Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на переплете Markass

Три месяца назад

Когда отец припарковался у пятиэтажного красивого дома, построенного еще в пятидесятых годах, Леся первая выскочила из машины, подошла к домофону и позвонила. Долго никто не открывал.

– А где бабушка?

– Да хрен знает, – отозвался подошедший отец и закурил. – С утками своими возится, наверно.

– Так ведь она их на дачу уже увезла.

– А там уже новые вылупились, она их привезла. Хоть бы раз запеченную утку мне приготовили. А то кормим, кормим их, а желудок пустой.

– Пап!

– Котенок, я тебе клянусь, мясо у них нежнейшее, особенно если взять уточку помоложе…

Леся засмеялась, глядя в веселые папины глаза, которые иногда заслонялись табачным дымом, как легкой ажурной занавеской.

– Пока твою бабку дождешься, сдохнуть можно. На вот, – отец достал из заднего кармана джинсов ключи, – заходи, я ща докурю и приду.

Снова со смехом Леся зашла в подъезд и поднялась на свой этаж. В квартире было на удивление тихо, и только в прихожей из угла в угол бродил желто-черный утенок.

Леся застыла на мгновение, потом начала раздеваться. Перед тем как поставить свою большую сумку с ноутбуком на пол, убедилась, что никакой птенец не пристроился у ее ног. Если хоть один утенок пострадает, бабушка будет причитать тысячу лет.

Хлопнула дверь, и в квартиру вошел папа.

– Осторожно, – сказала ему Леся, подходя к утенку. Тот с недовольным «кря» попытался убежать, но Леся успела его схватить.

– Сколько еще эти утки плодиться будут? – раздраженно бросил папа и, не дожидаясь ответа, ушел в свой кабинет.

Осторожно прижимая утенка к себе и внимательно глядя под ноги, Леся обошла квартиру. По пути она нашла еще двух утят. Один пытался пробраться в туалет, а второй разглядывал стену.

Бабушка отыскалась в гостиной. Она дремала на диване. Рядом с ней на полу лежала перевернутая коробка. Видимо, в ней утята и приехали с дачи в город в надежных бабушкиных руках. Теперь некоторые так и ютились в коробке, прижимаясь друг к другу, а некоторые, посмелее, отправились изучать местность.

Леся подняла коробку, посадила в нее всех утят, сделала несколько фотографий, отправила их Але, а затем поцеловала бабушку в щеку.

– Бабуль, бабуль… – шепотом позвала она.

Бабушка вздрогнула и испуганно, отходя ото сна, посмотрела на Лесю, а потом улыбнулась.

– Вернулась уже? Голодная?

– Бабушка, сколько утят было?

– А?

– Ну утят ты сколько привезла? Они по квартире разбежались. Надо убедиться, что я всех собрала.

Бабушка с оханьем вскочила и притянула к себе коробку, откуда послышалось недовольное кряканье.

– Как это так!.. Как они хоть смогли перевернуть? Так, один, два… Надо же, перевернули, значит! Один, два, три… Шевелятся, ничего не поймешь. Один, два, три… Тьфу ты! – Бабушка стала каждого утенка доставать из коробки и сажать на диван. Другой рукой она ограждала их от края дивана.

Всего утят в коробке оказалось семь.

– Вроде все.

В этот момент в кабинете вскрикнул отец, а потом выругался. Следом раздалось нежное кряканье. Леся услышала, как распахнулась дверь и топанье перепончатых утиных лапок стало слышно в коридоре.

– Забирайте! – рявкнул папа. – Пока я не напихал им в пасть яблок и не зажарил.

Последний утенок, видимо, оказался не из пугливых. Грозный человеческий голос не произвел на него никакого впечатления, и он неспешно вошел в гостиную.

– Вот теперь точно все, – сказала бабушка, усаживая всех утят в коробку.

Леся видела, что бабушка разобиделась на отца за его грозный крик и угрозу. Бабушка и Валерий Евгеньевич, Лесин отец, никак не могли поладить. И в этом не было для Леси ничего удивительного. Когда-то бабушка была директором столовой. Она привыкла отдавать приказы и управлять и, переехав к внучке и зятю, не изменила своим командирским привычкам.

Но и Валерий Евгеньевич был непростым человеком. В тридцать лет он унаследовал от своего отца маленький бизнес, связанный с грузоперевозками. В его распоряжении была только одна машина. Со временем он все больше увеличивал количество грузовиков, и в итоге превратил маленькую компанию в прибыльное дело. Иными словами, тоже любил и умел командовать, поэтому раздражался каждый раз, когда теща диктовала свои порядки.

До тех пор, пока отец и бабушка жили на разных территориях и пересекались только по праздникам, в отношениях их был штиль, но, когда Лесина бабушка постарела так сильно, что уже не могла долго быть одна и постоянно плакала от тоски, Лесин отец без лишних разговоров перевез ее к ним домой, вот тогда и началась борьба за власть. Чаще, помня о тещином сердце, возрасте и ранимости, Валерий Евгеньевич сдерживался и ничего не говорил, но иногда, когда чаша терпения переполнялась, он рявкал так, что тряслись стены. Леся знала, что отцу просто нужно было выпустить пар и уже через минуту он забывал о том, что его раздражало, но бабушка каждый раз страшно обижалась.

Вот и сейчас она сказала, накрыв лицо ладонями:

– Я вам мешаю.

– Да что ты, бабушка!

– Надо было у себя остаться. Зачем переезжала? Не нужна я никому.

Песня была старая, и Леся знала, что через пару фраз в доме снова воцарится мир и покой. Бабушка и отец будто разыгрывали давно изученные роли.

– Бабу-у-у-улечка, ну ты чего! Мы тебя очень любим.

– «Любим», ага. А Валера сердится на меня.

– Ну ты же его знаешь. Он просто вот такой по характеру, взрывается. Да он уже и забыл про все. Ну, бабуль, ну не расстраивайся. Мы тебя любим. Пойдем чай пить.

И Леся, обхватив бабушку за шею, три раза звонко поцеловала ее в правую сморщенную щеку.

Когда успокоенная бабушка унесла утят на кухню и занялась чаем, Леся вошла в кабинет отца и села в кресло напротив рабочего стола.

– Бабушка обиделась, – сказала Леся. – Ты действительно очень грубо выразился.

Валерий Евгеньевич саркастично хмыкнул и ничего не ответил.

– Ну, пап…

– Елки-палки, котенок, старуха сумасшедшая, но я, даже несмотря на это, ее люблю. Но как же она меня бесит, ты бы знала!

– Пойдешь с нами пить чай?

– Чтобы меня взглядом прокляли? Нет уж, давай-ка сама со своей бабкой общайся, мне работать надо.

Через десять минут Леся и ее бабушка устроились на кухне под нежное утиное кряканье из коробки, стоящей тут же, у обеденного стола. Леся с трудом глотала чай из-за тревоги, ей казалось, будто сильный кулак скрутил все органы в животе в тугой узел.

– М-да, – протянула бабушка, глядя перед собой. Леся посмотрела на нее. Бабушка все так же задумчиво продолжила: – Вот уже и тебе девятнадцать, а когда-то столько же было и мне. И твоей маме, – и бабушка, закрыв лицо руками, по-детски заплакала, тряся плечами.

Леся молчала, не зная, что сказать. Чем старее становилась бабушка, тем больше в ней появлялось обидчивости и ранимости. Каждый день – утром, днем или вечером – она вот так уходила в себя, вспоминала молодость, Лесину маму, Лесиного дедушку и плакала. Первое время Леся неслась ее успокаивать, а потом поняла, что бабушке нужны эти две минутки горевания и ее не нужно отвлекать. Только вот в этот раз бабушка долго не успокаивалась.

– И подружки были, – говорила бабушка, плечи ее тряслись от слез, – и на танцы ходили, а теперь я одна живая осталась из всех, с кем работала в столовой. Все хочу позвонить кому-нибудь, а некому. Я одна осталась, совсем одна. У меня даже фото есть, а на ней – все мертвецы. Одна я осталась, одна.

Тут уже Леся не могла молчать.

– Что значит «одна»? А мы с папой?!

Бабушка грустно улыбнулась.

– Вы… Да, вы у меня есть… Но вот видишь, Валере я мешаю.

– Ничего не мешаешь. Мы тебя оба любим.

Бабушка покачала головой, провела тряпочным носовым платком по лицу и отпила из кружки.

– Так, надо птенцов покормить, – сказала она как ни в чем не бывало.

Через полчаса Леся вошла в комнату, открыла шкаф, достала черное платье с открытыми плечами и приложила его к себе. В зеркале отразилась блондинка с испуганным, измученным взглядом. Леся сразу вспомнила о том, что у нее точно в этот раз рак, и прижала руку к уплотнению на шее. Она ощущала себя так, будто на плечи ей повесили тяжелую черную ткань и та давила, давила, заставляя ноги подкашиваться под этой невыносимой тяжестью. Смерть казалась неминуемой. Вмиг красивое черное платье показалось бессмысленным, как и необходимость завивать волосы и подкрашивать глаза. И вечеринка эта студенческая… Зачем? Все, что Лесе хотелось, – это свернуться на кровати и перестать сопротивляться дрожи, которая потихоньку овладевала телом.

Но деваться было некуда. Леся уже пообещала Але, что придет. Обманывать некрасиво. Нужно сдержать слово. И там будет Ярослав… Надо привести себя в порядок.

Как только Леся представила Ярослава, его пропитанный теплом взгляд, исходящую от него уверенность, она не выдержала, опустилась на пол около кровати и заплакала от чувств, которых сама не понимала. В этих слезах смешалось все: и страх смерти, и усталость от бесконечной ипохондрии, и большая любовь.

Через час, взяв себя в руки благодаря натренированной силе воли, Леся уже стояла в чистом и свежем холле районной поликлиники. Пока ждала своей очереди, заметила, что закрасили трещины под потолком. «Наконец-то, а то так некрасиво было», – подумала Леся.

Дверь кабинета открылась, вышла сгорбленная старушка с тросточкой, и Леся, радостно подскочив, вошла в кабинет.

Врач, пахнущая сладкими духами немолодая женщина с татуажем бровей и губ, хмуро посмотрела на Лесю. Но по мере узнавания черты лица врача смягчались.

– О, детеныш! Проходи, проходи! Светлана Викторовна, – крикнула врач медсестре, которая что-то делала в процедурной, – детеныш наш пришел!

Светлана Викторовна высунулась из процедурной и радостно помахала Лесе.

– Ну проходи, детеныш, садись, – сказала врач и махнула в сторону стула напротив, – рассказывай, с чем пожаловала.

Леся робко улыбнулась. Внутри у нее разлилось тепло от такого милого приема, и жить сразу стало радостнее и легче.

– У меня вот тут, – Леся стала рукой щупать шею, – какое-то уплотнение.

– Давай посмотрим твое уплотнение.

Врач внимательно ощупала и осмотрела шею, проверила лимфоузлы и пожала плечами.

– Не наблюдаю ничего такого, что отклонялось бы от нормы. Все у тебя в порядке. Ты сильный и здоровый детеныш.

– Ну может, все-таки сдать хотя бы общий анализ крови? На всякий случай, вдруг что…

Врач открыла компьютер.

– Зайчик, так ведь месяц назад всего лишь делали общий анализ.

– Ну вдруг…

– Милый мой детеныш, ничего не изменится в твоей крови за месяц, уж поверь.

Когда Леся осознала, что в этом месяце может потерять контроль и не получить анализ крови, ей захотелось плакать.

– Ну пожалуйста. Мне очень надо, понимаете?

Врач долгим задумчивым взглядом посмотрела на Лесю. Теперь все шутки выветрились из их разговора. Врач уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом бросила быстрый взгляд на анамнез Леси, сочувствующе покачала головой и сказала:

– Ладно, открою сейчас тебе направление на кровь. Но еще и к неврологу, пусть он посмотрит… Только пообещай, что обязательно сходишь к неврологу, детеныш, обещаешь? А по-хорошему к психиатру бы, но там уже невролог, если что…

Леся радостно закивала. В этом месяце она тоже сможет проверить свою кровь! Слава богу! Ни к какому неврологу она, разумеется, не пойдет, нужно только сдать кровь и месяц жить спокойно. А потом она запишется уже к другому терапевту.

Чуть не кланяясь от благодарности, Леся встала и попятилась к выходу. Уже открыв дверь, она услышала:

– Все у тебя будет хорошо, детеныш! Ты здоровенькая девочка!

Леся улыбнулась и вышла в коридор.

Старушка, ожидавшая своей очереди, услышала эти слова и спросила у Леси:

– Подскажите, а это ваша знакомая принимает? Так она вас мило называет «детенышем». Хороший она врач?

– Нет, она мне никто.

– Никто? А общается так, будто видит вас каждый день. Вот участковый какой хороший!

Леся кивнула, а сама подумала: «Ну не каждый день, но раз в две недели точно».

– Боже мой, какая красотка! – сказала Аля, отвлекаясь от разговора с одногруппницами, когда Леся вошла в ресторан, в котором проходила вечеринка.

Другие девушки согласно закивали. Леся смущенно улыбнулась:

– Да не смешите… Красотка, вот еще…

– Никто никого не смешит, все уже упали от красоты, – сказала Ира.

Леся засмеялась и замахала руками. Что они в самом деле… Ничем она не лучше других девушек.

Леся и Аля еще немного поболтали с одногруппницами, а потом улизнули в уборную. Им хотелось немного поговорить наедине. Леся достала из сумки карандаш для губ. Аля встала рядом, брызнулась духами (у нее всегда был с собой какой-нибудь пробник), а потом стала смотреть, как Леся красится.

– Ну что сказал врач? – спросила Аля.

– Что никаких отклонений от нормы нет.

– Вот видишь…

– А если она ошибается?

– Лесь…

– Я выпросила снова сдать кровь.

– Ну и хорошо, главное, чтобы ты успокоилась.

– Ты Ярослава видела?

– Да, кажется. По крайней мере он точно тут, я видела, как он заходил.

Леся улыбнулась себе подкрашенными губами. В глазах у нее вмиг засиял огонек. Аля внимательно и задумчиво оглядела Лесю, а потом сказала:

– Только он, понимаешь…

Леся повернулась к Але всем телом и в свою очередь тоже внимательно посмотрела на нее.

– Лесь, он не один, – сказала наконец Аля.

Слезы подступили сами собой. Нижняя губа задрожала, а потом и ноги вдруг перестали держать. Всю жизнь Леся страдала от того, что в присутствии близких не могла сдержать ни одну свою эмоцию. Вот и сейчас, как была, на каблуках, Леся осторожно опустилась на пятки и пять минут проплакала. Аля, сидя рядом, гладила ее по спине. Эта схема была уже давно у них отработана: Леся плакала частенько, и Аля за это называла ее фонтанчиком.

Иногда в туалет входили другие студентки и недоуменно смотрели на плачущую Лесю, желая то ли помочь, то ли попросить быть посдержаннее, но Аля махала рукой, мол, ничего страшного, дайте ей две минутки, и наблюдательницы исчезали.

Наконец, выпустив все эмоции, Леся поднялась и снова повернулась к зеркалу. Вымыв лицо, она попросила у Али тушь, тщательно вытянула и закрутила ресницы, снова подкрасила губы и сказала:

– Ну так с кем он?

– Я хорошо выгляжу? – спросила Леся подругу.

– Куколка!

– Вот и хорошо. Пусть смотрит, – сказала она, а потом на секунду задумалась. – Аль, он ведь никогда не приходил с девушками на вечеринки. Аль… – Леся почувствовала, что снова наворачиваются слезы, сурово потрясла головой, крепко взяла подругу за руку, и вместе они вышли из уборной.

Все эти три месяца Леся верила, что Ярославу просто нужно время, что он обязательно поймет, что раз им так хорошо вместе, то стоит хотя бы попробовать, хотя бы дать шанс, не рубить на корню…

Но если… Если дело не в том, что ему нужно время? Если он правда просто так и не полюбил? Нелюбовь. Такое страшное, такое холодное и бетонное слово. Его не сдвинуть, не поколдовать над ним, не полить на него водой, надеясь, что появятся ростки. Это слово мертво. В нем нет жизни, нет будущего.

Музыка вырвала Лесю из ее мыслей и, как тяжелое покрывало, накрыла их с Алей с головой, как только они вернулись в главный зал. Леся выпила бокал шампанского, и тоскливые тягостные мысли немного отступили. Даже касаться уплотнения на шее она больше не хотела. Лесей завладевало какое-то сумасшедшее бессилие. Она боялась рака, боялась потерять Ярослава. И ни на что из этого не могла повлиять.

Где же Ярослав? Ни одно лицо не было Лесе близко и знакомо. Где Ярослав? И где… та… Та, с которой он захотел начать отношения. Хотя, конечно, наверняка Леся не знала, кто эта девушка, с которой он пришел. Может, и нет у них отношений, но симпатия-то есть наверняка!

Заиграли песни «Зверей».

– Давай потанцуем? Отвлечешься, – сказала Аля.

Леся кивнула. Она сама понимала, что на боли нельзя зацикливаться, иначе – затянет, как болото.

Леся и Аля протиснулись в центр танцующей толпы. Леся посмотрела в потолок. Когда светомузыка становилась синего или желтого цвета, Леся видела небольшую трещину в потолке. «Все, что тебя касается». Интересно, кто же все-таки ему та девушка? «Все, что меня касается». Она посмотрела по сторонам – и вокруг только чужие плечи, щеки, волосы. «Ты задеваешь меня за живое». Чем она лучше? Леся держала глаза немного прикрытыми и танцевала. «Почему он выбрал ее, а не меня?» – думала Леся.

Вдруг, когда она еще раз огляделась, за всеми этими плечами, спинами и головами Леся увидела Ярослава. Он стоял у барной стойки, и рядом с ним была какая-то девушка с короткой стрижкой. Леся притянула Алю к себе и прошептала ей на ухо:

– Вот он!

– А?

Леся повернула Алю к стойке и осторожно махнула рукой. Из-за светомузыки трудно было разглядеть лицо этой девушки. Да и если бы было возможно, какой Лесе был толк от этого лица? Узнать, кто красивее? Но Леся никогда не считала внешнее превосходство тем, чем стоит хвастаться. Хотя именно в тот момент она все же хотела думать, что во всем, даже в миловидности лица, лучше той, которая стоит рядом с Ярославом и которую он обнимает за талию. Леся прижала губы к Алиному уху и прошептала:

– Она, кажется, тоже блондинка.

По внимательному Алиному взгляду и едва приподнятой брови Леся поняла, что Аля ни за что не признает соперницу своей подруги красивой. Такова в ее представлении была суть дружбы: во что бы то ни стало стоять за своих.

– Ты лучше, – сказала Аля убежденно.

Леся покачала головой. Какая разница, кто лучше, если в итоге Ярослав выбрал ту девушку? И все-таки Леся позволила себе мысль, что для Ярослава эта девушка просто так… Может, она на одну ночь? Леся не любила унижать других даже в мыслях, но ей было так больно и тяжело, что вероятность того, что Ярослав по-настоящему полюбил кого-то другого, не Лесю, причиняла ей мучения.

И все-таки, вот он общается с этой девушкой. Неужели он улыбается ей так же искренне, как улыбался Лесе? Неужели смотрит с той же теплотой? Ну как он мог делиться с Лесей личным, проводить с ней столько времени и при этом полюбить другую? Разве это возможно?

Леся почти убедила себя, что между Ярославом и его спутницей нет ничего серьезного. Все сюжеты фильмов и сериалов, которые смотрела Леся, говорили ей, что именно она, Леся, та самая главная героиня, которую герой – конечно, Ярослав – никак не может забыть, даже встречаясь с другими. Наверно, в тот момент, даже если бы Ярослав женился на другой, Леся убедила бы себя, что на самом деле он любит именно ее, а свадьба так… Необходимость.

И вдруг выпитое шампанское и страх обнаружить в анализах рак сделали с Лесей невероятное – нашептали ей, что пришло время раскрыть карты, а там уж будь что будет. Да, она скажет ему! Все скажет! Сколько можно быть гордой? Да и кто сказал, что рассказать о чувствах – лишиться гордости? Так говорят только те, кто этого никогда не делал. Первой признаться – поступок такой храбрый, что только отчаянные смельчаки могут на него решиться. И еще Леся тешила себя мыслью, что, может, дело в том, что Ярослав просто не знает о ее чувствах?

Да, решение принято! Отступать Леся не привыкла. Теперь осталось только дождаться удобного случая.

Весь вечер такого не представлялось. Леся надеялась, что ее решимость не исчезнет раньше, чем будет дана возможность ее проявить.

– Лесусь, ты чего, зай? – спросила Аля, заметив, что весь вечер подруга какая-то нервная и растерянная.

Леся мотнула головой. Она пока не хотела говорить Але о своем намерении, боялась, что та ее переубедит.

А тем временем, наконец, спутница Ярослава отошла в туалет. Заметив это, Леся шепнула Але, что отлучится на минутку, и направилась к Ярославу. Все те тридцать секунд, пока длился Лесин путь, в голове ее крутилась только одна мысль: «Неужели я правда это сделаю? Не-у-же-ли!»

– Привет, солнце! – сказал Ярослав, когда увидел Лесю. Он оглядел ее с ног до головы тем взглядом, который так любила Леся и который убедил ее в том, что она приняла верное решение.

– Давай, пожалуйста, выйдем на балкон, – сказала Леся, улыбаясь так, чтобы ему и в голову не пришло удивляться этой просьбе.

Ярослав кивнул, поднялся с барного стула и взял Лесю за руку, которую она протянула ему. Вместе они пошли на балкон. Захлопнувшаяся дверь отделила их от музыки и толпы.

Ночь была теплая, майская. Леся на секунду подняла глаза к небу. Ни одной звезды, только полная молочная луна. «Что, интересно тебе, чем это все закончится?» – подумала Леся, глядя на нее.

Но вот пора отвести взгляд от неба и повернуться к Ярославу. У Леси от страха темнело в глазах. Казалось, что она упадет прямо здесь и сейчас, и это будет самый большой позор в ее жизни. Она не понимала, как люди признаются в любви и почему их сердце не разрывается от страха, как у морской свинки или хомячка.

Ярослав, как назло, молчал и смотрел с теплом.

«Вот бы он меня просто поцеловал», – подумала Леся. Ей казалось, что тогда они оба сразу поймут, что должны быть вместе.

Прежде чем начать говорить, Леся еще несколько секунд всерьез размышляла о том, что никто не обязывает ее доводить до конца начатое, что она может сказать какую-нибудь глупость, поболтать с Ярославом о ерунде и сделать вид, что именно для такого легкого дружеского разговора она его и позвала. Но все-таки Леся чувствовала, что тогда перестанет себя уважать, что сейчас тот самый момент, когда жизнь может стать насыщеннее, ярче, интереснее. Спасовать никак нельзя.

А если он не любит?

А если любит?

Ну а если нет?

Леся чувствовала, как быстро поднимается и опускается грудь под платьем. Как начинает печь уши. Как сводит живот от ужаса, и как легкий ветер все не дует и не дует, хотя мог бы облегчить ее мучения.

Вдруг майская ночь показалась Лесе тяжелой и удушающей. Казалось, что она давит ей на плечи и при этом обжигает горячим воздухом, как пар в бане, от которого можно спастись, только пригнувшись. Шея и спина у Леси взмокли.

«Господи боже, ну что ж…»

Лесе казалось, что она сейчас расплачется, но отступать – себя не уважать.

Ярослав все ждал, опираясь о перила балкона. Он был расслаблен, разглядывая редких прохожих. Леся за его спиной вдруг издала странный звук, будто захотела что-то сказать, но в последний момент затолкала слова обратно.

Обеспокоенный, он обернулся. Она стояла такая несчастная и так странно смотрела на него, что он все сразу понял. И Леся поняла, что он понял. Он выпрямился и стал серьезным. Напряглись челюсти и нахмурились брови.

– Ты же понимаешь, – сказала Леся, рассматривая перила, – не можешь не видеть…

– Солнц…

И Лесе стало ясно, что он ответит. Удар был терпимый, потому что в глубине души она понимала, что если молодому человеку девушка по-настоящему нравится, то предлагать ей дружить он не будет, но в груди собрался таз слез, который она мечтала выплакать.

– Не потому, что что-то не так с тобой, просто я не хочу ничего серьезного, – продолжил Ярослав. – А ты не для таких игр. Тебя хочется любить по-настоящему.

– Я понимаю, да.

Лесю уже тошнило от того, что он считал ее слишком хорошей для чего-то. Поиграй, хотела крикнуть она, поиграй, поцелуй, обмани, мне неважно! Пусть любовь будет несчастливой, но благодаря ей жизнь станет насыщеннее и не так обидно будет умирать, если у нее все-таки найдут рак.

– Леська, я полгода назад с невестой расстался. И я не хочу, понимаешь? Не хочу снова ответственности, обязательств.

– Конечно.

«Надо уйти, надо уйти… – билось в голове, а следом: – Он не любит меня, не любит!»

Леся никогда в жизни еще не чувствовала такого мучения. Ей все казалось, что она чего-то не понимает, что сейчас все встанет на свои места и Ярослав ответит ей взаимностью. Ее опущенный на пол взгляд метался то вправо, то влево, пока она старалась придумать, как разрешить это недоразумение – нелюбовь.

– Вот я собака на сене! – услышала Леся.

Восклицание было настолько неожиданным, что она впервые за весь их разговор вскинула на Ярослава взгляд.

– Не надо было дружить с тобой. Я почему-то думал… Да хер знает. Идиот. Общаться мы больше не будем, Лесь, ты же понимаешь?

Леся понимала, что, признаваясь ему в любви, может потерять самоуважение, но чтобы потерять и его… Паника и обжигающая боль забились в груди.

Вдруг она почувствовала, что раз уж это, возможно, их последний разговор и они больше не увидятся, значит, она должна до конца прояснить ситуацию, чтобы не осталось ни одного темного уголка.

– А я, – начала она, и голос ее дрогнул, – хоть сколько-нибудь тебе нравилась? Но скажи только честно. Тебе хотелось меня когда-нибудь поцеловать?

– Ты очень красивая, а я ведь не железный.

Эти слова отвечали только на вторую часть вопроса, но допытываться Леся не стала. Вопреки ее ожиданиям, радости от мысли, что Ярослав, возможно, хотел ее поцеловать, у нее не прибавилось. Может, из-за того, что сказал он это так, будто она была иконой, а не живой девушкой.

