийся огонь. А перед князем соткались из огня пламенные жеребцы, из воздуха – серебристые змеи, подхватили его колесницу и унесли в небо. Так исполнилось желание безумца – получил он и духов в упряжь, и бессмертие в назидательных легендах.

Недаром долину называли также долиной Тысячи духов. Их тут роилось великое множество.

Выходили из моря тер-сели, чтобы поваляться на ступенях храма; вились вокруг очагов, в которых готовилась пища для страждущих, огненные искрянки, грелись на солнце мерцающие угольками саламандры, облепив медовые стены. Поднимались из холмов иногда земные духи, старые, большие, часто принимающие облик каменных слонов, хотя и медвежьим не брезговали; порхали в воздухе анодари и струились в траве змейки-овиентис, сверкали фиолетовым огромные паутинки паучков-равновесников, идолы для которых ставились прямо посреди полей и тоже были облюбованы пчелами не хуже ульев. А уж сомнарисов, духов стихии Смерти, прячущихся днем в сырых огромных подвалах храма и тенистых лощинах холмов, здесь обитало видимо-невидимо.

Встречались тут и редчайшие анхель, чистая благодать Триединого – единственные из духов, несущие в себе силу всех шести богов и живительное дыхание Творца, встреча с которыми являлась благословением на всю жизнь. Их видели редко – раз или два в год, но это было куда чаще, чем в любом другом месте двух обитаемых материков, поэтому к храму постоянно шла масса паломников.

Шли сюда и по другой причине. По той, из-за которой долина называлась не только долиной Тысячи духов, не только Пчелиной, но и Вороньей.

В сезон Черного к храму сотнями начинали слетаться вороны. Они молча облепляли стены и башни храма так, что он из золотистого становился черным, вышагивали по лугам, мирно сосуществуя и с духами, и с пчелами, выедали всех окрестных мышей-полевок и в последний день сезона так же молча улетали.

В это же время к храму начинали прибывать хилые да болящие. Кто-то приходил сам, кого-то приносили. И в самые короткие дни года, когда по всей Туре звучали славословия в честь Черного Жреца, медовые стены храма начинали наливаться зеленоватым сиянием, а из-под земли ночами поднималось свечение. Именно тогда здесь случались чудесные исцеления: вставали парализованные, восстанавливались иссушенные конечности, уходили болезни, неподвластные виталистам. Пусть единичные, но чудеса привлекали людей.

Чуть больше недели назад паломники увидели еще одно чудо – белого дракона, который принес на своей спине настоятеля обители Триединого из далеких Песков. Понесся по окрестным деревням слух быстрее ветра – что в долине давным-давно похоронен был Корвин Гёттенхольд, первый король Блакории и воплощение Черного Жреца, – и потекли к храму местные жители, чтобы принять участие в служении забытому богу.

Вот и сейчас, как только часы показали полдень, над цветущими лугами пронесся пронзительный, гулкий звон гонга. Запели перед статуей Черного служители, низко, мелодично, ритмично, и звуки песнопений, усиленные храмом-колоколом, волнами покатились к морю, к джунглям, полетели ввысь.

Добрались они и до небесных чертогов богов, расположенных в иных, невидимых человеку сферах. Коснулись ледяного куба, в котором редко, болезненно пульсировал крохотный клочок тьмы – все, что осталось от сердца изгнанного бога.

И забилось сильнее сердце, и даже увеличилось чуть. Усилилось течение темной стихии – и где-то на Туре остановилось поднятие кладбища, где-то затормозилось распространение болезни, где-то слабый младенец, находящийся на грани жизни и смерти, не ушел в небытие, а старуха, долго и тяжело болеющая, наоборот, получила быструю и милосердную смерть.

Укрепились стихии над крошечными сферами, ждущими своего часа на западе Йеллоувиня и в Тафии, расположенной в Песках, отсрочили открытие межмировых врат. Ненадолго, но отсрочили.

А далеко в другом мире спящий в сердце обреченного мага Жрец получил еще каплю силы. Каплю на чашу весов, определяющих, останется ли Тура целой или будет разрушена.

Февраль 2019 – январь 2020