– На каком свидании ты понял, что хочешь со мной просто дружить? После какого эпизода принял окончательное решение?

– У нас не было свиданий, Лесь.

– Что?

– Те встречи до разговора, когда мы все прояснили, это были просто встречи. Мы гуляли, веселились. Я никогда ничего не загадывал, я изначально не задавал себе вопрос, хочу ли встречаться с тобой.

По носу будто прилетел камень – так защипало от этих слов. Накатившие вновь слезы Леся еле сдержала. «Это никогда не было свиданиями, он никогда так на меня не смотрел…»

Она хотела продолжать спрашивать дальше, но чувствовала, что опасно близко подошла к грани, за которой в таких разговорах уже начинаются самоунижения.

Вдруг снова заговорил Ярослав:

– С тобой хочется по-доброму, а для этого придется обидеть, видимо. Солнце, я такой девчонки хорошей не встречал еще. Тебе надо того, кто готов это оценить.

Леся заставила себя поднять глаза и посмотреть Ярославу в глаза.

– А ты не ценишь?

– Не настолько.

– А, – Леся выдохнула, а потом вдохнула, стараясь удержаться от слез. – Понятно. Спасибо, что честно. Ты наверно сейчас смеяться будешь… Это глупость, убожество просто, но мне почему-то очень хочется рассказать тебе. Ты не подумай, что я хочу как-то изменить твое решение, конечно нет, ты же имеешь право не любить меня… – здесь она была вынуждена глубоко вздохнуть. – Я за пару месяцев до знакомства с тобой за компанию с Алей ходила в магическое кафе. Оно так и называется, но это неважно, – Леся тараторила так, будто пыталась выиграть в конкурсе, кто быстрее скажет самый большой текст. – В этом кафе можно написать желание на листочке и оставить в специальном мешочке. Потом этот мешочек со всеми желаниями отвозят в какое-то святое место монахам, а они молятся, чтобы сбылось. Я загадала любовь. Потому что боялась, что вот мне уже восемнадцать лет, а я ни к кому ничего… никогда. Это же ненормально, думала. Думала, мне бы хоть какое-то доказательство, что и я могу это все тоже… И я тогда… тогда написала, что можно даже безответную любовь, лишь бы просто почувствовать. Ты не думай, пожалуйста, что я со злом тебе это говорю. Я не в укор, честное слово. И даже когда ты сейчас уйдешь, я о тебе плохо думать не буду. Я вообще желаю тебе только хорошего, потому что понимаю, что тебя самого предавала любимая, и я хочу, чтобы ты встретил ту, с кем будешь по-настоящему счастлив. И, и… – Леся хотела сказать что-то еще, но не смогла придумать. – В общем-то все. Просто счастья.

Ярослав улыбнулся. Леся в ответ тоже, но не потому, что действительно ощущала себя счастливой, а потому что знала, что это нужно, чтобы закончить сцену красиво. Хватит унижений…

Ярослав ушел. Леся подошла к перилам, где только что стоял он, сгорбилась и затряслась от слез. И пусть первое любовное разочарование причиняло муку, она все равно чувствовала какую-то непередаваемую красоту этого момента, словно вот прямо именно здесь и сейчас она живет, вот это и есть жизнь, вот эти моменты и вспоминаешь, когда кожа становится сморщенной, как мокрый желтый лист. И хорошо, что это было. Пусть больно, пусть слезно, но было незабываемо.

– Мадемуазель, – вдруг послышалось под балконом. Голос был хриплый и грубый.

Леся с опаской посмотрела вниз. Под фонарем стоял бомж.

– Мадемуазель, – важно повторил он, – зачем вам он, присмотритесь ко мне!

Леся рассмеялась, отвернулась от бомжа и опустилась на пол около перил. Смех перешел в слезы.

Леся не стала искать Алю. Написала ей сообщение, в двух словах рассказала о разговоре с Ярославом, извинилась, что оставляет ее на вечеринке одну, вызвала такси и уехала. В машине она смотрела в окно, тайком утирая слезы, и думала о том, что таксист даже не подозревает, какую драму она сейчас переживает.

Во двор Леся попросила таксиста не заезжать. Он высадил ее у шлагбаума.

Стало уже холодать. Леся, полная жалости к себе и все же чувствуя красоту момента, подняла голову к полной луне, подумала: «Вот оно так вышло, удивлена?» – опустила плечи и уголки губ и неспешно пошла к своему подъезду.

Вдруг она услышала, как тявкает собака, и обернулась. Это Петруша, сосед, выгуливал своего лабрадора.

– Привет, – сказала Леся.

Знали Петруша с Лесей друг друга с детства, вместе ходили в детский сад. Последние пару месяцев Петруша постоянно звал ее куда-нибудь: то в ресторан, то в кофейню, то в кино. Леся сначала недоумевала, откуда вдруг такое стремление к близкому общению, а потом отец сказал ей: «Котенок, вот ты слепая! Он тебя на свиданки зовет». Леся искренне удивилась. Она так привыкла воспринимать Петю именно как Петрушу, мальчика в белых носочках, который плакал, когда она его толкнула и забрала наклейки. А потом, когда первый шок прошел, Лесе стало приятно, что она кому-то понравилась, и приняла приглашение. На свидании они сходили в кофейню, потом погуляли по набережной. Было весело и уютно, но в груди Леся не чувствовала ничего такого, что могло бы позволить ей называть Петрушу Петей, представить поцелуй с ним или забыть о том, как он тер глазки после того, как заканчивался тихий час в садике.

– Как ты? – спросил Петруша. – Вроде грустная какая-то.

– Нет, нет, все хорошо.

– А, ну хорошо… А завтра ты что делаешь?

– Да так.

– Я просто хотел…

– Петруш, – перебила Леся, – я бы с удовольствием, но я приболела, горло – вот как-то… будто там вирусы. Нос, видишь, красный, это я сопливлю. Ты извини, пожалуйста, как-нибудь потом с удовольствием, хорошо?

– Без проблем, – он так тепло и искренне улыбнулся, что у Леси сжалось сердце. Ей вспомнились все фильмы и сериалы, в которых дуры-героини убивались по тем, кто их не ценил, а в конце, все осознав, понимали, что вот тот самый просто друг или хороший парень, к которому они ничего не чувствовали, любовь всей их жизни. Леся прислушалась к себе, может, что-то шевельнется внутри, может, вот сейчас, сравнив чувства Ярослава к ней, и чувства Петруши, она все осознает, поймет, что надо дать Петруше шанс…

Заорала сигнализация машины рядом. Леся вздрогнула.

Глухо. «Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо», – всплыла у Леси в мозгу одна из строк-липучек. Она часто цитировала какие-то стихи, но не потому, что намеренно их заучивала, чтобы выпендриваться, просто есть такие строки, которые только раз прочитаешь – сразу запомнишь. Липучки, как их называла Леся с любовью. «За счет этих липучек и вывозим бремя интеллектуалок», – шутила она с Алей.

Еще раз улыбнувшись Петруше, Леся поплелась к своему подъезду. Ей было тревожно, что она никогда не встретит свою любовь, что ей почему-то из всех парней приглянулся именно такой недосягаемый Ярослав, а милый и хороший Петруша не вызывает у нее никаких чувств и даже никаких мыслей, она боялась, что уплотнение на шее убьет ее и что у нее точно есть какое-то психическое расстройство, иначе почему ей никто не нравится, кроме тех, кто не отвечает ей взаимностью, а еще ей было грустно, ныло в груди от боли, и жизнь виделась в тусклых тонах.

Дома было тихо. Бабушка с утятами уже, видимо, спала.

Леся прошла на кухню и увидела, что из гостиной льется экранный свет. Она заглянула. Папа, запрокинув руку за голову, лежал на диване и смотрел «Жмурки» Балабанова.

– О, котенок! – сказал отец, увидев Лесю и убавив звук. – Ну, рассказывай, что там как.

– Я призналась парню в любви.

– Да ты что! А он?

– А он не любит.

Леся заплакала. Папа похлопал по дивану, подзывая ее. Леся с радостью устроилась у отца под боком.

– Такую девчонку прошляпил. Котенок, он гнедина.

Леся засмеялась сквозь слезы.

– Как ты хоть придумываешь эти словечки, пап…

– Чем больше говна в жизни, тем веселее ты должен становиться. А то сам завоняешь.

Леся засмеялась уже в голос.

Валерий Евгеньевич, видя, что Леся улыбается, заулыбался тоже и крепче прижал ее к себе.

– Ну что я, не прав, что ли?

– Ну па, от того, что он меня не любит, он не становится плохим человеком.

– Вы посмотрите на эту мать Терезу. А мне наплевать, плохой он или нет. Для таких у меня есть два слова. Идет в жопу.

– Это три.

– Правильно, потому что оригинальная фраза состоит из двух слов. Это я под тебя адаптировал, чтобы мат тебе ушки не резал.

Леся снова засмеялась и потерлась мокрым сопливым носом о папину футболку. Отец прибавил фильму звук, и они стали смотреть вместе. Чувствуя на своем плече вес теплой отцовской ладони, Леся заснула.

Ночью Лесе снилось, что все произошедшее накануне – сон. Что Ярослав на признание в любви обнял ее и поцеловал. Сквозь сон она ощущала ложь радости, которая ее охватывала, и старалась подольше не просыпаться, только бы не окунаться в настоящее.

Но глаза Лесе все-таки пришлось открыть.

Как-то глупенько моргая, перед ней, на папином животе, сидел утенок и вертел головкой на тоненькой шейке то влево, то вправо.

Леся провела ладонью по глазам.

Они уснули на диване, не досмотрев фильм. Теплая рука отца так и давила ей на плечо. Леся осторожно высвободилась, взяла утенка, который собирался драпануть, и пошла искать бабушку.

Бабушка уже проснулась и сидела на кухне, пила чай. Перед ней на столе лежал хлеб и стояло масло. Окно было распахнуто. С улицы доносились визг детей и шепот берез.

– Нашла твоего беглеца, – сказала Леся, показывая бабушке утенка.

– От какой шустрый! Ты посмотри на него! Чаю налить тебе, моя красавица? Что хочешь кушать на завтрак?

– Кофе выпью с тобой давай.

Леся посадила утенка к его братьям в ограждение. И вот в этот самый момент, когда другие утята запищали, увидев своего брата, Леся вспомнила вчерашний день, и тягучая, серая, плотная, как болото, тоска обволокла ее с головы до ног. Они с Ярославом больше никогда не увидятся. Больше никогда не будут вместе пить кофе, не будет больше вечерних созвонов по видеосвязи и болтовни о том, как прошел день. И он ее не любит. Нет, все-таки, наверно, симпатию испытывает, но недостаточную, чтобы выбрать ее, а не свободу.

Не. Лю. Бит. Это как огромный серый валун, который никак не сдвинуть, хоть сколько пыжься, тужься и пытайся.

Леся сказала бабушке, что скоро вернется, а затем быстрым шагом направилась в ванную. Заперла дверь, включила воду и разрыдалась. Но неслышно, чтобы не объясняться лишний раз с папой и бабушкой. Она знала все, что они скажут. Да и Леся сама понимала, что, значит, Ярослав просто не ее судьба, что она встретит кого-то лучше, что жизнь приберегла для нее кого-то особенного – это все было понятно. Но родным и близким был сейчас Ярослав. И он ее не любил. Поплакав минут пять, Леся умыла лицо, почистила зубы и вернулась к бабушке.

Тут на кухню вошел сонный папа в одних трусах. Леся и бабушка громко поздоровались. Он молча подошел к крану, налил себе воды, выпил, с удовольствием вздохнул и только потом, придя в себя после сна, улыбнулся Лесе и бабушке. Хотел подойти к столу, но бабушка закричала как резаная:

– Ай! Наступишь! Наступишь!

Комнату будто поставили на паузу. Папа замер с испуганными глазами и поднятой ногой, бабушка протянула к нему руки, а Леся бросилась к утенку и осторожно взяла его на руки.

Папа раздраженно бросил:

– Я этих куриц в своей квартире видеть не хочу.

– Это утки, па.

– По херу мне. Либо увозите, либо не плачьте, если наступлю.

И, что-то бурча себе под нос, ушел в туалет, потом выглянул и спросил:

– Котенок, на тренировку поедешь?

Леся подскочила и закивала. Тренировки всегда были ее спасением. А тем более сейчас, когда минуту назад она нащупала уплотнение около подмышки, ей срочно нужно было отвлечься.

Уже через десять минут, натянув серые спортивные штаны и топ, она уселась на переднее сиденье папиного лексуса.

– Посмотрим вечером фильм? – спросила Леся.

– Я вечером в ресторан.

– С кем это?

– Да с одноклассником. Опять деньги клянчить будет на раскопки эти свои. Веришь, я бы лучше с тобой и даже курицами этими валялся на диване, чем тащился на эту встречу.

– А что за раскопки? Это кто, дядя Миша, что ли?

– Да какой дядя Миша, котенок. Этот полицейский, он рыть может только носом землю. А я тебе про Саньку Петровского говорю.

– Я его не знаю.

– Старый товарищ мой, сидели за одной партой. Подался в науку. Не вылезает из своих раскопок. Он археолог, что ли… Как этот, твой любимый…

– Кто?

– Ну этот, в шляпе.

– Индиана Джонс?

– Джонс, ага. Теперь Санька Джонс. Но раскапывать всякие тарелочки и косточки ему скучно, и он занимается поиском сокровищ.

– Реально?

– Да я те клянусь. Санек сбрендил.

– И нашел хоть раз?

– Ни единого. И каждый, мать его, год он зовет меня на ужин. А я знаю, что он будет просить проспонсировать очередную его экспедицию.

– И ты спонсируешь.

– Естественно. Я каждый раз ведусь на его «в этот раз точно найдем, я все просчитал». И потом он начинает мне объяснять и доказывать, что успех стопроцентный. А ты знаешь, котенок, я эти науки ваши и умные словечки терпеть не могу. Поэтому я просто молча перевожу ему деньги, только бы он замолчал.

Леся засмеялась. Она хотела еще порасспрашивать папу о его странном друге, но они уже подъехали к фитнес-центру.

Леся сказала Ярославу правду, спорт появился в ее жизни, когда ей исполнилось пятнадцать. Она тогда так тяжело заболела ветрянкой, что сбросила пять килограмм. Результат ей понравился, она впервые увидела косые мышцы живота. Ей захотелось отточить фигуру. Она пробовала ходить на йогу, на растяжку, на пилатес, но ей быстро надоедало. А однажды отец взял ее на слабо и позвал на тренировку. Помимо них двоих в группе было еще шесть мужчин примерно сорока лет.

Нагрузка оказалась такой большой, что уже через пятнадцать минут Леся была готова сбежать. Но проигрывать она не любила. Это только внешне она была нежным голубоглазым цветочком и котенком, внутри у нее жили несгибаемые убеждения о силе и упорстве. Вдруг Костян, тренер, включил песню «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог». Леся оторопела. Никто из присутствующих мужчин не обратил на это внимания. Они занимали позу для следующего упражнения.

– Пап, – позвала Леся.

– А? – отозвался отец.

– А что это за звуковое сопровождения такое?

– А это для самого говна. Щас, котенок, будет такая жесть, что выносить ты меня будешь на руках…

Отец оказался прав. Пятнадцать минут следующего комплекса упражнений Леся не понимала, то ли она плачет, то ли это пот стекает. В тот день она выползла из зала вся мокрая, проспала от усталости дома с шести вечера до девяти утра, а потом начала постоянно ходить с отцом. Это стало их маленьким ритуалом. Что бы ни случилось, но в понедельник, среду и пятницу они тренировались у Костяна. Сформировалась постоянная группа из пяти человек: Леся и ее папа, главный в городе судья – простоватый Мишаня, простодушный следователь Леня, от которого к любовнику ушла уже третья жена, и владелец фитнес-центра, в котором они тренировались, – легкий на подъем Виталик.

Когда Леся с отцом вошли, все остальные с ними радостно поздоровались. Костян сказал занимать свои места и разминаться. Заиграла бойкая музыка, но очень тихо. Во время разминки все любили поболтать.

– Ну что, Леська, как жизнь молодая? – спросил Мишаня. – Экзамены-то сдала?

– Как раз сессия начинается завтра.

– О, ну успехов тебе! А на личном как? А то все ты нас рассказами об учебе кормишь, а нам-то хочется чего поинтереснее, у нас-то жизнь старая, скучная.

– За себя говори, – сказал Виталик.

Леся ответила, разминая шею:

– На личном так себе.

– Это что еще значит?

– Мишань, не лезь, там сердце разбито, – сказал папа, наклоняясь из стороны в сторону.

Леся согласно кивнула. И тут все мужчины подвинулись так, чтобы делать разминку поближе к Лесе. Леся рассказала им про Ярослава, про то, как сильно он ей нравился, что это вообще впервые, когда кто-то ей так сильно понравился, и что он предложил дружить, а на вечеринку… на вечеринку пришел с другой девочкой и не ответил Лесе на чувства, когда она первая в них призналась. Леся ничего не скрывала, хранить свои секреты она не умела. Про нее отец так и говорил всегда: «У тебя не задерживается».

– Леська, – сказал Виталик, – мы с тобой после тренировочки заглянем в наш барчик, там бахнем водочки. Знаешь, как хорошо водка сердце лечит!

– Виталь, епрст, – сказал отец, – после того, как ты сказал, что табак полезен, даже не лезь с советами к Леське.

– Леська, ты такая девчонка зашибенная у нас, – начал Мишаня. – Да за тобой табунами должны бегать! И не нужен тебе этот нерешительный. Я тебе так скажу, как мужчина: когда девчонка нравится, все остальное решаемо.

– А я ему, значит, не нравилась?

– Значит, да! – весело сказал Мишаня, а потом понял, что вывод получился какой-то неутешительный, и нахмурился, стараясь понять, где в утешении он свернул не туда.

– Главное, Лесь, надо верить, что встретишь еще свою любовь, – воодушевленно сказал Леня. – Я вон три раза ошибся, а все равно жду.

Леся утерла слезы, которые собрались в глазах за все время этого разговора, во время которого взрослые мужчины старались так неуклюже, но так искренне поддержать ее.

После тренировки папа забросил Лесю домой, а сам уехал по делам. Моясь в душе, Леся перебирала события утра, и вдруг вспомнила о каком-то уплотнении около подмышки. Она стала ощупывать себя… Да, есть. Сердце понеслось галопом, ноги задрожали. Леся даже не смыла до конца шампунь, вылезла из душа и подошла к зеркалу. Стала внимательно осматривать… Да, точно, что-то есть. Она умрет. Она точно умрет. Грудь она еще не обследовала, вот и проморгала. Рак. Что еще это может быть? Ей отрежут грудь, и она так никогда и не выйдет замуж, а Ярослав ее точно не полюбит.

Дрожащими руками Леся записалась в частную клинику на УЗИ. Стараясь не подавать виду, чтобы не беспокоить бабушку, она оделась и направилась в больницу.

Когда врач сказал, что ничего страшного не видит, Леся вышла из кабинета и тихонько заплакала. Но не от облегчения, а от понимания, что мысли, как рой пчел, не желали успокаиваться. Она не верила, что врач осмотрел ее добросовестно, ей казалось, что ее обследовали плохо, что нужно сдать анализы, что нельзя это так оставлять. И еще она понимала, что то, что происходит с ней, эти страхи, эти мысли, эта бесконечная уверенность, что внутри нее зреет рак – ненормально. Это иссушало ее, лишало жизнь красок, мучало без конца. И ни одно врачебное слово, ни одно УЗИ не могло ее успокоить.

Леся позвонила отцу и в истерике попросила забрать ее из больницы. Отец приехал быстро.

Леся села к нему в машину вся зареванная.

– Со мной что-то не так, пап, – сказала она. – Я не понимаю что. Я схожу с ума. Я не могу. Я больше не могу.

– Котенок, – Леся впервые за долгое время услышала не смешок в голосе отца, а испуг, – ну ты чего, какое «с ума»?

– Папа, мне кажется, что еще чуть-чуть, хоть один толчок, и я просто…

– Что?! – мгновенно изменился в лице папа, взгляд его внимательно обследовал Лесю. – Ты обалдела? Что ты собиралась сказать?

Леся покачала головой.

– Нет, что ты собиралась сказать? – настаивал отец.

Леся разрыдалась.

– Я просто не могу, я не понимаю, что со мной. Ведь я такой не была. А сейчас я боюсь лишний раз притронуться к себе, вдруг я что-то найду. И я не могу забить. Я не могу отпустить. Ко мне будто вампир присосался и пьет спокойствие. Я не могу, папа, я не могу.

Отец молчал, и Леся боялась на него смотреть, потому что знала, что увидит в глазах отца страх и боль, а ведь когда-то она клялась себе, что не позволит, чтобы отец расстраивался из-за нее, не после всего, что пережила их семья.

Отец завел машину.

– Куда мы? – спросила Леся.

– К психиатру.

– Пап, нет.

– Я тебя из петли вынимать не хочу. А то, что происходит… Сука, даже я понимаю, что все, приехали. Что игнорировать твое состояние больше нельзя.

– Па, пожалуйста, я не хочу. Я справлюсь сама. Пап! Ну пожалуйста!

Отец остановился на заправке, вышел, хлопнув дверью, и закурил. Леся сидела, глядя перед собой. Щеки ее были мокрые от слез. Жизнь казалась прожитой и бесполезной.

Папа вернулся в машину.

– Как мне тебе помочь? – спросил он, испуганными глазами оглядывая Лесю.

Она пожала плечами.

– Давай-ка так, – сказал отец, – сегодня вечером ты со мной в ресторан идешь. Платье покрасивее нацепишь. Макияж, укладка. Полопаешь вкусную еду, посмеешься.

– А что, твой друг смешной?

– Санек-то? Да это унылая пиявка. От моих шуток будешь смеяться. Вопросы есть?

– Я вам не помешаю?

– Какой! Да ты разбавишь наконец эту унылую ежегодную встречу. В конце концов, кто за пир платит, тот клоунов и приглашает.

Доехали до дома. Леся, уставшая от слез и истерики, понуро вышла из машины. Ее отец, наблюдая за худенькой маленькой фигуркой дочери, испытывал такой страх, который ощущал только единожды, когда Леська, еще учась в четвертом классе, позвонила ему в слезах и сказала, что во дворе их дома стая злых больших собак, и она не знает, куда от них деться, и что они хотят напасть на Сему, их пуделишку. Он тогда гнал как бешеный, надеясь, что хоть кто-нибудь поможет его ребенку, хоть кто-нибудь отгонит стаю. Он нашел Леську заплаканной, но целой. Порвалась только болоньевая штанина. Слава богу, мимо проходила какая-то бабушка с огромными сумками. Помогла, отогнала собак. Он потом каждую неделю возил этой старушке по три пакета еды из супермаркета. Выяснил, что семьи у нее нет, и возил. А потом она умерла.

Сейчас, увидев дочь в истерике у больницы, Валерий Евгеньевич понял, что дело серьезное и шутки кончились. Что-то по-настоящему страшное плескалось в Леськиных глазах, и даже он, всю жизнь считавший, что любые проблемы с головой лечатся банькой и водочкой, позвонил своей бывшей любовнице Анне, которая работала клиническим психологом, и обрисовал ей ситуацию. Она долго молчала, потом сказала:

– По-хорошему тебе бы привезти ее к нам в клинику. В стационар ее никто, естественно, не положит, но нужно, чтобы ее все равно осмотрел врач и подобрал подходящую терапию.

– Она не хочет. Ни в какую.

– То, что ты описываешь, в принципе корректируется и обычной психотерапией, без таблеток. Только надо, чтобы психотерапевт был грамотный, имел образование, как у меня.

– А можно без походов к врачу? Она не пойдет. Упрямая.

Анна вздохнула.

– Ну чего ты от меня хочешь тогда? Любой совет, который я тебе дам, будет некорректным, потому что я ее даже не видела в лицо, в симптомы ее не погружалась.

– Я очень боюсь за нее. Не переживу, если упущу время и потеряю дочь.

Снова молчание.

– Хорошо, это не психологический совет, а просто дружеский. Имей это в виду. Обычно со страхами и фобиями работают следующим образом: потихоньку и осторожно сталкивают человека с тем, что его пугает. Вот боится пациент кактуса, мы сначала на фотографию этого кактуса смотрим, потом я этот кактус в кабинет приношу, потом прошу пациента сесть поближе, потом еще ближе, потом подержать кактус в руках. Человек понимает, что его не убивает то, что так его пугало, и успокаивается.

– Так, и?

– Иногда человека нужно столкнуть со страхом, чтобы его отпустило. Только, умоляю, не говори ей, что у нее рак. Ты ее до истерики доведешь. Действуй иначе. Помести ее в ситуацию, в которой у нее не будет возможности бегать к врачам по любому поводу, чтобы она пожила со своими страхами без попыток что-то предпринять и увидела, что если у нее что-то болит, то не нужно сразу бежать на УЗИ или к врачу, что недомогание не равно раку. Надо, чтобы твоя дочь побыла в опасности, но в разумных пределах. Только я прошу тебя, без охоты на медведей. В разумных и подконтрольных пределах, ты понял меня? А то знаю я тебя.

– Спасибо, Ань. Я должник.

– Цветы пришли. Розы. Больше пятидесяти штук.

– Понял. Адрес тот же?

– Тот же, тот же.

– Спасибо, Ань. Правда, спасибо. Я тебе всю жизнь буду благодарен, если поможет.

Леся подняла утенка, который залез в ее косметичку, осторожно посадила его на пол и вернулась к макияжу. Подвела губы, уложила брови. Отошла. Покрутилась. Платье тоже сидело прекрасно. Что же на груди-то будто камень? Лесе казалось, что если она ляжет на кровать, то ее грудь впадет внутрь от этой тяжести.

Леся села к отцу в машину, чтобы поехать в ресторан, и постаралась улыбнуться под пристальным отцовским взглядом. Она боялась, что он снова заговорит о врачах. Леся и сама не знала, почему так не хотела обращаться к психиатру. В ее окружении было много тех, кто пил таблетки и им действительно становилось легче, но ей почему-то казалось, что она проиграет самой себе, если признает, что не может справиться со своими мыслями и страхами самостоятельно.

Она прекрасно помнила, когда у нее началась ипохондрия. Год назад, когда она готовилась к ЕГЭ. Все девять учебных месяцев она находилась под таким давлением репетиторов, школы и ожиданий отца, что к маю спала не больше трех часов в сутки – в остальное время готовилась. А потом отец попал в аварию. Несерьезную, но все-таки ему пришлось поваляться пару недель в больнице. Леся тогда впервые осознанно и по-взрослому ощутила, что смерть близко. Отец ведь уехал просто купить семечек и чипсов к фильму. И если все может случиться так внезапно, то, значит, решила Леся, надо попытаться проконтролировать хотя бы то, над чем мы властны – здоровье. Стресс от экзаменов, недосыпание и страх смерти наложились один на другой и улеглись в большую пирамиду, которую Леся вот уже год никак не могла разрушить.

Тут из мыслей ее выдернул голос отца.

– Я попросил Саню, – сказал он, – захватить какую-нибудь молодежь, чтобы тебе повеселее было.

– Ну па-а-а-ап!

– Котенок, клянусь, я пол не обозначал. Он и девочку может привести.

– Сводня.

– Да как такую красотку не сводить? Я вообще не понимаю, как ты по улице спокойно ходишь, тебя же замуж звать должны каждый день.

– Не зовут. Друзьями вон даже предлагают остаться.

– Слепые. Пусть протрут себе что-нибудь!

– Хватит, пап. Хватит об этом.

Некоторое время ехали молча, а потом, на светофоре, отец залез в телефон, и через минуту на весь салон заиграла песня:

– Ну па-а-а-ап! – протянула Леся, услышав последнюю строчку. – Ну ты прикалываешься, что ли?

Валерий Евгеньевич самозабвенно подпевал и не слышал Лесю. Тогда она легонько ударила его в плечо кулаком.

– Папа! Ну что ты за человек!

Отец рассмеялся.

– Сейчас мое любимое будет, котенок, не бей, умоляю, дай дослушать, – сказал он, а потом затянул: «Любовь никогда-а-а-а-а, не быва-а-а-а-ет без гру-у-у-сти, но это приятней, чем грусть без любви-и-и».

Леся намеренно закатила глаза, но на самом деле ее тянуло смеяться.

Когда машина остановилась у ресторана, отец притянул Лесю к себе и звонко поцеловал в щеку.

– Пап, ну у меня же румяна и хайлайтер!

Отец продолжал звонко целовать Лесю в щеку. Наконец она рассмеялась и крепко обняла папу.

– Котенок, – сказал он, – я тебе желаю, чтобы ты была счастливее всех на свете. Я тебя очень люблю.

– И я тебя люблю, пап.

В ресторане администратор сообщила, что их уже ожидают, и провела к столу на веранде. Вид был на пруд и лес. Красота. Свежая зеленая шапка деревьев радовала Лесин глаз.

Леся на секунду остановилась и залюбовалась, и отец аккуратно подтолкнул ее к столику.

Там уже сидел интеллигентного вида худой мужчина в очках в пиджаке, который, кажется, был на несколько размеров больше, чем нужно. Рядом с мужчиной сидела девушка с короткой стрижкой. Лесе бросились в глаза неаккуратно накрашенные губы. В некоторых местах девушка вышла за контур, и весь ее образ от этого выглядел неряшливо.

Когда Леся с отцом подошли, мужчина встал, крепко пожал Валерию Евгеньевичу руку, а затем и Лесе, сказал, что его зовут Александр Александрович, потом представил девушку – аспирантку Машу, которая работает с ним на раскопках. Маша резко поднялась и ударилась о стол. Тот дернулся. По белой скатерти пошла влажная серая трещина.

– Ой, – сдержанно сказала Маша.

Леся представила, как, наверно, неловко чувствует себя Маша, поэтому тут же пошутила какую-то ерунду, схватила салфетки, забросала лужу, подозвала официанта и помогла ему сложить скатерть.

Наконец через пять минут все спокойно расселись и сделали заказ. Леся попробовала заговорить с Машей, рассказала ей несколько своих лучших смешных историй, но та не рассмеялась. Смущенная отсутствием реакции, Леся сделала вид, что решила сделать фото капучино, которое ей только что принесли. Фото оказалось неожиданно хорошим, и Леся загрузила его в свой личный канал в «Телеграме», перед этим как обычно сказав три раза: «Вокруг меня круг». Поскольку рядом сидела Маша, говорить пришлось совсем тихо.

В «Телеграме» фото сразу лайкнули три человека. В свой канал Леся добавила только близких друзей, одноклассников и одногруппников, с которыми хорошо общалась. Тут она заметила, что на одного человека в канале стало меньше. Леся знала, кто отписался. Это было закономерно, зачем Ярославу быть в курсе ее жизни, когда у них все вот так получилось? И все-таки она проверила. Вдруг… Нет, он, да.

Леся сдулась, как воздушный шарик, и стала смотреть в окно, краем уха слыша, как шутит и сам же громко смеется над своей шуткой отец. Лесю немного мучило чувство вины, что она не пытается поддержать разговор с Машей, но ей было так грустно, что найти в себе силы еще и для светской беседы казалось невозможным. Леся заскучала по Але. Если бы та была здесь, то ей было бы легче, она бы рассказала ей о том, что Ярослав отписался от нее в «Телеграме» и что они точно больше никогда не будут общаться.

– Извините, что опоздал.

Рядом с их столом остановился высокий симпатичный молодой человек.

– А, наконец-то, – сказал Александр Александрович. – Мой племянник, Сева. Знакомься, Сева, мой друг Валерий Евгеньевич и его дочь… э, Олеся.

– Лучше Леся, – вставила она.

Валерий Евгеньевич поднялся и пожал Севе руку и указал на место рядом с Лесей.

– А я смотрю, ты серьезно отнесся к моей просьбе, – сказал он Александру Александровичу, вернувшись за стол.

– Ты сказал «молодежь». Вот я и взял молодежь двух видов, чтобы точно угодить.

– Угодил, а, Леська? – спросил папа.

Сева посмотрел на Лесю, а она покраснела до ушей и поклялась, что устроит папе дома выволочку и отныне всегда будет приносить ему только остывший чай, а не горячий, как он любит.

Леся заказала вдобавок к капучино латте и салат. В горло до сих пор ничего не лезло, но для приличия она заставила себя поесть. Когда отец и А. А., как его про себя прозвала Леся, заговорили о своем, Леся вежливо поинтересовалась у Севы, где он учится, выяснила, что он тоже историк, потом она спросила, уже у Маши и Севы, часто ли они участвуют в раскопках, и выяснила, что каждое лето, потому что так положено по учебной программе, они в ответ немного поспрашивали о Лесе, повосхищались, что она на филологическом, покивали, когда она сказала, что отдает предпочтение языкознанию, и разговаривать больше стало не о чем. Они решили послушать, о чем говорят Валерий Евгеньевич и А. А.

– …иными словами, покопавшись в архивах и еще раз перечитав все свидетельства…

– Сань, ну ты пойми, ну ведь таких умных, как ты, миллион и маленькая тележка. Да с чего ты взял, что другие уже давно не прикарманили себе денежки Пугачева.

– Такой вариант существует всегда. И все-таки я считаю, что шанс на победу велик. И кто искал раньше? Любители! Авантюристы! А у меня есть доступ ко всем нужным нам архивам, ко всем историческим документам. К тому же и время на нашей стороне в каком-то смысле: сколько новых методов раскопок разработала археология благодаря развитию техники.

– Ладно, давай так, вот честно, по дружбе честно скажи мне, ты реально веришь, что удастся что-то найти?

– В этот раз я считаю, что шанс велик. И зуб готов отдать, что думаю в правильном направлении. Я изучил все возможные документы. Ну не может эта корона быть где-то еще, кроме Волгоградской области! Ну не получается там по маршруту где-то еще ее спрятать!

Отец задумался, жестом подозвал официанта, заказал себе эспрессо. Минуты две молчал, глядя в стол, потом вздохнул, посмотрел на своего друга и протянул ему руку:

– Ну смотри, Сань, это последний раз! А то уже никакой клад не покроет ту сумму, которую ты мне «торчишь»!

– Спасибо! Я, правда… Я от души…

– Но есть условие.

– Слушаю.

– Моя Леська поедет с вами.

Леся с недоумением посмотрела на отца.

– Но подожди, – начал А. А., – археологическая экспедиция – это не шутки и на худой конец даже не фильм! Тут физическая подготовка нужна, выдержка, выносливость. А условия! Я не говорю уже про условия жизни, никакой девушке не понравится жить в палатке, мыться раз в неделю и толком даже не мочь зарядить телефон.

– Ну с физической подготовкой проблем не будет. Леська у меня уже года четыре в зале штангу жмет, да, котенок?

– Пап, – сказала Леся, – я не понимаю, почему вдруг…

– Приключение, котенок! Сама подумай, на машине, летом, с хорошей компанией в поисках сокровища… Красота! – А. А. хотел возразить, но Лесин отец положил ему ладонь на плечо и проникновенно сказал, сблизив их лбы: – Сань, я ж у тебя не прошу ее учить всему вашему ремеслу. Так, позагорает мой котенок, посмотрит за важными научными работами. Ей полезно.

Леся знала этот тон своего отца. Было бы ошибкой считать, что в этот момент он просит. Нет, таким тоном – свойским, дружелюбным, но вместе с тем стальным – он приказывал и ставил перед фактом. Видимо, А. А. тоже понял это, поэтому только опустил плечи и кивнул.

Лесе было трудно выносить ту напряженную обстановку, которая сложилась, поэтому она сказала:

– Александр Александрович, вы не переживайте. Я, честное слово, не буду вам мешать. Я, знаете, как у Круга в песне буду, – и тут Леся сделала голос низким и хриплым и произнесла:

За столом стало совсем тихо. Казалось, что Александр Александрович, Сева и Маша даже дышать перестали – настолько их поразил хриплый шансон, слетевший с уст голубоглазой хорошенькой блондинки с красным маникюром.

Тут Валерий Евгеньевич от души рассмеялся и сказал:

– Ну моя! Видишь, Сань, какой клад я тебе подкидываю. Хватай, археолог! Даже копать не нужно.

Александр Александрович вежливо улыбнулся, хотя было понятно, что он злится и раздражен, но не смеет высказать что-то против затеи Валерия Евгеньевича, зато Сева искренне рассмеялся вслед за отцом Леси, и Леся с благодарностью на него посмотрела.

Уже в машине Леся спросила у отца:

– А откуда это вдруг такая идея?

– У тебя что, были планы на каникулы?

– Поработать хотела.

– И зачем?

– Стыдно уже у тебя просить.

– Ты че, совсем обалдела? Я для чего, по-твоему, работаю? Успеешь еще упахаться в жизни.

Лесе стало тепло от этих слов, но она все равно решила, что стоит добавить:

– Но все равно мог бы заранее спросить.

– А я это прямо там и придумал, котенок. Не веришь?

– В это как раз верю.

– Не хочешь ехать?

Леся пожала плечами.

– Да нет, почему. Вполне себе ничего идея. Приключение.

– И я о том же! Совсем ты у меня закисла тут. И от сердца своего разбитого отвлечешься и от ипохондрии этой сраной.

– Надо будет только УЗИ перед поездкой сделать. Ну так, на всякий случай, а то вдруг уеду и проморгаю опухоль.

Папа вышел из себя:

– Закрой рот! Поняла меня? Еще раз я услышу про УЗИ или опухоль, я все карты твои закрою, поняла меня? Едешь в экспедицию без всяких обследований и живешь там в антисанитарии. И только попробуй вякнуть.

Леся обиделась на отца и всю дорогу молчала. Валерий Евгеньевич очень быстро понял, что перегнул палку, и самостоятельно во внутреннем монологе застыдил себя за свой тон. Когда машина остановилась у дома, он сказал:

– Котенок, извини меня.

– Это было очень неприятно.

– Я че-то вспылил.

– Пап, ты думаешь, меня не бесит ипохондрия? Я поделать ничего с собой не могу. Вот, как ты, сейчас не смог сдержаться и взорвался, так и я… Я просто не могу, понимаешь?

Отец сгреб Лесю в объятия так, что консоль неприятно уперлась ей в бок.

– Бедный ты мой ребенок, бедный.

– Ну па-а-а-а-ап.

– Бедный, бедный, – Леся начала смеяться, а отец продолжил: – Съездишь, в песочке покопаешься, нервишки подлечишь, и все хорошо будет. Да?

– Да, да, пап. Я очень постараюсь.

– Ну и забились. Пойдем-ка к твоей бабке. Может, она одумалась и зажарила одного утенка. Я голодный. В этом сраном гурмане-ресторане еды нормальной нету ваще.

Леся засмеялась, вылезла из машины и снова обняла папу. Так они в обнимку и направились к подъезду.

Выезд был назначен на конец июня. Как поняла Леся, в экспедиции участвовали не только взрослые археологи, но и студенты исторического факультета, и нужно было дождаться окончания сессии.

– Ну и хорошо, – сказала Леся отцу, когда узнала об этом, – у меня-то сессия заканчивается уже пятнадцатого. Будет время погулять по летней Москве.

Разобравшись со всеми экзаменами, Леся наслаждалась солнцем и дружбой с Алей. Все оставшиеся дни до Лесиного отъезда они проводили вместе: пили кофе, гуляли по центру города и ездили в Переделкино, где жила Алина бабушка. Ипохондрия немного ослабла после того, как Леся получила общий анализ крови и увидела, что все в порядке. После этого она задышала полной грудью.

И именно поэтому согласилась все же пойти на свидание с Петрушей. Каждый раз, когда они виделись, он приглашал ее выпить кофе. Она все отказывалась и отказывалась, успокаивая себя тем, что сейчас, когда у нее очередной приступ ипохондрии, она имеет полное право не заниматься сердечными вопросами, но, когда ипохондрия отступила, Лесе стало неловко отказывать дальше, и она из уважения согласилась.

На свидание Леся собиралась нехотя.

– Слушай, но он ведь неплохой, дай ему шанс, – сказала Аля, сидящая тут же, в Лесиной комнате.

– Хороший, – согласилась та, – замечательный. Но не тянет меня к нему, что мне с собой сделать? И мне так стыдно! Кажется, что я дура, что вот же, славный парень, влюблен в меня, наверно. Чего мне еще надо? А он не Ярослав, и все тут.

– Ну подожди, в жизни всякое бывает. Мама рассказывала, что отец ей вообще сначала не понравился, а потом уже, после какого-то там десятого свидания, она подумала, что он очень даже ничего.

– Мама все-таки рассказала тебе про отца?

– После стольких лет уговоров, конечно. Она даже имя, фамилию и отчество сказала.

– И что ты? Поедешь знакомиться?

Аля пожала плечами:

– Пока не думала об этом.

Леся кивнула и накрасила губы сначала карандашом, потом помадой, а затем добавила блеска.

– Я смотрю, кое-кто точно не планирует целоваться.

– А ведь, когда я шла к Ярославу, никогда не красила губы.

– Конечно, не красила, потому что, как мы выяснили, эти встречи не были свиданиями, – Аля, казалось, злилась больше Леси.

Леся слабо улыбнулась Але в отражении.

Свидание прошло вполне неплохо. Они с Петрушей взяли кофе с собой и погуляли по Тверскому бульвару. Но Лесе было неспокойно, она сама не знала почему. Может, дело было в том, что всю встречу она смотрела на Петрушины круги под глазами, на его выгнутый кверху нос, на кривоватые зубы. Раньше она не замечала всего этого, но, когда он стал звать ее на свидания, не могла не обращать внимания. Не то чтобы у Ярослава не было недостатков, очень даже были, но их Леся в нем любила. А когда дело касалось Петруши, она с ужасом думала о том, что будет, если вдруг он захочет поцеловать ее или взять за руку. Понятное дело, что она бы деликатно остановила его, но до чего же Лесе не хотелось создавать неловкую ситуацию. И еще больше ей хотелось оказаться на кухне у Али после свидания. Невыносимо! Невыносимо пытаться полюбить насильно!

В конце встречи Петруша захотел проводить Лесю до дома подруги, но та наплела ему, что ей еще нужно в миллион магазинов и что он устанет мотаться за ней, а она так не хочет отнимать его время, и правда, совсем не обязательно провожать, она была рада видеть его, и ей очень жаль, что пора убегать.

Как только Петруша скрылся в метро, Леся облегченно вздохнула. Хватит, решила она, нечестно ходить на свидания, когда думаешь о другом. С тех пор Леся старалась избегать Петрушу, а если все же они пересекались и он ее приглашал куда-то, под разными вежливыми предлогами отказывалась. Вскоре он все понял, и они пришли к тому, что только кивали друг другу в знак приветствия. Леся почувствовала огромное облегчение.

А тем временем близился конец июня и время отъезда.

Отец дал Лесе номер Александра Александровича, чтобы она узнала, что нужно взять с собой. Тот сначала не отвечал несколько дней, а потом от него пришло сухое, вполне себе университетское, сообщение:

И ниже были написаны номера телефонов Севы и Маши.

Когда пришло сообщение от А. А., Леся и Аля пили кофе в их любимой кофейне. Леся долго не думала и нажала на присланный номер Севы, потому что с Машей ей было неуютно общаться в ресторане, а Сева посмеялся вместе с ее отцом, когда она процитировала Михаила Круга. Он ответил почти сразу: переслал из какой-то, видимо, общей группы список вещей.

– Ого!

– Что? – спросила Аля.

– Да тут и посуда, и фонарик, и батарейки, и стиральный порошок! Ну документы, одежда понятно… Прищепки! Аль, а их вообще еще продают?

– Дай аватарку этого парня глянуть, – попросила Аля, вытягивая шею.

– Только не позвони ему случайно, умоляю.

Аля открыла фотографию. Сева изображен на ней был улыбающимся и, судя по песку и лопатам сзади, во время одной из экспедиций.

– Слу-у-у-ушай, симпатичный.

– Да, ничего.

– Понравился?

– Аль, ты понимаешь, я не могу просто. Ни с Петрушей, ни с Севой не могу. Я как будто сижу в клетке и сверху вывеска «Ярослав». Я других парней, может, и вижу, но они все – просто не он. Не так улыбаются, не так смотрят. Чужие. И плакать хочется. Так что все равно мне, что этот Сева симпатичный. У меня внутри будто грязная лужа, плохо мне.

Аля ничего не ответила.

– Может, сделаем маникюр? – предложила Леся, наблюдая в большое окно, как женщина вошла в салон напротив кафе.

– Тебе же уезжать через неделю на раскопки. Думаешь, разумно?

– А я грязью зарастать не планирую, Алюш! Все равно с гель-лаком покрасивее будет, поухоженнее.

– А как ты его потом снимать будешь? Сколько это все продлится?

– Кажется, месяц или полтора.

– Ну!

– Да боже мой, потом ножницами отрежу лишнее, и все. Я от красоты отказываться не собираюсь!

– Звучит как жизненный девиз. А я, Лесь, думаю, что все-таки не буду писать отцу. Зачем? Он ведь знает обо мне. А если не ищет и не звонит, значит, я ему не нужна.

– Всякое может быть, ты же не знаешь всего.

– Конечно, я понимаю. Но мне обидно. Когда ты уедешь, я тоже в Москве оставаться не стану. Поживу у бабушки в Переделкино. Подумаю обо всем спокойно, без суеты. У бабушки спрошу.

– Пиши мне обязательно обо всем.

– И ты! Я буду ждать твоих фоток в образе археолога. Чтобы телеграм-канал не забрасывала, ясно?!

Леся рассмеялась, притянула Алю к себе и поцеловала в макушку. Они дружили с детства.

В день, когда нужно было отправляться на вокзал, Леся снова обнаружила уплотнение на шее, а еще бабушка расплакалась. Леся увидела, как отец, никогда не выносивший женских слез, да и сам едва сдерживающийся от них, раздраженно вздохнул и вышел из кухни.

Леся, стараясь не думать о своей тревоге, расцеловала на прощание соленые от слез бабушкины щеки, много-много раз повторила ей, что та и оглянуться не успеет, как пролетят полтора месяца, обещала часто звонить и просила бабушку рассказывать, как растут утята. А сама думала, успеет ли она заехать на УЗИ перед поездом?

Бабушка только молчала и долго тоскливо смотрела на Лесю, будто прощалась навсегда. Точно так же она смотрела на гроб, в котором ее тридцатилетнюю дочь опускали в землю. Леся навсегда запомнила тот бабушкин взгляд. И теперь испытывала вину, что сама стала его причиной. Но что делать? Не жить, что ли? Оставаться всегда рядом с бабушкой? Разве это будет правильно и честно? Но даже если мозгом Леся понимала, что не делает ничего плохого, она все равно отправлялась в путешествие с тяжелым сердцем и воспоминанием о бабушкином взгляде.

Наконец из теплых и цепких бабушкиных объятий удалось вырваться, Леся прыгнула в машину отца, и они выехали со двора.

В пять утра мир всегда казался Лесе каким-то необыкновенным, а надоедливая тревога делала его еще и нереальным. И небоскребы, мечами втыкающиеся в небо, и одинокие асфальты, и пустые дороги – все это было каким-то странным, будто мир, построенный из кубиков каким-то ребенком.

По дороге остановились на заправке. Отец купил два кофе и пару хот-догов, как обычно.

– Чего не ешь? – спросил отец, видя, что Леся даже не поднесла кофе ко рту.

– Как-то тревожно, живот крутит.

– Опять ипохондрия?

Леся не решилась признаться.

– Да нет, – сказала она. – Просто от предстоящей дороги какое-то беспокойство, у тебя бывает?

– Я тебя умоляю, поешь, котенок. А то знаю я Санька. Он еще в школе никогда не хотел ради буфета физру прогулять. Сразу после вокзала потащит вас на раскопки, зуб даю!

Леся через силу откусила хот-дог и сделала глоток кофе. Ее сразу же затошнило, но она продолжала есть и смотреть на проносящиеся дома за окном. Подружится ли она с участниками экспедиции? Выдержит ли походные условия? Не будет ли слишком сильно скучать по семье? Будет этот опыт по-настоящему целительным или промелькнет в ее жизни, как очередной серый незапоминающийся период? И что, если она вот сейчас уедет, а это уплотнение у нее на шее разрастется и станет страшным, смертоносным, злокачественным?..

Наконец приехали. Леся думала, что отец не станет выходить из машины и сразу уедет, но он, видимо, решил помочь ей с огромными рюкзаками и прошел вместе с ней досмотр.

– Теперь нужно найти наших с тобой ученых, – пробормотал отец, осматривая огромный зал ожидания, заполненный людьми. – Да успокойся ты, не мельтеши!

– Пап, ну мне неловко, что ты тащишь мои рюкзаки один, они тяжеленные!

– Успокойся и ищи ученую рать.

Леся осмотрелась и сразу увидела кучку из десяти или пятнадцати человек с такими же огромными, как и у нее, рюкзаками. В центре этой компании стоял Александр Александрович и что-то объяснял, указывая на информационное табло, где вот-вот должен был загореться путь, с которого отправляется поезд.

Леся с отцом подошли к ним.

– Я, признаться, думал, вы оба шутите, – сказал Александр Александрович, пожимая Валерию Евгеньевичу руку.

– Какие шутки, Сань! Вам такую помощницу привез, вы мне ее еще отдавать не захотите.

Вся группа с недоумением и интересом смотрела на невысокую миловидную блондинку и громкого мужчину, большого, как медведь, – ее отца. Леся краснела и мысленно подгоняла стрелку часов, чтобы поскорее подъехал состав и отец ушел. Еще пара его слов, и она никогда не восстановит свою репутацию в глазах этих археологов.

И как назло, когда на табло, где отмечался путь, загорелась цифра 9, отец громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

– Друзья, я вам желаю успехов в вашем приключении, но вот что хочу сказать. Самое важное и дорогое сокровище – вот, – Валерий Евгеньевич указал на Лесю, которая уже не знала, куда себя деть, и только виновато улыбалась. – Сдеру с каждого три шкуры, если с ней что-то случится.

«Это конец, – подумала Леся. – Теперь она посмешище. Вот так славно началось путешествие».

– Не пугай моих студентов, – строго сказал Александр Александрович. – Мы тебе тут не подчиненные. Само собой, что мы не оставим в беде Олесю, как и любого участника экспедиции. Вот и наш состав!

Леся заходила в поезд последней. На перроне она клялась отцу, что будет аккуратной, что будет хорошо питаться, что постарается отвлечься от своих переживаний и вообще хорошо, зашибенски просто проведет время!

– Ладно, котенок! – крикнул отец, когда поезд тронулся. Леся стояла у входа. – Поеду я. Будем вместе с бабкой рыдать.

Леся помахала отцу рукой и послала воздушный поцелуй.

В поезде все уже успели занять свои места. Лесе досталась боковая койка, на которой та еще ни разу в жизни не ездила. Обычно отец выкупал все купе, и они ехали как в сказке: ели много доширака и постоянно пили чай с конфетами.

Напротив места Леси расположились две девушки, в одной из которых Леся узнала Машу, и двое мужчин, один лет сорока, другой помоложе.

Леся робко им всем улыбнулась и замерла, не зная, как расположить свои огромные рюкзаки.

– Если хочешь, можем у нас положить. У нас тут как раз одна сумка влезет, – сказала Маша.

– Спасибо огроменное!

После предложенной помощи Маша начала нравиться Лесе чуть больше. Леся передала ей один из рюкзаков, второй закинула себе в ноги, подумав, что спать он ей не помешает, и села, ожидая сама не зная чего. На нее напала обычная в таких случаях рассеянность.

Тут она увидела, что к ней идет Сева. «Все-таки правда симпатичный», – подумала Леся. И тут почувствовала укол в сердце – вспомнился Ярослав. Внутри стало слякотно, неуютно, захотелось расплакаться.

– Расположилась, сокровище? – спросил Сева, встав около Леси.

– Что?

– Дядя Саша послал удостовериться, что с тобой все в порядке. Его три шкуры ему дороги.

– А, – Леся вспомнила ту неловкую сцену с отцом и снова покрылась краской, – папа просто меня очень любит. Он добрый на самом деле. Его максимум – одна шкура, и ту, скорее всего, пожалеет.

– Ну понятно, – улыбнулся Сева, а потом сказал Маше и остальным: – Дядя Саша ждет, можете подтягиваться.

Когда ребята ушли, Сева еще раз глянул на Лесю, подумал немного и сказал:

– Присоединяйся тоже. Мы обычно собираемся все у дяди Саши. В карты играем, обсуждаем план раскопок, чай пьем. Пойдем, хоть познакомишься со всеми.

Больше всего Лесе хотелось свернуться калачиком, сделать вид, что она спит, и поплакать: тревожные мысли об уплотнении не давали ей покоя, еще ей до сих пор было больно из-за неслучившейся любви с Ярославом, и она уже начинала скучать по папе, бабушке, Але и даже по утятам. Но было неразумно держаться особняком от людей, с которыми ей предстояло провести больше месяца, поэтому Леся взяла себя в руки и, улыбнувшись, согласилась.

– Ой, у меня же есть пряники с собой! – спохватилась Леся. – Мне бабушка положила. Погоди!

Она всучила Севе один из рюкзаков, открыла его и сказала:

– Надеюсь, сейчас не выяснится, что я случайно прихватила с собой утенка. Бабушка расстроится, – сказала она и принялась рыться в рюкзаке.

– Какого утенка? – не понял Сева.

– Обычного. Бабушка разводит. Они, пока маленькие, у нас в квартире живут. Пару раз было, что я приходила в институт, а они из сумки: кря-кря. Везде проскакивают всегда. Нашла!

– Что? Утенка?

– Пряники!

Леся закрыла рюкзак, убрала его и посмотрела на Севу.

– Ты какой-то ошарашенный.

– Я еще с песни Круга в ресторане в себя не приходил.

Леся засмеялась. Они направились к месту сбора. Сева шел впереди, а Леся сзади. Она специально так устроила, иначе чувствовала бы себя неловко, если бы шла и думала, что он рассматривает ее сзади. Лучше она его. Сева был ладный, милый, хороший. Сзади у него даже немного вились волосы. И все-таки почему Ярослав так и не полюбил ее?

– А что именно вы ищете? – спросила Леся, чтобы отвлечься. Мысли снова начали подталкивать ее к хандре.

– Сокровище Пугачева.

– А-а-а, точно, да.

– Что-то знаешь об этом?

– Все песни переслушала ее.

– Кого?

– Пугачевой.

Сева обернулся и остановился так резко, что Леся налетела на него и смущенно отступила.

– Ты прикалываешься? – спросил он.

Несколько секунд Леся специально моргала нарочито невинно и усиленно, а потом прыснула от смеха. От облегчения Сева тоже рассмеялся.

– Я уж подумал…

– Ну что я, дура, по-твоему, совсем? Так, пошутила просто. А вообще я и ЕГЭ по истории сдавала, и даже «Капитанскую дочку» читала.

– То есть девочка умна, но на приколе?

– Без смеха не живем. Нам с подружкой постоянно делают замечания на парах из-за того, что мы болтаем. Но мы не специально, из нас шутки рвутся! Мы бессильны.

– В нашей компании шутить над Пугачевым святотатство. Дядя обрыскал уже все возможные места, где Пугачев мог спрятать свои сокровища во время отступления. Осталась вот последняя надежда.

– А что за сокровища-то. Вы вроде про корону говорили.

– И она, и все, что награбили, Лесь. Куча дворянских драгоценностей.

– Очень дорогая куча.

– Само собой.

– И почему твой дядя так хочет их найти?

– Целеустремленный он человек.

– Ясно-о-о-о, – протянула Леся и стала совсем не к месту напевать под нос: – А ты такой холодный, как айсберг в океане…

Когда добрались до нужного места, там уже было не протолкнуться. В пространстве между головами Леся увидела на столе штук десять поездных стаканов с чаем и сваренные яйца. Одно яйцо Александр Александрович как раз чистил и при этом спокойным, но строгим голосом говорил:

– По воспоминаниям деревенской бабы, которая лечила одного из шайки Пугачева, сокровища спрятаны в одном из курганов. Карты отступлений я сверил с местностью, так что примерно понятно, какое поле имелось в виду. Но работать нужно будет много, площадь раскопок немаленькая.

Стоящие вокруг люди кивали. Леся быстро заскучала и постаралась хотя бы встать поудобнее, но места не было, и даже прислониться было не к чему. Другие пассажиры вагона ворчали, недовольные тем, что большая компания археологов перегородила им путь.

Сева пробрался на свое место рядом с дядей, поискал в толпе Лесю и подвинулся, похлопав по небольшому островку, на котором как раз Леся могла поместиться. Мурлыкая извинения, она пробралась к Севе под пристальным взглядом Маши, приняла из его рук очищенное яйцо и с удовольствием начала есть, слушая, как археологи высказывают свои предположения о том, в каком точно кургане Пугачеву было бы удобно прятать сокровища и тем более корону, какую стратегию выбрать для раскопок, сколько недель закладывать на каждый из курганов… Леся оглядела стол. Тревога немного отступила, и проснулся аппетит. Заметив Лесин взгляд, Сева протянул ей еще одно очищенное яйцо. Леся ему улыбнулась. Еще ей очень хотелось пить. От яиц во рту стало сухо, и она бы с удовольствием выпила кофейку с сахаром, но постеснялась спросить Севу, есть ли он у него.

Когда наконец собрание закончилось и все разошлись, Александр Александрович, продолжая чистить уже десятое яйцо, посмотрел поверх очков на Лесю. Смотрел долго, ничего не говоря. Взгляд его задержался на красном Лесином маникюре, и та стыдливо убрала руки под стол. Потом Леся собралась с силами и от души улыбнулась Александру Александровичу вместо того, чтобы испугаться. Ей нестерпимо хотелось пошутить, чтобы разрядить обстановку, но она не могла ничего придумать.

– Ну как вам, Олеся, начало нашего путешествия? – спросил Александр Александрович.

– Все хорошо. Но лучше Леся.

– Где вы устроились?

Леся обернулась, ткнула пальцем в сторону своей далекой полки и сказала:

– Во-о-о-он там, сбоку.

– Сбоку? Наверно, с непривычки тяжело будет.

– Да нет, вы что, мы с папой раньше часто ездили. Он летать не любит, и мы на моря обычно гоняли на поездах. А поскольку мы с папой не только трусишки, но еще и раздолбаи немного, мы покупали билеты в последний момент. Только такие места и оставались, – Леся немного лукавила. Она решила не говорить, что потом отец обязательно просил кого-то из купе поменяться с ними за дополнительную плату. И удивительно, такие люди действительно находились. Вдруг глаза Леси засветились, она вспомнила историю, которая точно заставит рассмеяться даже Александра Александровича. Это была одна из самых неловких и смешных историй в арсенале ее обаяния. – А однажды, когда мы уже ехали назад, я отравилась. Ну, в море, знаете, иногда бывают кишечные палочки. А я вот в последний день наглоталась и вообще, смех! Было очень плохо! В туалет люди попасть не могли из-за меня. Мы как раз ехали на боковушках, а мне было так плохо, так плохо, ужас. А мест в купе не было совсем! Ну никак! И папа пошел просить проводницу уступить нам ее купе. Там хотя бы умывальник был, чтобы я могла спокойно блевать. Но это еще ничего. Так получилось, что и другой мужчина тоже хотел проводницу об этом же попросить. Мой папа и тот мужчина сцепились. Как петухи стоят, грудь вперед, хвосты распушили. А мне плохо, я по стеночке сползаю. Говорю папе, что не надо ссориться, что я нормально доеду. А папа ни в какую. И тот мужчина тоже. Начался аукцион. Один говорит: тыща, другой – две. Бедная проводница чуть с ума не сошла от сумм, которые звучали в итоге. А потом папа мой как закричит: сорок тыщ! А другому мужчине жалко стало денег, это, кажется, год две тысячи десятый был, и он ушел. И мы с папой так и ехали в том купе. Как же мне было плохо, это надо было видеть. Но зато хотя бы и другим не мешала.

Леся оглядела слушающих. Странно, обычно все хотя бы улыбаются. Ну с кем не случалась кишечная палочка? Все сразу чувствовали в Лесе родственную душу после этой истории. Александр Александрович только пожал плечами.

– Всегда приятно, когда для своего комфорта есть лишние сорок тысяч.

Лесе хотелось начать объяснять, что дело совсем не в этом, что в те годы ее папа еще не занимался бизнесом и это была их заначка на черный день и что если бы тот мужчина продолжал торговаться, то отец сдался бы, потому что больше денег у него не было и он рискнул, сделав такую ставку, и еще Леся хотела добавить, что после той поездки отец набрал столько работы из-за потраченной заначки, что Леся его не видела весь месяц, но холодная сдержанность А. А. потушила весь ее запал искренности и веселья.

– Сева, что Роман, приедет в этот раз? – спросил А. А., больше не обращая на Лесю внимания.

– Не знаю, дядь Саша. Если захочет, вырвется.

– Что значит «если»? Он есть в смете, ему назначена зэпэ. Звони ему и говори, что я его жду. Столько лет ездил и упустит момент, когда мы наконец найдем награбленное Пугачевым. Ему же самому обидно будет.

Сева кивнул.

А. А. снова замолчал и посмотрел на Лесю. Она больше не могла этого выносить, попрощалась со всеми, поблагодарила за яйца и ушла на свою полку.

Несколько минут она лежала, бездумно глядя на проносящиеся за окном поля и маленькие полуразвалившиеся домики в полупустых деревнях. В голове почему-то заворочались строки-липучки, которые она выучила еще в школе. Она проговорила сухими губами очень-очень тихо, чтобы слова тонули в шуме поезда:

Вдруг она заметила, как ей хорошо и спокойно и что никакой ипохондрии нет и в помине. Но как только она это заметила, привыкший к страху мозг тут же предложил ей вспомнить, что уплотнение на шее так никуда и не делось и нет гарантии, что врач просто не увидел его злокачественность. По телу пробежала знакомая горячехолодная волна, Леся зажмурилась и съежилась. Ей захотелось к отцу. Он всегда мог отвлечь ее шутками. А кто ей поможет здесь, в этом поезде, где нет ни одного по-настоящему близкого человека, которому было бы не наплевать на нее? И как выдержать почти два месяца с этими чужими людьми? С каким удовольствием Леся бы сейчас позвала Алю выпить кофе и прогуляться или, может, купить новые летние босоножки, или сходить на совместный маникюр.

А утята… Как Леся по ним скучала! По этому милому кряканью по утрам, по ворчанию папы, который обычно всегда закрывал голову подушкой, только бы не слышать их, по бабушкиным оханьям и вздохам на кухне: «Господи боже мой, господи боже мой! Лесенька, иди пить чай!»

И Ярослав… Воспоминания обо всех их прогулках, кофепитиях, играх в карты проносились в голосе. И как же стыдно! Боже мой! Ну зачем она призналась! Лучше бы так и продолжили дружить. Может, если бы прошло еще побольше времени, он бы точно влюбился в нее.

Леся съежилась под белой поездной простынкой еще больше и беззвучно заплакала. С чувством большой тоски она неслась на поезде в Волгоград.

Леся проснулась от шума. Это археологи, переговариваясь, складывали вещи и готовились к прибытию.

Леся тыкнула в экран телефона.

5 утра.

Поезд прибывает через двадцать минут, а ее даже никто не разбудил. Леся, которая так и уснула в тревоге и тоске, снова чуть не разрыдалась, но ей стало стыдно, что ее покрасневшие глаза увидят остальные. Она вообще частенько плакала – такой склад души. Чуть что – глаза на мокром месте. И неважно, притащила ей Аля неожиданно кофе из любимой кофейни или Леся увидела, как трогательно жених обнимает невесту на свадебной фотосессии, которую она случайно увидела в парке.

Леся собралась быстро. Спала она все равно в том же, в чем и села в поезд, и ничего не доставала из рюкзака, кроме наушников.

У туалета стояла очередь. Леся раздраженно вздохнула. Глаза чесались после сна и ужасно хотелось писать.

Последним в очереди оказался Сева. Со взъерошенными волосами, сонный, но уже улыбчивый и в хорошем расположении духа, он кивнул ей и зевнул, потом смутился и извинился. Всю Лесину плаксивость смыло, как и не бывало. Она улыбнулась Севе и стала выспрашивать, где они будут жить, как будет строиться их археологический быт, как можно будет в этом быте зарядить телефон и самое главное – как они будут мыться.

Наконец, умывшись, Леся вернулась к своей полке и вместе со всеми высадилась на вокзале Волгограда.

Утро было сырое. Земля еще не прогрелась, и веяло холодом. Стоял июньский утренний туман. Все зевали. Леся поежилась. С какой бы радостью она сейчас приняла теплый душ и закуталась в одеяло.

Александр Александрович, как учитель младших классов, поднял вверх свою кепку и повел всех к уже заказанному автобусу. Леся с облегчением вздохнула, оказавшись в тепле.

– Ехать два часа, друзья, – сказал Александр Александрович, зайдя в автобус последним и внимательно оглядывая членов своей экспедиции. Слипающимися глазами Леся увидела, что ее он осмотрел особенно внимательно. – Отдыхайте, набирайтесь сил. Когда приедем, будем организовывать лагерь.

Леся закрыла глаза и мгновенно уснула. Но сон ее был неуютный. Кресла в автобусе были слишком прямыми, под углом девяносто градусов, и Леся никак не могла устроить голову удобно. Откидывать сиденье назад ей было неловко, вдруг помешает тем, кто сидит сзади, и класть голову на плечо Севе, который сел рядом с ней, ей тоже показалось слишком неуместным. Так она и мучилась, водя затылком то вправо, то влево, сквозь сон чувствуя, как трясется автобус на ухабах проселочных дорог.

Наконец приехали. Все были сонные и утомленные, поэтому вылезали из автобуса медленно и неловко. Кто-то даже запнулся и едва не упал. Лесе было неуютно в собственном теле. Она мечтала помыться, поесть, спокойно поспать и хотела топать ногами от осознания, что всей их группе предстоит еще много работы прежде, чем они смогут отдохнуть. И отдохнуть не на теплых кроватях, а в неудобных маленьких палатках.

Леся огляделась. Автобус высадил их в поле, усеянном холмами, будто кто-то снизу несколько раз ткнул пальцем в землю. Вдалеке стояла маленькая старая церквушка с колоколом. Кажется, заброшенная. И что тут можно найти? Непонятно.

К семи утра солнце уже стало припекать. Леся поняла, что если сейчас, в такую рань, ей жарковато, то к полудню она будет таять от жары.

– Так, ну что, Сева, Костя, Степа, идите копайте погреб и место для печки, – деловито сказал Александр Александрович. – Остальные ставьте палатки. Потом уже установим график дежурств.

Все лениво и нехотя зашевелились. На землю полетели тяжелые рюкзаки. Кто-то из археологов сладко потянулся, кто-то вздохнул, оглядываясь и представляя, сколько еще предстоит сделать. Через десять минут такого промедления все принялись за работу.

Леся неловко потопталась в стороне. Куда себя деть, она не имела ни малейшего представления. Ее отец часто ходил в походы и ездил на охоту с друзьями, но она сама терпеть не могла ночевки на природе. Ей казалось, что она ощущает, как муравьи забираются ей в ухо. И палатки… ведь в них обычно грязновато… А еще эти постоянные походы в кусты. Но делать нечего. Назвался груздем, полезай в кузов.

Больше не в силах стоять в стороне, Леся огляделась. Первая, кого она заметила, – Маша. Но к ней Лесе очень не хотелось идти. Почему-то у них не клеился разговор. Машина неопрятность будто отражалась на ее общении с другими, она не была обаятельна, а Леся в свою очередь не могла тянуть общение одна.

Леся собралась, натянула на лицо приветливую улыбку и подошла к одной из незнакомых девушек, пытающейся вставить какую-то огромную тонкую палку в огромное полотно.

– Привет, может, чем-то нужно помочь? – спросила Леся.

Девушка подняла голову и посмотрела на Лесю снизу вверх. Леся улыбалась изо всех сил.

У девушки было круглое, детское лицо с пухлыми щеками, нос картошкой и маленькие, тоже круглые глаза. Волосы пушились, и она постоянно откидывала тыльной стороной ладони выбивающиеся из косички пряди. На вид ей было не больше восемнадцати лет, но Леся догадалась, что, раз эта девушка, вероятно, студентка истфака и, судя по ее виртуозному обращению с палаткой, не первый раз в таких экспедициях, значит, все же она постарше.

– Иди вон вставляй другие дуги в клапаны. Так быстрее получится, – сказала девушка и сразу же вернулась к своему занятию.

Леся неловко присела у противоположного края палатки. Так, вот это наверно дуга. А куда ее вставлять? Где-то должна быть дырка… Леся стала просматривать ткань. Сердце ее взволнованно билось. Было страшно не справиться. Но вот оно! Леся стала просовывать дугу в клапан. Потом еще одну.

– Теперь поднимаем! – скомандовала девушка.

Леся кивнула.

Наконец палатка начала походить сама на себя.

Потом они стали гнуть эти дуги, чтобы прикрепить их к основанию брезента. Лесе это далось легко – сказались пять лет усердных тренировок наравне с мужчинами. А вот другая девушка аж покраснела от усердия.

– Давай помогу, – сказала Леся.

Девушка кивнула и отступила, потирая одну руку.

– Клево, – сказала она, когда Леся закончила. – Ну ты богатырша.

– Я просто в зал хожу. Уже могу приседать со штангами 60 кг.

– А я только 60 килограмм конфет могу съесть, – сказала девушка и похлопала себя по животу.

Леся засмеялась.

– Катя, – широко улыбнулась девушка.

– Леся.

– Да я знаю, ты чего. Про тебя все первым делом выспросила у Севки. Новое лицо наконец-то. Че ты, как? Еще не хочешь домой?

– Да так, знаешь, скучаю просто по семье.

– Это бывает, – бодро сказала Катя и снова провела ладонью по гладкому лбу, убирая выбившиеся пряди. – Я в первый день всегда плачу. Скучаю страшно по своим. Но потом ничего. Втягиваюсь. Работы будет тьма, ты даже дышать будешь забывать, не то что скучать по кому-то.

Они принялись прикреплять к палатке тент, чтобы она не промокла в дождь и выстояла во время сильного ветра.

– А ты сколько раз уже ездила в такие экспедиции? – спросила Леся.

– Это вот третий. Нас с первого курса заставляют. А мне нравится у Александра Александровича. Тут хотя бы какие-то сокровища. Ерундовина, конечно, но все равно интересно.

– То есть ты не веришь?

Катя пожала плечами.

– На сказки похоже все это. Закопали какие-то сокровища, надо найти… Не знаю. Люди, я думаю, не дураки. Думаю, что все уже давно нашли, просто не сказали никому. Да и вообще. Не в фильме ж живем, чтобы вот так – хоп! И клад! Но тут все равно интересно. По вечерам обычно песни под гитару, если не особо устали за день. И на свежем воздухе спится лучше. И еда вкуснее. Я не жалею, что езжу.

После всех манипуляций нужно было забить колышки, и палатку можно было считать готовой. Катя достала из своего рюкзака небольшой молоточек. Леся вспомнила, что в списке вещей действительно был молоточек, но она не купила его, подумала, что это шутка и что молоток нужен на совсем уж крайний случай. Леся огляделась. Все остальные тоже были заняты палатками. Вряд ли кто-то сейчас мог бы поделиться такой необходимой вещью. Тогда Леся взяла камень, которым будет удобно забивать колышки, и принялась за дело.

Когда с установкой палатки было покончено, Катя и Леся отошли на пару шагов и полюбовались своим творением.

– Красота, – сказала Катя восхищенно и подпрыгнула от удовольствия.

Леся от души потянулась и посмотрела, как дела у остальных. Поле, которое еще полчаса назад стояло пустое, вдруг ожило. Повсюду стояли желтые, зеленые и красно-оранжевые палатки. Трое парней устанавливали походный душ, другие – биотуалет, третьи – занимались тентом, под которым, очевидно, будет располагаться кухня и столовая. Оттуда уже шел приятный запах, видимо, дежурные, которых выбрали по приезде, что-то приготовили.

– О, тушенка с гречкой, – сказала Катя, принюхиваясь, – вкуснота, Леська! С голодухи да на свежем воздухе! Я ничего вкуснее в жизни не ела.

Через пару часов все приготовления в лагере завершились. Время близилось к полудню. Солнце припекало особенно сильно. Леся сняла рубашку, которую накинула утром, и закатала джинсы повыше. Казалось, что печет не только сверху, но и снизу – такое тепло исходило от земли.

Все собрались на обеденном бревне, как сразу же обозвала его Леся, как только им выдали гречневую кашу в металлической походной посуде.

– А как вы тут обычно моетесь? – спросила Леся шепотом, наклонившись к Катиному уху. Этот вопрос волновал ее уже не один час.

– Вон там, видишь, четыре палки и на них ткань? Это походный душ. Но там мало воды обычно, нужно очередь заранее занимать. Мне это лень. Я обычно хожу на речку. Тут она тоже должна где-то быть поблизости наверняка, нам с тобой нужно походить и поискать. И еще вариант, попроситься в баню в ближайшей деревне. Обычно местные жители не отказывают. Но мы и платим им. А вообще ты скоро поймешь, что чистоплотность – это последнее, что будет тебя волновать при раскопках.

Леся пришла в ужас. Речка, чужие бани… Она представила, сколько микробов можно подцепить. И если начнется цистит… А тут до больницы часа два добираться. Она останется бесплодна. А если у нее уже что-то не так? Она никогда не уделяла внимание матке и, если и делала УЗИ, то лимфоузлов.

Как и всегда во время приступа ипохондрии, Лесе захотелось потянуться к телефону и записаться к врачу, но она вспомнила, что телефон ее валяется в палатке и толку от него на этом поле нет, потому что связь ловит только на вершине холма.

Погружаться в тревогу Лесе было стыдно. Столько незнакомых людей. Перед ними никак нельзя начать паниковать. Леся опустила руку и провела ладонью по шершавой поверхности нагретого бревна, на котором они сидели. Она вся затаилась и просто ждала, когда станет легче. Внутренняя сирена визжала. Казалось, что если Леся в ту же секунду не запишется к врачу, то умрет в страшных муках от болезни, которую проглядела. Но Леся держалась. Она упорно продолжала сидеть на месте и слушать, что ей рассказывает Катя про порядки в экспедиции. Леся мало что понимала, потому что все ее внимание было сосредоточено на мыслях о том, как далеко она от цивилизации и врачей, но все же для вида она кивала и улыбалась.

Когда закончился обед, Александр Александрович разрешил всем заниматься своими делами и готовиться к завтрашней работе. Сам он вместе с Севой и некоторыми аспирантами, кто захотел, ушел осматривать местность и намечать, где начнутся раскопки. Других аспирантов он отправил вместе со студентами и Лесей искать речку.

– Ну что, Лесь, – спросила Света, аспирантка лет двадцати восьми, – какие у тебя первые впечатления?

– Пока не поняла. А ты сколько лет уже ездишь?

– Я вообще живу на раскопках. В год надо несколько статей сдавать, чтобы потом защитить кандидатскую.

– Ты про сокровища пишешь кандидатскую?

Света рассмеялась.

– Ты что, я ее тогда двести лет защищать буду.

Леся смутилась и посмотрела на Катю.

– Мы, конечно, ездим с Сан Санычем в экспедиции, но не столько ради этих сокровищ, – пояснила Катя. – В них никакой нормальный ученый не верит. Слишком уж давно это все было и слишком много всего в истории уже произошло, чтобы рассчитывать, что они действительно до сих пор никем не найдены.

– Над Сан Санычем и так все посмеиваются. Он же большую часть карьеры убил на эти поиски, – добавила Света. – Мне такое не нужно. Я хочу все-таки не ерундой заниматься, а настоящей наукой. И в экспедиции с Сан Санычем езжу исключительно потому только, что при раскопках мы находим другие артефакты. А вообще его жалко. Умный мужик, не вылезает из библиотек, но все ради каких-то детских сказок. А ты, кстати, почему решила поехать с нами? Я так поняла, что ты не историк.

– У меня ипохондрия сильная. Ну и еще там личные проблемы. Папа подумал, что, может, так я смогу отвлечься. Все-таки приключение.

– Ну приключенческого в том, чтобы копаться в земле, мало. Уже завтра ты поймешь, что в общем-то ничего интересного в нашей работе нет. Откапываться будут либо осколки какие-то, либо, если повезет, скелетики.

– А куда дальше-то? – крикнула Катя, видя, что ребята, которые шли впереди, остановились и огляделись. Те пожали плечами.

– И связи нет, – добавила Света.

– Значит, сейчас будем спрашивать у кого-нибудь, – сказала Катя бодро.

Леся огляделась, жмурясь от яркого солнца. Они шли по проселочной дороге уже минут пятнадцать, и за все это время еще не проехала ни одна машина и не прошел ни один человек.

– Я точно помню по карте, что река на севере. Давайте просто продолжим идти вперед, – сказала Света.

– Да мы уже повиляли, Свет, – крикнул ей Степа – огромный, как медведь, и волосатый, с бородой, аспирант. – Сейчас вообще непонятно, где север.

– Где мох, там и север! – бойко сказал Костя.

– Физика рулит! – добавил Гера.

И они дали друг другу пять.

– Первокурсники? – снисходительно спросила Света.

Те радостно закивали. Гера и Костя напомнили Лесе опоссумов из «Ледникового периода».

– Оно и видно, что ума нет, – негромко сказала Света, а потом уже добавила: – Миф этот ваш мох.

– Мох – миф?

– Моха нет?

– Миф мох!

– Мих моф!

И Гера с Костей сложились пополам от смеха. Леся сдержалась, чтобы не опозориться в глазах Светы и Кати, но ей и самой хотелось подойти к Гере с Костей и сказать: «Мофа вообще нет! Он мих!» Вместо этого она вспомнила, что по привычке захватила с собой телефон.

– У меня есть компас, – сказала она. – В айфонах он по умолчанию скачен.

– О, молодец! – пробасил подошедший к ней Степа. – Разреши, – и взял у нее телефон с включенным приложением. Леся почувствовала сильный запах пота от него и как бы случайно, чтобы не смутить Степу, сделала шаг назад.

Разобравшись с направлением, пошли дальше. Леся с Катей говорили о ерунде, но как-то легко. Их разговор шел без напряжения. Иногда они даже над чем-то хихикали.

Перед ними в одиночестве шла Света. А все остальные – большой компанией впереди нее.

Вдруг сзади послышался шум машины. Все оглянулись. Из-за холма ничего не было видно, но через минуту показался черный уазик. Поравнявшись с группой археологов, он остановился. Окно опустилось, и молодой крепкий парень с помятым, будто опухшим лицом крикнул:

– Заблудились, что ль?

Степа подошел к уазику. Леся обрадовалась, что они отправились к реке не только девчачьей компанией. Почему-то с огромным простоватым Степой было спокойно. Лесе казалось, что любого их обидчика он может переломить, как тоненькую веточку.

– Река, не подскажете, где? – спросил Степа.

– Река-а-а, – протянул парень, – да вы все прямо-прямо. Там через километр будет спуск. И река уже.

Степа поблагодарил его, и парень уехал.

Наконец через пятнадцать минут добрались. Леся оглядела речку. Неширокая, сдерживаемая берегами с двух сторон, она мирно текла, освещенная жарким солнцем.

Ребята сразу же поснимали одежду и как есть – парни в трусах, а девочки в трусах и лифчиках побежали в воду. Только Степа осторожно сложил свою футболку и шорты и аккуратно, сначала потрогав пальцем правой ноги воду, вошел в речку.

Леся зависла на берегу. Она торговалась с собой всю дорогу. С одной стороны, Леся страшно боялась что-то подхватить в холодной пресной воде. Как лечиться в таких условиях – непонятно. А еще ей не давала покоя мысль о том, сколько людей там утонуло. Конечно, в море тонуло больше, но оно такое большое, что там как-то и не думаешь о таком, а здесь… Но с другой стороны, Леся стояла под палящим солнцем и чувствовала, как из-под мышки течет капелька пота к талии. Все тело казалось грязным и липким. Леся не могла стерпеть такого, поэтому тоже сняла закатанные джинсы, майку и, как есть, в нижнем белье, быстро побежала в воду. Ей было неловко показывать свое обнаженное тело, хотя она и знала, что живот у нее плоский, а попа подкачанная, но от этой ненужной стыдливости Леся не могла избавиться с двенадцати лет, когда еще была пухленькой.

Вода оказалась ледяной, и у Леси перехватило дыхание. Ребята плескались и плавали, а ее хватило только на то, чтобы два раза нырнуть и быстро выбраться. На берегу она неловко, как могла, обтерлась джинсами, потом села на них, натянула майку, положила подбородок на согнутые в коленях ноги и стала смотреть, как купаются остальные. После холодной речки палящее солнце казалось раем. Оно нагревало Лесино тело и убаюкивало. Глаза ее стали слипаться, и она не сразу заметила, что около нее остановился кто-то еще.

– Ты уже искупалась? – услышала она Севин голос.

Леся повернула голову, положила на колени правое ухо и посмотрела на Севу снизу вверх. Он заслонял солнце, и казалось, что у него на голове нимб. Леся улыбнулась ему.

– Так чего не купаешься? – спросил Сева.

– Я уже.

– И как водичка?

– Ледяная.

– В такую жару самое то.

Сева быстро стянул с себя штаны и майку. Леся, все еще сонная, залюбовалась его подтянутым молодым телом. От него так и веяло юностью, силой, сноровкой.

Сева тоже не стал долго купаться. Пару раз окунулся и присоединился к Лесе. Вытираться он не стал – так и сидел, а с его волос и кожи стекала вода.

– Ну что, как тебе походная жизнь, сокровище? – спросил он.

Леся, все так же лежа на своих согнутых в коленях ногах, сонно, медленно вздохнула и пожала плечами. Ее совсем разморило.

Они сидели в тишине. Чириканье птиц, шум дубрав, мерное дыхание Севы – все это успокаивало.

Наконец все остальные тоже наплавались и вылезли из реки. Леся поднялась, натянула джинсы, взяла в руки кроссовки и вместе со всеми направилась назад. Сева шел рядом с ней и Катей и травил байки о прошлых экспедициях.

– Кать, а помнишь, как в том году первокурсники?

– Что?

– Ну граната!

– А!

И Катя засмеялась вслед за Севой. Леся вежливо улыбалась и ждала, когда ей расскажут эту историю.

– У нас в том году раскопки были там, где проходили бои во время Великой Отечественной, – начал Сева. – Как обычно, взяли с собой первокурсников. Всех строго проинструктировали, как себя вести в разных случаях. Потому что бывает правда всякое, но сейчас не об этом. Идем мы уже в лагерь после тяжелого дня на раскопках. И вдруг смотрим – один из первокурсников достает из кармана гранату без чеки, перекидывает ее из рук в руки, а потом убирает в другой карман. Опешили все. Дядя Саша, мне кажется, поседел на процентов семьдесят именно тогда. Первый подлетел к этому парню Степа, схватил гранату, положил на землю, велел всем отойти метров на сто, вызвал полицию, чтобы они обезвредили, и только потом этому малолетнему придурку надавал столько подзатыльников, что потом у Степы рука болела. А ведь Степа самый флегматичный человек, которого я знаю.

– А когда вернулись в лагерь, – добавила Катя, – Сан Саныч заставил всех выстроиться в шеренгу и вывернуть карманы.

– Да, шмон был мировой.

Катя с Севой снова засмеялись. Потом Катю подозвала Света, и Леся с Севой продолжили путь вдвоем. Они немного отстали от остальных, потому что шли неспешно. Катя несколько раз оборачивалась и поторапливала их, но Леся так утомилась и разомлела, что не была способна идти быстрее.

Вдруг Леся заметила, как Сева засмотрелся на ее шею, когда она перекинула свои высохшие на солнце волосы на другой бок. «Неужели я ему нравлюсь?» – подумала Леся. Ей стало грустно. Она скучала по Ярославу, она хотела нравиться именно ему. А Сева был просто хорошим, но ничего особенного Леся не чувствовала.

Когда Леся с Севой почти добрались до лагеря, они вдруг услышали позади шум машины. Сева оглянулся и замахал рукой. Внедорожник остановился, и оттуда вышел высокий хмурый молодой человек.

– Ну привет! Легко нашел нас? – спросил Сева, подавая приехавшему руку.

– Да, проблем не возникло.

Молодой человек скользнул взглядом по Лесе. Она ему улыбнулась, но он никак не ответил на ее приветствие.

– Подвезти вас?

– Да мы дойдем, тут идти-то.

– Ну давайте.

Он сел и уехал. Леся отвернулась, чтобы пыль проселочной дороги не попала в глаза.

Проезжая мимо Светы, Кати и остальных, идущих далеко впереди, молодой человек побибикал.

– А кто это? – спросила Леся.

– Ромка, постоянно с нами ездит в экспедиции.

– Тоже историк?

– Нет, архитектор вообще. Ездит уже больше по привычке, а не от надобности. Мы дружим с детства, и нас дядя лет с тринадцати брал с собой. Это по-своему прикольно, мы втянулись. Если намечается экспедиция, Ромка тоже присоединяется. Иногда дядя вносит его в смету, если финансирование позволяет, и получается даже работа. Взгляд архитектора всегда полезен, особенно когда мы работаем с тоннелями и какими-то постройками. Ну и с прорабами Роме легче общаться, чем нам.

Когда Леся с Севой добрались до лагеря, там уже было шумно. Все радостно трясли Рому за руку, хлопали по плечу и смеялись. Леся оставалась в стороне и разглядывала вновь прибывшего. Волосы и глаза темные. Сам пасмурный, неулыбчивый. Черты лица резкие. Брови, как кусты. Когда Рома хмурился, брови смыкались и образовывали одну сплошную растительную ограду. Леся тоскливо передернула плечами. Она вспомнила своего улыбчивого уютного папу и потихонечку, пока никто не видит, сморгнула несколько слезинок. Как бы она хотела ему позвонить, но связи не было совершенно. Может быть, завтра она взберется на один из холмов. И нужно решить вопрос с зарядкой телефона, а то у нее осталось только двадцать процентов.

Вечером Леся ушла спать раньше всех. Подъем должен был быть в шесть утра, потому что работы, как объяснила Катя, необходимо начинать еще до пекла.

На следующее утро Лесю разбудило громкое: «Подъем!»

Щуря от сна глаза, она села в палатке и сладко потянулась. Тут же рядом сидела уже бодрая Катя и заплетала свои длинные пушистые волосы в косу. На ней была надета только белая майка, и плечи, прижатые к телу, нежно расплылись и стали похожи на буквы «о».

– А! – сказала Катя. – Выспалась? Надо нам быстрее вставать, а то пропустим завтрак. А копать сегодня весь день.

Леся зевнула. Катя, глядя на нее, тоже. А потом снова Леся. Катя кинула в нее подушку, и они расхохотались. Потом быстро натянули шорты и легкие рубашки, чтобы не сгореть в майках, и выбрались на улицу. Утренняя свежесть ощущалась такой же нежной, как и поцелуй в лоб.

На завтрак была овсянка, которую приготовили дежурные ребята, и бутерброды с колбасой. Черный сладкий чай все наливали из огромного чана.

Леся постоянно зевала и никак не могла перестать думать о теплом одеяле. Даже неудобная палатка казалась сейчас раем.

Потом все медленно побрели к холмам, вооружившись лопатами.

– А что мы тут будем копать? – шепотом спросила Леся Катю. – Просто тупо землю в рандомном месте рыть?

– Не, мы каждый курган раскапываем по специальной методике.

Лесе было неловко признаваться, что она только примерно представляет, что такое курган. Катя указала ей на холм, к которому они шли.

– Вот это и есть курган, то есть погребение. Там внутри могилы.

– Да ладно?!

– Да, это вообще сложный комплекс захоронения. А еще там может быть не одна могила, а куча. Бывает и даже около двухсот захоронений в одном кургане.

– То есть мы могилы будем копать?

– Вроде того. Вообще курганы сами по себе объект для исследования, но Сан Саныча интересует именно сокровище Пугачева. Есть вероятность, что они зарыли его в одном из курганов. Нам нужно снять несколько слоев и все проверить.

– Так ведь можно бесконечно копать.

– Нет, нам самое главное докопать до материка, то есть до слоя земли, который не содержит следов жизни человека. Если докопали до него и ничего не нашли, значит, точно сокровища нет. И перейдем к следующему кургану.

Леся огляделась. Таких курганов, которые она приняла за обычные холмы, было на поле не меньше пяти штук.

Когда девушки дошли, Леся увидела, как Александр Александрович, который уже забрался на вершину кургана, забивает там колышек.

– Это он отмечает нулевой репер, – объясняла рядом стоящая Катя. Лопату она закинула на плечо. – Потом мы по этой высоте будем ориентироваться и отсчитывать все остальные высоты.

Из-за слова «репер» у Леси в голове тут же заиграл весь ее музыкальный плейлист и правую ногу понесло в пляс. Леся усмирила себя и стала внимательно слушать и смотреть, что будет происходить дальше.

После всех манипуляций и наметок, где и как примерно начнутся раскопки, Александр Александрович наконец дал добро на работу.

– Ну вот теперь и копаем, – сказала Катя бодро. – Весь верхний слой, растительность нужно убирать. Не задевай все эти колышки. Это важно.

Леся кивнула. Все пятнадцать человек рассредоточились по поверхности кургана, и началась трудная, изнурительная и беспросветно скучная часть работы. Через час у Леси устали руки и заломило спину, но все продолжали сосредоточенно копать, и ей стало неловко отдыхать.

Вскоре раззадорилось солнце. Его лучи жадно прилипали к Лесиной шее, к ее кепке, к ее спине, покрытой белой рубашкой, к икрам. По спине побежал пот. Когда спина совсем раскапризничалась, Леся остановилась, выпрямилась и огляделась.

Широкие поля заливали жесткие солнечные полуденные лучи. Редкий ветер легко касался нивы и горчицы, нежно и слегка наклоняя их то вправо, то влево.

Леся посмотрела сначала в синее небо, потом перевела взгляд на Катю. Она копала. Потом Лесин взгляд натолкнулся на взгляд Севы. Леся искренне улыбнулась и помахала рукой. Он в ответ тоже. Вдруг Леся почувствовала, как какая-то смешинка разлетелась по ее крови, и она присела в реверансе. Сева изобразил поклон джентльмена. Тогда Леся сделала два книксена – сначала влево, потом вправо. Сева два раза поклонился так, будто приглашал на танец.

Леся звонко рассмеялась, а за ней и Сева.

– Чего ты? – спросила Катя, остановив работу.

Леся кивнула на Севу и заметила, что Рома тоже остановился и заговорил с другом. Видимо, как и Катя, спрашивал, что случилось. А потом, когда Сева кивком головы указал на Лесю, тоже перевел на нее взгляд, но долго рассматривать не стал, быстро отвернул голову и снова заговорил с Севой.

– Тебе Севка нравится, что ли? – спросила Катя запросто.

Леся пожала плечами и взялась за лопату:

– Ну как нравится… Он милый, конечно. Симпатичный. Да не знаю, Кать. У меня просто недавно было что-то типа… В общем невзаимная любовь. И я сейчас потихоньку отхожу. Мне и не нужен никто. Пока что тот парень для меня лучше всех на свете.

Девушки принялись копать дальше. Вдруг Леся услышала.

– Лесь…

– А?

– А что у тебя за невзаимность была?

– Да так… Он сказал, что ему очень хочется со мной долго сохранять хорошие отношения, а это лучше получается в дружбе, чем в любви. И предложил дружить. – Леся сама не заметила, как стала копать гораздо активнее.

– Типа ты ему так сильно нравишься, что он хочет с тобой дружить?

– Ага.

– Ну и бредятина.

– Да.

– Ну и плюнь, Леська! Нам такие странные не нужны. Нам надо, чтобы схватили и на сеновал.

Леся перестала копать и посмотрела на Катю.

– На сеновал по большой любви, – добавила та.

И они так звонко рассмеялись, что смех разлетелся по всему полю, и даже те, кто копали совсем далеко, оглянулись. Леся не выдержала и бросила взгляд в сторону Севы. Интересно же, смотрит или нет. Смотрит. А вот друг его нет, как копал, так и копает. Леся недовольно поджала губы. «Ну подожди, – подумала она, – ты еще мной проникнешься».

На следующее утро даже громкое «Подъем!» над палаткой не помогло Лесе разлепить глаза, и будильник у них с Катей играл больше пятнадцати минут прежде, чем у кого-то из них хватило сил хотя бы поднять руку. Спать хотелось страшно, но деваться было некуда.

– Чертово сокровище, – сонно проворчала Катя, сев и потерев глаза. – Лежало триста лет и еще полежит пару часов. Зверство. Хоть бы в шесть вставали, а не полшестого. Сан Саныч сумасшедший.

Леся и хотела бы ответить, но не могла. Все ее силы уходили на то, чтобы не плюхнуться обратно и не накрыться одеялом.

В палатке уже было светло, и кожа девушек казалась насыщенно персиковой от того что красные стены палатки отражались на них.

Леся выбралась на улицу, дрожа от утренней прохлады. Поле дышало свежестью и было залито мягким светом. Утренний туман, как сонливость, еще не успел испариться.

Лагерь немного гудел из-за редких и тихих переговоров, но в основном все молчали и сонно чистили зубы у самодельного рукомойника, сонно завтракали, сонно смотрели на курганы, которые им еще только предстояло раскопать.

Леся быстро умылась ледяной водой из умывальника, накинула вчерашнюю одежду и убрала уже немного грязные волосы в хвост. Дома она мылась каждый день утром и вечером, и теперь такая нечистоплотность угнетала ее.

Когда она подошла к столу, где дежурные накладывали кашу и вареные яйца с кофе, то увидела, что на срубленном обеденном бревне сидят Сева и Рома. Кати нигде не было, наверно, она уже поела и ушла в палатку.

Леся подсела к парням. Все молчали и ели. Кажется, даже активному Севе ранние подъемы давались тяжело. Бодрее всех выглядел Рома.

– Ну что, как тебе второй день? – спросил Сева утренним и поэтому странным голосом.

Леся улыбнулась, подняла палец в небо и важно продекламировала:

– Воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя.

Сева, видимо, не знал, что она процитировала строчку из песни, поэтому просто посмеялся.

– Это «Наутилус», что ли? – спросил Рома.

Леся удивилась, что хмурый Рома с ней заговорил, но потом быстро взяла себя в руки, чтобы не показаться невежливой, и ответила:

– Ага. Я постоянно эту песню слушаю на тренировках, если тяжело, но надо отжаться, например, последние раз десять. О, а еще под нее классно прибираться. Я это ненавижу, но вот если себе талдычить «воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя», сразу начинаю собой гордиться. Но вообще, я люблю ее еще лет с десяти. Мы с папой вернулись с маминых похорон и без конца слушали эту песню. Очень хорошая. В трудные минуты до сих пор меня поддерживает.

По немного взметнувшейся вверх брови Ромы Леся поняла, что опять у нее не язык, а помело. Так всегда, если она что-то рассказывает, то не может остановиться. Хранить она умеет только чужие секреты, но никак не свои. Про все свои самые личные детали она может рассказать любой старушке на лавочке. Отец постоянно ее за это ругает.

Леся неловко улыбнулась парням и шумно отпила из кружки, за что тут же мысленно себя ругала. И за эту привычку ей стыдно, но вот такая уж она, не может отучить себя от двух вещей: трещать обо всем подряд и шумно пить, когда переживает. Наконец она придумала, как исправить положение.

– А на тренировке Костян, это наш с папой тренер, постоянно включает «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог». Если заиграла МакSим, то мы понимаем, что сейчас будет жесть. Я эту песню уже терпеть не могу, и меня тянет делать берпи[2] каждый раз, когда я слышу ее на вечеринках.

Сева рассмеялся, а Рома улыбнулся и отпил из кружки. Леся специально посмотрела именно на его реакцию. Она считала необходимым нравиться всем, поэтому чутко следила, как люди реагируют на ее шутки – лучшее оружие обаяния.

«На курганы!» – донесся до всех завтракающих голос Степы. Леся вздохнула и поднялась. Быстро улыбнувшись Роме и Севе, она убежала к себе в палатку, чтобы взять лопату. Оттуда они уже вместе с Катей пошли к месту работы.

Во второй день весь флер таинственности и ощущения, что они искатели сокровищ, слетел. Все были усталые. Волгоградское солнце палило нещадно.

Копали до заката. Археология оказалась скучнее, чем Леся думала. Работу очень тормозило то, что они имели дело с культурным наследием и им постоянно приходилось фотографировать каждый этап работы для отчетности, а когда они находили в земле какие-то артефакты, отмахнуться от них тоже не могли, и приходилось забывать на несколько часов про главную цель и заниматься находкой. Хотя Леся видела по лицу А. А., что будь его воля, то он бы выкинул все, что не похоже на сокровища Пугачева, к чертям, и встроил бы в каждого участника экспедиции ускоритель.

– Кать, я вот что думаю, – подала голос Леся, когда они добрались до очередного культурного слоя и остановились, чтобы все сфотографировать для отчетности, – а зачем нам копать до самых костей этот курган? Пугачев же жил в восемнадцатом веке.

– Ага.

– А в курганах до какого века хоронили?

– Ну вообще, с введением христианства прекратили, но по старым обычаям в деревнях хоронили века до четырнадцатого.

– Ну.

– Что?

– Зачем раскапывать курган до конца?

– На всякий случай. Курганы часто грабили. Кто знает, может, Пугачев со своими последователями взял да и раскопал один до основания и там припрятал деньжата рядом с чьими-то косточками.

– Жесть.

– А что поделать, бунтовщик.

Леся и Катя тяжело вздохнули и снова взялись за лопаты.

К вечеру, когда руки и спина совсем онемели от усталости, Леся снова упала в свой спальный мешок, даже не найдя в себе сил умыться и поесть.

В таком сумасшедшем режиме прошло полторы недели. Уезжая на раскопки, Леся думала, что будет много фотографировать и выкладывать в свой телеграм-канал, но в итоге за все эти дни у нее не было ни минуты не то что взобраться на холм и открыть соц. сети, но даже на то, чтобы оглядеться и насладиться красотой природы. Только один раз она позвонила отцу, заставив себя после раскопок не пойти в лагерь со всеми, а подняться к заброшенной церквушке. Они поговорили не больше пяти минут – отец ехал куда-то по делам, а Леся слишком устала, чтобы поздним вечером снова взбираться на холм и перезванивать.

Еще Леся поняла, почему зарядка для гаджетов мало волновала опытных археологов. В первый день своего приезда она пару раз спрашивала у ребят, как можно будет зарядить телефон, а они пожимали плечами и говорили про солнечные батареи и про розетки в ближайшей деревне. Леся тогда подумала, что, может, они взяли с собой много пауэрбанков, иначе почему так легко относились к тому, что остаются без связи. Вскоре ей стало понятно, что во время раскопок так погружаешься в себя, что соприкасаться с внешним шумом не хочется совсем. Но все-таки, где-то через пару дней после начала раскопок, она все же негромко еще раз спросила у Кати, как можно зарядить телефон, потому что у нее оставался всего один процент. Спросила это Леся во время завтрака, и их услышал сидящий рядом Рома. Он встал, ушел на пару минут в свою палатку и принес солнечную батарею. Леся от всей души поблагодарила его и даже чуть не кинулась обниматься, но сдержалась.

– Тебе отцу позвонить, да? – спросила ее Катя.

Леся смутилась.

– Ну не совсем…

– А что тогда?

– Таро, – прошептала Леся Кате на ухо.

– Что?

– Мне таролог должна была прислать расклад на здоровье, я перед отъездом оплачивала.

Катя недоверчиво посмотрела на Лесю.

– Ты не шутишь?

Леся покачала головой и смущенно улыбнулась. Катя расхохоталась:

– Ну ты даешь!

– Что вы там смеетесь? – тут же заинтересовался Костя.

– Не твое дело, – бодро ответила Катя. – Уши не распускай.

В тот день Леся специально снова добралась до старой церквушки и с замиранием сердца включила голосовые от таролога Надежды. Она уже год присылала Лесе расклады на ближайшие три месяца, в которых рассказывала, на что Лесе нужно обратить особенное внимание в своем теле и какие сдать анализы. В этот раз, сказала Надежда, никаких особых проблем она не видит и советует Лесе больше расслаблять разум, ведь именно из-за него, говорила она, мы болеем и возникают все психосоматические проблемы. Леся выдохнула. Пару дней назад она упала, спускаясь с кургана, а на следующее утро обнаружила у себя синяки. Разум ей говорил, что вполне закономерно иметь синяки после удара, но тревога визжала, что это точно рак, ведь именно так его находят у детей – просто ни с того ни с сего появляются кровоподтеки. Леся тогда всю ночь не спала. Она пыталась понять, можно ли заказать к месту раскопок такси и уехать в больницу, чтобы ее осмотрел врач и сказал, что два синяка на коленке – действительно не что иное, как следствие падения. Но Леся тогда перетерпела, и ипохондрия, не добившись уже много раз отрепетированных действий, отступила. Только немного в глубине души у Леси плескался страх, что все-таки это рак. А теперь, после прогноза Надежды, ей стало спокойнее.

Тем временем уже почти раскопали первый курган. Чем ближе они продвигались к материку, не находя никаких признаков сокровищ Пугачева, тем раздражительнее становился Александр Александрович. Он смотрел исподлобья каждый раз, если кто-то начинал копать медленнее, чем обычно, садился передохнуть или просто разгибал спину. От такого взгляда отдыхающему становилось неловко, и он снова брался за лопату.

Когда наконец работа с первым курганом была окончена и единственной находкой стали захоронения, А. А. поджал губы, воткнул лопату в землю с такой злостью и силой, что все невольно сжались. Но он быстро взял себя в руки, велел всем завершать работу, задокументировал все, что необходимо, и ушел в лагерь.

После раскопок второго кургана, еще через две недели, реакция была такой же, но в этот раз А. А. вечером ни за что ни про что сорвался на одну из первокурсниц, Настю, когда та пожаловалась на усталость. Он при всех отчитал ее за то, что она ненастоящий историк и ненастоящий археолог, если физические неудобства так влияют на нее, и что, может, ей стоит подумать о смене факультета, потому что совершенно очевидно, что такое нежное создание никогда не принесет в науку ничего стоящего. Настя проплакала весь вечер, и все как могли старались успокоить ее. Леся лично три раза заваривала травяной чай, чтобы унять Настину истерику. В один из таких походов к чайнику и газовой плите она увидела, что под тентом на обеденном бревне сидит Рома и читает что-то на электронной книге, отмахиваясь от комаров.

– Привет, читаешь? – спросила Леся, а сама мысленно скривилась от того, как глупо прозвучал ее вопрос, ведь очевидно, что он не фильм смотрит.

Рома оторвался от книги и оглядел Лесю, а затем кивнул.

– Что там, как?

Леся пожала плечами. Чайник обычно закипал за пять минут, поэтому, чтобы не стоять в неловкой тишине, нужно было поддерживать разговор.

– Настя плачет, все никак не может успокоиться. Ты меня извини, но А. А. очень плохо поступил. Это уже совсем… И ведь понятно, что ему пар нужно было на ком-то выместить. Некрасиво.

– А как бы ты себя вела, если бы поставила на кон все и проиграла?

– И все равно он не прав.

Рома пожал плечами.

– Какое-то избиение младенцев, – пробурчала Леся, переступая с ноги на ногу.

Рома улыбнулся, услышав ее.

– На кого ты учишься? – спросил он вдруг.

– На филолога, а что?

– Да так. У тебя, кажется, чайник вскипел. Наливай, а то остынет.

Леся отключила плиту и взяла кружку. В голове у нее заворочалась строчка из песни после того, как Рома сказал «наливай». Леся и рада была бы сдержаться и промолчать, но ее любящая шансон натура рвалась наружу, поэтому, насыпая в кружку душистую мяту и мелиссу, а потом заливая их кипятком, Леся пропела под нос: «Так наливай, поговорим до зануды, до зари про мужицкие дела и про женские тела».

Она надеялась, что Рома не услышит ее, но краем глаза Леся увидела, как он поднял голову и прислушался. Около Лесиного ухо пронзительно зажужжал комар. У Леси все внутри сжалось.

– Да, это Михаил Шуфутинский, – скромно сказала она. – Папа эту песню включал, когда мы ехали в школу. Я маленькая… ну как, лет двенадцать мне было. Было так стыдно петь про женские тела при папе, но я все равно пела.

– А папа?

– А папе ни про что не стыдно. Он говорит, от жизни не сбежишь, поэтому лучше про нее шутить и петь.

Рома широко улыбнулся и долго не отводил от Леси взгляда. Она подпрыгнула, вспомнив про чай, и убежала.

После случившегося все, на удивление Леси, быстро вернулись к обычному режиму работы. Курган раскапывали без шуток, чтобы не нервировать Александра Александровича. Сама Леся работала наравне со всеми из принципа, но с А. А. старалась не общаться и всем видом показывала ему, что теперь думает о нем хуже, чем раньше. «Может, и по-детски, – думала Леся, – но хоть какая-то отдушина».

Больше всего Леся любила выходной, когда они всей толпой шли по проселочной дороге в деревню к уже знакомой им старушке помочь ей по хозяйству и помыться в бане. Во время такой прогулки Сева обычно всегда шел рядом с Лесей, рассказывал ей веселые истории с раскопок, на которых ему пришлось побывать. Катя и Рома шли чуть сзади и тоже говорили о своем. Леся нет-нет да и ловила себя на желании обернуться к ним. Ей почему-то с каким-то мазохистским удовольствием хотелось убедиться, что они неравнодушны друг к другу. Но шли Катя с Ромой хоть и достаточно близко, все же на таком расстоянии, что было ясно, что никто из них не пытался украдкой коснуться другого локтем или ладонью. Тогда Леся возвращалась к разговору с Севой и расплывалась в улыбке: такой милый, веселый и обаятельный он был.

Леся готова была ставить все, что угодно на то, что она нравится Севе. А иначе зачем он так много общается с ней? Зачем всегда подходит и заводит разговор? Зачем так по-особенному смотрит в глаза?

Конечно, Леся тут же посмеивалась над собой: точно так же она была уверена и по поводу Ярослава. И что в тот день он предложит ей встречаться. Но не может же снаряд дважды упасть в одну воронку? В конце концов, если с ней опять захотят только дружить из-за ее блистательных качеств, то это уже не трагедия и драма, а фарс и водевиль. Леся подумала о своих родителях. Она помнила, как сильно отец любил ее мать. И до сих пор любит. «Никого лучше нет, Леська. Ни-ко-го во всем мире. Ни-ко-го», – сказал он в день пятилетней годовщины смерти жены. Они тогда вернулись с кладбища. Отец обычно весь вечер пил после их личного дня памяти. Леся после его искренних слов поспешила вернуться к себе в комнату и сжаться под одеялом. Она старалась не показывать отцу, как тоскует по маме. Он и так страдал. Ее боль ему была ни к чему.

Леся посмотрела на Севу. Они уже возвращались в лагерь после бани. Закатное солнце укрывалось верхушками деревьев. Мягкие солнечные лучи подсвечивали завитки Севы.

«Вот бы для него никого не было лучше меня, – подумала Леся. – Я тогда все для него сделала бы. Подарила бы всю любовь, на какую способна. Во мне ее так много. Только бы никого больше для него не существовало, как не существует для папы никого, кроме мамы».

Через пару дней Александр Александрович забыл в лагере фотоаппарат. Без него копать было нельзя, все документировалось для отчетов. Сева вызвался сходить за фотоаппаратом. Леся провожала его взглядом, когда он обернулся и сказал, глядя на нее:

– Не хочешь составить компанию?

Леся почувствовала, как от волнения стоящая рядом Катя легонько бьет ее по спине. Она давно намекала Лесе, что Сева положил на нее глаз.

Леся кивнула с каким-то равнодушным смирением. Они спустились с кургана и направились к лагерю. Леся сожалела, что на улице так жарко и что она так сильно вспотела. Вряд ли Сева не видит темные круги от пота на ее майке и рубашке.

Разговор лился рекой, но Леся почему-то была напряжена. Она ощущала себя так, будто ждет, что вот сейчас-сейчас или сейчас, или сейчас что-то случится. Она сама не знала что, но было во взгляде Севы что-то такое особенное, когда он позвал ее с собой.

До лагеря они добрались без происшествий, и Леся уже начала думать, что все себе нафантазировала. В центре лагеря стояла огромная палатка. Ее называли кабинетом, и именно там проводил все свободное время А. А. Она отличалась от остальных палаток тем, что в ней можно было стоять в полный рост и не сгибаться. В середине палатки находился стол, слева ящик, в который сваливали все значимые находки.

Сева зашел в палатку, а Леся намеренно осталась на улице. Вдруг она услышала:

– Слушай, нигде не вижу камеру.

Леся подумала: «Вот сейчас что-то точно будет».

Готовая к интимной обстановке и ситуации, которая спровоцирует признание, она вошла в палатку. Но там действительно было столько вещей, что она мигом поняла, почему Сева позвал ее на помощь. Минут десять они потратили на перекладывание вещей А. А. и на поиски фотоаппарата. Не было долгих взглядов и даже соприкосновения рук.

Возвращались к кургану они тоже весело, но Леся никак не могла отвлечься от мысли, что Сева захочет ее поцеловать. Он обязательно должен! Когда, если не сейчас? Ведь Леся так ему нравилась, она в этом не сомневалась. Хотела ли она этого? Внутри все сжималась от этой мысли, но она старалась не обращать внимания на свои ощущения. Любовь может прийти к ней потом, надо дать человеку шанс, а то она так и останется одна.

Когда они уже почти подошли к кургану и стало понятно, что момент для любовного разговора упущен, Леся пришла в недоумение. Ей так хотелось услышать наконец: «Я в тебя влюблен», что она не понимала, почему Сева тянет. К чему была эта прогулка? «А если, – вдруг подумала Леся, – я ему все-таки не нравлюсь? Но тогда ничего не понятно!»

Леся почувствовала раздражение. Почему у всех легко получается встретить любовь, а ей постоянно не везет? То никто не нравится, то парень ради нее не хочет поступиться своей свободой, то вот эта нерешительность. Будет ли в ее жизни кто-то, кто увидит ее, решит, что она ему нужна, и не отпустит?

Стоило Лесе вернуться и взяться за лопату, как Катя подбежала к ней и спросила на ушко:

– Что-то было?

Леся покачала головой и бросила взгляд на Севу. Он отдал дяде фотоаппарат и подошел к Роме. Тот, судя по жестам, как-то грубо ответил ему, и они принялись за работу. «Из-за чего Рома с Севой поссорились?» – задумалась Леся. Но тратить много времени на размышления она не стала. В голове ее снова заиграл стих-липучка:

Приговаривая «но трудно плыть, а звезды всюду те же» без конца, Леся взялась за лопату и вонзила ее в мягкую землю.

А вечером, уже после ужина, Леся случайно пересеклась с Севой у умывальника.

– О, на манеже все те же! – весело сказала она, пока Сева вытирал лицо белым махровым полотенцем.

Он закинул полотенце на плечо и улыбнулся Лесе. Так они и простояли у этого умывальника полчаса, смеясь и болтая. Когда из палаток на них стали шикать, Сева сказал:

– Хорошо с тобой, Лесь. Ты обалденная девчонка.

Лесе внутри будто лампочку зажгли. Ну наконец-то! Вот оно! И с ней это случилось, и в нее наконец влюбились, и, может быть, взаимно. Даже после этого мини-признания Леся не могла четко обозначить свои чувства к Севе. Допустим, это любовь, думала она, значит, он скоро должен будет ее поцеловать! И что же она? Как ей такая перспектива? Все еще ничего? Ладно, что об этом думать, надо сначала дождаться поцелуя. С такими мыслями Леся шла к своей палатке. Она тут же рассказала Кате о случившемся.

– Я же говорила тебе! – радостно визжала Катя, накрывая лицо подушкой и дрыгая ногами. – Говорила!

– Тише, тише! – смеясь, Леся прикладывала указательный палец к своим губам.

– Говорила, говорила, говорила! Ай да Катя, ай да Катя! Вот что значит рак по знаку зодиака, высокочувствительная натура! Вот как я все сразу разложила.

От избытка чувств Катя подползла к Лесе и стала щекотать ее.

Набесившись, девушки улеглись спать, но сон не шел.

– А если ты рак, – вдруг сказала Леся в темноту, – то, значит, у тебя день рождения скоро? Или был?

– Ага, будет. Послезавтра.

– Да ты что!

– Но я не праздную.

– Почему.

– Да не знаю. Зачем?

– Совсем не празднуешь?

– Ну дома, у нас там, в деревне, мама накрывает стол, соседей зовет, родственников. Иногда весело выходит. Человек тридцать в дом набиваются. А здесь, – сказала Катя, имея в виду экспедицию, – зачем? Как-то стыдно говорить, подумают еще, что напрашиваюсь на подарки. Неловко. Не хочу.

– Да ты что, Кать! Такой день раз в году.

– Не хочу, Лесь, неловко. Люди работать приехали, серьезные деньги потрачены на все это, а я тут, здрасте, родилась.

Леся ничего не ответила, но себе отметку в голове сделала, что Катю нужно будет поздравить обязательно.

В таких размышлениях она задремала и проснулась от того, что захотела в туалет. Как она не любила пить на ночь именно из-за того, что приходилось плестись в биотуалет!

Стараясь не шуметь, Леся выбралась из палатки, трясясь от ночной прохлады, добежала до туалета, а затем, разобравшись со своим мочевым пузырем, выскользнула на улицу. Ей стало так хорошо и спокойно, что она подняла глаза к небу и залюбовалась огромными яркими звездами. Такими яркими они бывают только вдали от городов.

Вдруг ее внимание привлек шум. Леся огляделась. Луна светила хорошо, и Леся увидела Севу. В расстегнутой рубашке, весь какой-то взъерошенный, он выбирался из одной из палаток. Леся знала точно, что он жил в другой с Ромой. А в этой же… Леся задумалась и посчитала. Третья от кургана. Кажется, там жила Маша. И кажется, Маша жила одна.

Леся тяжело вздохнула. Ей захотелось расплакаться, и она снова подняла глаза к небу. Звезды стали расплываться.

Видимо, нравилась она Севе не так уж и сильно, если по ночам он бегал в палатку к Маше.

Леся вернулась к себе. Катя еще не спала и ворочалась. Леся, почему-то дрожа, рассказала ей об увиденном. Катя сказала ей, что в этом нет ничего такого, что в конце концов Сева ничего Лесе не обещал, что они даже не в отношениях, и Леся все это понимала, ее разум соглашался с Катей, но сердце твердило: «Так я не хочу». А как хочет, Леся не могла ответить. В ее жизни еще не случалось такого, чтобы ее сердце без задней мысли откликалось на происходящее. Даже с Ярославом.

И что особенно Лесю занимало, так это не тоска по Севе. Она не чувствовала той боли, которую чувствовала, когда Ярослав предложил ей не переходить грань дружбы. Скорее в этот раз Леся чувствовала разочарование и досаду, как ребенок, которому обещали мороженое после больницы, но обманули.

Утром птенец выпал из гнезда на березе и разбился. Его нашла Леся. Она пошла умываться, собиралась уже открыть воду, думая о своем, как вдруг увидела в раковине пернатое тельце с малюсеньким клювом.

Леся сделала шаг назад, немного постояла, потом снова приблизилась к умывальнику. Круглый животик остановился и не ходил вверх и вниз.

Леся поспешила обратно.

– Там птенец умер, – сказала она Севе и Роме, пьющим растворимый кофе из металлических кружек. – В раковине. Надо как-то убрать.

Парни переглянулись. Сева хотел было встать, но Леся быстро сказала:

– Ром, тебе не сложно? А то Сева еще не доел.

Рома встал, не подав виду, что его удивили Лесины слова. Они подошли к умывальнику.

– Ты что, его просто выкинешь? – спросила Леся, наблюдая, как Рома надевает садовые перчатки и поднимает тельце птенца.

– Хотел подальше отнести и под каким-нибудь деревом оставить.

– Надо похоронить. Подожди.

Леся вернулась за лопатой. Сева вопросительно на нее посмотрел.

– Мне ямку надо выкопать, – ответила Леся.

Держать мертвого птенца Леся отказалась наотрез, поэтому копала под березой сама, а Рома стоял и смотрел. Ямка получилось совсем маленькой. Рома опустил в нее трупик, и Леся, стараясь не смотреть на приоткрывшийся клюв, быстро закопала. Она думала, что у нее в голове будет много мыслей о вечном, о жизни и смерти, но все получилось так быстро, что в голове было совсем пусто. То же самое было и на похоронах мамы. Ни единого стоящего размышления она не принесла в тот день с похорон.

– Жалко его, – сказала Леся.

Птицы чирикали, ни на секунду не умолкнув.

– Жалко, а что делать, – отозвался Рома.

Леся бросила взгляд на Рому. Тот был серьезен. Леся удивилась, что он не высмеял ее желание похоронить птенца. Грубоватый по своей натуре, отец обычно всегда без лишних сентиментальностей относился к собакам, кошкам, птицам и смотрел на Лесю с удивлением и смехом каждый раз, когда она плакала из-за умершего утенка, бездомного котенка или щенка с перебитой лапой. И поэтому такое чуткое отношение Ромы к умершему птенцу, такое уважение к ее чувствам, глубоко тронули сердце Леси.

На душе у Леси было торжественно грустно. Конец июля, чириканье птиц, гомон голосов, – все это ощущалось особенно ярко, как будто этот эпизод имел какое-то особое значение. Но какое? Леся не могла сказать.

Когда они вернулись в лагерь и Леся села на обеденное бревно, Сева спросил, оглядывая их двоих:

– Ну что там у вас?

Леся подняла на него глаза.

– Что?

– Птенца похоронили?

– А, да. Очень жалко.

Воспоминания о смерти заставили ее вспомнить о жизни, и, когда все шли к курганам, готовясь провести еще один день, раскапывая горы земли, Леся тихонько потянула Рому за край футболки и знаком попросила его чуть отстать от всех. Раньше бы она обратилась к Севе, но теперь ее, как свечу, будто залили водой. Она не была обижена, наоборот, на душе было спокойно – теперь не нужно бояться, что он вдруг ее поцелует.

Рома удивленно приподнял брови и стал ждать, что Леся скажет.

– Ты извини, пожалуйста, заранее, но просто мне больше не к кому… Понимаешь, только у тебя есть машина… И в общем, мне правда неудобно, что так… Ты не обязан, конечно, но все-таки.

– Лесь, чем помочь? Я пока ничего не понимаю.

Она подняла на него глаза. Он смотрел так просто, без зла, что она набралась наглости и выпалила:

– Ты не мог бы отвезти меня в город? У Кати завтра день рождения, и я хотела купить для нее торт и свечи. Она сама стесняется говорить, а я думаю, ну кому не хочется, чтобы ему уделили внимания в такой-то день! Конечно, – затараторила Леся, – нас может не отпустить А. А., но я напомню ему, что он виноват передо мной. Я думаю, что проблем не будет. Я притворюсь, что мне срочно нужно купить таблетки, и мы уедем. Ты сможешь? Тебе не трудно?

– Без проблем. Сева тоже умеет водить. Если хочешь, я отдам ему ключи.

Леся покраснела и отвела глаза.

– Нет, не нужно. Но если тебе лень ехать два часа в одну сторону… Я понимаю, конечно… Мне очень неудобно.

– Поедем, – прервал ее лепетание Рома. – Нормально. Два часа – ерунда, я люблю водить и ездить.

– Тогда договорились? Выедем завтра утром? Все работать, а мы в город.

– Хорошо. Я думаю, что смогу подкинуть тебе хороший предлог. У нас закончился чай, кофе и почти иссякли запасы консервов.

– Так даже хорошо! Так Катя точно не подумает ничего такого, если мы уедем.

Александр Александрович отпустил Рому и Лесю легко. После того случая с розыгрышем он старался не смотреть на Лесю и лишний раз не общаться с ней, поэтому, когда она вошла к нему в рабочую палатку, А. А. даже не дослушал ее до конца и почти сразу сказал, что он не ее начальник, что она гостья в этой экспедиции и может ехать, куда захочет. Тогда Леся попросила его перед всеми дать им с Ромой поручение, которое послужило бы предлогом. На это он тоже кивнул, не поднимая взгляда от своих записей.

Леся волновалась, что, погруженный в свои переживания о сокровище, А. А. просто-напросто забудет о ее просьбе, но нет, за завтраком на следующий день он громко сказал, что запасы еды истощились и кому-то нужно съездить в город, чтобы купить все необходимое. Леся с удовольствием выбросила руку вверх, чтобы никто не успел ее опередить. Довольная тем, что ее план удался, она запрыгнула в машину к Роме. В ней было страшно душно, как в бане. Сиденье обжигало обнаженные ноги. Когда Рома включил кондиционер, Леся облегченно вздохнула.

– Ну что, поехали? – улыбнулся Рома, приспустив на нос солнцезащитные очки и глядя на Лесю.

Первые полчаса Леся трещала без умолку. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что по ее прихоти Рома тратит столько времени, и считала себя обязанной хотя бы легким и веселым разговором скрашивать их поездку. Но через полчаса Леся выдохлась. Она мало спала ночью, волновалась из-за того, что весь день должна будет провести в компании парня, который ей нравился, и сейчас глаза ее начали слипаться, но спать она себе не позволяла.

– Вот бы сейчас кофейку бахнуть, – сказала она, зевая.

– Я могу остановиться у ближайшей заправки. Там и перекусим что-нибудь.

– Давай! А мы с папой всегда так делаем. Это наша любимая традиция. Если куда-то едем, всегда заезжаем на заправку, берем кофе и хот-дог. Папа у меня вообще-то старается следить за питанием, ходит в зал еще постоянно, но хот-дог с кофе на заправке для нас – святое. Бывает, что мы даже специально из дома выезжаем на час раньше, чтобы перед его работой и моим институтом успеть перекусить. Бабушка нас ругает, говорит, что лучше бы мы дома полезно питались. А как… Дело же не в еде, дело же в нас с папой, в заправке… Ну не знаю, это просто важно, и все.

– Ты постоянно про папу с удовольствием рассказываешь, как я заметил.

– Ну а зачем мне говорить про него плохо? Он у меня самый лучший. Всегда меня защищал. Однажды знаешь, что было! Это ужас! Одна девочка в школе пожаловалась, что я ее задираю. А я никогда в жизни! Я со всеми дружила всегда. Не знаю, почему она решила такое сказать, завидовала, наверно… Не знаю! Но в общем, завуч так орала на меня! Эта девочка вроде была ее племянницей. Завуч говорила, что мое место на улице под мостом, что я идиотка, что из меня никогда ничего не получится. И тут вдруг влетает папа. Его, видимо, вызвали, но разбор полетов решили устроить, не дожидаясь. Завуч так орала, что он все слышал еще в коридоре. Он тогда наорал на нее. С матами даже, кажется. Сказал, что, если еще раз она что-то такое мне скажет, он ее уничтожит. Он прямо по слогам сказал, я запомнила: у – ни – что – жу. Папа тогда еще в суде работал, и завуч испугалась. Я тогда так им гордилась. Помню, мы уходили из кабинета, а я обернулась и посмотрела так хитро и самодовольно на ту девочку, которая меня подставила: типа, вот, смотри, завидуй. Ну суки они обе, короче, – простодушно закончила Леся.

Рома рассмеялся.

– А разве я не права?

– Странно просто от тебя мат слышать.

– Ой, ты меня просто плохо знаешь! Смотри, как я рассуждаю. Слушаешь?

Рома кивнул, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Речь дана нам для коммуникации. Это я билет с экзамена цитирую. Еще остался в голове. Так вот, речь дана для коммуникации. Чтобы мы хорошо друг друга понимали, нужно стараться употреблять все слова так, чтобы они по максимуму соответствовали своему значению и ситуации. Ну, если проще, нельзя сказать камень, если я имею в виду стол. Права я? Права, конечно. Вот я и подобрала для описания ситуации такое слово, которое лучше всего подходит. Скажи я: какие они плохие, разве это было бы правильно? Ну вот скажи мне! Или, – Леся вдруг переменилась в лице и немного смутилась, – ты резко против таких слов? Я тогда не буду, извини…

Рома заверил ее, что ему абсолютно никак не помешают любые выражения, которые она знает.

– Мне даже интересно, какие еще слова ты используешь

– Ну зачем я буду попусту их говорить, – глядя на свои ноги, расплывшиеся на сиденье, сказала Леся.

– Ну хорошо.

Леся хотела еще немного поболтать с Ромой, но они наконец покинули проселочную дорогу, жутко трясти перестало, и Лесю разморило. Сама того не желая, она заснула, так и не дорассказав до конца очередную историю из своей жизни.

Проснулась Леся от того, что хлопнула дверь. Она разлепила глаза и осмотрелась. Они были на заправке. И Рома, видимо, пошел оплачивать бензин. Лесе снова стало неловко. О деньгах она совсем не подумала. Если она и ездила куда-то с парнями, то это было чем-то вроде свидания, и тогда думать о деньгах она не хотела совсем. Но сейчас-то… Рома не обязан тратиться на ее прихоти. Леся проверила телефон. Связь появилась, значит, она сможет зайти в банк.

Когда Рома вернулся, в его руках Леся увидела два стаканчика с кофе. Он протянул ей один. Леся сняла крышку и с удовольствием вдохнула горячий кофейный запах. Пенка приятно обволокла язык и мягко спустилась вниз по гортани, когда Леся ее проглотила.

– Какое же счастье, – сказала Леся. – Спасибо.

Рома улыбнулся.

– Там не было ничего из еды. Ничего, что я бы рискнул съесть в дороге. Если голодная, найдем лучше какое-нибудь кафе для дальнобойщиков на дороге.

Он поставил стаканчик в специальное отверстие и начал выруливать на дорогу.

– Нет, нет, я дотяну до Волгограда. Но если ты голодный…

– Нет.

– Значит, в Волгограде перекусим. Кстати, – Леся достала телефон. – Скажи мне свой номер, – она увидела, что Рома бросил на нее быстрый взгляд. Ей стало неловко, что он подумает, что она на что-то этакое намекает. – Я тебе переведу за бензин и за кофе. И вообще в Волгограде в кафе тоже я угощаю.

Рома покачал головой.

– Не думай об этом.

– Ну ты понимаешь, мне ужасно неудобно. Я тебя гоняю, а ты еще и тратишься.

– Не переживай.

Леся закусила губу и убрала телефон.

За окном проносилась степь. Вдалеке шелковой лентой извивалась река, а в ней, будто стол с четырьмя ногами на детском рисунке, стояли лошади, опустив голову в воду. Волгоградские степи напомнили Лесе картины Петрова-Водкина. У мамы была книга с его рисунками.

– А почему ты ездишь в эти экспедиции? – спросила Леся, повернув голову к Роме. Поначалу казалось, что он не услышал ее, потому что никак не отреагировал, даже бровью не повел.

– Это по-своему интересно, – сказал он наконец. – Я в принципе люблю историю как науку, но не настолько, чтобы посвятить ей всю жизнь. Я не смог бы быть ученым, писать вечно какие-то статьи, преподавать. А вот так повозиться в земле, узнать, чем жили люди за много веков до тебя, а потом вернуться к своему делу мне нравится. И мне такой отпуск привычен. Я лет с тринадцати езжу с Севой и Александром Александровичем. И не знаю, заметила ли ты, но в экспедициях какой-то особенный дух дружбы. Я хоть и не особо люблю общаться, но все-таки…

– Да, – кивнула Леся. – Я сблизилась с Катей всего лишь, кажется, за неделю. А ощущение, будто мы дружили всю жизнь. Моя подруга Аля даже ревнует, когда я ей что-то рассказываю про Катю, хотя я и делаю это нечасто, связи и так особо нет.

Рома кивнул. Леся посмотрела в окно. Мимо проносились волгоградские степи.

– А как ты здесь оказалась? Ты не студентка исторического факультета, не аспирантка, – услышала Леся вдруг, будто Рома сначала не хотел спрашивать, а потом все-таки решил из вежливости поддержать разговор.

– Сева тебе не рассказал?

Рома покачал головой. Леся смутилась. Почему она решила, что эти двое вообще будут о ней говорить?

– Это что-то типа приключения, чтобы я отвлеклась.

– От чего?

– От ипохондрии.

– Что это?

– Страх заболеть. Вообще, разных людей пугают разные болезни, но моя фишечка – рак.

Рома кивнул, не отрывая взгляд от дороги.

– Это не просто бояться и жить с этим, – добавила Леся, чувствуя, что он не совсем понял ее. – Вот кто-то боится, например, змей и просто с ними не взаимодействует. Ипохондрия – другое. От этого страха никуда не деться. Представь, как если бы змея была уже на тебе, а ты просто не знал, где именно, на какой части тела она ползет. И так всю жизнь. Вечный страх, что надо поймать, пока не укусила. Был период, когда я спускала по тридцать тысяч в месяц на обследования и каждый месяц делала УЗИ, – она поежилась, вспоминая. Тревога снова стала затягивать ее, и Леся тут же дотронулась до сиденья машины, стараясь переключить внимание.

– С этим как-то можно справиться? – искренне спросил Рома.

– Да, само собой. Со многими психическими расстройствами можно справиться с помощью терапии.

– Какой?

– Ну с помощью психотерапевта и таблеток. Можно и без таблеток. Есть несколько научно доказанных методов, как помочь людям с расстройствами психики. Мне отец предлагал и не раз, но я пока, – Леся пожала плечами, – не хочу. Не знаю почему. Хотя, нет, знаю. Я привыкла себя постоянно побеждать, и с ипохондрией тоже хочется справиться самой. Папа уже несколько раз успел наорать на меня за то, что я ведусь на страх и ничего не предпринимаю, чтобы вылечиться. Ну пока вот так… – она махнула рукой и сморщилась. – Надеюсь, что когда-нибудь мне станет сильно легче.

– Станет, конечно, – убежденно и искренне сказал Рома.

Выехали наконец на главную трассу.

Рома стал собраннее, и Леся поняла, что пока что его лучше не отвлекать. Когда они проехали все опасные места, Рома взял кофе, сделал глоток и вернул его обратно. Леся подумала, что кофе уже успел остыть.

– А почему у тебя такое? – спросил Рома вдруг. Лесю всегда удивляло, когда он заговаривал с ней первым.

– М?

– Расстройство.

– Мама от рака умерла. Поздно нашли. Ты не переживай, не задел за больное, мне тогда десять лет было. Я уже пережила и смирилась. Папа у меня и за маму, и за папу. Он мне и косички в четвертом классе заплетал и даже возил покупать первую косметику. Представляешь, специально в интернете почитал, что мне понадобится, удивлял потом консультантов познаниями. Такой шкаф и говорит: «а тональник с эспээф?»

Рома рассмеялся. Леся загляделась на то, как он запрокидывает голову, как у него на правой щеке появляется ямочка, но ей быстро стало стыдно, что она, может быть, слишком открыто и неприлично смотрит. Леся специально повернулась к окну и бездумно стала смотреть на проносящиеся поля. Ее мозг давно не был в состоянии такого покоя, которое она ощущала в той машине, наедине с малознакомым молодым человеком, который с каждой минутой нравился ей все больше.

Следующее утро началось, как и обычно, в полшестого утра. Лесе и Кате было особенно тяжело встать, потому что до двух ночи они трещали о любви и обсуждали Лесин первый поцелуй: «Прямо сама попросила?» – «Ага». «А он что?» – «Спросил, почему именно он». – «А ты что?» – «Сказала, что меня к нему тянет». – «С ума сойти».

Теперь Леся, стоя в очереди к умывальнику и наблюдая, как природа сбрасывает утреннюю дремоту, думала о том, как теперь ей общаться с Ромой. Воодушевление и окрыление вчерашней смелостью прошло, и теперь Леся казалась себе слишком навязчивой. Меньше всего ей хотелось, чтобы Рома перестал ее уважать или подумал, что… Что-то стыдное про нее.

Поговорить наедине им больше не удалось. Вечером Катя сразу утащила Лесю в палатку, а утром за завтраком их окружало слишком много людей. Потом путь к курганам, но и там рядом были Катя и Сева. Поэтому кроме быстрых взглядов украдкой Лесе и Роме больше ничего не оставалось.

Оставалось раскопать всего один курган на территории, где, как предполагал А. А., Пугачев мог спрятать награбленные сокровища. Казалось, что кроме А. А., никто и не верил в успех экспедиции. Аспиранты относились к этим работам как к возможности написать научную работу о других найденных вещах, студенты вообще считали это трудовой повинностью, необходимой, чтобы перейти на следующий курс. Короче говоря, все вполне равнодушно относились к тому, что скоро раскопки окончатся и что если сейчас они ничего особенного не найдут в этом последнем кургане, то ничего страшного не случится, и с чистой совестью они поедут домой отдыхать и наслаждаться остатками лета. По крайней мере до следующих попыток, которые предпримет А. А.

Только Александр Александрович ходил напряженный, взвинченный, легко вспыхивающий. Леся старалась лишний раз не сталкиваться с ним, ее пугала его одержимость.

Стали копать. В этот раз солнце скрылось за плотными облаками, и без палящих лучей работать было легче.

Они работали около двух часов, когда Лесина лопата по чему-то проехалась. Наученная опытом, она знала, что особо вдохновляться не стоит и это, как правило, обломки посуды, еще какие-то незначительные остатки культурного слоя или, может, еще один Йорик.

– Кать, крикни Севу, пожалуйста, – попросила Леся. – Тут вроде что-то нашлось.

Катя кивнула, набрала в легкие воздуха и проорала на все поле: «Се-е-е-е-ева!»

Лесе показалось, что Сева вздрогнул, но, конечно, было слишком далеко, чтобы она могла быть уверена наверняка.

Сева оставил лопату и пошел к ним. На шее у него висел фотоаппарат. Лесе захотелось прыгать от радости, когда она увидела, что и Рома идет к ним. Раньше он продолжал копать.

По мере его приближения Леся становилась все счастливее, а блеск в ее глазах все ярче. Рома не отводил от нее взгляд.

– Что тут у вас? – спросил Сева.

– Да вот, – Леся махнула рукой на находку. Сева присел на корточки, сделал несколько фото.

Леся не смотрела, все ее внимание сосредоточилось на Роминой руке и на том, как соприкасались их локти, когда они стояли.

Вдруг от налетевшего ветра особенно громко зашептали верхушки деревьев вдалеке. И в это же время зашевелился колокол в церкви. Робкий звон огласил поля, курганы и археологов. Лесю заворожил звук, и она упустила момент, когда ветер совсем расшалился и сорвал с ее головы специальную шляпку, которую она заказывала для раскопок. Шляпа полетела по полю. Леся вскрикнула и рванула за ней.

– Подожди, давай я! – крикнул Рома.

Так они бежали вдвоем, стараясь поймать шляпу, которая словно играла с ними. Как только они почти хватали ее, она, ведомая ветром, отлетала еще на несколько метров.

Лесе стало так смешно и неловко, что она согнулась пополам от смеха. Первым добежал до шляпы Рома, поймал ее и поднял над головой, как приз. Леся подошла к Роме, и он надел ей шляпу на голову, а потом заправил за ухо выбившиеся пряди. А между тем ветер дул все сильнее, и колокол продолжал звенеть на все поле. Леся подняла голову. Оказывается, они с Ромой добежали прямо до церкви. Эта небольшая заброшенная церквушка всегда привлекала внимание Леси, но она никак не находила времени, чтобы изучить ее. Надежда Ивановна, в баню к которой все стабильно раз в неделю ходили мыться, рассказывала только, что церковь очень старая, служб там уже не ведется, но священник из ближайшего села старается следить за ее состоянием и, как может, бережет такое культурное наследие.

Ветер пригнал тучи, и стал накрапывать дождь. Две плотные капли упали на Лесин нос. Она подняла голову к затянутому небу. Стало понятно, что грядет буря. С кургана все поспешили к лагерю, чтобы переждать непогоду. Леся оценила расстояние. Капли зачастили.

– Давай в церкви спрячемся? – предложила Леся, стараясь перекричать ветер. – Мы не успеем добежать.

Рома кивнул.

Двери в церкви кое-как держались на петлях. Тусклый свет едва пробивался сквозь окна, забитые досками. Леся осторожно прошла вглубь по деревянному полу. Каждый ее шаг отдавался гулким эхом. Во многих местах на стенах обвалилась штукатурка, но все же внутри не было такой разрухи, которую ожидала увидеть Леся. Видимо, священник из соседнего села действительно хорошо следил за церковью и даже смазывал колокол.

Вдруг на улице послышался шум. Леся и Рома обернулись. Двери скрипнули, и в церковь вбежали Сева с Катей. Их одежда промокла насквозь. Катины пушистые волосы теперь густой влажной массой облепляли ее шею и плечи.

– Уф, там льет! До вас быстрее, чем до лагеря, – сказала Катя.

Леся стала медленно обходить церковь по периметру. Казалось, вдохни чуть громче, и этот звук разлетится от потолка до свода.

– Как думаете, насколько она древняя? – спросила Леся, скользя глазами по старым, почти разрушенным фрескам.

– Наверно, век восемнадцатый, – сказал Сева, задумчиво оглядывая пространство.

– Ничего себе! То есть по этому полу ходили люди, которые жили еще при Екатерине II?

– Ну дощечки все-таки поновее. Думаю, церковь пару раз ремонтировали. Иначе бы не дотянула. И посмотрите, как хорошо сохранились некоторые фрески. С ума сойти.

Вдруг Лесе показалось, что на нее кто-то пристально смотрит, и быстро огляделась. Взгляд ее тут же наткнулся на теплый взгляд уже знакомых Лесе глаз. Она ближе подошла к огромной, во всю длину стены, фреске.

Иулиания!

Эту же святую Леся видела на иконе у Инны Семеновны. Только здесь, в церкви, большая часть фрески обвалилась, глаза святой потускнели, а там, где должен был быть изображен хлеб, осталась одна кирпичная кладка. Леся присмотрелась. И все-таки даже потускневшие глаза святой смотрели как-то особенно. Леся никак не могла понять, чем ее так приворожила эта святая. Леся никогда не считала себя набожной или религиозной. Тревожной – да, верящей в карты таро – да, но не религиозной.

А сейчас, в этой старой, заброшенной церквушке ее охватило такое странное чувство… Будто где-то рядом вершится что-то необычное, таинственное и она, Леся, участница этого. Но чего «этого»? Что же не дает Лесе покоя? Она не могла найти ответ на этот вопрос весь оставшийся день: и когда дождь успокоился, и когда продолжилась работа на кургане, и когда Катя прошипела: «Как же меня уже тошнит от этих сокровищ. Нельзя было нормально написать, куда смотрела эта его Ульяна», и вечером, сидя со всеми и ужиная. И только ночью, когда Леся закрыла глаза, в голове ее завертелось то, что она помнила со времен подготовки к ЕГЭ, и все, что узнала в экспедиции:

«Екатерина II так боялась Пугачева, что велела проложить под городом тайный тоннель, ведущий в порт».

«Обе жены Пугачева на тот момент уже были схвачены».

«Может, это и не живая женщина».

«Куда смотрит Ульяна…».

Какое странное имя… Но не это, не Ульяна, другое…

«Церковь восемнадцатого века».

«Тема урока: «Восстание Емельяна Пугачева 1773–1775 гг.».

«Казаки в порчу верили… Верили…»

Сон Леси был тяжел, как всегда бывает, когда мозг напряжен и пытается найти ответ на вопрос. Ей снилось, что она снова стоит в церкви и глаза Иулиании втягивают ее, как водоворот, и вот Леся уже будто сама вросла в стену и одновременно смотрит на саму себя, которая стоит у этой стены. Но фокус не на той Лесе, стоящей внизу, а на чем-то за ее спиной… Что же там? Что за спиной? Что за спиной?

– Что? – Леся вскрикнула и проснулась.

В палатке уже было светло, значит, солнце взошло, но будильники еще не прозвенели. Часов пять утра, наверно. Катя мирно посапывала.

Леся не могла больше спать. Сердце ее билось, руки тряслись. Какой тяжелый сон!

Леся вспомнила про него и задумалась. Она быстро оделась, взяла телефон и взобралась на ближайшую возвышенность, на которой ловил интернет. Ей нужно было кое-что проверить. Когда она убедилась в правильности своей догадки, то не могла больше терпеть. Она растолкала Катю.

– Что? Я не хочу… Уйди, – шептала та спросонья.

– Давай, давай, – говорила Леся. – Ты меня потом не простишь, если я оставлю тебя спать.

Наконец Лесе удалось заставить Катю надеть шорты и прямо так, в футболке для сна, вытащить ее на улицу. Держа Катю за руку, Леся привела ее к палатке Севы и Ромы. Осторожно постучав кулаком по одной из стенок, она прошептала:

– Рома.

Тишина.

– Рома.

Наконец внутри зашевелились, и сонный, взлохмаченный Рома выглянул. Он очень удивился, увидев ее.

– Буди Севу и идите за мной. Я кое-что поняла, но я не уверена. Это важно.

Рома кивнул, и через десять минут они с зевающим Севой уже шли вслед за Лесей и отекшей, не отошедшей от сна Катей к церкви.

– Так ты объяснишь, что за «рота подъем»? – спросил Сева.

– Я боюсь показаться дурой. Сначала нужно прийти и кое-что проверить.

– А мы тебе зачем?

– Я одна боюсь.

Она услышала, как оба парня вздохнули за ее спиной и как застонала Катя. «Вот будет позор, – подумала Леся, – если это все ее бредни. Возомнила себя умнее всех… Да сколько людей пыталось, а она, значит, так сразу все поняла…»

Наконец добрались. В свете утренних нежно-розовых лучей церковь выглядела умиротворенной и глубоко спящей. Двери привычно скрипнули, когда все четверо вошли внутрь.

Леся подошла к фреске с Иулианией, а затем обернулась и посмотрела туда, куда были направлены глаза святой. Так и есть, глухая стена.

– Ну а теперь объяснишь? – спросил Сева, с интересом наблюдая, как Леся кладет руки на стену и пытается ее… толкнуть?

– Примерно в этих местах, вероятно, Пугачев спрятал сокровище, – сказала Леся.

– Так… – протянул Сева, не понимая, к чему она клонит.

– Церковь восемнадцатого века.

– Так…

– Вот это, – Леся указала рукой на фреску, – Иулиания.

– И?

– Имя.

– Что «имя»?

– В миру она была…

– Ульяна, – закончил Рома, поняв, что пытается донести до них Леся.

Катя ахнула. В глазах Севы зажглось понимание.

– Ты думаешь…

– А как еще? Ну кто будет делать ориентиром живого человека? А фреска в церкви… Казаки же народ набожный, насколько я знаю. И потом, может, Пугачев что-то знал про эту церковь. Вроде же его поддерживали священники. Вдруг кто-то и рассказал про тайный ход, благодаря которому Пугачев мог сбежать от царской армии. У Екатерины же такой тайный ход в порт был.

– Куда смотрит Ульяна, – пробормотал Сева и посмотрел на ту же стену, которую пыталась толкнуть Леся.

– Я понимаю, что звучит странно. Но сам подумай, церковь рядом с курганами. Кто знает, какие под ней могут быть катакомбы.

Рома постучал по стене и пожал плечами.

– На первый взгляд стена как стена, – сказал он.

Стали искать все вместе. Каждый проходился по всему периметру и площади стены в надежде отыскать хоть что-то, что докажет, что перед ними потайной проход.

– Механизм может быть любой, – сказал Сева, – но вообще странно, что мы ищем в стене. Обычно в православных старых церквях тайные проходы шли из подвалов.

Рома задумался и опустил глаза к основанию стены.

– Сева, отойди, – сказал он.

Рома присел на корточки и внимательно обследовал пол. Не меньше десяти минут все ждали, затаив дыхание.

Наконец Рома сказал:

– Кажется, я понял.

Он потянул за маленькое железное колечко в полу, которое так сразу и нельзя было заметить, потому что оно лежало между дощечек… Перед ними открылся спуск вниз.

– Леська, – сказал Сева, – мне кажется, дядя будет тебе руки целовать.

Потом в Лесином сознании все смешалось. Рома и Сева строго-настрого запретили им с Катей приближаться к этому ходу, хотя Леся, забыв об осторожности, предлагала им прямо сейчас спуститься вниз и исследовать его, но Рома удержал ее за руку.

– Ты что! – сказал он. – Там все может обвалиться в два счета. Сколько столетий этот спуск не обслуживали!

Леся согласно кивнула и задалась вопросом, почему же тогда во всяких фильмах про поиски сокровищ герои легко и бездумно забирались в эти тайные ходы?

Церковь стояла на холме, поэтому Сева легко смог дозвониться дяде. У Леси билось сердце от волнения и восторга, когда она слушала, как Сева последовательно пытается все объяснить, как потом передает трубку Роме и как Рома, осматривая спуск, говорит о том, что примерно нужно сделать, чтобы укрепить его.

Уже через десять минут А. А. стоял в церкви и деловито оглядывал фреску, спуск в тайный проход и железное кольцо, благодаря которому он открывался.

– Я предполагаю даже, – сказал А. А., – похоже, это кольцо здесь с восемнадцатого века и находится. Как же вы так додумались?

– Все благодаря Лесе, – вставил Сева.

– М-да, – сухо ответил А. А., и, не взглянув на Лесю, стал советоваться с Ромой, какие работы нужно провести, чтобы укрепить этот тоннель.

Сева подошел к девочкам.

– Идите в лагерь, – сказал он. – Тут сейчас особо делать нечего. Будут строительные работы. Дядя уже все организовал, скоро приедут люди из деревни. Это, думаю, на весь день.

– А спуститься туда можно с вами?

– Дядя обычно никого не берет. Пойдут только аспиранты и он. Рабочие останутся снаружи на всякий случай и все студенты тоже.

Леся и Катя возмущенно переглянулись, но спорить не стали. Их отправили в лагерь, где они уже стали главными звездами. Девочки без конца рассказывали про их находку, Леся раз за разом говорила про все странные стечения обстоятельств, про эту Инну Семеновну, которую они подвезли («Ну ведь надо же! Вот совпадение, что у нее была эта икона!»), про ветер, про сон, про шляпу. Постепенно Леся уже начала приукрашивать историю и делать ее все более символической.

В этих рассказах и волнениях прошло несколько часов. Делать в лагере стало нечего, и все, воспользовавшись неожиданным выходным, ушли на речку. Леся и Катя посовещались и решили, что нет смысла сидеть на месте. Да, им не терпелось узнать, какое сокровище нашли в том тоннеле, но именно из-за этого нетерпения время шло для них особенно медленно, поэтому они решили ждать новостей у речки и побежали догонять ребят.

Как обычно, окунувшись в холодную воду, Леся подпрыгнула вверх от холода. Воспоминания о норах выдр тоже не давали покоя, поэтому уже через пять минут она галопом поскакала к берегу. Солнце стояло высоко. Леся подложила под себя футболку и легла на живот, ощутив, как жадные горячие лучи облепили ее спину и макушку.

Внутри у нее трубили фанфары. Счастье было громким, всепоглощающим, беззаветным. Она гордилась собой и уже предвкушала, как будет рассказывать об этом открытии Алечке, папе, бабушке. Леся погрузилась в мечты о том, что будет после лета. Второй курс, дружба, душевное спокойствие и… Леся закусила губу, положила голову на правую щеку и подумала о Роме. Они так до сих ни о чем и не поговорили. И даже больше не целовались.

Целовались… Леся снова повернула голову и теперь улеглась на левую щеку.

На спину и плечи капнуло несколько холодных капель. Это Катя тоже выбралась из реки и устроилась рядом с Лесей.

– Три года уже езжу на раскопки и наконец веселье, тайные ходы, так не подпускают! – проворчала она. – Как рыть, так пожалуйста, как искать сокровища – так вы маленькие, и это опасно.

Леся согласно вздохнула.

– Зато, представь, скоро мы увидим эти сокровища. Только подумай, их когда-то держал Пугачев. Мы можем потрогать то, что трогал тот, кто жил триста лет назад. С ума сойти.

– Да… И как же разбогатеет А. А… Со всеми долгами, наверно, рассчитается.

Леся задумалась, вспомнила, что в одном фильме про поиск сокровища, которое считалось национальной ценностью, герою полагался лишь процент от общей суммы.

– А как считаешь, А. А. вообще получит что-то? – спросила Леся, приподнявшись на предплечьях. – Эти сокровища ведь что-то типа исторического и культурного наследия страны.

– Не, что-то получит сто процентов. А то тогда никто из археологов не сообщал бы о находках, – потом задумалась и добавила: – Ну только очень честные.

– И какой процент?

Катя пожала плечами, потянулась к шортам и достала телефон.

– Щас погуглим.

– Интернет есть?

– Щас… – Катя засопела, разбираясь с телефоном. С ее волос вода капала на песок. Через пару минут попыток она сказала: – Надо искать горку какую-то. Тут нету.

Девушки деловито огляделись. Река находилась у подножия холма. Нужно было подняться. Но и там, они знали, интернет плоховат. Нужно было найти еще какой-то холм.

Девушки наскоро оделись и взобрались на гору.

– Вот она, денежная мотивация! – сказала Катя, когда, стараясь отдышаться, они остановились. – О! ЭЛТЭИ! Ну, давай смотреть.

Катя сосредоточенно застучала по экрану телефона.

– Нашла, вот…

Леся встала так близко к Кате, что их щеки почти соприкоснулись, и посмотрела в экран.

– Ого! Пятьдесят процентов! – воскликнула она.

– Это ж какие деньжища на современные деньги! Наверно, можно всю жизнь больше не работать.

– Вот это да.

Девушки переглянулись. Они радовались так, будто имели какое-то отношение к будущим деньгам. Однако радость их была только от чувства приобщенности к такому важному событию.

Спускались с холма они бегом. Леся отбила пятки, как в детстве, и чуть не поскользнулась на траве. Вдруг, глядя на холмистую долину, она снова подумала о Роме. Поцелует ли он ее еще? А если он просто так… просто – почему бы и нет, а на самом деле ничего к ней не чувствует? И когда же уже станет ясно про сокровища?!

Вдруг Катя взвизгнула, а затем Леся услышала звук падения.

Леся обернулась. Катя лежала на траве и смотрела в небо.

– Ты чего?

– Кажется, ногу сломала.

Леся с сомнением посмотрела на Катю.

– Ты какая-то очень спокойная, тебе должно быть очень больно вообще-то.

– Мне больно. Я всегда так. Если молчу, считай, пипец.

– Попробуешь встать?

Леся присела, позволила Кате опереться на себя, а затем попробовала ее поднять. Катя не издала ни звука, на ее лбу выступила испарина.

– Что, совсем плохо? – испугалась Леся.

Катя кивнула.

В голове Леси заметались мысли. Куда бежать? К ребятам на речку или сразу в лагерь? Но в лагере может никого не быть, а вот на речке есть Костя и Гера, они точно смогут дотащить Катю до лагеря, а там уже на машине ее кто-нибудь довезет до ближайшей больницы.

– Катюшик, милая, я сейчас сбегаю за ребятами. Я быстро. Ты тут будь! Я быстро, Кать, в общем! Одна нога тут, другая там, не переживай!

И Леся помчалась со всех ног к реке. Один раз чуть не запнулась о камень и не полетела вниз головой, но смогла сохранить равновесие. Ребята уже вылезли из речки и загорали. Она, задыхаясь от бега, рассказала им о случившемся, и они все вместе понеслись к Кате.

Нашли они ее бледной, необычно хмурой и уставшей от боли.

Ребята сообразили наложить Кате шину. Нашли палку и с помощью рубашки Геры привязали ее к ноге, а затем Костя осторожно поднял Катю на руки. Они договорились с Герой, что будут нести Катю по очереди. Путь до лагеря занял не меньше часа, хотя обычно они шли не больше получаса. Катя молчала и жмурилась то ли из-за солнца, то ли из-за боли.

В лагере ребята не нашли никого из старших, и Гера убежал в церковь, чтобы привести А. А. Но вместо А. А. примчался взволнованный Сева и присел около Кати, осторожно ощупывая ей ногу. Катя сжала кулаки.

– Не надо, – попросила она, – я сейчас вырублюсь от боли.

Леся вздрогнула от раздавшегося рядом знакомого голоса.

– Надо ехать в больницу, Сев, это сто процентов.

Леся и не заметила, как пришел Рома. Она быстро оглянулась и встретилась с ним взглядом. Она робко улыбнулась ему. «Привет». В его глазах отразилось тепло. «Привет».

Потом Рома снова стал серьезным и сдержанным, открыл Севе, подхватившему Катю, заднюю дверь машины, и сел за руль. Леся устроилась с Катей на заднем сиденье, Сева – впереди.

Рома завел машину и, взглянув в зеркало заднего вида, сказал:

– По навигатору ехать полчаса. Держись.

Катя кивнула и прислонилась к Лесе.

– Лесь, – услышала она Ромин голос и вскинула глаза. Рома выруливал и уже не смотрел на нее, – там в кармане сиденья вода должна быть. Сева, в бардачке обезбол.

Леся дала Кате одну таблетку и снова уложила ее голову себе на плечо. Катя тяжело дышала, и Лесе было ее страшно жалко.

Наконец они добрались до ближайшей больницы. Сева открыл дверь пассажирского сиденья, взял Катю на руки и отнес в приемный покой. Уставшая после ночного дежурства медсестра, как назло, долго оформляла документы, и точно так же долго им пришлось ждать, когда их примет врач. Наконец медсестра жестом велела проходить в самый дальний кабинет. Сева снова на руках отнес туда Катю. Почему-то никто в больнице не предложил им коляску.

Рома с Лесей остались ждать в коридоре. Окно было открыто.

Щебетание птиц и шум листвы берез заполнили этаж.

Какое-то время Рома и Леся сидели молча. Леся устала и переволновалась, поэтому сил на смущение и волнение у нее уже не было. Она ждала, что скажет Рома. Рома проверил телефон. Видимо, какое-то уведомление удивило его, поэтому он долго вчитывался, потом задумался, нахмурился, встал и уперся руками в подоконник. Свет тут же залил и подсветил контуры.

Леся с тоской смотрела на его спину. Она уже делала очень большой и важный шаг. Теперь он должен… А если нет, то навязываться она не будет. Хватит… Будет еще тот, кто полюбит ее, кто будет ценить, кто ради нее сможет…

– Переволновалась? – спросил Рома, повернув голову.

– Конечно. Хорошо хоть ребята были на речке. А то пока бы я добежала до лагеря, потом до церкви, потом назад… В общем слава богу, что все так хорошо решилось.

Помолчали. Рома повернулся к Лесе лицом и оперся о подоконник бедрами.

– А что там с тоннелем? – спросила Леся.

– Укрепляют. Работы до конца дня. Думаю, завтра только смогут начать исследовать.

– Как ты считаешь, там могут быть сокровища?

Рома пожал плечами.

– Мне кажется странным прятать там, где проходной двор. Это же все-таки тоннель для отступления, который ведет в подвал, а оттуда уже… Там нет ответвлений и комнат. Куда можно было там запихнуть клад, я не представляю.

– То есть ты хочешь сказать, что мы опять в пролете? Но ведь Ульяна…

– Все узнается завтра, – отозвался Рома.

Он смотрел на нее внимательно, но ничего не говорил. Лесе хотелось сказать: «А мне вот много хочется узнать сегодня!», но она молчала из принципа. Ни за что она первая шаг не сделает! Ни-за-что! Но почему же он молчит? Лесе хотелось плакать. Если раньше ей казалось, что дело в том, что они просто никак не могли остаться наедине, то сейчас она не могла найти причину этой отстраненности.

Вдруг они услышали:

– Ну все, рентген показал перелом. Оставляют Катюшку в больнице.

Сева вез Катю в кресле, которое им наконец-то выдали. Через пару минут медсестра должна была забрать ее в процедурную, чтобы там врач наложил гипс.

Леся подскочила к Кате:

– Как ты?

– Мне вкатили обезбол, так что нормально. Но продолжать раскопки я не смогу, сказали, надо полежать две недели тут.

– И правильно, – закивала Леся, – у моего папы есть друг, у него был брат. Тоже случился перелом. Из-за жировой эмболии умер. И все из-за перелома. – Леся поняла, что поддалась свой ипохондриальной истерике и сказала: – Конечно, у тебя все будет хорошо. Но лучше перестраховаться.

– Обидно, что сокровища не увижу.

– Во-первых, – бодро сказал Сева, – не факт, что мы сами их увидим. А если увидим, то, когда повезем в полицию, заедем к тебе и покажем.

– А зачем в полицию? – спросила Леся.

– Клад историко-культурного значения нужно обязательно сдавать в полицию. Он потом дальше едет, с ним работают, определяют стоимость и потом уже выплачивают проценты тому, кто нашел.

Леся кивнула и посмотрела на Катю. Она была какой-то особенно поникшей. Леся ее понимала: так выпасть из приключения!

– Катюнь, – Леся ее крепко обняла, – я буду приезжать к тебе каждый день! Обещаю. И буду рассказывать обо всем, что происходит.

– На чем ты будешь приезжать?

– Да если надо, на попутке.

– Ты тревожная, – напомнила Катя.

– Я боюсь рака, а не маньяков, – выдала Леся, и все рассмеялись.

Убедившись, что Катя удобно устроилась в палате и что дальше о ней уже позаботятся медсестры, Леся, Сева и Рома вышли из больницы и направились к машине. Вечернее солнце красиво заливало золотым светом листву.

Ехали в тишине. Из-за волнения все разом лишились сил.

В лагере их уже ждал А. А.

– Ну что? – спросил он. Лесе показалось, что спросил он неискренне, не потому что переживал за Катю, а из-за страха, что он, ответственный за раскопки, может нажить каких-то проблем из-за случившегося.

– Перелом. Оставили на всякий случай в больнице на две недели, – сказал Сева.

– Ну хорошо.

– А тут как?

А. А. махнул рукой и досадно поморщился.

Леся ушла к себе в палатку. Она собирала Катины вещи, чтобы завтра отвезти ей в больницу, и думала, неужели там правда не будет сокровищ? Леся ничего не понимала. Слишком много совпадений. И Ульяна, и ее взгляд, и тоннель в стене. Как же так получится, что сокровищ нет даже там? Что же тогда имелось в виду?

Поздно вечером все работники вернулись в лагерь. Судя по лицам, ничего интересного в этом тоннеле они не нашли.

– Еще завтра свежим взглядом все изучим, – бодро сказал Сева.

А. А. только отмахнулся, одним глотком выпил кофе и ушел в свою палатку. Леся почувствовала раздражение, видя эту неприкрытую детскую обиду на все происходящее. Но потом подумала: а если для него это сокровище, как для нее страх, что и Рома предложит ей остаться друзьями? И тогда она уже пожалела А. А. Ей хотелось, чтобы и он наконец уже улыбнулся. Ну пусть ему дадут найти хотя бы одну монеточку Пугачева! И может, тогда он перестанет смотреть волком на всех и от него перестанет исходить ощущение громкой истерики.

На следующее утро, когда все, и даже первокурсники, ушли исследовать тоннель, Леся и Рома поехали к Кате, чтобы отвезти ей вещи и проведать. Ехали в тишине. Лесе не шли в голову никакие веселые истории, а Рома был каким-то особенно задумчивым и хмурым. Когда вышли из машины и пошли к больнице, Леся так закопалась в своих мыслях, что очнулась, только когда Рома сказал: «Осторожно», – и притянул ее к себе за талию. Леся вскинула глаза. Оказывается, она чуть не врезалась в знак «Проезд запрещен». И тут у Леси будто включили лампочку, глаза ее заблестели от веселья, и она подняла голову, чтобы посмотреть на Рому.

– Однажды, – начала она очередную свою байку, – когда мне было десять лет, мы с папой приехали к школе. Он задержался у машины, а я пошла вперед. Как обычно, ворон считала или не знаю, о чем думала, но врезалась в столб и упала. Лежу, смотрю в небо и слышу, как ржет папа. Он потом уже говорил, что понимал, что надо подойти помочь, но не мог от смеха и шагу сделать.

Леся рассмеялась, а за ней и Рома. Атмосфера вмиг стала легкая. Лесе стало радостно, по взгляду Ромы она поняла, что отвлекла его от каких-то тяжелых мыслей, и в груди у нее замерцало тихое влюбчивое счастье. Леся с удовольствием трещала обо всем на свете, пока они искали палату Кати. Просидели они у нее не меньше часа. Леся видела, что Кате одиноко и что она не хочет, чтобы они уходили. Они рассказывали ей, что пока еще ничего не нашли, что А. А. звереет с каждой минутой все больше, что даже Сева лишний раз уже старается к нему не обращаться и что, если сегодня-завтра в тоннеле ничего не найдется, то они продолжат раскапывать последний курган и через две недели отправятся домой и как раз заберут Катю, чтобы она не мучилась в поезде одна. Потом уже вошла медсестра и сказала, что приемные часы окончены, и попросила всех выйти.

На обратном пути, когда они проезжали мимо церквей вдалеке, Леся решила не сдерживать свою сущность. Придав своему голосу хрипотцу, она пропела:

– Сколько сердце насчитало этих куполов, столько лет платил я по счетам своих долгов, – Рома, приподняв бровь, удивленно посмотрел на Лесю, она ему сказала: – И сейчас припев: прошлась по коже иголка – иголочка, как по душе потопталась судьба, с тех пор осталась наколка – наколочка, и я забыл бы – да только нельзя.

– Я боюсь спросить…

– Это Шуфутинский, да, – с готовностью ответила Леся. – Мы с папой его обожаем, как ты уже понял.

Рома закинул голову и рассмеялся. У Леси забилось от радости сердце. Вдруг он свернул на заправку, развернулся к Лесе всем телом и спросил, задумчиво глядя на нее:

– Хочешь кофе?

– Хочу.

Пока Рома был в операторной, Леся грелась на солнце, оперевшись о капот. Легкий ветер шевелил волосы, и те щекотали ей нос. Отовсюду доносилось пение скворцов и трясогузок. Леся знала их голоса, потому что мама в детстве рассказывала.

Леся подняла голову к небу и радостно вздохнула полной грудью.

Рядом с ней на капоте оказались два стакана кофе. Леся опустила голову. Рома стоял прямо напротив нее. Они одновременно потянулись друг к другу для поцелуя. В этот раз все было серьезнее, без шуток.

– Надо кое-что обсудить, – сказал Рома уже после, прижимая Лесю к себе.

Она кивнула.

Опираясь на капот, они оба смотрели, как приезжают и уезжают машины на заправке.

– Так о чем разговор? – спросила Леся так, будто ни о чем не волновалась. Она знала, что хорошие разговоры с фразы «надо кое-что обсудить» не начинаются.

– Пришла повестка. Магистратура окончена, в аспирантуру я не пошел, так что это было ожидаемо. Я так и предполагал.

– Целый год.

– Угу.

– Когда?

– У меня есть двадцать дней.

– То есть раскопки закончатся, и ты поедешь?

– Думаю, да.

– Понятно…

По разогретому асфальту важно прошел рыжий кот. «Наверно, работники заправки его кормят», – подумала Леся. Больше никаких мыслей в ее голове не было. Опять всплыл липучка-стих: «Но трудно плыть, а звезды всюду те же».

– Я подумал, что недальновидно что-то сейчас начинать.

– А ты хотел начать? – Леся повернулась к Роме. Ей впервые говорит о симпатии тот, кто нравится и ей.

– А зачем бы тогда я…

– Ну так, для веселья.

Он покачал головой и посмотрел Лесе прямо в глаза, повернув голову.

– Ты мне так нравишься, Леська. Просто чудо, а не девочка. Но я реалист и прекрасно понимаю, что год, когда все только начинается, – это слишком много.

Само собой, что Лесино сердце начало бить копытом уже после фразы «ты мне нравишься», поэтому ей было сложно вникать в то рациональное, что говорил Рома.

– Поэтому я и думаю, что лучше бы нам остановиться на начале, – закончил Рома и отпил кофе из своего стакана.

– Ты считаешь меня несерьезной?

– Это как ты сейчас?.. Господи, Леська, за тобой не угнаться. Почему ты так решила?

– Ты считаешь, что я не смогу подождать год? Просто вдруг из-за того поцелуя и из-за того, что я первая предложила, ты считаешь меня ветреной.

Рома с улыбкой покачал головой.

– Нет, не считаю.

– Тогда я не понимаю, почему мы не можем попробовать.

Рома поставил стакан на капот и повернулся к Лесе уже всем телом.

– Леська, – сказал он, – зачем тебе меня ждать? Ходи по свиданиям, развлекайся. Это нормально. Прошло слишком мало времени, чтобы говорить о чем-то серьезном и уж тем более тебе отказываться от знаков внимания других парней.

– Ну что я сделаю, если вот так. Нравишься. И все. И не нужны мне знаки внимания других. И ведь можно переписываться. Да, год армии, но люди справляются. И если мы просто попробуем… – тут Леся спохватилась. – Но я понимаю, что, если ты не хочешь, все правда нормально, ты скажи. Я не навязываюсь, я просто, если… Ты просто скажи мне. Я нормально, правда.

И Леся шумно отпила из стакана.

Рома снова рассмеялся, наблюдая за ней. Леся сейчас была похожа на испуганного воробья.

– Мы вот как договоримся, – сказал Рома, беря ее за руку. – Я тебе напишу. А там посмотрим, к чему это все приведет. Договорились? И если тебе вдруг понравится кто-то другой, ты просто честно напишешь мне об этом. Я тебя не приковываю. Весь этот год ты будешь абсолютно свободна и ничего мне не должна.

Теперь уже Леся повернулась к Роме всем телом и поставила стакан с кофе на капот.

– Хорошо. Но я своим правом на свободу пользоваться не хочу. Я не влюбчивая. Должно много всего совпасть, чтобы я что-то такое почувствовала. У меня это чувство было всего лишь два раза за всю жизнь. Я думаю, что это стоит того, чтобы подождать. Год – это же мелочь, если есть чем заняться. А у меня и учеба, и друзья, и твои письма будут.

Рома покачал головой. И хотя он не сомневался, что Леся говорит правду и искренна с ним, он не верил, что они продержатся год на расстоянии. Но и отказываться от этого шанса не мог и не хотел.

К лагерю они приехали уже ближе к вечеру. Вся группа ужинала. Судя по усталости и унынию, ничего удивительного в тоннелях не было обнаружено.

– Похоже, и святая, и тайный ход – просто совпадение, – сказал Сева, пожимая плечами. Даже он, который особо не верил в сокровища, кажется, на секунду позволил себе помечтать, а теперь, столкнувшись с реальностью, расстроился.

Леся не знала, что сказать. Разве бывают такие совпадения? Ведь там, напротив этого тайного хода, могла быть совершенно любая фреска, но была именно Ульяна. Не может все быть так…

В том, что в последнем кургане, который им предстоит раскопать, нет сокровищ, Леся уже не сомневалась. У нее всегда была хорошая интуиция… Ну кроме того случая с Ярославом, когда она думала, что он признается ей в любви. Но в основном она никогда не ошибалась! Вот только не имела ни малейшего понятия, где искать ответ.

Без Кати в палатке было тоскливо и немного страшно. Ночью пошел дождь. Леся лежала, слушала его шум и медленно засыпала.

В полшестого утра она вылезла из палатки, чтобы умыться. Археологам предстояло раскопать последний курган. Все сидели хмурые и сонные. После дождя утро было прохладное, а обеденное бревно влажное. Как только Леся села на него, сразу почувствовала, как намокают ее шорты.

– В храмах подземные ходы строили часто, – сказал Сева. За ночь он, кажется, оправился от разочарования и теперь вещал вполне миролюбиво, будто читал лекцию. Все кивали и как-то по-особенному уныло ели кашу. – Если меня не подводит память, в церквях подземные ходы предусматривались вплоть до девятнадцатого века, чтобы, если вдруг что, была возможность быстренько улизнуть. В опасные времена, если смута, например, или бунты, в этих тоннелях прятали разные ценности. Иконы или книги, или еще что-нибудь… На планах эти ходы не рисовали. Знали о них только служители церкви. Если Пугачев там что-то и спрятал, то за столько веков могли уже двести раз найти.

– Русский бунт, беспощадный для современников и бессмысленный для потомков, – сказал Костя.

– Никакого выхлопа в виде сокровищ, – поддакнул Гера.

Все посмеялись, но как-то вымученно.

Леся этого уныния не разделяла. После вчерашнего разговора с Ромой она ощущала себя так, будто внутри у нее то и дело радостно мигали звезды, но все же так же чувствовала и неудовлетворенность, что кульминационный момент их поисков оказался пустышкой. На А. А. было страшно смотреть. Он выглядел как приговоренный к смерти, которому обещали помилование, а затем забрали слово назад.

Пошли к кургану. Леся шла рядом с Ромой и Севой. Не сговариваясь, Рома с Лесей не проявляли свою симпатию открыто, но и не скрывали, поэтому, когда они подошли к кургану, Рома провел по ее спине ладонью и заправил ее прядь за ухо прежде, чем начать работать.

В этот раз все шло совсем невыносимо долго и нудно. Даже затянутое небо, казалось, устало от археологов и гнало их домой. Никто уже не надеялся ничего найти. Надо всеми, как купол, повисло жестокое разочарование и усталость. Даже Маша, всегда бодро и усердно работавшая, часто останавливалась и с грустью смотрела на церковь. У Леси создалось впечатление, что она единственная, кто по-настоящему верил в сокровище, кроме А. А.

К вечеру, безуспешно проработав весь день без обеда, все уставшие медленно поплелись к лагерю. Первыми подошли к умывальнику дежурные по кухне, затем уже все остальные. Леся и Рома, стоя в очереди, шутили и смеялись, как нашкодившие первоклашки. Точнее, хихикала и шутила Леся, а Рома, слушая, запрокидывал голову и громко смеялся. Иногда ребята в очереди с удивлением оборачивались на них, но никто никак не комментировал эту обнаружившуюся симпатию.

Сева, поняв, что Рома и Леся нравятся друг другу, больше не создавал никаких двузначных ситуаций и если и общался с Лесей, то нейтрально – так, чтобы никто не сказал, что у них любовный треугольник.

И как-то особенно подобрела Маша. Взгляд ее перестал быть колючим, когда она была вынуждена смотреть на Лесю. «Неужели она ревновала Севу ко мне? Бедная», – подумала Леся.

На следующее утро, когда Рома вылезал из Лесиной палатки, их увидел Александр Александрович. Лесе стало очень неловко, она покраснела. А если А. А. захочет рассказать обо всем ее отцу? Хотя, конечно, она потом объяснит, что ничего такого, Рома просто ей помог, но все-таки!..

Рома неверно истолковал Лесино замешательство, подумал, что у нее снова приступ ипохондрии, поэтому взял Лесю за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Со мной все уже хорошо, – поспешно заверила она.

– Точно? Ладно, вижу. Вчера у тебя в глазах был такой ужас, будто на тебя медведь несется.

– Все хорошо, спасибо, не переживай.

– Если что, сразу иди ко мне.

Леся кивнула. Обычно на следующий день после таких сильных приступов ипохондрии она боялась оставаться одна и проводила весь день около бабушки или допоздна сидела с Алей в кафе. А в этот раз она вдруг поняла, что нет никакого толка от ее переживаний. Все равно ей будет стыдно плакать и умолять Рому отвезти ее на УЗИ, все равно мгновенно рак не убивает, значит, сегодня она еще поживет, а там уж видно будет.

Как только Леся поймала себя на этой совершенно новой для себя мысли, очень удивилась. Но у нее не было времени рефлексировать, скоро все будут выдвигаться к кургану.

Леся пошла умываться. И хоть она сказала, что все хорошо, в груди у нее набухало какое-то странное беспокойство. Она его боялась, потому что потом оно всегда выливалось в изводящие приступы ипохондрии. Но в этот раз дело было в чем-то другом. Умереть она не боялась. А в чем тогда? Леся сама не понимала. Она шла медленно, глядя себе под ноги, и никак не могла понять, почему ей снятся глаза святой с фрески. Что не дает ей покоя? Ее изводило такое гадкое надоедливое чувство, будто в глубине души Леся уже знала ответ, но мозг никак не мог его вытащить из глуби сознания.

«Так кто же все-таки Ульяна? И куда она смотрит?» – думала Леся, умываясь прохладной водой. С этими же мыслями она вытирала лицо вафельным полотенцем и с этими же мыслями брела назад.

Лагерь потихоньку оживал. Оставалась последняя неделя работ.

Вдруг Леся вспомнила, что сегодня она должна дежурить по кухне вместе с Настей, быстро переоделась и побежала помогать. Вместе они приготовили яичницу. Когда Леся обернулась, то увидела, что Настя режет черный хлеб на деревянной доске. Мягко один на другой падают ломтики… Леся нахмурилась. В груди зашевелилось снова это самое чувство… Что же такое с ней происходило?

Все поели. Рома с Лесей засобирались к Кате. По дороге Рома внимательно смотрел на Лесю, а она всячески старалась убедить его, что с ней все хорошо, хотя внутри у нее сидело изматывающее беспокойство. Она то и дело вспоминала о приснившихся ей глазах и думала о тех падающих друг на друга квадратных ломтиках хлеба.

На территории больницы шли ремонтные работы. Когда Леся с Ромой проходили мимо беседки у реки, рабочие стояли напротив пробитой насквозь стены беседки и растерянно чесали головы. «Ну давай заделывать, че», – услышала Леся. Она опустила взгляд к серому разбитому асфальту и нахмурилась. Из-за напряжения у нее заболела голова.

На первом этаже Рома задержался, чтобы купить всем в автомате по стаканчику горячего шоколада. Леся поднялась в палату без него. Она нашла Катю сидящей на подоконнике, ее мягкую фигуру заливало солнце.

– Так что вы решили? – спросила Катя, которой Леся рассказала про армию и предстоящую разлуку длиной в год.

– Ничего, я стараюсь не думать – и все. Договорились, что будем переписываться.

– Не боишься, что будет больно? Все-таки так сблизились.

– Ты знаешь, даже если обожгусь, я буду счастлива. Это такие чувства… Настоящие, хорошие. Обжечься не жалко.

– А вы… – Катя смутилась и отвела взгляд.

Леся поняла ее и покачала головой.

– Нет, еще нет.

– А ты хочешь?

Леся не успела ответить. На пороге палаты появился Рома. Он протянул каждой девушке по стаканчику горячего шоколада. Леся улыбнулась. Такое она последний раз пила еще в начальной школе. Специально копила деньги, чтобы после уроков раз в неделю опустить две монетки по десять рублей в автомат, а потом полакомиться горячим сладким густым напитком.

Распрощавшись с Катей, Леся и Рома вышли из больницы. На улице Леся еще раз посмотрела на беседку, но дыры там уже как не бывало. «Неужели ее так быстро можно было заделать», – удивилась Леся.

Усевшись в машину, Леся откинула голову на сиденье и потерла виски.

– Что с тобой? – спросил Рома.

– Голова. Ночью переволновалась, из-за этого плечи и шея зажаты. У меня так бывает. Надо выпить обезбол, и отпустит. Хотя, может, и от кофейка полегчает.

Рома кивнул и привез Лесю на заправку, где они обычно всегда останавливались. Леся вышла из машины, прислонилась к капоту и потянула вверх сначала левое ухо, потом правое, чтобы хоть немного снять напряжение в шее. На улице было приятно. Хоть и жарко, но дул освежающий ветер, шевеля рукава Лесиной рубашки, а те бились о ее кожу. Все тот же толстый рыжий кот лежал на асфальте в тени и сонно оглядывал свои владения.

Рома вышел из операторной с двумя стаканчиками кофе и протянул один Лесе.

– Может, вернемся в больницу и попросим врача осмотреть тебя? – предложил он, наблюдая, как Леся потерла переносицу и поморщилась.

– Нет, у меня бывает. Просто очень много странных мыслей в голове.

– Например?

– Хлеб.

– Хлеб?

– Угу. Черный хлеб. Ульяна, Ульяна… – задумчиво протянула Леся.

– Тебе не дает покоя эта подсказка?

Леся развернулась к Роме лицом.

– Да понимаешь, какая-то упертость. Вот у тебя бывало, что не можешь разгадать какой-то ребус, и мозг не расслабляется? Ты уже и ненавидишь этот ребус, и своими делами пошел заниматься, и уже даже думать забыл, а мозг все ищет, ищет разгадку. Мучительно это. У меня ощущение, что сейчас взорвется голова.

– Лесь, ты и так разгадала этот ребус. Сокровища могли просто найти еще до нас. Сколько всего уже эта церквушка пережила, сколько людей в ней было.

– Сколько молились…

– Конечно. Я уже не говорю про то, что священники не могли не знать про этот тайный ход. Так что много всего могло случиться со всеми этими сокровищами. Мы и так подобрались ближе всех.

Леся кивнула, подпрыгнула, села на капот и наконец отпила кофе. Через пять минут ей стало легче, головная боль уменьшилась. Леся сосредоточилась на том, как приятно Рома гладит большим пальцем ее колено.

– У меня будто не сердце, – сказала она, глядя Роме прямо в глаза и улыбаясь, – а какое-то большое окно, за которым всегда май, летают бабочки, светит солнце, птички чирикают. М-м-м-м…

– Я тоже в тебя влюбился.

На обратной дороге к лагерю Лесины руки были напряжены от раздумий. Она снова вспомнила табун верблюдов – это чудо волжских степей. Потом припомнила недавний разговор с Катей, вспомнила, что вот только что они с Ромой признались друг другу в чувствах, и решилась. «Чего еще ждать, – подумала Леся. – Мы влюблены, он не обидит меня». Тихим голосом она попросила Рому свернуть с дороги. Тот бросил на нее быстрый взгляд, включил поворотник и съехал с трассы на проселочную дорогу. Их немного побросало на ямах, а затем Рома остановился за кустами вишни.

– Что такое? – спросил он, заглушив машину и повернувшись к Лесе.

Леся видела по его глазам, что он знает, в чем дело, но не будет делать первый шаг. Слишком порядочный, слишком ответственный, чтобы переступать черту, когда через неделю им уже предстоит расстаться на целый год.

Леся медленно поцеловала его и отстранилась, заглядывая в глаза.

– Леська, – хрипло начал Рома.

Леся снова поцеловала его. Она знала, что он будет говорить что-то очень правильное и разумное, что он искренне не хочет обидеть ее, и прочее и прочее.

– Мне абсолютно все равно, – сказала она, прямо и честно глядя Роме в глаза, – что будет через год. Даже если мы расстанемся, сейчас-то я влюблена в тебя. И я не понимаю, почему мы должны говорить этому чувству нет.

Рома раздумывал еще несколько секунд, а потом поцеловал Лесю уже иначе, не так нежно и почти невинно, как обычно. Такого между ними еще не было.

Они перебрались на заднее сиденье.

В последнем кургане так ничего и не нашли.

А. А. ходил бледный, как больной гриппом. В этом году у него больше не осталось попыток. Он снова проиграл. «Интересно, – думала Леся, наблюдая, как он не смотрит никому в глаза и растерянно передвигается по лагерю, не в состоянии проконтролировать сборы, – решится ли он в следующем году попытать счастья? Даст ли отец ему денег?»

Когда весь лагерь был убран и рюкзаки участников экспедиции вновь забиты под завязку, Леся оглядела поле, где только недавно кипела жизнь. Сейчас нива мирно покачивалась под палящим солнцем, и ничто не нарушало ее покой. Только в тех местах, где стояли палатки, остались островки примятой травы.

Прощаясь с пейзажами, которые за полтора месяца стали для нее родными, Леся бросила взгляд на церквушку вдалеке. Нежная, изящная, она стояла среди этой пустоты и тишины. Лесе нестерпимо захотелось посмотреть на фреску последний раз, признать, глядя в глаза святой, что она сдается, что так и не разгадала этот ребус.

Все уже сели в микроавтобус и уехали. Решено было, что Сева и Леся отправятся вместе с Ромой на его машине и заодно заедут за Катей в больницу.

Леся попросила ребят подождать ее несколько минут и побежала по полю к холму.

Когда дверь церкви знакомо скрипнула и Леся оказалась в прохладном, тускло освещенном зале, ей стало жутко. До этого она никогда не была здесь одна. На секунду ей захотелось отказаться от своей идеи и вернуться к парням, но она взяла себя в руки и прошла вглубь церкви. Ничего здесь не указывало на то, что еще недавно большая группа археологов исследовала это место.

Леся встала напротив фрески и внимательно посмотрела на нее. В голове завертелось все: и дыра в стене больничной беседки, и Настя, нарезающая хлеб, и рассказы о Пугачеве, и его портрет, который она видела в интернете, и снова глаза, глаза, глаза…

Куда смотрит Ульяна… Леся повернулась и снова подошла туда, где скрывался тайный проход… Но нет! Леся резко повернулась назад. Куда смотрит Ульяна? Куда! Ну же, куда! Леся подошла к фреске ближе и посмотрела внимательно. Ну конечно! Ульяна, та, которая распродала все, что имела, чтобы во время голода накормить нищих, смотрит не на стену и не на пол, она смотрит на буханку хлеба!

Леся взглянула туда, где на фреске должен был быть нарисован хлеб. Ведомая какой-то силой, она постучала. Глухой звук разлетелся по церкви. Леся разжала кулак и приложила к этому месту ладонь. Ей казалось, что она сквозь стену видит, как там, в стене, лежит в каком-то старом пыльном мешке то, что бунтовщик Пугачев захотел сберечь и не решился брать с собой в отступление, там лежало что-то ценное, что-то важное для него. Может, это корона, а может, и золотые монеты, которые он отбирал у дворян, жестоко расправляясь с ними, ведомый жгучим чувством обиды и несправедливости.

Леся хотела уже было бежать и звать всех сюда, чтобы поделиться своим озарением, как вдруг ее снова привлек взгляд святой. Леся вгляделась. Что видели эти глаза? На сколько событий и скольких людей они взирали? Кто стоял напротив них? Молился ли Пугачев, глядя на святую? А отец Инны Семеновны… Может, у него хватило духу пережить одну из страшнейших битв только благодаря этому взгляду, полному любви. Быть может, еще много людей прятались здесь от грома бомб, от преследований, от своих личных бед и молились, чтобы только удалось выстоять, победить себя и обстоятельства, и тоже глядели в эти глаза, и чувствовали эту любовь, эту поддержку, эту силу…

Столько боли, столько истории, столько разных жизней хранят эти глаза… И все это будет разрушено? Кто-то занесет кувалду и ударит, чтобы достать то, что лежит внутри стены? Стоит ли этот драгоценный металл того разрушения, которое снова увидят эти глаза, которые и без того видели немало бед?

Леся остановилась, убрала телефон в задний карман джинсов. «Нет, Александр Александрович, – подумала она, – нет. Вы справитесь, вы, быть может, найдете свое счастье. Все в ваших руках, вы о себе позаботитесь. А фреска беззащитна».

Леся бросила последний взгляд на святую, зачем-то, поддавшись сентиментальному порыву, улыбнулась и вышла из церкви. Она сохранит этот секрет.

Полтора года спустя

О. Мандельштам, «Феодосия»

Берпи – упражнение, которое сочетает планку, отжимания и приседания.